Григорьев, или Русские в 1998 году

Глава 1

Григорьев,

или

Русские в 1998 году.

Сочинение Александра Митюшкина

Никогда Россия не была в столь бедственном положении, как в начале семнадцатого столетия: внешние враги, внутренние раздоры, смуты бояр, а более всего совершенное безначалие...

М.Н.Загоскин. «Юрий Милославский или Русские в 1612 году»

По-видимому, если бы футурология существовала в императорском Риме, где, как известно, строились уже шестиэтажные здания и существовали детские вертушки, приводимые в движение паром, футурологи V века предсказали бы на ближайшее столетие строительство двадцатиэтажных зданий и промышленное применение паровых машин. Однако, как мы уже знаем, в VI веке на форуме паслись козы, как сейчас у меня под окном в деревне....

А.Амальрик. «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?»

***

Будут ли тому причиной войны

или наступленье тяжких льдов —

мы уйдем. Земля вздохнет спокойно,

распрямляя шрамы городов (…)

Ждет Земля. Теперь уже недолго.

Мы уходим. Мы почти ушли.

Евгений Лукин.

Конечно, если допустить, что Земле и человечеству будет угрожать какая-нибудь опасность, мы придем на помощь, не задумываясь и всей своей силой.

Стругацкие, “Волны гасят ветер»

ПРОЛОГ

1

Двадцать третьего сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в чрезвычайно жаркую погоду, принесенную остатками муссона, по извилистой горной тропе, на высоте почти двух тысяч метров над уровнем моря, двигался караван. Верблюды то и дело попукивали, мулы, ощутив амбре, шумно вздыхали. Погонщики пережевывали жвачку-бандж, снимающую жажду. Ей тоже предложили, но она попробовала, с омерзением выплюнула и отказалась.

Ближе к полудню постукивание копыт изменило тон, повеяло свежестью. Багровая мгла перед сомкнутыми веками сгустилась. Процессия вошла в тень. Почуяв воду, зафыркали мулы.

Проводник отпустил руку и хрипло сказал, с трудом подбирая английские слова:

— Now can see, Madame.

Алессандра брезгливо вытерла о джинсы потную ладошку, и, осторожно освободив попавшие в узел волосы, сдернула повязку.

Скалы отступили от тропы, охватив подковой ровную, почти круглую площадку футов сорока в поперечнике — нишу в скале, похожую на глубокий камин. Где-то неподалеку, в тени, со скалы журчала струйка воды. Она переполняла грубо выбитое каменное корыто и по каменному желобу стекала куда-то вниз, в ущелье. На севере, на другой стороне бездонной пропасти, на головокружительную высоту возносились сверкающие белые скалы предгорий Каракорума.

Над головой в ослепительно-синем небе висел гриф — маленький, словно чаинка.

Из отвесной скалы выступал гранитный козырек, примерно на треть прикрывающий площадку. К нему вели вырубленные в камне ступени. Оттуда слышался смачный храп и торчал ствол прислоненного к скале древнего «Ли-Метфорда». Часовой.

Осматриваясь, Алессандра заметила некое строение, грубо сложенное из неотесанных валунов и обросшее глянцевым плющом. Строение вплотную примыкало к скале. Крышей ему служила замшелая многотонная каменная плита. Алессандра мельком вспомнила, как в детстве папа водил ее по руинам Стоунхенджа… Вход в строение, дыра неопределенной формы, была занавешена драной джутовой дерюгой.

Сооружение, впрочем, не было лишено своеобразного варварского изящества. Возле входа имела место широкая каменная скамья, покрытая опрятной циновкой, а чуть левее, у самой скалы, была разбита аккуратная клумба-альпинарий. Среди прихотливого нагромождения камней пламенели красные и оранжевые огоньки цветущей настурции, и карабкались вверх, цепляясь усиками за неровности скал, побеги молодых плющей.

Возле скамьи, прямо на утоптанной земле, сидел, сложив ноги калачиком, смуглый оборванец. Сидел, отрешенно смотрел куда-то внутрь себя — видно, медитировал. Вокруг него было набросано немало окурков. На кожаном мешке возле ног лежала пачка сигарет Lucky Strike, крепких, без фильтра. Алессандра улыбнулась. Экие нынче дервиши.

Взгляд девушки зацепился за некую кучу металлолома. Из-за угла строения высовывался некогда вороненый, а ныне — бурый от мохнатой ржавчины, лафет некоего огнестрельного чудовища. Присмотревшись, шпионка с изумлением узнала в нем невесть откуда здесь взявшийся 52-х миллиметровый шестиствольный «цугундер» времен второй мировой войны.

Поодаль потрескивал костер, воняло кизяком. Мордатый пуштун с трехдневной щетиной на загорелой голове помешивал шомполом в ведерной лохани. От запахов баранины и горящего навоза девушку передернуло.

Алессандра поискала глазами проводника. Шерп, не обращая более на итальянку внимания, стоял над обрывом и сосредоточенно справлял в бездонную пропасть малую нужду. Двое погонщиков, стоя рядом с ним, завороженно наблюдали за этим процессом. Остальные, гортанно переговариваясь, снимали с мулов тюки.

Шерп запахнул халат, отошел от обрыва и принялся задавать корм ослице; осленок вился вокруг матери, то и дело, поддавая ей мордой под пах, требовал молока.

Итальянка растерялась. Положение было, откровенно говоря, дурацким. Никто в Сринагаре не встретил ее; календер на резервной явке, отвечая на пароль, был пьян и верно выговорил фразу лишь после трех переспрашиваний...

Куда меня вообще привели?

Строго говоря, по букве инструкции она не должна была следовать за ним, но...

Внезапно дерюга приподнялась, и Алессандра с огромным облегчением увидела в проеме улыбающуюся физиономию Альберто Брокколи. Тот поманил ее пальцем. Девушка сделала большие глаза и погрозила соотечественнику кулаком. Брокколи посторонился, пропуская, и вновь опустил дерюгу.

Небрежно описанное выше строение оказалось чем-то вроде тамбура, пристроенного к пещере. Брокколи с фонариком в руках провел девушку длинным и узким S-образным коридором. Протискиваясь, он мимоходом хлопнул ее по спелым ягодицам, но – не об этом разговор. Приподнял еще одну дерюгу и с костяным стуком раздвинул бамбуковые драпри.

— А вот и наша Мата Хари!

Пахнуло разнообразными запахами. В полумраке пронесся короткий доброжелательный гомон. Чья-то рука нащупала ее руку и потянула к себе. Алессандра услышала похлопывание по камню. Должно быть, предлагали сесть. Кто-то заерзал, отодвигаясь. Итальянка села, дав себе зарок смотреть, слушать и ничему не удивляться.

Впрочем, слушать пока было нечего. Тишину нарушало лишь тиканье часов у нее на руке, да мерное стрекотание цикады в дальнем углу пещеры.

Над ней нависали своды какого-то средневекового вертепа. Какая-то келья буддийского отшельника. «...По сведениям агента CIA Бодхидхармы в нирване существенных изменений не произошло...»

Алессандра усмехнулась. Пучки высохших растений, свисающие с потолка, какие-то темные комья, нанизанные на веревки... Очаг в дальнем углу, обложенный камнями... В нем играл огонь. И запах. Нет, дымом не пахло.

Тонкий аромат благовоний наполнял пещеру. Благородный аромат мускуса, странным образом сочетающегося с крепким душком мужского пота и давно не мытого тела... Лаванда, корица... Еле ощутимо, но явственно, пахло имбирем, бабраком и кармалем. Левее очага на трех валунах покоилась прямоугольная каменная плита с прихотливой резьбой по торцу, долженствующая, видимо, служить столом. Рядом стояли пять элегантных кресел из светлого пластика. Спинку одного из них перечеркивал кожаный ремешок небрежно повешенного «уоки-токи». Стол был завален бумагами, канцелярскими принадлежностями и прочими предметами непонятного вида и назначения. Взгляд девушки остановился на одном из них. Это был стеклянный шар, размером с небольшой глобус. Мерцающей красной звездой в нем отражалось пламя очага.

В глубине пещеры послышалось деловитое электронное попискивание, перемигнулась стайка разноцветных огоньков, и вполголоса застрекотало печатающее устройство. Машинально повернув голову, Алессандра разглядела включившийся телефакс фирмы «Телефункен» — такой же, как в кабинете шефа.

Тем временем в одном из кресел оказался Брокколи. Он прищурился, поджал губы и некоторое время сидел молча, соображая, с какими словами обратиться к аудитории.

Алессандра чуть было не вякнула с места в смысле, что давай, мол, начинай, — но язык оказался умнее хозяйки и не повернулся.

— Так, — наконец сказал Брокколи. — Все в сборе. Коза, ты в порядке? Добралась нормально?

Алессандра, она же Коза Ностра, пожала плечами.

— Прекрасно. Кратко повторяю задание: время в пути — тридцать часов. На месте десантироваться с дирижабля, достичь объекта «Козловка», нейтрализовать охрану, если таковая, — хм, — все еще имеется. При необходимости, по ситуации, оказывать огневую поддержку и, — он улыбнулся, — моральное содействие Звезде.

Коза Ностра невольно швырнула глазом в стороны — смотрят ли на нее. Брокколи продолжал:

— Занять оборону. После сигнала от Звезды «окончание миссии» условным сигналом вызвать дирижабль. Соблюдать полную скрытность, но о собственной безопасности заботиться без ограничений. Потерь личного состава быть не должно. Старший!

— Я.

— При потере командира командование в полном объеме функций переходит к Фитилю. Wick!

— Я.

— При потере тебя командование в полном объеме переходит к нашей примадонне... впрочем, я уверен и знаю, что до этого не дойдет. Алессандра!

— Я! Есть вопрос!

— Давай.

— Альберто, хочу уточнить. Задание не изменилось, сам сказал. Ничего нового ты не выдал. Мне непонятен смысл этой моей дурацкой экспедиции по стопам Марко Поло. Ради чего мне пришлось тащиться сюда через Пенджаб и Кашмир. Что...

— Сейчас объясню. Это важнее, чем ты думаешь. Пока общий отбой. Все свободны. Перерыв. Двадцать минут.

Бамбуковые драпри простучали за спинами, команда удалилась — то ли наблюдать за грифом, то ли исследовать допотопный «цугундер». Лишь любознательный молодой Фитиль обернулся в дверях, пытаясь поймать взгляды между командиром и «примадонной». Брокколи не дал ему этой возможности. Он убедился, что, кроме Алессандры, в пещере никого не осталось, придвинул к себе второе пластиковое сиденье и хлопнул по нему.

— Садись.

Коза Ностра обогнула каменную столешницу и устроилась в действительно удобном кресле.

Брокколи погладил ее пальцем по плечу и принялся, скрипя мозгами, подбирать мысли. Коза Ностра подобралась.

— Дело в том, что тебе предстоит небольшой дополнительный инструктаж. Я понимаю, что ты полностью готова к выполнению задания, но… Прости, я все же начну издалека... Ты спросила насчет этой точки… Это сверхсекретный объект, но об этом здесь знаю только я, а теперь сообщу и тебе. Эта пещера защищена тремя каскадами прикрытий. Легенд... Первый каскад — этой легендарной пещеры вообще не существует, так, мало ли что болтают... Второй каскад — это легендарное обиталище духов... джиннов... запретное место. Действует. Последний каскад правдив: это перевалочный пункт наркоторговцев. Потому наши простые азиаты тебе и глаза завязывали. Понимаешь, это очень хорошее место, до границы с Россией миль тридцать, граница здесь практически не контролируется. Ну, облетают русские иногда, завидят караван — и ракетный удар с воздуха... И никаких дипломатических протестов. Но это бывало редко, а сейчас и еще реже. Азиаты наши этим пользуются. Но это тоже прикрытие.

— Санни, к делу. Все это интересно, но ты крутишь. Трудно начать?

— Алессандра... — Он помолчал, почесал в затылке. — В этой пещере CIA установило связь с высшим разумом.

* * *

Он откинулся на спинку кресла и облегченно отдулся.

Ошарашенная Коза Ностра молчала и дисциплинированно ждала продолжения.

Самое трудное было сказано, дальнейшее пошло выговариваться легче.

— Ударило? Знаешь, что самое интересное? Я заметил, что ударяет только нас, исполнителей. Шеф... да что шеф, — сам Single-eared, прочитав рапорт, даже не поперхнулся. Спросил только: почему доложили только теперь? Старая песочница... Словно ему на блюдечке поднесли сосуд с готовым к употреблению джинном, а он поморщился: блюдечко заменить, сосуд протереть, режим секретности обеспечить... Хм...

Козу Ностру покоробило. Не должен был Брокколи так пренебрежительно отзываться о Президенте. О Президенте US. Не самый плохой президент. И пусть он третий раз сидит по второму сроку... С перерывами же... И обзывать его Одноухим уж вовсе не стоило. Да, отстрелили ему в Далласе одно ухо, но ведь он огласил на всю Америку, что будет так и ходить, с одним ухом, даже если уважаемые избиратели сгоряча рассудят по-иному. И на той, той самой пресс-конференции 1963 года urbi et orbi отказался от пластической операции. Выдал фразу, ставшую крылатой, над которой дружелюбно хохотал весь мир: «Жаклин не заметит!»

Брокколи подсел ближе и погладил Козу Ностру по плечу. Каким-то десятым чувством она поняла его смутную потребность в интимной доверительности. Командир, старший по званию, инструктирует подчиненного, не хочет отправлять в эту страшную обезглавленную Россию, хочет объяснить — и сам не понимает, что, как, какими словами это объяснять...

Вот для чего пишутся инструкции. Никаких личных отношений.

Алессандра сказала:

— Ладно… говори, как есть, выложи, а потом будем разбираться.

Она сняла его руку с плеча и оставила в ладонях.

— Давай, Санни...

— Даю. В общем, повторяю, задание таково: достичь представляющего биологическую опасность объекта «Козловка», соблюдая осторожность изъять целостное содержимое, его будет немного, термобарическим зарядом уничтожить оставшееся, занять оборону, если таковая...

...Коза Ностра ухмыльнулась...

— хм, понадобится, дождаться дирижабля. Ясно?

— Санни, ты это уже говорил. Теми же словами. Более того, я это и сама знаю. Не темни, объясни, почему сюда, на эту секретную точку, понадобилось тащить именно меня. Русским я худо-бедно владею, ладно. Я, в конце концов, Хованская. Но в биологии и медицине я не очень сильна. Ну — разве что надписи на пробирках прочесть смогу...

Брокколи перешел на русский.

— Коза, дело не в русский языке. То есть, конечно, хорошо, что ты его владеешь...

— Его владеешь... Слушай, говори по человечески, по русски у тебя плохо получается. Моя русская бабушка над тобой бы сейчас издевнулась.

Коза Ностра всмотрелась. Черные итальянские глаза Брокколи смотрели куда-то в сторону. Потом он что-то для себя решил, с опаской огляделся на гранитные стены, и вполне платонически притиснул девушку к себе. Зашептал:

— Ладно. Говорю по итальянски. Тебя выбрали по тестам. Не я. И не шеф. И даже не Одноухий. Помнишь, месяц назад проводили внеплановую диспансеризацию? Это прикрытие. Я понял так, что отбирали кого-то по некоторым биологическим параметрам. Критерии отбора я не знаю. Но шеф, пересмотрев отчеты, приказал доставить нас двоих. Нас с тобой. Я уже три дня тут торчу. И вот что получается. Смотри сюда.

Брокколи перевел глаза на соседнее кресло. Кожаный ремешок «уоки-токи» расправился, оторвался от спинки кресла, мгновенно залоснился странной побежалостью, дрогнул и исчез.

Коза Ностра не знала, как реагировать. Пока она моргала, кожаная коробочка появилась вновь. И кожаный ремешок по-прежнему перечеркивал спинку кресла.

Другого.

Рядом стоящего.

И нечто тяжелое придавило ее колени. Она глянула.

Пистолет.

Вытертый добела, старый, явно заслуженный...

«Люгер». Он же «Парабеллум».

Брокколи невесело усмехнулся.

— Видала? Это мне дали. Пистолет отдай обратно Фитилю и успокой его, соври что-нибудь насчет тренировки... Хотя… лучше я сам это сделаю…. Отбирать я могу, а засовывать обратно в кобуру пока не умею... Меня обработали позавчера. Я сейчас тоже это…. Пока тренируюсь. Черед за тобой. Я сейчас уйду.

— Меня что, научат телекинезу? А кто будет… это… Проводить? Тут же вроде нет больше никого?

— Никого и не будет. Не бойся. Ничего страшного. Я не знаю, что тебе дадут. Думаю, не обязательно это… как мне… Но ведь не зря именно тебя тащили через весь Пенджаб и Кашмир… Именно для этого. Чтобы что-то дать.Им виднее... Я заканчиваю. Когда останешься одна, расслабься и потрогай этот шар. Я не знаю, сколько времени это у тебя займет, процесс этот. Позовешь, я с ребятами пока покурю. А потом продолжим. Я ухожу.

Коза Ностра проводила глазами удаляющегося Брокколи, посидела, с опаской посматривая на хрустальную сферу. В темном мраке стекла колыхался огонь камина. Она погладила шар.

Ой!

Внутри нее тихонечко что-то затрепетало.

Ее, словно новую перчатку, осторожно осматривали, ощупывали, примеривались. Потом сумрак пещеры медленно начал наливаться легким зеленоватым мерцанием.

2

«...и неоднократно допускал в своем злобствовании ряд кощунственных выпадов в адрес видных деятелей Коммунистической Партии Союза Советских Социалистических Республик. Так, в своем глумливом беспомощном сочинении, которое автор громко именует романом «Григорьев», иносказательно и неоднократно подвергается оплеванию личность ныне здравствующего Первого секретаря Итильского обкома КПСС тов. Титаренко В.А., а также и иных видных деятелей Коммунистической Партии. Лишь проявленный компетентными органами непонятный либерализм позволил автору...»

Из докладной агента «Овод» ГПУ Хазарской АССР от 18.08.1998 г.

***

3

...На северо-восточном берегу Моря Кризисов (оно видно с Земли как темное пятно у правого верхнего края лунного диска), там, где серые материковые скалы незаметно для глаза переходят в относительно гладкую серую поверхность безводного моря, есть одно место, трудное для описания. Отвесные скалы, редкие на Луне, полукольцом обступают там серую долину, на которой по поверхности серого реголита щедро набросаны серые валуны. Унылый пейзаж оживляют там редкие искры отражений Солнца в гранях обсидиана, продукта метеоритной эрозии. Почти полмесяца там незачем смотреть на небо — убийственный пламень Солнца мешает видеть звезды и Землю, которая висит в девяти пальцах от горизонта и постепенно увеличивает свои фазы.

Солнце перемещается за скалы, уходит — и тогда бессмертный лунный старик выходит из своей пещеры, садится на свою скамью, и смотрит на низкую Землю.

И видит, наблюдая за этими подёнками, много интересного.

Сначала очень долго ничего не менялось. Линия терминатора проходила по планете, открывая материки и океаны, и приходилось ждать очень долго, когда пелена туч скрывала линию берега, а потом, когда тучи рассеивались, оказывалось, что появились новые острова, или пропадали старые континенты.

Долго ничего не менялось. Но однажды на ночной стороне Земли в разрыве невидимых туч появилась искорка.

Первая искра была первым костром на первой стоянке возле безымянной скалы. Эта стоянка просуществовала почти двадцать восемь тысяч лет — что перед этим Собор Парижской богоматери... Впрочем, он тоже засветился — через триста веков.

Постепенно искр становилось все больше. Континенты начали пестреть в ночи искрами огней. Ночная Земля, век за веком, все ярче переливалась светящимися кристаллами, мерцала, собиралась в гости. Но вдруг погасла на целых тридцать тысяч лет, лишь угрюмо светящиеся багровые пятна какое-то время словно шептали о неведомой катастрофе. Потом исчезли и они.

Но прошли тысячелетия, — и началось снова.

Снова огромный шар Земли, медленно вращаясь в ночи, стал покрываться искрами, неравномерно, но искр становилось все больше. Потом случилось что-то странное. На одном из материков вспыхнула ослепительная звезда — и погасла. И вслед за ней, распространяясь от померкшего центра, вновь начали угасать в ночи светлячки городов.

Земля поворачивалась, подставляя Солнцу океаны и материки — но никаких следов геологических катаклизмов видно не было. Суша не заволакивалась пылью, не изменяла цвет и альбедо, не покрывалась бликами Солнца от новых водоемов, не поднимались на гладком и пустом месте поднимались новые горные цепи... Ничего не изменялось.

Больше не загорались огоньки. Что-то иногда помаргивало на огромных пространствах, слабо и безжизненно — но были ли то отсветы одиноких пожаров, или примитивные костры аборигенов — бессмертный лунный старик не мог разобрать.

Годы не те. Шестой миллиард не шутка.

4

И еще долго бы я сидел на каменной скамье рядом со своим лунным стариком, и, радуясь за себя, придумывал, что бы он там, наблюдая за подёнками, видел со своей каменной скамьи за шесть миллиардов лет своей бесконечной жизни… но придуманный мною мир вдруг хрустнул, переломился, мучительно выворачиваясь, трехмерность мира обернулась иной стороной, и не своими, но какими-то чужими глазами я увидел того, кто с Луны был незаметен. Того, кто был безмерно не глобальнее моего лунного старика, — и он, мой герой, стоял, уставившись в небо, на темной, ночной стороне мира, и был счастлив тем, что не всегда бывает день и не всегда светит солнце. И тем, что иногда на ночное небо север нагоняет тучи. И тем, что тучи иногда рассеиваются.

И смотрел, смотрел в ночное небо.

И тучи рассеялись ненадолго, и небо раскрылось, и в небе этом вблизи астрономического полюса плыл немерцающий огонек, яркость которого то усиливалась до ослепительной минус четвертой величины, то снижалась до незримой плюс шестой. Он долго смотрел на плывущий спутник, провожая его взглядом. Проследил, как спутник перешел через меридиан, постепенно уходя и тая во мраке.

Александр подумал, что спутник, видимо, очень старый, огромный, похоже — стабилизирован вращением. Быть может, даже советский, был когда-то запущен отсюда, поблизости, пешком дойти…

С космодрома Капустин Яр... Из России.

Из России... Подумать даже странно. Из России....

Сейчас он, истаивая в пригоризонтной дымке, проплывет через созвездие Козерога, дальше пойдет то ли через Микроскоп, то ли через Южную Рыбу, скроется из глаз и дальше, незримый на голубом небе антиподов, полетит своим путем — то ли к Америке, то ли к Австралии. К живым странам. К живым людям, запускающим спутники и самолеты.

Я живого самолета не видел в небе уже с полгода. Помню, я еще совсем сопляком был, турбореактивные машины еще были редкостью, а Пауэрса сбили совсем недавно, и, завидев в небе инверсионный след, бабки качали головами: «Опять шпион летит...»

Хотя у шпиона инверсионного следа как раз не было. Двадцать два километра высоты горизонтального полета... Такого наши, кажется, так и не сделали.

Или сделали? Ой, да сделали. СУ какой-то. Или «Миг». Да, «Миг-25»… Ну почему мне даже сегодня, сейчас, когда уже нет России, хочется, чтобы наши были лучше? Ну вот — почему?

А потому что ты дурак, герой мой, ответил ему автор. Патриот ты хренов…

5

***

Сон опять ушел. Александр неудобно ощутил помятой щекой раз и навсегда собранный брезентовый «сидор». Ложусь спать на подушке, а просыпаюсь на вещмешке... Разметываюсь, так это называется?

Который месяц ему снились тяжелые, бессмысленные и очень яркие сны.

Он очухался. Пошарил рукой рядом с кроватью, нашаривая автомат. Который был во сне, и которого сроду не было наяву... Разгоняя тяжелые грезы, соображая и отмахиваясь, безуспешно и долго, не поднимая век, он корябал сон немытыми ногтями. Старался припомнить его, покуда он, очередной, не ушел. Он никак не мог нащупать этот сон; сон уходил из-под ногтей. На уже осознаваемой грани, разделяющей сон и явь, он старался ухватить ускользающие видения. Но, чем дольше он мучился, и чем далее просыпался, тем больше они разъезжались, словно неуклюже размазанная корявым пальцем переводная картинка. Чем дольше он пытался разгладить своим немытым полусонным пальцем размывающуюся картинку... протереть тряпочкой этот древний телевизор... и всмотреться в него, тем меньше оставалось от воспоминаний. Какие-то сверкающие лоскутки. Что-то мерцающее. Темное. Фрагменты картинок, очень ярких — и совершенно бессмысленных. Какая-то бритая загорелая голова... какие-то скалы, возносящиеся вверх на невероятную высоту... Какая-то металлическая дверь с хитрой системой затвора... какая-то процессия вьючных животных... степь, в которую почему-то нужно идти до горизонта и за горизонт... какие-то летающие, свистящие и смертельно опасные мелкие механические твари... какие-то штурмовые танки, с крыльями изменяемой геометрии, спускающиеся по пандусу к Москве-реке топиться... Он, уже почти проснувшись, перемешивал в памяти обрывки снов, пытаясь их припомнить и запомнить, но во сны все время вмешивался запах горелого... В конце концов, он понял, что лежит на своем топчане, а светец погас и, обронив последние угольки в лохань с водой, коптит из последних сил, чадя в потолок длинным и тонким изгибающимся шлейфом дыма над умирающим угольком.

Он вскочил с топчана, вставил в железный расщеп новую лучину, разжег ее, раздувши предыдущую, плюнул на уголек, и принялся собираться.

Да что мне снилось-то опять?

Он глянул на часы. Уже полночь.

Оказалось, он обрушился в сон всего-то на двадцать минут.

Как до сих пор не сдохла батарейка в часах?

* * *

6

Ночь выдалась хорошая, темная. Он шел, опираясь на очень длинное топорище, и тележка мягко хлопала по спине проложенным мешком. Все же было не вовсе темно — очертания деревьев обозначали дорогу и справа и слева, а ноги чувствовали асфальт. Сбиться с пути было нельзя. Он шел, привычно принимая тяжесть тела внешней стороной стопы и осторожно перекатывая ее через всю ступню. Ветер сдул с асфальта сухие листья, ноги как-то сами приноравливались к выбоинам, так что шаги были почти не слышны. Изредка щелкала под каблуком сухая ветка или оглушительно отскакивал камешек, — тогда он застывал на мгновение и, усмехнувшись, переведя дух, продолжал путь. Время от времени становилось чуть светлее, впереди возникала его неясная тень — и тогда, озираясь, он замечал краем глаза, как по прихотливым разрывам плотных туч пролетает ущербная луна. Один черт, никогда никого не встречу.

Сплюнь, дурак. Дойди сначала...

Дойду... Кто меня может перехватить, кому я нужен... Властям сейчас не до меня, дикие — те и вовсе спят, им что, они и днем пройдутся, зачем им себя насиловать, прошли времена, когда разбойники по ночам баловали... Бичи какие-нибудь?.. Лет пять, как о них забыли... Зря боюсь. Выше нос, капитан, если трусишь, зачем кистень берешь...

Он шел, перебирая в памяти свои былые страхи, давно ставшие привычными и, как и все привычное, переставшие страшить. Обычный мандраж первых минут пути постепенно рассасывался. Страх привычно занимал свое привычное место, под ногами разматывалась трасса, невидимо в ночи за спиной оставались километр за километром. Расслабляясь от отсутствия опасности, он впадал в свое привычное, навеваемое размеренной ходьбой, полугипнотическое состояние. Перипатетик хренов. Спать хочется. И есть хочется, неплохо бы. Не от усталости. Нервишки, брат. Ну так поспи, пока идешь... Есть охота. Что бы я сейчас съел? А съел бы я простую вещь. Берешь обычную картошку и обычный кусок сыра. Даже небольшой. И лука две головки. Две большие головки. А если головки маленькие, тогда три или четыре даже. Четыре головки лука. Четыре большие головки. И еще постное масло. Немного. Четверть стакана. Крошишь картошку, некрупными палочками, соломкой, и кидаешь ее в кастрюлю. Не в кастрюльку, а в кастрюлю. А потом сверху укладываешь резаный лук. Много резаного лука. Все четыре головки. Полукольцами. Таким ровным слоем резаный лук. Полукольцами резаный. А поверх этого расстилаешь пласты сыра. И пахнут они... сыром пахнут. А еще раньше перцем это взбодрить, до сыра... и солью ублажить... И вот теперь все это дело залить маслом и в духовочку, и пусть стоит, пока запах не пойдет по всей кухне, и вот тогда духовку открыть и посмотреть... И оно должно быть сверху таким румяненьким, а если не румяненькое, тогда пусть еще постоит...

Духовочку.

Духовочку он захотел. Русскую печку имеешь — имеешь. И скажи спасибо. И скажи большое спасибо. В той жизни о русской печке мечтали. Правда, не хотели брать все остальное, что к ней причитается. Не совмещается как-то русская печка, рукомойник и сортир-скворечник во дворе с телевизором, ванной, третьим этажом и возможностью слушать «Свободу», хоть и с глушилками.

Сейчас, правда, не о том мечтают. Кто остался.

Конец света в одной, отдельно взятой стране...

Теперь я знаю, как это будет. Не будет никаких стекловидных луж, как в «Гимне по Лейбовицу», не будет бескрайних пространств, заросших черными маками, как на Зирде. Не будет Плохой Земли, описанной Уиндемом. Просто постепенно не останется людей, и лишь столбы будут торчать по обочинам брошенных дорог. Разбегутся, дичая, собаки и кошки из опустевших городов. Поля, где когда-то росла пшеница и картошка, постепенно затянутся щирицей, и постепенно на них вырастут бескрайние леса молодой осины, где не будет ни грибов, ни волков, ни зайцев — ничего, кроме осины...

Реки размоют, прорвут со временем плотины, вернутся в прежние берега, заросшие осинником до горизонта, до океана.

Он шел и вспоминал давний студенческий спор о том, существуют ли инопланетяне. Было еще мирное время, 1987 год, Брежнев что-то бормотал по телевизору. Друг-биолог втолковывал ему тогда на кухне общежития: «Пойми, Дарвин был, конечно, прав, ошибался лишь в деталях. Эволюция не движется медленно и размеренно, как думал старик Чарльз, — она движется кратковременными рывками, за которыми следуют миллионы лет стазиса. Принцип биосферы — гомеостаз, стабильность, которая поддерживается по закону миллионов обратных связей. Но в периоды стабильности идет неуклонный и невидимый процесс накапливания рецессивных мутаций, материала для эволюции. Об этом Гулд и Элдридж говорили, а до них — Четвериков и Шмальгаузен. При любом катастрофическом изменении условий в духе Кювье этот запас немедленно идет в ход — и стабильный мезозой за какие-то геологические мгновения, несчастные для планеты и ничтожные для Вселенной, сменяется не менее стабильным кайнозоем… Эволюция, прогресс, вообще не НОРМА. Норма есть стабильность, то есть отсутствие прогресса. Весы не могут быть уравновешены, когда на одной из их чашек идет прогресс.

— Так что, — спросил тогда Александр, — эволюция это катастрофа?

— Если угодно, — хмыкнул друг-биолог.

— Так значит, если норма — стабильность, то не может быть никаких сверхцивилизаций? То есть, цивилизации тоже движутся от одного стабильного состояния до другого? Это я уже как астроном пошел рассуждать. На известную тему отсутствия «космического чуда».

— Ну, видимо. Это больше похоже на правду, чем идея о безграничной экспансии человеческой саранчи во вселенной — в погоне за светом и пространством а ля Циолковский.

— Погоди, это что же получается: технологическая революция есть некое патологическое явление?

— С точки зрения биосферы — конечно. Жизнь на Земле благополучно существует аж четыре миллиарда лет, а тут за несчастные двести лет технологической эволюции умудрились загадить всю планету. Знаешь, всё эти наивные буколисты были где-то и правы. Не кончится это добром, это я тебе как специалист предрекаю. Я же биолог. Но ты не волнуйся — ну, вымрет человек, всё равно на смену ему придет некий новый царь природы. Может, он умнее будет…

И почему это вымирание началось именно с России? Если, конечно, это началось вымирание, и если был прав тот биолог?

Ему казалось, что он не идет, а висит в темноте, размеренно перебирая ногами, а под ним, ритмично отталкиваясь от подметок, в такт движению ног разматывается дорога. Деревья на обочинах, словно стрелки огромных циферблатов, поднимались впереди, поравнявшись с ним, восставали вертикально, и там, за спиной, опускались куда-то в темноту, укладывались обратно в кюветы...

О чем бы я сейчас думал, будь мне лет пятнадцать? Скулил бы, наверное, сокрушался. Заходился бы в патриотизме. Чкалов, Туполев, Гагарин, Комаров, марсианская программа с яблонями… Всё пошло прахом. В пятнадцать лет ничего еще не понимаешь, ни в жизни, ни в смерти, ни в любви.

А сейчас о чем я думаю, когда мне двадцать восемь? Да ни о чем, наверное. Пусто как-то всё. О том, что конечная станция, пора выходить. Вот так это начинается. Сейчас, на несколько тысяч километров окрест, даже со спутника, не заметить ни одного огня. Гибель цивилизации. Миллер-младший. Огненный Потоп. Да не понадобилось никакого Огненного Потопа. Все оказалось проще. Никогда не случается так, как пророчествуют. И неужели напоминанием о России на все будущие геологические эпохи останутся лишь вот эти вечные бетонные столбы с обрывками постепенно корродирующих проводов?

Зачем, кому всё это понадобилось? Кто послал этого смертника?

7

Оп. Автоматически он отметил километровый столб. Метров за триста от него, в кювете, уже полгода валялся сожженный «КАМАЗ». От столба направо по проселку двести метров. Где спуск? Ага, вот и спуск.

Он всмотрелся. Так, внутряков не видно. На вышках вроде пусто. До колючки метров двадцать, лопатка за спиной, мешок в рюкзаке... Тележка рядом. Вроде все. Пошли.

Он прогнулся под колючей проволокой, чуть не задев ее телогрейкой, как разодрал в прошлый раз, — спина помнила ощущение, — так, теперь вперед, можно пока и не ползком...

Поле, конечно, охранялось, но уже совсем не так, как два года назад. Я свистеть уже научился. В худшем случае придется отдать бутылку самогона (не забыть выкопать), но худший случай бывает редко, с гарнизонными у меня проблем как правило, не возникало... Я тебя не видел и ты меня не видел... Приходи, еще какой-нибудь роман тиснешь... Еще и патронов из магазина нащелкают, тоже хлеб, покупатели найдутся...

Москвичей жалко. Оставшихся. Зря остались. Мы тут выживать приучены, а уж эти... Смотришь, роется на помойке. «Москвич?» — «Нет, питерский...» — «Далеко добрался… Ладно, бросай копаться, накормлю, только не привязывайся, иначе мне будет очень неловко выказывать к вам мое глубокое нерасположение, и я буду вынужден применить к вам меры физического воздействия...»

Хотя черт его знает, еще на какого дурака нарвешься... Еще и клюнет на знакомый язык и в надежде пойдет на нем изъясняться. Извините, университет, франко-мексиканский язык, плюрализм, низкая потенция, тусовка на «58-й авеню». Еще «Сайгон» назови, убью.

Арку Главного штаба и без тебя видел, и кормить тебя за это не обязан. Вон Бог, а вон порог.

Желчно самокопаясь, он подобрался к знакомым кустам, в которых пролегала протоптанная им тропинка, раздвинул их, пригнулся, шагнул, уже нашаривая лопатку за спиной и наступил на что-то мягкое. Оно взвыло. Он не успел приготовиться к ожиданной неожиданности, но тело среагировало за него. Он отпрыгнул, выхватив из-за спины заточенную, как бритва, саперную лопату.

— А-хх. — прохрипело там, когда он отдернул ногу и отпрыгнул в сторону.

Блин.

Ну, как раз вовремя. Блин.

— Посторонись, разлегся.

— Да я бы с радостью...

Потом они хохотали, вспоминая его первую фразу. Но сейчас Александру было вовсе не до смеха.

Он нагнулся, ощупал тело, обшарил карманы. Ничего стоящего.

— Русский? Ранен, что ли?

— Да русский, русский... Помоги.

— Завалиться на тележку сможешь?

— Попробую... если поможешь...

— Помогу... Давай, держись за меня, сейчас дойдем, доковыляем до трассы, там у меня тележка, не здесь…

— Улегся? Отдыхай. А я пока картошки накопаю...

***

Тележка скрипела, попискивая.

— Так как тебя зовут?

— Олег.

Олег постанывал на ухабах, мелко моросил ночной сентябрьский дождик, а я, чертыхаясь, пер через ухабы, говоря про себя в основном: а оно мне надо?

Олег мычал, скрипел зубами, временами замолкал, теряя сознание, и тогда я, не церемонясь, прибавлял шагу. Тележка ухала на колдобинах, и с каждым ударом колес о выбоину у меня внутри тоже что-то отзывалось. Ох, отлетит сейчас колесо — что делать-то будем... Ведь уже не бросишь этого, а тащить еще версты четыре... Вот какого черта… Дон Кишот...

— Картошку-то придерживай, пассажир.

Зараза. Его пытаются спасти, а он мешок не может удержать.

У очередного столба я остановился передохнуть. Легкие ходили ходуном. В меркнущем лунном свете блеснули глаза найденыша. Он смотрел не на меня. Куда-то вверх. Как-то странно и быстро стемнело, хотя тучи давно разошлись.

***

8

Вдруг стало темно, но совсем не так, как от облака, когда оно закрывает солнце. Я оглянулся назад и увидел в воздухе большое непрозрачное тело, заслонявшее солнце и двигавшееся по направлению к острову...

Д.Свифт.

***

9

Блистающую Луну затмило некое огромное тело, величественно движущееся по небосводу. И снижающееся.

Александр вгляделся.

«Оглянулся назад».

— Олег! Глянь!

— Я давно за ним слежу. Хотя знаешь, не до этого как-то...

«Летающие тарелки», первым делом пришло ему в голову, но все это было слишком реально.

Огромное тело прошло прямо над ними. Над дорогой оно проползало так долго, что Александр профессионально оценил его длину примерно в восемьдесят метров. Тело совершило некую эволюцию, развернулось к западу, и пошло медленно, снисходительно, снижаться, заходя параллельно лесополосе. Явно шло на посадку. Неужели дирижабль? — была его первая мысль. Но откуда? Выпал из какой-то пространственной дыры? Черт его знает, может, и не все врут фантасты?

Тут откуда-то ударили выстрелы. Пошлейший оборот. «Ударили выстрелы», но как тут еще сообразишь по-быстрому сказать?

***

10

— Ахмет-бей! Энело!

Ахмет-бей, мешая палочкой угли, лениво ответил:

— Ну что еще, Ефраим! Грейся спокойно — ночь холодная. Лучше дров подбрось...

Ефраим, задыхаясь, проорал:

— Ахмет-бей! Да смотри! Энело!

Ахмет-бей, не поднимая головы и мешая палочкой угли, протянул:

— Ефра-аим... Молодой еще... Энело — это русские придумали. На самом деле — это инопланетяне. Пусть летают.

— Ахмет-бей! Дай ночной бинокль!

— Ну, возьми...

— А-а... Ахмет-бей! На нем по русски написано! Ну, не совсем по-русски, я как-то не разбираю... Но это не инопланетяне!

Валиулла, спящий у костра в обнимку с автоматом, тоже проснулся и посмотрел в черное небо. Огромная черная туша беззвучно опускалась прямо на них, и вдруг у небесного чудовища вспыхнули белым светом огромные, страшные, слепящие глаза.

— Шайтан! Шайтан! — давясь, заверещал Валиулла и, не разбирая дороги, кинулся наобум бежать через поле, подальше, моля Пророка и аллаха, чтобы несли, не спотыкались, бедные ноги в сафьяновых ичигах.

Ахмет-бей мгновенно вскинулся, выхватил у Ефраима инфракрасную трубку, глянул в нее и проорал:

— Воины ислама!..

***

11

С дирижабля (до Александра уже дошло, что это дирижабль) нечто ударило по летящим с холма пулям. Очереди аж вспыхивали пунктирными клубочками, не успевши долететь до огромной цели метров четыреста… Надо же, защитные лазеры, подумал он, но тут в сталинской посадке полыхнуло, и к дирижаблю потянулся огненный шлейф. Лучи скрестились на нем, и дальнейший путь снаряд базуки продолжал без соблюдения траектории. Но тут полыхнуло еще раз, с другой стороны, гораздо ближе, очень близко, слишком близко... К неуклюжему аппарату понесся еще один огненный шлейф. Лучи тут же поймали его… но шар огня, в который превратилось то, чем был выстрел гранатомета, упрямо пер вперед по инерции и успел донести, вмять, разодрать пылающими осколками несколько квадратных метров стеклопластиковой обшивки…

Цилиндрическая туша медленно давилась огромной вмятиной. Задевая брюхом гондолы параллельные посадки дубов и вязов, сталинские «преобразования природы», она с ужасным треском давила верхушки деревьев. Снижаясь, ползком, она грузно угнездилась рядом с картофельным полем. Это еще не было катастрофой, но тут, чуть помедля, вновь грянули радостные автоматные очереди. Понеслись еще несколько огненных шлейфов — залпы базук.

Огромная конструкция медленно оседала, накрывая гондолу продолговатым корявым блином.

Раздался не взрыв, но дробный оглушающий хлопок — чередой лопнули баллонеты. И завершением события ударил долгий, долгий переливчатый звон лопающейся стали — сдали напряженные шпангоуты.

— А-ааа! — донесся радостный крик.

***

12

— Олег, я сейчас…

— Дурак, куда тебя несет…

Пригибаясь, полуползком, разводя сухие, чуть подмоченные моросью, бодылки дикого цикория, я подбирался к подбитому дирижаблю. Любопытный я, куда деваться. Хочется посмотреть, что там случилось, на том дирижабле... Да и просто на дирижабль посмотреть.

Олег валялся уже в полутораста метров от меня.

Мне пришлось преодолеть какую-то заросшую чапыжником канаву, в которой журчал довольно широкий ручей, форсировать ее по довольно удобным плоским камешкам, найти в кустах удобное место для рекогносцировки, где место крушения было как на ладони, обобрать репьи, поерзать задницей, пристраиваясь, и тут...

Ничего не помню.

Через все поле зрения равномерно металось какое-то светлое пятно, видимо, Луна, и я следил за этим пятном. Налево. Направо. Налево. Направо. Мне было как-то все равно, что это за пятно, главное, что ничего не надо делать, потому что я ничего делать не могу. Ой, как хорошо. Только голова стучит о какие-то ямки. Не надо. Не тащите меня за ноги. Я ведь так сознание потеряю. Или, еще хуже, очухаюсь... Ой, да что вы со мной делаете?.. Мне же больно...

* * *

13

Фитиль, ворвавшись в каюту, бросился к окну и, дернув рукоять аварийного сброса иллюминатора, отчаянно крикнул:

— Звезда! Беги!... Сигай, пока гондолу не накрыло!

Коза Ностра мгновенно обыскалась: так, рюкзачок на спине, шарик в кармане, — это заняло четыре секунды, — и кинулась в окошко. Поверх головы хлестали очереди — в белый свет палили, прикрывая, ребята. Она выпрыгнула метров с четырех, спружинила и кинулась наобум прочь. На бегу исчезая и продолжая обыскиваться вторым порядком, она нащупала на бедре пристегнутую к трусам аптечку, немного успокоилась и рванула, не оглядываясь, не разбирая дороги, в открытое поле. Сухая трава хлестала ее по ногам (в юбке бежать было неудобно). Какие-то колючки впивались в чудовищные русские «колготки». Сзади разгоралась перестрелка. Палили, явно, наугад. Не хватало только невидимке поймать шальную пулю... Мысли отчаянно бились. Я исчезала? Я умею становиться невидимкой? Шарик мне что-то пытался сказать? Так вот, оказывается, что мне «дали»…

Залечь? Она остановилась. Нашарила шарик. Шарик молчал.

Уже высказался.

Пришлось думать самой. Она остановилась у какой-то рощицы. Залегла в яме. У самого носа свешивались с обрыва какие-то корешки. Так. Сначала — отдышаться... И осмыслить.

Операция с самого начала пошла нештатно. Похоже, я работаю одна. Связи нет. Информации нет. Надо добыть информацию.

Она покатала шарик, по шарик все молчал.

Молчит. Значит, непосредственной опасности не видит? То есть, прямо сейчас мне ничто не грозит. А дальше? Что там, в инструкции?

Она опять покатала шарик, но шарик упорно молчал. Страх подгонял. Она снова побежала. Куда-то. Безрассудно. Хлопал по спине рюкзачок. Она остановилась и взяла себя в руки. Алессандра! Опомнись, агент CIA!

Она загнала страх в карман. Вспомнила инструкцию.

— «В случае нештатной ситуации — первым делом удалиться как можно дальше от места миссии».

Так. Я так и делаю.

Она начала удаляться как можно дальше, провалилась на бегу в какую-то канаву. Убедилась, как могла, что за ней никто не гонится, откинулась на спину, на рюкзачок, и отдышалась.

Осветились окрестности. Выпрыгнули из ночи холмы, близкие деревья, отбрасывая четкие тени… Ударило... Низко и мутно нависло розовое небо. Заложило уши.

Где-то мы что-то такое читали…

Постепенно стемнело.

Понятно... Джеффри Янсен выполнил свой долг.

Она попыталась поискать аналогию с предыдущими миссиями, но аналогии не подобрала. Не было такого. Везде была масса телефонных кабин, приветливых авеню, дешевых рикш, такси — и тьма глупых доброжелателей. И не было дикого поля, ночного мрака, этой страшной России, и расстояния до любой нормальной страны, миль восемьсот...

Она припомнила инструкцию.

«В неопределенной ситуации крайне желательно захватить вооруженного представителя противника, по возможности — доставить его в место укрытия группы и применить к нему форсированные методы допроса, см. Приложение, пп. 4.01— 7.92. Показания должны быть добыты в течение максимум двух-пяти минут. После получения показаний пленника, или же отказе его от дачи показаний, пленника немедленно ликвидировать. Если допускает время и возможности, желательно получение показаний от трех (не двух!) пленников различными группами. Показания сличить для достоверности, не обращая особого внимания на показания более податливого. В случае несовпадения показаний пленников повторно допросить. В любых случаях пленники, по исчерпании показаний, быстро, но не жестоко, ликвидируются, кроме особых случаев, описанных в параграфе....»

Коза Ностра прислушалась. Тихо. Темно, как в могиле. Не светилось ни одной звезды. Бежали с севера низкие тучи, в их разрывах висела темень. Справа по тучам неслась ущербная Луна, не доставляя света. Левее нее кто-то полз, шурша бурьяном... Ого...

Она прислушалась, потрогала шарик. Тот упорно молчал.

Объект полз один, без спутников, и явно стремился подползти поближе к месту аварии. Пересек канаву. Поерзал, пристраиваясь, и поднял голову. Алессандра, вспомнив о своей невидимости, стараясь не наступать на сухие ветки, выявила лазутчика и хладнокровно рубанула его ребром ладони. Как раз в тот момент, когда он поднимал голову. Оттащила его в свою канаву. Подождала несколько минут. Потом ждать надоело и она пошла трепать пленника за уши. Пленник зашевелился. Захрипел. Коза Ностра выученным захватом взяла его за горло.

Тут невидимость иссякла.

Пленник этого даже не заметил. Или не отметил. Она — в такой ситуации, — не отметила бы.

— Тихо. Отвечай на все вопросы, если хочешь жить. Если согласен — кивни.

Пленник неистово закивал. Коза Ностра продолжала, слегка отпустив горло пленника:

— Зачем вы на нас напали?

— Это не я, не я, не я!!!...Я тут вообще ни причем!...

— Говори правду, и останешься жив. Зачем напали?

Коза Ностра стиснула горло пленника, подержала и отпустила. Пленник прокашлялся и прохрипел:

— Я правду говорю, я тут вообще ни при чем... Я просто по трассе шел картошку воровать... А тут что-то с неба свалилось, мне интересно, я сдуру и пополз глянуть... Не стреляйте, пожалуйста, не убивайте, я, правда, тут ни причем...

Коза Ностра зафиксировала руки пленника и обыскала его карманы. Карманы были пусты. Совсем пусты. Детально исследовала его куртку и что-то там трикотажное, что было под ней. Обшарила шмотки. Ничего. Ощупала руки пленника и даже обнюхала. Нет. Ни характерных профессиональных сбитостей от автомата, ни запаха бездымного пороха.... Ни даже мозолей от ремня на плече. Похоже, не врет. Неужели случайный прохожий попался? Случайный прохожий? Здесь? Сейчас? В диком поле? Как раз в тот момент, когда их неуязвимый, черт бы побрал покойного Янсена, дирижабль накрыли очень профессиональным обстрелом?

Пленник зашелся кашлем, прокашлялся и прошептал:

— Ну, нашла что-нибудь?

Он еще раз кашлянул. Потом еще раз.

— Дальше обыскивай! Штаны сымай! Один черт, не найдешь ничего, нет у меня оружия, кроме хрена да топора, да и тот вон, топор, у обочины, метров двести отсюда...

Пленник снова закашлялся, помолчал, подумал и взмолился:

— Слушай, не знаю, как тебя звать, отпустила бы ты меня... У меня раненый на совести, в кустах у дороги, кровью истекает... Я про тебя никому ничего не скажу, — пленник неожиданно то ли засмеялся, то ли опять закашлялся . — Тем более, что сейчас, наверно, — в эту минуту, — на тебя всем наплевать... Кроме Бога. Я же вижу, как тебя трясет... А меня душа живая ждет, и материт, поди. Если в сознании.

— Как ты здесь оказался, и кто твой спутник? И кто его ранил?

— Да сказал же я тебе — местный я, ходил картошку воровать с гарнизонных полей... А его, — спутника, — подобрал по дороге. Кто бы не подобрал? — вот и я его подобрал. Попросил он меня. Раненый он, ногу внутряки прострелили. Он сунулся неумело, идиот, дуриком на охраняемое поле с лопатой. А у меня дома еще пачка ампициллина, просроченного, но может, сгодится... Помрет ведь парень...

Коза Ностра ощупала его лицо.

— Ты все врешь. Ты бородатый.

— Гос-поди, да борода тут еще при чем! — заревел пленник хриплым шопотом.

— Потому что есть информация, что воины «стражей вольной Хазарии» не бреются, пока...

— Ооооой!!! — возопил пленник. — Ну как тебе объяснить? Русский я!!! Не «потому что» я бородатый, просто бриться мне нечем. У нас тут все сейчас бородатые, и хазары, и татары, и иудеи и русские. Ясно? Лезвий сейчас не купишь, электричества нет, а топором бриться я не умею. Точнее, умею, именно топором, умею, но не хочу. Поэтому и оброс. Есть у меня опасная бритва, «Золинген», дедова, только я не самоубийца ей резаться! Ножницами стригусь, поняла, морда иностранная?

* * *

14

— Шарик дали?

— Д-дали…

— Покажи.

Коза Ностра разжала ладонь.

— Да, у меня такой же. Чувствуешь что-нибудь?

— Н-нет…

— Знакомо. Это происходит не сразу. Примерно через день накатывает. Тебе еще учиться и учиться.

— Чему?

— Хм, а вот этого я не знаю. Не знаю я, чем тебя наградили. Сама почувствуешь. Теперь смотри сюда. Вот несколько спутниковых снимков…

***

Гранитные стены пещеры сотряс тяжкий удар. С потолка посыпался мелкий мусор и пыль. Брокколи посмотрел на часы:

— Точно работают. Якоря выстрелили в положенное время. Молодцы ребята. Знала бы ты, какой орел тебя повезет... — Он неопределенно помолчал. — Ну, все, Коза. Алессандра... давай прощаться.

Коза Ностра потупилась.

— Да ладно. Дай я тебя чмокну, в лоб. Я-то здесь остаюсь, а вот ты... Иди, работай. Давай, ребята уже, наверное, на местах. Пошли.

Изогнутым коридором он повел ее обратно. Хлопнув по заднице, вытолкнул из пещеры на вольный свет, показавшийся ей ослепительным. Погонщики всё так же мирно поили мулов, дервиш-курильщик по-прежнему сидел у входа. Не моргая, рассматривал что-то в мутных глубинах своей нирваны.

Альберто сказал, ткнув пальцем в огромную тушу:

— Тебе сюда.

Занимая собой весь каньон, перед ней висел дирижабль.

Он поблескивал и отбрасывал тень, бросив к краю пропасти легкий алюминиевый трап с обвисающими поручнями из репшнура.

Алессандра подошла к трапу.

Тут произошла заминка.

Нищий дважды щелкнул пальцами. Брокколи машинально обернулся к нему. Все так же молча, дервиш приподнял раскрытую ладонь. В ней что-то блеснуло металлом.

Какой-то жетон?

Брокколи подошел к «дервишу» и нагнулся. Тот о чем-то тихо спросил. Брокколи что-то тихо ответил. «Дервиш» удовлетворенно кивнул, обернулся в сторону погонщиков и поднял палец. Один из пуштунов, бросив кожаное ведро, со всех ног кинулся к своему хурджину. Что-то извлек оттуда. Подошел, воровато обернулся на товарищей, протянул конверт.

«Дервиш» внимательно рассмотрел конверт, передал его Брокколи, добавил несколько слов и показал на дирижабль. Брокколи кивнул. «Дервиш» еще что-то добавил. Брокколи рассмеялся, полез в карман и, весело козырнув, отдал нищему свою пачку сигарет. Подошел к шпионке.

— Ну, и что означала вся эта сцена? — спросила Алессандра.

— Отдашь секретный пакет полковнику, вот что она означала, — ответил Альберто. — Означала она, синьорина, то, что твое собеседование прошло успешно, и ты теперь стоишь дороже авианосца. Да и я тоже, впрочем. В этом пакете, полагаю, дополнительные инструкции для Янсена. Насчет того, как теперь с тобой обращаться.

Церемониал прощания был короток. Брокколи подгонял. Она ступила на трап.

В люке стоял немыслимо элегантный полковник в белом френче, при богатом «фруктовом салате» на груди и, по жаре, в туфлях с веревочными подошвами. Полковник был весь белоснежный, выглаженный, косолапо, по-морски, изящный.1 Коза оглядела его - от золотых дубовых листьев на козырьке фуражки до белых туфель. Он штатно козырнул, элегантно посторонился, и непонятным образом ухитрился в то же время протянуть руку.

— Вашу руку, мисс. Позвольте представиться: полковник Джеффри Янсен. Осторожно, тут у нас очень шаткие ступеньки... Экипаж по местам, ваша команда на борту, вы тоже в комплекте, так что я не вижу оснований задерживаться. Имеете ли что-либо против? Я отдаю приказ — «обрубить якорь?»

Коза Ностра ошарашенно кивнула, обернулась на Брокколи, который смотрел на нее какими-то печальными глазами, и, более не оборачиваясь, и стараясь не смотреть вниз, сделала последний шаг. Пригнув голову, нырнула в люк.

Немыслимо шикарный салон дирижабля члены ее команды уже обжили. Она мельком вслушалась. Обсуждали, что это за миссия такая, ради которой выделили дирижабль и целого полковника — штурвал вертеть.

Полковник вскрыл пакет, быстро прочел, извинился, и взбежал по лесенке куда-то наверх. Вернулся с каким-то журналом и авторучкой.

— Так, парни, приказ касается нас всех. Кроме ее, вон. — Он довольно невежливо указал подбородком на шпионку. — Всем прочесть и расписаться в журнале.

Отдав группе пакет, он не отпустил девушку. Обхватив талию, повел ее вдоль салона, мимо команды, которая ухмылялась такому зрелищу. Коза Ностра не стала играть в Зою Монроз и, в конце концов, молча выдернула руку. Полковник понял и мгновенно преобразился.

— Мисс, ваша отдельная каюта. Между прочим, вот это — рычаг аварийного сброса иллюминатора, который дает возможность смыться с тонущего корабля. Вон там, на гвоздике, - он усмехнулся, - парашют.

— Это хорошо. Сэр, если честно, то этот аппарат мне не кажется безопасным. Этим пузырям я никогда не верила. Мой дед был вторым радистом у Нобиле, и у него, у деда, о дирижаблях составились самые отвратительные впечатления. Не зря же их строить перестали...

Полковник подумал, и решил, что особых секретов он этой смертнице не выдаст.

— Мисс, во-первых, никогда не переставали. Дирижабли строили, строят и строить будут. Другие. Во-вторых, он несгораемый. Баллонеты наполнены гелием. В общем-то, ничего особо нового. Так что — не берите в голову, что вот сейчас, над головой, бабахнет. А, в-третьих, имеет два уровня защиты. Он невидим для радаров противника: компьютер постоянно получает сигналы от датчиков, и, поймав чужой радарный импульс, тут же гасит его, сосчитывая и посылая такой же ответный интерферирующий сигнал в противофазе. В самом худшем случае, противник подумает, что мелькнувшая метка на радаре — сбой аппаратуры. А в еще худшем случае, при огневом контакте, мы тоже защищены. Может, заходя на борт, вы заметили два утолщения на брюхе... Не заметили? Неважно. Их не два, их шестнадцать. Это органы активной защиты. Они постоянно, и даже в эту минуту, сканируют пространство, у них автономное питание и собственные электронные мозги. Даже я не могу их отключить. Но они обнаруживают любой летящий к нам предмет, не отзывающийся на сигнал «свой», и наводят на него пучок. Дальше — протонный залп. Судьбе предмета не завидую. То есть, мы защищены во всех трех измерениях.

— Протонный?

— Сначала хотели поставить лазеры, но у них механическая система наведения. Слишком медленно. А с этими, с электромагнитной системой целеустановки — мы как у Христа за пазухой... Есть слух, что технологию слепили со сбитых летающих тарелок.

— Сбитых?

Полковник некоторое время недоуменно молчал, потом до него дошло, он подумал немного и лицо его прояснилось.

— С потерпевших аварию, конечно. Так что, мисс, мы неуязвимы. Не «практически неуязвимы», а неуязвимы.

Полковник помолчал. Потом продолжил.

