Грибник или партизан поневоле

Глава 1

Август 2010 года, Ленинградская область, Приозерское направление

Вот это белый, среднего размера, крепенький и абсолютно не червивый, а вон стоит группка моховиков, идите сюда родимые, и подосиновик рядом, это я удачно за валун заглянул. Светлый, чистый сосновый лес за Сосново, хорошая августовская погода, когда и не холодно и не жарко и в меру дождей, самое то для похода в лес за грибами. Корзинка почти полная и это всего за каких-то пару часов грибной охоты. Сейчас схожу к машине пересыплю грибы в багажник, перекушу и по новой можно будет сходить, совместить приятное с полезным. Длительная прогулка в сосновом лесу на свежем воздухе полезна для здоровья, плюс удовольствие от самого процесса поиска грибов, плюс непосредственно сами грибы, которые если их правильно приготовить очень даже вкусные. Да, человек предполагает, а бог располагает, вон какая группа красных стоит штук шесть или семь, делаю шаг в их направлении и тут всё вспыхивает нестерпимым белым светом. Что за хрень такая, пару минут стою на месте и тру руками глаза ожидая пока исчезнут цветные круги. Постепенно возвращается зрение и тут замечаю, что лес то стал другой, совершенно другой это точно не Карельский перешеек. Достаю свой мобильник Nokia, он у меня с GPS и пытаюсь определиться где я. Сети нет, но это вполне возможно если рядом нет ретрансляторов, а вот почему он спутники не ловит это непонятно. Гор нет, так что ни каких помех быть недолжно, а спутники он не видит и сети ему для определения места не нужно. А это что, гроза? Вдали громыхает, а небо чистое и тут высоко в небе проходят три девятки самолётов. Сразу видно что это поршневые, не реактивные и что то мне напоминают, ну точно похожи на бомберы Второй мировой. Я конечно не специалист в этой области знаю только как выглядят По/У-2, И-16, Пе-2, ТБ-3, Ил-2 и Ил-4 да ещё ЛИ-2, он же в девичестве С-47 Дуглас, а это хрен его знает кто и что, но внутри становится всё страшнее, куда это я попал? Для начала, наметив ориентир, не меньше часа нарезал круги, надеясь попасть назад, но так ничего и не получилось. Делать нечего надо двигаться не оставаться же на этом месте, людей искать надо. Ох, не нравится мне этот гром уж больно он на канонаду походит, но делать нечего и иду в сторону этого грома-канонады. Жаль я перекусить не успел, живот уже начинает напоминать, что неплохо бы хозяин и перекусить чего ни будь, подкинуть маленько топлива в желудок, но с собой только литровая фляга с колодезной водой. Вообще из вещей у меня только старая камуфлированная армейская горка с капюшоном и ремень с охотничьим ножом. А нож знатный, из первоклассной стали, мне его наш кузнец за 5 бутылок водки отковал из подшипника и на ноже воронение сделал. А ещё фляга с водой да корзинка с грибами. Внимательно осмотрел место, куда попал, а оно заметное. Высокий дуб и рядом какое-то большое дерево, в которое явно попала молния. Это я к чему, любил я почитывать книжки про попаданцев, правда и в страшном сне мне не снилось, что я сам так попаду. Короче был шанс, что я с этого места смогу вернутся назад в своё время. А ещё при мне был телефон, электронные часы и ключи от машины и дома. В кармане был полиэтиленовый пакет, вот я в него всё и сложил, то, что могло меня спалить и закопал под сгоревшим деревом. Нож помог выкопать небольшую ямку, а затем двинулся на Восток.

Часа через три наконец вышел к какой-то лесной дороге и пошёл по ней, а ещё минут через 25 - 30 вышел на опушку, где у двух расстрелянных полуторок лежало 7 трупов в форме красной армии не с погонами, а с петлицами и автобатовскими эмблемами. На бутафорию не похоже, да и как объяснить хотя бы просто перенос меня из одного леса в другой. Осматриваю погибших красноармейцев, видно что погибли они совсем недавно, пожалуй что несколько часов тому назад не более так как от них ещё не пованивает. Вот они все лежат в разных позах, пять рядовых, сержант и старший лейтенант. Лейтенант моей комплекции и даже немного похож на меня внешне и убит осколком в голову так что его форма не пострадала, вот только петлицы у него пехотные. Сначала собираю оружие - пять мосинок, СВТ сержанта и ТТ у лейтенанта. Оттаскиваю оружие и патроны в подсумках в сторону, потом забираю все сидоры, ибо потрошить их на дороге чревато и вздохнув, раздеваю лейтенанта что бы переодеться в его форму. Вот и документы лейтенанта надо изучить и запомнить что бы знать, как меня теперь будут звать. Александр Петрович Ремезов, вот так меня теперь будут звать, хорошо хоть имя совпало и то дело, но деваться мне собственно говоря некуда, ясно что произошло, я каким то образом провалился в прошлое в 1941 или 1942 годы, если бы ещё знать в какое именно место? Теперь основной русский вопрос - КТО ВИНОВАТ и ЧТО ДЕЛАТЬ? Кто виноват хрен его знает, а что делать так к фрицам идти я так и так не собираюсь. Прорываться из окружения тоже чревато, во-первых, не так просто, а во-вторых, меня там сразу особисты за одно интересное место прихватят, так как документы старлея при внимательной проверки мне не помогут. Кроме того, знания местных реалий у меня и подавно нет, буду белой вороной в общем стае и скорее всего меня тут же прямо к стеночке и поставят. Вот и получается, что мне лучше здесь остаться и партизанить, имя себе создать. Так что тут у меня намного больше шансов не только уцелеть самому но и гансам насолить по полной программе. А пробиваться к товарищу Сталину с воплем, что я из будущего уже поздно и бесполезно. Поздно потому что война уже началась, а бесполезно потому что во-первых, так меня сразу и допустят под его грозные очи, а во-вторых, что я уже своими знаниями ничего особо не изменю. Оттаскиваю наших к большой воронке рядом с машинами, раздеваю их и укладываю в воронку, потом засыпаю её. Похоронить ребят в одежде и сапогах не даёт жаба. Им одежда уже не нужна, а сейчас по лесам до хрена народу шляется и не все нормально одеты и обуты. Эта одежда ещё найдёт себе новых хозяев. Переодеваюсь в форму лейтенанта, и по размеру мне подходит и окруженцами будет легче командовать. Проверяю ТТ и только после этого лезу в ближайший сидор. Что тут у нас, ага тушёнка в банке, хлеб и пшенный и гороховый концентрат. Варить кашу некогда, вскрываю банку тушёнки и наворачиваю её с хлебом. Запиваю колодезной водой из своей фляжки, а вода вкусная не знаю есть здесь такая же вода или нет. Подкрепившись, заворачиваю мосинки в брезент и зарываю их в лесу недалеко от дороги в яме, под здоровенным выворотнем, вернее просто кладу их на дно и забрасываю сверху песком. В винтовках оставляю по 5 положенных патронов, остальные патроны оставляю себе. В эту же яму перетаскиваю и все сидоры, ещё прихватываю в полуторках большую лопату и топор. У двух из погибших бойцов ещё оказались малые сапёрные лопатки в матерчатом футляре, что меня очень обрадовало. Вещь незаменимая, носить удобно и можно как самому окапаться, так и какому ни будь ганцу башку её снести. Всего то и надо кромку на совесть заточить. У моего приятеля старший брат в десантуре служил, вот он нас пацанов сопливых после своего дембеля и научил ножи, лопатки и вообще всякое подходящее железо кидать. Раскладываю кусок брезента всё с тех же полуторок и начинаю изучать СВТ-ешку, надо же знать оружие каким воевать собрался. Проваландался не меньше часу, но смог в итоге разобрать её и собрать. Провожу ревизию имущества, итак, что мы имеем с гуся? Винтовка СВТ с ножевым штыком одна штука и аж целых 4 полных запасных магазина на 10 патронов к ней. Пистолет ТТ одна штука и один запасной магазин к нему. Граната Ф1 десять штук, винтовочные патроны 210 штук. Планшет с небольшой стопкой чистой бумаги и картой, правда без обозначения места нахождения, так что где я нахожусь в данный момент неизвестно. Две малые сапёрные лопатки, 3 котелка и 6 сидоров с 11 банками тушёнки, 4 килограммами пшённого и горохового концентрата ну и ещё кое какой мелочи вроде ниток, мыла, помазков и трёх опасных бритв. Вот ведь незадача я-то привык к безопасной бритве, а бриться опасной ещё учиться надо. Однако и вечер уже наступает, а как известно утро вечера мудренее, поэтому сложив все продукты в один вещмешок, а патроны в другой направляюсь в лес искать ночлег. Хорошо погода стоит тёплой, поэтому забравшись в густые кусты заворачиваюсь в брезент и засыпаю. Боже, как утром болит спина, ну не привык я спать на голой считай земле. Брезент можно не считать, он тонкий. Завтракаю хлебом и остатками вчерашней тушёнки. Ну вот - поспали, оправились, поели, можно теперь и делом заняться. Если у нас план мистер Фикс? Есть ли у меня план? Разумеется есть! План А - попробовать отловить окруженцев и план Б - попробовать отбить небольшую группу наших военнопленных, их сейчас до черта и больше. Окруженцы в лесу, пленные на дороге, куда идти? По лесу в поисках окруженцев можно бродить долго, пленные выглядят предпочтительней, решено иду к дороге. Лесная дорога с расстрелянными полуторками через несколько километров вывела меня к просёлочной дороге с довольно оживлённым движением. Нет, постоянного движения на ней нет, но довольно регулярно по ней едут и идут немцы. Выбираю место для засады. Небольшой язычок леса приближается к дороге, до неё метров тридцать и как раз на острее два дерева и куст между ними. Вот между ними я и залегаю, предварительно окопавшись и слегка проредив куст. Время идёт, а ничего подходящего так и нет. Близится вечер, уже собираюсь снятся, как наконец появляется лакомая цель. Человек двадцать наших пленных конвоируют пятеро фрицев. Один автоматчик спереди, двое сзади и ещё двое с винтовками по бокам. Одним словом то, что доктор прописал. И фрицев немного - легче будет справиться и наших тоже - легче будет их обломать. Беру на прицел голову заднего автоматчика и когда он слегка обгоняет своего соседа и оба оказываются на одной линии плавно тяну на спуск. Грохает выстрел и оба охранника падают, как ни как, а винтовочный патрон с 50-ти метров фрицескую башку да ещё и без каски пробивает навылет, а я сразу перевожу прицел на переднего автоматчика и стреляю ещё раз, вот преимущество самозарядной винтовки перед винтовкой обычной или автоматом, затвор передёргивать не надо и время терять, а стреляет она точно и быстро. Он успел среагировать на первый выстрел и развернулся в сторону леса, но меня в кустах между деревьями не увидел, поэтому только повернулся ко мне и сразу поймал пулю в лоб. Уж по крайней мере по неподвижным или медленно двигающимся мишеням, да на небольшой дистанции я стреляю хорошо. Вскидываюсь на бокового солдата с винтовкой, но выстрелить уже не успеваю. Наши уже прочухались что к чему и набрасываются на обоих оставшихся конвоиров. Когда я не спеша выхожу к дороге всё уже кончено. Обоих ганцев забили ногами насмерть. Пленные ещё возбуждёны и очумело смотрят на меня, а у меня есть всего пара минут, так как немцы могут появится в любой момент и сразу начинаю их ломать.