— На первом экземпляре я еще не летал, но мне рассказывал... — он замялся. — В общем, рассказывал пилот, что при первом вылете сожгли воробья. Решил, бедняга, отдохнуть на крыше. После этого внесли изменения в программу. Нельзя по пустякам энергию расходовать. Уточнили параметры враждебности. — Он хмыкнул и продолжил:

— Так что, вот. И летать мы можем, пока работает реактор... То есть — практически неограниченно. Кстати — никакого выхлопа. Вот никогда мне керосиновый смрад не нравился... И еще кстати! Догадайтесь, какого размера наш реактор?

— Ну, видимо, небольшого, раз его разместили на летательном аппарате... но и не такого уж маленького, раз поместили на таком грузоподъемном объекте, как дирижабль... Первые ходовые реакторы размещали на серьезных судах — флагманах, стратегических подводных лодках... ледоколах, наконец...

Янсен ухмылялся.

— Мисс, у вас дома есть холодильник?

— Вы хотите сказать, что ваш реактор размером с холодильник?

— Нет. Размером с холодильный агрегат вашего холодильника. Реактор холодного синтеза не занимает много места. — Полковник проникновенно выдержал паузу для осознаний и оваций.

Коза Ностра уважительно оглядела полковника. Тот оценил.

— Так что, мисс, — мой дирижабль в вашем распоряжении. Замечательный летательный аппарат. Ни на чем лучшем, — после «Черного дрозда», — я пока не летал. Ну, этот медленнее, конечно.

Коза Ностра глянула на нашивки полковника…

* * *

Алессандра думала.

Что же там, черт возьми, в этом пакете?

Она вернулась в салон, посмотрела в огромные окна. Внизу проплывали куски грязного сахара — вершины Каракорума. Прошлась по салону, поглядывая в широкие окна и придерживаясь за декоративные поручни. Группа играла в карты. Большой дремал. Фитиль исследовал, чуть ли не на вкус, открытый секретный пакет. Она присела рядом и шепнула:

— Дай глянуть!

Тот о чем-то задумался, устремил взгляд в иллюминатор и оставил открытый лист на коленях.

В общих чертах приказ гласил: в случае раскрытия миссии, нештатной ситуации или любом неспровоцированном агрессивном внешнем воздействии — отвлекать ВСЕ на себя. Любой ценой обеспечить примадонне безопасность и возможность отхода, независимо от результата миссии. Любой. Подчеркивается.

Что же ты, Брокколи, сукин сын, утаил от меня?

…Она стояла на маленькой, метр на метр, прогулочной палубе. Держалась за поручни. Смотрела, как под ней проплывают предгорья Каракорума. Дирижабль чуть изменил курс, над ней зашуршало. Аппарат положил небольшой дифферент на нос и пошел снижаться, обходя сахарные головы. Вот сейчас, внизу, где-нибудь под скалой, сидит какой-нибудь снежный человек, и изумленно смотрит на проплывающее в небе белое чудовище…

Хребет за кормой выступал зубчатой пилой, торчали пики. Очень низко, еще не касаясь вершин, висело заходящее солнце. Горный воздух был прозрачен, дневное светило здесь не озабочивалось вести за собой декоративную вечернюю зарю.

Позади возник Янсен.

— Мисс смотрит на закат?

— Да. А что, это запрещено?

— Наоборот. Сегодня двадцать третье сентября.

— Ну и что?

— День осеннего равноденствия. Сегодня день равен ночи. Сегодня солнце садится точно в астрономической точке запада.

Коза Ностра всмотрелась в уходящее солнце. Оно опускалось под землю в астрономической точке Запада. Опускалось туда, где были родная Италия, Франция, Америка. Нормальный мир, откуда она пришла.

Солнце заходит. А интересно, увижу ли я зеленый луч?

Нет. Дирижабль взмыл, обходя кручу, и она увидела лишь половину сияющего диска, уходящего за величественные зубы Каракорума…

* * *

15

— Так кто в нас стрелял?

— Да откуда я знаю. Может, дураки из местного гарнизона внутренних войск, хотя я не думаю, что они по ночам шалят. Да и зачем им? Все равно робинзонят, нафиг им еще приключения.... Может, местные менты, они сейчас сильно куражатся, что, мол, блюдут суверенитет независимой Советской Социалистической Хазарской эСэСэР... Но это тоже вряд ли. Они днем смелые, а по ночам спят. Хотя днем их тоже, в общем, не видно, только указы регулярно вывешивают. Дикие хазары, скорее всего. «Стражи вольной Хазарии».

— Это которые не признали ни одну власть, кроме своей?

— Ну да. Новые «Лесные братья». Они о-очень хорошо вооружены. Историю про штурм арсенала Прикаспийского военного округа слыхали? За ихний Хазарский Каганат стоят. Только им тоже по ночам в лом шуровать. Они, как махновцы, среди бела дня налетают... Спят они ночью. Вообще, знаете, ночь у нас — самое безопасное время. Так что я даже не знаю... Может бандиты дурные какие-то...

Коза Ностра слушала парня — и верила ему. Приятный у парня, низковатый голос. Глаз, правда, не видно. Ночь. Сколько ему лет, интересно?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь. Я семидесятого. Старый я уже.

Как там говорил аббат Фариа? В этом возрасте еще нельзя быть предателем...

Впрочем, об оперативной ликвидации «языка» разговор уже, кажется, не шел.

— Как тебя зовут? Откуда ты? Где живешь?

Александр ощутил, что хватка ослабла, понял, что убивать его в ближайшее время вроде не собираются, и охотно ответил:

— Александр. Александр Иванович Григорьев. Можно — «Капитан». Нет, это не звание, по званию я старший лейтенант запаса... Прозвище это у меня такое. Это потому, что я полный тезка одного моего любимого литературного героя... одноклассники надо мной даже смеялись... И прозвали «Капитаном» — да я и не открещивался. Здешний я. И бывший московский студент. Астроном. Тоже бывший. В Бюраканской, между прочим, обсерватории, работал. Потом в Итиле, инженером-конструктором... Сейчас безработный. А живу здесь, вон, где склон холма под луной чернеет — прямо под ним. Один живу, собственный дом, фамильный... За картошкой ходил, воровать. Гляжу — вы с неба свалились. И такое зрелище... Я решил поближе подобраться, интересно же... Тут вы меня и ухайдакали.

Коза Ностра все сосчитала и решилась. Она отпустила горло пленника и решительно заявила:

— Александр! Я иностранная шпионка.

— Да я уж понял, — пробурчал пленник, растирая шею.

— Моя миссия не несет никакого вреда вашему отечеству.

— Да уж верю, — обронил пленник, продолжая растирать шею. — Только уточните, какому именно еще, к черту, отечеству... Уж без малого полгода, как нет никакого отечества. Успели привыкнуть. Так что вред не нанесете. Нечему. Или, может, вы, госпожа шпионка, уже на Хазарию сориентированы... — ну у вас и реакция, ну и амбиции... Я не про вас лично, а про державу вашу, представительницей которой вы являетесь...

— Нет! Вы вызываете у меня доверие, я приношу извинения за мои резкие действия. Согласитесь, в той ситуации они были оправданы. Кроме того, вы мне оказались симпатичны. Еще раз прошу прощения.

— Да вы меня даже толком не видели. Что вы мне лапшу-то... Симпатичен я ей...

— Я могу видеть в темноте. И оценивать человека в процессе разговора. Это азбука. Это технические приемы. Я вам откроюсь. Я вам расскажу честно, во что я посвящена...

Это тоже был прием, которому ее учили. Только ей, похоже, не удалась интонация.

— Аж прям... — хмыкнул Александр. Он перестал растирать шею и выдал несколько вопросов, причем и сам не догадывался, как близко его вопросы попадают в цель.

— Честно расскажете?.. — он иронически откашлялся. — Посвящены? В секретный проект, скажем, Центрального Разведывательного Управления? Так для этого не посвящение требуется, а присяга. И, присягнувши своим, вы передо мной расстилаетесь? А, может, таки я правильно понимаю, что вы посвящены… приобщены к Высшим Тайнам? В стиле Блаватской, что ли? Не полощите мозги...

— Нет, вы не правильно понимаете. Не ерничайте. Это слишком серьезно для шуток.

Коза Ностра, не поднимая головы, окинула мысленным взором всех, живых и мертвых, кто помогал ей и сопровождал ее на пути сюда.

* * *

Вечная вам память, парни. И могил ведь ваших не будет на Арлингтонгском кладбище... Только я буду вас помнить. Пока жива буду. Спасибо, ребята. Спасибо.

Она осталась одна. Без связи. И решения принимать ей одной.

***

— Так вот. У меня, похоже, нет другого выхода, поэтому я посвящу вас в цель своей миссии. У вас в стране, в вашем погибшем Советском Союзе, разрабатывалось биологическое оружие особого рода, представляющее угрозу для всего человечества в масштабах планеты. У нас есть достоверной информации.

Александр ощутил ее не совсем правильный русский язык.

— Откуда информация? — осведомился он.

— Из источников.

— Так к ним и обращайтесь.

Коза Ностра помолчала. И сказала таким голосом, что Александр ей поверил.

— Сейчас ваша ужасная страна реально перестала существовать. Вы это и сами понимаете. Задача мирового сообщества — не допустить, чтобы это оружие попало в недобросовестные руки. Надо его забрать, Александр. Или уничтожить. Лучше уничтожить, это мое мнение. Личное. Объект — Козловка, тут, рядом. Вы это место знаете, если вы местный. Я прошу вашей помощи.

— Так-так, — хмыкнул Александр.

— Вы не верите?

— Смотря во что. Я не верю в глобальные проекты и заговоры. Я не верю в марсиан, жидомасонов или изобретателей «лучей смерти». Но я верю, — убедился, — что вы шпионка. Я готов поверить, с некоторой вероятностью, что вы сами верите в эту туфту, которую вы мне тут городите. С большей вероятностью верю, что вам эту туфту сообщило ваше начальство, а с еще большей вероятностью — что даже ваше непосредственное начальство, которому вы рапортуетесь, в настоящую цель вашей благородной миссии не посвящено. Я верю, что вам поручено что-то добыть, и доставить. Я сам, — лично я, — о Козловке знаю только то, что она есть. Что там зона. Режимная. Что о ней ходили ... Всякие слухи...

Он замолчал и подумал.

— Я готов понять, что вы на нее нацелены. Но помочь вам туда попасть ничем не могу. И не хочу. Я знаю, что страна погибла и обстоятельства изменились. Но я же не дурак. Я понимаю, что спецпроекты курируются спецорганами, и что спецорганы не погибают вместе со страной... Вот кто-кто, — а они погибнут последними... Если там, в Козловке, что-то серьезное, а это, видимо, так и есть, то… Я пас. Я жить хочу. Что скажете, госпожа шпионка?

В этот момент Александр даже на миг забыл, торжествующе, о том, что он лежит ночью, в канаве, и допрашивает его женщина, которая способна, судя по всему, сделать с ним все что угодно, голыми руками, — как она это и продемонстрировала полчаса назад.

Она ничего не сказала. Она расслабилась. Что-то в ней опало, и Александр это почувствовал.

— Александр, — сказала она, помолчав. — Я верю, что не именно вы в нас стреляли.

— Слава Богу, кажется, не убьете...

— Я верю, что вы не плохой человек, я это поняла по голосу. И по допросу.

— И за это спасибо, — прохрипел Григорьев, и подумал мельком, что первый человек, который убедился в его высоких моральных достоинствах — иностранная шпионка, да и то сначала ударившая его по шее. Расскажи бывшей жене, не поверит.

— Скажите, госпожа шпионка, а что случится, если вы свою миссию успешно выполните?

— Александр, да ничего не случится. Никто на вас танки не бросит. Страна ваша, думаю, в конце концов, восстановится. Не в первый раз. Никто из государств не станет всерьез связываться с ядерной державой. Тем более в таких обстоятельствах... Шахты-то остались, и мобильные установки, и БАМ, c вашей «Палицей», и прикрытая вашей лучшей в мире системой ПВО резервная столица — Куйбышев... Командный пункт в Жигулях, прикрытый сотней метров гранита... Лично я думаю, что и войны никакой не будет. Как не было химической войны, которой пугали в двадцатые, ни ядерной, которой пугали в последние полвека, так не будет и биологической. Никто же не самоубийца. Просто у вас сейчас бардак. Просто нужно эту гадость нейтрализовать. Ее нужно успеть прибрать, пока другие не сообразили... Пока вы еще раскачаетесь... Это в интересах всего мирового сообщества. Про ирландских террористов наслышаны?.. А, впрочем... у вас и свои есть, извините...

Шпионка помолчала.

— Речь Кеннеди слышали?

— Кого?

— Вы что, начальника канцелярии не знаете?

Да, действительно. Алессандра замялась. Откуда ему слышать эту речь...

***

16

— My fellow Americans and other members of world’s community! Вам уже известно, какое чудовищное событие произошло вчера в Советском Союзе. Вчера в Москве, на одной из центральных станций Московского метрополитена было приведено в действие ядерное устройство эквивалентом около девяноста килотонн. Это злодеяние не имеет равных по своей бессмысленности и по своим масштабам. Столица Советского Союза практически полностью разрушена. Жертвами этого преступления стали сотни тысяч ни в чем не повинных советских граждан. Практически уничтожен великий город, уничтожены памятники архитектуры, погибли бесценные творения великого русского и мирового искусства. В настоящее время, прямо в этот момент, от последствий ядерного удара продолжают погибать десятки и сотни тысяч советских граждан. Правительство Соединенных Штатов Северной Америки заявило о готовности предоставить пострадавшей великой стране всю необходимую помощь. Ответа от Правительства Советского Союза мы пока не получили, что, впрочем, понятно. Правительство Соединенных Штатов Северной Америки заявляет, что в полной мере понимает трагичность ситуации, сложившейся в Советском Союзе. Правительство Соединенных Штатов, не предъявляя в этих условиях никаких ранее сложившихся претензий, заявляет, что готово оказать любую помощь Советскому Союзу. Правительство Соединенных Штатов Северной Америки надеется получить ответ на свое заявление от любого правительства Советского Союза, при условии, конечно, что ответ этот будет выдержан в рамках международной дипломатии.

Я, как Президент Соединенных Штатов Северной Америки заявляю, что, уважая суверенитет Советского Союза, Соединенные Штаты официально заявляют о политике полного невмешательства во внутренние дела уважаемого государства.

От лица Правительства Соединенных Штатов Северной Америки я со всей ответственностью выступаю с заявлением, что этот тяжкий урок нанесен не только, — и даже не столько, — Советскому Союзу, но всему мировому сообществу. Соединенные Штаты Северной Америки приложат все усилия, смею уверить, немалые усилия, дабы избежать в будущем подобные проявления, продиктованные злой волей отдельных лиц, поставивших себе на службу множество исполнителей, одурманенных нелепой идеей... независимо от их религиозной, этнической или национальной принадлежности.

— My fellow Americans! Случившееся в России заставляет меня, как Вашего Президента, принимать непростые решения. Я уже отдал приказ привести в подобающее состояние все наши, застоявшиеся от долгого неопределенного состояния, специальные службы. До сих пор они служили объектом журналистских шуток и парламентских разбирательств. Это состояние прекращено.

Я не стану уверять вас, что все мы, находясь за тысячи миль от России, находимся в безопасности. Я не стану уверять вас также, что все носители иного цвета кожи или иной веры являются нашими потенциальными врагами. Многие со мной не согласятся. Уверяю вас: эти не согласившиеся или добросовестно заблуждаются, или находятся в плену неких идеологических построений.

Президент помолчал и хлебнул воды. Все мировые средства информации зафиксировали, как его зубы стучали о стакан.

— В неожиданно создавшейся международной ситуации US остались единственной силой, обладающей влиянием... и силой, могущей это влияние засвидетельствовать. Нас могут обвинить, что мы выступаем с экспансионистских позиций. Могут обвинить, что Америка готова воспользоваться уникальной ситуацией, и малой кровью завершить холодную войну. Торжественно заявляю, что перед нами не стоит, и никогда не стояла задача завоевать Россию. Весь исторический опыт свидетельствует, что задача эта бессмысленна и невыполнима. Геополитически данный регион, некогда весьма привлекательный для разного рода экспансионистов, ныне не представляет никакого интереса и реально не может составлять цели для завоевания. Более того. Сама политическая идея войны, как средства наживы и, более рационально, оздоровления экономики путем экспансионизма изжила свой век. Эта первобытная доктрина ныне является лишь темой философствований некоторых нездоровых разумом конспирологов, мыслящих в категориях давно дискредитировавшей себя «геополитики».

В моей памяти еще жива Вторая мировая война, Корея и карибский кризис. Я свидетельствую и гарантирую, что, пока я не покинул кресло Президента, Соединенные Штаты Северной Америки не станут активно вмешиваться во внутренние дела Советского Союза. Более того. В создавшейся беспрецедентной ситуации Соединенные Штаты Северной Америки в одностороннем порядке берут на себя политическую ответственность за сохранение Советского Союза в его ныне существующих границах.

— Господин Президент! Высказывая Ваше беспрецедентное заявление, вы имеете в виду, что Соединенные Штаты готовы отстаивать сохранение Советского Союза даже военным путем?

— Я совершенно уверен, что такого вмешательства не потребуется. Но, полагаю, мы найдем приемлемые решения в любой ситуации.

— Господин Президент! Высказывая Ваше беспрецедентное заявление, Вы говорите о Советском Союзе как о стране, реально существующей?

— Я понял ваш вопрос. Да, именно так. Да, о реально существующей. И политически, и военно-стратегически. Зная историю, я совершенно убежден, что эта несчастная великая страна рано или поздно возродится. Не знаю, в каком качестве, я не пророк.

— Господин Президент! Следует ли понимать Ваше заявление так, что Соединенные Штаты заинтересованы в существовании Советского Союза, несмотря на то, что на всем протяжении последних десятилетий СССР являлся геостратегическим соперником Америки?

— Да, безусловно.

— Господин Президент! Следует ли понимать Ваше заявление так, что единственным препятствием вмешательства во внутренние дела России является то, что она, будучи обезглавленной, тем не менее, до сих пор является ядерной державой? Или же Вы видите смысл сохранения коммунистической России в качестве противовеса растущей желтой угрозе? Быть может, чисто прагматически США заинтересованы в сохранении СССР по той причине, что проще иметь дело с привычными, пусть и не всегда удобными партнерами, нежели с двумя десятками новых и не вполне предсказуемых лидеров, которые неизбежно возникнут после распада СССР на мелкие государства, обладающие своими ядерными арсеналами?

— Вы сами ответили на многие из своих вопросов…

17

— А дальше? Александр, вы рассказывайте.

— Что дальше?

— Как вы живете? Вы что, не поняли, что я вас продолжаю допрашивать? Вас снова за горло?

— А, понял. Вы еще не решили, что со мной сделать. Хреново живу. Кто сейчас хорошо живет?

— Извините. Я не это в виду имела. Ваши житейские обстоятельства?

— А-а, понял. Живу один, мать померла семь лет назад, еще до всего этого. Отца, как у Христа, никогда не было. Дом крепкий, две печки, дров всегда не хватает. Работы нет, кормлюсь с огорода, дополнительно ворую картошку с гарнизонных полей. Атеист, подвергался вербовке хазарских миссионеров всех трех конфессий, устоял. Разведен, подруги нет, порочащих связей нет, дурных привычек... Вот насчет дурных привычек честно не скажу... Не знаю, что считать дурными, а что нет... Некурящий, травку тоже не курю, героином нас не снабжают. В шинок, бывает, бегаю. Сами смотрите.

— Хорошо... Я прошу вас, чтобы вы меня приютили погостить на ночь. — У нее сдал голос, она сглотнула и с трудом сказала, с усилием приоткрывая глаза: — Вы явно обладаете достаточным интеллектуальным потенциалом, чтобы приять, что моя, пусть не известная вам в полной мере, миссия не вредит вашему бывшему отечеству. Напротив, она может причинить большую пользу для будущего всего человечества. Так?

— Ну...

— То есть, как разумный гражданин человечества, — а я имею обоснованные обоснования полагать, что вы, как любой разумный и умный человек, есть космополит, — и я вправе просить, даже требовать, — требовать от вас сотрудничания. — Она запуталась в своем импортном русском, и выжидающе, даже просяще, посмотрела на пленника.

Александр слушал молча, и в этом молчании было что-то ироническое. Он даже хмыкнул. Потом сказал, еще помолчав:

— Сотрудничания?

— Да....

— Особенно сейчас, в канаве.

— Д-да, именно в канаве. Только в таких обстоятельствах вырисовываются лучшие части человеческой души.

Александр осмотрел свою душу изнутри. По частям. Потом снаружи. И подумал, что шанс выбраться живым, кажется, все-таки появился.

— То есть, вы меня вербуете в коллаборационисты.

— Отнюдь нет. Я ведь не являюсь представителем оккупационной власти. И не буду являться. Так что коллаборационистом вам не быть.

— И бургомистром вам не быть, при таких манерах. Скажу просто — согласен. При двух условиях.

— Я их выслушаю.

— Во-первых, вы больше никогда не коснетесь моей шеи...

— Согласна. Уже стыдно. Я ведь вас могла убить.

— А, во-вторых, здесь, на обочине, в кустах, на тележке, лежит раненый, и вы поможете мне дотащить его до дому...

— Тогда сообразите мне, куда вас... э-э... препровождовать.

Александр потер шею.

— Может, все-таки, познакомимся? Меня зовут Александр, я уже сказал.

— Как интересно! А меня Алессандра. А прозывают Коза Ностра.

Александр опешил и долго, ковыляя до трассы и опираясь на заботливую руку своей несостоявшейся убийцы, собирался с мыслями. После очень долгого молчания он спросил неуверенно:

— И кто вас так прозывает?

Тут опешила Коза Ностра. Действительно, как ответить на этот вопрос. Не говорить же ему, что так зовет ее шеф. Кактус. Какитус. И Брокколи.

Александр дополнил:

— «Коза Ностра» — это ведь «мафия»? Я правильно понимаю? Так почему вас так странно зовут? И откуда вы вообще?

— Я итальянка. На три четвертых. На остальную четверть я русская. А происхождение прозвища — это довольно смешно. Понимаете, Александр, у меня в детстве было обыкновение: на каждый вопрос, с которым я была согласна, утвердительно припечатывать по итальянски с русским акцентом: «Это дело!» Не «Да!» а «Дело!» Меня бабушка воспитывала как русскую, мой первый родной язык был русский… .Это во дворе я учила итальянский… А поскольку я была большая озорница и постоянно общалась не с девочками, а с мальчишками, меня они и прозвали «Русская Дело». А потом мои сверстники из Палермо признали меня за свою, и уточнили — «Наше Дело». Может, у них и была ассоциация с мафией…. скорее даже да. Но к мафии мое прозвище никакого отношения не имеет...

18

* * *

Тележка оказалась пустой. Мы со шпионкой, все еще недоверчиво оглядываясь друг на друга, вытащили Олега из кустов, куда он, темный, уполз, заслышав выстрелы. Когда мы его ворочали, он не приходил в сознание, только шипел и громко хрустел зубами. Мне впервые довелось слышать этот страшный звук. Мы выволокли его, вновь взгромоздили на тележку, впряглись вдвоем в мои вожжи, я протравил веревку, — и тронули. Олег кряхтел, я не обращал на это внимания. Коза Ностра что-то бубнила про себя по-итальянски, простодушно добавляя русские ругательства. Тянула. Я молчал все шесть километров.

Асфальтовая трасса кончилась у городской черты, и метров восемьсот мы прыгали по нашим колдобинам. Темень, хоть глаз выколи. Наконец я торкнулся в ворота. Хозяин отозвался низким басом, загремев цепью:

— Воу! Воу! Бух, бух!..

— Шарик, это я.

— Воу! Воу!...

Пес не сразу поверил, и правильно. Я известным лазом, уперев носок в щель, перелез через высокий забор, и успокоил животное, которое рвалось с цепи. Не доверял Шарик. Убедившись, что все в порядке, он убрался обратно в конуру, вновь загремев цепью о свою алюминиевую миску. Я пошел к воротам. С усилием сдвинул тяжелое, шершавое бревно завала. Отворил изнутри калитку.

— Вы здесь? Айда, заезжаем.

Теоретически тележка с Олегом вполне могла проехать. Я же раньше въезжал в эту калитку с мешком ворованной картошки. Но тут оказалось хуже. Человек без сознания не мешок картошки. Вдвоем с Алессандрой мы, ругаясь по русски и по итальянски, цепляясь колесами за створы, протащили телегу с полуживым телом во двор, подпружиненная калитка сильно протащила мне ниже спины и закрылась. Грохот разошелся по всему переулку. Я надвинул бревно завала и остановился передохнуть. Шпионка ожидающе смотрела на меня. Я прошел к крыльцу, подсунул руку под доски, нашарил свечку, которую примерно на такой случай и держал в запасе. Вынул из кармана заветные спички, запалил свечку и буркнул:

— Содрогнись. Сейчас этого еще в дом тащить.

Я уже убедился, что эта иностранная зараза отлично понимает по русски, и особо не церемонился.

— Сейчас будем заносить его. Нет, не сюда, дура. Вот этим боком... Перекладывай! А-а, да вот сюда... Уф-ф, погоди...

Я прислонился к столбу крыльца, отдышался и отслонился. Так, нашарить... И, секундно глянув, остолбенел на миг и рявкнул:

— Стоять!.. Ты что творишь...

Пока я отдыхивался, она разложила Олега на широком крыльце и из самых лучших чувств ворочала бездыханное тело, намереваясь делать ему искусственное дыхание.

Я дал ей по рукам. Она недоуменно повернула голову в мою сторону. Меня она не видела. Свечка освещала лишь лицо Олега.

— Не торопись. Сейчас, не дай бог, как заорет, очухиваясь... На всю ивановскую... Оно нам надо? Сам отойдет. А не отойдет — тем проще.

— Надо же его в чувство привести...

— Сейчас-то зачем? Повторяю: вот он очухается и, первым делом от боли, не сознавая себя, дуриком заорет на весь околоток... не дай бог.. От боли или от глупости, тебе от этого легче? И соседи услышат. Зачем?

Мы вволокли Олега в горницу, увалили на диван. Он прерывисто вздохнул. Жив, почувствовал я с неким разочарованием. Ну, все, с меня хватит. Пусть дальше сама, как хочет...

Я нащупал задницей свой топчан и увалился на него как-то боком. Ну ее, к черту. Раз не убила, значит, не убьет. Я спать хочу. Ухайдакался. Идите все… Да, вот еще что…

— Алессандра! Туалет у меня во дворе, слева от крыльца, найдешь. Деревянный, какой уж есть…

— Разберусь.

Я еще ощущал через сомкнутые веки, как огонь свечи перемещался по комнате... Бродила шпионка. Свечу жжет...

— Алессандра! Задуй свечку, у меня их осталось с гулькин фиг... И спать вались, завтра разберемся. Сейчас я тебе постель выпишу. Откуда ты только свалилась на мою голову...

— Я же тебе давно сказала — я шпионка. Иностранная. Зная это, ты меня приютил. Тебе мало?

Всё равно тут не уснешь.

— Мало. Расскажи больше. Перестань дрожать, чего тебе терять... Мне некому тебя сдавать.

— Ты о чем?

— Ну, расскажи про себя. Понимаешь... для меня ты — приключение. Так сказать, яркое пятно на мокром рядне жизни. Ферштеен? Ты хоть соображаешь, как тебе повезло? Ты же могла нарваться не на меня, а на какого-нибудь Абдугара-бей Фазиева, хазарина, который, — вот постучать не во что, — дурак-дураком... С моей точки зрения. И вместе с тем нормальный, нормальнее меня, индивид. Что ему всякие взрывы в Москве, он здесьживет. Чуть ли не единственный мужик во всем городишке остался, не считая меня. А так одни бабки старые, да деды. Он тоже картошку ворует. Обеих жен бьет и коров утречком на луговину выгоняет... Крепкий хозяин, между прочим. Он бы долго не рефлексировал, тебя взнуздал, и обошелся с тобой весьма... не заботясь о тебе...

— Ну... Это сомнительно...

— Хм… пожалуй. Слушай, мне интересно! Расскажи о себе.

— Нашел время.

— А куда мы торопимся?

— I seе. Тебе с самого-самого начала?

Я радостно и нехорошо встрепенулся.

— А-а, так ты — зануда? Ну — тебе не повезло; я — тоже. Ну давай, с самого начала... Я глаза закрою, а ты говори...

— Ну... ты сам заставил...

Гостья присела рядышком.

19

— Я итальянка русского происхождения. Русский мой прадед был князь Андрей Андреевич Хованский. Он был хороший математик и его очень ценил академик Крылов. Знаешь такого соотечественника?

Знаю, как ни странно... Вон его мемуары у меня на полке. Только там ни слова нет про князя Хованского.

— ...Он, — мой прадед, — был беззаветно предан Государю, но в начале известных событий он, ни мало не раздумывая, пошел к Корнилову, а потом, когда, в восемнадцатом, Лавра Георгиевича убило, он остался у Деникина. У Антона Ивановича он был на хорошем счету, и Деникин позволял ему некие самовольные шалости. Там была отдельная история, жаль, по ней фильм не сняли... Ну, если коротко, мой прадед вызволил у красных свою дочь, мою бабушку. Красные его чуть было не отправили в штаб Духонина, но обошлось. В сражениях с красными бабушка беззаветно сопровождала своего отца, моего прадеда, и до конца оставалась сестрой милосердия в обозе отступающих наших войск. Уж чего бабка насмотрелась, в свои шестнадцать лет, я даже и думать боюсь. Она никогда не рассказывала. Обмолвилась однажды... Потом расскажу, если ближе сойдемся. Прадеда Бог хранил, и они осели в Харбине — года на три. Потом косые рожи прадеду окончательно обрыдли — я правильно говорю, это его выражение, которое бабушка мне повторяла постоянно, — и он решил вернуться в Европу. Осел в Бельгии, а не в Германии, как большинство эмигрантов, а году в двадцать шестом ему почему-то понравился режим Муссолини, — впрочем, тогда он многим нравился, — и он перебрался в Италию. Там моя бабушка втюрилась — я правильно говорю?

— Правильно, но архаично. У нас этот сленг устарел....

— Учту. А как правильно?

— Гос-споди... Вот вопрос... А черт его знает... Да влюбилась!

— Ага…Влюбилась в совершенно неотразимого студента Виттолио Джаннини, который в это время как раз был в полной прострации от встречи с Маркони и бредил одним радиоделом. Девушки от него падали — это мне так бабушка рассказывала, — но ему, кроме детекторов и слоя Хевисайда было ни до чего, в том числе и не до девушек. Но сам посуди — что ближе: слой Хевисайда или моя бабушка? Причем моя бабушка всегда говорила с гордостью, что была смолянкой...

Алессандра задумалась и выдала совершенно машинально, макаронически, на смеси трех родных языков:

— Prego, Александр, может, ты мне объяснишь, what does смолянка mean? Я точно знаю, что она никак не из Смоленска?..

Я перебрал в памяти все варианты всех известных мне английских выражений, убедился, что я понял правильно ее английскую вставку, глубоко вздохнул, лежа поклонился, как умел, и с ироническим прискорбием сказал:

— Не силен в этикете, но удивлен, что Вы, княжна, не осведомлены в этой подробности ваших пращуров. Видимо, Ваши прародители просто, в запале исторических потрясений, забыли об этой мелочи. Смолянка — девушка высших сословий, которая получала закрытое воспитание и обучение в Смольном институте города Санкт-Петербурга. Столицы Российской Империи. «Смольный» — хотя бы из кинохроник, знаете?

— Ой, Саша, (она взволнованно вякнула с французским акцентом) — я знаю, что моя бабушка вначале была и училась в Смольном институте. Но вот... смолянка... Как-то не ассоциировала до сих пор. Слово — знала. Но как-то механически... Смолянка... Ну, так вот. Они поженились. К этому времени у деда вышло уже несколько статей, по дальней радиосвязи… Он был довольно известен. Когда Умберто Нобиле затеял свою несчастную экспедицию, сам Маркони порекомендовал моего деда радистом. Все знают, чем эта экспедиция кончилась. До мелочей, все описано. Историю с Цаппи и Мариано обсосали и обслюнявили. — Она надолго замолчала. Потом сказала как-то грустно:

— Только про моего деда молчат. Из принципа. А он был четвертым в этой компании. С Мальмгреном, Цаппи и Мариано.

— А что за история, с твоим дедом?

— Героическая история... но он сам себе потом все испортил. Саша, он молчал — и я не хочу рассказывать. Чту память. Разве что потом, может быть, когда-нибудь...

Я посмотрел на эту странную девушку. Я был знаком с ней меньше суток, какое там... всего-то часов шесть. Но уже понимал, что, кажется, я ее от себя никуда не отпущу. Ох, Александр Иванович, старый хрен, ты ведь не Татьяна Дмитриевна Ларина.

Вот бывает же любовь с первого взгляда. Ну ладно — со второго.

Бес в ребро у пожилых мужиков? Двадцативосьмилетних? Типа меня. Как там друг-биолог такие мгновенные вещи объяснял? Феромоны?

Как в ней это уживается... Она ведь способна голыми руками ухайдакать несколько вооруженных мужиков. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Способность убить и готовность спасти. И какая-то очевиднейшая потребность в защите и крове. Она ведь не врет. «Любовь к отеческим гробам», романтические нотки в голосе. Я же это вижу, сам зациклен на Истории. Замечательное для иностранки знание русского языка — и дурацкая, невозможная для шпионки юбка-шестиклинка образца пятьдесят шестого года. О допотопных Корнилове и Деникине рассуждает, будто с ними вчера чай пила. Странная она какая-то. Беречь ее надо. По мере возможностей. Пока сама позволяет. И буду. Невзирая на. И вопреки.

Александр, да что с тобой? Старый?

Нашел время для романтики.

***

20

Олег стонал, у него прошел шок, началась боль, и он снова потерял сознание. Я спросил взглядом Козу Ностру, что мол, делать, но она дернула щекой и пошла дальше копаться в моей аптечке. Читала этикетки и выбрасывала в помойное ведро пачку за пачкой.

— Зачем?

— Срок вышел, их нельзя употреблять.

Ради такого случая я зажег керосиновую лампу, подкрутил фитиль, чтобы лампа не коптила. Хоть рассмотреть постоялицу, с которой свела судьба. До сих пор ведь так и не успел разглядеть. Высокая? Пожалуй, высокая для женщины, чуть ниже меня, а у меня нормальный средний рост — сто семьдесят восемь. Коротко острижена, под совсем коротко. Очень ладная, — это редко для высоких женщин, обычно такие бывают или полными или шарнирно нескладными. Бедра – не широкие, не узкие, а именно такие, какие надо. Большие, широко расставленные глаза. Цвет глаз до сих пор не рассмотрел. Темно.

— Алессандра, у тебя какого цвета глаза?

— Зеленого, — ответила она, не оборачиваясь.

Она все копалась в моей аптечке, выставив круглую задницу.

Глянул я на эту задницу... И так поперли воспоминания...

***

Шестнадцать лет, мальчишка, приехал поступать в славный Казанский университет из соседней губернии…. Не захотелось медалисту по детской гордыне подавать документы в местном провинциальном Итиле… А тут и Волга, и Казань, исторический город. Большая Проломная, кремль и девушки в джинсах... В первый раз в жизни увидел слыханные джинсы, да не просто, а сразу с женской попой в. В первый раз увидел девушек не в ситце. В джинсах, в маечках, под которыми торчит и колышется. С невиданными яркими пластиковыми пакетами с лихим ковбоем. Этими пакетами торговали цыганки на перекрестках. По червонцу. Четверть будущей стипендии. «Де-вачки, пад-хади, жу-вачки, жу-вачки, па-кеты, па-кеты, жу-вачки!...»

Десять лет прошло. Даже двенадцать. Всего. Целых двенадцать лет. Жизнь.

Какие у нее загорелые руки... Даже при свете керосиновой лампы видно.

Алессандра вдруг сказала, надкусывая запрессованный блистер аспирина и собираясь попробовать его на вкус:

— Саша, не думай так громко.

— Алессандра...

— Саша, давай сразу договоримся. Не предъявляй ко мне своих мужских... Я не собираюсь платить собой за то, что ты меня приютил. Ты мне приятен. Мы с тобой двое Саш. И никак по другому. Я работаю. Ты мне действительно, не сразу, но понравился, вот по-человечески. Но — не более. И мы с тобой уже, хоть ты этого еще не знаешь... как это... повязаны кровью... Мы с тобой, если хочешь, кровные... как это у немцев одним словом... Geschwister. Родные брат и сестра.

Я содрогнулся.

— Алессандра, нет. Даже не моги так говорить. Не надо мне такого братства. Это слишком страшно и слишком ответственно. Мы с тобой не повязаны кровью. Мы с тобой вместе никого не убивали. Я сам вообще никого не убивал. И вообще... это не совсем в таком контексте произносится... Так что лучше исключи это выражение из своего лексикона, хотя бы до лучших времен.

Как ни странно, Коза Ностра поняла.

— Извини, Саша. Я, возможно, действительно, не совсем по русски... Но ты меня явно понимаешь. Ты еще не совсем уснул? Можно, я тебя спрошу о каких-то других вещах? Не имеющих отношения к нашим обстоятельствам?

— Можно. Куда уж там спать. Спроси.

— Расскажи мне, что сейчас у вас творится?

— А тебя забрасывали к нам, не зная, что у нас творится. Ну-ну.

— Саша, одно дело со стороны, другое — как это по-русски, «на собственной коже».

— Шкуре.

— Да, «шкуре». Я знаю, что шкура — это грубо. Но постеснялась тебя обидеть.

— Вот что. Во-первых, не стесняйся. Я не обижусь, только поправлю. А хочешь ответа... Отвечу. Только я долго буду говорить, это то ли умно, то ли глупо, но длинно. Сама решай...

Я собрался с мыслями.

— Если я правильно обмозговал события, то после того, как Москву разрушили, мир перевернулся. О том, что было раньше — забыть. Власть сейчас сменилась или сменяется, и за нее где-то там, надо полагать, идет война. Но не у нас, не в нашем маленьком городке. К счастью. И мы присутствуем при этом историческом событии. А время исторических событий — самое поганое время. Проверено всей русской историей.

Если я не ошибаюсь, а я не ошибаюсь, то здесь у нас, — не знаю, как в России, — а здесь, в Хазарской АССР, власть перешла, или переходит в руки диких хазар. Скоро, полагаю, они будут заставлять всех иноверцев либо переходить в их вариант мусульманства… От чего бог упаси… либо выплачивать подворный налог. Как он там... ясак... Или ярлык... Не помню.

Потом у них обязательно пойдет внутренний раздор между хазарами-иудеями и хазарами-мусульманами. Будет нам какая-то передышка, а может и наоборот… А дальше, — опять-таки, если я не ошибаюсь, — они задавят своих иудеев и пойдут джихадом по отмеренной ими хазарской земле, взывая к порабощенным гяурами иностранным братьям-мусульманам, и меряя под свой аршин всех новоявленных подданных. Тех, кто оказался на их территории.

И территория Хазарского Каганата расширится от Итиля до Москвы, от Архангельска до Владика, от Витима до Верного, от Фербенкса и Уэлена до Ревеля и Гельсингфорса... Но будет... для аборигенов... как бы это попросту, простым таким русским словом, — альтернатива.

— Какая?

— Объявить себя хазарином-мусульманином. Ну и — предъявить паспорт. Всех будут проверять, и своих тоже. Если паспорт неправильный — ты хазарин иудействующий. Есть у них, хазар-мусульман с хазарами-иудеями какие-то технические различия. Исправляй. В общем, предъяви паспорт, повинись, прочитай исповедание веры и чеши отсюда. Если паспорт правильный — ты мусульманин. Но опять-таки, сначала прочитай исповедание веры, убеди. И хоть ты татарин, хоть хазарин, выверни карманы, заплати закят и чеши отсюда, легко отделался. Хуже тем, у кого паспорт вовсе неправильный. Это значится... о-о-о... значится, ты урус малай, чичас налог плати...

— А если не русский, а поволжский немец, к примеру...

— А какой хрен разница? Им все равно, крестишься ты справа налево или наоборот. Им плевать, то ли ты вовсе крест не носил, или только что его, сволочь, за кустом бросил. Паспорт неправильный — значит крестоносец. Ну и далее — не проси рассказывать.

— Саша... — сказала она, помедлив. А что это за паспорт? У тебя он есть? Покажи.

— Есть, — сказал я и ткнулся лбом ей в плечо. — Есть. Только показывать не буду. Тем более, что он все равно неправильный.

— Ладно, — сказала она, помедлив, сообразив, улыбнувшись и не отстраняясь. Ладно. Я все понимаю. Только и ты не забывай: я на работе, Саша...

Что-то очень странное со мной творилось. Такого со мной уже давно не было. Эту иностранную шпионку, которая меня чуть не убила... нет, нет, не надо уже ее так называть — шпионка.

Ее зовут Александра. Саша.

Не списывайте на неудовлетворенное либидо разведенного мужика. Я даже в темноте умудрился ее рассмотреть. Ну, не рассмотреть, темно, все-таки. Составить образ. Может, днем я разочаруюсь. Но все же...

Она такая красивая.... Нет, даже не красивая. Милая. Постараюсь описать. Высокая, чуть ниже моих ста семидесяти восьми, кругломорденькая, мелкие черты, милый носик, чуть-чуть курносенький, зеленые острые глазюки, густые, чуть-чуть не сросшиеся брови и очень коротко, под мальчишку, остриженные шатеновые волосы. Скуластая. Самое интересное я в темноте не рассмотрел.

Что-то меня уводило в совсем неправильную сторону и у меня хватило разума это понять и осечься.

— Алессандра! Давай, наконец, спать. Вались! Вон там я тебе тулуп постелил. И накрыл. Подушку тоже нашел. Кажется, уже скоро утро... а я на ногах не стою.

— Давай спать, Александр. Я согласна с тобой, пора спать. Я сегодня, честное слово, не выспалась. Всю последнюю неделю я сплю по три-четыре часа. Представь себе: путешествие с наркоторговцами через веси Пенджаба и Кашмира, пещера, дирижабль, обстрел, бегство, все ваши русские колготки ободрала о колючки, потом знакомство... с тобой. И после всего этого — как все оборвалось. Конец опасности. Встретила тебя. Считала врагом. Оказался другом. Нет пока опасности. Давай поспать...

— Спи...

Я досчитал до сорока, а она уже посапывала.

Оказался другом…

* * *

Легко сказать — «Спи...» Я лежал на спине с открытыми глазами. Стояла кромешная тьма, настолько абсолютная, что в ней не виден был даже проем окна. Луну, стало быть, совсем заволокло. За дверью громко сипел, то и дело сглатывал, спал тяжелым сном Олег. Он постоянно ворочался, скрипя пружинами, и что-то невнятно бормотал.

Александр, спросил я себя, ты этого хотел? Хотел, наверное, ответил я себе, раз все так получилось. Ты же мог плюнуть на стоны, на дирижабль, на стрельбу, спокойно накопать картошки и привезти в подвал еще один мешок. Чего ж ты дернулся? Из альтруизма? Нет, подумав, честно ответил я себе. Из глупости. Захотелось приключений. Даже не приключений, а просто сначала стало жалко человека, а потом... Вот-вот, желчно заметил я сам себе: а ты хоть понимал, что стоит только ввязаться, а потом не развяжешься?.. И скажи сам себе честно — дурак...

И откуда только слово такое старое русское нарыла — «веси»...

***

21

— Поворачивайся...

Олег непроизвольно замычал. Хотелось ему когда-то казаться героем, но не в этой же ситуации, и не в этой же дыре. Ныла нога, просто выворачивала болью, в других обстоятельствах, — и в другом времени, — он бы просто заорал и орал бы до прибытия «скорой». Но теперь...

Шпионка копалась в какой-то коробке, которую, не чинясь, вытащила из трусов.

— Ну, подставляй задницу... Я правильно говорю? — пробормотала она, проверяя маленький безигольный инъектор. — Сейчас будет больно. Сейчас в тебя войдет концентрированная доза медикамента, в смеси с цитопротектором. От него и боль. Возможно, заорешь. Я не орала.

* * *

Олегу было всего семнадцать лет. Он поступил в МВТУ имени Баумана, честно поступил, он знал математику чуть ли не лучше преподавателей, и ему даже дали общагу. Но вот в ТОТ день он все еще был на постое у своей московской тетки.

Тетка — о ней особый разговор. Вы, может, видели тех московских бабок, «московских старушек», которые, покуривая даже и «беломор», сидят по скверикам и знают из первых рук абсолютно все, вплоть до обстоятельств посадки Мейерхольда. С ними разговаривать — одно удовольствие. Они понимают, что вот помрут они, и свидетелей эпохи не останется. Вот и делятся. И, самое главное, выбирают ведь, с кем делиться. Не в том смысле, что собеседники не стукнут, а в том, что поймут и запомнят. По глазам, что ли, выбирают... И знают, что сохранится это предание, не канет в Лету... И выплывет когда-нибудь.

Так вот, тетка Олега была из их числа. Но речь не об этом.

У нее была обычная московская малометражка на Речном Вокзале, блочная, из поздних хрущевок, две комнаты, считая кухню, и совмещенный сортир. Тетку это вполне устраивало, ей не с кем было делить ванную. Сын ее погиб еще в начале забытых шестидесятых, на ракетном старте, вместе с маршалом Неделиным. Внуков у нее не случилось, так что она жила в свое удовольствие. Она сама так выражалась. И не врала.

В Тот День она сказала, что оставляет любимому племяннику квартиру на три дня, а сама уезжает к приятельнице в Подольск.

Любимый племянник не оплошал.

***

Он созвал своих новых приятелей, — знакомых по абитуре, не забыл и приятельниц, причем психологически тонко.

Олег, рассказывая нам, самодовольно ухмыльнулся.

— Я рассчитал, кого звать, а кого не стоит. Народ слетелся. Распили по одной. Распили по другой. По третьей. Потом, как всегда, обнаружилось, что придется бежать еще раз. Все отпирались. Кинули жребий. Отправили гонцов. Вышли на балкон покурить, причем Олег, как некурящий, взялся просто сопроводить компанию и протравить свежий анекдот. И тут балкон тряхнуло.

— Причем тряхнуло всерьез. Теткины бутылки на балконных полках так и посыпались. Я еще сдуру пошутил — мол, землетрясения в Москве бывают раз в пятьсот лет, запоминайте, свидетели, потомкам будете рассказывать... Народ заржал. Я еще не дотумкал, что ударная волна в твердой среде распространяется быстрее, чем в воздухе... И тут громыхнуло. Вылетели балконные стекла... Народ обмер. А я сразу просек, это беда. Как в том анекдоте — «э-э, смекнул русский Иван»... Глянул с балкона... Оп-па...

Далеко на горизонте, где-то между Кремлем и Белорусским вокзалом, возносилось в небо ужасное черное нечто. Вспухал гигантский черный холм, из него, из прорвавшихся раскаленных опухолей вырывались на свободу ужасающие красные побеги. Холм медленно развернулся черным папоротником. Он вырос до небес и пошел разваливаться, увядать, опадать, поднимая черные клубы.

Над Москвой всплывало, отороченное белым нимбом, серое облако, похожее на огромный кочан цветной капусты.

Туча ядерного взрыва пошла медленно оседать.

На Ленинградское шоссе пошли падать какие-то черные обломки.

— Народ! — заревел Олег. — Бегите! Вниз из квартиры, и ложись! Это атомный взрыв.

БЫСТРЕЕЕЕЕЕ!

Он успел. Воздушная ударная волна оказалась слабее, чем он ожидал, но сильнее, чем хотелось бы. Тряхнуло стены. От подземного взрыва две ударные волны — сейсмическая и вторая, более слабая, воздушная... Олег кинулся к теткиной шкатулке, выгреб оттуда ее сбережения, нащупал паспорт в нагрудном кармане и ринулся вслед за товарищами вниз по лестнице.

Олег выскочил на проезжую полосу и расставил руки как только мог.

Первый же водитель остановился.

Он оказался каким-то узбеком или азербайджанцем. У него в Москве, скорее всего, и близких не было.

— Так, — сказал Олег, переводя дух. — Давай, быстрее…

Водитель подозрительно глянул на него и на всякий случай провел рукой где-то под сиденьем.

— Я не преступник. Видишь, что творится?

— Да, слушай, качнуло. Что это было, а?

— Слушай, друг, некогда. Дверь открой и обернись.

Мужик начал высказываться в смысле, что, вот, все русские... Но обернулся. Олег за это время успел влезть в машину.

Водитель нажал на газ и погнал, хлопая дверью, по Ленинградскому шоссе.

— Сверни, — сказал Олег, — на окружную.

Он сразу смекнул, что первым делом, пока не забило пробками все дороги, надо бежать за городскую черту. А потом спасаться, в глубинке. В России. А где именно — разберемся. Потом разберемся. Деньги в паспорте. Паспорт в кармане.

Они долго огибали Москву, гадая, как бы не попасть под радиоактивный след. Точнее, это гадал Олег, смотря в небо, глядя на гнущиеся ветви и соображая розу ветров. Он подсказывал водителю примерное направление, таксист разбирал, лихорадочно листая, транспортную схему, то и дело справлялся, куда ехать, у приезжего Олега, и матерился по-русски, а, если слов не хватало, на своем азербайджанском.

— Сейчас сколько уже рвануло когда?

— Да минут уже с двадцать.

— Слюшай, я вижу, ты студент. Я тоже на военке был. Тоже студент. У этого взрыва есть скорость распространения, у меня памят хорошая, да? Значит, двадцат минут, когда рвануло, я не ехал, курил, сидел.

— Да, двадцать, если не больше. Если не минут тридцать, а вообще-то я не помню...

— Значит, волна уже давно прошла, свою дозу мы уже получили, а с неба все крупное осыпалось. Значит, и не надо уже делат панику, думать тепер надо.

Таксист перевел взгляд на оседающее облако взрыва.

— Знаешь, я вижю, ты смелый чиловек. Уважаю. Только вылезай, дальше не повезу, вон там мой поворот. Вылезай. Мне детей спасать. И тещу. Извини. И так тебя провез, сам понимаешь. Удачи.

Во выдержка у мужика!

Олег вынул фиолетовую бумажку, но водитель искоса посмотрел на него, как на идиота, и сказал:

— Вот дурак. Вот уже тридцат минут, как ничего не стоят твои деньги. Убери свои двадцат пят.

***

А дальше ничего интересного не было. Он несколько месяцев пробирался домой, в Итиль, по Козомировскому шоссе. Пешком отмотал немереные сотни километров, измеряя путь по километровым столбам. Отошел уже километров двести от Царицына, и тут он вконец отощал, и решил картошки напечь... накопать на заброшенном поле.

— Это ты думал, что оно заброшенное, — вставил Александр. — Это гарнизонное поле, его до сих пор охраняют, а по нынешним временам лучше и не соваться чужому.

— Вот тут меня и уконтрапупили.

— Ну, не совсем уконтрапупили. Ты живой, вон, нам свою историю рассказываешь...

***

22

Я поднялся с топчана, демонстративно потрогал шею. Коза отвела взгляд. Взял кочергу, пошел шуровать в печке.

— Так, господа постояльцы. Александра, я так понимаю — твоя миссия накрылась. Тебя, Олег, я не спрашиваю. Поэтому понятно, что ранее весны вы меня, скорее всего, не покинете, — да ладно, не ерзайте, — а греться нам придется. Поэтому первая задача — дрова. Вторая — картошка. Тебя, Олег, я покуда не трогаю, пока не зарастешь, а вот ты, ниндзя итальянская, будешь мне носильщиком. Дрова буду на тебе носить, из лесу, вестимо. Не возражай, я уже убедился, что ты двух мужиков стоишь...

Я снова демонстративно потрогал шею.

Коза Ностра снова потупилась. Не знаю, было ли ее смущение наигранным или настоящим. В конце концов, она меня чуть не убила.

— Александр, — сказала она. — Конечно, мы у тебя, может быть, перезимуем. Коммуной. Но откуда мы взялись? Для властей, у меня есть в виду. Сейчас не мирное время, будут всякие обходы, проверки. Ты же не можешь сказать, что мы с раненым Олегом пришли к тебе гостевать. Ну, хорошо, у Олега есть его сертификат...

— Паспорт?

— Да, пасспорт. Но у меня-то его нет. Только метрика...

Я удивился. На задание берет с собой документы?

— Дали мне на всякий случай… На мое настоящее имя, Алессандры Хованской. Липа, но хорошая. Дали вместо паспорта, не знаю, из каких соображений. Выдана якобы в Прибалтике, с учетом моего акцента. Но на нее особо и не рассчитывали. Но грядет зима, и мне... нам действительно придется какое-то время пробыть у тебя, и это нужно умно обосновать...

— Коза, ты русский учила по Карамзину или по Сумарокову?

— А что? Меня бабушка учила... Она со мной только по русски и разговаривала.

— «Грядет» — слово, хотя и понятное, но в живом языке не употребляется. Архаизм.

— Ясно. Саня, не о том говорим. Сейчас я содрогнусь, подберу слова и скажу на правильном русском языке. Это серьезно, я не шучу.

— Я понял.

— Саня, нам с Олегом нужно легализоваться. Время военное. Лучше с этим не шутить… Нам нужна… Как это у вас? Прописка. Ты готов представить меня своей гражданской женой?..

* * *

23

Хорошо, что у меня запас бинтов остался. Покойная бабка моя в свое время из поликлиники их изрядно натырила, пока там подрабатывала санитаркой. Мы с Козой заново перебинтовали Олега, — причем тот орал, чтобы женщина отвернулась, — и поставили его на ноги.

— Можешь идти?

Олег крякнул, ступил на простреленную ногу, недоуменно помолчал, ступил на вторую, здоровую, прошел еще шага два, поднял бровь и объявил:

— Ребята, а разницы нет!

— Это у него эффект от моего шприца, — мрачно сказала Коза Ностра. — Пройдет через сутки. А у меня их осталось всего девять штук.

— Штаны надевай!

Олег взялся было за свои штаны, но эти джинсы, во-первых, были измазаны в крови, во вторых, прострелены, а, в третьих, не натискивались на повязку.

— Так. Мои надевай. Вон, в шкафу. А— а, дай я сам найду.

Мои штаны на Олеге смотрелись странно — то ли он их украл, то ли нашел на свалке. Тем не менее, он их напялил, с усилием подобрал пузо, застегнул замок, подвернул штанины и бодро отрапортовался:

— Готов к употреблению!

— Не готов, — все так же мрачно сказала Коза Ностра. — Выглядываешь преступно. У нас любой полицейский тебя задержит. Спросит — кого раздел?

— Санька! — Я расхохотался. — Козочка!

Коза Ностра странно на меня посмотрела, но промолчала.

— Да никто и внимания не обратит! У нас все так ходят. Кто в чем.

— Кто в чьем? Ужели у вас не зазорно демонстративно хаживать в ворованном?

— При чем тут это, балда. Ворованное, не ворованное — кто разберет? В шмотках третьего срока у нас в глубинке ходить не зазорно. Нормально, Олег, пошли...

24

Улицы нашего городка давно заросли гусиной травкой. Протоптанной узенькой тропкой мы шествовали вдоль древней монастырской стены, мимо пожарной каланчи, мимо Фонтала. Я по детской привычке подошел к провалу и глянул вниз, через перила.

Вышли на улицы Старого города.

Старый город на самом деле был очень старым. Сносить монументальные административные здания царской постройки ни у кого не поднялась рука, и поэтому Советская Власть так в них и переселилась. Но при царе о будущих рачительных хозяевах страны еще не подозревали, и поэтому вся сантехника через какие-то несчастные сто лет пошла протекать, крыши потребовали ремонта, а штукатурка начала осыпаться. Даже в присутственных помещениях. Поэтому величественное двукрылое здание, где размещались местный исполком и райком КПСС, было обнесено обветшавшими лесами. Ремонт, сами понимаете.

Сколько помним, все ремонт.

Красивое здание. Уменьшенная авторская копия Казанского собора. Бывший дворец губернатора Ивана Вильгельмиевича Фон-Визина, который, по легенде, заплатил за проект миллион Воронихину.

Над входным мрамором веяли, как и положено, два флага: советский обтрепанный кумач и полосатые хазарские штаны с тремя штанинами. Хоругвь, смеялись когда-то.

В вестибюле, возле фикуса, сидела на венском стуле бабка и вязала. Она кинула на нас проницательный взгляд.

— К кому?

— В паспортный стол, пожалуйста.

— Документы.

— За ними и идем, бабушка.

— Справку от комендатуры.

* * *

Александр растерянно огляделся. Лакированные ящики с сушеными пальмами, стенд социалистического соревнования, доска почета с уголовными физиономиями победителей, красные с золотом бархатные драпировки, выпуклые пенопластовые изречения Ленина, окрашенные бронзовой краской. Мраморная лестница на второй этаж, протертая до белых ниток ковровая дорожка…

— Матушка... а где это... справки?

Вахтерша окончательно убедилась, что этих подозрительных типов пропускать никак нельзя, и сказала:

— В комендатуре. Вы что, нездешние?

Она взялась за телефонную трубку.

— Алло, Роза?

— М-м...—

Александр среагировал мгновенно. Он вытащил паспорт и положил его перед вахтершей. Та отвлеклась от телефона.

— Я Григорьев Александр Иванович, проживаю на Красной, восемьдесят два, собственный дом, а это — мои гости. Матушка, вынужденные гости, их бы прописать, хоть временно, у них московская квартира погибла.

Матушка что-то решила внутри себя и положила трубку. Александр осмелел:

— Матушка, а где им получить... как вы сказали... в комендатуре?

Вахтерша глянула на всю толпу последним оценивающим взглядом, и, убедившись, что взрывать енти охламоны все-таки ничего не будут, сказала:

— В Централе, сынок. Сходите туда, получите росписи, потом ко мне с бумагами идите. Только ты, мне кажется, врешь...

Кажется, это не вахтерша.

Все, что осталось от аппарата городской администрации?