-Ну что граждане предатели, а ну живо подхватили дохлых немцев и за мной в лес!

Как ни странно слушаются сразу, и мы всем кагалом ломимся в лес, и только отойдя где-то на километр от дороги, останавливаемся.

-Становись!- громко командую своей будущей армии - Равняйсь! Смирно!

После небольшого замешательства побросав немцев на землю построились в две шеренги.

-Ну что граждане предатели и разложенцы, как же вы дошли до жизни такой?

-Почему предатели? - слышаться нестройные голоса из строя. -Так Родина поручила вам охранять нашу землю, доверила вам оружие, а вы что? Оружие бросили и в плен сдались, что бы в Германии на немцев работать?

-Товарищ старший лейтенант у нас патроны кончились, а тут немцы... А меня контузило... А нас... - тот час раздаётся из строя нестройны хор голосов.

-А ну тихо! - прерываю их гомон - Вы совершили тяжкое воинское преступление, сдались в плен, но я готов дать вам шанс искупить свою вину кровью! Причём учтите, не своей кровью, а немецкой. Своя кровь вам самим ещё пригодится, а мне нужна кровь немецкая. Сержанты и командиры два шага вперёд! Вперёд выходят двое - сержант и старший сержант.

-Сержант Петренко.

-Старший сержант Полищук.

-Так товарищ старший сержант, вот вам бумага и карандаш, запишите фамилии и воинские специальности бойцов - открываю планшетку покойного старлея и достаю лист бумаги. - приступайте.