* * *

25

В Централе... О-о, о Централе стоит рассказать. Построен он был еще при Иване Грозном, славился тяжелой славой как острог на всю Россию. Постепенно он обзавелся посадом, получил герб и статус города при матушке Екатерине, в 1781 году. Острог стал пересыльной тюрьмой и снабжался государевой казной весьма и весьма, так что еще к началу девятнадцатого века Централ оброс хоть уже декоративными, но настоящими каменными стенами. Что было внутри этих стен — никто не знал.

Ходили всякие слухи. Был, например, такой слух, что в пятом году оттуда сбежали братья Хадомцевы, террористы-эсеры, причем при побеге использовали бонбу. Как эта бонба сработала, что разрушила — никто не ведал, но все рассказчики ссылались на свою бабушку, которая своими ушами слышала взрыв этой бонбы. Так и убежали.

Улицу назвали в их честь. «Ул. им. бр.Хадомцевых....» Так и осталась в честь эсеров, переименовать забыли в тридцать седьмые...

Идти до Централа было далеко — на другую, противоположную, окраину города. Александр покосился на Олега.

— Дойдешь? Это километра три. И столько же обратно.

* * *

Идти было долго, но не путливо. Так эта шпионка выразилась. Мы с Олегом похихикали. Полтора километра по улице Ленина, потом повернуть на улицу Пушкина, обогнуть исток Верхней Кучканки, потом снова повернуть, налево, потом снова направо, и вперед, пока не упрешься в белые стены Централа.

Олег с Александрой о чем-то балагурили, и они не заметили, как мы подошли к перекрестку между Ленина и Пушкинской. Я случайно бросил взгляд на угловой дом — и что-то бултыхнулось у меня в душе.

Я остановился. Перечел.

И резануло в самое сердце.

Вместо сто лет знакомой таблички «Ул. Пушкина», на старой штукатурке зиял голый кирпичный прямоугольник и значилось свежей краской по кирпичам: «Ул. им. Хасан-бей-бабая». По русски. Я остановился, хватая воздух. Олег притормозил.

— Санька! Ты что, брат?.. Аж позеленел...

Ну как им было объяснить... Но Олег понял и попытался объяснить иностранной шпионке:

— Улицу, оказывается, переименовали. А Хасан-бей-бабай — это ихний, хазарский, местный Пушкин. Вот он и остолбенел.

Я отмахнулся.

— Да не остолбенел я. Просто ошалел от такого хамства. Вот уж не думал, что до этого доживу. Пушкин-то им чем досадил? Понимаешь, Александра...

— Я Алессандра...

— В общем, Сашка... Дело вот в чем. Хазарская нация, как ни пыжилась и тужилась три с половиной века подмышкой у России, ничего для мировой культуры так и не родила. Ну, нечего там переводить на иностранный. Даже на русский. Хотя на русский они что-то переводили. Самодельно. Не нашлось у них своего Лозинского или Холодковского. А хочется приобщиться... И вот они всегда, как могли, выдвигали своего Хасан-бей-бабая, и выставляли его родоначальником литературного хазарского языка. Хотя сами они на нем, на литературном хазарском, не говорят. Молодежь его даже не понимает, они даже между собой болтают на смешанном русско-хазарском суржике. Честно говоря, не верю, что он, литературный хазарский, вообще ныне в природе существует.

— Так что он написал, этот Хасан-бабай? Понимаешь, Александр, это все твои эмоции...

— А черт его знает, что он там написал... Стихи какие-то про родной край. Конечно, переводил русских классиков. По объективным меркам, он обычный национальный поэт, не дотягивает даже до уровня Жуковского. Местный. Дюжинный. Хотя... Написал!

Я зашелся в хохоте.

— Чего ржешь? — недовольно спросил Олег.

— Вспомнил! Он самостоятельную поэму написал. Мы ее в школе называли «Сучка». «Су-Чке», конечно. «Су» это по тюркски «вода», а «Чке» — это такая ихняя водяная нимфа. Ундина такая. Ихняя. По этой поэме в Итильском Государственном театре даже балет поставили. Там сюжет вот в чем...

Я снова заржал. Тут на меня недовольно посмотрела и Коза Ностра.

— Рассказываю, рассказываю. Нам в третьем классе эту поэму вбивали, на уроках хазарского. В русском переводе. В общем, смысл был в том, что великий народный хазарский поэт Хасан-бей-бабай гениально обработал народную легенду. По легенде, был такой бедный пастух, и попался он в лапы русалке. Она его все хотела насмерть защекотать, а он никак не мог от нее отбиться. Он выполнил много ее заданий, а потом хитростью выманил ее на берег, защемил еёйный хвост в расщепленном пне, и таким образом от нее избавился. Почему-то никак по суше от нее уйти, он, видимо, не мог.

— Ну и что, довольно банальный сюжет.

— Э-э... ребята... Один мой знакомый хазарин говорил мне, что это, точно, народная легенда, только дело там было совсем наоборот. Этот бедный пастух долго выманивал русалку на берег… а, выманив, хитростью защемил ее хвост в расщепленном пне и обошелся с бедной нимфой самым незамысловатым образом.

Мы с Олегом переглянулись и грянули хохотом. Коза Ностра поморщилась.

— Александр, я было составила об вас лучшего мнения. Не ожидала от вас таких скабрезностей.

Я покраснел. Но нашелся:

— А вы, Александра, прекрасно владеете русского языка. Преклоняюсь об вашей бабушкой. Она, кстати, родом не из Одессы? Все, хватит, мы пришли.

***

26

Мы стояли перед белыми стенами Централа.

Крепостью, как он того заслуживал, или кремлем у нас его почему-то не звали.

По протоптанной тропинке мы подошли к воротам, и через узенькую сводчатую калитку вошли под древние каменные своды. Под сводами нужно было пройти еще метров пятнадцать. За стеной открывалась обширная площадь, поросшая поблекшей по осени гусиной травкой. Пространство ограждали беленые известкой стены. Централ был возведен на холме, и стены изнутри были гораздо ниже, чем снаружи. Впереди раскинулось вросшее в землю угрюмое строение литого красного кирпича, помнящее Разина и Пугачева, с двумя входами по оба крыла.

Чуть дальше стоял сложенный из керамзитовых блоков сарай, вполне инородно здесь смотрящийся. В нем пыхтел дизель, выбрасывая из длинной закопченной трубы клубочки выхлопов.

В будке маячил унылый часовой. Не зная, чем заняться, он щелкал автоматом, переводя его с одиночной стрельбы на очереди и обратно. Часовой покосился на нас, глянул в небо и вернулся к своему занятию. Я упорно смотрел на него.

Он понял, что придется отреагировать и скривился.

— Куда, — спросил он нехотя.

— Нам в комендатуру. За бумажками...

— Так бы и сказали...

— А мы так и сказали.

— Вот сюда. — Он качнул штыком. — Повезло вам, сегодня Роза сидит.

Часовой непонятно ухмыльнулся.

— Прямо по входу, не ошибетесь.

Я пригнул голову, и мы вошли в недавно отштукатуренный и окрашенный зеленой масляной краской средневековый коридор. Там, где краски не хватило, своды восемнадцатого века индевели сырой колючей известковой патиной. Кое-где штукатурка уже отвалилась, и проглядывал красный кирпич. Кирпич сохранился без единой щербинки. Мы долго поднимались по сырым ступенькам, и очутились перед простой фанерной дверью. На дверь был наклеен серый лист оберточной бумаги, а на листе черным карандашом было жирно написано: «Комендатура».

Я постучал, приоткрыл дверь, просунул голову и спросил:

— Можно?

В комнате сидела одна-единственная бабка с погонами прапорщика, заполняя своей тушей все отведенное ей помещение за барьером. Зарисовывала ногти шариковой авторучкой. Килограмм триста в бабке, ей-богу. Мельком глянув на меня своими маленькими голубенькими глазками, она опустила голову, прекратила свое занятие и неторопливо стала убирать авторучку в какую-то пляжную сумочку. Чудовищный ее бюст незаметно для глаза переходил в живот. Примерно там, где все это прекращало распространяться по горизонтали, топорщились нашивки юбилейных медалей. Cедые засаленные кудри были подкрашены фиолетовыми чернилами. Рукава кителя сильно лоснились. Подмышками были видны темные пятна с белым контуром высохшего пота.

Бабка, не поднимая головы и продолжая копаться в сумочке, сказала сипло:

— Можно козу. Все остальное - «разрешите».

Коза Ностра за моей спиной чем-то подавилась, но промолчала.

— Разрешите? — нашелся я.

— Да заходите, раз пришли. Вон там стулья, садитесь, а принимать буду по очереди. Подождите, сейчас я...

Олег прошипел мне в ухо:

— Мальвина.

Я не понял. Ничего в этой огромной бабке от Мальвины не было. Я повернулся к Олегу и прошептал:

— Причем тут Мальвина?

Олег, давясь от своей изобретательности, пояснил:

— Старая Мальвина. Бабушка с фиолетовыми волосами.

***

— Документы? — бабка кинула на Козу Ностру зоркий голубенький взгляд.

— Вот, пожалуйста. Это моя метрика. Все, что осталось. И та — случайно.

Я покосился на Олега. Тот пожал плечами.

— Только всего остального у меня нет... А вот это мужа паспорт... Гражданского мужа.

Бабка невозмутимо бухтела, рассматривая мой паспорт:

— А-а, девушка, муж он и есть муж, как хочешь его назови, хоть гражданским.... У бабы только один муж, первый он там или четвертый... Это ты молодая еще, не понимаешь... Тя-ак... родился там-то... тя-ак, проживает… тя-ак, и хочет прописать у себя беженку... Жену, значит. Тебя, значит... И брата твоего, вот этого. Троюродного... Угадала?

Помолчали.

— Тя-а-к, — вздохнула бабка, доставая из ящика стола чудовищного размера лист in folio, и берясь за новую авторучку. Предыдущая, видимо, служила средством косметики.

Коза Ностра приняла подобострастное выражение и принялась отвечать на анкету.

— Имя:

— Александра.

— Отчество:

— Виттольевна.

— Витальевна?

— Нет-нет, Виттольевна. Я из Прибалтики. Из-под Риги. Понимаете, отец с мамой разошлись, когда мне и года не было, я его и не поминаю, а вот отчество осталось...

— Фамилия?

Ну, тут нет проблем.

— Хованская.

Как у бабушки...

Прапорщик остановила авторучку и хмыкнула:

— Эка фамилия. Хованская... Графская. Ты не графиня, часом?

— Я княжна, — честно ответила Алессандра. Прапорщик не шелохнулась.

— Шутить с мужем будешь. Семейное положение?

— Замужем.

— Цель супружества?

Коза Ностра, ощутив свое недостаточное знание русского языка, оглянулась на онемевших спутников, но бабка ей помогла.

— Еще одна застряла... Господи, да отвечай как все, — «с целью создания брачных отношений...» Что ты на меня уставилась? Это не я сочиняла. Не задерживай. Место работы?

— Безработная.

— Причина безработности?

Алессандра замялась.

— О, господи, опять молчит. Я, что ли, буду за тебя отвечать, — социальная напряженность? Муж?

Коза Ностра нахмурилась, припоминая обстоятельства своего квартиродателя.

— Григорьев, Александр Иванович, проживает по улице Красной, дом восемьдесят два, работает... — Она осеклась и с ужасом поняла, что представления не имеет, где Александр работает. Но бабка-прапорщик уже почувствовала паузу и глянула из-под бровей всё понимающим голубеньким глазом.

— Не надо, где работает. Ладно, дальше я сама заполню. Проходи к пианино.

Коза Ностра огляделась, но никакого пианино в комнате не было. Был лишь стол в углу, на котором плашмя отблескивал лист оконного стекла, возвышалась кирпичная пачка бумаги и стояла какая-то жестянка, заляпанная черным.

— Ну, чего опять застряла? Иди, будем на клавишах играть... Откатаю я тебя, что стоишь, как глупая...

Коза Ностра поняла, что с нее будут снимать отпечатки пальцев, и, уже видя, что деваться некуда, инстинктивно попятилась.

— А это зачем? Я ведь никак не преступница...

— А ты и есть не преступница... — Прапорщик натягивала монтерские резиновые перчатки. — Тебя никто ни в чем и не подозревает.

— А это зачем... тогда...

— Общий порядок. Для опознания.

— Какого опознания?

— Какого опознания... Трупа опознания. Времена сейчас, сама знаешь... Найдут тебя, к примеру, утречком в канаве, холодную, без штанов и документов, и допрашивай тебя тогда, кто ты такая...

Управившись с Александрой Хованской, прапорщик мигом разделалась с Олегом Степановым и, заполняя строчки в огромном гроссбухе, дала инструкцию:

— Печати поставите у полковника Грубозабойщикова, во дворе, за конюшней, справа от малой поленницы, вторая подвальная дверь с надписью «хранилище».

Она помолчала, записывая что-то в своем кондуите.

— А насчет мужа... Мозги-то мне не пудри. Вон твой муж, в подвернутых штанах. — Она, не поднимая головы, ткнула авторучкой в сторону Олега. — А с этим нашим, — она тряхнула фиолетовыми кудрями в мою сторону, — вы, не иначе, в Москве познакомились. Ты с Прибалтики, это по говору видно.

Коза Ностра самодовольно вспомнила, как ей сначала исправляли ее неправильный русский, а затем, махнувши рукой, «ставили» на худой конец прибалтийский акцент.

— Этот твой — москвич, — продолжала бабка. — А вот товарища Григорьева я третьего дня на базаре видела. Да и сама рассуди: у него местный паспорт, и морда примелькалась, а вот у тебя фитюлька-метрика, а у этого твоего прописка московская. Временная, студенческая. И вижу я вас двоих своим взором наметанным первый раз. А его не первый. И кто после этого твой муж?

— Да Олег же меня на голову ниже... — растерянно сказала Адександра.

— Значит, чем другим взял, — усмехнулась бабка. — Такие мужья, говорят, самые лучшие...

Она записывала что-то в огромной книге и продолжала, не поднимая головы:

— Что врать-то, да еще так неумело. Я же вас насквозь вижу. В Москве спаслись, слава богу; бумаги сгорели, куда бежать, непонятно. Тут и вспомнили про приятеля из Хазарии. Хороший, видать, приятель... А и верно, хороший парень, у нас за Григорьевым ничего плохого не числится...

Она помолчала.

— Вот и рванули. Добирались на перекладных, добрались, тут покумекали втроем и решили тебя выдать за его жену, а мужа твоего, хм.... гражданского мужа, за троюродного брата... Ладно, все это дальше этой комнаты не выйдет. Ты не смотри так, дочка. Бабушка Роза тоже человек. Не дичись. Как вы сказали, так я и запишу, только в случае чего на меня не пеняйте. И не забывайте: с ваших слов записано. Вот, смотри: «записано со слов...» — Она приподняла бланк. — Помолчи, не дай бог, глупость скажешь...

Минут пять все молчали. Бабка строчила.

— Та-ак, вот ваши справки, с ними пойдете, откуда пришли, в исполком, в паспортный стол. Только сначала печати поставьте. И еще, как пришлых, по хорошему предупреждаю: приказом коменданта от восемнадцатого августа за особо опасные деяния предусмотрена смертная казнь через публичное повешение. Публичное, повторяю. Укрыватели террористов разделяют кару. И имейте в виду: меру опасности деяний определять, в случае чего, не вы будете.

Тут зазвонил телефон. Прапорщик сняла трубку.

— Роза Амировна у аппарата. А, это ты... Ну... Что? Как-как? Маша, они у меня. Да, сами пришли. Да, отвечают. Нет... Да, вроде не врут. Маша, не кипятись. Маша, успокойся. Да, ты ко мне послала, и пришли. Сами, еще раз говорю. Без конвоя! Ну, правильно... Нет, нормальные ребята. Нет, повторяю, не врут.

Тут бабка укоризненно глянула на меня поверх трубки. Я потупился.

— Маша, я их насквозь вижу, хотели бы соврать — соврали бы поумнее... Маша, перестань. Да, Григорьев здешний. Да, да, этих я впервые вижу, ну и что? Григорьев за них ручается, а я ручаюсь за него... Слушай, жопа старая, я в органах тридцать лет... Да... Все, я трубку вешаю. Все, я сказала...

Бабка шмякнула телефонную трубку об аппарат и опустила голову, наливаясь кровью. Прошло не менее двух минут. Потом она выдохнула громко, закрыла глаза, помотала головой, открыла рот... — прошло еще секунд пятнадцать, — закрыла рот, открыла глаза и совершенно спокойно сказала:

— Сейчас, ребята. Вот ведь дура.

Мы стояли, онемев.

Ни фига себе.

Вот органы работают. Бабка, которую я в первый раз вижу, знает меня в лицо и за меня ручается. Спасибо, конечно...

Бабка полезла в сумочку, выкопала из карманчика зеркальце, посмотрелась в него. Нашарила в столе патрончик губной помады. Покрасила губы. Мы тупо стояли, не зная, как поступают в такой ситуации. Прапорщик завинтила патрончик и сказала со странной интонацией:

— Чего вам еще? Забирайте свои бумаги и чешите отсюда. С исполкомом я на ваших глазах только что договорилась. Полковник вам шлепнет... его особенно не бойтесь. Отдайте Марии Дмитриевне ваши портянки с моей подписью и печатью. Печать у полковника. Это в бункере, справа от малой поленницы, за конюшней. Потом Маша поставит свою подпись и выдаст вам вид на жительство. Только я не совсем понимаю, на кой ляд он вам сдался... Вы, ребята, как с неба свалились... Неужели не понимаете, что нынче эти ваши законопослушные действия... а-а... да что там... Шуруйте.

Подталкивая друг друга, мы упятились за дверь с надписью «комендатура», вышли наружу и закатились в нервном хохоте. Олег опомнился первым.

— Пошли, ребята, пока она не спохватилась... Где тут малая поленница?

— За конюшней, — ответил я.

Олег некоторое время оторопело смотрел на меня, я на него, и через пару секунд мы оба вновь захохотали. Выдержку сохранила лишь Коза Ностра.

— Хватит, ребята. Пошли печати ставить.

Мы огляделись. Действительно, где тут малая поленница? И где конюшня?

Периметр белых стен Централа обрамлял обширное пространство, довольно хаотически набитое разновременными и разномастными постройками. Мы двинулись наугад к длинному, кирпичному, наполовину утопленному в землю зданию, с рядом дверей по фронту, носящему явно административный характер. Нас остановил грозный оклик.

— Стоять!

Часовой перестал ковыряться в носу и явно вспомнил уставы. Он грозно насадил на автомат штык-нож, выставил его перед собой и задал вопрос, от интонации которого все шпионы должны были бы бездыханно падать ниц и во всем сознаваться.

— Куда идете?

Мы переглянулись и пожали плечами.

— Слушай, служивый, ты же нас уже пропустил... Какая муха тебя укусила?

— Стоять! По территории режимного объекта не допускается продвижение более одного постороннего человека, имеющего заверенный пропуск. Исключения: проход штатских лиц в комендатуру, как в вашем случае, госпитальное посещение больного в терминальной стадии, инспекционное посещение специальной комиссии.

— Знает устав, — одобрительно заметил Олег. — Слушай, а нам как быть? Нам бы печати получить у полковника Грубозабойщикова...

— За печатями пропущу. По одному.

Мы поникли. Не хотелось нам проходить по одному. Как-то мы уже привыкли друг к другу. Но часовой блюл устав караульной службы и бдел за нами, потенциальными нарушителями.

Я нашелся.

— Слушай, служивый... А одно воинское формирование как единицу ты вправе пропустить?

Часовой озадаченно разинул рот.

— Вы же штатские...

Я не упустил мгновение.

— Это не твое дело. Тя-ак, вижу вправе... Молодец, знаешь службу... Группа, слушай команду!

Часовой рефлекторно встал во фрунт, взявши привычной хваткой за цевье свой «калашников». Я скомандовал, мигнув левым глазом:

— Группа, стройся!

Коза Ностра мгновенно нашлась. Олег какое-то время менжевался, но тоже нашел свое место в строю. Аккурат между Александрой Хованской и Козой Нострой. Я оглядел построенную группу и поцокал языком, покачал головой.

— Ой, базар... ой, студенты...

Я заорал:

— Группа, cлушай приказ! Через пять минут выдвигаемся до объекта «полковник Грубозабойщиков», пока можно две минуты покурить, оправиться.

— Мы не курим, — вякнула подчиненная Хованская.

— Меня не интересует, курите вы или нет; это команда. Эй, часовой! Так устраивает?

Часовой, ухмыльнувшись, кивнул. И махнул головой в нужную сторону. Я выдержал стиль:

— Стройся! Нале... во! Правое плечо вперед, шагом марш! Запе-вай!

Неожиданно весь этот маразм подхватила Алессандра. Я даже от нее не ожидал. И откуда это у нее... Сохранилось от прадеда? Пронзительно, на всю обрамленную белеными стенами площадь, отдавшуюся эхом, она заблажила:

— Сол-да-тушки, бравы ребяту-ушки, а кто ваши жо-оны?!

— Наши жо-оны — кони запряжо-оны, вот кто наши жо-оны! — неожиданно заорал хриплым фальцетом Олег.

Я не вынес всего этого безобразия и скомандовал:

— Ат-ставить песню!

— Есть отставить песню! — отрапортовали хором оба обормота, отбивая строевой.

Часовой млел.

Я слегка придержал:

— Группа, легче шаг! К полковнику Грубозабойщикову, во дворе, за конюшней, справа от малой поленницы, вторая подвальная дверь с надписью «хранилище» — шагом марш!

Я оглянулся на часового. Тот, ухмыляясь, мотнул мне головой, мол, валяйте.

Группа молотила шаг по осенней муравке, я чинно шел рядом, чуть отступя. Господи, во что я ввязался? И ведь как-то все само произошло... Александр, ты в своем уме?

Тут у меня в сознании что-то мелькнуло... Я не успел заметить. Что-то из моих снов.

Я остановил свою команду у второй подвальной двери и уверенно распорядился:

— Па-адчиненная Хованская, подчиненный Степанов, выдать документы и занять стойку «вольно», не выходя из строя. Вы-полнять!

Подчиненные выдали документы и заняли стойку, не сводя с меня глаз. Я забрал документы и отдал приказ:

— Ожидать, из строя не выходить. Ждать распоряжений.

Я спустился в погреб. Погреб был оборудован, как мне показалось, по последнему слову. Как бомбоубежище. К нему снижались не менее ста пятидесяти ступеней, сверху его прикрывали трехсотлетние кирпичные своды, и стучала где-то за стенами, непонятно где, динамо-машина, обеспечивая штаб электричеством. Перед последней дверью путь мне заступил еще один часовой:

— Сдать оружие.

— У меня нет оружия, — ответил я.

— Руки поднять.

Меня ощупали и сказали:

— Проходите.

Полковник Грубозабойщиков был прямым антиподом бабушки Розы. Маленький, узкоплечий, он настолько забавно смотрелся в своем сшитом по фигуре кителе, что я с трудом удержался от нервного смеха. Его полковничьи погоны, несоразмерные с плечами, на две трети выступали за контуры его фигуры. Они вздымались вверх, и настольная лампа отбрасывала от них угловатую тень на сырую штукатурку позади. Было в нем что-то от польских крылатых всадников времен короля Сигизмунда Третьего. Но я сдавил в себе смех и подал ему документы.

— Прапорщик... не знаю фамилии... — завизировала. В принципе, все готово. Нам только нужна от вас печать.

Полковник деловито принял мои бумаги, рассмотрел их и заметил:

— Ну, Роза Амировна, — известная либералка. Поэтому тридцать лет и сидит в прапорщиках...

Он поднял на меня глаза, и мне стало не по себе. На костистом, сухом лице глаза полковника Грубозабойщикова выглядели инородно. Очень выпуклые, прозрачные, накрытые, как козырьками, нависающими отечными веками, они смотрели прямо мне в душу, не обещая ничего хорошего.

— Молодой человек, — сухо сказал полковник Грубозабойщиков. — Вы местный, за вами ничего плохого нам неизвестно, и поэтому мы пока не сомневаемся в вашей лояльности. Цените. Подчеркиваю. Но у нас нет никаких оснований доверять вашим сомнительным гостям. Они вверглись к вам в доверие. Бывает. Это мы знаем. Какие у вас есть основания им доверять? Они что, с вами вместе учились? Нет, не учились. Они что, с вами вместе работали? Нет, не работали. Вы их, видимо, нашли на трассе, а больше негде... кстати, а что вы там делали? — и они напросились вам в гости. Было это, видимо, вчера. Также вчера вблизи трассы произошел странный эпизод: был расстрелян неизвестными силами неизвестный огромный летательный аппарат вроде дирижабля. Аппарат был сожжен термобарическими зарядами так, что наши следственные органы не могут найти практически никаких ценных для следствия следов, кроме обугленной арматуры. После этого появляются ваши «друзья». У вас есть, что ответить на эту тему?

Я понял, что попал в гадость. Вляпался. Пытаются связать меня с этим дирижаблем. Пытаются связать с этим дирижаблем моих постояльцев. Оперативно работают.

Я, как бы в растерянности, замялся, а, на самом деле, взвыли истязаемые мозги, как турбина на форсаже. Как это выглядело внешне — я не заботился. Привычный ко всему организм подобную органику, руководствуясь снесенной в подкорку системой Станиславского, брал на себя.

Та-ак... Что у них может быть?.. Ничего у них не может быть, откуда... На понт берут очередного посетителя... Что тут можно придумать? А, ничего не буду придумывать. Так, стану сочинять наобум. Может, пронесет. А не пронесет — так хуже не будет. Куда уж хуже.

— Товарищ полковник! Я ничего не придумываю. Ко мне действительно добралась моя жена!.. Господи, соединились... радость-то какая... Вы мужчина, поймете… С Олегом я, действительно, был знаком еще по Москве. Но у нас с Олегом знакомство в Москве было, действительно, довольно шапочное, другое дело, что он мой на самом деле практически земляк. До Итиля шестьдесят километров. А документы у них мне и в голову не пришло проверять. Да и никому бы ни пришло. У жены документы спрашивать? Пришли, — точнее, приползли... У них обоих в Москве все сгорело, ну кто бы отказался приютить? По-хорошему? Повторяю: Александра — моя жена, просто мы не расписывались. И у меня, тем более, целый дом свободный!.. Она еще не хотела в русскую глубинку ехать... Так пришлось!... волей-неволей.!.. Студентка из Риги...

Полковник довольно долго думал, потом вежливо обратился ко мне:

— Так что дальше с Александрой? Ее обстоятельства?

— Ну... с ней, женой моей, действительно, знаком еще по Москве.

— С женой знакомы еще по Москве... Это вы хорошо сказали...

— Да. Еще с абитуры. Были хорошие общие знакомые. Связей у нас с ней тогда еще не было. Ну, не было. Никаких. Ну, подбивал клинья. Но ничем это тогда не кончилось. Но вот года три назад, совсем перед этим всем... Короче, сейчас-то мы уже года два с большим гаком муж и жена... Развела нас, было, Бомба, не развела, но, раздвинула. Но вот, слава богу, встретились...

Я сам не понимал, что помогает мне так врать.

— А детей нет, — заметил полковник.

— Нет...

— Позовите, пожалуйста, ваших приятелей. Часовой, пропустите. Пусть он вызовет.

Я, не зная, чего ожидать, поднялся по ступеням, и махнул рукой:

— Заходи!

Команда моя пропрыгала вниз, остановилась у двери и вытянулась, не сводя с меня глаз. Впрочем, я отметил, что Коза Ностра мгновенно обшарила глазами помещение, сощурилась и остановилась глазами на мне.

— Руки, пожалуйста, покажите!

Полковник Грубозабойщиков вышел из-за стола, долго рассматривал руки Олега и Александры, профессионально пожамкал их, понюхал даже, потом вернулся за стол, уселся, в затруднении подвигал карандаши на столе, придвинул телефон и набрал карандашом номер:

— Алло, Роза! Тут у меня эти трое... Да, те, о которых ты только что докладывала. Что скажешь?..

Минуты три он слушал. Потом, в затруднении, сказал:

— Думаешь?

Потом почесал карандашом бритую голову.

— А-а, в конце-то концов.... Действительно, не похожи. Повтори, не понял... Что? Повтори? На кого? На беженцев? А эта?

Он помедлил.

— Н-ну, есть такое. Так, Роза, я решил и кладу трубку. Спасибо.

Он решительно положил трубку.

— Так, господа задержанцы. (Меня тукнуло и ослабли колени) Прапорщик Клебб за вас ручается. Где ваши бумаги?

— Да перед вами, на столе.

Полковник потянулся за древней коробкой из тонкого стального листа с надписью «Zinger», которая стояла у него на столе по правую руку. Не без труда открыл ее, извлек оттуда печать с измызганной чернилами деревянной рукояткой, шлепнул ее о фиолетовую поролоновую подушку, подышал на печать и дважды тиснул по бумагам.

Сразу же на них «РСФСР», серп и молот — документ...

— Забирайте.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Ступайте.

27

Мы побрели к выходу из Централа. Часовой окликнул нас.

— Эй, гвардейцы! Закурить есть?

— Мы не курим, — отмахнулся я.

— Ну, расскажите тогда, что в мире творится. А то сидишь тут, как в мышеловке.

Мы подошли.

— Да вы садитесь, вон, на бревнышко. И я с вами посижу.

— А как насчет уставов караульной службы? — ядовито осведомился Олег.

— Да ну их в баню, эти уставы. Кому они сейчас нужны. Вы что думаете, у нас тут действительно военная часть? Разбежались все, как только слух прошел про Москву.

— Дезертировали, значит?

— Ну да, вроде этого. Остался вон полковник, ему податься некуда. Роза, та вообще вольнонаемная, тоже сидит больше от скуки. Ну, еще десяток ребят, которых дома не ждут. И всё. Ну и я, мне тоже некуда податься. Стою вот, развлекаюсь, пока кормят.

Часовой достал из нагрудного кармана бычок и прикурил.

— Слушай, а что полковник нам заправлял — какие-то следственные мероприятия были, насчет какой-то катастрофы? — осторожно спросил я.

— Да он чокнутый у нас. Ночью на вышке поле сторожит, иногда сам тут на посту стоит, вместо меня. Намедни вон утром не было его. А ночью там бабахнуло что-то, на полях. Всё, думаем, накрылся полковник. Нет, утром прибежал, серьезный, поел, и побежал обратно. Сам. Один. Без ансамбля. Как его там дикие не подстрелили…

— Анархия, в общем, я гляжу.

— Ребята, а всё. Это кранты. Что завтра будет — никто не знает…

Когда мы вышли из ворот Централа, я сказал:

— Ну что, Алессандра, теперь ты видишь, что у нас творится? Уже никому ничего не надо. Как насчет твоих законопослушных идей? Может, плюнем, да и домой вернемся?

— Нет, давай уж доведем дело до конца. Раз начали.

Вот все они, видно, такие — западники. Ленин, кажется, сказал — если немец захочет захватить железнодорожный вокзал, он поедет туда на трамвае и купит билет. Она, правда, не немка, а итальянка. Да все они одним миром мазаны.

К моему удивлению, раненый Олег ее поддержал. Подозреваю — из чистого азарта. Мальчишка еще, не наелся, видать, своих приключений.

Палило напоследок сентябрьское солнце, прямо нам в спину, и я почувствовал, как у меня на спине размягчается дедовский плащ.

— Слушай, командир, — вдруг вдумчиво сказал Олег. — А почему телефоны работают? Нет же электричества в городе? И лампочка горела у этого... полковника в подвале...

— У них, у военных, свое питание, дизель. — устало отмахнулся я. Никак мне было не до этих глупостей. Отходили, расслаблялись, онемевшие затылочные мышцы. Мне все было казалось, что не станет нас слушать полковник, отдаст приказ, отведут к обрыву, пошлепают в затылок из «макара», и всех делов. Приобщат к большинству. Глупости, может. Но еще мой дед, отошедший своей смертью за десять лет до моего рождения, меня напугал. Потом расскажу, быть может.

— Этот дизель, который в сарае? — не унимался Олег. — А откуда они солярку берут?

— Ох, Олег, помолчи хоть с полчаса... Есть у них запас солярки. Идя сюда, мы через ржавые пути перешли, заметил? Так вот эти пути кончаются тупиком, а в тупике стоит километровый эшелон из цистерн. Их не вчера завезли, этот эшелон стоит тут, сколько я себя помню. А вон там два бака. Вон стоят, ржавеют. .В них тоже кубометров по тысяче. А вон там, оглянись, видно даже отсюда, прямо курсом на солнце, огромная ржавая крыша...

— Ну, вижу, — оглянулся Олег.

— Туда идет ветка. Так это древний эллинг для дирижаблей, еще двадцатых годов, а в сороковые, мне еще дед-сосед рассказывал, его перестроили под паровозное депо. Так вот, в этом депо, — я сам еще пацаном видел, мы еще школьниками лазили под проволоку, всякую ерунду воровали, и смотрели в дырки — стоят четыре законсервированных паровоза. И не «кукушки». Серьезные машины. Серия «ИС». «Иосиф Сталин». Пятидесятых годов. Все в солидоле, важнейшие узлы обернуты черт-те чем, каким-то просмоленным войлоком, какой-то картонной просмоленной хренью, и проволокой обвязаны. Уголь только засыпь, воду начерпай, и вперед, по путям. Впрочем, у них и запас угля при себе. Тендеры полные. Каждый квадратный сантиметр промазан солидолом. Чтобы не проржавели. А рядом баки с водой, ржавеют, не жалко... При них когда-то была охрана.

— Паровозы? — не поверил Олег.

— Да, паровозы. Универсальные машины, по военному времени. Дров ты всяко по обочинам нарубишь, и даже уголь в брошенных котельных сыщешь, и воду... а вот тепловозы сейчас стоят, брошенные.

Олег помолчал, а потом его опять повело на вопросы.

— А вот дизель, который сейчас бухтит, он тоже на этой ихней солярке? Сейчас же, в общем-то, уже не форс-мажорная ситуация, что же этот полковник солярку тратит?

Мы вышли из ворот Централа. Перед нами с холма раскидывался весь город, видны были обе Кучканки, мосты через овраги, городские парки, железный мост, и я уже прикидывал маршрут, которым нам свободнее пройти к исполкому, не нарываясь без особой необходимости на возможные патрули полицаев хазарской самообороны.

— Алё, Александр, я же тебя спросил!

— О чем ты меня спросил, горе мое?

— Я спросил, чего же он солярку тратит...

— Олег, дурак, не об этом речь, что ты, как глупый...

Мы перешли через ржавые рельсы, через поле, подошли к первым домам. Из-за заборов хрюкало и воняло.

Через Большую Кучканку перешли по ветхому деревянному мосту. Наши Кучканки, пруды, а точнее запруды, были чередой давным-давно перекрытых оврагов, по дну которых в Волгу истекал родник. Вторая, Нижняя Кучканка, давно обратилась в болото, а вот через Первую был переброшен деревянный мост, и под ним стояли мостки, на которых бабы сроду, сколько я себя помню, молотили белье. Тут же раньше, когда не гоняли бабы, купались голяком мои простые одноклассники. Ходила легенда, что, когда войска Деникина отступали под напором красных, они, страдая обозами, затопили в Кучканке почти весь свой арсенал. Занявшим город красным об этом сразу же стукнула местная недопоротая голытьба, и красные, долго не думая, раскопали запруду, подождали, когда уйдет вода и подобрали все, что белые там схоронили...

— Эй, алё, Александр!

— Ну чего тебе еще, Олег! Иди спокойно! Что ты меня пытаешь, как Лева Задов?

— Так ты мне не ответил: какого черта он солярку тратит?

Я застонал. Ну такой актуальный вопрос... Сил нет... Но ведь дурак не отвяжется... Ну, сам напросился. Я потемнел и рявкнул:

— Да з... ! — Я покосился на женщину. Женщина не услышала. — Знаешь, если это тебе так важно, вернись вон за стены и спроси у самого полковника Грубозабойщикова. Может, он тебе и ответит...

Коза Ностра хихикнула.

— А вообще молчи-ка, а! Чего плетешь языком? Нам еще в исполком идти, а вот сейчас у тебя наркоз кончится, и что делать с тобой тогда, посреди города? Иди, блин, пока идется... Связался я с вами...

— А вот за это тебе спасибо, — проговорила, как бы про себя, Коза Ностра. Я обернулся на нее, но она, уже молча, ковыляла за нами, сворачивая, готовую разлететься, кипу наших бумаг.

Я глянул на нее, вгляделся пристально. Она готовилась улыбнуться. Я покачал головой.

— Нет. Не смешно.

Коза Ностра увяла.

Мы долго шли по Ленина, потом по Пушкина, потом вышли на Карла Либкнехта, снова сократили на Ленина и вышли, наконец, к исполкому. Вошли под каменные лбы горгулий над входом. Стул возле фикуса пустовал.

Мы сориентировались по стрелкам-указателям, поднялись лестницей, покрытой сносившейся красной дорожкой, продетой через каждую ступеньку сквозь медные прутья. Прошли длинным прохладным коридором мимо запертых белых дверей со стеклянными узкими табличками. Нашли дверь, которая была нам нужна. Мария Дмитриевна встретила нас очень доброжелательно. Ее каменная физиономия даже изменилась.

— А-а, пришли, наконец! Бумаги давайте!

Я вытащил из подмышки Александры стопку бумаг.

— Вот, пожалуйста.

Мария Дмитриевна долго рассматривала наши бумаги, еще дольше что-то чирикала на листках, потом подняла к нам голову и захотела что-то сказать.

Тут — опять! — зазвонил телефон. Мне захотелось убить Александра Белла, но то, что я напряженно расслышал краем уха, заставило меня отставить эту идею.

Она долго слушала. Ее лицо медленно менялось. Она положила трубку, обшарила стол, ничего не нашла, выдвинула ящик, обшарила его и с каменным лицом сказала, наконец:

— Григорьев!

Это ко мне относилось.

— Я.

— Забирай бумаги и своих гостей и чеши домой. И не моги высовываться. Б-бегом! Ты понял? Бегом! По-хорошему говорю... Беги, сынок...

Она длинным взглядом оглядела меня... задержалась на Александре... И добавила:

— И, коли успеешь, надень на нее сарафан.

Я не понял этих смутно знакомых слов, но мне стало страшно. Все мышцы тела обдало электрическим холодом.

Мы выскочили из исполкома, еще не понимая, чего опасаться. Я схватил Александру за руку и сказал Олегу:

— Вали за мной.

О-о! Вот оно!

Послышалась далекая автоматная очередь. Потом еще одна. Ближе. Пальба. Перестрелка? О, господи. Что бы там бы ни было, но одно из двух: либо я, либо там, где стреляют.

Александра сказала непонятно:

— Та-ак. Это учитывалось. Может, это и к лучшему.

— К чему — к лучшему? — прокашлял я на бегу.

— Тебя это не коснется и не должно тревожить. Бежим к тебе домой. Женщина права — это самый лучший вариант.

28

Мы смывались по улице Ленина. Стрельба приближалась. Еще пара кварталов — и мы укроемся в деревянных лабиринтах Старого города. Остановились, переводя дух, на перекрестке. Я затравленно осмотрелся. Оглядел заборы. Иностранная шпионка молча выдернула руку, прислушалась к чему-то, полезла за пазуху, что-то нащупала. Помедлила и сказала со спокойной уверенной наглостью:

— Ребята, а вот сейчас вас могут убить. Но вы мне симпатичны. Я вас спасу.

Я переглянулся с Олегом. Тот, молча, пожал плечами. Александра застыла на несколько долгих секунд, а потом произошло нечто, совсем непонятное.

Из-за угла выскочила ревущая толпа, человек пятнадцать, потрясая автоматами и паля из них в белый свет, как в копеечку. Орали по русски: «Огибай, огибай!» Мы с Олегом остолбенели. Коза Ностра шлепнула Олега по затылку.

— Ложись!

Тот повалился.

Затем она двинула мне в лоб распростертой ладонью с теми же словами.

— Ложись!

Пока мы с Олегом уподоблялись князю Андрею и рассматривали облака, наша спутница… Исчезла.

Мы все-таки подняли головы.

Творилось нечто невообразимое.

Бегущий прямо на нас кошмарный бородатый хазарин, голый по пояс, татуированный, вдруг оступился, словно натолкнулся на что-то невидимое. Автомат вылетел у него из рук и описал параболу. Что-то перехватило его у самой земли, автомат остановился в падении, и спокойно улегся на землю. Бандит как-то хекнул, остановился на бегу и ткнулся ничком. Рядом с ним улеглись еще двое. Остальные, ошалев, затормозили, но это их не спасло. У одного отвисла челюсть, раздался глухой удар, на всю улицу стукнули зубы. Он повалился, как сноп. Еще трое застыли в оцепенении. Я увидел, как у них, у одного за другим, дернулись головы от невидимых ударов. Прочие, увидевши такое, несколько долгих секунд вертели головами на месте, а затем наобум кинулись врассыпную.

Пока мы с Олегом моргали и переглядывались, перед россыпью тел из воздуха возникла Алессандра.

Разгоряченная Коза Ностра.

Потрясла кистями рук. Отерла руки о джинсы.

— Готово. Давайте убираться. Я так долго не могу. Пошли, мальчики. Соберите автоматы, не нужно их тут оставлять. Если нам не пригодятся, так зато и они ими не воспользуются. Только затолкайте их пока хоть в мешок, что ли... Вон у того, длинного, хурджин хороший. Для трофеев готовил, не иначе… Осторожнее, Саша, поставь на предохранитель... Надо будет потом хотя бы один автомат прибрать, спрятать, а остальные свалить в какую-нибудь канаву. Затворы вынуть, отдельно повыбрасывать…

— Перед тем, как выбрасывать, надо патроны нащелкать из магазинов, — заметил Олег.

— Ну, это дома.

Я собирал в нечто единое свои мысли.

— Коза, ты их всех поубивала?

— Не знаю, я тогда об этом не думала, — просто ответила она. — Я защищалась. И защищала вас. Не понимаю самого вопроса. А-а, поняла. Ты же русский... Кто еще будет такое спрашивать...

— Ты тоже русская.

Коза Ностра помедлила, потом громко сказала, про себя, но вслух и без акцента:

— Да, оказывается, я тоже русская.

— Алессандра... — я собрался с мыслями. — Ты соображаешь, что ты наделала? Ты уложила целый отряд. Их же хватятся. Их же искать будут. И эти... утеклецы... доложат. Сколько их было, человек десять? А тут лежат шестеро. Их обязательно найдут — вот эту груду. И беглецы нас опишут. По крайней мере — нас с Олегом.

— Я соображаю, что я наделала. Даже вижу. Тебя, например, живого, рядом со мной стоящего и несущего всякую чушь от растерянности.. Погоди-ка.

Коза Ностра обошла валяющиеся тела, технически прощупывая у каждого пульс на горле. Сказала деловито:

— А-а, вот этот. Хэк!

Изо рта у бородача плеснуло черным.

Я отвернулся и сглотнул. Сзади раздалось еще раз:

— Хэк!..

Меня чуть не вырвало.

— Саша, вот теперь все в порядке!

Я повернул голову. Коза Ностра стояла меж раздвинутыми ногами трупа и трясла кистями рук.

— Пойдем, Саша. Быстрее. Противно мне что-то.

***

29

Мы втроем сидели на моем крылечке.

— Александр! Как ты думаешь, что теперь будет?

— Дай подумать.

— Александр! Думаю, что пошло заполнение опустевшей ниши.

— Это как?

— Потом об этом. Давай обсудим ситуацию. Мы сейчас попытались официально легализоваться и у нас получилось.

— Сейчас ситуация изменилась, — сказал Олег. — Наша прежняя версия может не пройти для новых властей... Которые будут считать себя хозяевами, и устанавливать новые порядки.

— Ты считаешь, что это смена власти?

— Стала бы Мария Дмитриевна так бледнеть.

— Не понимаю.

— Видишь ли, хозяин, свято место пусто не бывает. Мы с тобой где живем? В Хазарской АССР. Власть в Итиле цела и невредима. Сейчас они начнут осваивать тот кусок власти, который раньше принадлежал Москве. Бандитов этих они быстренько укоротят — если уже не укоротили. Может, это и не бандиты были вовсе, а, так сказать, авангард наступления. Тогда положение для нас еще хуже.

— Вот что, Саша, — сказала шпионка. — Сейчас нам надо стать тихими и безобидными местными жителями. Обывателями. Всех они не станут выметать. Саша, ваша страна ведь была зациклена на Великой Отечественной. А ты читал хоть один не партизанский мемуар, написанный свидетелем с оккупированной стороны? Вас как-то накачивали, нагнетали. Вот, мол, захватчики, грабежи, массовые расстрелы, в общем, полный ужас. А ведь между тем люди как-то жили. И чем-то дожили до освобождения. Читать тоже надо уметь. Помню, бабушка давала мне читать партизанские мемуары вашего полковника Дмитрия Медведева, как они ели свою болтушку вприкуску с мясом, потому что хлеба у них не было. Или того же Катаева, как в его катакомбы местные жители на веревочке спускали корзинку с колбасой и домашним вином... Саша, оккупанты не идиоты. И в массе своей не садисты.

— Коза, откуда ты так хорошо знаешь советскую литературу?

— Ну... хорошо не знаю. Только то, что мне бабушка давала. А она разбиралась. При советской власти не только дерьмо писали. Катаев, хоть и советский, но действительно писатель... Саша, не о том говорим. Олега мы не бросим. Ты не бросишь, я это вижу... и я тоже. Не могу. Я хороший человек. Да не смотри на меня так странно, это... техническая характеристика. Проще говоря, у меня совесть, к сожалению, есть. И я убедилась, что у тебя тоже. Не ухмыляйся, в этом нет твоей заслуги... Моя миссия может и обождать. Тем более, что связи у меня все равно нет. А несколько месяцев туда или сюда погоды не сделают. А тем временем мы что-нибудь придумаем. Хотя.. Мне следует поторопиться. Пока не наступила зима...

— Причем тут зима?

— Следы.

Женщина, которая без зазрения совести именует себя хорошим человеком... и предлагает медицинскую помощь... и доверяет первому встречному... и распоряжается его жильем...

Непонятно все это.

30

Ударили в калитку. Шарик зашелся в лае.

Я посмотрел на Александру. Та кивнула.

— Открой. Не тяни.

— А ты?

— Открывай. Там будет видно. Саша, я уже сказала: в случае чего я вас спасу.

— Олега пока спрячь хоть в чулан, что-ли.. Прикопаются к ране...

— С ума сошел? Найдут спрятанного, раненого — расстреляют. Открывай!

Я покусал губу. В калитку еще раз ударили.

— Да иду, иду...

Я подошел к воротам со странным чувством даже не страха, но грани. Сейчас перекреститься — и бултых…

Он с усилием сдвинул бревно завала. Отворил калитку.

Шарик рвался с цепи, крутился в ошейнике, плясал, надрывался.

Вошли трое. Двое были с автоматами. У третьего, чем-то похожего на аквалангиста, в руках было что-то вроде ружья с отходящим шлангом, а за спиной висели баллоны цвета хаки. Я узнал устройство, и мне стало совсем нехорошо.

— Укрываешь?

У меня морозным ершиком пробрало хребет, и ослабли ноги.

— Кого?

— Сам знаешь.

— М-м...

— Ильдар-бей! Посмотри.

Я онемел.

Тощий хазарин, передернув затвор, отодвинул меня плечом и прошел в сени. Я тупо проследовал за ним. Хазарин осмотрел горницу, глянул в кухню, рассмотрел девушку, бледного Олега, заглянул в чулан, вышел и помотал головой.

Ф-фу... мне полегчало. Я даже рассмеялся. На пушку берут. Фигушки.

— Ой, ребята, вы обознались. Нет у меня ни секретарей, ни жидов, ни комиссаров. Я нормальный обыватель, русский, мне до ваших заморочек никакого дела нет...

— А эти кто?

— Родня. Жена и брат.

Шарик рвался с цепи, надрывался, давился лаем...

— Ну-ка, Ильдар-бей...

Короткая очередь, четыре пули, и мой Шарик, не взвизгнув, распростерся возле своей конуры, разбросав косматые лапы. Шарик!

Я, судорожно вдохнув, двинулся на этого... с автоматом... Коза Ностра слетела с крыльца и ухватила меня за пояс и за руки. Что-то закричала. Я отмахнулся локтем.

— Ильдар-бей!

Это сказал третий, с огнеметом.

— Пошли, не гневи Аллаха. Русский!

Он обращался ко мне.

— Не обижайся. Мы не бандиты. Мы стражи свободной Хазарии. Мы уважаем твою веру, но твоя собака... Мы отбираем у гяуров оружие и собак. Но оставляем жизнь. За это ты в понедельник придешь к комендатуре со своими документами и документами своих родственников. Что молчишь?

— Только он должен прийти? — спросила Алессандра.

— Хватит и его. Получит карточки на троих. Каганат не настолько беден, чтобы обрекать своих граждан на голод. Бумаг с гяуровскими печатями не надо, получит под честное слово. Если обманет, возьмет больше, отрубим левую руку, как вору.

— Спасибо...

— Исмаил-бей.

— Спасибо, Исмаил-бей.

— Женщина, успокой его, погладь, пусть придет в себя...

***

31

— Александра, иди к черту. Не лезь.

Я смахнул слезу, убедился, что шпионка убралась и воткнул в землю лопату. Яма уже углубилась на полметра. Шарик, завернутый в дедовскую плащ-палатку, ждал рядом. Шарик... Кутенок... Бессмысленные фиолетовые щенячьи глаза... лужицы... палочку принеси... Друг. Лапоть ты, Шарик.... Охраняй!

Убили.

— Саша...

— Да нет, ничего. Сейчас я его похороню — и все. ... Александра... ну ты опять здесь... Ну погоди... Отойди, а... Отойди, пожалуйста...

Коза Ностра потопталась, и медленно, неуверенно, отодвинулась. Ушла.

Я закопал Шарика и еще долго сидел у его могилы.

* * *

Мы потерянно сидели на крыльце. Шелестел жухлыми листьями сентябрьский вечер, легко трепетал последними оставшимися на яблонях побуревшими листочками.

Зашло солнце. Из-за восточного горизонта сивой мглой поднимался ночной заморозок. Темнело. Сквозь голые черные ветки тополей на западе загорелся холодный и красный Арктур. Коза Ностра, уткнувшись в колени и обхватив голову, думала о чем-то. Я размышлял, чем этих постояльцев кормить и что с ними делать.

— Александра!

— Я тебя слушаю. И знаю, что ты скажешь.

— И что?

— Ты скажешь: «Алессандра, я не знаю, что делать».

— Ты права.

— Так давай думать, что делать. Самое плохое то, что уже осень. А осень — это скоро зима. Ваша русская зима. А самое плохое для меня в вашей русской зиме — это даже не мороз.... следы. Следы по снегу. Рана у Олега зарастет месяца через три — не раньше. И уже будет зима.

— Самое плохое — это то, что у меня запасов очень мало. Будем робинзонить. Если у тебя есть что-то умнее — я с удовольствием выслушаю. Но послушай меня. Расчеты такие. Картошки у меня двенадцать мешков. На троих хватит до весны. Лука двое колготок, сложены на полатях. Тоже хватит на троих. Я вообще запасливый. Муки полпуда; это мало. Соли два пуда, спасибо бабушке.

— Александр, ты что, всерьез думаешь, что во мне нашел себе Пятницу?

— Алессандра, а ты что, всерьез думаешь, что это не так?

— Александр, тебе уже пообещали карточки на всех членов семьи. Забыл? Помнишь, я тебе твердила, что надо легализоваться? Вот — тебе напомнили. Я буду, конечно, тебе помогать. Но и ты мне помоги.

Александр мысленно тряхнул головой, и ему стало муторно. Он как-то ощутил все... сразу. На него навалилась такая громада мыслей, рассуждений, ощущений... Как их уложишь в несколько слов? Он еще раз тряхнул головой. «Нет, конечно, я могу тебя прямо сейчас выгнать, дать от ворот поворот, только мы с тобой оба понимаем, что так не будет...»

— Александра! Я готов помогать тебе как смогу, только тоже дай мне обещание....

— Какое?

— Обещание, что ты меня не бросишь. И поможешь выбраться из этой России. Обязуешься?

Дозволенные речи прервало осторожное постукивание по доске.

32

Хозяйства Александра и его соседки, аккуратной и тихой пенсионерки бабы Нюры, разделял глухой, строенный еще дедом, забор из широких еловых досок. В заборе еще дедом была вделана незаметная, обоим дворам известная, калитка. Так, по-соседски. Жили домами, дружили семьями.

Уж не знаю, что у них там было, с дедом моим, поздним вдовцом, красавцем майором НКВД Александром Сергеевичем Григорьевым, и красавицей учительницей Анной Леонидовной Платоновой. Вдовой лейтенанта-подводника. Вот уже лет тридцать, как нет деда, семь лет, как нет моей матери… а баба Нюра до сих пор мне как вторая мать.

—Алессандра, погоди.

Я слез с крыльца.

— Баб Нюра, это ты?

— Шурка...

Она одна звала меня Шурой.

— Шурка, как там у тебя?...

— Баб Нюра, да иди сюда.

Баба Нюра протопала к крыльцу и грузно — возраст! — уселась на верхнюю ступеньку. Глянула оценивающе на иностранную шпионку. Я знал, что следует за такими старушечьими взглядами.

Села. Поерзала, пристраиваясь.

— Шурка, что творится, а?

Она пригорюнилась ладонью о щеку.

—Шурка, ведь такого никогда не было. В наше время. Хулиганили, конечно, но это было не так...

Я с грустью смотрел на бабу Нюру. На нашу завуч Анну Леонидовну Платонову. Строгая была. Все ученики ходили по струнке... в стенах школы. А потом... Знала бы ты, баба Нюра, что они потом вытворяли....

Баба Нюра посидела, обжила место, а потом завела свои, мною любимые, монологи.

—Шурка, что творится, а? Экие бандюги ко мне заходили. Помню... тебя еще в заводе не было... году в сорок девятом... Жили тогда у нас через улицу двое, хазары, Давид Хабоев и Гиззат Хабоев, братья, погодки. Один иудей, другой мусульманин. Их родители воспитали в разной вере. По отцу и по матери. Бандиты были... не приведи господь. И вот на нашей улице была поножовщина. Сошлись стенка на стенку, наша улица, Григорьевы, и их, соседняя, Хабоевы. Возле наших ворот друг друга резали. Хабоевы резали каких-то пришлых, своих гостей, и наши ввязались... И соседка, Дария Хабоева, их тетка, покойница, закричала: майора зовите! Народ всполошился, побежал, а она дальше орет: да не к нему бегите, Аньку зовите! Побежали всей толпой ко мне, потом мы все к Шуре. К деду твоему. Тот со своим мотоциклом возился. Меня услышал, рукой нас, баб, отвел и вышел за ворота. А там такая поножовщина... режут... орут... Он вышел. Стоит и смотрит, с масленкой в руке. Стоит и смотрит. Молчит. И те, обломы с ножами, остановились, к нему повернулись и тоже смотрят. Потом присмирели и разошлись. Дед твой повернулся и дальше пошел мотоцикл налаживать. Ни слова не сказал. Потом эти головорезы к нему с подарками приходили... Мед приносили. Александр, мол, Сергеевич, спасибо, вот вам. А мы сами разберемся...

— Так дед мой, баба Нюра, был майор НКВД... И это все знали.

—Майор, конечно. Но и человек. За это его и уважали. А сейчас кого уважать? Шурка, у тебя, я слышала, собаку застрелили, за нее хоть кто-то заступился?

Я потупился.

— Он заступился! — влетела Александра. — И его бы застрелили, если бы не я! Он пошел заступаться! Я его оттащила!..

Баба Нюра прерывисто вздохнула.

Мы сидели на ступеньках. Коза Ностра уважительно мотнула головой в сторону бабы Нюры, постучала кулачком мне по плечу, и, приобняв меня за шею, сказала:

—Баба Нюра, нам всем жалко Шарика... так вы Александра успокойте! А то он весь какой-то сам не свой...

Баба Нюра помолчала и некстати сказала:

—Шурка, я вспомнила, как твоего деда хоронили. В пятьдесят шестом это было. Никого не звали, а сошелся весь город, кроме начальства, конечно. Могилу обступили, все молчат, уже вот засыпать, уже полотенца бросили, а тут Василий-печник пришел, трезвый, всех раздвинул, плюнул на гроб и огласил: «Подох, наконец!» Все обмерли, а он обошел могилу и еще раз на гроб... посмотрел... Буркнул что-то напоследок и побрел восвояси. Все молчат, не знают, как поступить. Все ведь знали, что он сидел, года два, как вернулся.... Лет сорок ему тогда было. Дед Моисей, старый хазарин, помолчал и сказал ему вслед: «Вася, ты там сто грехов отмолил, а сейчас себе тысячу нажил... Плохо кончишь...» И прав оказался дед, Васька нехорошо кончил....Он три раза умирал...

— Как это?

— Вот так.

Я призадумался...

— Вот так хоронили твоего деда, майора НКВД Александра Сергеевича Григорьева. А я его любила. И тебя люблю. Помню, как тебя принесли из роддома… Я тогда весь свой батист на твои пеленки извела… А тебя Александром назвала твоя мать, Валька-покойница, в честь своего отца, твоего деда. Не смутилась, что это я посоветовала. С матерью твоей мы дружили, как Надя с Инессой…. Шурка!

— Что, баб Нюра?

— Поставь самовар.

Иностранная шпионка молча слушала, прислонившись к дверному косяку. Слушала внимательно.

—Александра! Поставь самовар. А мы с бабой Нюрой посидим... Не мешай нам...

Алессандра безропотно удалилась и мы с бабой Нюрой остались на крыльце одни. Долго молчали. Баба Нюра, пригорюнившись, притулилась ко мне, сидела-сидела и спросила тихо:

— Шурка, а она кто?

Я тихо ответил:

— Шпионка иностранная она, баб Нюра.

— Не врешь ведь, Шурка...

— Не вру, баб Нюра.

— Ну, бывает. Кого только ты не подбираешь... Я уж привыкла. А этот, третий, который там возится — тоже шпион подобранный?

— Олег?

— Ну, я не знала, как его зовут... Пусть Олег.

— Баб Нюр, ну он точно не шпион. Я его на трассе подобрал. Он раненый. Ну, жалко стало...

— Опять картошку воровал?

Баба Нюра с ласковой досадой взъерошила мне волосы. Тут, скрипя половицами, появилась Алессандра.

— Саша!... А как его ставят, самовар? У меня он как-то не разжигается... Олег мне что-то советовал, но я его не поняла.

— Коза, вон там у меня под светцом, посмотри сама, кипа нащепанной лучины. Возьми оттуда — и разводи.

Александра сказала беспомощно:

— Александр, я нашла лучину, и все правильно сделала, как Олег сказал, но оно все равно не горит...

О, господи.... Я встал.

— Баб Нюр, я сейчас... Трубу нашла? Рядом стоит. Такая жестяная, с ручкой на боку, буквой «гэ»? Ее надевают на самовар. Дырку в печке под калибр выводной трубы нашла? Ты хоть воду в него наливала?

— Нет... А что? В нем была вода.

Уже слава богу. Хоть не распаялся. Я отодвинул локтем растерянную шпионку, решительно прошел в горницу и осмотрел самовар. Раскрутил и вылил в ведро, где собирал кипяченую воду. Вытряс самовар над листом у печки. Налил новой воды. Завтра эту заразу погоню на родник. Пусть к коромыслу привыкает.

— Так. Тушильник вон подтащи.

— Что?

— Тушильник. Ну, вон стоит жестяное ведро такое о трех ногах, закрытое крышкой... В нем угли. Угли, понимаешь, туда перегоревшие совком из печки сгребают, крышкой закрывают, гасят, и хранят специально для самовара.

И полыхнуло воспоминание: бабушка из зева печки сгребает угли на совок, подтаскивает их кочергой. Ссыпает щедрые, прозрачные, малиновые и золотые угли в тушильник. Захлопывает его, а ярые недогоревшие пламенеющие головешки по одной хватает железными щипцами и бегом тащит через сени на двор, за ней расстилается шлейф дыма, а она бросает головешку в сугроб с крыльца, и она там шипит, в снегу. Потом бабушка выметает печку специальным, полынным, загорающимся веником, и ставит в печку лист с пирогами. С капустой. И дух от пирогов по всей избе.

А угли в тушильнике становятся черными, легкими, хрупкими, и не пачкают руки…

Я, сердито глянув на Александру, поставил самовар на место, к печке. Сунул в самовар горящую стопу березовых лучин, бросил сверху горсть сосновых шишек. Подождав немного, набрал горсть углей из тушильника. Руки они не пачкали. Засыпал. Подул снизу в колосники. Не надо никаких сапогов, всякой киношной экзотики.

Когда разгорелось, я поставил на самовар трубу, и отвел ее в дымоход. Потянуло...

***

33

На столе пел самовар. Я нависал над раскаленной плитой, двигая одним рогом ухвата чугунные кольца конфорок. Шуровал длинной ложкой в чугунке. Александра наводила уют, обмахивала пыль со старых шатких венских стульев. Накрывала их древними, тряпичными, еще моей бабушкой рукоплетными, тяжелыми ковриками. Баба Нюра, сидя в отведенном ей кресле, одобрительно смотрела на эту суету.

— Шурка, — она остановила меня за руку, пока я проносился мимо нее с миской чищеной картошки. Пригнула к себе и шепнула. — А она ничего. Хозяйственная. Безрукая, конечно, но старается... Потом обучишь.

— Баба Нюра, — постарался отмазаться я. — Да она так, гостья...

— Шурка! — баба Нюра глянула мне в душу и неумолимо поставила точку. — Смотри, упустишь...

Она еще раз плотно посмотрела на меня, и обернулась к Олегу:

— А ты, недостреленный, что смотришь, как исусик? Сидишь без дела — щепай лучину! Вон поленья, Шурка их на всю зиму наготовил, а вон, у печи, косарь. Сиди и щепай, пока к столу не пригласили.

Раскомандовалась. Она в нашей школе завучем была.

Блюдо было, по нашим временам, роскошным. Тушеная в чугунке картошка с луком, заправленная нерафинированным, зеленым, вонючим, горчичным маслом. Бутыль масла я извлек из почти последних моих запасов. Для приправы я натер редьку, заправил ее тем же горчичным маслом. Все молча ели. Ели долго.

Хлеба не было.

Когда наелись и отвалились, благостно поглядывая друг на друга, баба Нюра сказала спокойно:

— А вот теперь, ребята, идите-ка спать. Время позднее. Спасибо вам, приютили, накормили. Идите, идите, отдохните. Как ты там мне, Шурка, говорил свою студенческую пословицу?

— А-а, баб Нюр... «Лучше переесть, чем недоспать...»

— Вот-вот. Давайте. Кто его знает, что грянет завтра... А мы с Шуркой на крылечке посидим.

Народ обиженно разбрелся. Олег проковылял за занавеску, Алессандра что-то пробормотала и нырнула под тулуп. Баба Нюра огляделась, убедилась, что всех разогнала, и ситуацию оценила одобрительно.

— Шура, пошли-ка на крыльцо.

Мы вышли на крыльцо, в темноту. Баба Нюра, крякнув, угнездилась на верхней ступеньке.

— А вот теперь давай, рассказывай. С самого начала. Кто она такая, кто этот твой Олег...

Никому бы в жизни, даже органам, я бы не рассказал того, что со мной случилось за последние сутки, но баба Нюра...

— ...Так что, вот так, баб Нюра... Я тебе всё расскажу. Правду рассказать мне больше некому. Кроме тебя.

Так повелось с самого детства — бабу Нюру я всегда «тыкал». Сначала был маленьким, а потом как-то оно и само …

Баба Нюра слушала меня и мрачнела.

— Ой, как плохо, Сашенька...

Уж если баба Нюра зовет меня Сашей....

— Ладно, Олега вашего я пристрою. Будет он моим племянником... С тобой — тоже ладно, у тебя документы, ты здешний. А с этой твоей?

— Баб Нюра, она сама о себе сумеет позаботиться. Ну и я помогу, конечно.

Баба Нюра недоуменно посмотрела на меня и пожевала губами.

— Баб Нюра, так ее здесь нет. Она здесь такая... фигуральная...

— Я понимаю, что ее здесь нет. Но ей жевать-то что-то надо?

— Баб Нюра, я ее прокормлю.

Баба Нюра хмыкнула, нагнула голову, подумала, подняла голову, подумала, сложила губы куриной гузкой и задумчиво сказала:

— Шурка, а потом мне вас обоих кормить не придется?

— Баб Нюр, хватит. Ты же не об этом думаешь. И почему — «обоих?» Нас же трое.

— Шура, что я, дура старая? А то я ничего не вижу... Вас двое... ну и Олег при вас...

Я потемнел.

— Баба Нюра...

— Что — баба Нюра! Тебе что, русским языком сказать?

— Ой, баб Нюра, не надо русским языком... Я тебя понял, но я еще не знаю... Думаю...

— Вот, вижу деда твоего! Он тоже «думал». Долго «думал». Поэтому у нас с ним даже и общих внуков нет... А то я не видела, как она тебя за шею обнимала.

Баба Нюра отвернулась, вынула платочек, что-то исправила и обернулась ко мне.

— Шурка, прости старую бабку. Ты все равно мой родной, хоть и неродной, внук. Когда тебе будет столько же, поймешь... да поздно будет. Ладно.

— Баб Нюра, — я, отмахнувшись от бабкиной рефлексии, решил сменить тему и взять быка за рога. — Ты что-то говорила насчет того, что Василий, печник, плохо кончил?

Тут произошло что-то странное и пугающее. Баба Нюра неожиданно встала, распрямилась, и замерла, глядя внутрь себя. Я замер. Бабу Нюру меняло. Этот процесс занял секунд сорок. Она тряхнула головой и обернулась своей второй ипостасью: грозой нашей школы, завучем, коммунистом, преподавательницей истории Анной Леонидовной Платоновой. Даже черты лица изменилось. Хоть плакат рисуй о торжестве коммунизма.

— Баб Нюра, я что-то не то сказал?

Баба Нюра оправила свой затрапезный салоп, резкими ширкающими движениями сбросила с него несуществуюшие крошки и ломаным, инородным, не своим голосом сказала:

— Что это ты вдруг? Нашел о чем! Вот о чем не хочу разговаривать.

— Баба Нюра! — Я бросился к ней. — Баб Нюра! Что с тобой?

С ней явно что-то случилось. Словно со старой, сто лет мне знакомой и любимой, рассудительной и умной бабы Нюры рывком сбросили какую-то шкурку. Она вдруг обернулась знакомой мне, и не любимой мною своей стороной — неприступной женщиной в строгом темном немодном костюме. Завуч, тупой ортодокс. Я успел повидать ее такой на комсомольских собраниях. Тогда я, школьник, понимал, что, мол, так надо по неким правилам... Но сейчас-то отчего? Даже глаза изменились. Такие бессмысленные глаза я видел только однажды — у коммунистов на партактиве обсерватории...

— Александр!

— Ау, баб Нюра!

— Запомни: ты меня ни о чем не спрашивал, я тебе ни о чем не отвечала. Запомнил?

— Н-ну... з-запомнил, баб Нюра.

— И про Василия, печника, тем более не спрашивал.

— Н-не спрашивал, баб Нюр.

— Вот и ладно. Пойду я, Саша, пойду домой.

Я не удерживал. Шурку Сашей и Александром назвала… Бред какой-то.

Баба Нюра, поднялась, полная, прямая, как печная труба. Сошла, тяжело ступая, по ступеням. Исчезла в темноте. Скрипнула калитка.

Нет, не бред это. И не сон...

Я вернулся в горницу, хлебнул воды, в раздумье уселся на лавку.

— Александра!

Коза Ностра вылезла из-под тулупа, подошла ко мне и тихо уселась рядом.

— Александра, может, ты хоть что-то понимаешь?

— Саша...

— М?

— Она кто?

— Она — моя соседка, баба Нюра, старушка уже. Моя учительница, бывшая завуч, старый коммунист, хорошая тетка, вдова...

— Саша, ты к ней хорошо относишься?

— Даже очень!

— Так чего ты здесь сидишь?

34

Стыд полыхнул липкой противной обволакивающей пленкой, и я метнулся к двери. Заорал с крыльца.

— Баба Нюра!

Молчание. Я стоял на крыльце и не видел ничего. Темень. Полная. Даже забора не видно.

— Баба Нюра!

Я сбежал в темноту с крыльца, прошагал, выставив руки, к забору и нашарил известную лазейку. Дверной ручки там не было, обычно брались за доску, руки давно привыкли.

Смазанные петли не скрипнули, калитка отворилась. Привычно пригибая голову под знакомыми, невидимыми сучьями яблонь, отклоняя выставленными руками их гладкие ветви, я добрался до главной, мощеной деревянными торцами дорожки. По ней добрался до соседского крыльца. Нашарил шершавую деревянную ручку звонка и дернул.

Колокольчик брякнул.

Я подождал.

Снова позвонил.

Тихо.

Я нашарил дверную ручку и потянул ее к себе. Дверь открылась. Я потер свои галоши о дверной коврик, подумал, тихо стащил их, стягивая пяткой о пятку, и босиком вошел в сени.

Сени бабы Нюры отличались от обычных прочих. Жилые комнаты находились выше, этаким пол-вторым этажом, а при входе у хозяев был некий обширный тамбур, сенцы. Из них вправо и влево вели двери в чуланы. Прямо перед входом имела место просторная деревянная лестница с перилами и широкими сосновыми ступенями, ведущая вверх и вперед, к хозяевам.

Огромный бревенчатый дом Платоновых принадлежал ранее, до революции, нашему местному архиерею. Сложен он был из мачтовых сосен о четырнадцати венцах на каменном фундаменте, был оснащен сухим подвалом и глубоким погребом. Дом всегда служил предметом зависти городской номенклатуры низшего звена. Но экспроприировать его в свой доход ни государство, ни партия никогда не пытались. Так случилось, что еще в конце двадцатых годов этот дом, оставшийся после сосланного архиерея, удалось купить отцу мужа бабы Нюры, герою гражданской войны, комдиву Петру Платонову. Раскулачивать героя гражданской войны в начале тридцатых ни у кого не хватило смелости, а в конце тридцатых у Платоновых уже был друг-сосед, мой дед, старший оперуполномоченный НКВД Александр Сергеевич Григорьев. Так что оба наших дома прохожие старались обходить стороной, и никто даже не посмел стукнуть. К странной неприкосновенности дома постепенно привыкли, привычка превратилась в традицию, вот так как-то и остался этот дом за потомками героя.

Изначально при доме была огромная усадьба, соток семьдесят, которую, впрочем, все последующие власти все урезали и обрезали со всех сторон. В конце концов баба Нюра осталась землевладелицей обрезанных со всех сторон соток пятнадцати — не больше. На этих пятнадцати сотках росли только старые яблони забытых сортов, одичавшие кусты красной смородины, да не боящийся сумрака сочный чистотел. Всё это нещадно обирали летними ночами поколения окрестных квакиных. Без особого ущерба, впрочем, для хозяев.

Иногда там бродили куры, изредка раздавался свинячий визг, но какого-то особого прока из своей усадьбы ни одно поколение хозяев не извлекало. Последней хозяйкой этого угасающего реликта оказалась баба Нюра, которая безропотно смотрела на умирание своих яблонь, разрушение дедовских сараев, каретников, курятников, жила тихонько — и ничего не делала.

Я ощупью поднялся по широким ступеням, нашарил и отворил обитую стеганым дерматином дверь. Просунул голову в темноту. Где-то далеко, через длинные коридоры и стеклянные двери что-то светилось. Не светилось даже, но я уловил некую разность, что отличала темноту от тьмы. Осторожно ступая, я миновал филенчатую дверь справа, ведущую в тесную, пахнувшую жильем и кошками кухню, нащупал стену печки, придерживаясь ее рукой прошел далее, обогнул какое-то висящее тряпье и остановился перед стеклянной дверью. За этой дверью, как я знал, существовала проходная «зала» и начинались «господские» комнаты. Светилось оттуда. Я осторожно толкнул дверь.

В «зале», слева от входа, на антикварном треножнике горела свеча (свеча!)

Рядом, на допотопной оттоманке, сидела, согнувшись горбиком, баба Нюра и плакала.

У меня сжалось сердце.

— Иди сюда, Шурка, — не поднимая головы, сказала баба Нюра. — Я даже не надеялась, что ты придешь.

Тихо ступая, я подошел, уселся рядом, скрипнув не тронутыми ржавчиной стальными пружинами девятнадцатого века, и погладил старушку пальцем по плечу.

— Сейчас, Шурка, сейчас, успокоюсь.

Она вытащила откуда-то из своего допотопного салопа тот же платочек, тихонько высморкалась, сложила платок в восьмую долю, спрятала обратно и успокоилась. Успокоилась.

— Ты не сердись на меня, Шурка. Просто ты спросил, о чем нельзя. Мы все ведь тогда подписку дали.

Я нахмурился, пытаясь сообразить.

— Какую подписку? Кто это — «мы»? Когда — «тогда»?

— В семьдесят втором. Мы — это весь учительский состав, многие врачи, вся городская верхушка... да много кого я даже не знаю... да и знать не хочу.

— А какую подписку-то, баб Нюр?

Она повернула ко мне голову.

— О неразглашении. Да ты что, Шура, внук майора НКВД, о чем ты спрашиваешь...

Во-от оно что... Ну и напугали же бабку... Четверть века прошло, и страны-то той уже нет, и вместо Москвы радиоактивный кратер, и Хазарский Каганат ставит в советские паспорта штамп о регистрации, и о душе ей давно пора подумать — нет, держит слово. Как тот честный мальчишка в старом хорошем рассказе, которого в игре поставили часовым, а сменить забыли... Вот оно — пуганое поколение...

Вдруг из каких-то глубин памяти вспомнилось, как мы, дураки-пионеры, воодушевленные девизом «Никто не забыт, ничто не забыто», отправили в учительскую целую депутацию — просить дорогую Анну Леонидовну рассказать о ее муже — героически погибшем подводнике. Она выслушала нас, и коротко сказала: «Нет, ребята». И ТАК она это сказала, что мы повернулись и вышли, нестройной молчаливой гурьбой. А когда я рассказал эту историю своей покойной бабушке, та хмыкнула, а потом, на другой день, невпопад сказала: «Не лезьте вы к ней со своим баловством. Он у нее уже после войны...» И снова замолчала, и дальше пошла чистить картошку, и порезалась, и плюнула в сердцах...

***

— А знаешь, Шурка...

Баба Нюра надолго затихла. Я знал, чем заканчиваются такие зачины, поэтому молчал, не дыша. Не спугнуть.

— Дай-ка я тебе все равно расскажу, что знаю. Ведь двадцать пять... какое там, двадцать семь лет в себе ношу. Все равно мне уж помирать скоро, кого уж мне там, старой, теперь бояться... Только ты сам-то помалкивай, — оговорилась она быстро. — И этой твоей, кто она тебе, ни слова. Да все равно проболтаешься... У нас так, — женам сначала рассказывают, потом раскаиваются, да поздно. Ладно, слушай. Только я не много знаю. Свечку только задуй, зря горит, а темень рассказу не помеха.

Все-таки я ее разговорил!

По невидимым стеклам снова барабанил ночной сентябрьский дождик. Перед открытыми глазами в кромешной тьме слабо мерцали и замысловато передвигались чуть заметные световые абстракции — физически несуществующие фосфены, иллюзии не получающего сигналов зрительного анализатора. В дальнем углу что-то еле слышно потрескивало. Не иначе, возился голодный домовой. Пристраивался поудобнее, тоже готовился слушать рассказ. Александр слушал, не перебивая. Анна Леонидовна рассказывала тихо, изредка останавливалась, припоминая, и рассказывала дальше своим, еще крепким, еще в учительстве поставленным голосом.

* * *

Случилось это примерно за месяц до выпускных экзаменов, в середине мая семьдесят второго года...

35

Время тогда было какое-то совсем уж беспросветное. Как завещал классик Фадеев, надо было жить и исполнять свои обязанности. Жили... Правдами и неправдами добывали на зиму заветные две-три машины дров, копали картошку, выписывали детям «Мурзилку», отправляли их, заспанных, в школу, ругали за двойки. Ходили, без особого успеха, всей семьей по грибы, на рыбалку. Воровали, что могли, с работы... Иногда из Итиля или Казани привозили пару пачек длинных макарон или батон хорошей колбасы. Словом — как-то жили. Кормились картошкой, заводили кур, мечтали завести поросенка. Магазины совсем опустели. Кроме маргарина да уксуса, а вечерами хлеба, две буханки в одни руки, там почти совсем ничего не осталось. Полуофициально объяснялось это кознями Солженицына да недавними событиями на Даманском. Средства, мол, уходят на укрепление восточных рубежей. Кто-то верил. Какая разница, жрать-то все равно нечего, что тут еще объяснять.

В младших классах еще не вывелись парты с откидными крышками и гнездами для чернильниц, а вот старшеклассники протирали штопаные локти «олимпиек» о крашеные столешницы и украдкой оскребали заляпанные кеды о четырехгранные деревянные ноги школьных столов. На стулья у школ не было денег, но обходились просто — на уроках труда собирали из списанных пиломатериалов тяжелые четвероногие лавки, и красили их коричневой половой краской. Суриком.

В девятом «Б» шел тогда урок истории. Стояла мертвая тишина; Анна Леонидовна уже тогда умела держать дисциплину. Тридцать две пары глаз, не отвлекаясь на насущные нужды, следили за преподавателем. Она уже провела опрос, осталась довольна и теперь, привычно поставленным голосом, думая о чем-то своем, автоматически излагала новый материал.

* * *

— Уж не помню сейчас, Шурка, какая тогда была тема...

— Да ладно, баб Нюра, дальше давай, дальше...

* * *

Раздался легкий деревянный стук и что-то покатилось. Боря Меншиков (по прозвищу, конечно, «Князь»), сидевший, по своему обыкновению, одной половинкой на самом краешке лавки, неудобно изогнулся и, не отрывая глаз от Анны Леонидовны, стал нашаривать упавший карандаш. Вдруг он словно провалился в яму, ухнул, лишившись противовеса. Одновременно, кощунственно перебив голос учительницы, раздался грохот вставшей на дыбы и перевернувшейся лавки. Анна Леонидовна резко повернулась. И онемела. Онемел весь класс.

Чуть согнувшись, словно маятниками покачивая плетьми обвисших рук, в странной позе, вобрав голову в плечи, стоял сосед Бориса по парте, его однопартиец, приятель, отличник Витя Листовский. Он медленно приседал, словно готовясь к прыжку. Губы его побелели, сжались в полоску. Руки ожили и начали сгибаться в локтях...

— Витюха, ты чего... — отползая, прошептал Борька.

Метнулась короткая синяя молния трикотажной олимпийки. С треском отлетела мельком задетая ножка лавки. Кто-то неузнаваемый сидел верхом на лежащем, и двумя руками вбивал его голову в столетние плитки паркета. В мертвой тишине раздавался лишь этот жуткий стук, да хруст черепа, да сипение исковерканных судорогой голосовых связок:

— ...еще бу-ешь...сс-ка... не ссс-шать Анну Леонид-ну... бу-ешь... щще не слушшть...ще... с-сука.. ее зщщищу, не тронь, урод...

— В-витя! — осевшим голосом зашептала Анна Леонидовна и кинулась оттаскивать. Несколько ребят бросились ей на помощь... Сумасшедший, не вставая, отпрыгнул на полусогнутых, щуплой рукой схватил, обрывая ногти, мало не пудовую лавку и рассек ею воздух. Мальчишки замерли и пригнулись. Крашеная сосновая доска очертила круг...

Деревянный стук удара, слившийся с хрустом позвонков... до конца дней своих этот звук будут помнить все свидетели. Кровь из разорванной артерии веером окатила замерший класс. Борька, убитый страшным ударом, рухнул между столами и уткнулся прямо в колени Танечки Якушевой. В ее нейлоновые чулочки. Та глянула вниз и, потеряв сознание, разбила нос о забрызганный кровью учебник.

Тут, наконец, через столы молча кинулась омертвевшая Елочка. Ребята поймали ее, стиснули. Усадили. Молодцы, постарались успокоить...

Виктор выпустил лавку, ткнулся ничком в пол и забился в судорогах. Анна Леонидовна железным голосом остановила панику и распорядилась. Ребята вновь кинулись на выручку, впятером-вшестером скрутили припадочного и связали его какими-то тряпками из лаборантской.

Тут прибежала медсестра.

В учительской собрался стихийный педсовет. Занятия прекратились. Залитый кровью кабинет по распоряжению директрисы опечатали. То есть, заклеили дверь тремя бумажными полосками с ее, Стеллы Аркадьевны, загогулинами. Притихшие школьники стайками толпились на первом этаже возле гардероба, чего-то ожидали, не расходились.

Через десять минут подъехал милицейский «газик», еще через полчаса — «скорая». Еще через полчаса подъехал маленький армейский вездеход с закрашенными хаки боковыми стеклами. Вышли, уверенно отстранив вахтершу, спокойные мужчины в строгих штатских костюмах и прошли в учительскую.

По лестнице спустилась директриса и чуть слышно сказала, все ее услышали:

— Идите, ребята... Идите по домам. Завтра на занятия... а сегодня идите...

Конец дня прошел как-то пусто. Все чего-то ожидали. Ждали, что вот, там где-то наверху, что-то решат и распорядятся.

36

Утром Анна Леонидовна суетливо приготовила яичницу, не потому, что хотела есть. Шикнула на детей, — «сидите, никуда не пойдете». Постояла перед шкафом, влезла, как в защитный скафандр, в свой лучший костюм, замечательный костюм джерси, она в нем получала «заслуженного преподавателя республики». Поискала, нашла и нацепила тяжелый наградной значок. Чеканным шагом пошла на работу.

Но занятий не было. У ворот школы стоял камуфлированный шестиколесный фургон. Подойти к воротам не давали — на углах торчала милиция, квартал был оцеплен.

Милиционеры, бывшие ученики, узнали ее и пропустили. Она обычным маршрутом прошла через нескончаемый школьный двор и подошла к черному входу. Передний, парадный вход, выходящий на Уфимский тракт (ныне улица Розы Люксембург) был заколочен еще в двадцатые годы, служил кладовкой и так с тех пор не открывался.

— Документы.

Возле черного входа, через который каждое утро проходили восемьсот ее учеников, стоял часовой и спрашивал документы.

Анна Леонидовна остолбенела, не зная, как поступают в такой ситуации.

— Извините... я здесь работаю, учительница... какие еще нужны документы...

— Паспорт и пропуск.

Анна Леонидовна пошарила в сумочке, слава богу, паспорт оказался в боковом кармашке, протянула солдатику и неуверенно сказала:

— Вот мой паспорт, а насчет пропуска... не знаю... В первый раз слышу…

Анна Леонидовна оглянулась. Знакомый школьный двор, еще вчера цветущий маем, охолодел октябрем.

— Пропуск, — заученно отчеканил солдат — вы должны получить в разбитом на месте события оперативном штабе, после собеседования, для военнообязанных после подтверждения присяги, и для всех — после расписки.

— Какой расписки?

— Женщина...ну какой расписки... О неразглашении.

— О, господи, а пройти-то мне, без расписок, можно?

Часовой ухмыльнулся и расплылся в улыбке.

— ...Так и не узнали... Конечно, можно, Анна Леонидовна...

— Сережа!

— Нет, Анна Леонидовна, не Сережа. Старший сержант Сергей Кузнецов. Стою на посту, исполняю устав.

— Сережка... — Анна Леонидовна исполнилась странным ощущением, что вот сейчас ей всё, по блату, объяснят. Она же этому старшему сержанту двойки ставила.

— Сережка... Что тут такое? Я уж вижу, что тут не просто... чувствуется, тут так навертели... Можешь мне рассказать?

— Анна Леонидовна, я ведь просто штафирка, поставили на пост, вот и стой по уставу... Нам же ничего не объясняют. Это вы мне больше расскажете. А слухи — да, слухи ходят. Про Витьку вашего я вообще в первый раз слышу. А что с ним?

— А что за слухи?

— А что с Витькой?

Анна Леонидовна осторожно прикоснулась к погону и, ощутив доверительность, исходящую от ее бывшего ученика, шепнула в розовое ухо двадцатилетнего старшего сержанта:

— Он с ума сошел. Прямо на уроке убил своего друга.

— О-о... Анна Леонидовна... — Часовой помолчал, думая. — Оп-па!.. Не знаю, имею я право это говорить, или нет, но, на всякий случай, — все кипятите.

— Ну-ка, Сережа! — в голосе Анны Леонидовны очнулись стальные учительские нотки.

— Анна Леонидовна... Я ведь тоже только по слухам... Можно вас на ухо...

Она пригнулась. Сержант инстинктивно оглянулся и прошептал:

— У них там, в Козловке, что-то протекло...

* * *

37

— ... Так, хорошо, Анна Леонидовна. А вот скажите — не замечали ли вы за вашим учеником каких-то перемен в последнее время? В сторону неадекватного поведения? Ну, повышенная драчливость, стремление задавать странные вопросы, немотивированные суетливые движения, навязчивое прихорашивание, демонстративная сексуальность? Явный упадок интеллекта? Бессмысленное упрямство? Обжорство? Обидчивость?

— Да вроде нет, Владимир Иванович. Он вообще тихий был. Я, собственно, за ним особо и не следила, отличник, проблем не вызывает, конфликтов в классе не было... Дружил он с девочкой, соседкой по парте, Елочкой, но это была чисто детская, школьная дружба... Правда, классе в седьмом мне что-то показалось и я их на всякий случай рассадила... Может, и зря. Все равно дружат.

— С Елочкой?

— Да, с Елочкой... Ее полное имя Евлалия, вот так распорядились родители. А красивое имя, хоть и непривычное... Хотя с фамилией гармонирует. Евлалия Драгомерецкая. Она полька. Ее мама мне тишком рассказывала, что немало натерпелась из-за фамилии. Жена врага народа. И сама сидела, в «АЛЖИРе»… Она освободилась первой, а за ней и муж дождался освобождения. Хрущев спас. Елена Брониславовна дождалась мужа. Елочка — поздний ребенок, хорошая девочка... Она у них единственная.

— Когда она родилась?

— Ой... дайте сообразить... в пятьдесят восьмом, кажется. Сейчас ей четырнадцать. Может, уже пятнадцать.

Владимир Иванович, не отвлекаясь, поманил пальцем лейтенанта.

— Анна Леонидовна... не припомните адрес девочки?

— На память не помню... но вон же, в шкафу личные дела, там должно быть.

— Не поищете?

Анна Леонидовна с неким облегчением встала из-за стола пыток, переставши ощущать усталый, но добрый взгляд сотрудника органов, и стала, непроизвольно затягивая время, копаться в личных делах.

За ее спиной Владимир Иванович отдавал распоряжение лейтенанту.

— Евлалия Драгомерецкая, четырнадцати-пятнадцати лет. Срочно найди, доставь. Не пугай.

Листала...

Вот папка, девятый «Б».

Вот Роберт-бай Смирнов, хулиган, крещеный хазарин, двойка по истории, пятерка по химии... Далеко пойдет, если не свяжется с бандитами...

Дальше.

Люся Мыльникова. Русская. Православная. Пятерка по истории, пятерка по математике, но девочка слабая, задницей берет... Кстати, — именно такие в люди и выходят. В воскресной школе батюшка Каллистрат ею не нахвалится...

Дальше...

Саша Митрофанов. Русский. Отличник, книгочей, читает с четырех лет. Неимоверная память, помнит наизусть все прочитанное. Ассоциативное мышление. Когда в первом классе проходили букву «Ф» и Людмила Степановна предложила вспомнить, как называется много-много кораблей, он сказал: «караван». Выглядит смирным, но себе на уме, паршивец. Или в люди выйдет, или плохо кончит...

Дальше…

Виктор Листовский. Вроде русский. Отличник. Адрес: Лесная, девять. Увлекается астрономией. И Елочкой, добавила про себя Анна Леониловна. Кстати, у него первого в классе пошел ломаться голос. Друзей мало, но друзья хорошие. Конфликтов в классе нет. Честен, старается впрямую не врать, предпочитает отмалчиваться. От участия в массовых мероприятиях обычно уклоняется. Немногословен. Готовится поступать в университет. Что же с тобой случилось, Витя?..

Дальше...

Заур-бай Бубеков, хазарин, иудей. Чтит субботу, поэтому принципиально не выходит на субботники. Сколько с ним воевали, вызывали родителей, но он свое отстоял. «Да, я пионер — но пионер три года, а иудей тринадцать...» Плюнули.

Дальше...

Вова Павлов. Чуваш, родители активные православные, воинствующий атеист. Учителя зовут его «Володей», одноклассники — «Вовкой», или «Шнобелем». Пятерки по физкультуре, рисованию, физике и математике. Тройка по истории. Двойки карандашом по химии, по литературе, по биологии. Бегает быстрее всех. А в шеренге по росту стоит предпоследним. Посещает математический кружок. Станет, не иначе, «членкором по фамилии Петров».

Дальше...

Ильдар Багаутдинов, татарин. Ударник. Хороший мальчик. Добродушный. Хороший друг. Любимец класса. Редкость, не имеет прозвища, одноклассники зовут просто Ильдаром. Мечтает стать водителем такси в Итиле. Хороший мальчик…

Анна Леонидовна вспомнила несчастный «поход за зипунами», как Ильдар, нимало не задумываясь, стянул с себя свитер и отдал Танечке Якушевой… Вот какой-то девушке повезет…

Дальше.

Якушева Татьяна. Русская. Куколка. «Внутрирайонный гений чистой красоты». Очень красивая девочка, очень, и неглупая. Миниатюрная. Слишком рано знает себе цену. Уже знает, как вести себя с мальчиками. Бедняжка, у нее мама толстая…

Дальше…

Шамиль Исламов... Татарин. Конфликт с родителями, правоверными мусульманами. И Шамилём назвали, и фамилия... а он взял и два года назад окрестился с подачи православного миссионера... Стал Павлом. Да еще стал фанатиком, как все неофиты. На Пасху яйца крашеные в школу приносил. Подумали, и не стали заострять. Учится хорошо. Увлекается биологией.

Дальше...

Драгомерецкая Евлалия... Отличница. Записана русской. Вот и адрес, Лесная, двенадцать. Ох, Елочка, полячка ты моя, что же мне про тебя этим товарищам рассказывать? Помотало по стране твоих родителей с маленькой девочкой на руках меж двух десятилетий. Занесло в нашу глухомань, как-то пристроились... Мама. Елена Брониславовна Драгомерецкая, пани Гелена, в девичестве Возняк. Диссертация по творчеству Генрика Сенкевича. Ныне продавщица в «дежурке», возле Фонтала. Папа. Пан капрал Армии Крайовой, Юзеф Драгомерецкий. Старший сержант по-нашему, не великий чин. Кавалер боевого ордена Виртути Милитари. Вручали в Лондоне, что ему дополнительно и вменили. Крутит гайки разводным ключом в машинно-тракторной станции. Ничего не боясь, без акцента рассказывает лагерные истории и матерится по польски. «Пся крев, холера ясна...» Дружит пан капрал, единственно, с нашим Василием, городским печником.

Хорошая девочка. Немножко молчаливая. Странноватая, но, видно, в том они с Витей и сошлись.

— Владимир Иванович! Вот, я нашла ее адрес.

— Да не нужно уже, Анна Леонидовна. Сейчас ее доставят. Вот, кажется, уже...

В дверях показался лейтенант, покосился на Анну Леонидовну.

— Ничего, докладывайте.

— Доставлена, товарищ полковник. С матерью. Отца разыскиваем.

— С отцом не торопитесь. Разыщите, но пока не трогайте. Давайте девочку.

Штатский посторонился, приоткрыл дверь и сделал рукой приглашающее движение. Девочка вошла.

38

Вошла, бледная, в школьной форме, в черной пелеринке. Подросток, гимназисточка. Вошла, не здороваясь, окинула всех взглядом, задержала взгляд на Анне Леонидовне. Вошла, остановилась у входа. Откинула, мотнув головой, коротко остриженные волосы. Привычка, она недавно остригла косу.

— Заходи, Елочка, — приветливо сказал Владимир Иванович. — Мы хотим задать тебе несколько вопросов.

Владимир Иванович, будучи, в том числе, и мужчиной, непроизвольно оценил эту нимфетку. Стройная, изящный стан, пелеринку чуть поднимают маленькие девичьи грудики…

Елочка молчала, непроницаемо глядя перед собой.

— Евлалия Юзефовна Драгомерецкая, правильно? Полька?

Девочка устало вздохнула.

— Иосифовна. Я натурализованная русская. А «полька» — это танец. Полячка, если хотите.

— Извини. Елочка, сколько тебе сейчас лет?

— Четырнадцать, — четко и холодно ответила девочка.

— Угу-мс, значит уже четырнадцать... Тогда, Елочка, пожалуйста, пройди к столу и подпиши вот эту бумажку. Только сначала прочитай и спроси, если что непонятно.

Елочка деревянными шагами прошла к столу, пододвинула к себе бланк, умокнула ручку, и, не читая, поставила подпись. Анна Леонидовна заметила у нее на пальце самодельное грубое эбонитовое кольцо с камешком. Витькин подарок.

— Елочка, — удивился Владимир Иванович. — Ты же не прочитала.

— А чего читать, — по-прежнему, ни на кого не глядя, ответила девочка. — Вы с меня берете подписку о неразглашении и ответственности за дачу ложных показаний.

Повисла тишина.

— Ну и ну... — развел руками Владимир Иванович. — Ну и хватка... Это тебя папа так вышколил?

— А вот папу моего не трогайте. Он тут ни при чем.

— Елочка, вы меня извините, — Владимир Иванович, профессионально перестроившись, перешел на «вы», — и не думайте ничего плохого. Мы просто хотим побольше узнать о Вите Листовском. Вы ведь с ним дружили?

— Да.

— Елочка, да вы садитесь, — предложил Владимир Иванович.

Елочка отодвинула стул и села, по-прежнему глядя в окно. Поправила спадающую оборку.

— Ну вот. Елочка, поймите, нас интересует не то, каким он был раньше...

Девочка откинула бровь.

— Был? Раньше? Так он... жив?

Они встретились глазами.

С Владимиром Ивановичем произошло странное. Профессиональный циник вспомнил на миг, что он тоже когда-то был хорошим человеком. Уставшего хама взяли за душу серые глаза девочки и ему не смоглось врать... Он, не могя, открыл рот и автоматически сказал, не думая:

— Да. Жив, Елочка. Жив. Его сейчас откачивают... — Он помолчал, снова встретился глазами, ощутил удар серых глаз и опустил веки. — Жив, Елочка. Жив. Но, прости меня, не готов к свиданиям. Витя, видимо, был хорошим мальчишкой, но нас интересует то, что с ним происходило в последнее время. Расскажи нам об этом.

Девочка долго смотрела в окно, а потом хрипнула:

— Я могу его видеть?

— Конечно. Но — не сейчас.

— Так вот, — старательно, раздельно, справляясь с голосовыми связками, хрипло сказала девочка, — покажите мне Витьку, любого, но живого, а потом я с вами буду разговаривать.

Владимир Иванович помедлил, а затем отдал распоряжение:

— Все вон.

Штатский немедленно ретировался. Анна Леонидовна медлила.

— Анна Леонидовна! Вас тоже касается.

Анна Леонидовна встала, отряхнула юбку, и вышла из учительской в пустой актовый зал. Она бездумно окинула взглядом портреты, и пошла измерять шагами погонные метры зала. В голове у нее творилась полная несуразица. Кишело в голове. Ей чудился окрик: «партбилет на стол!» Но за что? А ведь найдут, за что...

— Анюта!

Анна Леонидовна обернулась. В углу, на первом из череды стульев, сидела, неприкаянно сдвинув колени и обираясь, обшелушивая нечто несуществующее со своей юбки, осунувшаяся старая женщина. Елена Брониславовна. Лена Драгомерецкая. Мать Елочки.

— Анюта! Можно тебя... или, может, Вас...

— Леночка! — глаза Анны Леонидовны затянуло горячей пленкой, и она, смахивая слезы, подошла к сидевшей женщине. Опустилась рядом и обняла ее за плечи. Та ничего не стала спрашивать.

***

Владимир Иванович Богушевский, полковник медицинской службы, сотрудник КГБ, начальник первого и одиннадцатого отделов, куратор режимного «НИИ бактериологии и вирусологии МО СССР» ящик 205, (н/п Козловка), орденоносец, поднятый по тревоге «сигнал два ноля», профессиональным взглядом рассматривал свидетельницу и раздумывал, как найти контакт с этой, — непростой, — девочкой-подростком.

Девочка сидела, безучастно смотрела в окно. Ожидала вопросов. Ожидала обещанного свидания. И, явно, ничего не боялась. Плевала она на нас. Вот они, зубы дракона. Воспитал папаша. Явно прописал ей эту зэковскую мудрость — «Не верь, не бойся, не проси». Железная натура. Это в четырнадцать-то лет... «Очень, очень сдержанный характер», — как говорила про нее Анна Аполлосовна...»

— Елочка, простите меня, но я буду задавать неприятные вопросы. Вы взрослая девочка, так что я обращаюсь с вами, как со взрослой. Начну с общих.

— Вы с меня снимаете допрос.

— Елочка, да. И уверяю вас, это в интересах Вити.

— А протокол?

— Елочка, во-первых, все и так записывается, во-вторых, на кой черт он вам? Все равно никогда не понадобится, уверяю вас. И в третьих, Вите ничего не грозит.

— Он же...

— Не грозит, Елочка, не грозит. Во всяком случае, не грозит судебное преследование. Помолчите, я и так перед вами разоткровенничался... Так вот, повторю, нас интересует даже не то, каким он был раньше. Нам нужно понять, что с ним случилось, а для этого нам необходимы все подробности, вплоть до самых интимных, все мельчайшие детали его жизни. И особенно — в последние дни. Вы — последняя, кто с ним близко общался. Скажу больше: нам известно, что вы, Евлалия Иосифовна, — единственный человек, который Витю знает по настоящему. Поэтому мы вас и нашли. Даже Витины родители знают его меньше, чем вы. Это я вам сказал, они этого не подозревают. И вот я, Владимир Иванович Богушевский, сотрудник следственных органов, полковник медицинской службы, не смотрите на меня взглядом вашего отца, хочу услышать от вас... не знаю, что. То, что никто, кроме вас, не знает о Вите.

Дальше бледнеть было некуда, но Елочка побледнела и впервые посмотрела на полковника своими серыми глазищами.

— Товарищ Владимир Иванович... можно я вас буду по званию называть? Не по имени-отчеству?

Девочка немножко раскрылась.

— Можно, Елочка...

— Товарищ полковник! Он точно изменился. Изменился в последнюю неделю...

— В какую сторону?

Елочка замялась. Что-то ее останавливало. Что-то у них было. Свое.

— Елочка! У нас, как и у врачей, нужно говорить все.

Елочка опустила голову, помолчала, подумала. И сказала тихо:

— Он голодный какой-то стал.

— Это как, Елочка?

— Он стал у меня тошнотики отбирать.

— Тошнотики?

— Ну... пирожки буфетные. Прямо выпрашивал, а когда я отдавала, почти вырывал из рук. А потом он их даже не ел — как-то в рот запихивал, уминал пальцами, не успевая прожевывать, глотал — и даже смотрел на меня, взглядом просил какой-то помощи, когда непрожеванный комок ему было больно глотать... и стыдно. А потом, проглотив и стыд и комок, смотрел сквозь меня пустыми глазами и спрашивал: еще есть? Мне его было жалко, он был такой голодный...

— А потом?

— А потом он корочки в буфете собирал, прячась, чтобы я не видела. Только я все равно видела.

— А потом?

— А потом он, когда убеждался, что больше есть совсем нечего, поднимал на меня какие-то страшные глаза, и у него даже руки как-то подрагивали, — а потом он крепко проводил себе ладонью по лицу — и вроде у него проходило.

— Что именно проходило? Голод этот?

— Нет, товарищ полковник. Напасть эта проходила. Ненадолго.

— Та-ак... А еще, Елочка, не припомнишь за ним ничего еще? Что тебя удивило? поразило? Еще раз говорю: нам врать нельзя. Клянусь, слово офицера, — все, что ты мне скажешь, я передам врачам, но ничего из того, что ты мне скажешь, я не передам твоим родителям.

— Так, может, вы меня с врачами и сведете? Без посредников?

— Елочка, рад бы... Не думай обо мне плохо. Работа такая.

Девочка помолчала. Подняла измученные глаза.

— Товарищ полковник... А... то, что я скажу, Витьке как-то поможет?

— Ну, Елочка, я тебе врать не стану. Не знаю. Возможно, поможет. А вообще, если честно — не знаю, девочка. Я же не специалист в токси... я обычный клиницист, полковник медицинской службы...

— Товарищ полковник... — Елочка опустила голову, закусила губу, глубоко вздохнула, и сказала тихо, вниз:

— Он меня щупать перестал.

Полковник оценил, задумался и, молча, постукал кулаком по колену...

Вот она, «детская школьная дружба»... «А эти ангелочки с двенадцати лет векселя подделывают»... Вот уж, воистину, Зигмунд победил Карла...

— Елочка, Вы — женщина?

— Нет.

— В данном случае это важно.

— Нет.

Полковник поверил.

— Так, Елочка. Спасибо... и ничего не бойся. Все в порядке.

Они вновь перешли на «ты». Он положил руку на плечо девочки. Тем, уверенным прикосновением, за которым чувствуется поддержка, надежда, стена.

— Так, Елочка. Мне уже чуть-чуть ясно. А что еще показалось тебе странным в его поведении, и с каких пор?

— Странным? Да он вообще стал не тот! Его подменили!

— Так вот, Елочка, это очень важно, припомни, пожалуйста, с каких пор. С каких пор, повторяю, это очень важно. Вспомни, после чего. Был ли какой-то недавний эпизод, который задержался у тебя чем-то в памяти, с которого все изменилось...

— Знаете, был. С неделю назад. Мы от дяди Васи домой шли, катили починенный велик, а Витька все хвастался, что нас аж дичью накормили, а вот ты, балда, то есть я, сожрала, а не оценила. Ну и дура, мол... И Степку мне все припоминал. Ревновал... как я и хотела... А через неделю он и... того...

— Хм... Поясните, Елочка. Я вас не понимаю. Откуда шли? Какой дичью? Кто накормил? Когда это было? Какого Степку? Что заставило вас запомнить этот эпизод?

— Нас диким кроликом в гостях кормили, и, знаете, из таких тарелок...

— Диким? Кроликом?

39

Тут в дверях возник потный и взволнованный лейтенант, нечеловеческим усилием подавил одышку.

— Товарищ полковник, извините. Дважды «двести».

— Извините, Елочка, — вежливо остановил Владимир Иванович и повернул голову к штатскому. — Ну?

Штатский покосился.

— Елочка, еще раз извини, посиди пока с мамой. Никуда далеко не отлучайтесь. — Он посмотрел на штатского. — Проследите. Кстати, придержите Платонову, пусть тоже подождет.

— Есть.

Анна Леонидовна измеряла шагами актовый зал, когда в противоположном конце помещения открылась дверь учительской, появился тот самый лейтенант, на котором так неуклюже сидел штатский костюм, и прокричал: — Платонова! Есть такая?

Выбирать не приходилось, Анна Леонидовна во всем пустом зале была одной Платоновой. Она отозвалась:

— Я Платонова.

— На выход!

Анна Леонидовна, не зная, чего ожидать, спустилась за синим пиджаком по лестнице, остановилась на выходе, возле гардероба, где тетка Рамзия раздавала наизусть, не требуя номерков, куртки, сапоги и валенки. И застыла, ожидая от конвоира распоряжений.

— Анна Леонидовна...

Ее потрогал за руку Владимир Иванович. Полковник КГБ. Оказавшийся в очереди за польтами как-то впереди ее. Потряс за руку.

— Анна Леонидовна... Анна Леонидовна, очнитесь.

Она очнулась.

— Анна Леонидовна, соберитесь. И оденьтесь. Вам сейчас предстоит увидеть очень неприятные вещи.

Она следовала меж двумя солдатиками, тупо глядя в спину гебешника. Ее сопроводили на хозяйственный двор. Обогнув египетскую кучу каменного угля, они прошли мимо гаража, мимо кочегарки, мимо возвышающейся, как «Протон» на Тюратаме, железной трубы. Вышли на задний двор, где десятилетиями копился никому не нужный, собираемый пионерами, металлолом.

— Вот, товарищ полковник. Аврал унюхал.

Аврал крутил хвостом, показывал, приглашал увидеть. Ему-то что, псине, ему никаких бумаг не подписывать.

— Ну! Ищи!

Аврал кинулся вперед и распугал свору дворняг, которые вылизывали темную полоску на асфальте. Те с разрозненным лаем кинулись врассыпную.

Обойдя угол второго каменноугольного холма, они наткнулись на два сцепившихся бездыханных тела. Одно, изувеченное нечеловеческими ударами, перед смертью откинуло в сторону левую руку. У другого, стиснувшего тесным объятием первого, в правый глаз был вогнан обрезок стальной арматуры. Анна Леонидовна второй раз в жизни увидела изуродованных покойников.

— Так вот, — холодно заметил Владимир Иванович. — Вторая серия... Это, надо полагать, ваши ученики?

Анна Леонидовна отвернулась, и смогла отсрочить рвоту.

— Я их этому не учила.

— Не сомневаюсь. То есть, эти — ваши. Анна Леонидовна, поймите, тут вас никто ни в чем не обвиняет. Вы тут выступаете исключительно как свидетельница. И никак иначе. Вопрос другой. Вы их опознать сможете?

Анна Леонидовна глянула — и снова подавила позыв.

— Анна Леонидовна, придется...

— П-постараюсь.

— Постарайтесь... У вас паспорт с собой?

Владимир Иванович взял паспорт и продиктовал адьютанту паспортные данные Анны Леонидовны. Вернул паспорт, отвернулся, временно охладев к свидетельнице, и Анна Леонидовна ощутила неуместный укол по самолюбию.

— ...Так, записывается. Осмотр произведен на месте происшествия, днем, в двенадцать часов тридцать три минуты, при естественном освещении, в пасмурную погоду, в присутствии понятых...

Владимир Иванович подкрутил что-то в карманном магнитофоне.

— Понятых... прохожих Анастасии Сергеевны Велигорской, семидесяти четырех лет, проживает... и Лапиной Татьяны Ивановны, шестидесяти двух лет... и свидетелей. Свидетельница, Платонова Анна Леонидовна, русская, преподавательница истории, сотрудница школы номер один города ***, сорока восьми лет. Свидетель, технический работник школы номер один, кочегар Абдугар-бей Маратович Юламан, хазарин, пятидесяти восьми лет... Свидетелями опознаны трупы учеников Селезнева Бориса Евгеньевича и Берестнева Анатолия Александровича. Имеют место признаки насильственной смерти. С первого взгляда — смерти вызваны обоюдной схваткой...

***

39

— Елочка, вы их знали?

— Да. Они оба из параллельного класса. С Толькой Берестневым мы особо не знались, а вот Борька Селезнев с Витькой дружил. И со мной, значит. Они вместе телескоп строили. Из очковых стекол. И меня звали ночью, смотреть на Сатурн. Потом Борька уходил, Витьке подмигнув, а мы с Витькой вдвоем оставались дальше смотреть.

— Это тогда Витя к вам приставал?

— Нет, товарищ полковник. Он, если вам это уж интересно, не тогда приставал. Он ко мне тогда вообще не приставал. Он меня любил, но стеснялся распускать руки. Я его за это еще больше любила, но и ждала… не поймете… но он честно был как-то сдвинут на своем телескопе. И мне все показывал: вот, смотри, это Сатурн, вот это спутники Юпитера, а вот это звездное скопление Ясли...

— Вам это было интересно?

— Интересно... да. Посмотреть — интересно. Только мне больше Витька был интересен. Это я к нему приставала, если хотите... А он отмахивался, нетерпеливо убирал мои руки и говорил: да смотри, балда, да потом, погоди… Смотри лучше - вот это Ясли, а вот эта — четверная эпсилон Лиры, я ее могу разрешать как двойную невооруженным глазом...

— И когда это было?

— Да еще прошлой зимой... Ясли, оно же зимой видно...

— А Лиру — летом...

— Нет, Владимир Иванович, Лиру видно круглый год. Оно же, созвездие Лиры, незаходящее. Вега на нашей широте не заходит. Просто летом намного лучше.

— Елочка, все это интересно, но скажите мне, пожалуйста... вот что. Кроме астрономии, у них, у Вити, у Бориса, у Анатолия — были какие-то общие интересы? Общие знакомые?

— Конечно.

— Расскажите, пожалуйста.

— С Витькой я с детства дружила. — Владимир Иванович улыбнулся. — Я его очень хорошо знаю. Витя странный... Он больше дружил со взрослыми. С моим папкой, с дядей Васей... С нашими одноклассниками у него были какие-то особые отношения. Он на них как-то сверху смотрел, но это только я видела. Он не позволял себе это показывать. Ему неинтересно было с ними общаться. Он выбрал себе меня..... потому что я девочка, потому, что мы росли вместе... и совпали... он меня выбрал. Если поймете. Витя рано повзрослел. Обогнал меня. Может, в этом и я виновата. Я читала у папы, есть у него, всякую польскую порнографию. Набокова какого-то.

Владимир Иванович удивился и взял на галочку.

— И ему читала, переводила. Понимаете, мы с ним тогда еще были совсем дети. Он, Витька, — так уж точно. Я тогда была взрослее его. Нам обоим это было интересно. Но мы тогда ничего совсем не успели. Не делали. Нам это было очень интересно — но и стеснительно. И мне и ему. Понимаете, года два назад мы друг друга начали стесняться. Это я сейчас понимаю, а тогда мы не понимали, что с нами происходит…. Хотя раньше мы друг друга не стеснялись. То есть совсем. И мне, и ему даже пописать друг у друга на глазах было очень просто. Мы ведь не знали, что в этом есть что-то нехорошее.

Ах ты, святая простота, подумал Владимир Иванович. Ты хоть понимаешь, что сейчас отцу своему новый срок наматываешь? За порнографию и растление малолетних?… Ладно, сотру как-нибудь…

Елочка помолчала.

— И еще он в друзья выбрал дядю Васю.

— Василия Шубина, городского печника?

— Да, дядю Васю.

— А почему, вы не знаете?

— Владимир Иванович, знаю... но вряд ли смогу объяснить. Они молчуны, оба. Дядя Вася так совсем молчун. Обычно. Все так считают. К нему приходят, и говорят — вот, сломалось. Он хмыкает — и налаживает. И денег не просит. У него в сарае токарный станок, во дворе циркулярка, а в сарае каких только нет инструментов... Он на все руки. Он всем все налаживает. И с этого живет. Денег не просит, но люди же не бессовестные... Кто мяса принесет, кто в Казань отправит тридцать первого декабря... Все пацаны окрестные к нему повадились. Я их спрашивала: что он вам дался? Что-то рассказывает? Да ничего, говорят, не рассказывает. Роняет два слова... садись, мол, рядом, подай вон напильник... Когда человек умеет что-то руками, это привлекает лучше всяких разговоров. А потом разбитый велик готов, лучше прежнего. А Витька ему особенно понравился.

— В чем это проявилось?

— Он с ним разговаривался. Нет, ничего особенного... Рассказывал о своем детстве, о ученичестве, рассказывал, как он до войны поступал в МГУ, как он познакомился с Сахаровым...

— Василий, печник?

— А что — печник? Он лишенный звания кандидат технических наук. Он печником стал не по своей воле. По вашей воле, Владимир Иванович. Я не имею в виду именно вас...

Полковник изумленно всмотрелся в серые Елочкины глаза. Она встретила взгляд. Выдержала взгляд — и продолжила:

— Он на все руки, а печи класть его там обучили. Тем и кормился. Он раньше укладывал графитовые блоки в тот самый, первый реактор, а вышло так, что ему приходится укладывать кирпичи для печек. Да ему пофиг, он еще ухмыляется: была печка урановая, стала дровяная... Железный человек. Меня он как-то в сторону отозвал, пока мальчишки ели, и сказал: «Елка, я вижу, ты с Витькой... того... И тебе верю. Витьке не верю, а тебе верю. Потому что тебя вижу. И заклинаю: не бросай его в трудной ситуации, а она у него будет, у него на лбу написано. Такое в одиночку может только женщина вынести. Или мужчина ради женщины. Или я». Я его не совсем поняла, но запомнила и поверила. И вижу, что правильно сделала. Он был прав.

— Елочка, он вас кормил?

— Ну да, кормил... И вкусно кормил... От него голодными не уходили. У него нет особых разносолов, но уж готовить-то он, из чего бог послал, умеет.... Дядя Вася вообще уникально рукастый. Он и крестиком вышивать умеет. И Пушкина любит. И Омара Хайяма нам наизусть читал:

С той горсточкой невежд, что нашим миром правят,

И выше всех людей себя по званью ставят,

Не ссорься. Ведь того, кто не осел, тотчас

Они крамольником, еретиком ославят.

— А чем он вас кормил в последний раз, Елочка?

— Вот в последний раз он вообще разошелся. Это вы все думаете, что он молчун. Среди своих его иногда пробивает. Ка-ак он рассказывал, в лицах, как он охотился за кроликом... Шел он, мол, лесом, возле Козловки, шел в осиновую рощу, там, мол, в овражке, окопалась дивизия местных сморчков, держал наизготовку свой посох, заряженный обоймой соленых огурцов. И тут к нему на плечи, с замшелой ветки дремучей бузины, сиганул остервенелый бешеный кролик.

— Так, Елочка, серьезнее.

— В общем, он нас на самом деле кормил кроликом. Он, действительно, ходил за сморчками, а кролика подобрал на обратном пути.

— Как это — подобрал?

— Ну так, подобрал. Кролик сидел под кустом и дал себя взять за уши... Вялый был какой-то.

— А Василий не задался вопросом, откуда в наших лесах обитают кролики?

— Владимир Иванович, это вы меня спрашиваете? Спросите у дяди Васи...

— А спросим... Лейтенант, пробейте срочно: Василий Шубин...

***

40

«Газик» долго прыгал по колдобинам околотка, форсируя лужи, разбрасывал вееры мутной грязи, и остановился на окраине. Хибарка Василия-печника, полуразвалившаяся глинобитная халупа, выстроенная перед оползнем оврага еще в царствование Александра Второго, пахнула на них мерзостью запустения. Владимир Иванович оглянулся на девочку.

— Давайте, давайте. Там лучше.

— Елочка, ты тоже высаживайся.

Сотрудники органов откинули калитку и проследовали во двор. Во дворе, действительно, было гораздо лучше. Прямо посреди опрятного двора стояла циркулярка, к ней тянулся, провешенный на шестах, толстый трехфазный провод. Рядом находился объемистый фанерный короб, наполненный рыхлыми опилками. Из приятно пахнущей груды торчала совковая лопата.

Владимир Иванович осмотрел хозяйскую пилораму, покосился на сарай и прошел к крыльцу по дорожке, мощеной круглыми деревянными торцами.

Дверь оказалась не заперта.

Кухня содержалась в образцовой чистоте.

На выдвинутом в центр столе, в любовно сработанном дубовом вощеном гробу, одетый во все чистое, аккуратно лежал, отдыхая, хозяин.

Холодный.

Еще один труп. Опоздали.

На груди лежала записка. Четким, не пьяным, почерком.

Владимир Иванович прочел.

«Знаю, от чего помираю. Вам советую: будете умирать — вспомните, от чего. Как следует запирайте виварий. Хотите — отпевайте. Не хотите — проваливайте. Меня не потрошите, хоть об этом прошу. Беева гоните. Елке — пусть не забудет. Мастерскую отдайте Юзефу».

Глубокомысленно. Владимир Иванович чертыхнулся, невзирая на присутствие покойника. Прощупал пульс. Приложил два пальца под челюсть, оценил температуру тела.

Комнатная.

— Вызывайте «скорую».