Пока Полищук переписывает это Аникино воинство пересчитываю их, 18 человек. Трое легко ранены, четверо без сапог ещё семеро в разной степени раздетости. Приказываю первым переписанным Полищуком стянуть с фрицев сапоги и ремни с разгрузками. Минут через десять Полищук докладывает о выполнении задания. Итак мы имеем 11 пехотинцев, считая сержантов, из них один пулемётчик, одного сапёра, трёх артиллеристов, связиста, танкиста и водителя. Распределяю трофеи, троим босоногим сапоги подходят, четвёртому нет, придётся ему немного потерпеть. Стаскиваем немцев в маленькую ложбинку, и срубив сапёрной лопаткой несколько густых ветвей, закидываем ими немцев. Пока в засаде лежал от нечего делать наточил найденным в вещах точильным камнем сапёрную лопатку на совесть. Как на счёт бритья её не знаю, но заменить топор для рубки не толстых веток она вполне годится. Путь до полуторок занял чуть больше часа. Подходим к моей лёжке, место хорошее, хотя где-то в полукилометре от лесной дороги, но в ложбинке и небольшой родничок рядом. Развожу небольшой костерок, вешаю все три котелка, кидаю в котелки по банке тушёнки и по паре пакетов концентрата, нарезаю остатки хлеба. Минут через 30-40 ужин готов. Мужики прямо таки набросились на еду, кто их кормил в плену. После ужина иду и достаю свою захоронку из пяти мосинок, добавляю к каждой ещё по 10 патронов и даю своим новым бойцам. Пять трёхлинеек, два немецких карабина и три автомата итак десять человек из восемнадцати вооружены уже не плохо. Распределяю караул на ночь и не смотря на то, что ещё не поздно выставив часового и распределив смену ложимся спать все-таки день был насыщенный и тяжелый особенно у бывших пленных. Утром я проснулся от того, что спина окончательно задеревенела, а утренняя сырость пробрала до костей. Светало. В лесу стояла та особая, звенящая тишина, которая бывает только вдали от цивилизации. Часовой — один из тех, кому вчера досталась мосинка — бдительно топтался у дерева, вглядываясь в серые сумерки. После короткой побудки и умывания ледяной водой из родника провели ревизию продуктов. Ничего хорошего. То, что для меня одного было бы приличным запасом на несколько дней, для почти двух десятков изможденных мужиков — буквально на один зуб. Доели остатки хлеба и разделили на всех последнюю банку тушенки просто чтобы перебить сосущую пустоту в желудках. Для этого её отварили в двух котелках, разумеется поделив пополам и получив таким образом некое подобие супа. Я подозвал к себе сержантов.

— Ну что, командиры, докладывайте обстановку. Какое сегодня число и где мы вообще находимся? Меня тут контузило слегка, долго в отключке провалялся, так что какое сегодня число и где мы не знаю.

Сержанты переглянулись.

— Так это… число вроде семнадцатое июля, товарищ старший лейтенант, — неуверенно начал старший сержант Полищук. — Мы в окружение попали под Новоградом-Волынским пятого дня, потом лесами пробирались, пока на моторизованный патруль не нарвались. А находимся мы… ну, если судить по солнцу и как нас гнали, где-то севернее Житомира. Километрах в сорока наверное. Тут глухие места начинаются.

Семнадцатое июля сорок первого года. Житомирская область. Правобережная Украина. Я мысленно присвистнул. Вот почему лес такой чужой! Вместо привычных мне карельских сосенок с белым мхом да гранитных валунов вокруг стояли вековые дубы, грабы, вязы, а подлесок был такой густой, что в десяти шагах человека не разглядишь. Идеальное место для партизанщины. Немцы сейчас рвутся к Киеву, фронт катится на восток, а здесь, в их глубоком тылу, скоро по дорогам сплошным потоком пойдет снабжение для танковой группы Клейста. — Значит так, славяне, — я обвел взглядом свое воинство. — Сидеть здесь, в полукилометре от дороги, нам нельзя. Фрицы скоро хватятся своих конвоиров, начнут прочесывать лес. План на сегодня: уходим глубоко в чащу, ищем глухие болота с сухими островами. Нам нужна скрытая база, вода и чтобы ни одна собака нас там не учуяла, но прежде надо пожрать найти. Проще всего у немцев взять, заодно и вас довооружить, так что идём к дороге и высматриваем подходящую цель.

Свернув временный лагерь, и тщательно замаскировав следы нашего пребывания, мы скрытно выдвинулись к большаку. Место для засады выбрали километрах в трех от вчерашней точки. Лес здесь подступал почти вплотную к обочине, а дорога делала небольшой поворот, заставляя водителей сбрасывать скорость. Я расставил своих бойцов цепью в густом кустарнике. Тем, кто уже был с оружием, приказал брать на прицел кабины, безоружным — сидеть тихо, не отсвечивать и ждать команды на сбор трофеев.

Ждать пришлось недолго, около часа. Вдалеке послышался характерный ровный треск тяжелых моторов. Из-за поворота выкатили два немецких мотоцикла с колясками — дозорные или связные. В каждой люльке торчало по вороненому стволу MG-34, за которыми сидели пулеметчики, лениво оглядывая обочины. — По моей команде бьем только по водителям и стрелкам в колясках, — шепнул я лежащему рядом Полищуку. — Огонь!