— Сейчас, Владимир Иванович... Але, я второй, со «скорой» соедините... Так... Але, что? Владимир Иванович, по «скорой» сигнал «три тройки»...

41

Владимир Иванович вырвал трубку.

— Алло! Кто? Какая, в задницу, Диляра! Врача твоего давай, срочно!.. Так... Алло? Ага… Ты врач? За-аткнись, адрес давай, откуда говоришь, быстро давай, погоны положишь... Штатский? тем хуже тебе, штатский, ты военнообязанный, адрес говори! Да не свой, дурак... С кем?! Узнаешь, с кем, выполняй! Ситуацию, быстро! Да заводи... Нет, я не к тебе... Давай ситуацию... Та-ак... Фамилия? Ка-ак? А имя-отчество? Тьфу, обрадовал. Спасибо, хоть не Адольф Тамерланович... Так, жди, до моего приезда никому ни слова, рот зашей...

«Газик» взревел и, выкопав колесами очередную колдобину, вылетел на улицу. Водитель вопрошающе обернулся к полковнику.

— Так, Петро, Северная, двенадцать. Давай галопом, сейчас, может, минуты решают... Елочка, к вам вопрос. Такого... Пугачева Степана Тимофеевича вы знаете?

— Степку Пугачева? Да конечно... Его только по фамилии и звали… Только я не знала, что он Тимофеевич. Он тоже из параллельного класса, шкаф такой, добрый и... э... блондинистый.

— Шкаф?

— Ну... большой он очень, сильный очень и добрый поэтому. Никто его никогда не обижал, и нет у него причин злиться на белый свет. Как слон.

— Он тоже с вами у вашего дяди Васи столовался? Кролика вашего жрал?

Елочка поджала губки.

Полковник понял и исправился.

— Ел? Ел кролика?

— Ну, не всегда столовался... Но у дяди Васи он бывал, точно. И кролика в тот раз он тоже ел, даже...

Елочка немножко замялась.

— Даже вместе со мной, из одной тарелки. Мы тогда у дяди Васи с Витькой немножко поссорились... Так, не навсегда, из-за ерунды какой-то. И вот я решила Витьке показать, что он не один на целом свете...

Ах ты, маленькая женщина...

— А как у Степана насчет мозгов?

«Газик» тряхнуло на колдобине посередине проспекта Ленина, занесло, обдав щебнем прохожих на повороте улицы Розы Люксембург. Елочка, ударившись головой о брезентовую крышу, прикусила язык и ответила не сразу.

— Н-ну... Думает он ими, Владимир Иванович. Иногда.

— То есть, глупый?

— Н-нет, я бы так не сказала. Он распростертый какой-то...

— То есть?

— На весь мир. У него нет врагов. Он со всеми дружит.

«Газик» вырулил на Северную и сразу за поворотом все увидели уткнувшуюся в серый забор «буханку» «скорой помощи». Тормознули рядом. Владимир Иванович рукой остановил Елочку — «сиди пока» — махнул рукой Анне Леонидовне, сделал знак лейтенанту и выпрыгнул из машины. На подножке «скорой помощи» безучастно сидел и курил некто в белом халате. Он поднял огромные черные глаза на приближающегося полковника, и остался сидеть.

— А-а, приехали. Вы, что ли, тут... кипеш поднимаете?

— Ты — врач?

— Вы. Да. Я, к сожалению, врач.

— Почему к сожалению?

— Потому к сожалению, что я умный врач. Врач, который действительно понимает, но ничего здесь не может предложить. Кроме клизмы и горчичников. Тут психиатр нужен... А вызвали «скорую», с меня и спросится... Да что я вам говорю, смотрите сами, товарищ в штатском...

— Полковник медицинской службы. Все-таки, пойдемте. Возможно, потребуется ваш комментарий.

— Хотите — пойдемте... — Врач скептически хмыкнул. — Товарищ полковник...

На крыльце молча сидела зареванная мать. Справа от крыльца был соседский забор серого тычинника, прямо — замызганная калитка в огород и к хлеву, а посередине двора сидел в неестественной для человека позе, так сидят кошки или шимпанзе, парень лет пятнадцати.

Владимир Иванович подошел к матери.

— Здравствуйте. Владимир Иванович Богушевский, полковник медицинской службы. Что тут у вас стряслось?

Женщина ухватила его за ногу, прижалась и завыла.

— О-ой, господи, наконец-то люди приехали... А то этот дурак из «скорой помощи» все щупает да курит, курит да щупает... О-оооо...

— Успокойтесь немного... как ее?

Полковник обернулся к хмурому врачу.

— Клавдия Романовна.

— Успокойтесь, Клавдия Романовна.

— Да куда ж успокаиваться-то, а? О-ооо! У-ууу! Мальчик ведь мой повредился!

— Он что? Нахулиганил? Сделал что-то не то?

— Да какое там хулиганил! Какое там что-то не то! Он хороший у меня! Он умный! Ударник! Он послушный! Я уж так радовалась! И соседи хвалили! И вот — допослушничался!

— Как это, Клавдия Романовна?

— Как-как... Это я, дура, виновата, все его хвалила, ведь говорили мне— перехвалишь... И вот, пожалуйте, перехвалила!

— Я не понимаю, Клавдия Романовна...

— А чего тут не понимать? Он совсем послушный стал. Как маленький! Уже сколько. Скажешь «ешь» — ест. Не скажешь — так и не придет к столу, будет на койке сидеть. Скажешь «встань» — встанет. Скажешь «сядь» — сядет. Не скажешь — так и будет стоять. Я уж попробовала... Два часа стоял, дальше у меня сердце не выдержало... И ничего, ничего сам не делает... Даже «туда» сам не ходит... Три раза писался, как маленький... Я теперь уж ему по часам говорю: иди, мол, пописай... Встает и идет. Сказала ему нарочно — дров наколи. Молча встал, пошел и наколол, машину пиленых дров, четыре кубометра... И за это время ни разу не отвлекался, не попил даже, только в штаны пописал... И слова не сказал... Потом я ему кровавые мозоли бинтовала.... О-оой, доктор, да что с ним такое... Я уж в психатричку думала позвонить, только сначала «скорую» вызвала...

Владимир Иванович похлопал зареванную женщину по плечу и вышел на середину двора, к сидящему Степе.

— Степа, встань.

Степа скривился нижней половиной лица, рефлекторно ощущая боль в затекших суставах, поерзал и встал. Точнее — привел себя в вертикальное положение. Глаза его остались безучастными.

— Степа, ты знаешь, кто ты такой?

— Знаю.

— И кто?

— Я.

— А как тебя зовут?

— Степа.

— А полностью?

— Степан Тимофеевич Пугачев.

— А как зовут твою маму?

— Мама.

— А полностью?

— Клавдия Романовна Пугачева.

— А какое сегодня число?

— Шестнадцатое мая тысяча девятьсот семьдесят второго года.

— А ну-ка, Степа, ударь меня!

Степан тут же съездил полковника по скуле. И остался стоять. Полковник утерся и не удовлетворился.

— Оч-чень хорошо, Степа. А теперь ударь водителя.

Степан, не меняя положения тела, повращал головой, и спросил:

— А кто водитель?

Владимир Иванович показал пальцем.

Степан двинулся к Петру, на ходу замахиваясь. Тот заготовил кулак и, улыбаясь, сказал:

— Степа, не надо!

Подросток остановился.

Владимир Иванович осведомился:

— Степа, ты почему остановился? Почему не ударил?

— Потому что он сказал «не надо».

— Та-ак... Теперь слушай меня внимательно: подойди к водителю и ударь его один раз. Не слушай его, все, что он скажет тебе, не считается. Слушай только мои команды. Ты меня понял?

— Я понял.

Мальчик сжал кулак и двинулся на водителя. Тот понял ситуацию, отодвинулся и заговорил:

— Степа, остановись. Степа, это шутка. Степан, я запрещаю... Степан, предыдущая команда отменена, я даю новую... Степа, скажи что-нибудь...

— Меня попросили, а я пока не сделал.... Вот сделаю, потом что скажете.

Степан подошел к водителю и двинул его в ухо могутным кулаком. Остановился. Петр зажал ухо рукой, свирепо глянул на Владимира Ивановича и вышел за ворота.

Владимир Иванович прищурился, помедлил, глянул в небо, оглянулся на врача и приказал:

— Степа! А ну-ка — не дыши.

Мальчик перестал дышать.

Владимир Иванович глянул на часы.

Секундная стрелка описывала круг за кругом. Мальчик не дышал. Лицо его налилось темной кровью, набухли вены на висках. Но он не дышал — с совершенно безучастным выражением лица. Не выдержал врач.

— Владимир Иванович! Он сейчас упадет!

— Дыши, Степа!

Мальчик всхлипнул и лихорадочно задышал, не меняя выражения лица.

Полковник подождал, пока дыхание придет в норму, и спросил:

— Степа! А почему ты так долго не дышал?

— Потому что вы так сказали.

— И тебе не было плохо?

— Было плохо.

— Так почему ты не задышал, когда стало плохо?

— Потому что вы сказали не дышать.

Владимир Иванович был знаком с античной литературой и тут же припомнил Зенона Китийского, который, по преданию, «умер, задержав дыхание». Куда уж там, через два тысячелетия, переспрашивать — то ли этот достойный муж действительно проявил такое неслыханное и физиологически невозможное самообладание, то ли банально повесился. Но вот — образец перед глазами.

— Степа! А у дяди Васи ты кролика ел?

— Ел.

— Клавдия Романовна! Мы забираем вашего сына. Он действительно болен, мы постараемся его вылечить.

— О-ой! Родные мои, уж постарайтесь, я ведь ничего не пожалею, только сами сразу скажите, что надо... Я ведь сразу побегу... кур продам... О-ой... Только, Владимир батькович, скажи мне, темной, уж сразу, он потом жениться сможет?

Владимир Иванович непонимающе глянул на расхристанную женщину. Он не сразу отвлекся от своих мыслей. От мыслей о протечке, о двадцать третьем штамме, о том, как докладывать выше, что режим нарушен, о замечательных аспектах этой протечки... На него умоляюще смотрела мать, как на Бога. И спрашивала, сможет ли ее сын «потом» жениться. Будущая пенсионерка далеко рассчитывала на будущую невестку. И даже на свои похороны.

— Клавдия Романовна, мы сделаем все, что в наших силах. «Если сможем» — добавил он про себя.

— Петро, Анна Леонидовна, берите его под руки...

***

42

— ...таким образом, мы можем резюмировать, что непосредственной причиной инцидента послужила утечка биологического материала из вивария, по халатности конкретных лиц, сотрудников объекта 205, Козловка. В настоящий момент они уже установлены и наказаны. Очаг инфекции локализован, проводятся профилактические работы. Здесь нет проблемы. Мы овладели ситуацией. Мероприятия по исключению огласки проводятся. Всего пострадавших — пять человек. То есть, можно сказать, что масштабы инцидента, по сравнению со свердловским казусом, ничтожны. Поэтому я, как бы, может, ни цинично это прозвучало, склонен рассматривать этот эпизод уже в прошедшем времени, без излишних эмоций и исключительно с прагматических позиций. Я предлагаю обсудить этот эпизод как полезный, хотя и незапланированный, эксперимент, и основное внимание обратить на анализ его итогов. Постараюсь эти предварительные итоги подвести. Инфицированными боевым штаммом бактерии Salmonella typhimurium, несущей плазмиду под рабочим номером 23 оказались шестеро человек. Все они...

Раздался стук пальцем по столу.

— Да, Леонид Ильич?

— Попроще. Я ж не могу вдаваться во все ваши... Вот, ты сказал — плазмида, слово-то какое... противное. Как «гнида». Вот что это такое?

— Сейчас я все откомментирую, но, к сожалению, будет трудно обойтись без специальной терминологии.

— Ну так не обходись... Ты что думаешь, раз политбюро, так все дураки совсем? — Генеральный пожевал губами. — Это мы только в анекдотах такие... Давай, полковник, все тебя слушают...

— Слушаюсь. Продолжаю. Произошла утечка штамма бактерии Salmonella typhimurium, несущей плазмиду под рабочим номером 23. Данная плазмида является генетически измененной, в ее кольцевую структуру путем генно-инженерных манипуляций был встроен модифицированный ген ТТ23, полученный из ДНК, выделенной из молок рыбы фугу (род Spheroides). Продуктом гена является агент, известный под названием тетродотоксина. Синонимы: тарихатоксин, Babylonia japonica toxin 1, Maculotoxin, Spheroidine, Tarichatoxin, ТТХ, яд фугу. Молекулярная масса 319,28. Химическое название: octahydro-12-(hydroxymethyl)-2-imino-5,9:7,10a-Dimethano-10aH-(1,3) dioxocino-(6,5-d)pyrimidine-4,7,10,11,12-pentol. Брутто-формула: C11H17N3O8. Ген секвенирован. Яд содержится в икре, печени и брюшине рыбы фугу, в коже и икре калифорнийского тритона Taricha torosa, центральноамериканских (Панама, Коста-Рика) сухопутных лягушек Atelopus, у синекольчатого осминога Hapalochlaena maculosa. Бесцветные кристаллы. Тпл = 225°С (с разл), рКа = 8,7. Плохо растворим в воде, лучше — в подкисленных растворах (разбавленные уксусная и серная кислоты), умеренно растворим в эфире, этаноле. Высокоспецифический блокатор натриевых каналов...

— Так, полковник, ты уже перебираешь. Я, конечно, сказал, что мы лишь в анекдотах дураки, но ты уж меня так совсем буквально не понимай...

— Понял, товарищ Генеральный Секретарь. Исправляюсь. Специфическим свойством данного токсина, кроме его чисто токсического, то есть ядовитого, действия, являются его уникальные свойства влиять на психику. Психотропные свойства тетродотоксина проявляются, не в последнюю очередь, в отключении любых проявлений личностной мотивации поступков. Лицо, подвергнутое воздействию препарата в гомеопатических дозах, оставаясь медицински здоровым, полностью теряет контроль над своим сознанием. Этот аспект действия тетродотоксина подвергается исследованию в нашем НИИ уже в течение последних тридцати лет. Было выяснено, что, подвергнутый генетической модификации, токсин становится гораздо более специфичным как в плане токсическом, так и в плане психотропного действия. Как раз модифицированный вариант тетродотоксина продуцировался плазмидой 23, явившейся непосредственной причиной инцидента. Носителем плазмиды служит бактерия Salmonella typhimurium, выбранная в качестве носителя в силу ее неприхотливости и высокой вирулентности. Бактерия подверглась значительной переработке, из ее генома в основном убраны гены, вызывающие клиническую картину кишечной инфекции. Все заострялось именно на вирулентость и неприхотливость. Должен оговориться, что также проводятся работы, где в качестве носителя разрабатывается бактерия Escherichia coli, как облигатный симбионт желудочно-кишечного тракта человека. Не хочу выступать судьей — покажет практика... Впрочем, думаю, что одно направление работ не исключает другого.

Итак, было инфицировано шесть человек, шесть, я не оговорился. Все славянской этнической принадлежности, по национальности паспортные русские. Из них одна — девушка почти пятнадцати лет, славянка, этническая полячка, выходящая из стадии позднего пубертата. Она одна, заведомо оказавшись инфицированной, осталась иммунной. Это говорит о том, что экспрессия тестируемого боевого гена ТТ23, оперон fsD23, действительно происходит только в присутствии белкового фактора АН-65б, ген которого природно находится на Y-хромосоме. Таким образом, мы, независимо от свердловских коллег, пришли к тому же результату. Вирулентность нами созданного штамма однозначно зависит, как и рассчитывали, от половой принадлежности инфицированного. Это обещает многое: поскольку мы уже научились ставить экспрессию гена в зависимость от наших пожеланий, ничто теперь не мешает нам сделать следующий шаг... Уже установлены генетические маркеры этнических групп. И таким образом, прицельная направленность боевого штамма представляет собой ныне только техническую, ясную, вполне решаемую проблему. Я хотел бы обратить внимание товарищей на иной, не вполне разработанный аспект ситуации. Я хотел бы перевести внимание товарищей с проблемы патогенности штамма, кстати, тоже проблемы, нуждающейся в дальнейшей разработке, на некие иные его свойства, ради которых, он, собственно, и создавался. Для этого я вновь обращусь к прецеденту и опишу конкретно всех пострадавших лиц.

— Погоди, полковник. Я тебя правильно понимаю, что вы почти готовы бить вашим биологическим оружием всех, по выбору: китайцев, нанайцев, корейцев, татар, хазар, турок, чукчей, папуасов и так далее?

Полковник помедлил. Жалко. Сил нет, как жалко. Столько трудов положено — а ведь он этого даже не понимает. Ему, бровастому, нужна только тарелка с каемочкой...

— Товарищ Генеральный... И да и нет. Дело в том, что хотя ясны перспективы разработок, конкретное воплощение еще представляет серьезные чисто технические трудности. Независимо от вложений, задача реально требует некоторых, немалых, сроков.

— Я тебя понял. Уяснил. Ладно, не пылай, не горит. Я уже понял, что ты сделаешь... Дальше излагай, мне интересно. — Брежнев пошарил в карманах и посмотрел на Константина Устиновича. Черненко отрицательно покачал головой. Генеральный застенчиво и просяще улыбнулся. Черненко дрогнул.

— В очередной последний раз, Леонид Ильич...

На полированной карельской березе появилась пачка «Герцеговины Флор». Генеральный со вкусом затянулся, прищурился. Тоскливо посмотрел на Черненко, с сожалением задавил папиросу и вернулся к обсуждению насущных проблем.

— Так, полковник... — он посмотрел в записную книжку. — Владимир Иванович... Товарищ Владимир Иванович, я правильно понимаю тебя, что задача создания этнического оружия практически решена?

— Да, Леонид Ильич. Концептуально решена. Принципиальные аспекты решены. Дело за техническим воплощением, но я, куратор проблемы, могу давать только оценочные сроки. Будучи честным коммунистом, я не могу давать обещания, в которых не уверен.

— А это ты правильно делаешь... а все-таки, когда ты нам дашь твое оружие?

Полковник замялся. Сейчас многое решало.

— Леонид Ильич. Нашими работниками...

— Да-да-да... Нашими работниками... огромные усилия... во имя... Полковник, не полощи мне мозги. Мы же серьезно разговариваем. Ты же не съезду докладываешь. Ты мне ориентировочную дату скажи. Реальную. Я же прекрасно понимаю, что можно самосвал собрать к празднику, а вот ракету запустить к празднику нельзя... Нельзя, нельзя... Вон, устроили ретивые десять лет назад один старт — к празднику… Мало мне маршала Неделина?

Брежнев выкопал из пачки вторую папиросу.

— И вот второго такого результата я не хочу. Делайте, ребята, делайте. Я не буду вас за яйца дергать. В конце концов, действительно, особо не горит. Но поймите: вы обеспечиваете безопасность Советского государства. Так когда?

Полковник проявил огромное гражданское мужество.

— Я не могу назвать даже приблизительную дату, Леонид Ильич. Речь идет о годах. Биологические разработки, в отличие от чисто технических, имеют свою специфику, неучитываемый фактор. Кроме этого, в них играет роль, не в последнюю очередь, личность исследователя...

— Полковник, короче. Кто тебе нужен? Какой еще очередной Жорес Медведев?

— Леонид Ильич! Я ходатайствую о снятии судимости и полной реабилитации Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского.

Все обомлели.

— Товарищи... это великий ученый... — в остывающем запале договорил полковник медицинской службы.

Брежнев обернулся к присутствующим. Суслов угрюмо смотрел в стол.

— Товарищи, а он смелый! Прямо, ты смотри, второй Капица... Только Капица имел за собой репутацию, а ты, полковник, что за собой имеешь?

Полковник плюнул про себя. Терять уже все равно, похоже, нечего.

— Я имею за собой ваше задание, Леонид Ильич.

Брежнев поднял знаменитые брови и изумленно помолчал. Потом кашлянул... и зашелся в добродушном хохоте.

— А ведь он поймал нас, товарищи! Ну, полковник, ну уважил... Ладно, рассмотрим. Хорошо... молодец... Рассмотрим... Там стенографируют? Дальше докладывай.

— Продолжаю доклад. Инфицированными оказались шесть человек, среди них одна женщина. Точнее, девушка. Поскольку она оказалась иммунной, я исключу ее из рассмотрения. Остальные проявили широкую дисперсию реакций. Этот факт говорит о недоработанности проекта...

— Полковник, короче. Назови реальные сроки.

Владимир Иванович, атеист, про себя перекрестился. Из огня да в полымя.

— Лет тридцать.

— Сколько-сколько?

— Лет тридцать, Леонид Ильич. Сейчас 1972 год.. Возможно — немного меньше. Но ненамного.

— Сколько-сколько? Повтори?

— Лет тридцать, Леонид Ильич. Это — реальные сроки. Пока же я могу регулярно доводить Вам о текущем состоянии проекта. У проекта есть огромные перспективы, а у меня есть основания для такого смелого заявления. Я немного забегу вперед. В ходе незапланированного эксперимента появились некоторые данные. Я постараюсь быть предельно точным... Данные, говорящие о возможности неограниченного продления жизни.

Эх, как тараторил Владимир Иванович...

— М-м?

— Именно, Леонид Ильич.

— Заинтересовал... Ну ладно, продолжай. Не об этом, об этом ты мне потом лично доложишь. По делу говори. Кстати: я специально замечу для стенограммы: первое заявление от полковника Богушевского, обещающего здесь, хрен знает, что, датировано восемнадцатым мая 1972 года... Стенографируете? Полковник, у меня все ходы записаны... Продолжай.

«Владимир Иванович! — подумал он. — Ты соображаешь, что ты несешь Генеральному? — Соображаю, ответил он себе. Сейчас он выделит финансирование, а через тридцать лет либо ишак сдохнет, либо шах умрет...»

— Ну, продолжай, полковник... Какой там у тебя «иной аспект?»

— Товарищи. Имеет место дисперсия реакций. Это проблема, говорящая о недоработанности проекта. Инкубационный период во всех случаях оказался одинаковым, около недели. Это много, у дикого штамма — два-три дня... Это техническая проблема, над которой работают. Из инфицированных трое проявили примерно одинаковую реакцию, по типу острого психоза, с направлением неспровоцированной агрессии в сторону окружающих.

Первый выявленный направил агрессию, хотя и ситуационно рационализированную, против своих соучеников.

Второй и третий, сойдясь при невыясненных обстоятельствах, направили агрессию друг на друга, что закончилось трагически. Мотивация в данном случае неясна.

Четвертый, находящийся в пенсионном возрасте, сохранил, по его субъективному мнению, трезвое сознание, что не помешало ему сколотить гроб, улечься в него, написать достаточно хаотическую предсмертную записку и даже спокойно, лежа в гробу, дождаться ожидаемой и осознаваемой смерти. Это явно произошло по известному и давно описанному типу псевдо-сознательных реакций. Далее с ним произошли странные явления, ведущие, как мне представляется, к совершенно новому пути исследований, о котором я упомянул выше. Впрочем, об этом я, в соответствии с вашими пожеланиями, доложу особо.

Пятый, последний описываемый в данном инциденте, инфицированный Степан Тимофеевич Пугачев, пятнадцати лет, проявил самую интересную, и, возможно, самую плодотворную реакцию. Протоколы допросов свидетелей прилагаются. В данном случае реакция инфицированного субъекта в большой степени соответствовала запланированной. Подросток был в достаточно полной социальной адекватности. Он, не осознавая, выполнял по приказу все введенные команды. Тем не менее, он создавал впечатление субъекта, находящегося в некоем трансе. При приказе принародно совершить социально неприемлемый поступок, субъект не усумнился в действиях, остановившись лишь, когда объект неприемлемого поступка запретил это выполнение. После уточнения программы программа была полностью выполнена. Ударил он… Моральных угрызений зафиксировано не было. Воспоминаний о совершенном также зафиксировано не было.

Шестая, оставшаяся иммунной, девушка почти пятнадцати лет, оказалась свидетельницей всех описанных выше смертей. Это не помешало ей, заведомо оказавшейся инфицированной, сохранить здравый рассудок, а также клинически и психически здоровый организм. Протоколы исследований я приложил к докладу.

Таким образом, можно резюмировать, что незапланированный эксперимент с привлечением модифицированного штамма S.typhimurium, несущей плазмиду под рабочим номером 23, принес очень плодотворные результаты…

***

43

— А дальше что было, баба Нюра?

— Ой, дальше... Дальше страшно. Дальше Василий два раза воскресал. Его же сначала не вскрывали, по завещанию. Первый раз воскрес в гробу, зашевелился и сел, когда его вперед ногами выносили из дома, все шарахнулись, уронили, долго не подходили к гробу. А он пошел завывать: «О-ой, о-ой... У-ууу... О-ой, о-ой!..» Ногу свесил с гроба. И снова обмяк. Все сначала разбежались. Кто-то умный сказал: «так он живой, надо «скорую». Приехала «скорая». И констатировала смерть. Ну — мертвое тело, только что нога с гроба свешивается.

Никто не захотел его хоронить. А надо же что-то делать. Вызвали солдат, в Централ звонили... так они к нему, мертвому, не все смогли подойти, разбегались, отворачиваясь. Потом спеленали, схомутали, и отнесли к «скорой». И, наплевав на завещание, свезли в морг. А потом он воскрес второй раз, под ножом, в анатомичке. Нашим патологоанатомом работал мой знакомый, Додик Беев, так он мне потом рассказывал страшные вещи... Труп Василия, настоящий труп, с трупными пятнами, нулевой зрачковый рефлекс, зашевелился на столе, начал поднимать руки и что-то хрипеть, пытался что-то сказать. Давид мне рассказывал, что он в ужасе, не зная, что делать, воткнул в сердце мертвеца ланцет. Ткани расползлись, и ланцет как-то провалился... И покойник снова обмяк. Уже навсегда... Потом эти приехали и тело забрали. Додик еще усмехался: «посмертно арестован»...

— А что было дальше, баба Нюра?

— А дальше ничего не было. Дали такой укорот. С меня еще раз сняли показания. Взяли подписку… Нам всем, свидетелям, сделали какой-то укол. Объяснили, что это прививка. Сказали, что в нашем районе очаг клещевой менингитоподобной нейроинфекции. Потом этот полковник, Владимир Иванович… хотя с его носом он, думаю, такой же Владимир Иванович, как я Сара Абрамовна... Он меня в сторону отозвал...

***

Гонимый странным позывом, полковник подошел к учительнице.

— Анна Леонидовна... Я... я ощущаю некую вину перед вами... Сам не знаю, что мною движет. Вы и так слишком многое узнали. Так вот, я вам еще немного поясню, раз так. Вы и так понимаете, полагаю, что все, что случилось — это государственная тайна. Лет двадцать назад я приказом обязан был бы вас элементарно ликвидировать. Как свидетеля. Без всяких бумаг.

Полковник не отвел взгляд, и сжал губы.

— А теперь вы просто дали подписку. Если это вы поймете, этим для вас все и кончится. Понимаете, кончится! Так вот: все это издержки большого государственного проекта. Оборонного. Я это вам говорю для того, чтобы вы успокоились, и ничего сами не старались выяснять... для души... А то есть такие... жоресы медведевы… Вы дали подписку. Вы ничего не знали и не слышали про обстоятельства этих смертей, про печника Василия и про сбежавшего кролика. Но даже этих, только что прозвучавших слов, я вам не говорил, и вы их тоже не слышали. Поняли? Вас еще пугать, я думаю, не нужно?

— Вы о чем вообще, Владимир Иванович? Я вас не понимаю.

Полковник улыбнулся.

— Молодцом, Анна Леонидовна, ситуация выяснена... и закрыта.

— Мне все ясно, Владимир Иванович.

— Надеюсь, что ясно. Все бумажные формальности у нас, вроде, закончены, так что, думаю, мы с вами больше не увидимся. Анна Леонидовна, поверьте… я уважаю вас… Позвольте поцеловать вашу руку.

***

Баба Нюра уснула на полуслове, уткнувшись мне в плечо. Я растроганно освободил ее волосы и аккуратно устроил старушку на ее древней оттоманке. Подложил ей под голову что-то мягкое, прикрыл шалью и тихо отступил. Старушка похрапывала. Домовой в углу тоже угомонился.

Я, ведя рукой по стене, прошел чередой комнат к сенцам, спустился к крыльцу, нашарил ногой свои галоши, и вышел вон.

А ведь тогда я уже был на свете. И было мне тогда всего-то два года...

Вот так живешь-живешь, и не ведаешь, что рядом определяют судьбу человечества...

А тем временем в этих глобальных проектах участвуют твои хорошие знакомые. И помалкивают.

А что тут нового? Отец моей одноклассницы, Галки Волжиной, дядя Гриша, ходил с планочкой, и мало кто, кроме меня, знает, что планочка эта за Даманский. Тогда он, тогда сержант, сидел водителем за рулем страшилища, накрывшего одним ударом целые гектары китайского мяса...

Александр, а ну-ка, подумай о сущностях бытия. Что, спроста тебе свалилась с неба иностранная шпионка, чуть тебя не убившая, но не убившая ведь! Ты ведь нормальный обыватель, ничем не выдающийся... Ну, подумай, подумай, тебе ж судьба подсказывает...

Я отмахнулся от соблазнов судьбы, не верю я в такие соблазны. Завтра являться к новым властям, объяснять про постояльцев... Может, выгнать их, к черту...

Саня, да ведь не выгонишь...

Я, пригнув голову, пробрался под яблонями на свою территорию, прошел мимо конуры. Машинально хотел было позвать... но, ощутив пустоту в сердце, зашагал мимо. Твердыми шагами взошел на крыльцо.

Хозяйской рукой рванул на себя дверь.

Горел светец. Возле него притулилась гостья и что-то шила. Безбоязненно обернулась на меня, проткнула иглу и протянула нитку к свету. Перед ней были разложены на столе какие-то штучки. Среди этих штучек что-то мутно блеснуло. Что-то круглое. Но я не успел сообразить, меня перебили.

— Командир!

Из моей горницы, куда не было дверей, а висела лишь занавеска, подал голос Олег.

— Командир, мы тут прошлись по твоим шкафам. Александре что-то шить приспичило, вот мы и поискали нитки да иголки...

— Похозяйничали?

— Ой, командир, да перестань... Что там у тебя хозяйничать, золото, что ли, хранишь... А то я не знаю, где в таких типовых среднерусских домах хранят нитки, иголки, мешочек с солью и облигации...

Я рассмеялся.

— Убедил. Только в следующий раз по лбу дам. Саша!

Коза Ностра отложила шитье и выжидающе подняла глаза.

— Тут мне баба Нюра рассказала кое-что. Возможно, тебя касается. «Только этой твоей, кто она тебе, ни слова»…

— Но, погоди. Дай мне посмотреть на нашего... недостреленного. Как он там, наш найденыш, живой? Хотя живой, верещит ведь...

— Живой, я его только что поила...

— А, хорошо. Олег, ты как?

— Иди сюда...— отозвался Олег....

Я отодвинул занавеску и прошел к Олегу. Присел на краешек лежбища, устланного войлоком, а поверх него старым ватным одеялом. Над Олегом нависали полки моих книжек, а с левой руки стояла древняя исправная ламповая радиола. Радиоприемник «Урал-57». Этот закуток был моей норой, в ней я, еще школьником, готовился к вступительным экзаменам в Казанский университет, читал Ефремова и Жюля Верна. Слушал ночами «Свободу» и «Голос Америки».

Приемник, естественно, молчал. Электричества не было уже давно.

Я протянул руку и коснулся одеяла.

— Ну, как дела?

— Саднит. В самой ране всё онемело, только тукает. А вокруг жжение по контуру, а дальше все болит. Мозжит. И вторая нога начала болеть. Слушай, это не гангрена?

Я помедлил, собираясь с мыслями. Надо что-то говорить.

— Олег, не психуй. Не гангрена, успокойся.

Олег скривился.

— Так сбегай на угол в аптеку за пенициллином!

— Олег, мы в тебя уже две ампулы моего ампициллина вкололи, пока ты дрых. А шпионка на тебя свое спецсредство потратила. Ну это, которое было спрятано у нее в индпакете, в трусах.

— Спасибо, конечно. И ей, и тебе. Но я не психую.

— Знаешь, а я психую. Чего там, просто страшно. Пока я был один — был сам себе голова, а теперь вот вы свалились на мою голову. Не за себя мне страшно… Хотя чего там, и за себя тоже.

— Понимаю.

— Я вот о чем думаю, Олег. Не бывает таких случайностей. Я не мистик, я вовсе даже атеист, но уж слишком многое сплелось. Это судьба. Кысмет, как сказал бы хазарин. Ну, гнил бы я тут беспросветно. Рано или поздно или подстрелили бы меня, или с голоду бы подох. Давай смотреть правде в глаза — ведь после Москвы в одночасье мир перевернулся. И как-то совсем не в лучшую сторону. Даже не хочется думать о будущем, нет там ничего хорошего.

— Понимаю.

— Ну, тебя нашел, раненого. Эка невидаль, в наши-то времена. Но ведь кроме тебя, в тот же день, в тот же час, на нас свалилась вот эта…

Я мотнул головой в сторону занавески.

— У тебя ведь не было шансов. Теперь они появились. Смотри: Я тебя встретил, приютил, нашел в аптечке две пачки ампициллина. Судьба. Бац, нашлась шпионка иностранная с какими-то невероятными ампулами, и ты с этакой дырой в ноге сегодня выдал марш-бросок километров на десять. Судьба. Мало этого? Мы сегодня вполне могли лежать там, на перекрестке — кто нас спас? И этого мало? Нас сегодня вполне могли сжечь к чертовой матери из огнемета — вместо этого пообещали карточки и паёк. Тебе еще что-то о судьбе? Все это было в начале времен каламом написано. Если это твоя судьба, то знаешь, со своей судьбой возьми меня в лакеи... В Планше... Поверь старому, если тебе так везет, то от гангрены ты точно не сдохнешь... Судьба тебя хранит для чего-то другого...

— Может быть. Еще позавчера ночью я вообще ничего не загадывал. Я вообще не рассчитывал, что выживу. Когда пуля попала, я сначала ничего не почувствовал, кроме удара. Ткнулся мордой в куст картошки, который выдергивал. Только чуть погодя, почувствовал боль, и понял, что все.... шандец. На триста километров окрест никаких ветеринаров. И твой кысмет у меня был такой — сгнить в придорожной канаве...

— Олег, вот интересно. Каламом, случайно, не написано, что мы с тобой — два олуха, от которых зависит судьба человечества?

— Ты о чем? — Олег посмотрел на меня и быстро перевел взгляд на занавеску.

Я взял его за руку и выразительно подтвердил глазами его взгляд.

— Вот-вот. Именно. Олег, слушай сюда. Она выполняет задание, насколько я понял, весьма незаурядное. И мы тут с тобой, аборигены, затесались у нее под ногами... То есть, это нам повезло, не ей. Не знаю, судьба или не судьба, но нам с тобой помогает выжить иностранная шпионка.

— Не знаю, насколько ты прав. Меня здорово трясет, и знобит.

— А чего ты хочешь? У тебя в ноге дыра, а ты подумал, что американский укол — и все пройдет? Губу раскатал? Свин...

Олег долго молчал.

— Сам ты свин. Да еще озабоченный. Баба тебя коснулась, так сразу на нее и запал? Что я, не вижу?

— Олег, давай не будем ругаться. Глупо. Не время. Ну да, запал. Ее задание ее заданием, но баба она хорошая.

Олег ухмыльнулся. Я окрысился.

— Лежи и не завидуй, обалдуй, нечему еще завидовать...

— Еще нечему? Ну-ну... Проговорился... Фрейд там в могиле не ворочается? Оптимист...

— А она хорошая. — нежно сказал я. — Прямо русская какая-то, хоть габитус не соответствует... Кстати, действительно отчасти русская, она мне немного про себя рассказала...

Прошелестела занавеска, появилась иностранная шпионка, наклонилась, приобняла меня за плечи и спросила:

— Ну, что тут у вас, мальчики?

Олег посмотрел на меня, я помедлил... И мы заржали.

— Я ж говорю, есть у тебя перспектива, — прокашлял Олег.

— Что с вами, — недоуменно осведомилась Алессандра.

— Да так, это между нами...

— Ладно, Саша, ладно. Будет, Олег! Вы чай пить будете? Олег, я могу прямо тебе сюда принести...

— Давай, тащи, Сашка...

Ой, какое у них уже панибратство... И ее ведь не коробит...

— Коза, — сказал я, — принеси Олегу чай, и дай мне, в конце концов, с тобой поговорить...

45

Я вышел в горницу, вставил в расщеп новую лучину. Бросил в лохань огарок и уселся за стол, разглядывая шпионкино шитье и то, что лежало рядом. Тряпичный мешочек, сметанный на живую нитку. Нет, скорее какая-то ладанка, явно предназначенная для ношения на шее. Как это такая штука у волосатых называлась… О, ксивник!

Рядышком, между катушкой ниток и обрезками сукна лежал какой-то прозрачный шарик размером чуть меньше грецкого ореха. Я взял его.

Гладкий. Теплый. Очень приятно катать его в руке. Я положил шарик на ладонь и принялся вращать его, накрыв другой ладонью. Приятно... Завораживает... Уютное ощущение. Словно кто-то нежно перебирает волосы. Такое, видимо, чувствуют обезьянки, перебирая друг у друга шерсть. Груминг, почти забытый обезьяний рефлекс... Доставляет наслаждение…

Растеклась сладкая истома, пошли слипаться глаза. Прикоснулись нежные, словно теплая паутинка, невидимые щупальца. Они осторожно и ласково забирались, ощупывали меня изнутри, словно перчатку, осваивались, осторожно и ласково почесывали, словно кошку за ухом, дарили силы, новые возможности...

Все исчезло в одно мгновение, разом прошла блаженная истома. Я ощутил чью-то брезгливую и холодную чуждость. Шарик стал неприятен. Я положил его обратно на стол.

Передо мной сидела Алессандра и внимательно наблюдала.

— Не познакомились?

— Слушай, Алессандра, у нас обоих есть, что друг другу рассказать. Кто первый?

— Я, пожалуй. В качестве жеста доброй воли... — начала шпионка. -

Я поперхнулся.

— Позволь, лучше я первым сотворю жест доброй воли.

Я протянул руку и накрыл ее ладошку.

Тут из-за занавески послышалось кряхтение, шарканье, упал стакан, упал стул, пронесся тихий матерок, занавеска отодвинулась, и Олег, глянув на нас и деликатно переведя внимание на сползающие штаны, проследовал к выходу.

— Олег! Не ходи далеко! Если тебе не особо, то можно и с крыльца!

— Хам!

Мы посмотрели ему вслед и встретились глазами. И поняли друг друга. Как бы ни было плохо, но мы-то здоровые, а он-то... Сейчас ему повезло, и он старается не думать о том, что будет завтра...

Молчали. Я погладил ее ладошку. Она подняла на меня глаза, выдернула ладонь и шлепнула меня по руке.

— Ты слушать будешь?

Тут хлопнула входная дверь, в сенях покатилось пустое ведро и, сильно хромая, взошел Олег.

— К вам можно? Или сразу мимо?

— Олег, да как сказать... Вообще-то мы о делах...

Даже в потемках я увидел, как лихо Олег вскинул брови. И тут же понял глупость ситуации. Шпионка не упустила.

— Эк вас, тоталитарных, удручило... Даже сейчас в секреты играешь...

— Ой, ладно, ребята, извините. Нет у меня от вас секретов. Ну, извините.

— Ладно, хватит казниться, — усмехнулся Олег. — Рассказывай, что тебе там бабка поведала.

— Александра! — твердо сказал я. — То, что мне бабка рассказала, прямо касается тебя, твоей миссии. Только не думаю, что для тебя это будет особой новостью. Для Олега, скорее.. (Как его отшить?...) Слушай, Олег, я расскажу, но подумай сначала — ты готов идти под шестьдесят четвертую статью? Можешь не лезть и не слушать...

— А что это за статья?

Я воззрился на Олега, как на анекдотического жителя Урюпинска...

— Ол-лег... Статья 64 УК СССР. Измена Родине...

Олег разинул рот и застыл. Проняло…

— Знаете, ребята, не готов. Но вас я не сдам, а, в случае чего, замолвлю словечко. Мол, они, эти проклятые безродные, меня перебинтовали, накачали антибиотиками и не произнесли при мне ни одного слова против бывшей Советской Власти...

Я перевел взгляд на Алессандру. Интересно, сколько минусов в своей анкете у Александра Григорьева она уже повычеркивала... И сколько сейчас поставит крестов...

— Саша... — она поманила меня пальчиком и зашептала в ухо. — Саша? Он дурак?

— Не знаю, он раненый, нужна скидка, я еще не понял...

— Не кокетничай. Я не имею опыта в ваших внутренних социальных стереотипах общения. И тонкости языка не владею. Но я, кажется, поняла, что он сказал. Это слишком серьезно. Так не шутят. Я было посчитала его своим, а сейчас думаю — не зря ли я и тебе призналась... Александр! Долг выше пристрастий... Я начала передумывать...

Я ужаснулся. Брошенная этим дураком неудачная шутка могла обратить в прах едва нащупанную идиллию. Насчет шпионки я не питал никаких иллюзий. Сама сказала — «Долг выше пристрастий...» Убедить ее, убедить... Поломать это, дураком внезапно созданное... Господи, как ее убедить, что есть простые истины выше долга...

Мне не так много лет, но жизнь меня уже научила: истина выше Родины...

А ведь такое понимание — это, частенько, статья... За это срок дают... Та самая, шестьдесят четвертая…

— Алессандра!

Я глянул в ее зеленые глаза. Потемневшие.

— Забудь сразу то, что я тебе сейчас скажу. Я хотел с тобой объясниться потом, когда уже будет что-то ясно... Надеялся, ты сама раньше догадаешься. А уже после этого... Ладно, скажу сейчас. Сразу забудь.

Я сглотнул, и бросился в пропасть.

— Алессандра. Я в тебя влюбился. Мне не двадцать лет. Серьезно. По-настоящему. Ты для меня выше долга. Понимай это, как хочешь.

— Я запомню. Уже запомнила. Но я забыла. Забыла в голове. Как ты просил. Но я не забуду сердцем. Не смогу.

— Вот и хорошо.

Да. И такие бывают объяснения в любви…

— Я думаю, Олег просто брякнул неуместную шутку... Сейчас я с ним поговорю.

— Я с ним сама... Олег! Ты ляжешь, наконец? — она брюзгливо глянула на надоевшего, стоящего как столб у косяка, Олега. Может, тебя довести? Саша, поможем ему?

Я, опустив брови, повернул голову в сторону этого дурака.

— Олег... П-шть!...

Олег понял и нырнул под занавеску.

46

Мы с Алессандрой остались одни. Долго смотрели друг на друга. Я попытался взять ее за руку. Она не отстранилась, но рука ее осталась безучастной. Вообще-то я ее понимал. Иностранная шпионка должна была испытывать двойной шок. Профессиональный, и, я надеялся, эмоциональный... Это пройдет, явная же глупость... Мне действительно не двадцать лет, чтобы не понимать такие вещи...

— Ладно, проехали с Олегом... Давай, рассказывай...

— Что рассказывать?

— Господи, детский сад... Да мы уже договорились было с тобой. У нас с тобой есть друг для друга информация, и не хором же ее высказывать, а по очереди. Брякнул Олег глупость, проехали. Что ты сказать хотела? В порядке жеста доброй воли?

Алессандра растерла ладонью лоб. Другая ее ладонь, в моей ладони, была мокрой от пота.

— Лучше ты спрашивай. Что ты хотел узнать? Что я тут шила? Про шарик, что ли?

— Да. Зачем этот ксивник для этого спецшарика...

Алессандра улыбнулась.

— Александр, милый... да просто чтобы шарик не потерялся.

— Слушай, а что за шарик этот твой специальный? Я уже понял, что это не просто талисман. Расскажи мне про него. Я его уже пощупал. Не простой он у тебя, не бусина из чешской бижутерии.

Коза Ностра открыла рот для вранья, но тут Алессандра перебила свою вторую ипостась.

— Саша. Даже не знаю, как тебе об этом рассказывать... Ты его потрогал? Расскажи мне сначала про свои ощущения... Мне интересно... Мне интересно сравнить...

— Саня... Можно тебя Саней? — Алессандра кивнула.

— Рассказываю подробно. Я взял его правой рукой. Потом, начиная с головы, по телу распространилась какая-то теплота, перешедшая в блаженную истому. Появилось странное, но явственное ощущение, что у меня обнаружилась третья рука, которой я мог двигать и ощупывать. Но я ничего не успел нашарить, очень быстро это кончилось. Тут же появилась потребность избавиться от этого шарика. Как от чуждого предмета. Не опасного, не враждебного — именно чуждого. Вот и всё.

— Трубку положили... Саша, ты напрасно думаешь, что я тебе что-то поведаю про шарик. Я про него знаю столько же, сколько и ты. С той разницей, что для меня трубку не положили. Меня очень доброжелательно и внимательно обшарили всю — снаружи и изнутри, от пяток до макушки. Сначала, кстати, было мимолетное, очень неприятное чувство брезгливого ожидания, как... как перчатку надевают перед этим самым, а ты в это время ждешь... Перед гинекологическим осмотром. Да ты не поймешь, ты мужчина... А потом я растворилась в каком-то безбрежном трансе, я млела, а надо мной словно кто-то рассуждал и прикидывал, что мне больше соответствует. Я не смогу это передать, я осознавала эти рассуждения, но они не были моими мыслями. Меня словно подключили к какому-то более общему каналу. Я помню, что я была тогда гораздо умнее. Это было как сон, который стараешься вспомнить — а он не дается. Я очнулась в недоумении — ничего во мне не изменилось. Но меня сразу предупредили, что дар проявляется постепенно. Альберто предупредил.

- Кто?

- Альберто Брокколи. Мой по заданию непосредственный командир. Соотечественник. Я и сейчас еще учусь. Тебе интересно, как я становлюсь невидимой? Не отвечу. Умею и все. Просто появилась новая способность. Как музыкальный слух. Прозревший слепой тоже не может объяснить словами, как он стал видеть.

— Так кто тебе все это дал? Мне это интереснее всего! Инопланетяне какие-то? Какие-нибудь гуру из какой-нибудь Шамбалы?

— Саша! Тебе честно?

— Да нет, лучше соври...

— Не знаю, Саша. Экзотики там, конечно, хватило. Пещера в Гималаях. Но страшновато, если честно. С тех пор я точно не знаю, кто я — нумерованный агент CIA или робот-исполнитель неизвестных сил. Во всяком случае, мою свободу воли никто не ограничил. По крайней мере, мне так кажется. Я ведь не кажусь тебе какой-то лоботомированной? Правильно?

— Правильно, Санечка...

— Как-как? Санечка? Так меня бабушка называла... В особенно хорошем настроении.

— Хотел бы я пообщаться с твоей бабушкой. Алессандра, завтра мне предстоит представляться новым властям... со мной пойдешь, невидимка?

— Думаю, это надо. Только тут вот что... невидимкой без перерыва я могу быть минут тридцать, не более. Это отнимает силы. После этого лучше поспать, если по-хорошему. А этот твой визит займет, видимо, довольно много времени... Как решим?

— Саня, утро вечера мудренее... Утром решим. Не хочешь, наконец, послушать, что мне бабка рассказала?

— Конечно.

Я пересказывал Козе Ностре всю длинную историю. Алессандра держала меня за руку. Это было приятно. Она ни разу не перебила, а, выслушав, сказала:

— Саша, а эту Евлалию ты знаешь? Не может быть, чтобы эта баснословная (правильно?) история не была дотоле известна средь обывателей... Вас в городке не так уж и много. И я осведомлена об том, что в маленьких городках все друг про друга знают...

— Сань, вот не знаю. Там был режим секретности. Потом, женщину с таким редким именем и судьбой у нас в городе бы, действительно, знали. Думаю, закончив школу, она дождалась своего любимого, или не дождалась, но уехала. Мало ли строек и растущих городов было у нас в ту пору по окрестностям? КамАЗ, Царицынский тракторный, да и в Итиле мало ли куда можно пристроиться... До Царицына, Казани или Куйбышева далеко, но и туда наш народ переселялся...

Я ощутил некую горечь.

— Саня, наш город раньше был не тем разносарайным построищем, который ты увидела... Это был — о! — не последний из уездных городов России, второй в Итильской губернии... Я еще, в детстве, застал его в его лучшем времени, с ухоженными городскими парками, двумя синематографоми и бильярдной при одним из них... И кафе «Фонтанчик». Мы его называли «Кафтанчик». А сейчас напоминанием о старых временах служат только Централ, Кучканки, старый мрамор на главной улице, Никольский собор и рухнувшая монастырская стена... А в парках гуляют козы. Жалко... Надо спать, завтра к этому мрамору мне идти на свидание с этими басмачами.

— Саня.

— Ау!

— Ложись спать, я вижу, как ты устал. Олег дрыхнет... а я, похоже, еще долго не усну. Можно... можно я твои книги посмотрю? У тебя, я вижу, целая библиотека. У нас мало у кого столько книг.

— Да смотри, конечно. Я не считаю свои книжки библиотекой, у меня они сами собой накопились. Другое дело, что ни одна из них — не случайная...

— Спи, Саня, спи... Так я со свечкой пройдусь по полкам?

Я ужасно хотел спать, но мне стало любопытно, что ее заинтересует.

— Можно, Саня... Ты не стесняйся, листай. Только свечкой на страницы не капай...

Я улегся, украдкой посматривал..

Она перебрала все три издания Ефремова, отложила в сторону Миклухо-Маклая, полистала машинописный самиздат, отложила, хмыкнув. Долго читала мемуары академика Крылова, хихикнула над тридцатитомной «Антологией западной фантастики», задержалась над двухтомником Шаврова «История конструкций самолетов в СССР»... Долго разглядывала рассыпающуюся «Кондуит и Швамбранию», издания 1937 года. Полистала и отложила в сторону «Хождение по мукам». Застряла над пятнадцатым томом Пушкина.

Книга на удивление хорошо сохранилась. Издание 1898 года, к столетнему юбилею. Умели раньше книги делать... Одна бумага чего стоит... Это был академический шестнадцатитомник, раритетное издание. За сто лет исчезли третий и шестой том. Нет «Евгения Онегина» и болдинских вещей. Жалко.

Этот том я часто открывал. «Наброски, черновики, незаконченное».

Том открывался известным посмертно изданным, незаконченным, историческим сочинением «Осип Гарибальди».

«Ныне широко прославленный Осип Гарибальди, или Джуззеппе, как он более известен средь нас, современниковъ ...»

До последних пор сей вор пользуется известным сочувствием современников... Нет, это не Пушкин, это уже я... Но вольнолюбивые современники Александра Сергеевича заражали поэта, и он, взрослея с годами и строками, не умом, — но верностью лицейской, — остался верен своим наперсникам.

И, мудрея с годами — царям.

И Николай Первый это знал.

Коза Ностра листала раритет.

Перевернула лист папиросной бумаги, которой была проложена иллюстрация.

« Гг. русскiя литераторы Н.В.Гоголь и А.С.Пушкинъ на фоне Колизея, литографiя В.Галлего по оригиналу Ньепса, Рим, 1839 A.D.»

Она перелистнула.

«А.С.Пушкинъ и И.С.Тургеневъ в обществе Полины Вiардо» Литографiя съ оригинальнаго дагеротипа работы Надара, Парижъ, 1851 г.

Она перелистнула.

Батюшки! «Каррикатура» в «Современнике!» «граф Л.Толстой дерет из ревности бакенбарды старику А.С.Пушкину, а тот, защищаясь, царапает яго своими известными ногтями». Художник неизвестен, редакция А.К.Толстого и В.М.Жемчужникова, 1853 год. Козьма Петрович — свойственник Александру Сергеевичу? Нет, скорее Ивану Петровичу Белкину...

Она листала далее.

«Пушкинъ на смертном одре. Фотографiя бр.Злотниковых, СПб, типографiя Сытина, 1871 г.» Заплаканная старушка, Наталья Николавна и — на первом плане, — стоящий во фрунт генерал, сын, Александр Александрович Пушкин. Пушкинъ.. И рядом старик, крепкий по должности, — одноклассник покойника князь Александр Михайлович Горчаков. Ждут, ждут еще живых Матюшкина и Пущина2.

Она закрыла книгу. Александр ухмылялся.

— Что ухмыляешься? Саша! Спи! Ты что, прямо Пушкина любишь?

— Алессандра! Ну какой русский не любит Пушкина и быстрой езды? — Александр усмехнулся. — Я ж полагаю себя русским интеллигентом. «Пушкин вместо масла», так сказать…

Он сглотнул.

— Я понимаю, что у вас там вся великая русская литература состоит из Толстого, Достоевского и Чехова. Которого, кстати, я не перевариваю. Не дорос. И не понимаю, как можно одновременно любить Толстого и Достоевского... Я вот Толстого терпеть не могу. Кроме «Войны и мира». А вот Пушкина и Гоголя у вас практически не знают. Только в идиотских боевиках — «Майор Гоголь» да «Полковник Пушкин»... Это, впрочем, понятно. Ну-ка, переведи на любой иностранный — «Редеет облаков летучая гряда... » Сама-то хоть понимаешь музыку русских слов, итальянка с русской бабкой и прибалтийским акцентом? Где цезура, чувствуешь? Попытаться перевести можно — но нет там у вас своих ни Маршаков, ни Лозинских... Пытался там что-то Набоков, но результатов особо не видно... А переведи на любой иностранный «Капитанскую дочку» — ничего ведь не останется! Так, сюжет, бульварная повестушка. Мелодрама, отягченная историческими отступлениями... И повиснет ненужный эпиграф — «Береги честь смолоду...» А знаешь, Саня, на судьбу Петруши Гринева я бы поменял свою.

Алессандра посмотрела на свои часики c Микки Маусом. Шпионка, тоже мне... Разве что лямки парашюта не волочатся...

— Ты спать еще не хочешь? — спросил я.

— Да как тебе сказать... Как там на улице, ясно? Нет облаков? Давай посидим на крылечке, — с неким нетерпением, непонятным мне, попросила Алессандра.

Да с радостью, подумал я.

47

Вот только теперь, когда напоминанием об электрическом освещении осталась только лампочка в бункере полковника Грубозабойщикова, я в полной мере осознал, почему именно астрономия была первой из наук. И понял старика Канта. Я хорошо, профессионально знал звездное небо. Но раньше, когда я, школьник, с картой в руках разбирался среди путаницы огоньков, мешала городская засветка. А потом, в Бюракане, в условиях неплохого астроклимата, я смотрел в основном на графики и негативы, некогда было поднять голову... Я представить себе не мог, как ЭТО выглядит... Звездное небо... Россыпи сверкающей манной крупы. Я представляю, как это выглядит на южном небе...

Так я и не увидел живьем ни Южный Крест, ни Угольный Мешок, ни Магеллановы облака…

Я даже не сразу узнал в зените созвездие Персея — оно терялось среди обилия меньших огоньков, и глаз не мог сразу вычленить знакомый контур... Следующую в очереди на зенит, Кассиопею, правда, нельзя было спутать ни с чем. Знакомая дубль-вэ, летучая мышь, пять звезд второй величины, парила почти в зените сентябрьской ночи... А еще ниже, над северо-восточной полусферой, поднималась голова этакого серьезного дракончика, созвездие Возничего, и я любовно смотрел на поднимающуюся Капеллу... Незаходящую в наших широтах желтую звезду, альфу Возничего, минус ноль, запятая, один звездной величины. На нашем северном небе всего три звезды минусовой величины. Сине-белая Вега, желтая Капелла и красный Арктур... Нулевой, строго говоря, величины. Все три — минус ноль, одна десятая...

Сириус, Стелла Каникула, минус одна и шесть — это звезда южного неба. Фантастически красивая звезда... Она поднимается над нашим южным горизонтом только зимой и хорошо если градусов на тридцать... Рано ей еще вылезать...

Вспомнилось…

...Противотуманный желтый свет Капеллы пробивал тогда даже наш русский морозный туман. Глядя в вечернее, укрытое белесой морозной мглой, небо, из которого сыпался мелкий снежный прах, я видел на нем всего три звезды. Уверенно определял: вот это — заходит Венера, плохо видно, но светится... Вот это — восходит Капелла, а вот это, ниже, правее и ярче, восходит Юпитер, в созвездии Тельца... Смотри-ка, теплится... а вот красного Альдебарана, альфа Тельца, в дымке не видно... Расстояние меж планетой и звездой, Юпитером и Альдебараном, на небе на нынешний момент всего-то около пятнадцати градусов... Полтора ковшика Большой Медведицы... А очень поздно ночью пойдет всходить Сатурн в созвездии Рака, совершенно симметрично Проциону, если за ось симметрии выбрать линию меж Кастором и Поллуксом... Процион — это альфа Малого Пса, яркость плюс ноль восемь. Как Сатурн...

Для зануд — ситуация на осень семьдесят седьмого года...

Я глянул в небо и очнулся от воспоминаний.

— Алессандра! Смотри, спутники... И как близко друг от друга! И яркие-то какие! Один где-то аж минус третьей, ярче Юпитера, другой примерно минус первой...

— Это ваш «Мир» и наш шаттл «Миссисипи». Сейчас идет эвакуация ваших Щукина и Петренко. Еще неизвестно, как сработали стыковочные узлы, их монтировали в авральном режиме... Возможно, ваших, брошенных страной, космонавтов сейчас подбирают прямо в открытом космосе, рассматривался и такой вариант...

— Так ты вышла специально? Посмотреть?

— В общем, да. Я примерно знала, когда они пройдут над нами. Саша, за этим следит весь мир. Как за нашей высадкой на Луну. Все смотрят, не отрываются от телевизоров... На этот раз даже Китай смотрит... все смотрят... кроме вашей страны.

— За «вашей» высадкой? Ты итальянка. Каким боком ты относишься к высадке на Луну?

— Очень просто, Александр. Раздели мир на две половины. Ваша, советская, и наша, нормальная…

Может, только сейчас до меня дошло, как все это должно выглядеть. Со стороны нормальных людей. Неужели я такой ненормальный, дикий, нормальный советский человек, — что у меня из головы вылетело, что уже почти с полгода, и уже месяца четыре после ЭТОГО, в трехстах километрах надо мной описывают виток за витком два совершенно обычных героя, два обычных, простых советских космонавта ... Брошенные, забытые страной. Уже не надеясь на спасение. Экономя кислород, воду и туалетную бумагу.

Страна забыла, я забыл.

Только весь остальной мир не забыл.

А ведь я забыл.

А вот появление иностранной шпионки воспринял как нечто само собой разумеющееся...

Сколько стоит запуск «Шаттла»? Они ведь специально не думают, что они, спасаемые люди — русские. Нет, они знают, но «русские» — для них не главное. Главное — люди. Это даже и мы так привыкли думать, нас приучали, но совсем в другом контексте. Спасать — да, но спасать утопающего союзника, это одно, а спасать утопающего нациста — это несколько иное, это предмет для размышлений...

Господи, глупость-то какая. Ведь ТОНЕТ, водой захлебывается. И у него на лбу не написано, немец ли он, не немец, нацист, коммунист, голландец, англичанин или русский. Покажите мне такого человека, который перед тем, как протянуть руку, из принципиальных соображений сначала спросит утопающего: «А каких ты, милый, убеждений?»

Нам бы всё ощериться перед врагами... Даже и перед такими, смуглыми, курносыми, с маленькими титьками. Перед которыми только и остается, что сдаться и растаять... Нет, никогда им нас не понять. Разве что пожалеть... Эти русские не могут жить без врагов... А потом врагов русские бабы кормят хлебушком...

— Саня, — вякнула Коза Ностра. — Ты представь, какой это козырь Одноухому в предстоящих выборах? Мы спасли в космосе двоих русских, это уже гарантирует примерно девяносто шесть... не сто, мы не в Северной Корее, процентов голосов. И ни один налогоплательщик не задаст вопрос, на что ушли его деньги...

Эк с возвышенных материй да поленом по башке.

— Иди, чучело, спать ложись…

— Иду...

Ушла.

48

Не спалось. Тупо смотрел в черное окно, заставлял себя не думать о том, о чем хотелось... Ночь уже перешла через меридиан.

«Ди пхи юй чхоу — Земля рождена в час Быка (иначе — демона, два часа ночи)»

Иван Антонович, как я вас понимаю.

* * *

Скрипнула дверь. Во мрак моего закутка просунулась Коза Ностра. Вот не спится бабе. Пожалей хоть хозяина, дай ему поспать. Пожалей мужика, и так тебя мысленно много раз раздел... Какие опять учинишь лясы... действительно, ведь спать пора.

Тихий шепот:

— Сань, а Сань?.. Можно к тебе?

— Можно...

* * *

— Ты мой муж…

— А ты моя жена…

* * *

49

Утром она уже чирикала, как канарейка, что вчера за ней не наблюдалось. Рефлекс гнездования, не иначе. Биологам это яснее. Притащила нам с Олегом по чашке чая. Я строго посмотрел на жену.

На жену!

Когда приблизилось режимное время, то есть восемь утра, она нахмурилась, и выдала:

— Ребята, сегодня втроем не получится, да, наверное, это и не нужно. Ты, Олег, лежи, я тебе сейчас еще раз вколю, а мы с Александром побредем.

Утром Олег посматривал на меня с ухмылкой, хотя ночью мы за стенкой старались вести себя тихо. Впрочем, ухмылка была беззлобная.

Довольно сложно себя представить в состоянии вновь женатого человека. Но я в этом состоянии не сомневался. Да я раньше сдохну, чем с ней поссорюсь. Неужели мне так повезло?

Алессандра полезла в свою аптечку. Вынула шприц-тюбик. Одернула юбку, со шприцем наизготовку пошла за занавеску. Оттуда послышалось:

— Так, Олег, давай, уже ничего нового.

— А протереть никак?

— Нечем протирать, да это и неважно...

— Ай-я!

— Все уже. Все... Сейчас будет легче. Только не... это... не шаствовай... не шляйствовай... в общем, не ходи с нами сегодня. Полежи. Саня? Баба Нюра как, положит его у себя?

— Обещала же… Значит, положит. Она старушка хорошая.

Коза Ностра поискала глазами помойное ведро, нашла и бросила туда пустой шприц.

— Ну что, идем?

Олег кряхтел, растирая уколотую задницу. Я полез за паспортом, вынул и положил в нагрудный карман. Алессандра охлопала себя по карманам, нашаривая справки.

50

Мы прошли известной лазейкой, пригибаясь под яблонями, и я дернул деревянную ручку колокольчика. Повернулась на шарнирах стальная проволока, в глубине, за двумя дверями, раздалось звяканье. Прошуршал стеганый дерматин открываемой двери, лязгнул снятый крючок.

— А, идете? Ну, давай, Олег, забирайся. Если трудно идти по ступенькам, можешь на меня опереться, я еще крепкая…

— Да не, я нормально, баб Нюра…

Баба Нюра хмыкнула.

— Это я вон для Шурки баба Нюра, а для вас еще покуда Анна Леонидовна… Ладно, я не обижаюсь.

* * *

Они оставили Олега на попечение бабы Нюры и, взявшись за руки, пошли по дорожке, вымощенной давно сгнившими деревянными торцами. Старинные, еще архиерейские, ворота были крыты серым от старости лемехом. Деревянная крыша ворот с северной стороны обросла сырым мхом с серыми пятнами лишайника. Завал давно разбух и врос в скобы. Баба Нюра никогда на ночь и не заваливала. Александр лязгнул кованой щеколдой, отворил тяжелые ворота. Вышли. Пружинная калитка убедительно бухнула у них за спиной.

По окраинам вроде ничего не изменилось, было все так же безлюдно, лишь какая-то баба с пустым ведром задумчиво стояла возле давно не действующей водоразборной колонки. Шли по улице Розы Люксембург, потом по Карла Либкнехта... Свернули на Ленина... Александр ощутил себя экскурсоводом, расслабился.

— Вот смотри, Саня, мы сейчас как бы на горке. Наш городок весь построен на южном склоне… как бы это сказать… предгорья. Эта улица идет строго с севера на юг. Поэтому, хотя уклон и небольшой, но и дома у нас в основном одноэтажные, и при удачном раскладе, если не мешают деревья, с горки видно далеко, до горизонта. С учетом уклона местности до горизонта этого километров двадцать, если не все тридцать. Вон там, километрах в десяти за окраиной блестит наша речка, а за ней видишь — лесок? Это не лесок, это лесопосадка сталинских времен, ей всего лет пятьдесят, а чуть поближе от нее к нам — древний воронцовский вал. По легенде, он насыпан при Иване Грозном для защиты от диких хазар. На самом деле это очень древнее оборонительное сооружение, оно намного старше царя Ивана. Их, таких валов, вообще довольно много, «змиевы валы» они называются. Знаешь, «змиевы»… Была забавная версия, что их вообще строили не люди.

— А кто?

— Только не удивляйся. Дивы. Снежные человеки, бигфуты по-вашему. Правда, эти валы все больше настроены к юго-западу, их немного в наших палестинах. Но вот и у нас есть свой собственный. На самом деле никто точно не знает, сколько ему лет… тысячи две, не меньше, он давно осел, сейчас он метра полтора-два высотой. И осыпавшийся ров перед ним глубины примерно такой же. А тянется он в обе стороны до горизонта и незнамо сколько еще… А вон там, в дымке, видишь, какие-то вышки и строения? Это выносной гарнизонный пункт, там у них стрельбище, летние лагеря, коровники, поля с картошкой и всякой прочей свеклой для самообеспечения. А сам гарнизон расквартирован в Централе.

— Был расквартирован, — уточнила иностранная шпионка.

— Да, был.

— Постой… — Коза Ностра действительно остановилась. — А когда мы встретились, когда ты ночью ходил картошку воровать… Наш дирижабль тогда снижался над лесом, а потом, когда я с места аварии дернула, спряталась я в какой-то довольно глубокой заросшей канаве…

— Слу-ушай… — Александр почесал в затылке. — Так это и был ров перед воронцовским валом…

— А почему — «воронцовским»?

— Спроси что-нибудь полегче. Знаешь, тут у нас на речке место есть, хороший песчаный пляж, туда все купаться ходят. Майями такое местное, «Подмысейник» называется, странное название. И я всегда, мальчишкой, бегал на подмысейник, и вот только совсем недавно баба Нюра меня случайно просветила, что там, в царские времена, над речкой была дача помещиков Моисеенко. Соответственно и место — «под Моисеенко». А рядом, тоже на горе, было страшное место — «салотопка». Я ее только издали видел — изба вроде бани. Мы, мальчишки, к ней не то чтобы подходить — смотреть в ту сторону боялись.

— Это ты к чему?

— Не знаю — так, ассоциации.

* * *

51

Перед зданием исполкома имела место небольшая площадь, частично обсаженная по периметру взрослыми голубыми елями. На ней, еще недавно, нестройные колонны трудящихся демонстрировали дважды в год трудовой энтузиазм и единство нерушимого блока коммунистов и беспартийных.

С противоположной от дворца стороны на площади до сих пор возвышался уродливый типовой памятник Ленину. Из ноздреватого железобетона, с отштукатуренной трибуной под ним. Рядом, еще при царизме, был разбит обширный парк линейной французской планировки. В те годы там по воскресеньям играл военный оркестр, прогуливались дамы с собачками, а на Пасху и в дни тезоименитств горели разноцветные фонарики. В центре парка тогда стоял памятник Царю-Освободителю. От него до сих пор осталась усеченная гранитная пирамида, разрисованная незамысловатыми надписями.

С тех баснословных пор парк изрядно зарос. Сколько Александр себя помнил, в том парке всегда паслись две-три аполитичные козы, да еще его двоюродная бабка, слывшая своей оригинальностью и знанием французского, собирала там удивительные по качеству поганки, то есть шампиньоны.

Они еще издалека заметили, что перед колоннадой у входа в исполком толпится народ. На самой площади тоже было непривычно людно, сновали вооруженные бородачи в камуфляже. Бетонного Ленина обдавали выхлопом три камуфлированные КамАЗа, из них один — фургон. Над входом веял уже только один флаг — те же три хазарские штанины, но иной расцветки и оснащенные какими-то бунчуками.

Александр принюхался. В воздухе стоял сложный коктейль из разнообразных дымов — горящей резины, автомобильного выхлопа и еще чего-то горьковатого и незнакомого.

— Горящим кизяком пахнет, — заявила Коза Ностра. — Еще по Гималаям помню.

— Вот еще, — хмыкнул Александр. — Откуда у нас-то кизяк.

Из парка доносилось стоматологическое жужжание бензопилы. Один из вековых платанов закряхтел, накренился и рухнул с треском, подмяв царскую решетку. Между деревьев возводились юрты. Юрты!

— Вот сволочи! Деревья валят. Места им мало.

— Так кизяка им на зиму не хватит. Это они на дрова, наверное.

В этот момент ни наивному Александру, ни циничной иностранной шпионке не пришло в голову — они что, посереди города зимовать собираются? А ответ был прост: раз пришли, значит, раскладываем шатры свои. Хоть завтра снимаемся, но сегодня-то мы здесь, и значит — дома. Дикие хазары, их часто путали с цыганами, были постоянной головной болью всех российских властей. Советская власть с ними решила просто — объявила, что при самом передовом общественном строе нет национальных проблем, как нет еврейского вопроса…

Ан все равно остались, и евреи, и калмыки, и хазары…

Меж деревьев бродили какие-то странные животные. Мамонты?

В парке паслись верблюды-бактрианы.

Перед входом в исполком стояла, как уже было сказано, небольшая, человек в пятьдесят, смирная толпа. Женщины, одетые, в основном, уже по-осеннему. Телогрейки, резиновые сапоги, «прощайки», кое-кто уже и в валенках с галошами. Что-то тихо обсуждали, показывали руками.

Между колонн, на воткнутых в автомобильные шины шестах, висели какие-то бумажки.

Мы подошли. Бумажки оказались приказами, причем очень странными, как по смыслу, так и по своей бессмысленности.

«Прием 18 сентября: Улица Лесная, дома 1-30 — кабинет 24, прием 18 сентября. Дома 31-54 — кабинет 25, улица Карла Либкнехта… улица Ленина… Прием 19 сентября, улица Ленина…”.

— Откуда же, все-таки, горелой резиной воняет?

— А вон! — Алессандра, не поворачиваясь, осторожно показала большим пальцем себе за спину.

В конце площади, уткнувшись в покосившийся столб, осев на задние простреленные колеса, стоял с распахнутыми дверцами известный всему городу исполкомовский «газик». Все четыре колеса уже догорали. Оранжевое пламя металось вокруг покрышек, и рваные языки густой копоти постепенно окрашивали некогда трехцветный корпус траурным камуфляжем.

— Бедняга, — пробормотал Александр, сам толком не понимая, про кого он — про машину или про ее владельца. Местный председатель исполкома бравировал своей близостью к народу, и разъезжал не на черной «Москве», как было бы прилично номенклатурному работнику, а на вездеходе-«козлике», «ГАЗ-69», расписанном в цвета ресефесееровского триколора. Вот и «козлик» почернел. От судьбы не уйдешь…

52

Мраморное крыльцо исполкома было истоптано, двери распахнуты. Одна из створок, угрожая входящему, висела на нижней петле. Внутрь пускали.

Мы вошли. В вестибюле было накурено, везде валялись затоптанные бумаги. На ступенях лестницы сидело несколько бородатых, похожих, как братья, бандитов в камуфляже, в банданах и с автоматами.

При входе стоял стул, а на стуле, поставив автомат с примкнутым штыком меж раздвинутых ног, расселся некий янычар, повесив на спинку стула кривой клинок. То ли часовой, то ли просто на пропусках сидит… Я вынул паспорт. Алессандра вытащила свою фитюльку — вид на жительство. Янычар в задумчивости посмотрел на нас и великодушно махнул рукой. Дескать, «проходите».

Архитектура бывшего губернаторского дворца отличалась прихотливостью. Его, этот дворец, несколько раз перестраивали, стараясь как можно ближе подогнать здание к стилю советских присутственных мест. Но особого результата не достигли. Просторный вестибюль с шестиметровыми потолками оканчивался распашной мраморной лестницей, с двух сторон огибавшей… я не силен в архитектуре… огибавшей нечто вроде полукруглого балкона с мраморной балюстрадой. От этого «балкона» в обе стороны расходились крылья дворца — длиннейшие изогнутые коридоры с чередой унылых филенчатых дверей, высоких, почти трехметровых. Правое крыло по-братски поделили райком с исполкомом, а что творилось в левом крыле, и так было всем известно. Хотя, никто и никогда о том не докладывал. У нас в России все секрет и ничего не тайна. «Соседи» — так называли их в номенклатурных кругах. С начала двадцатых пошла у нас в городке шепотом поговорочка про исчезнувших: «Ушел в Левое Крыло».

В Питере «Большой дом», в Москве — «Лубянка», в Казани — «Черное озеро» а у нас вот — «Левое Крыло»…

Мы поднялись на «балкон» и остановились на обширной площадке. Кстати сказать, с нее во двор выходило огромное венецианское окно, изнутри доходящее до третьего этажа, а по обе стороны окна стояли мраморные статуи. Когда-то это были античные боги, а в наше время их заменили Ленин и Сталин. Впрочем, правое место с 1956 года пустовало. Лучше бы фикус поставили. В глазу Ленина уже торчал затушенный бычок. Вот не было у кого-то иной заботы — высота статуи больше двух метров, а с постаментом и все три… Вандалы. Все-таки мрамор…

Я поглядел на Алессандру. В недоумении поскреб висок. В стенах нашего исполкома вряд ли когда-нибудь раньше творился подобный хаос. Разве что в семнадцатом году.

Иностранная шпионка невозмутимо соблюдала нейтралитет. Она же, моя жена, крепко держала меня за мизинец.

Паркетный пол в царапинах и ошметках грязи. Слоистый табачный дым, колыхающийся волнами. Там и сям группы, по трое-четверо, бородатых вооруженных молодцов в папахах, камуфляже и шнурованных высоких ботинках-берцах. Кто-то уже и дрых в углу, подложив под голову папаху.

Разбросанные листы бумаги. Далекие телефонные звонки. Быстрым шагом прошел некто бритый в штатском, самим своим появлением раздвигая бандитов. Его сопровождал уверенный тип в камуфляже и при маузере в деревянной кобуре, с портативной пишущей машинкой в руке. При их появлении раздался разноголосый гул.

У меня возникло ощущение дежавю. Где-то я все это уже видел…

Тут мимо нас, громко топая сапогами, и отдуваясь на каждом шагу, пробежал относительно молодой бородатый душман в расстегнутой шинели, при папахе, с автоматом стволом вниз на плече и с электрическом чайником в руке. Размотанный шнур чайника болтался и хлопал эбонитовой вилкой по сапогам. Неожиданно хазарин остановился на бегу, секунду подумал и повернулся к нам. Подошел.

— Слушай, русский, — на хорошем русском языке сказал он, переводя дыхание. — Где тут у вас… это… — Он двумя пальцами потыкал в воздух. — Куда воткнуть?

— А некуда включать, — улыбнулся я.

— Зачем некуда? — озадаченно насторожилось дитя гор.

— Так электричества же давно нет. Свет кончился!

— А-а… — разочаровался тот и, желая достойно закончить беседу, показал немытым пальцем в сторону окна. — Этот кто, каменный большой?

Я обомлел от разнообразно нахлынувших чувств, но не подал виду.

— Ленин…

— Такой большой был?

— Ну, какой уж получился…

— Большой был человек…

И побежал дальше, стуча крышкой пустого чайника, путаясь в полах шинели, и все так же топая сапогами. От усердия, наверное.

И я уже не надеялся получить законченную мизансцену, но в конце коридора он все же заорал — «Я видел Ленина!»

Аж от сердца отлегло.

Коза Ностра ткнула меня в бок и прошипела:

— Чего ржешь?

— А ты не уловила?

— А что я должна была уловить?

— А, ну да, ты же иностранка, советскую классику не видела…

Мы свернули в левый коридор, прошли уже знакомым путем. На нас никто не обращал внимания. Большинство дверей несли следы грубого взлома. У двери с треснувшей табличкой «Зам. председателя по работе с населением» остановились. Приоткрыли дверь. В апартаментах, покинутых Марией Дмитриевной, царил разгром, пол был устлан бумагами и даже фикус у окна был повален. Медведи тут побывали, что ли?

Впрочем, комната не пустовала. У стола, спиной к нам, стоял тот самый бритый, и раскрывал пишущую портативку. Он, видимо, почувствовал взгляд и обернулся.

— Чего вам?

Вопрос был задан жестко, но без злобы. Я понял, что мы действительно имеем дело с представителем новой администрации, и свободно, без заискивания, ответил:

— Да вот, понимаете, к нам вчера приходили… Такие вооруженные… Приказали явиться в исполком… На предмет перерегистрации, что-то там насчет карточек…

— А-а… — незнакомец гадливо поморщился. — Мустафа-бей… Все в благородного батьку Махно играет…

Я с удивлением понял, что незнакомец — вполне толковый человек, может даже с университетским образованием. Из национальной интеллигенции.

Мы ждали. Тот совещался сам с собой. Его ответ оказался неожиданным.

— Валите отсюда, ребята, и поскорее. А то нарветесь. И помочь ничем я вам не смогу, просто не успею. Главное, старайтесь ни с кем взглядом не встречаться. А то, как цыплят, зарежут… Если вы моим огольцам не понравитесь… Могут быть неприятности. Морду вниз — и как можно тише. Додумались… Как еще вам повезло, что вы до сих пор… не подверглись всяким этим… Мустафа-бей, этот бандит, брякнул и забыл через пять минут, а вы приперлись, наивники, в самое пекло... Сюда войти проще, чем выйти! Тут неизвестно когда все утрясется, бефели свои дурацкие, со мной не согласовывая, на шестах развешивают, женщин вон внизу полгорода собрали… Хорошо, что в основном старые бабки оказались, не жду особых окаянств…. И архивы все разбросали, не нужны они им… Тяжела, блин, моя шапка… — Он уселся. И сказал устало: — Не жду я добра от переделов власти.

И вот только теперь меня, как следует, стукнуло, и ослабли коленки.

— Простите, а как вас…

— Я понятно сказал? Валите осторожно отсюда! Заур-бей меня зовут… Дзасохов по фамилии…

Мы вышли. Могли бы быстрее, но меня действительно не держали ноги. Трясло. Тряслись лодыжки и покрывалась спина крупным потом. У широкого подоконника мы остановились передохнуть и собраться с мыслями. Из кабинета раздался неуверенный стук машинки. Новоиспеченный губернатор Заур-бей пробовал машинку одним пальцем.

Жена посмотрела в окно, придвинулась, на секунду застыла и вытянула шею, рассматривая что-то внизу.

Тут по коридору ударили поспешные сапоги, все повскакали, кто-то поспешно застегивался, кто-то совсем растерялся, забыл, куда автомат поставил, кто-то прыгал на одной ноге, натягивая второй сапог... В пределах видимости изогнутого коридора появилась вооруженная группа при серьезном чине. Чин на ходу заорал нам: «встать!» «Лицом к стене!

— Да ты обалдел, служивый, мы только что от него вышли…

— Ничего не знаю, знать не входит в мои обязанности. Это к полицейским.

Он скомандовал своим головорезам «вольно» и прошел в кабинет губернатора. Все расслабились.

Я тоже повернул голову и глянул в окно, что там моя жена усмотрела, чем заинтересовалась. Точнее, попробовал глянуть. Коза Ностра с неожиданной прытью ухватила меня за плечо и развернула, не дав присмотреться. Впрочем, ее благие помыслы оказались напрасными. Всё я успел рассмотреть. Окно выходило во двор. Мертвое пространство не позволяло увидеть то, что лежало у самой стены, но я с высоты второго этажа успел заметить край черной лужи на песке, и лежащие в ней ноги в трикотажных чулках и старомодных тряпичных ботиках «прощай, молодость»…

* * *

52

— Так, теперь слушай меня. Этот Заур — молодец. Губернатор! Честное слово — хороший человек, надо взять на заметку. Дал тебе прекрасный совет. Выйдем мы вместе, но ты будешь выглядеть, как один.

— Почему дал «мне», а не «нам»?

— Да потому, дурак, что я девушка!

— ?

— Я могу стать минут на десять невидимой, но не могу в мужика превратиться. Если выходит такой лопух, как ты, с такой бабой, как я — это же смазка для штыка! Тебя сам бог велел убить, а меня изнасиловать. Прётся такой, как ты, беззащитный мужик с симпатичной бабой. Я знаю, что я красивая. А выйдешь один — скорее всего, выйдешь без приключений.

Она очень просто это сказала, как само собой разумеющееся. Шпионка. Подготовка.

— И у-го-раз-дило (она произнесла по слогам, со страшным акцентом и ударением на предпоследний слог) нам сюда сунуться! Ладно, я — с моим европейским представлением об адекватности власти. Но ты-то! Законопослушный Александр! Ладно, пошли…

Мы без особых приключений вышли из здания исполкома. Не понадобилось ей обращаться в невидимку.

53

Вдруг я на мгновение перестал ощущать подметки, тут же асфальт вернулся и легонько поддал снизу. С тонким звуком треснуло стекло в витрине кинотеатра. Мы переглянулись. Но сказать ничего не успели — откуда-то издалека, из-за горизонта, прикатился очень большой и мягкий, приглушенный расстоянием удар, похожий на разрыв гигантской лопнувшей бутылки. Почти сразу следом донеслись еще два далеких взрыва. Словно две машины с досками где-то далеко опрокинулись.

Над парком с карканьем и цоканьем поднялась стая ворон и галок.

Мы стояли, прислушивались. Но взрывов больше не было.

— Что это было, как ты думаешь? — помолчав, спросила Алессандра.

— Не представляю. Это где-то на севере, за горой.

Мы посмотрели на север, вверх и вдоль улицы. Очень далеко, полускрытую за крышами, относило ветром грязно-коричневую тучу.

— Что там может быть? — подумал я вслух. — Складов там никаких нет, взрываться там нечему. Централ слева, на западе, гарнизонные лагеря на юге, у нас за спиной… Там город кончается, дальше поселок нефтяников, дальше поле, за ним лес…

Я осекся и схватил Алессандру за локоть.

— Козловка.

И тут я впервые в жизни увидел, как человек бледнеет на глазах, и что такое синие губы. Она побелела и отвердели черты лица. Я вспомнил цель ее миссии и помотал головой:

— Нет, я не думаю, что там тоже эти архаровцы… Это что-то другое. Я думаю — это наши. Тебя неправильно инструктировали. Козловка, я теперь точно уверен, не была брошена. Да и не могли ее просто так бросить — не макаронная фабрика. Всё это время ее эвакуировали. Эвакуация — такая же предусмотренная регламентная процедура. Москва там, не Москва — на всё есть опломбированные пакеты с грифом. Там до сих пор кто-то был и делом занимался. А взрыв… Видно, по красному пакету за собой подорвали. Так, уходя, дверью хлопают.

Она подумала и серьезно кивнула.

— Это очень плохо.

***

54

Улицы нашего городка никогда не отличались многолюдием, разве что два раза в год народ собирался в стаи — демонстрировать единство с партией. Ну, или строго в десять вечера заканчивался последний киносеанс и зрители, полыхая спичками, прикуривая, редеющей толпой расходились по домам. А так — в любое время, посмотрев в обе стороны улицы, вряд ли можно было пересчитать больше десятка человек зараз.

Поэтому ничего нет удивительного в том, что я не замечал по пути домой никаких признаков того, что город подвергся какой-то оккупации. Видимо все эксцессы, которым положено было произойти, уже произошли - вчера. Да и вряд ли их было много, этих эксцессов. В одном мы — бррр, — поучаствовали. Спасибо девке, а так бы ухайдакали за здорово живешь под горячую руку.

Тут Александру вспомнились ноги Марии Дмитриевны в стареньких ботиках, в черной луже под окном исполкома. «Ее-то за что? А ведь чуяла мудрая женщина, и нас не забыла шугануть в последний момент. Это задним числом понимаешь…. «Надень, коли успеешь, на нее сарафан»… «Капитанская дочка», вот откуда это. Злодеи вот-вот ворвутся в Белогорскую крепость, коли успеешь, переодень Машу крестьянкой… Ах ты, Мария Дмитриевна, земля тебе пухом…

— Сань, отвлекись от мыслей, смотри, какое чудо впереди.

Впереди ковыляла старуха, совершенно обычная бабка, в темном платочке, в стеганой семисезонной телогрейке, в обычной длинной темной юбке почти до пят… Обычная русская бабка, таких тысячи. Тащила какую-то объемистую обшарпанную сумку. Сгорбленная. А, в новеньких кроссовках. Понятно. Тоже мне чудо.

— Да я ее знаю! Это бабушка Неонила, живет рядом со мной, через два дома. Я ей помогаю иногда. Давай догоним. Заодно ей котомку поднесем. С ней интересно разговаривать.

— Неонила?

— А ты знаешь, сколько ей лет? Она веку ровесница, все революции бы помнила, если бы ее это интересовало… Ее еще поп крестил, и наименовал по святцам. У нее речь очень своеобразная, она родом не отсюда, откуда-то с Поволжья, с Камы или Вятки. Говорок такой, нутряной, я даже не знаю как определить — такой рокочущий, не акает, не окает…

Мы прибавили шагу.

— Здравствуйте, бабушка Ненила.

Старуха меня узнала и ответила невозмутимо, отметая всякие предубеждения о старческом маразме.

— Здравствуй, сынок. И снова женился, Сашенька?

Александр пожалел, что решил заговорить со старухой. С бабками, конечно, разговаривать оно интересно, но иногда такое брякнут… И что с них взять, простые, в меру юродивые. Фольклор, конечно, дело хорошее, но в меру и под редакцией…

— Да, вот так, еще раз женился, бабушка Ненила.

Старушка Неонила долго плямкала губами, а потом сказала равнодушно:

— Ну и правильно. Я еще когда тогда твоей покойной матери сказала — с Веркой они долго не проживут. Жалела тебя. — Она помолчала. — Ты мягкый, а она с гонором. Я еще скорбела, что ты мне со своей Веркой три года картошку не приходил на помочь… ни сажать… ни выкопать…. А ить раньше помогал, помогал. Как яблоки перестал воровать, так и помогать стал. В ум вошел. Да и мать тебя наставляла — вот правильная была женщина Валентина, царствие ей небесное… И вразумила тебя, Сашенька — ты дурак-дурак, неверующий, Бог тебя простит, — а правильный мужик. Бог рассудит — грех на тебя сердиться. Ты, девка, за него держись.

Старуха отвернулась, медленно перекрестилась и прошептала что-то про себя. Потом вернулась к реальности, посмотрела на нас, держащихся за руки, и спросила:

— Дочка, как тебя?

— Александра.

— Вот как ладно. Сашенька. Вот как ладно. Это редко как Бог так располагает — сам Саша и жена Саша. Это к добру. Ты, дочка, будешь ему хорошей женой. Не обижай его зря. А ты на меня не смейся, послушай, я не зря сто лет прожила… Мужика легко обидеть, а не надо этого делать. У меня внук в Самаре, или правнук, я уж путаю... У сношки имя какое-то неладное, турчанка она у него… то ли Зарёма, то ли Зарёва… Плохо живут, неладно… Пьет он от нее… А ты суму-то мою возьми, я старая, а ты молодой.

Александр, спохватившись, выхватил кошелку из бабкиных рук.

— Что тащишь-то, бабушка Ненила?

— А валенки, сынок. Валенки. Подшить отдавала. Зима же вот — а сам-то, мой-то, не может уже.

Ее муж, старик Пал Сергеич, был славен на весь наш городок еще и тем, что крепко перешел за сто лет. Двадцатилетним парнем он успел повоевать на Первой Мировой, откуда принес солдатского Георгия. Увешанный медалями и при двух солдатских орденах Славы, он пришел и со Второй Мировой - сам, пешком, с целыми руками и ногами. Вернулся к верной ему жене.

А еще был славен тем, что в старости недорого и очень качественно подшивал валенки — «из материала заказчика». Такой фирменный был «валеночный сапожник». Ему отдавали любимые валенки — и старые голенища от старых валенок. Уж такого-то добра у нас всегда хватало. А обратно получали шедевр — Руслановой и не снилось.

— А что с ним, бабушка Ненила?

— Дак его же паларич хватил о третьем годе, так вот и маюсь.

— Паралич?

— Доктора Ленка звала, он посмотрел, и говорит — паларич, лекарствов нету, да что вы маетесь, деньги-то не тратьте, не казенныи, и без лекарствов сам помрет. Если в мозгу жила лопнула. Да вот не мрется ему никак, я за им третьий год говны выношу. Ленка-суседка мне говорит, — может, и по добру говорит, кто ее знат, — делить-то с ей нам нечего, — да не корми ты его, Ненила, сам помрет, душа-то за миску держится. А как не кормить, самого-то? Чай, сто лет с ним прожили, молодые были, веселые. Глазами-то глядит, зыркает, Нила-Нила!— и рот разевает, сказать уж не может, а все мычит. И пить ему подай, а как больному человеку пить не подать? Нельзя, Бог накажет. Так уж, поливаю ему в рот, водичкой из чайничка, как из крантика, он глазами и спасибо говорит. И ссыт под себя, вся изба мочой-то провоняла. Да какой там ссыт — капает из него само, по капельке. А я уж старая, — ворочать его да кальсоны ему менять. Да уж меняю, пока силов хватает. Мыть-то его, ворочать, в баню ташшить силов уж нет, так, тряпочкой мою всякие места. Ино внучок приедет, помогат. Ох, прости Господи. А картошка в огороде — четыре сотки, я сама сажала на майские, а копать уже тоже силов нет. В этим годе — уж такая была хорошая картошка, уж такая хорошая, проглядел нечистый, и жуков, считай, не было, и цвела дружно, я балаболки обрывать замаялась. Я ее в мае месяце окучила раз всего, да тяпку-то точить некому, я поскребла было, да и плюнула. Напилок-то тупой. А в августе месяце как пошли дожжи, как пошли дожжи. Куда ее копать? Лычай вон уже изошел весь плеснетью, со Спаса пошел, а бодылки все дожжем прибило, сейчас и не видно, куда лопату-то тыкать, плеснеть одна. Пойду копать, так всю и порежу, глаза-то не видят как следно. А сейчас, вон, люди говорят, там мериканцы что-то обратно взорвали, так и вовсе людЯм продыху нет, оттуда, говорят, и плеснеть вся эта, и жуки эти, и на помочь звать некого. Я уж, старая, жуков этих, ползала-ползала, ладно, слава богу, мало было — банку всего насобирала, эту, из-под чём стирают. И Ленку спросила — а куда их девать, в печку? — так она дура что сказала? Баба Ненила, а оставь их так, не порти печку, в банке сами сгниют. А банку выбрось. И то. Оставила, а потом сдуру и открыла поглядеть. Чуть не обрыгалась от вони-то. И что им надо, мериканцам? Мало наши сынки их в ту войну победили, все не успокоются? Вера-дура вон ходит, все орет против мериканцев, гитлеры проклятые, так батюшка из храма ее изгоняет — изыди, говорит, бесноватая, не сей смуту. Фроська мне, лукавая, говорила — батюшка наш робкий. Робкий батюшка, молодой. Просили его, грят, батюшку, говорили — отмоли, силом приведем Веру-дуру. Нет, говорит батюшка, нет на мне благодати бесов изгонять, а паче того — врачевать душевные болезни. Дак ему миром дружно говорят — прими, она юродивая. Нет, батюшка говорит, она не юродивая, она больная, душа у нее болит от телесной скорби. Изыдите и покиньте храм Божий, куда пришли с мирскими намерениями. Ах, аптраган, прямо аптраган. А сейчас я и думаю — не робкий был наш батюшка, нет, не робкий… Робкий бы на искус подался, да и осрамился перед миром, а там и расстригли бы за гордыню и еретичество, и за деяния несообразные сану, спаси и сохрани… Вон, люди говорят, был такой поп Василий Фивейский. Хороший, говорят, поп был, твердый. Да вот твердость-то его и сгубила. Уверовал он по гордыне своей, что раз он твердый такой, так и Господь ему всякую власть даст, как Илье-пророку. Да тут бес его и попутал. Обуян неразумием, принялся вместо отпевания… — бабка перекрестилась, — покойнику гласить: «Тебе говорю — встань!»

— Ух ты… — меня мороз пробрал по коже, до того убежденно бабка пересказывала преломившийся в народном сознании рассказ Леонида Андреева. — И что?

— Нельзя Господа искушать. Страшно покарал его Господь. Заклял Он его — не встать, говорит, тебе отныне предо Мною на Страшном суде. Все восстанут, да не восстанешь ты, поп-грешник. Не тебе есмь Вечное Воскресение и Жизнь. Так-то. Все мы воскреснем, жить будем, ровно анделы небесные, а его, бедного, косточки так в земле черви вечно грызть и будут.

— Это ты к чему, бабушка Ненила?

— Так батюшка наш какой хороший. Его искушали, как Василия Фивейского, а он устоял, и паству от греха уберег. Так-то, Сашенька.

Александра шепнула на ухо:

— Саша, что она говорит?

— Ну, мне, в общем, понятно, — так же на ухо ответил Александр. — Она сокрушается, что муж болен, и некому ей помочь выкопать картошку. Она, как смогла, спасла свой урожай от колорадских жуков. Сгнила ботва, пораженная, как и положено в наших широтах, мучнистой росой, и теперь не видно, где находятся картофельные ряды — и она боится порезать лопатой клубни. Вера-дура — это местная городская сумасшедшая. Именно сумасшедшая, не юродивая. Довольно безобидная, хотя и страшная с виду. Ходит всегда во всем черном, как боярыня Морозова, худая, скелет ходячий, кожей обтянутый, коричневая кожа, страшные горящие черные глаза. Грозит кулаком и орет матом вслед всем, ей не приглянувшимся, а чаще — просто орет, абстрактно. Посылает непонятные никому проклятия. К ней привыкли. А «аптраган» — это не наше, это диалектное. Бабушка Ненила не местная, она из Среднего Поволжья. Там же все перемешались, русские, татары, удмурты, марийцы… Это очень емкое слово, замечательное. В вольном переводе — «Ну всё, все с ума посходили, согрешишь с вами, мелкий конец света, полный дурдом, крыша едет»…Есть еще одно краткое русское слово, не хочу приводить. А дальше — так, религиозные мысли, ей простительно, сколько лет-то…Я тебе потом подробнее откомментирую.

— А Ленка, это кто?

— А бог ее знает. Может — соседка.

55

— Александра, смотри: вот тебе она — настоящая Россия. Самоотверженная старая бабка, которая из последних сил за старым парализованным мужем дерьмо выносит. Ходит в драной телогрейке, сажает картошку. Сын помер. Внуки — какие-нибудь менеджеры в Итиле. И ни черта она не видела в жизни, ничего светлого. Всю жизнь горбатилась, а на старости лет сунули ей пенсию в тридцать шесть рублей — живи, бабка, не кашляй. Никто ей на помощь не придет. Даже Кеннеди. И не нападет на нее никто. Даже дикие хазары. Они же ведь даже не нападают по настоящему — так, расселяются… Как тараканы. Тараканы же тоже на нас не войной идут.

56

— И чего вы от меня шепчетесь, стоите?

Александра попыталась перевести тему.

— Бабушка Ненила, а что ж вас со стариком — все бросили? Дети, внуки…

— Дочка, это ты вон у его деда спроси.

Старуха глянула на меня и скорбно вздохнула.

— Старика моего с Васькой моим, сыночком, дед ведь твой, молодой шпынь, наладил в кулаки, и кузню тогда же отобрали. Это когда головокружение от успехов было. Ты не знал, что ли? Да не знал, конечно, не стал бы у меня яблоки воровать, ты же совестливый, я тебя и не виню ни в чем — Бог простит.

— Бабушка Ненила, какую кузню…

Александр взял старушку под локоть.

— Бабушка Ненила, давай присядем, вот и скамеечка…

Бабка Неонила послушно села. Лицо ее, и без того почерневшее от времени, потеряло всякое выражение.

— Бабушка Ненила, расскажи. Должен же я знать — зачем же живем, иначе.

Бабка долго молчала. Не похоже было, что она собиралась с мыслями. Просто отдыхала, долго шла. Просто — все кошмарные события тех времен настолько казались ей обычными, куда деваться, что рассказывать о них — ну, непонятно, как. Примерно, как в сотый раз о больных ногах. Муж, вон, которого «паларич» разбил — это да, это новое, тут можно покалякать. А то, что регулярно валилось на нее без малого сотню лет — так это жизнь такая, о чем тут говорить. Другая, что ли, жизнь есть? Одни, что ли, были они такие мученики?. Да и мучениками они себя не считали никогда. Ну — повернулось вот так, куда деваться. Живы и ладно, Господа грех винить. Гнись да кряхти, всю жизнь так, что нового…

— Ну, бабушка Ненила?

Она долго жамкала губами. Потом сказала невыразительно, но как-то очень литературно, даже говор у нее сменился. Мне впервые показалось, что бабушка Неонила гораздо интеллигентнее, чем старается казаться…

— Сашенька, может и не надо тебе всего этого знать? Ты же хороший, а внук за деда уж точно не отвечает… Пришли, кузню отобрали. Сам-то мой, молодой еще был, молотобоец, но сдержался, умный был, да и так видел, что творится. Только и сказал, когда уводили — Нила, Ваську береги. Ваське тогда еще мало было лет, под калиткой не нагибался, его не взяли. А Васька горячий был, он деду твоему кулак показал и крикнул еще, дурак — «Погоди, сосед, подрасту я, посчитаемся». Отец ему сразу подзатыльник, да куда уж там, слово не воробей… Сан Сергеич, дед твой, его сразу запомнил, и дождался, пока подрастет, посадил и его, согрешил.

Бабка тихонько высморкалась в платочек.

— А когда мериканцы напали, их из лагеря ослобонили, амнистию дали — вот тебе ружье, иди, воюй. Сам-то мой первым обратно пришел, в орденах весь. А Васька потом вернулся, но его же после войны обратно засудили. Кому там интересно, что он университет кончал. За него даже Сахаров не заступился. Ну, правда, это уже потом было. Я уж всё путаю. Они обои вместе и вернулись после культа личности, когда Берию поймали, при Маленкове. Обои вернулись, с Юзефом, другом евойным. А Васька с дедом твоим посчитался все-таки. На гроб ему плюнул, прости ему Господи, грех-то какой…

— С Юзефом?

— Ну да, с поляком этим. Хороший был мужик, дельный. Молчун, слово по рублю. Мастер, обеи руки правые. Да и мой сам молчун, и Васька, сынок наш, покойник, был молчун. И жена у него хорошая была, у Юзефа. Молодая, а седая, тоже из этих, из поляков, Леной ее звали, как сейчас помню. Ой, все уж покойники. Господи, всех я уже схоронила. Нас вот с Пашей смертушка никак не приберет…

Старуха помолчала.

— По русски она сначала плохо говорила, как каша во рту. Меня все звала «пани», «пани»… Какая я пани. И девчонка у них была, дочка ихняя, мудреное какое-то имя, я так и не запомнила. Непутевая получилась. Длинноногая. Тоже молчунья, полька-полька, а себе на уме — связалась с каким-то еврейчиком, а он, смотри ты, мериканский шпиен был. Ему ж из самой Америки яд тогда прислали, а наши недоумки чуть не прохлопали ушами-то.

— Какой яд, бабушка Ненила?

— Какой-какой. Отравлять.

— Кого отравлять?

— Кого-кого. Людей, конешно. Только он дурак оказался, сам отравился и друзей своих поотравлял. И Ваську моего, покойника, — ох, Господи! — связался с шабутыгами… Завлекли они его-о….

Бабка Неонила привычно смахнула слезу.

— Только их быстро на чистую воду вывели, и люди не пострадали.

Последнюю фразу бабка Неонила опять произнесла совершенно ей не свойственным языком, как-то заученно. Газетно. Впрочем, ей самой все было совершенно ясно. Всем ведь ясны некоторые обороты — типа «культ личности» или «головокружение от успехов». Что у ней внутри было ясно для себя — вряд ли кто узнает…

— Бабушка Ненила, а откуда ты все это…

— А люди говорят, сынок. Люди ж все знают.

Старуха помолчала. Нам тоже нечего было сказать.

— Да ну их всех в озеро башкой. Пошли, Сашеньки, недалеко вить. Мой-то, поди, проснулся, стонет никак уже, или уже обдристался. Картошку-то мне поможешь выкопать?

— Да конечно, бабушка Ненила, как же…

Александр пребывал в состоянии полнейшей растерянности. Иностранная шпионка, напротив, была совершенно серьезна и вполне корректно помогла старухе подняться.

— Вот, спасибо, дочка. Так вы заходите, вот угостить вас нечем. А Сашеньку береги, он хороший, и забор мне не ломал, когда лазил за яблоками. Захочешь с ним по молодой глупости разводиться — вспомни меня, старую. Мужик он вольный, он никогда не делает, как мы, бабы, хочем. Это не хорошо, это не плохо, просто мужики такие. Умная баба это понимает, глупая ругается. Я с Пашей восемьдесят лет прожила, ты слушай меня.

Мне показалось? — или бабка мне подмигнула?

В молчании мы довели старуху до ее ворот.

* * *

57

В дом заходить не стали, уселись под навесом на крыльце. Александр поглядывал на жену, та молчала, уткнув локти в колени и опустив лоб на сомкнутые в замок кисти.

Сошлись тучи; повисла... туман не туман, какая-то хмарь. Потемнели от сырости серые доски забора. Мелко постукивало по шиферу, капало в желоб. Крупная капля оторвалась от желоба, затем вторая, третья. Капли пошли долбить ямку в известняковом валуне, на который раньше ставили бочку для сбора дождевой воды.

Александра поежилась. Он встал, вошел в сени, снял с гвоздя куртку и накрыл жену. Она словно и не заметила. Он уселся рядом, обнял ее.

Сентябрь кончается. Начнутся дожди, плакала картошка у бабки Неонилы. Так и сгниет, похоже. Себе бы запасти еще хоть несколько мешков. Надо будет завтра устроить еще одну экспедицию. Вдвоем — оно и легче, да и не так страшно.

Да, вдвоем… Еще, правда, этот приблудный Олег, вот с ним что делать? Толку от него немного, а кормить придется. Может, объединиться с бабой Нюрой? Ведь еще дрова… Топить одну печку, все же не две…

Ну, ладно, подумал он, глядишь, до весны перекантуемся. А что дальше?

Он понял, что ему не дает покоя мысль, которую он старательно от себя отгонял весь последний год, с тех пор, как, потеряв в Бюракане работу, с одним рюкзаком вернулся в родной дом. Словно старый пес, который возвращается умирать под родное крыльцо.

А что дальше? Он не думал о том, что будет дальше, потому что думать было страшно. Стоило подумать — и разум заволакивала муть, тьма, судорожное желание что-то сейчас, немедленно, делать, делать что-нибудь… Он обычно стискивал в себе накатывающие волны безумия, которые, — он это понимал, — были приступами паники. От этих приступов хорошо спасала грубая физическая работа. Наколоть дрова, натаскать воды с ручья… Но Александр понимал также, что все эти способы обуздать себя — лишь отсрочка, видимость решения, а решение принимать надо.

Он давно взял за привычку решать проблемы в порядке поступления. Так или иначе, из множества мелких дел, глядишь — и вызреет то, большое решение. Которое не дается, к которому, как ни странно, не дают приблизиться эти самые мелкие дела.

Похожие на лесную дорогу в тумане.

А, тем временем, морось, — настоящая, основательная, неторопливая осенняя морось старательно заволакивала окрестности. Запахло мокрыми яблонями, старыми прокопченными досками бани…

Бани.

— Саня, ты как, живая?

Александра, не поднимая головы, пожала плечами.

— Саня, может, баню истопим?

Вообще, мысль была неплохой. Он не мылся уже с месяц — как-то и потребности не было. И как чистоплотная итальянка не побрезговала. Да и дров жалко. Вот еще один повод поселить у себя бабу Нюру.

— Да какая баня, Саша. — Она не поднимала головы. — Я не о том думаю.

Она думала о том же, что и он.

— Я не могу собраться с мыслями. Я не знаю, что делать. Вот так, растительно, коротать с тобой остатки дней своих? Черно перед глазами. Всё не так пошло. Все впустую. Для чего я осталась жива? Для чего погибли мои ребята? Я даже плакать не умею. Секретный агент. Ну, ладно, будем коротать. Как-то все равно жизнь, хм, наладится. Все образуется. Хазары нас не съедят, в конце концов. Я буду огород сажать, прясть научусь, ты лошадь своруешь, будешь сено косить, как граф Толстой. Я тоже княжна Хованская, все-таки. Князья Григорьевы. Шарик я выброшу. Олега в дети определим, выздоровеет — гусей будет пасти… А года через три и свои дети пойдут…

— Почему — через три?

— Так у меня, Саша, прививка от беременности, трехлетняя. После нее я смогу забеременеть только через три года, не раньше. У нас в конторе женский контингент штатно прививают, обычным порядком.

Она принюхалась.

— Тротилом пахнет.

Действительно, ветер переменился, и наконец-то принес с севера слабую химическую гарь. Взорванная Козловка, секретный центр разработки биологического оружия, напомнила о себе.

— Ты знаешь туда дорогу?

Александр хмыкнул.

— Знаю. Я в тех краях еще мальчишкой грибы собирал. Там хороший березняк по опушке. Земляника, с июля — подберезовики. Пешком отсюда километров семь-восемь по лесной дороге. Дальше карантинная зона — вырубка, за ней несколько рядов колючей проволоки и бетонная стена высотой метра три. Ты все-таки туда сходить хочешь?

— Надо. Я должна.

— Я с тобой.

— Конечно.

Она, наконец-то, печально улыбнулась и потерлась носом о его плечо.

— Только завтра уж, с утра. А сегодня… Баню, говоришь? А что, неплохая идея. В римских термах я была, была в Киото, в сэнто, ну, в разных саунах, само собой, — кроме, собственно, ваших финских. Я в СССР вообще впервые оказалась. В Стамбуле, в самом хаммаме Гедык Паши мылась. Там замечательно… Банщицы поют…

— Слушай, «банщицы» … А ведь щелоком придется мыться. Если у бабы Нюры запасы шампуня кончились.

Повеселев, Александра встала с крыльца.

— Ну вот, заодно еще одно приключение. Устроим сцену в бане. Ты меня попаришь? Как это у вас — мокрым веником бьют? Это не очень больно?

58

Мы нырнули в лазейку и потопали по мокрым деревянным торцам дорожки. Торцы, сверху еще крепкие, внизу давно подгнили, и один раз я чуть не подвернул ногу, провалившись в глубину подавшегося деревянного кругляша. Соседская дверь была, конечно, закрыта на щеколду. Не то, чтобы хозяйка опасалась лихих людей, но оно как-то надежнее. Да и не выстоит древняя, хоть и дубовая, дверь против крепкого удара плечом.

Я потянул вниз ручку звонка. Шарнир дернул ржавую проволоку, протянутую через сени. В глубине зазвонил колокольчик.

Вышла баба Нюра, вытирая руки фартуком.

— Я тут картошки сварила. Больше-то и нет ничего. Разве в подпол слазишь, там у меня грибы в кадушке, да кадушка капусты.

— Это потом.

— Как сходили-то?

Александр задумался. Действительно, как оценить результаты. Непонятно. Вроде, не убили, уже неплохо. Может, и на самом деле не стоило туда соваться? Смена власти она и есть смена власти, неразбериха, хаос, бумаги, летящие вдоль улиц.

Проскрипции, реквизиции, расстрелы…

Да ведь и в леса не уйдешь, от греха подальше.

С другой стороны — новый губернатор похож на человека, а прочие на нас и внимания не обратили.

Ладно. Образуется.

***

— Баба Нюра, а у нас какой сегодня день?

— С утра суббота была.

Она вдруг замерла и улыбнулась.

— А ведь верно! Угадала?

— Ага!

— Тогда вашего Олега еще надо спросить… Помощи-то от него, конечно, не будет, а можно ли его мыть-то, раненого? Я его, правда, когда перебинтовывала — посмотрела. Вроде ничего у него, подсохло. Даже не на пулю похоже, а как будто в потемках на штырь железный напоролся. По пьянке. Легкое ранение, удачное.

— Вдвойне удачное. Еще бы на ладонь выше да левее, и — сама понимаешь…

Баба Нюра прыснула и похлопала Александра по плечу.

***

59

Олег отнесся к предложению помыться в бане без энтузиазма. Конечно, он был прав. Вести раненого в баню, да в наших условиях… Даже чистого белья нет как следует, не говоря уже о всем остальном госпитальном оборудовании. С другой стороны, рана у него действительно с завидной скоростью подсыхала. Заряд мощнейших (сверхсекретных!) антибиотиков вкупе с чем-то не менее секретным, остановил нагноение. Но, с другой стороны, береженого Бог бережет.

— Так что топите для себя, и шуруйте сами. Заодно помоетесь.…

Я поперхнулся.

Алессандра, нет, — Коза Ностра свирепо глянула на Олега.

— Олег, мы что — развратники? Я ему что, конкубина? Я — его жена, а он — мой муж.

Тут замер Олег. Он не знал, что означает слово «конкубина». Но нашелся.

— И давно?

Моя жена помедлила. По ее щекам прошлись желваки. Потом она решительно сказала:

— Саша, где у вас тут венчают?

— Саня… — я помедлил. — Ты совсем-то не дури. Вообще-то, насколько я, нехристь, знаю — венчали обычно вон, в Никольском соборе. Бабка Неонила хвалила местного попа… Но ты итальянка, а значит - католичка, папистка, а я вообще не крещен. Ни один православный поп не станет нас с тобой венчать. Ну не станет — пока ты не примешь православный обряд, а меня не покрестят. Олег прав, мы с тобой развратники.

Коза Ностра на мгновение задумалась. Потом сказала:

— А вон та, разрушенная церковь, там есть настоятель?

— Да нет, наверное…

— Прекрасно. Пошли!

— ?

— Богу наплевать, каким способом мы в него веруем. Или, как ты, вообще не веруешь… Пошли. Олег на самом деле прав. Я твоя жена, но это пока только тебе известно, не ему, и не Богу…

60

Мы обошли старую церковь. На двери висел амбарный замок, но попасть внутрь было можно — все решетки на окнах были выломаны еще полвека назад.

Пролезли. Я озирался, интересно же. Впервые нахожусь в церкви.

Заброшенный храм.

Алессандра взяла меня за руку.

Начала она сначала хрипло, а потом ее голос зазвенел и отозвался аж от купола разрушенной церкви, откуда на нас из облупившихся фресок смотрел Святой дух…

— Перед Тобой, Господи, и перед Олегом Степановым, человеком, здесь присутствующим, клянусь, что беру в мужья моего спутника, Александра Григорьева, некрещеного, атеиста, и клянусь, что буду ему верна в радости и горе, в смятениях и смутах, в войне и мире, в житейских праздниках и бытовых неурядицах, в посланных Тобой радостях и в Твоей, Господней, каре — буду ему верна всегда, покуда смерть, — произошедшая от Твоей руки или руки человеческой — временно! — не разлучит нас!

Она подтолкнула меня под локоть. Требовалось от меня. И я ответил, не сомневаясь, громко, на весь храм, ясно и разумно, словно кто-то вкладывал мне готовый текст:

— Господи! Клянусь, что беру в жены мою спутницу, Александру Хованскую, не по принуждению, а по нашей любви, о которой она Тебе не сказала ни слова. И клянусь в том, что буду ей верен до конца жизни и после нее, и разделю с ней все радости и огорчения, и буду с ней вместе до конца своих отмеренных мне Тобою дней, пока ты, Господи, по своему разумению, — временно! — не разлучишь нас.

Я помедлил.

— Но, Господь, я восстану против Твоей воли, если Твоя воля окажется препоной для моей любви к моей нареченной жене. Я пройду все воздвигнутые Тобой преграды и вопреки всему мыслимому или немыслимому — воссоединюсь с Алеcсандрой, моей женой, назвавшей меня своим мужем. И пусть даже это будет против воли Твоей, — я обладаю дарованной Тобой свободой воли! И да будет так. Не так, как хочешь Ты, а так, как хочу я. Я люблю ее и уже познал ее. И я буду ее мужем до скончания моих веков, зная, что ты, временно! — разлучишь нас в нашей старости. Я не верую в Тебя, я атеист, и тем ценнее моя клятва. Окажи себя, хотя бы незначительным знаком. Я же не требую радугу. Ты слышишь мои слова?

Громко треснула потолочная балка-матица.

Это был знак?

Я обернулся к жене. Она ждала. Наши губы, так сказать, встретились.

Санька, Сашенька, Александра Хованская, Алессандра Джаннини, Коза Ностра…

Олег, свидетель нашей клятвы, не мог пошелохнуться. Потом выдавил из себя:

— Н-да… Ребята, вот теперь я вам верю. И завидую…

Мы выбрались из церкви.

Дождь перестал.

Радуги, кстати, не было.

61

Банька бабы Нюры стояла на задах усадьбы и дверью выходила на неглубокий овраг. Забор со стороны оврага давно сгнил и повалился. Вниз по склону, прямо от двери, спускалась тропинка. Таскать воду из родника, протекавшего внизу, было недалеко. Родничок был небольшой, но чистый. Место, где обычно брали воду, было аккуратно окопано и обложено диким камнем. Широкими плоскими камнями были выложены и ступеньки. Подниматься по ним было удобно, даже в слякоть ноги не скользили. Стекающая сверху дождевая вода одновременно смывала и всякую грязь, которую родничок уносил по оврагу за несколько километров, в Волгу.

Александр прикинул, каково будет подниматься с двумя ведрами. Ничего, можно подняться и без отдыха.

— Ну, давай разбираться с баней.

Поповская баня топилась по белому. Это было и хорошо, и плохо — считалось, что в черной баньке пар ядренее. Сруб почти не осел. За последний без малого век баню несколько раз перебирали — меняли нижние венцы, заново конопатили. В баньке был душистый предбанник, где летом так приятно было переодеваться в чистое, сидя на широченной лавке. Вверху, на жердях, висели связанные вдвое веники. Крыша над срубом и дощатым предбанником было общая, двускатная — шатер из досок, усеянный кое-где старыми шариками осиных гнезд. Над дверью сруба, с «подловки», засыпанной листьями и землей, торчали ручки граблей и лопат. Остро пахло застарелым дымком и еще чем-то непонятным. То ли псиной, то ли старой овчиной. То ли плесенью. В углу стояли кочерга, железный совок и тушильник о трех ногах. В него, истопив баню и, не закрывая еще дверь, выгребали из печки догорающие угли — от угара. Ну и для самовара.

На родник пришлось сходить раз шесть.

Баню до самой зимы, до настоящих морозов, из экономии топили щепками и хворостом. Я два раза согрел котел, отливая из него черпаком дымящийся кипяток в деревянную кадку. Холодная вода в ведрах стояла рядом. На троих должно было хватить.

Я сбегал домой за сменкой. С Алессандрой поделилась баба Нюра. У нее в сундуках было много разных женских шмоток, слежавшихся, но чистых. От них здорово тянуло нафталином. Белье для девки оказалось коротким и широким, но выбирать не приходилось.

Поджидая, когда баня наберет жар, попили чаю. Точнее, заваренную смесь из смородиновых листьев, душицы и остатков старого грузинского чая. Пили вприглядку — сахара у бабы Нюры давно не осталось.

В баню мы пошли уже в сумерках. Пришлось зайти за свечкой. Лучину, конечно, можно было пристроить где-нибудь над ведром, но менять ее часто, да еще мокрыми руками, как-то не хотелось.

Я накинул от греха тяжелый железный крючок. Мы повесили куртки на гвоздик, переглянулись, чмокнулись, и я потянул на себя стеганую банную дверь. Ударило жаром и нестерпимо зачесалось тело, мгновенно покрылось потом. Вошли. Пока Алеcсандра раздевалась, я пристроил у окошка свечу и засветил огонек. Получилось удачно — на подоконнике, сразу за свечой, оказалось зеркальце, и отсвет от мутного отражения добавлял свечке немного яркости.

Алеcсандра, уже нагишом, с одной лишь ладанкой для шарика на шее, сидела на широкой скамье и с любопытством осматривалась.

Александр, наконец-то, увидел жену голой.

На Афродиту она, конечно, не тянула. Но на Артемиду — вполне.

Вдруг она застыла, рука ее потянулась к шарику.

Я быстро посмотрел на нее, она предупреждающе подняла палец. И тут меня, в натопленной бане, бросило в холодный пот — снаружи кто-то осторожно пробовал дверь предбанника…

Я бросил взгляд на топор у печки.

Шпионка сжимала шарик в руке и настороженно смотрела на меня.

Кованый крючок легонько постукивал о петлю.

Тот, кто стоял снаружи, видимо, находился в нерешительности — может быть, хотел дернуть от души?

Мокрой рукой я стиснул топор.

Коза Ностра все держала поднятый палец.

Лязганье крючка стихло. С минуту снаружи не было ничего слышно — ни шагов, ни хруста. Совсем ничего, даже ветра. Мелькнуло желание чуть-чуть отодвинуть занавеску. Здравый смысл подсказал, что за окном все равно осенняя темень. Да этак можно получить и удар в лоб, через стекло. А то и выстрел…

Александра что-то прошептала. И тут высоко над нами хрустнули доски — кто-то мягко вспрыгнул на банную крышу. С земли! Послышался скрежет. На крыше зашевелилась железная труба. По узкому дымоходу зашелестела осыпающаяся сажа.

Печка, как и все банные печки, была «прямушкой» — дым из топки уходил в трубу столбом, вертикально, не путешествуя по кирпичным коленьям. Опасаться было особенно нечего — через трубу никто, крупнее кошки, не пролез бы. Да и печка была еще горячая.

Воцарилась тишина. Потом из зева печки послышался довольно громкий свист. Кто-то, стоя на крыше, свистел в трубу.

Александра сжала губы. Я увидел, как у нее напряглась шея.

Снова упруго хрустнули доски. И все стихло.

— Все, ушел, — сказала Александра.

— А кто это был?

— Не знаю. Но он каким-то образом учуял меня. Именно меня. Женщину. И заинтересовался. Мы с ним через шарик поговорили.

— А что он говорил?

— Мы не словами говорили. Я сказала — уходи! И он ушел.

— Кто?

— Не знаю. Существо.

— Снежный человек, что ли, какой-нибудь?

— Да не знаю я. Все, нет опасности. Да ты ему и не был интересен. Давай мыться.

Легко сказать — мыться после этого. Даже все молодые шаловливые мысли у обоих вышибло из головы.

Сэкономив, по этой причине, значительную часть свечи, они без всякого удовольствия вымылись и вышли. Александр даже забыл попарить, как обещал, итальянскую жену русским веником. Ощупью дошли до дома. Закрыли дверь.

62

Бабе Нюре они ничего говорить не стали. Решили не пугать. Но она и сама отказалась от баньки. Давление, мол, возраст, а там еще жарко. Вот завтра, когда светло будет, пойду и ополоснусь.

К себе они уж не пошли, остались ночевать у старухи. Олег уже похрапывал за стенкой в «холодной» половине.

Дом был большой, о двух печках. Прежние хозяева любили тепло. Новые хозяева зимой, из экономии, всегда топили только одну, кухонную печь. Дверь в дальнюю половину на зиму закрывали, конопатили и для вящего тепла вешали на нее, набив рядком гвозди, все ненужные тулупы и шубы. Этого добра от прежних хозяев еще и до сих пор осталось порядочно.

Этой осенью баба Нюра рассчитывала и вовсе начать топить как можно позже — дров было в обрез. Она их берегла. Готовила себе на таганке, спала под несколькими одеялами,

А там видно будет. Может, и вовсе помру.

63.

Баба Нюра поздравила молодых «с легким паром», закрыла входную дверь на два крючка, провела на кухню, еще раз угостила после баньки вкусным, уже остывшим, чайком на смородиновых листьях, и отправила спать.

Комнат с избытком хватало на всех. Молодоженам хозяйка отвела среднюю, маленькую, чтобы было теплее. Боковой стеной в ней была изразцовая, всегда холодная, печь.

Огромная старинная кровать занимала полкомнаты. Кровать была железная, кованая, с шарами. В ней на панцирную сетку были уложены доски, дабы, под немалым весом архиерея с матушкой, сетка не прогибалась до пола.

Поверх досок, конечно, было навалено с десяток перин. Так и хотелось залезть рукой под самую нижнюю перину и пошарить там в поисках горошины.

Укладывались в темноте.

Вечерняя темень уже почти не доставляла неудобств.

Привыкли.

Так же, как и к отсутствию телевизора.

Хозяйка от щедрот снабдила их керосиновой лампой, выкрутив предварительно фитиль. Маленький огонек скорее сгущал окружающий мрак, нежели что-то освещал. Но Александр экономил драгоценный керосин. Как только жена забралась под ватное одеяло, он поставил лампу на стол и дунул в стекло.

Как ни странно, стало даже светлее — оказывается, сквозь тучи классическим бледным пятном проглядывала луна. Чисто вымытый крашеный пол даже слегка отблескивал в темноте. В комнате было холодно и слегка пахло потушенной керосиновой лампой.

Да, это тебе не в моем логове под тулупом, подумал Александр.

Он влез под одеяло, и они обнялись.

***

64

Потом она чмокнула его в ухо, и шепнула:

— Не спишь?

— Какой уж тут сон, с тобой…

Она хихикнула.

— Как хорошо, что мы обошлись без длинных эпизодов.

— Только ночь, дикое поле и удар по сонной артерии. Неплохое начало семейной жизни. Радостей, так сказать, супружеской любви.

— Да ну тебя. Я, в конце концов, действительно твоя жена. — Александра потерлась щекой. — Как ты думаешь, у нас это надолго?

Он опешил.

— Саня, не покрывайся мурашками… — Жена погладила его по локтю. Ты мой муж, не галант… Я католичка, я с тобой навсегда, этим не шутят. — Это у меня издержки профессии — никогда не загадывать вперед. Не строить планов. Все может измениться в любую минуту. Я знаю, что моему русскому языку мешает не столько даже акцент, сколько отсутствие практики. Говорю я иногда смешно… но знаю русский, уж наверное, не хуже тебя. В этой жизни «навсегда» не всегда «надолго». И в моей профессии. Ну вот, видишь, какой у меня смешной язык. Я чувствую, что ты улыбнулся. Хотя тут ничего нет смешного. Я хотела сказать, что в этой жизни не стоит рассчитывать надолго.

А насчет языка - ну, учила-то меня бабушка. Другое дело, что потом пришлось многое доучивать. И акцент остался.

— Ты лучше, раз уж не спим, расскажи мне еще про себя. Вот что ты еще можешь? Невидимкой можешь становиться, ладно. С кем-то мысленно разговаривать можешь. А как ты это делаешь? И расскажи еще про шарик. Кто тебе вообще его дал?

— Санечка, убей бог, не знаю. Там, в гималайской пещере... Ну не знаю я, кто там меня инструктировал. «Высший разум», как Альберто сказал. Я не знаю, что это такое. Дух или джинн... или что-то другое. Но сильный был очень этот разум….

Она припомнила, как ей достался шарик.

***

65

Брокколи ушел, приказав ей посмотреть в шар. Она какое-то время сидела в недоумении, озираясь по сторонам. Потом придвинула пластиковое кресло поближе к каменному столу.

И нечто окутало ее.

Ее, словно новую перчатку, осторожно осматривали изнутри, ощупывали, примеривались. Потом в окружающем пространстве медленно, исподволь, пошло проступать легкое зеленоватое мерцание.

Потом ей показалось, что полумрак пещеры сгустился, а чирикание сверчка стало глуше. Она сидела, вдумчиво прислушиваясь к ощущениям. Постепенно мерцание изменило цвет. Из слабой зеленоватой дымки оно превратилось в красноватый туман. Постепенно туман уплотнился. Очертания стен и предметов растаяли, развоплотились, и красноватый полумрак превратился в багровый мрак — если только чернота вообще способна иметь оттенки.

Или это красная мерцающая звезда в глубине хрусталя непостижимо окрашивала тьму?

Коза Ностра протянула руку и коснулась шара. Она рассчитывала встретить холодную гладкость стекла, но не ощутила ничего. Впрочем, пальцы соприкоснулись с чем-то, но это «что-то» не вызывало никаких ощущений.

Потом ее словно осенило: шар просит вторую руку.

Она протянула вторую руку и вдруг поняла, что шар висит в воздухе, не касаясь камня. Округлый предмет перестал быть куском полированного хрусталя — он обернулся шаровидной пустотой меж ее рук.

И в центре этой пустоты по-прежнему мерцала звезда.

Звезда испустила два снопа тончайших лучиков, коснувшихся ее ладошек. В ладошках немного закололо, но слабая боль оказалась даже приятной, теплой и щекочущей. В следующий момент теплая ломящая волна прокатилась по телу. Очень похоже на то, как у меня сейчас с тобой было.

Кто-то мягко и доброжелательно исследовал ее, ощупывал, заглядывал в каждый волосок, в каждую клеточку тела. Так, верно, чувствует себя новая перчатка, которую надели — и теперь рассматривают со всех сторон, подтягивают, приглаживают, примеряют, годна ли она для того, что ей предназначается…

Внезапно ее руки, охватившие пустоту, потеряли вес. Руки исчезли, она их больше не чувствовала. Она хотела пошевелить ими, но не смогла. Рук просто не было.

Захотелось оглянуться, но она не могла ни шевельнуться, ни даже повернуть глаза.

Не осталось ничего — ни пещеры, ни мира, ни времени — только она и звезда, висящая перед глазами.

Перед глазами?

У нее не было глаз!

Не было щек, не было носа, шеи, груди. Пропали ноги, исчезло само тело. Пустота подрагивала в такт легким ударам сердца, потом и они затихли.

Она стала этой звездой.

Звездой среди бесконечности таких же звезд, соединенных во мраке мириадами тоненьких лучиков. Сознание растворялось в бесконечности, не приобщаясь к ней, а воплощаясь во что-то неизмеримо большее, чем бесконечность...

Этому не было названия.

Да и не нужны были уже никакие слова.

***

Длилось это, конечно, не целую вечность — всего несколько минут. Она вернулась в себя. Она по-прежнему сидела в полумраке пещеры за каменным столом, заваленным бумагами. Потрескивал очаг, хорошо пахло смолистым дымком. Хрустального шара перед ней уже не было. Зато в ладонях, сложенных ковшиком, она держала маленький, с орех, теплый шарик.

66

— Ну вот. Какое-то время я еще могла смутно вспомнить что-то. Так бывает, когда проснешься, и сон еще стоит перед глазами. Четко помнишь, что тебе только что были явлены какие-то вселенские откровения. А потом стряхиваешь с себя ночной морок, и оказывается, что это что-то вроде «электроны бывают красные, белые, зеленые»… Но шарик-то — вот он.

Коза Ностра замялась. Очень трудно было объяснить Александру, что такое теперь для нее этот шарик. Он был чем-то вроде кусочка ее плоти, только отдельным от нее. Он казался живым. Да он и был живым, наверное.

Все это время шарик учил ее. Учил осторожно, деликатно, незаметно. Умение становиться невидимкой пришло почти сразу. Потом, незаметно для нее самой, оказалось, что она очень точно чувствует суть человека, оказавшегося рядом. Друг или враг, нужно опасаться или можно довериться…

Замуж выйти…

— Но я еще многого не умею. Я же все время учусь. Вот мысли читать я пока не умею, например. И не знаю, смогу ли когда-нибудь. А вот что умею — так это чувствовать настрой человека. Даже на каком-то расстоянии. Словно, потянувшись, прикоснуться к чему-то и ощупать. Трудно объяснить словами. Это все равно, что словами описать музыку или вкус яблока. Сань, ну вот спроси летучую мышь — как она видит своим ультразвуком…

Вот сегодня в бане так было. Это существо… которое меня искало… Оно не было опасно. Оно само опасалось. Я чувствовала его нерешительность, словно видела его через мутное стекло. А потом оно словно решилось, когда прыгнуло на крышу. Звало меня. Но я сказала ему — уходи.

— Так это я зря, получается, там топор схватил… Санька, ты чудо. Я тебя даже не хвалю, я не могу в себя прийти от удивления. Неужели мне досталась такая жена? Чуть ли не инопланетянка, с фантастическими способностями…. Умеет стать невидимкой, умеет управлять разумом... Коза, а может, ты еще и телекинезом владеешь?

Я целовал ее в ее зеленые глаза. Было темно, но я знал, что они зеленые.

— Нет. Этого мне не дали. Командир мой, Альберто Брокколи, тот умеет. Ему это дали. Я не всесильна. Да и эти способности физических сил требуют. Я же сказала, я еще не умею как следует ими пользоваться. И после этого мне надо отдохнуть. Так что я стараюсь не разбрызгиваться направо и налево по пустякам.

Она помолчала.

— Я ведь на работе, ты об этом уже забыл?

— Да нет, я помню, что ты иностранная шпионка…

Александра помолчала, прижалась ко мне.

— А я не шпионка, я лучше. Это Брокколи, от большого ума меня Матой Хари обозвал. Не мое дело обольщать и по постелям лазить. Меня учили быть незаметной в толпе, учили выживанию, учили боевому искусству. Учили владеть всем, что попалось под руку, — от пляжной сумочки до случайной палки. Я универсальный агент для специальных операций. Саня, я коммандос. Убийца. Хорошая, натасканная.

А с учетом гималайского собеседования я стою дороже авианосца. Это мне еще тогда Альберто сказал. Надо же.

Она помолчала. Пробормотала что-то.

— Что ты там шепчешь?

— Саня! Я тебя люблю. Ты милый мой, ты мой хороший… Вот хочется бормотать всякие глупости. Это странное что-то. Вот кто бы мне сказал, что в этой страшной России девочка-коммандос найдет себе мужа. Из-за одного этого стоило лететь через горы и веси… Я опять смешно говорю по-русски? Саня, милый мой… Нежный мой, ласковый, сильный… Санька мой… Я не убийца. Убийца — это Коза Ностра. А я сейчас — Алессандра. Я другая, я нормальная.

«Веси».

— В тебе две личности?

— Ну, можно и так говорить, но это не совсем верно. Твоя жена Алессандра тоже где-то Коза Ностра… Я убью всех за тебя, и это мне будет легко.

— А еще у меня… — Александра положила мою руку себе на грудь, на ладанку, — вот это.

Я ее понял. Тот самый шарик.

— Шарик?

— Да.

Я гладил ее по голове.

Муж — бывший интеллигентный человек и жена — провалившая задание иностранная коммандос с шариком из пятого измерения на шее. В которой сидят две личности. И обе меня любят. Сумасшедший дом. Бедлам.

— Ты поможешь мне завтра?

— Конечно. А в чем?

— Надо все же добраться до Козловки.

67

Проснулись они от грохота. Александр выскочил из-под одеяла, залез в трусы, и осторожно глянул в щель занавески. Окно запотело, а протирать стекло он не решился. Однако было ясно, что давно рассвело, светит солнце, а возле дома, за забором, возвышается что-то темное и громадное. По всем признакам — грузовик.

Чем-то тяжелым били в калитку. Похоже, прикладами.

Они быстро оделись. Пока шнуровали обувь, встревоженная баба Нюра успела сунуть ноги в галоши. Шаркая, заторопилась к калитке.

— Ну чего, чего стучите! Ворота сломаете! Иду я, иду!

Завал за дождливую ночь еще сильнее разбух, и не поддавался. Старушка все дергала его, пыталась сдвинуть. Брус словно врос в железную скобу. Калитка ходила ходуном от ударов. Столетние дубовые доски прогибались, но держались.

Тут подбежали Александр с женой.

— Ну, хватит дербанить! — гаркнул он. — Сами же открыть не даете.

За воротами стихли. Александр поплевал на руки и приналег. Потом еще раз. Брус подался, и раз за разом пошел из скобы. Калитка отлетела, чуть не сорвавшись с петель.

За воротами стояли двое вооруженных хазар среднего роста, в шинелях и папахах. Ладно, хоть не в банданах, мельком пронеслось в голове.

— И чего молотите, — утрированным старушечьим голосом запричитала Анна Леонидовна. — Сломаете ворота, им сто лет, чуть живые. Чего стучите, окаянные?

— Картошка нужна? — спросил басом тот, кто был постарше. Он неожиданно ухмыльнулся по-доброму и закинул за плечо автомат, которым молотил в калитку.

— Меня Леван зовут.

***

68

Всё быстро объяснилось.

Новый губернатор, тот самый Заур-бей хаджи Дзасохов, с самого начала повел политику вполне здравую и даже гуманную.

Он провел ревизию армейских складов на предмет запасов провианта.

На складах оказалось не густо.

Картофелехранилище встретило его открытыми воротами и высохшими за лето буртами, сгнившими еще прошлой зимой.

Мяса в обесточенных холодильниках не было.

На элеваторе, как ни странно, нашлась пара десятков тонн зерна, попорченного мышами — и это все.

Выход, конечно, был.

Сентябрь еще не кончился. Весь урожай картошки, сахарной свеклы и прочей брюквы еще оставался в полях. Теоретически, городу его могло хватить, по крайней мере на зиму.

Но не станут же его огольцы картошку убирать.

Объявить мобилизацию бойцов трудового фронта?

В этом городишке? И так одни бабки остались. Население, кто помоложе, давно разбрелось — кто в Итиле пристроился, кто в Москве, а многие и вовсе подались, хм, на историческую родину.

А что, своих евреев и среди японцев хватает.

А что — бабки? Бабкам тоже зимовать надо. Как там говорил вождь мирового пролетариата? Сочетание легального с нелегальным, личного с частным, частного с общественным?

Вот и мобилизовать бабок.

Заур почесал в затылке.

Транспорт… Транспорт найдем. Лопаты? Пусть со своими приходят.

— Ахат!

Вестовой поднял голову.

— Садись на мое место. Вставь чистый лист.

Ахат повесил автомат на проволочный крюк трехногой вешалки для одежды, запахнул шинель и уселся перед машинкой. Осмотрел ее, соображая, что к чему. Разобравшись, поднял планку, вставил лист, прокрутил барабан.

— Пиши. «Объявление. Завтра, в 8 утра, и в течение двух последующих недель, на площади перед зданием исполкома организуется сбор граждан для заготовки картофеля». Вставь: «добровольный» и «для свободной, запятая, неограниченной». «Транспорт и доставка на место организован силами новой военной администрации. Иметь при себе лопаты и подручную тару, в скобках — мешки».

Комендант помедлил.

— После «свободной» вставь после запятой: «бесплатной». «Питание не предоставляется». Исправь: «С 8 до 9 утра». «Администрация». Или нет — Военный комендант города «В.» Заур-бей хаджи Дзасохов». Постой. Вычеркни слова «военный» и «новой военной». Число поставь. Теперь тащи эту бумагу в типографию, пусть распечатают экземпляров… — Он призадумался. — Экземпляров сто. Расклеить по городу на видных местах. То же самое передавать по местной радиосети. Если сможете наладить вещание. Найди пару «камазов», подгонишь завтра к памятнику. Сколько народу ни подойдет — грузи без счета. Если будет мало народа — пусть по дороге останавливаются, собирают по домам. Ребят в охрану поумнее подбери. Чтобы не пугали!

— А куда ехать-то?

— А куда поближе. Спросите, там, где поля. На худой конец, сами местные покажут. Пусть копают до вечера, нагрузят кузов. Потом могут брать себе вволю, сколько унесут. Материальная заинтересованность нужна, сам понимаешь. Короче — разберемся, сейчас главное — наладить это дело.

* * *

69

Александр ухватился за борт, утвердил ногу на колесе и влез в кузов. Протянул руку. Жена подала лопату, мешок. Он покрутил головой, сунул лопату в общую кучу.

Алессандра махнула следом.

В кузове, возле самой кабины, на старых покрышках сидели разномастные старухи — в телогрейках, в вытертых до основы цигейковых салопчиках, в суконных ботиках-«прощайках». Они весело загалдели, приглашающе замахали руками.

Одни старухи.

Молодожены пристроились рядом. Александр, усевшись на упругую покрышку, усадил на колени жену.

— А, бригадир молоденький! А ты зря свою булгахтерию на коленки усадил! Отобьет она тебе все на свете, за дорогу-то!

— А пусть к нам пересядет, а мы его как раз погреем!

— Ага, нужна ты ему, квашня, племенному, у него вон своя кака грелка!

— А мы у нее займем на время!

— А то отвыкли!

— Ну, хватит вам, девки, засмущали парня…

— Его засмущаешь! Он сам свою вон, небось, всю ночь смущал! А — вон, вон, — краснеет, краснеет!

Александр, конечно, особенно не робел, но все ж было и неловко перед женой. Особенно когда та пригнула к себе его голову, и на ухо попросила перевести некоторое, совсем уж непонятное ей, выражение.

Старухи ничего, конечно, не услышали, но развеселились еще пуще. Машина тронулась. Все повалились друг на друга, хватаясь, кто и за воздух.

— О-ой-ой, нечистый дух, не дрова везешь!

Водитель выкрутил руль, машина, колыхаясь на ухабах, выползла с обочины на разъезженную колею, которая когда-то, с десяток лет назад, была асфальтированной улицей. Асфальт, еще при советской власти, укладывала бригада армянских шабашников, и прослужил он, конечно, только до первой весны.

Александра поняла, что мужу на самом деле неудобно, технически неудобно, держать ее на коленях. Она встала. Он встал следом. Они стояли в углу кузова, он одной рукой держался за борт, другой — обнимал жену.

Машину трясло, подбрасывало.

Куча лопат прыгала и гремела железом.

Он, чуть наклонившись, тихонько касался губами ее лба.

Она, вытянув шею, тихонько, поискав, отвечала в губы.

Они, молодые, еще не знали, что это мгновение пройдет — и не повторится.

Старухи переглядывались, улыбались молча. Они тоже когда-то были молодыми.

***

70

Ехали долго. Яркое осеннее солнце, тугой ветер, свистевший из-за кабины. Трясло, подбрасывало.

Проехали мимо кладбища, когда-то бывшего на окраине, но давно, еще в прошлом веке, вошедшего в городскую черту. Проехали мимо небольшого городского озера, точнее, большого пруда, давно уже наполовину заболоченного. Камыш по берегам уже пожух.

Проехали под теплотрассой, выбрались на бетонку.

Водитель, наконец, врубил четвертую передачу. Мотор успокоился, облегченно и ровно рокоча. Машина вышла на крейсерскую скорость, полетела, разгоняя воздух.

Александр нагнулся, придерживая от ветра капюшон.

— А куда едем?

— А Бог его знает, сынок — куда везут, туда и едем. Думали, на гарнизонные поля повезут, а их вон куда повело…

По окружной бетонке ехали минут двадцать, потом, притормозив, осторожно съехали вправо, на проселок.

Бабки загомонили.

— И куда это его леший несет?

— Дак вон куда — на Козловку.

— А там что — тоже поля есть?

Александр толкнул локтем жену, но та и так услышала и посерьезнела.

— Да, я поняла.

Она помолчала, потом потянулась к его уху и шепнула:

— Впервые в жизни еду по русской дороге. Да еще в кузове грузовика.

— Ну и как?

— Удивительные ощущения.

Она впервые видела, да еще днем, этот русский ландшафт. Раньше ей приходилось видеть это только на спутниковых снимках. Правда, еще ночью — но тогда было не до этого.

Миновали знакомый Александру лог, там когда-то было стрельбище. Там он впервые, на выездном уроке начальной военной подготовки, стрелял из автомата. Метрах в пятистах от устья лог был перекопан, загорожен давно осевшей стеной из дерна. Когда-то там ставились мишени. Где-то там, в дерне, до сих пор сидят его десять пуль…

…«Калашников» ожил, и грубо задергался в его неумелых руках, стараясь вырваться. Звука выстрелов он не запомнил, отвлекся, борясь с автоматом.

Ведь мальчишкой был, а понял власть боевого оружия над человеком. И тогда еще себе пообещал — нет, этого не будет.

Стрелять — это слишком просто. Недостойно.

Наверное, именно тогда он окончательно решил стать астрономом.

Он посмотрел вперед, поверх кабины, морщась от слез, выбиваемых ветром. Впереди, метрах в ста, была развилка и какой-то столб со щитом у дороги направо.

Подъехали, сбавили скорость.

На щите значилось: «Стой! Запретная зона!»

Хм, свернули направо. Там, что ли, поля картошки?

С левой стороны пошли деревья, пошел мелькать бурой листвой дубовый лес. Проехали мимо обширной поляны. Справа все шли поля серой пшеницы. Вдруг они кончились. Открылось необозримое серое пространство, расчерченное параллельными кучковатыми плоскими грядами.

Картошка.

Приехали.

Словно услышав его мысли, водитель притормозил, старухи качнулись. «Камаз» съехал с проселка на опушку, водитель выключил двигатель.

Александр выбросил лопаты, махнул из кузова и, с лязгом раскачав затвор, откинул задний борт. Протянул руку. Старухи, кряхтя и поминая нечистого, выгрузились. Алессандра спрыгнула сама. Из кабины посвистели.

— Да сейчас, сейчас, — заворчала одна из бабок. Она сидела на кочке и возилась с «молнией» кошелки. Справившись, достала бутылку, пару яиц. Посомневалась, вынула небольшой кусок сала. Магарыч перекочевал в кабину.

Бабка обернулась к Александру.

— И сало взяли, басурмане нечистые. Сынок, ты, на случай, шоферить сможешь?

— Смогу, конечно.

— А то эти напьются, да и вывалят нас на обратной дороге.

— Ничего, справлюсь. Если за руль пустят.

— Да пустят, куда денутся.

Дверь кабины хлопнула. «Нечистые» выбрали на опушке место посуше, под дубком на пригорке. Разостлали какой-то обширный брезент, свернули его вдвое, уселись и занялись делом.

К удивлению новобрачных, старухи тоже высмотрели невдалеке полянку, и, вместо того, чтобы разобраться по картофельным рядам, в свою очередь растянули дерюжку. Принялись выкладывать на нее немудреную снедь.

— Сынок, а как тебя…

— Александром. И ее тоже, одинаковые мы…

— Шурки, значит. Так вы нам костерок пока разведите, а то сырь, да в кузове просвистело. А копать успеем, чего с голодухи-то, много ли наработаешь…

***

71

Старухи быстро накопали с полведра картошки и собрались ее печь. Работницы… Словно на пикник приехали.

Жена отвела Александра в сторонку и усадила на старую дуплистую колоду. Полусгнивший комель зарос бледно-желтыми грибами.

Уселась рядом.

Коза Ностра непроизвольно прищурилась, словно вспоминая что-то или к чему-то прислушиваясь. Покусала палец.

Александр посмотрел на нее с уважением. Жена исчезла куда-то. Рядом с ним сосредоточенно настраивалась на работу иностранная шпионка. Универсальный агент для выполнения специальных операций.

Она полезла за пазуху, вытащила ладанку и вытряхнула из нее на ладонь левой руки свой шарик. Александр дернулся было о чем-то спросить, но она предупреждающе подняла палец.

Заправила ладанку обратно, застегнулась.

Подняла голову к небу, закрыла глаза.

Медленно собрала пальцы в кулак, медленно накрыла кулак правой ладонью. Посидела так с минуту, потом отвела свободную руку и пошарила рядом, не открывая глаз. Нащупала его руку, легкими и быстрыми прикосновениями подушечек ощупала кисть. Развернула.

Их пальцы сплелись в замок.

Какой-то слабенький и приятный, теплый зуд, исходящий из ее пальцев…

***

72

Брокколи отодвинул в сторону канцелярский мусор, включил сильную лампу на струбцине, наклонил пониже рефлектор. Вынул из пакета несколько фотографий.

— Это спутниковые снимки в разных масштабах. Снимали позавчера, пока стоял антициклон. Сейчас там сплошная облачность. Шарик твой, где у тебя?

Коза Ностра протянула ему раскрытую ладонь.

— Да нет, что ты мне его суешь. Теперь это, считай, часть тебя, твоего тела, мозга. Ну, сама обучишься, пока просто подскажу. Зажми его в руку, и как бы почувствуй его. Ну — сама поймешь, ощутив. Вот… Так… Ожил?

Алессандра кивнула.

— Вот теперь давай, внимательно рассмотри снимки. Они тебе будут вместо карты. С собой тебе их не дам, это лишнее. Специально запоминать не нужно. Просто внимательно рассмотри. Они у тебя останутся в дальней памяти, а когда будет нужно — шарик поможет вспомнить….

***

Она, уже привычно, вышла из транса. Снимок, подробнейшая карта местности, до мельчайшей черточки, тропинки, деревца, теперь снова был с ней. Словно и не исчезал. Словно и не было событий последних дней.

Она посмотрела на мужа, улыбнулась. Александр, забыв о дыхании, медленно выходил из ступора. Она толкнула локтем.

Александр прерывисто вздохнул.

— Ты меня что — подключала?

— Пыталась. И как, видел что-нибудь?

— Нет.

— Но что-то чувствовал?

— От твоей руки сначала стало расходиться тепло, а потом сознание отключилось. Ничего не видел. Или нет, снилось что-то. Туман какой-то белесый.

Александр промолчал про то, что ему ощутилось в некоем озарении. Он на это время переместился в ее тело. Где еще такое мужику почувствовать, но это никак не относилось к делу.

Она сокрушенно покачала головой. Засунула шарик обратно за пазуху и встала.

Покосилась на старух. Те сидели вокруг костерка, отмахивались от дыма. По капельке наливали, чокались, закусывали салом и холодными яйцами всмятку.

Перехватив ее взгляд, бабки призывно загомонили, заерзали.

Коза Ностра вспомнила, как точно так же ерзала, освобождая для нее место на каменной скамье, ее команда в пещере Каракорума.

Целую вечность, целую неделю назад…

Она дважды сдавила руку Александра. Тот понял.

— Бабушки! — развязно сказал он, сально ухмыляясь. — Мы тут… это… Скоро придем…

— Грибов заодно поищите, — понимающе посоветовала одна. Коза Ностра уловила краем уха чей-то веселый шепот — «ночи не хватило..»

73

— Ну, так ты объясни мне сей спектакль, — жалобно попросил он жену, когда они, проломившись сквозь шершавые кусты бересклета бородавчатого, немного углубились в лес. Старушечий табор был уже не виден. Только все еще попахивало дымком от костерка.

Она остановилась, на несколько секунд прикрыла глаза, замерла.

— Так. Сейчас нам надо метров триста пройти напролом через кусты к северу, дальше будет овраг. По оврагу направо и вверх, овраг пересекает бетонизированную дорогу. То есть, конечно, дорога пересекает овраг.

— Бетонку, — автоматически поправил он иностранку.

— Бетонку. Вот по этой бетонке снова налево, полторы мили до самой опушки. Этот лес довольно узкий, но длинный, идет полосой с востока на запад по гребню холма.

— Это ты так топографию помнишь?

— Это я сейчас спутниковый снимок рассматриваю. В памяти.

Идти было легко. Редкий подлесок почти облетел, листва пружинила. До оврага дошли без приключений. Оскальзываясь, хватаясь за черные корни, оставляя за собой борозды от каблуков, спустились к сухому глинистому руслу небольшого ручья.

Повернули направо. Минут двадцать пробирались молча, кое-где перелезали через упавшие стволы. Овраг оказался неглубоким, но узким и темным. Деревья наверху почти смыкались ветвями, закрывали ярко-синее холодное небо. Александр глянул вверх, невольно прищурился — и какое-то время привыкал, опустив глаза, к резко наступившему полумраку.

Сквозь кусты перед ними проступило нечто большое, черное и округлое.

Это была широкая бетонная дренажная труба в насыпи, преграждавшей путь. Они подошли к дыре. Александр, пригнувшись, заглянул внутрь. Внутри было сухо, пыльно. Дальше рассмотреть ничего не удалось. В трубе было темно, слегка пахло чем-то знакомым. Какой-то псиной. С противоположного конца труба была наглухо забита нанесенной с годами грязью и лесным мусором.

Вылезать из оврага оказалось труднее, чем спускаться. Ноги скользили по глине, хвататься было не за что. Шпионка выбралась первой, протянула руку и рывком помогла выбраться.

Старая бетонка оказалась не то, чтобы заброшенной, но явно не наезженной. Бетон был завален гладкими желтыми и красными листьями. Там и сям лежали, наломанные ветрами, мертвые серые сучки. Прямо посреди дороги из трещины невозмутимо рос неизвестный серый гриб, явно несъедобный.

Коза Ностра опять прикрыла глаза, снова призадумалась, вспоминая карту.

Александр, немного отдышавшись после восхождения, присел на низенький бетонный столбик.

Конечно, ему было страшновато. Да что там, просто страшно. Впрочем, страх был какой-то новый, непривычный.

За последний год случилось много всякого. Многие вещи давно перестали страшить и притупились в его сознании. Но одно дело — вести новых друзей в Централ, в исполком, в гнездо диких хазар, совать голову в самую пасть… Это было дома, в родном городе. Там сами улицы и дома были настольно привычными и родными, что было понятно, что ничего плохого произойти не может.

И совсем другое — сейчас. Сейчас, когда он, незаметно для себя оказавшись в роли агента-стажера, под руководством иностранной шпионки, шаг за шагом приближался к запретной Козловке.

К запретной зоне. Пусть и взорванной, брошенной. Каждый шаг приближал его к рубежу, за которым острота переживаемого приключения превращалась в нечто иное, называемое риском на грани смерти.

Да еще, что ни говори, сопряженного с поступком, во все времена именуемым предательством. Статья 64. Измена Родине.

Впрочем — какой родине? Березкам? Так они как росли, так и растут….

Коза Ностра открыла глаза.

— Боишься?

— Есть такое.

— Не того боишься. Там нет никого. Скорее всего. Там другая опасность.

Она не понимала его. Он не понимал ее.

— Какая?

— Опасность биологического заражения. Я не могу исключить, что биологические рецептуры после взрыва рассеялись по окрестности. Сейчас мы, возможно, ими дышим. Ветер переменился. Чувствуешь, тротилом пахнет?

Да, слегка попахивало гарью и какой-то химией.

— Но это ничего. Я Олегу вколола всего два тюбика. Нет, уже три. Но нам с тобой хватит, в случае чего. Пошли, не бойся. — Она улыбнулась. — Я с тобой.

Александр тоже улыбнулся.

— Пошли.

— Постой.

Она осторожно повернула голову в сторону оврага, откуда они вылезли, и прислушалась. Александр хотел было что-то сказать, но она приложила палец к губам. Помедлила.

— Нет, ничего. Пошли.

— А что такое?

Она не ответила.

Они прошли уже метров триста, когда она обронила:

— В трубе кто-то был.

Александр промолчал. Значит, ему не показалось.

***

74

Бетонка вывела их на опушку. Высоко над дорогой проходила линия высоковольтной электропередачи, проложенная на высоченных двуногих решетчатых опорах. Опоры напоминали уходящую вдаль шеренгу стальных гулливеров, расставивших ноги. Неподалеку, частично скрытая деревьями, стояла немалых размеров будка красного кирпича. По всей видимости, трансформаторная.

Дорогу перегораживал шлагбаум — ржавая железная труба, одним концом лежащая на ржавых покосившихся козлах. Другое, короткое ее плечо, уравновешивал прикрученный проволокой бетонный блок. Возле шлагбаума имел место пост, перекошенное строение на низеньком бетонном фундаменте. Кирпичные стены, наклонная односкатная крыша. Дверь была сорвана, стекла выбиты.

За шлагбаумом лежало открытое пространство, полоса отчуждения. Некогда распаханная, а ныне просто кочковатая, давно заросшая высохшей по осени лебедой и щирицей.

Через нее прямо к зоне вела широкая дорога. Дорога упиралась в закрытые железные ворота с отдельной калиткой. Направо и налево от ворот в обе стороны уходила бетонная стена со спиралью из колючей проволоки поверху. Прямо у ворот, и на углах по периметру стены, возвышались пустые караульные вышки, мертвые и жуткие, словно брошенные марсианские треножники.

Коза Ностра остановилась.

— Ну-ка, спрячься на всякий случай в будке. Я пройду одна, осмотрюсь, потом тебе свистну.

— Лучше махни.

— Да, кажется, нет тут никого. Я просто работаю по регламенту, оставляю тебя в прикрытии… Надо было оружие взять, конечно, хотя бы те автоматы, но раз так получилось…

Он послушно вошел в будку, осмотрелся. Железная скамейка перед железным ящиком, телефонная колодка на стене, кабель, уходящий в бетон. Он уселся.

Коза Ностра полезла за пазуху, видимо — нащупать свой шарик.

Исчезла.

Только легкие, еле слышные шаги удалялись в сторону ворот. Хрустнула веточка под невидимым каблуком.

Да. Пора и привыкнуть.

Он уселся на железную скамью. Задница сквозь штаны ощутила холод металла.

Посидеть, подумать — это, конечно, было необходимо. Особенно для такого самодельного агента-стажера, каким он нежданно-негаданно оказался. Конечно, было страшновато. Но и интересно. Жизнь переламывалась. За бетонной стеной, в сотне метров от будки, лежала новая, неиспытанная глава его жизни.

Интересно, что в голову приходило Рериху на пороге Шамбалы?

Я ведь в такой же ситуации. Сладкий ужас новизны.

Давай, запоминай последние минуты своей прежней жизни.

Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног…

Там, за железными воротами, Terra Nova. Козловка. Секретный военный комплекс по разработке биологического оружия.

Заброшенная Шамбала.

Он услышал свист, выглянул из будки. В калитке стояла Коза Ностра и махала рукой.

***

75

Нет, я, конечно, своими ушами слышал далекие взрывы. Своими глазами видел огромное коричневое облако на горизонте. Но то, что предстало передо мной за воротами, поражало разительным несходством с тем, что я себе напридумывал.

Александра прикрыла глаза в очередном самоуглублении. Я уже понимал, что она сейчас вновь вызывает из памяти карту. Но карта была явно бесполезна на этой свалке, раскинувшейся на несколько гектаров. Она, видимо, тоже это сообразила. Озадаченно полезла за пазуху, вытащила шарик, приложила ко лбу и вновь закрыла глаза.

Тем временем я осматривался.

На кладбище веселее. Там чинно, спокойно, порядок. Дорожки песком посыпаны.

Здесь тоже все засыпано. Не песком, а серой бетонной пылью, осевшей после взрывов.

Но никто здесь не погиб под бомбами.

Отсюда люди просто ушли. А уходя, сами за собой все уничтожили.

Кучи мусора, бетонные плиты, обломки кирпичной кладки. Торчащая арматура. И все это припорошено серой бетонной пылью, осевшей после взрывов.

Не знаю, чего уж я ожидал увидеть. Какой-то научный городок, что ли. Вроде Пущино. Или моего поселка при обсерватории. Аккуратные аллейки, домики, научные корпуса. Да, собственно, и тут так раньше было. Здесь же была не селекционная станция какая-нибудь, а большой научный институт, производство. Тысяча, две, три тысячи человек. Семейных, между прочим. Детей рожали. Вон руины с выбитыми окнами, школа. А вот тут явно был детский садик. Домики, грибочки, песочница. Качели.

Жили. Работали.

А потом что случилось? После Москвы?

Наверное, сирена завыла. Начальник первого отдела вскрыл пакет. Собрал других начальников отделов.

Поезда еще ходили тогда, сюда шла отдельная ветка.

Сколько надо времени, чтобы городок опустел? Неделя? Месяц?

***

76

Пыли и мусора не было только на вертолетной площадке, километрах в полутора от развалин. Бетон был чист, словно его недавно подмели.

— Вот.

— Что — «вот»?

— Последние люди ушли отсюда. Улетели. Еще вчера в Козловке оставались люди, пять-шесть человек. Больше вертолет не поднимет. Спецподразделение. Не они, конечно, здесь все минировали, но они нажимали последние кнопки. Видишь — вертолетным винтом все сдуло с площадки? Они эвакуировались уже после того. Надо же еще было все проверить, проверить точность исполнения. Подчистить хвосты, так сказать. Так что ловить тут, Саня, нечего…

— Ясно.

В каком-то мгновенном помрачении Александр брякнул:

— Значит, зря было все это. Зря погибали твои ребята.

— Значит, зря. Как мне жить после этого, Саня?..

***

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

77

Постепенно жизнь вошла в какую-то колею, и катилась теперь размеренно, день за днем, неделя за неделей.

Для того чтобы не сбиться со счета времени, Олег придумал вести календарь по образу Робинзона Крузо, и теперь, едва проснувшись, шел к двери и аккуратно вырезал на косяке очередную зарубку. Воскресенья, как и положено, отмечались зарубкой более длинной. Начало каждого месяца Олег отмечал не просто длинной чертой, но еще и, для наглядности, жирно натертой углем.

Недавно мы скромно отпраздновали наступление Нового, 1999 года. Не поленились для этого отправить экспедицию за елкой.

За елкой ходили Олег и Александра, прихватив с собой салазки. Шурка (теперь мы обои для бабы Нюры стали Шурками), вернувшись, с горящими глазами расписывала красоты русского зимнего леса. Видимо, в ней всегда дремала поэтическая натура.

Слушая ее восторженные излияния, баба Нюра улыбалась, отложив деревянную ложку с надетым на нее носком. Она перештопала нам почти все носки.

Теперь Алессандра уже совсем не походила на иностранку. Даже от серьезной шпионки в ней ничего не осталось. Она как-то одевичилась в свои двадцать четыре года, сбросила на наших небогатых харчах килограмм семь-восемь и смотрелась совсем девчонкой. «Худющая», вздыхала баба Нюра. «Мощи нетленные».

Я усмехался. Какие там «мощи». В постели.

И ее русский язык значительно улучшился. Поднабралась.

По утрам она в любую погоду выбегала во двор и проделывала там весь свой комплекс упражнений. Вместо булавы приспособила вертеть, перебрасывая с руки на руку, мой любимый топор.

Она и меня с Олегом пыталась привлечь к оздоровительным процедурам, но я отказался сразу, а Олег — после двух вылазок, неудачно пришедшихся на непогоду. На второе утро он, вернувшись со двора, буркнул что-то насчет чокнутой бабы, отер возле умывальника лицо, посеченное снежной крупой, и полез под ватное одеяло.

Нога у него, кстати, почти зажила. Струп еще не отвалился, шрам под ним обещал быть внушительным.

Волосы у моей жены отросли. Она неумело, но старательно, по утрам заплетала их в косу. Довольно толстую косу, надо сказать.

Баба Нюра теперь жила у нас. Ее дрова, чтобы никто не упер, мы постепенно стаскали ко мне и сложили поленницей на задах избы, у стены.

Она скучала. Все носки она перештопала, и теперь принялась за мои книжки. Сидела у окна и читала без очков — нарочно, чтобы было медленнее. Устав читать, спицей закладывала страницу и откидывалась в кресле, закрыв глаза.

«Глазам полезно — без очков читать», — уверяла она. Мы не спорили.

Спать ложились рано, экономили керосин.

Баба Нюра, перебравшись ко мне, сделала нам царский подарок — приперла три бутыли с керосином, каждая литров на восемь. Подарок оказался «царским» в буквальном смысле. Оказалось, что эти бутыли стояли в ее подвале еще с тех времен, когда Россия принадлежала царю, дом принадлежал архиерею, а торговля керосином в России принадлежала керосиновой монополии г-на Нобеля.

Керосин тогда именовался фотогеном, а этакая бутыль — «четвертью».

Четвертью ведра водку тогда измеряли.

— Откуда керосин? — изумился Олег.

— Зайчик прислал, — ухмыльнулась старуха.

78

Чтобы не одуреть от безделья, мы каждый день придумывали себе работу. Женщины наводили порядок во дворе. Мы с Олегом перерубили всё доски, палки, в общем — весь деревянный хлам, что годился в печь.

Регулярно, взяв старые деревянные салазки с дубовыми полозьями, мы устраивали вылазки за дровами. Далеко не ходили — овраг на задах изрядно зарос кленом и тальником.

Когда я это смекнул, то вздохнул с облегчением. Александра тоже хихикнула. Она помнила, как, в первый день нашего знакомства, я пригрозил использовать ее на лесоповале.

В самом начале семейной жизни я строго объяснил ей, указав на ведра в сенях, что, ежели она стремится вернуться к своим русским корням, то начинать следует с азов. Воды, например, натаскать будет твоей обязанностью. Так что, марш, девица, за водой…

И с тех пор каждое утро Алессандра начинала одинаково. Покончив со своей физкультурой, разогревшись, она заскакивала в избу, метко швыряла мне в лоб заготовленным маленьким снежком, хватала ведра и удирала, хохоча, с ведрами к ручью.

Так и жили.

***

79

Чавкнула дверь, обитая войлоком, по полу покатились облака пара. Звякнули дужки ведер, поставленных на скамейку. Алессандра, как всегда, забыла обмести от снега валенки.

Обычно она вешала на гвоздь телогрейку и приседала, грея руки, у печки.

Обычно.

Я поднял голову от книги.

— Ты… — и осекся.

Она была белая. Не от мороза.

— Что стряслось?

Не отвечая, она посмотрела на меня с отсутствующим выражением. Я понял, что сейчас она опять в контакте со своим шариком, и удивился лишь тому, что ее прихватило в какое-то неурочное время.

Обычно она впадала в свои тренировочные трансы поздно вечером, перед сном. Или среди ночи.

Она дернула плечами. Телогрейка свалилась на пол. Александра стояла в дверях и бормотала что-то на непонятном языке. До меня не сразу, но дошло, что говорила она по итальянски.

Я испугался. Свихнулась?

Я вскочил, приобнял ее за плечи, проводил к лежанке. Она села, что-то бормоча, сжимая шарик.

Замолчала. Я повернул ее к себе. Она все так же смотрела сквозь меня пустыми огромными глазами. Что-то вновь произнесла с вопросительной интонацией.

Снова замолчала, словно слушая ответ.

Потом глаза ее прояснились, она перевела осмысленный взгляд на меня, и я с изумлением увидел огромную радость, проступившую на ее отощавшей физиономии.

Она суетливо обыскалась, схватила меня за руку, отпустила и метнулась к двери. Спохватилась, подобрала с пола телогрейку, надела, кое-как попадая в рукава, и снова схватила меня за руку.

— Что случилось? — только и спросил я, хотя уже понял, что случилось что-то хорошее.

Для разнообразия, так сказать.

Давненько я не ожидал хороших новостей.

— Одевайся, одевайся, бегом… — тараторила она. — У тебя фонарик есть?

— Да что случилось-то?

— По дороге расскажу!

— Да куда бежим-то?

— В Козловку!

— Как, в Козловку? Какого черта!

Из соседней комнаты, столкнувшись в дверях, выскочили баба Нюра с Олегом. Александра отмахнулась от них, коленом вынесла чавкнувшую дверь, прогрохотала по сеням и слетела с крыльца. Я вывернул из комода ящик с рухлядью. Содержимое с грохотом рассыпалось по комнате. Я нашел среди хлама фонарик-«жучок», проверил его. Работает!

Я метнулся вслед.

***

80

Улица была завалена снегом, лишь посередине была протоптана узенькая тропка. Она ветвилась, распадаясь на редкие стежки, ведущие к тем домам, где все еще обитали жители. Дом наш стоял на окраине, на овраге, в полуверсте от окружной дороги.

Январское солнце светило в спину.

Перед нами уходило к горизонту снежное поле, неразличимо белое, с редкими цепочками заячьих следов. Оно разделялось пополам хорошо утоптанной тропой, уходящей к синему зубчатому лесу на горизонте.

Тропа блестела, накатанная многочисленными санными полозьями.

Протоптал за зиму народ дорогу на Козловку.

Жители давно смекнули, что взорванная Козловка — настоящий клад для старьевщика. Постепенно образовался даже целый промысел — устраивать набеги на брошенный поселок. Среди развалин, в бывших складах и в брошенных домах можно было найти много чего полезного.

И самим поживиться, и что-то обменять на толкучке.

Я забыл сказать, что на месте нашего городского базарчика стихийно выросла небольшая толкучка, куда охотно стекались оставшиеся жители. Там можно было поменять старые валенки на бутылку солярки, старый топор на ведро картошки, ну и так, просто посудачить, перебирая немудреные новости.

Там с удовольствием перемывали кости новой власти.

К слову сказать, новая власть оказалась не такой уж и страшной. Демонстративно повесив несколько своих же мародеров и перестреляв в запале верхушку местной русской администрации, дикие хазары угомонились. Частично они остались зимовать в своих шатрах-юртах, разбитых табором в городском парке, частично разбрелись по брошенным домам.

Кто-то и просто дезертировал, если это слово вообще было применимо к их полубандитским формированиям.

В общем, все зимовали.

И нельзя было сказать, что город вымер — вечерами в зимнее небо тянулись многочисленные дымки. По окраинам даже покрикивали петухи, и раздавалось иногда длинное нутряное мычание коровы.

Одноэтажный деревянный городок наш и раньше был небольшим и тихим, а теперь и вовсе превратился в обширную деревню, до крыш занесенную снегом.

Как в допетровской Руси.

Давай передохнем, взмолился Александр, снимая взопревшую ушанку. По спине, неприятно ее холодя, стекал под телогрейкой остывающий пот. Некогда, отмахнулась Коза Ностра, но с рыси перешла на шаг.

***

81

Оказалось, она восстановила связь с Центром. С той самой пещерой в Каракоруме.

Ее шарик на груди затрепетал, сознание окуталось привычной пеленой транса, и она услышала голос Брокколи: «Коза, Коза, ты слышишь меня? Отзовись, Коза…»

Голос возник в сознании, явственный, словно шепот, и она прошептала, растворяясь в знакомых искрах ЭТОГО: «Слышу, слышу, командир…»

Она еще нашла в себе силы автоматически набрать воды и подняться по скользким ступеням вверх, к крыльцу, даже не расплескав воду.

***

82

— Мы все время были на связи, но когда дирижабль взорвался, связь оборвалась. Сначала они подумали, что все мы погибли. Альберто получил выговор. Его понизили в звании. Но все это было чепухой по сравнению с тем, что чувствовал он сам. Он же неровно ко мне дышал, я же рассказывала тебе.

Она не рассказывала, и это его мимоходом укололо.

— Вот, а в те дни здесь были сплошные тучи, и спутниковая съемка ничего не могла дать. Потом сейсмограмма дала им взрыв в зоне. Центр понял, что на Козловке можно ставить крест. Полчаса назад Брокколи переслал мне несколько снимков с большим разрешением. Да, все верно — сплошные завалы, которые мы с тобой видели, несколько оставшихся строений… Это еще осенние снимки, старые. Кстати, на них и мы с тобой получились. Узнать трудно, но у Брокки еще тогда какая-то надежда появилась. Что я жива.

— Так погоди, ты же говорила, что осталась без связи, как он на тебя сейчас вышел?

— А я и сама пока не понимаю. Он со мной смог мысленно связаться, прямо, как по радио. Не понимаю, как это у него получилось. Такой возможности у нас раньше не было. Видимо, тренировки сделали свое дело. Я же тоже осенью еще не могла вот так, словами. Да еще на таком расстоянии. С этим в бане… ну, существом, я ощущениями разговаривала.

— Ладно, а почему мы сейчас-то бежим?

— Так в этом-то все и дело. На последнем ночном снимке, случайно сделанном неделю назад, они нашли яркое инфракрасное пятно. Все, что могло гореть, там давно потухло, да и зима. Там есть какой-то теплый объект. Не в пределах зоны, но рядом, вплотную. И очень-очень слабая радиоактивность, гораздо меньше предельно допустимой, но выше фоновой.

— Это значит…

— Это значит, что там, похоже, есть какая-то деятельность. Организованная.

— А днем они фотографировали?

— Снимали. Но ничего не выяснили. Ничего там не было, кроме движущихся точек. Они сделали правильный вывод, что это местные жители мародерствуют по мелочи.

— Так мы сейчас куда бежим?

— Сейчас мы туда бежим. Довольно трудно соотнести ночной снимок, тот, где пятно, с реальным дневным пейзажем, но я попробую.

— А торопиться-то зачем? Я уже задохнулся, а время терпит. Еще как терпит.

— Да, ты прав. Это я… как это… переполохнулась.

— Переполошилась.

***

83

Почему-то я посчитал, что до Козловки придется добираться по пояс в снегу. Даже брючины, выходя, выпустил поверх валенок, чтобы меньше набивался снег. Но тропа оказалась на диво утоптанной. Не очень широкой, конечно, но и не узкой, вполне позволяла даже проехать на санях.

Осенью, когда ехали на грузовике, мы дали большой крюк по проселку. Зимняя тропа, протоптанная по снежной целине, экономила несколько километров.

Так что до леса мы добрались быстро, часа за полтора. Барахольщики с гружеными санками от старой бетонки ходили, конечно, напрямик через поле, протоптав тропу, как все нормальные люди.

Сама бетонка зимой выглядела обычной просекой, над которой нависали тяжело нагруженные снегом ветки.

Знакомой уже дорогой мы прошли через лес. Деревья по обе стороны расступились, словно раздергивая перед нами занавес. Коза Ностра остановилась, ухватилась за меня и запрыгала на одной ноге, вытряхивая из валенка снег.

— Где это набрала?

— С ветки насыпало.

Возле памятной будки с опущенным шлагбаумом было утоптано, и даже как-то обжито. Здесь явно останавливались, отдыхали, разговаривали, перебирали добытое барахло. Курили.

Широкая тропа к воротам Козловки шла в обход шлагбаума, а сам шлагбаум явно служил коновязью. Некогда ржавый, он кое-где даже блестел. Понизу в немалом количестве навалено затвердевших конских яблок и всякого мусора — былинок сена, трухи, просыпавшейся из саней. Валялись какие-то прутья, видно — рассыпавшийся голик.

Возле будки кто-то обстоятельно разместил широкую доску на двух чурбаках — сидеть. Сидели, видно, часто, и в компании; тут было полно крошек самосада, горелых обрывков газет, пущенных на самокрутки… О, даже бутылка!

Пустая, конечно.

Видно, навеселе не удосужились прибрать по-хозяйски, а так бы не забыли, по нынешним временам.

Караульная будка была на метр от пола забита сеном. Кто-то явно позаботился о топливе для гужевого транспорта. Несомненно, тут был хороший запас, на несколько рейсов…

В сторону кирпичного строения, той самой трансформаторной подстанции, тоже уходила вполне понятная тропка, поуже. Вдоль нее поверх сугроба множились желтые скважины и, чуть поближе — более темные ямки и ледяные брызги. Здесь чьи-то горсти выхватывали чистый снег и затем отряхивали с обтертых рук грязную воду.

Коза Ностра присела на доску, весело посмотрела на мужа. Подняла голову. Помахала рукой, вглядываясь в синие небеса.

Александр улыбнулся:

— Своим сигналишь?

— Ага. Как раз сейчас спутник пролетает. Во-он он, видишь?

— Где?

Александр тоже задрал голову, и чихнул от ударившей по глазам звонкой январской синевы. Ушанка тут же свалилась.

— Шуточки тебе. Какой тебе спутник днем?

— Обманула, обманула!

— Вот и сиди одна. А я пошел.

— Куда?

— Да есть тут одно популярное место. Куда вон тропка протоптана.

— Ну, давай, быстрее только.

***

84

За углом кирпичного строения побывали многие. Грязная наледь у стены была покрыта желтыми ступенчатыми наплывами, разводами и скважинами. Как нетрудно догадаться — и навалено.

Выбирать не приходилось. Александр, выбрав место почище, кое-как пристроился, стараясь не забрызгать валенки.

Вышел. Александра нетерпеливо крикнула:

— Смотри! Подними голову! Нет, пониже… Смотри на двери!

Сарай красного кирпича, служивший когда-то трансформаторной подстанцией, имел двустворчатую дверь, как у гаража. Створки были одинаковые, распашные, когда-то крашеные серой эмалью. В меру ржавые. Расписанные по трафарету предупреждающими черепами и молниями. Обычные надписи опять-таки по трафарету: «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ».

— Ну, смотрю. Двери как двери.

— Приглядись. Вон, сверху, где неплотно прилегает.

Иней.

Верхний обрез железной двери оброс инеем. Из кирпичного строения струилось тепло, неся влагу, и эта влага предательски конденсировалась, выдавая тайну белым мохнатым наростом вдоль металлического косяка.

— Сань, мы нашли!

— Тихо, не ори.

Она подошла, обвела взглядом дверь по периметру. Потрогала грубо приваренные двойные проушины для отсутствующего висячего замка. Посмотрела по сторонам. Прикрыла глаза на секунду, сравнивая.

— Да, вот это место и светилось на ночном снимке, — буднично сказала Коза Ностра.

Они встретились глазами.

Она присела на корточки, варежкой смахнула снег под дверью. На льду обнаружились белые дугообразные царапины, заискрились на солнце.

Дверь недавно открывали.

— А ну-ка…

Александр, покосившись на предупреждающую надпись, ухватился за железную дверную скобу, набычившись, приподнял створку и взял на себя. Дверь неожиданно легко, чуть взвизгнув, подалась. Изыскатели слепо вгляделись в полумрак.

— «Клад зарыт в самом дальнем углу второго отверстия…» — пробормотал Александр.

— Что?

Он молча отмахнулся. Не читала она, конечно, «Графа Монте-Кристо». Тем более в русском переводе. Он просунулся боком в дверь, уперся спиной и нажал.

Дверь отошла, внутри стало светлее. Коза Ностра двумя пальцами взяла Александра за шиворот и потянула назад.

Он обернулся, не понимая.

— Осторожно. Напряжения, конечно, нет, слышишь ведь, не гудит. Провода оборваны, опора повалена. Но мало ли что. Дай-ка фонарик. Или нет, мне могут свободные руки понадобиться. Посвети. Тут, кажется, есть место, я войду, а ты следом.

В мертвом сооружении было холоднее, чем на улице. Здесь пахло морозом, пылью и слегка пластмассой. В полумраке поблескивали распределительные щиты, темные эбонитовые рукоятки. Какая-то главная установка занимала собой почти все сооружение, но за ней угадывалось небольшое свободное пространство.

— Мне почему-то кажется, что эта подстанция уже давно была заброшена, — тихо сказала шпионка. — Она несколько лет не работает. Вон, смотри — стекла не протерты, кое-где и разбиты. Барабаны с кабелем вон в углу, покрышки какие-то свалены. Мешки какие-то с цементом, штабель аж до потолка. Ее как склад использовали, наверное.

— А тепло тогда откуда? И куржак этот?

— Как ты сказал?

— «Куржак», иней над дверью?

— Вот и я думаю. А ну-ка, зайдем, что там позади этого сооружения...

Они протиснулись между барабанами и ребристым холодным кожухом трансформатора. Коза Ностра впотьмах задела какой-то стоящий железный стержень. Раздался громкий вибрирующий лязг.

— Ты свети, свети!

— Да ты мне сама же мешаешь. Свети сама!

— Стой, — тихо сказала Александра. — Кажется, мы что-то нашли. Сейчас я посторонюсь немного, и ты протиснешься.

***

84

— Дыра какая-то в полу… На люк похоже, на канализационный. Точно, вот и крышка рядом лежит. Чугунная.

— Канализационный люк в трансформаторной будке? Что он тут делает?

— Вот и я думаю, зачем он здесь. Совсем ему тут не место. А ну-ка, свети прямо передо мной. — Она сняла варежку и протянула вперед открытую ладонь.

— Нет, ничего не чувствую… Эх, жаль, что ты не куришь… Ладно, попробую так… Свети!

Изо рта у них шел пар. Она набрала побольше воздуха, подождала несколько секунд, чтобы получше согреть его в легких, и выдохнула в сторону люка, в самый конус света от фонарика.

Медленно возносясь к потолку, поплыли клубы пара. Над колодцем они слегка вздрогнули, закрутились, ускорились.

— Есть восходящий поток. Похоже, тянет оттуда. Ну-ка, свети вниз. — Она наклонилась, всматриваясь.

— Знаешь, не глубоко. Метра два с половиной. Трубы какие-то… Тряпье какое-то внизу лежит… Ночевал тут кто-то, что ли? Ага, скобы в стене, во… Тут можно спуститься!

Она повернулась к Александру.

— Боишься?

— За тебя. Ты же первая пойдешь. Жаль, что ты не видишь в темноте. Надо было попросить способность у этих, твоих.

Коза Ностра поманила его пальцем. Он наклонился к ней, и тут она крепко поцеловала его в губы.

— На удачу.

— На удачу. Только тише лезь.

Она улыбнулась.

— Куда уж тише, в валенках. Ты и так уже всех тут известил о нашем появлении. Когда дверь открывал. Да и сейчас жужжишь фонариком, как это… на всю ивановскую. Дай-ка мне его, кстати.

Она присела перед люком, ухватилась расставленными руками за края и медленно, без усилий, опустилась в дыру, нашаривая ногами первую скобу. Встала. Перехватилась руками и ушла в люк с головой. Теперь в колодце оказалось светло, зато наверху снова сгустился полумрак. Александр, быть может, в последний раз в жизни, глянул на синеву в полуоткрытой двери, и полез в люк.

***

85

Это был тоннель, начинавшийся (или заканчивавшийся?) колодцем-тупиком, в который они спустились. Из кирпичной стены колодца выходили и пропадали во тьме тоннеля две трубы большого сечения, перекрытые огромными вентилями с полуметровыми маховиками. Для доступа к этим вентилям, видимо, и был сооружен колодец. Трубы лежали на бетонных тумбах, обмотанные стекловатой и обтянутые рифленой алюминиевой фольгой. Параллельно большим трубам, и между ними, была проложена труба поменьше, из черного пластика. Возможно, в ней скрывался какой-то кабель или несколько кабелей. По стене справа тянулись, слегка провисая, бронепровода. В общем, канализацией тут и не пахло. Во всех смыслах.

Александр мельком порадовался за валенки.

А вот мышами слегка попахивало. Или псиной.

Знакомый запах.

Шпионка сказала:

— Ход ориентирован на северо-восток. Куда-то он нас точно выведет. Заметил, кстати — здесь уже не так холодно?

Экспедиция прошла под землей уже с километр, когда шарик на шее Алессандры затрепетал, объявляя тревогу.

Александр сейчас дорого бы дал за обычный бесшумный фонарик на батарейках, но выбирать было не из чего.

На потолке тоннеля вспыхнули лампы. Путешественники невольно зажмурились от яркого, как им показалось, света.

Метрах в трех перед ними с лязгом распахнулась железная дверь. С грохотом ударилась о стену. Из люка ловко выпрыгнула женщина, наставила автомат.

— Стоять, холера! Не шевелиться! Чуть-чуть случайно шелохнетесь — стреляю.

Я физически ощутил, как за моей спиной замерла, собираясь для прыжка, Алессандра. Нет, Коза Ностра, машина для убийства.… Решали доли секунды. Сейчас моя жена, гибкая итальянка, отважная коммандос, бросится, отшвырнув меня, и от этой тетки с автоматом останется мокрое место.

Что-то поцарапало меня в этих «чуть-Чуть», «слуЧайно»… «Чшуть-чшуть… Шершавое «ч». Ну…Думай!

Это какой-то акцент. «Пршикали и шепелявили…» Польский? Неужели!.. Я успел отвести жену рукой, задвинув ее, готовую метнуться, за себя, за спину, и ощутил даже некую гордость за свою реакцию. Сообразил. Сосчитал. Успел.

Александр ощутил гигантское облегчение. Мозги провернулись за долю секунды, — и он уже спокойно сказал, с облегчением понимая, что всё уже позади и всё правильно сосчитано:

— Алессандра, отставить. Евлалия Иосифовна! Опустите ствол. Свои.

Шпионка замерла. Баба опустила автомат и обреченно сказала:

— Я Юзефовна. Вы-то откуда меня знаете?

— Так вам, Евлалия Юзефовна, привет от бабы Нюры! Она наказывала спросить — у вас продается славянский шкаф?

— Холера ясна… Вы Анну Леонидовну знаете?…

***

86

А потом они долго пили прекрасный чай. У Евлалии Юзефовны оказался очень большой запас заварки. Им в свое время снабдили буфет института, и Евлалии он очень пригодился. Они, дорвавшись, пили чай с сахаром из тонких стаканов, а Евлалия, одуревшая от долгого одиночества, делилась с ними:

— Когда произошла вся эта история, с Витькой, со Степкой, со мной — в живых осталась я одна. Мальчишки же все поумирали. Даже Степка умер, вот кого мне было жалко. Потом, когда повзрослела, его стало даже жальче, чем Витьку. А меня сразу же забрали для исследования, увезли в Москву. Собственно, исследовать во мне было особенно нечего, оружие же так и планировалось — убивать только половозрелых мужчин. Но вот почему-то я их заинтересовала.

Вот сначала я была таким подопытным кроликом, а учиться мне тоже надо? Параллельно закончила московскую школу. В те времена с этим строго было: несовершеннолетняя, значит должна учиться. И никого не волнует, что ты подопытный кролик. Кролик кроликом, а в школу ходи. Вот такие чудеса советской власти.

А потом я школу закончила, и время настало искать работу, и один абсолютно чудесный мужик по имени Ювеналий, ученик Тимофеева-Ресовского, предложил мне: «А не хочешь ли остаться у нас лаборанткой?»

— Что за странное имя?

— А он из староверов. Совершенно нормальный русский мужик. Вот так я и осталась там у них лаборанткой, потом ассистенткой, а потом доросла и до докторской… Я так всю жизнь, собственно, и прозанималась тем, что меня в детстве чуть не убило.

С тех пор этот штамм очень сильно продвинулся, это стало действительно этническое оружие. Оно поражает по заказу русских, хазар, китайцев, кого угодно. А прочих не тронет, в самом худшем случае понос пробьет. Это же сальмонелла, не бог весть чего. А хорошее оружие, это я не без гордости за работу говорю.

— А как оно срабатывает?

— О, там очень хитро придумано. У нее в геном встроен кусок, где записан ген модифицированного тетродотоксина. И вот, в разновидности от штамма, ген плазмиды начинает срабатывать на конкретную этническую принадлежность. Начинается экспрессия гена, организм вырабатывает тетродотоксин! Да еще модифицированный! Идет эндогенное поражение организма, он сам себя отравляет!

Причем, ребята, заметьте — это не экспериментальное, это отработанное боевое этническое оружие. Инкубационный период — 3-6 часов, а дальше у пораженных просто начинает сносить крышу. Они начинают друг друга убивать. Если есть под рукой автомат, стреляют, нет автомата — берутся за подручные средства. Страшная штука. Я видела, как это на самом деле… У них идет выброс адреналина, силы удесятеряются. Это вам не вульгарная сибирская язва, нашпигованная плазмидами устойчивости к антибиотикам. Это единственный в мире образец психотропного биологического оружия! У нас разработан целый арсенал разных модификаций токсина. Есть штаммы, превращающие человека в зверя, есть более тонкие — подавляющие волю, превращающие человека в автомат…

Александр прихлебывал чай, осматривался. Уютно у нее здесь. Салфеточки какие-то. Вот умеют некоторые женщины заводить своего домового даже в бетонном бункере, в тридцати метрах под землей.

— Евлалия Юзефовна, а расскажите подробнее про это оружие. Какие уж сейчас государственные тайны.

— Да, какие сейчас тайны… У этой разработки была длинная и интересная предыстория. Началось это еще в шестидесятых годах, когда появилось «оружие сдерживания» — термоядерные заряды мегатонных калибров. Уже тогда стало ясно, что обычная большая война стала невозможной. Нет, «угроза войны» и «борьба за мир» из лексикона не вышли, но перешли в разряд политической демагогии. А вот в военную доктрину пришлось вносить изменения. Если до этого столетиями упор делался на грубую силу, то теперь взяли верх сторонники теории «подтачивания». То есть основное внимание переключалось на постепенное, методичное расшатывание режимов вероятного противника путем нанесения ему мелких, почти булавочных уколов. Додумались, что в разгар борьбы за мир можно вести полноценную войну. И никто этого не поймет.

Тем временем у руководства СССР появилась новая головная боль. Внутренняя. Демографы уже давно сигнализировали о перекосах с коэффициентом воспроизводства в разных частях страны. В европейской части СССР прирост населения грозил смениться убылью. 1-2 ребенка на семью, ну что это такое. А вот в среднеазиатских республиках народ плодился по-прежнему. 5-6 детей — заурядное явление. С вытекающими последствиями.

Головастые аналитики выработали сверхсекретный план по выправлению ситуации.

Евлалия помолчала.

— Конечно, этот план, даже с любыми грифами, вряд ли существует на бумаге. Я о его существовании просто догадалась. Из обмолвок, тематики работ. Ну и так, из общей паранойи. Так и вижу, как в головах «товарищей» витал кошмар орд в халатах, которые с кетменями наперевес штурмуют здание обкома КПСС в каком-нибудь Ташкенте.

Вот. Пропагандировать аборты, контрацепцию и вообще проводить открытые мероприятия было, конечно, и политически неверно, и практически невозможно. Рождаемость падает в богатых странах, а не в нищих. И вот, в чьей-то не в меру ретивой голове, возник этот, довольно кошмарный, план микробиологической избирательной кастрации мужского населения республик Средней Азии.

Была выбрана обычная сальмонелла. Вспышки сальмонеллеза всегда можно списать на халатности местных СЭС. Бактерия относительно безобидная, неброская, к особо страшным инфекциям типа сибирской язвы ее никогда не относили. Ну, предлагались и другие виды бактерий, симбионтов кишечника. Эшерихия коли, например. Тоже ни в чем, страшнее поноса, не уличенная.

А тут как раз обострились отношения с Китаем.

Вот так окончательно оформилась задача — создать этнически ориентированное биологическое оружие.

Постепенно, как это всегда бывает, тема начала ветвиться, разрастаться, обрастать новыми неожиданными возможностями. От страха перед Китаем вернулись к идее летального оружия. Появился соблазн создать новый вид смертельной инфекции — на основе сальмонеллы, но вырабатывающей при попадании в организм новый, генетически привнесенный, токсин. Какой-то умник предложил смертельный яд рыбы фугу. Потом вдруг оказалось, что тетродотоксин, помимо общетоксического, обладает и уникальным психотропным действием. И развитие исследований вновь свернуло на новую дорогу — на разработку этнически ориентированного психотропного биологического оружия.

— Страшная штука… — протянула Алессандра.

— А ты не догадывалась?

— Хм… Меня инструктировали, что задача — нейтрализовать эту дрянь, чтобы она не попала в недобросовестные руки.

— И ты поверила. Конечно, проще поверить, чем задумываться. Сейчас этот кошмар, проблема желтой опасности, стоит перед всем миром. Вон ваш «третий мир», плодятся как кролики. Я думаю, вашим кураторам из ЦРУ, независимо от наших умников, тоже пришла в голову эта мысля? Теперь поняла, на какую чертовскую миссию тебя подрядили?

— Правильно, Коза, — Александр со стуком поставил подстаканник. — Давай автомат. Сейчас этого Теллера в юбке шлепнем, сожжем тут всё к едрене-фене, спасем человечество и пойдем домой. И вались оно всё. Нам с тобой еще детей рожать. Через три года, говоришь, у тебя срок прививки кончается?

— Ты что несешь?

Евлалия усмехнулась.

— Девка, а мужик-то твой быстро сообразил. Не пугайся, это он так иронизирует. Он уже сделал свой выбор.

***

87

Вообще Евлалия устроилась основательно. Энергию экономить не приходилось, бункер был снабжен автономным источником питания. Блок изотопных генераторов исправно выдавал свои киловатты, так что, пока не наступила зима, в ее подвале было даже жарковато. Включать вентиляцию она побаивалась из-за шума, и «дома» просто ходила голой.

— Вот по этому теплу-то мы и догадались, что здесь кто-то живет. А не страшно вам тут, одной?

— А тебе, девка, не страшно было на дирижабле лететь в чужую дикую Россию?

— Ну, Евлалия Ио… Юзефовна… Это, в конце концов, моя работа. — Шпионка прищурилась, и добавила жестко: — Я была не одна. Так уж вышло, по идиотски. Титаник тоже в первом рейсе потонул.

Алессандра стиснула зубы. В ней проступила Коза Ностра.

— Ну, ладно, — посерьезнела Евлалия, рассеянно постукивая по столу патроном. — Я так понимаю, ты своей цели достигла. Большой ценой, но достигла. Сколько там твоих ребят погибло?

— Шестеро.

— Да, я понимаю. — Она помедлила, помолчала. Подняла голову и весело посмотрела на нас. — Я, получается, у вас в плену? Сейчас вы меня будете пытать. Где, такая-сякая, этот музей штаммов? А ну, давай сюда шифр кодового замка. Шурка, вон, железо раскалит на электроплитке…

— Да нет, Евлалия Юзефовна, — так же весело ответила Александра. — Зачем вас пытать? Вы у нас добровольно «языком» поработаете. Вы сами к вертолету пойдете, неужели муж мой вас на себе потащит? Я даже и не помышляла вместе со штаммом еще и одного из авторов прихватить! Мне дома все равно под трибунал идти, так я вами прикрываться стану! Честно говоря, на такую удачу я и не рассчитывала…

— Да, ребята, — задумчиво протянула Евлалия. — Я и сама не рассчитывала… Как-то все очень удачно складывается… Не сглазить бы…

***

88

Эвакуация сначала шла организованно, но потом, как всегда в России, начался обычный бардак и неразбериха. Основная часть сотрудников, с семьями, выехала за неделю, в Свердловск и под Новосибирск, где должны были присоединиться к смежникам. Специалисты второй очереди еще несколько недель демонтировали ценное и уникальное оборудование.

Потом уехали и они.

Команда подрывников и руководители отделов оставались до последнего. Евлалия отвечала за сохранность самого главного — банка штаммов. Лиофилизированные культуры не занимали много места.

Долго спорили, что делать с подземным хранилищем, точнее — с автономной подстанцией, с блоком изотопных генераторов. Специалистов, способных демонтировать установки, работающие на активных изотопах цезия и плутония, в Козловке не было. По понятной причине, не было и связи с московским головным министерством.

Взрывать хранилище?

Разнести радиоактивную грязь на несколько сот квадратных километров? Конечно, после Москвы, что уж там, можно было пойти и на это, но…

На свой страх и риск Евлалия решила рискнуть.

— Терять мне было нечего, ребята. Я на всем свете одна, да и что мне там делать, в Кольцово или Свердловске? Понятно же, что все кончено, что все это так, барахтанье. Страна погибла. И я приняла решение. Обвела их вокруг пальца, так сказать…. Я решила, — вот так же, как и вы, примерно, — пересидеть зиму, приглядеть за установкой. А потом… В общем, там видно будет. Отец говорил мне, что в Кракове у нас остались родственники. Оставались. До границы не очень далеко, в этой неразберихе добраться вдоль Волги, до моря, а там… А что мне делать в России? И за что мне ее любить? Я полячка! Я долго, правда, считала себя натурализованной русской, покойные мама и папа мне не мешали. Я их уже потом поняла. Они думали, что мне так будет лучше, мне же тут жить. Патриотизм патриотизмом, ще польска не сгинела, но девочке же тут жить… Они так для меня выбрали. Они для меня хотели, как лучше. Я их не сужу. Понимаю, какой перед ними стоял выбор…

Мою мать в 1945 году изнасиловали русские солдаты. Она была польский остарбайтер в Мемеле, увезенная из-под Львова. Как это у вас говорилось — «угнали в Германию».

И вот там было… Пришли освободители в Мемель, и пошло… Офицеры солдат даже не удерживали.

Ее русский офицер спас, а так бы насмерть. Над ней был уже пятый или шестой… Ее четверо держали. За руки и за ноги. Он услышал крик, прибежал, и заорал, тряся пистолетом: «Суки, кому уподобляетесь!» Увел маму от них, отвел в бомбоубежище, там много гражданских скрывалось. Старики, дети.

Мама спросила: как для Бога поминать тебя, пан официр? Тот чему-то усмехнулся: — Раб божий Лев. — А по фамилии? — Копелев. Я не верую, пани. Я атеист. — И еще раз усмехнулся.

Мама вгляделась: — Так ты жид? — По польски это не обидно. Русский офицер евреем оказался.

Вот так она, полячка, урожденная Хелена Возняк, по мужу пани Драгомерецкая, по русски Елена Брониславовна, до самой смерти ненавидела антисемитов и русских…

И я до конца поняла папу. Он ведь ничего не знал. То есть, сначала. Он искал, и нашел маму. В пятьдесят пятом. Она от него ничего не скрыла. Свою нарушенную девственность. Но я всё-таки родилась, через двенадцать лет после всего этого.

А за неверующего еврея Льва Копелева она до самой смерти перед иконой Бога молила, я слышала.

Вот что мне, полячке, делать в России?

89

— И что, они вас так тут и оставили, присматривать за арсеналом?

— Не за арсеналом, а за генератором. Да им на всё уже наплевать было, главное, самим ноги унести.

90

Она осталась одна. Постепенно обживалась.

Пока стояла осень, бродила по лесу, с автоматом, собирала грибы, скорее — чтобы чем-то занять себя. Сушила их, — вон, видите, висят на веревочках? Слушала радио.

— А, кстати! — оживился Александр. — А что говорят по радио?

— А что там говорят? Страны нет. Что-то вроде столицы появилось в Куйбышеве. Финляндия объявила независимость через неделю после московского взрыва. Великая Суоми. Прибалтика отделилась, Ревель теперь называется Таллином. Радио Хазарии постоянно вещает о возрождении каганата. Смех и грех. Нашлись, вон, оказывается, четыре ветви родовитых потомков, теперь не могут решить, кого каганом избрать… Лысый каган, волосатый каган…

— Проклятие какое-то висит над Россией, — задумчиво сказал Александр. — Как началась эта дрянь в семнадцатом году. Похоже, дело к концу идет. Профукали страну. Тульская республика, Курская республика, Великая Суоми, Хазарский Каганат вот теперь. У нас в городе одни старухи остались.

— Вот вам тут еще крупно повезло, ребята, — качнула головой Евлалия. — Город маленький, богом забытый. А крупные центры, столицы всякие — это же мышеловки. Миллионные человекодавки. Вы представляете, что там творилось, когда отключилось электричество и водоснабжение? Вам очень повезло.

— Олег вон представляет. Так что теперь — Россия погибла?

— Хм… Дурацкий вопрос. Я не политолог, упаси бог. Но и не дура. Россия, это же страна-деспотия, прямо по Макиавелли.

— Это как? — не понял Александр.

— А очень просто: страной правят наместники, назначаемые султаном, как их не назови — суть одна, визири это, губернаторы или первые секретари. Они зависят от султана и никогда по отдельности не восстанут против него. Если же обезглавить страну, убить султана, то наместники останутся без хозяина.

— Вот, как сейчас? Сейчас, когда Москвы не стало?

— Сейчас, ребята, самое плохое, что может случиться с империей. Распад. Местные визири покрутят головами, и начнут сами становиться маленькими султанами. Особенно в национальных окраинах. Дело-то в общем, нехитрое, они и до того так управляли, полновластно в своих уделах. Все они совершенно справедливо решат, что лучше быть полновластными действующими султанами, пусть маленькими, чем дождаться восстановления центральной власти и стать опальными губернаторами. Или отставными первыми секретарями. С перспективой судебного преследования. И если вовремя подсуетиться, закрепиться в новом статусе, то, скорее всего, тем дело и кончится.

— Что мы и имеем. Кагана, говорите, избирают?

— Кагана…

— Ладно, — решительно оборвал Александр. — Евлалия Юзефовна, сколько времени вам нужно на сборы?

— Нисколько. Кофр с культурами у меня в холодильнике, готов для долговременного хранения. Они лиофилизированные, от перевозки с ними ничего не случится.

— Замечательно. Санька, как там твой Брокколи?

— Сейчас.

Александра вытащила шарик, закрыла глаза, посидела минут пять, напряженно вслушиваясь внутри себя. Потом она просияла и затараторила по итальянски.

Мы ждали.

— Дирижабль вылетает завтра утром, — сообщила она. — Центр поздравляет с успешным окончанием миссии. Готов принять на борт меня, груз и четверых пассажиров. Ну, ребята…

Она замолчала и сияющими глазами посмотрела на нас. Евлалия полезла в карман и протянула девке гребешок.

— Приберись, лахудра! И допивайте чай, молодые люди, — усмехнулась она.

Она встала, открыла дверцу холодильника и со стуком поставила на стол металлический чемоданчик. Щелкнула по нему пальцем. Открыла. Внутри, в металлических секциях, стояли высокие стеклянные стаканчики с завальцованными алюминиевой фольгой крышками. Закрыла.

— Вот так, ребята.

Я обнял жену за плечи. Та расчесалась и, придвинув к себе кофр, стала поправлять волосы, поглядывая в никелированную крышку.

Вот самообладание.

— Поставьте пока обратно, Евлалия Юзефовна, — сказала Александра, возвращая гребешок. — Мы, пожалуй, пойдем. Надо наших предупредить, собраться. Дирижабль будет идти часов тридцать-сорок. Время есть. На подлете Альберто вышлет за нами вертолет. Про площадку я им сказала. Пошли, Саня.

— А ну-ка, встаньте рядом.

Мы непонимающе переглянулись, встали.

— Смотритесь, — удовлетворенно сказала Евлалия. — Эх, молодые…Чудная парочка… Вы же похожи. И глаза у обоих зеленые… А я вот так и не побыла замужем. Совсем. Я ведь старая дева…

Она тряхнула головой.

— Значит, договорились?

— Договорились, Евлалия Юзефовна. Ждите нас.

— А то — оставайтесь у меня! Вы меня взбудоражили, я похоже, теперь все равно не усну. Да и вы, видно, тоже. А так хоть почирикаем в темноте. Места у меня много.

— Да нет, спасибо. Если мы не вернемся, баба Нюра с ума сойдет. Так что переночуем уж дома, а завтра с рассветом все и явимся. Олег, думаю, дохромает, баба Нюра еще крепкая. Дойдем. Вы, значит, нас ждите.

— Хорошо. Да! С собой, вот, чаю возьмите, сахару.

Александр деловито упрятал бесценные дары в карманы телогрейки.

Они сверили часы.

— Давайте, я вам, напоследок, еще один выход покажу. На всякий случай. Мало ли… Он выходит под вертолетную площадку.

— Это ценно.

— Метров за тридцать от него щиток на стене. Откроете его, там в ящике ручка-крутилка. Надо ее достать, вставить в гнездо, крутануть резко. Сработают пиропатроны, бетонная плита выпадет. По приставной лестнице можно будет выбраться. Да, чтобы сейчас вам не жужжать со своим фонариком на обратном пути, освещение в коридорах я оставлю.

***

91

Они медленно шли обратно по вечернему лесу. Молчали. Все было сделано, на душе было легко и пусто. Начиналась какая-то новая жизнь, словно новая книга. Сквозь стволы и голые ветки то и дело сверкало оранжевое заходящее солнце. Скрипели валенки. Итальянка непроизвольно ежилась.

— Замерзла?

— Я обещала рассказать тебе, что там было с моим дедом, — неожиданно сказала Алессандра.

— С экспедицией Нобиле? — вспомнил Александр.

— Да. Их же искали, вылетал Амундсен, он потом не вернулся. Работали и советские летчики. Ваш Чухновский их искал. Дед уже не мог идти, он остался один среди льдов, Мальмгрен уже погиб, Цаппи с Мариано потерялись куда-то. Видимо, сочли Никколо мертвым и бросили. Да, он действительно уже замерзал… но услышал жужжание мотора, приподнял обмороженные веки. Чухновский не увидел его, пролетел мимо. Но тут дед увидел дым на горизонте.

Она помолчала.

— Он бежал по льдам к пароходу, пока хватало дыхания. Сбросил с себя шубу, потом унты, чтобы было легче бежать. Бежал босиком, на обмороженных ногах, за уходящим «Красиным», бежал — уже за гранью человеческих возможностей… Бежал, стрелял в воздух из своей «беретты»…Русские все-таки услышали выстрелы. Подняли деда на борт. Спасли. Ему сразу же, на ледоколе, отняли ноги почти по колени. В сорок седьмом году к нему, к герою-полярнику, инвалиду, пришли коммунистические репортеры — ну, ты знаешь, каким влиянием тогда в Италии пользовались коммунисты, — и попросили высказать мнение о режиме Муссолини. Дед сказал, привстав в коляске, что он присягал дуче, и от присяги никто его не освобождал.

С тех пор к нему никто и никогда не приходил. И никто и никогда с тех пор о нем не вспоминал. Пенсию, правда, выплачивали регулярно. Такая вот история.

***

До дому они добрались уже в потемках. Обметая на крыльце снег с валенок, Александра вдруг сказала задумчиво:

— Помнишь, в колодце, на дне, драный, воняющий псиной, ватник лежал? Ты еще прямо на него спрыгнул?

— Ну.

— Когда мы вылезали, его уже не было.

***

92

Рассветало долго, словно нехотя. Александра даже не поднялась к своей зарядке — ухлесталась после вчерашней пробежки и обилия впечатлений. Вчера она пришла, расцеловала бабу Нюру и сразу залезла под одеяло. «Вон, пусть он расскажет…»

Александр не стал рассказывать Анне Леонидовне про встречу с Ёлочкой. Ограничился кратким сообщением:

— То, что надо, нашли. Завтра отбываем — все. Баба Нюра, поставь все валенки на печку, идти придется далеко. Ничего с собой брать не надо. Кроме документов. Олег, как нога?

— Сколько надо пройти?

— Прилично, километров семь-восемь. Правда, снег утоптан.

— Дойду.

— Это куда вас понесет, на зиму глядя?

— Баба Нюра, ты тоже с нами пойдешь.

Засим Александр нырнул под бок к жене, оставив Олега с Анной Леонидовной в недоумении. Но он тоже очень устал, в основном — устали мозги. Да и голова болела — то ли от нервов, то ли от избытка свежего воздуха.

Баба Нюра не спала всю ночь.

***

93

С утра, как это бывает всегда, все пошло наперекосяк.

Утром, когда молодые еще спали, Анна Леонидовна затопила печь и принялась собираться. Укладка «на смерть» давно лежала у нее в сундучке, старом, деревянном, еще мужниной работы. Старуха раскрыла сундучок, достала пакет с фотографиями, документы. Вынула со дна платок, в который она заворачивала свои награды.

Звук мотора она не услышала.

Снаружи проскрипели по снегу тяжелые шаги, в дверь ударили. Молодежь повскакала с постелей. Пока баба Нюра в сенях снимала крючки, все уже успели одеться.

Вошли двое с автоматами.

— А, привет, хозяин! Не узнал? Осенью с нами за картошкой ездил…

— А, здорово, Леван, — невозмутимо ответил Александр старшему. — Сегодня куда, опять картошку копать или, может, раков ловить?

— Шутник, — осклабился хазарин. — Зачем раков? Народный сход, всех собираем.

— Какой еще народный сход?

— Предвыборный митинг, как при советской власти. Да не пугайся, отстоите, послушаете, проголосуете. Потом домой пойдете. Всего и делов. Автолавки приедут. Как раньше. Музыку дадут, араки привезут, макароны, консервы. Из Итиля еще на той неделе конвой пришел, гуманитарную помощь ООН распределять будут. За бесплатно, это я так сказал, автолавки.

— Неужели не разворовали по дороге?

— Умный, да? Там наблюдатели какие-то.

— А нам обязательно, Леван?

— Без вас никак, нам пустой автобус дали народ собирать, сказали — полным вернуть. А консервы не нужны вам, арака не нужна? Ехайте, вам же будет хорошо, понимать надо.

94

Жителей на общественное мероприятие собирали методом отлова. По принципу досягаемости — обходом домов, до которых можно было проехать, не увязнув в снегу. Поэтому ночью по центральным и прилегающим улицам прошел бульдозер, раздвигая снег к обочинам. От автобуса до калиток, правда, приходилось пролезать по пояс, набирая полные валенки снега, но это тяпнувших стопарь-другой «агитаторов» уже не смущало.

«Автобус» — слишком громкое название для сарайчика с мотором, в котором даже единственная пассажирская дверь распахивалась с помощью железного рычага с рукояткой, обернутой потертой кожей. На дерматиновых пружинных диванчиках уже сидело несколько мобилизованных старух. Увидев Анну Леонидовну, они радостно загалдели:

— Нюра, Нюра, жива еще! Иди к нам!

Старухи принялись оживленно обсуждать местные сплетни.

Стартер с полминуты визгливо жаловался на судьбу, но мотор поймал искру, заворчал. Тронулись.

Выгрузив очередную порцию массовки, автобус развернулся, чуть не задев трибуну, сколоченную перед памятником Ленину. Стрельнул глушителем, выпустил сизое облако и покатил в следующий рейс.

Александр с Олегом смеялись, Коза Ностра злилась, баба Нюра отводила душу в разговорах. Старухи не видались с осени.

Во дворе исполкома треснуло, и над крышей правого крыла вылетел клубок дыма. Заработал мотор дизель-генератора. Зажглись разноцветные лампочки над входом.

— «Раз-раз-раз…— на всю площадь сказал кто-то в микрофон.

Приехало и развернулось еще несколько автобусов, побольше. Народу скопилось уже порядочно, человек пятьсот.

Коза Ностра толкнула Александра локтем. Оказывается, вокруг площади уже выставили оцепление — с разбивкой метров по десять торчали крепкие ребята в шинелях и папахах, с автоматами на ремне.

— А вот это мне уже не нравится, — сказал Александр.

— Эти — не страшно, — пренебрежительно шепнула Коза Ностра. Александр серьезно кивнул.

Тем временем окончательно развиднелось. Желто-розовым пятном проступило солнце.

Громко постучали по микрофону. Все повернули головы к трибуне. На ней стояло с десяток похожих, как братья, мужчин в папахах, почти одного роста и даже возраста. Одеты тоже все было почти одинаково — в строгие черные, подчеркнуто штатские, элегантные пальто. Пальто у всех были распахнуты и являли взору вполне европейские образцы делового стиля. Строгие пиджаки, серые, салатные или бледно-розовые рубашки, фирменные галстуки. Линия галстучных зажимов забавно выглядела блестящим золотым пунктиром, проведенным по невидимой линейке.

Перед трибуной толпилась публика пожиже, одетая разнокалиберно, но тоже не бедно.

По микрофону еще раз постучали. Мужчина в самой большой папахе откашлялся, и принялся что-то говорить.

***

95

— Сань, посмотри, что на нас этот, с рацией, пялится?

Александра осторожно покосилась. На них внимательно смотрел чин в шинели с нашивками корпуса «стражей вольной Хазарии». В руках он держал радиотелефон с выдвинутой телескопической антенной, с кем-то по нему разговаривал. Заметив, что за ним наблюдают, «страж» сложил антенну, и подошел к молодоженам.

Он поднял палец, призывая к вниманию и спокойствию, и сказал:

— Без шума, спокойно, вы двое, за мной.

«Двое» переглянулись. Коза Ностра чуть заметно кивнула Александру.

— И куда?

«Страж» не стал набивать себе цену многозначительным отмалчиванием. Он, не чинясь, ответил:

— Заур-бей вас приглашает.

— Зачем?

«Страж» улыбнулся.

— Нам не доложил. Он вас давно заметил, в толпе.

Раздвигая перед собой толпу, полицейский провел их к мраморному крыльцу, где, красуясь выправкой, стояли, с автоматами у ноги, часовые, и сказал:

— Сами найдете?

— Порядочки у них тут, — проворчал Александр, когда «страж» отошел. — Одно хорошо, явно не арест. Что-то тут другое. И ведь узнал, вспомнил через полгода почти. Может, смоемся, пока не поздно?

Знакомой лестницей они прошли на второй этаж. Все здесь изменилось. Полы хоть и не сверкали, как сто лет назад, но были чисто подметены, а расщепленные двери починены и заново покрашены.

Они подошли к памятной двери. На ней красовалась новенькая, в медной рамке табличка. Золотыми буквами, с фамилией и инициалами. Должность не указана, зато не забыто прибавление «хаджи».

Постучали.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

***

96

Заур-бей хаджи Дзасохов не погнушался встать из-за стола, выйти навстречу посетителям.

— Оставь нас! — спокойно обронил он секретарю. Тот выдвинул ящик стола, нашарил в столе пачку сигарет и отбыл с поста в коридор.

— Демократия у вас тут… — протянул Александр.

— Старый боевой товарищ, — то ли посетовал, то ли похвастался Заур. — Садитесь.

Они сели. Губернатор, особо не торопясь никуда, рассматривал гостей.

— Жена, говоришь? — кивнул он на девку.

— Жена, — ничего более не уточняя, ответил Александр.

— Твоя?

Нелепый вопрос. Но ведь неспроста задан.

— Шайтан-ханум она у тебя, брат. Джинния. Я вас ни о чем не спрашиваю, но кое о чем расскажу. Дело вот в чем. Когда наши с Ахметом головорезы заняли город, помните такое событие? Вечером мы недосчитались нескольких человек. Десяти воинов. Ну, нет и нет, дисциплина у нас, сами понимаете, какая. На многое приходится смотреть сквозь пальцы. Без махновщины не очень получается, но как-то балансируем. Ладно. Утром шестерых нашли. Холодные, лежат кучей, кинжалы, штыки на ремнях, кастеты в карманах, все холодное оружие на месте. Автоматов, правда, нет. И крови нет! Все уложены голыми руками, с одного удара, очень профессионально, в основном, переломы шейных позвонков и, понятно, разрывы спинного мозга…

Коза Ностра безмятежно слушала, разглядывая свои валенки. Заур посмотрел на нее и продолжил:

— Ладно. Через день один пропавший объявился. Сам пришел, невредимый, сказал только — пьяный был, ничего не помню. Через день — пришел еще один, шатается, на ногах не стоит, перегаром от него несет аж через дорогу. Прямо ко мне пришел. Поставил автомат в угол, и говорит — «домой пойду. Лучше баранов пасти, чем такая война. Ночью шайтаны летают, днем бабы-невидимки…» Ну, с ночным шайтаном я разобрался. — Он взглянул в глаза Александре. — Ты с этого дирижабля? На Козловку шли?

— Да, — спокойно ответила Коза Ностра.

— А этот, который твой муж — тоже?

— Нет, он местный.

— Правду говоришь! Так он тебе не муж, получается? А, ифрит-джаным? Как он это у вас — «резидент»?

Александр молчал.

— Нет, никакой он не резидент. Он мне настоящий муж. Так получилось. Мы перед Богом обвенчаны.

— Н-да. И что делать собираетесь?

— Собирались уходить по весне, — неохотно встрял в разговор муж. — А теперь вот, не знаю, что получится.

— Да меня-то как раз не бойтесь. Я-то с вами сейчас потолкую, да и отпущу. Я ж тебя еще с университета запомнил, Григорьев. Я был на филфаке, кафедра восточных языков, а ты физиком был, астрономом, тремя, кажется, курсами моложе. Занимался в драмстудии? Выступали на весенних фестивалях?

Александр удрученно покивал. Губернатор улыбнулся.

— Вот еще с тех пор тебя и помню. Узнал, правда, не сразу. Ты с тех пор вон какую бороду отрастил. Ну ладно, я вас насчет curriculum vitæ пытать не собираюсь. Наоборот, я совсем не хочу вникать в ваши подробности. Меньше знаешь — крепче спишь, как известно. Кое о чем догадываюсь, конечно…

— Да, лучше переесть, чем недоспать, — ухмыльнулся Александр.

— Закрой дверь! С той стороны! — Заур рявкнул на своего секретаря, который, окончив перекур, вопросительно просунул в дверь голову. — Ладно, к делу. Что делать намерены? Не сейчас, а вообще?

— Ну… — Александр замялся. — Хотели перезимовать, а потом, как подсохнет… В общем, уходить.

— Боюсь, не получится. Мой джигит, которого ты, — он указал подбородком на шпионку, — упустила, вас сейчас опознал. Парень он осторожный, крик поднимать не стал. Есть у него на вас опаска. Ко мне прибежал, руками машет, глаза квадратные. Шуму наделал. Подвел к окну, пошел пальцем тыкать. «Вон они, вон…» Я тоже вас рассмотрел.

На подоконнике все еще лежал бинокль.

— Говорю ему: молодец, но сам не рискуй. Если все то, что ты тут нёс — правда, то брать их надо с умом. Пока иди, собери ребят похрабрее, намаз прочитайте, а вечером пойдем... Он кричит — вечером нельзя, нечистая сила ночью вдвое сильнее… Дал ему стакан коньяка, отправил. Но не знаю, что он вытворит, горячая голова… Короче — сейчас выйдете по коридору направо до конца крыла, там лестница на первый этаж, выйдете во двор. Там, у гаражей, калитка на соседнюю улицу. Дальше сами решайте. Больше вам я помочь ничем не могу.

— Спасибо и на том, Заур-бей.

— Да какой там «бей», просто Заур. Вот судьба! Большое чувство юмора, видно, у аллаха, если такое своё каламом написал… Давайте, ребята, двигайте. Да, вот еще… Давайте, на посошок, за удачу вашу. Вам, русским, не повредит, а мне аллах простит. Во всех смыслах. Не окосейте только с отвычки.

Он полез в стол, достал три рюмки, бутылку. Разлил.

— Ну, за превратности судьбы, так сказать.

— Спасибо, Заур.

Заур пожал им руки.

— Торопитесь, ребята. У вас на счету каждая минута. Уж простите за банальность.

— Действительно, судьба… — задумчиво сказала Александра. — Сколько, оказывается, вокруг хороших людей. И все делят чего-то, все режут друг друга… Тебе, Заур, кафедрой бы заведовать, тебе, Сань, на звезды свои смотреть. Мне… — она махнула рукой. — мне куда-нибудь в Конго, заповедники устраивать, обезьянок нянчить… Эх…

***

97

К дому они пробирались задами — околицей, через овраг, по тропке от родника. Перед тем, как войти, долго издали приглядывались к дому. Нет ли в замке Водяной Крысы следов засады, устроенной гуронами.

Два часа они сидели перед печкой, не находя себе места. Наконец, стукнула калитка, в сенях затопали, вошли Олег с бабой Нюрой, красные с мороза. Александр напустился на них.

— Вы что, в игрушки играете? Под нами земля горит, а вы где были? Стояли в очереди к автолавке?

Баба Нюра возмущенно засопела, но промолчала. Отвернулась, уселась. По ее спине было видно, что в старухе обида борется с негодованием. Олег молча зыркнул, скосил глаза на Анну Леонидовну и, прижав к губам палец, другой рукой показал Александру довольно убедительный кулак. Потом сказал:

— Командир, там было оцепление, если ты это еще помнишь. Мы не могли уйти, пока не закончится вся эта литургия. У тебя совесть есть? Мы, наоборот, за вас беспокоились. Анну Леонидовну чуть инфаркт не хватил, когда вас увели. Мы думали — всё, вы уже где-нибудь валяетесь у стены. Босиком. Какие там автолавки. Излагайте, что с вами случилось.

— На исповеди времени нет, а случилось вот что….

Рассказ занял две минуты.

— Короче — уходим прямо сейчас. Времени нет. Пять минут на сборы. Я пошел за автоматом. Олег, стрелять умеешь?

— Палить умею. Как любой призывник.

Они усмехнулись.

Александр постоял над будкой, вспоминая Шарика, присел на корточки, приподнял старую подстилку. Подстилка все еще слегка еще попахивала собачьим духом. Псиной.

Псиной. Где-то я вчера уже встречал похожий запах.

Он вынул трофейный автомат, завернутый в промасленный мешок. Вынул отдельно завернутый магазин. Вынул мешочек с остальными патронами. Осторожно подошел к забору, стараясь не скрипеть снегом, посмотрел в щель, на улицу.

Снежный завал, который ночью воздвиг бульдозер, ничего не позволял увидеть.

Александр сплюнул. Держа автомат за цевье, вернулся к крыльцу. Приподнялся на цыпочки, насколько это было возможно в валенках. Безуспешно постарался заглянуть поверх забора.

Ничего не увидел.

Вошел в дом.

Дома спорили. Петушился Олег, наскакивая на старуху. Коза Ностра в основном молчала, изредка вставляя что-то веское.

— Теряем время, — спокойно сказал Александр. Как всегда в минуты опасности, на него накатило ледяное спокойствие. Спорить, ругаться — сейчас на это нельзя было терять времени. Решать надо было быстро, четко и правильно. Как положено. Оценить обстановку, уяснить задачу, произвести расчет времени, принять решение и отдать боевой приказ…

— Вот что, командир, — строго сказала баба Нюра голосом Анны Леонидовны. — Послушай меня. Сейчас вы рванете очертя голову…

— «Вы»?

— Вы. Я с вами не иду. Молчи! Старая обуза вам не нужна. Только сейчас вам выходить нельзя. На улицах никого, вас сразу заметят. И дело даже не в том, что вас могут заметить сами эти архаровцы. Вас могут заметить соседи, прохожие — и потом обязательно махнут рукой в нужную сторону. Когда им пригрозят. Всем жить хочется.

— Что ты предлагаешь?

— Ты сам сказал — придут за вами ночью. Даже если проберетесь до трассы оврагом — до леса пять километров открытым полем. А бинокли у них есть. Выходить вам надо часа через два — как темнеть начнет. Здесь оставаться опасно. Сегодня сюда уже приходили, и снова придут. Пересидите у меня, что ли, до темноты. Конечно, риск есть.

Александр задумался. Старуха была права. С другой стороны, терять два часа, сидеть как на углях, ожидая удара в ворота…

Вот и выбирай — что там меньшее из двух зол.

— Соглашайся, — подала голос Коза Ностра. — Я с ней согласна. Если верить Зауру, то риск того, что нас накроют днем, не очень велик. А в сумерках скрыться легче. Я понимаю, что это тоже… русская рулетка. В буквальном смысле. Но я не зря каждый день тренировалась, в конце концов. Хвастаться – последнее дело. Но я в форме.

— Может, лыжи? — сунулся Олег.

Никто ему не ответил.

***

98

Они вышли в сумерки. Перед выходом баба Нюра обняла каждого, поцеловала.

Они уже прошли огородом и спустились в овраг, а она все стояла на крыльце.

«Гражданские сумерки», отметил астроном Александр. Солнце еще не опустилось на шесть градусов под истинный горизонт. Время, когда глаза еще не отвыкли от дневного света, но еще и не приспособились к ночной темноте.

Серая вуаль вокруг. Легкая морозная дымка. Заброшенные дома, ни огня, ни отблеска в темных стеклах.

— Ночью эта история начиналась, ночью и кончается, — ни к кому не обращаясь, вдруг сказал Александр.

Никто не ответил.

До окружной дороги добрались без приключений. Пора было надевать маскировку. В черте города идти в ней было и смешно и опасно. Придумал ее Олег. Шпионка мгновенно одобрила.

Они перевалили через насыпь дороги, скатились вниз по склону. Развернули простыни. Шить из них какое-то подобие маскхалатов не было времени. Баба Нюра с Александрой наскоро изготовили нечто вроде плащ-палаток. Грубо прошнурованный угол простыни сборчато стягивался в некое подобие капюшона, набрасывался на голову. Остальное запахивалось вокруг тела, прикрывало, в основном, спину, и завязывалось наскоро пришитыми тесемками.

Ничего, спереди на них смотреть некому…

Они вновь поднялись на трассу. Скоро должен был показаться спуск на заветную тропу.

Коза Ностра остановилась.

Позади, довольно далеко, кто-то словно провел палкой по штакетнику. Потом еще раз. Это были короткие автоматные очереди.

— Вовремя мы смылись.

— Ты лучше подумай — в кого они стреляют. Сейчас там баба Нюра. Одна.

Они замолчали.

Вдали, за черными заборами и заснеженными домами, разгоралось зарево.

— Дом подожгли, — зло сказал Александр. — Или оба дома. Быстрее, как бы собак не пустили по следу.

— А как же…

— Мы ей ничем не поможем. Вперед. Санька, как там твой шарик? Что говорит твой Брокколи?

— Я не могу на ходу…

— Останавливаться нет времени. Дойдем до леса, тогда…

Про собак он сказал на всякий случай, чтобы пришпорить Олега. Тот шел неплохо, хромал немного, но держался.

— Три копейки цена нашей маскировке, ребята, — неожиданно сказала Коза Ностра. — Днем надо было идти.

— Не понял? — не оборачиваясь, чтобы не сбиться с дыхания, спросил Александр.

— У них есть приборы ночного видения. Я только сейчас вспомнила.

— «Есть» или «должны быть»?

— Должны быть. По крайней мере, у одного там, на площади, болтался на шее. Не такая и редкость, по нынешним временам.

— Ладно, ты ничего не говорила, прибавим газу… На каком расстоянии они нас могут засечь?

— Рассчитывай на худшее. На любом…

Они нашли спуск на тропу. Перед тем, как спуститься, Александр еще раз оглянулся.

Отсюда, с насыпи окружной дороги, города в темноте уже не было видно. Только контуры ближайших домов, накрытые, как темными стогами, сугробами крыш. Вдали, над черными снежными крышами, то и дело подсвечивались снизу черные и розовые клубы дыма. Горел его дом.

Горели его книги.

— Кто устал? Так, уставших нет. Идем без привала.

— Сволочь он, ваш Заур, — сказал Олег и поскользнулся. — Вы уверены, что он вас не нарочно отпустил? Дом-то они быстро нашли. Может, просто решил поиграть в облаву? Скучно же — просто на площади взять и повязать…

— Мы это обсудим, — решительно сказал Александр. — Когда дойдем. Вперед…

Минут двадцать они размеренно шли, иногда оскальзываясь на наезженной гладкости. Шли рядом, пока Александр не приказал перестроиться в затылок.

Смотрящему в тепловизор гораздо легче обнаружить вдали три отдельные движущиеся фигуры, чем неопределенно колыхающуюся точечную цель.

Теперь Коза Ностра шла впереди, за ней семенил, пришаркивая, Олег. Александр с автоматом, отстав на несколько шагов, замыкал процессию.

От города они отошли уже довольно далеко. Но расслабляться было нельзя. Ни в коем случае.

Александр снова обернулся. Окружная дорога шла по гребню пологого холма, на вершине которого некогда, триста лет назад, был выстроен острог. Теперь, когда они шли по полю, уже удалившись за километр, даже крыш было не разобрать в сумерках. Только дым поднимался вдали, то и дело снизу наливался красным.

Темнело по зиме медленно, но темнело. Уже в нескольких шагах почти ничего не было видно. Все сливалось в однотонной серости.

На минуту они остановились передохнуть.

Показалось? — нет, со стороны города послышался лай. Низкий, бухающий. Над гребнем насыпи показалось несколько огоньков. То ли семь, то ли восемь желтых точек, вспыхивающих, вновь пригасающих.

— За нами, — скрипнул зубами Александр. — Восемь человек, не очень много. Я думал, всей ордой кинутся.

— Высоковато идут, — всмотрелась Алессандра. — И быстро. Что-то тут не то. Дай-ка мне автомат…

— Стрелять нельзя, — отрезал Александр, стягивая, тем не менее, автомат с плеча. — Патронов мало. Да пока они нас и не видят, думаю. По следу гонятся. Давай шагу прибавим. До леса немного осталось. Когда дойдем, дай очередь. В лес они, надеюсь, поостерегутся соваться…

— У них собаки.

— Да, собаки…. Кавказские овчарки — знаешь, что это такое? Нагонят, спустят — хана. Коза, ты с собаками справишься?

Коза Ностра неуверенно пожала плечами.

— Ничего, на собак патронов хватит.

Они прибавили шагу. Шли, то и дело непроизвольно оглядывались.

— Что-то слишком быстро они нас нагоняют, — постукивая зубами, сказал Олег. И не нравятся мне эти фонари. Как-то раскачиваются ритмично.

— Не беги, Олег. Сорвешь дыхание. Немного осталось.

— Да что за черт, — сипло ругнулась шпионка. — Они за нами летят, что ли?

Теперь погоня уже была слышна. Странные звуки. Ритмичный топот, позвякивание, храп.

— Да нет, всего лишь едут. На верблюдах. Верблюд, зараза, быстро может бежать. Еще спасибо скажите, что это местные бактрианы. Не аравийские одногорбые скакуны…

В ночи сверкнула оранжевая звезда, послышался рокот. Опережая верблюдов, подпрыгивая, за беглецами шел снегоход.

Беглецы, не сговариваясь, перешли на бег. Было уже не до дыхания. Вот только паники сейчас не хватало, мельком подумал Александр.

— Все, теперь точно хана, — заметил Олег. Ему было тяжело бежать, мешала нога. Но он бежал — маленький, несчастный и ожесточенный.

— Беги! Не болтай! Мать твою! Вон — лес уже рядом! — заорала Алессандра.

Расстояние между беглецами и преследователями сокращалось. Верблюды сменили аллюр, ускорились и покачивались мерной иноходью. Было слышно, как они пофыркивали на бегу, выпуская пар из ноздрей. Погонщики молчали. Собаки перестали лаять. Они почуяли добычу, летели впереди на длинных шлейках.

Снегоход несся по целине, выбрасывал снежные буруны, чуть в стороне от маленького верблюжьего эскадрона.

Преследуемые бежали, задыхаясь. До леса оставалось метров сто. Сзади раздались торжествующие гортанные вопли. Со снегохода ударил пулемет.

— Увидели, мать твою, — задохнулся Александр. Олег инстинктивно втянул голову в плечи.

— Всё, они нас поймали…

Вокруг легли первые пули. Зашипели в пробитых бороздах. Вжикнули над головами. Мимо.

— «Ye shoot like a soldier! Show now if ye can ride!» — яростно крикнула, обернувшись, Коза Ностра.

Она остановилась. Развернулась, присела на колено, заправским движением передернула затвор. Быстро прицелилась и дала короткую очередь. Тарахтение оборвалось, фара погасла. На полном ходу снегоход вывернул лыжу и взлетел, задрав корму. Раздались крики.

— You ride like a camel! — крикнула итальянка, и вскочила. — You're a crappy rider!

Удачная очередь позволила им выиграть несколько минут. Преследователи остановились возле подбитой машины. Перегруппировались, выровняли строй и вновь понеслись следом, нестройно паля. Возбужденные верблюды принялись реветь, заглушая своим ревом звенящие шлепки копыт-подушек.

Они бежали, уже не оглядываясь. До леса оставалось совсем немного, там можно будет укрыться за деревьями. Залечь, отстреливаться. Уже темно.

— Сколько патронов истратила? — крикнул Александр.

— Обижаешь! — крикнула на бегу Коза. — Три! Ничего, они еще не знают, с кем связались! Они, Саня, со мной связались!

Она, злорадно хохоча, испустила на бегу странный клич — «Йох-йох-хооо!»

Стрелками бандиты, конечно, были никудышными. Да и прицельно стрелять во тьму, сидя меж горбов скачущего верблюда, было почти невозможно. Только это пока и спасало беглецов.

Она бежала впереди, сохранив дыхание. Легкая, тренированная, залюбуешься.

Но дураками бандиты не были. Они остановились, перестали стрелять. Кто-то скомандовал: «На счет «два!»

И грянул автоматный залп.

Коза Ностра поскользнулась, грянулась, вскочила, снова упала.

Александр подбежал к жене. Она лежала вниз лицом. Он осторожно повернул ее.

Она была жива, моргала. Изо рта текла черная кровь. Рот был полон черной пены.

Пуля попала ей в спину, навылет. Пробила легкое.

Собаки догнали их, уселись. Раздували бока, вывалили языки. Ждали команды.

До опушки оставалось всего несколько метров.

99

Преследователи подъехали. Они не торопились. Ослабили поводья, обступили полукругом. Навели длинные полицейские фонари. Александр поднял голову, сощурился от яркого света.

Огромные бактрианы, быстро успокоившись, стояли неподвижно. Невозмутимые, похожие на уродливых мамонтов. Выпускали из ноздрей огромные клубы пара. Их заиндевевшие бороды зимней шерсти свисали почти до земли.

Александр встал на колени перед женой. Стащил с себя дурацкий балахон, снял ватник, свернул, подложил Александре под голову. Она открыла глаза.

Она, булькая кровью, что-то пыталась сказать про шарик. Ему было не до шарика.

Бандиты спешились. Прицепили собак к поводкам.

— Русский, — сказал один. — Когда она умрет, мы поможем тебе отвезти ее, куда ты скажешь. Мы не воюем с мертвыми. Ты, молодой, — обернулся он к Олегу. — Мы не тронем тебя. На.

Он кинул к ногам Олега моток веревки.

— Ты свяжешь ему руки. Тебя мы связывать не будем. Вы пойдете с нами.

Александр не слушал. Он расстегнул на жене телогрейку, уже набрякшую горячей кровью. Разорвал кровавые тряпки на груди. В темноте не разглядеть было выходное отверстие пули, но и так было ясно, что дело плохо.

Очень плохо.

Он встал, сжал кулаки, повернулся к бандитам. Лучи фонарей скрестились на его лице, слепили.

Но бандиты уже не смотрели на него.

Застыли собаки. Тихо звякнули металлические кольца верблюжьей упряжи.

Огромная тишина распростерлась вокруг. Время остановилось на мгновение.

Застыли неподвижно клубы пара у верблюжьих морд. Смолк хрип умирающей Алессандры. Повисла, замерла в воздухе стеклянная ниточка слюны, капнувшая изо рта бандита.

Диким палеогеновым рыком взревели верблюды, попятились, затрясли головами, вырывая поводья.

Взвыли, отчаянно заскулили, завизжали огромные кавказские овчарки. Вздыбили шерсть, поджали хвосты, забились в собачьей истерике. Попадали на снег. Закрутились в ошейниках, разбрызгивая капли остро пахнущей мочи. Звери вырвали шлейки из рук проводников, шарахнулись в разные стороны, рассыпались в темноте.

Верблюды ревели, пятились, плевались, вставали на дыбы, били перед собой передними ногами.

Из темноты леса слышалось щелканье и резкий свист.

Кто-то шел на свет, отстраняя сучья, обрушивая сугробы.

Бандиты замерли. Нечто сковало их первобытным ужасом.

Пленники тоже не могли пошевелиться.

Огромные косматые руки легли на плечи Александра. Легли сверху. Так взрослый защищает, прижимая к себе, маленького ребенка.

Олег, не тронутый наведенным мороком, машинально нагнулся и подобрал брошенный фонарь, подкатившийся прямо к его ногам.

Обросший шерстью гигант постоял, осторожно отодвинул Александра и присел перед женщиной.

Раздвинул кровавые тряпки. Протянул огромную руку, зачерпнул горсть снега и протер им рану. В луче фонаря снег мгновенно набряк кровью. Гигант отбросил кровавый комок, взял новую пригоршню снега. Потом положил огромные волосатые длани на окровавленную грудь Алессандры и замер, убрав голову в плечи.

Рядом с ним моя жена казалась такой маленькой…

Несколько минут он сидел так, на корточках, потом прильнул, слизывая кровь. Взял еще комок снега, приложил.

Кровь остановилась, снег остался почти чистым. С небольшими кровавыми сгустками.

Алессандра прерывисто вдохнула.

Она раскрыла глаза и снова свободно вдохнула, выдохнула, вдохнула. Радостно. Немного еще булькая легкими. Гигант гладил ее по голове, успокаивая.

Йети свел пальцы в замок и накрыл ими голову девушки. Посидел так немного, встал. Подошел к Александру, снова положил ему руки на плечи. Наклонился, всматриваясь в его лицо.

Александр поднял голову, но ничего не увидел во мраке. Лишь ноздри ощутили слабый запах псины.

Да еще он почувствовал теплое дуновение огромных легких.

И еще показалось ему, что к этому теплу примешалось тепло невидимой, посланной ему улыбки.

Потом гигант подошел к Олегу, наклонился над ним, погладил по голове.

Повернулся, неразборчиво кашлянул и канул во тьму.

2016. Казань.

Notes

[

←1

]

Надеюсь, читатель не станет обвинять автора в плагиате?

[

←2

]

Большой Жанно, Иван Иванович Пущин скончался в 1859 году, но мне захотелось продлить жизнь и этому хорошему человеку.