Моя СВТ сухо щелкнула, выбивая из седла первого водилу. Тут же дружно грохнули мосинки моих бойцов. Дистанция была плевой, так что немцы даже пикнуть не успели — оба мотоцикла резко вильнули и слетели с дороги в кювет. Мы пулей метнулись к ним. Безоружные тут же поволокли трупы и саму тяжелую технику в густые кусты, подальше от чужих глаз. Главный куш — два целехоньких пулемета с полными коробами лент — перекочевал к нам. Теперь мы были не просто кучкой недобитых окруженцев, а зубастым отрядом, а в качестве бонуса продукты на один перекус для нас. Мотоциклы быстро оттолкали в лес и замаскировали, немцев свалили в сторонке, перед этим обыскав и забрав всё ценное. Я посадил за немецкие пулеметы самых толковых бойцов, приказав держать оба направления дороги под прицелом, и мы снова затаились, правда перед этим быстро уничтожили немецкие продуктовые запасы из колясок мотоциклов.

Мимо потянулся транспорт. Сначала прошла небольшая колонна с пехотой, которую мы разумеется пропустили, дурных нема, лозунг – слабоумие и отвага не для нас. Затем пропылили несколько тягачей с зачехленными пушками. Их мы также пропустили, связываться с такими силами было чистым самоубийством. А вот еще через час нарисовалась цель прямо по нашим зубам: два крытых брезентом грузовика без какого либо сопровождения. Вот это для нас, даже если в кузовах немцы, то два их собственных МГ быстро сведут их преимущество в ноль. Не зря этот пулемёт называли «Адский косильщик» и «Циркулярная пила Гитлера». Вновь мой выстрел стал сигналом к действию. Водитель первой машины ткнулся лицом в руль, грузовик дернулся и замер посреди дороги. Второй резко затормозил и в этот момент один из бойцов и застрелил его водителя.

— Пулеметчики, контроль кузовов! — заорал я. Оба трофейных MG-34 хищно уставились на тенты грузовиков, готовые в любую секунду превратить их в решето, если оттуда повалит немецкая пехота.

Но обошлось. Из кабин вывалились только один экспедитор, которого тут же и упокоили мои стрелки. В кузовах охраны не оказалось, зато сам груз превзошел все мыслимые ожидания. В ящиках и мешках нашлись галеты, тушенка, копченые колбасы, крупа, несколько голов сыра и даже пара ящиков со шнапсом. Я сел за руль одного грузовика, а водитель из бойцов за другой. Пришлось правда немного повозится разбираясь с управлением чуда враждебной техники. Но ничего, завёл этот пепелац и поехал, а за мной и второй грузовик. Далеко правда не уехали, до ближайшего съезда в километре отсюда, а там свернули в лес и ехали по узкой лесной дороге пару километров. Затем попалось хорошее место, где можно было под деревьями спрятать грузовики. Часть продуктов, консервы, мы спрятали в стороне, ещё часть взяли с собой, что могли унести, остальное оставили в грузовиках. Шанс, что на них кто-то наткнётся был довольно мал, но как раз на этот случай мы и спрятали все консервы, которые могли спокойно лежать в стороне. С собой в основном взяли всё скоропортящееся, а в грузовиках остались мука и крупы. Дальше пошли пешком. Теперь, отяжелевшие от богатых трофеев, но предвкушающие сытный ужин, мы уходили строго на север. Вроде там были болота, а это в принципе идеальное место для строительства базы для отряда. Вот только действовать надо будет подальше от неё, что бы не привлекать к ней внимание немцев.

Сформировал два дозора. Петренко с тремя вооруженными бойцами отправил в авангард, наказав двигаться скрытно, осматривая каждый куст. Полищук с остальными замыкал колонну. Выдвинулись, идти по летнему лесу — то еще удовольствие. Жара, влажность, гнус. Зато следы на такой земле скрывать легче, да и зеленка спасает от наблюдения с воздуха. Часа через четыре изнурительного марша впереди послышался тихий свист. Авангард остановился. Я выскочил вперед, держа СВТ наготове. Петренко лежал за толстым стволом дуба и показывал рукой куда-то в низину.

— Товарищ старший лейтенант, гляньте.

Я осторожно раздвинул ветки и обомлел. В лощине, наполовину зарывшись носом в торфянистую почву, лежал огромный, гофрированный тупорылый самолет. ТБ-3. Тяжелый бомбардировщик еще довоенной постройки. Видимо, тянул на восток на честном слове и одном крыле, не дотянул и жестко плюхнулся на лес, снеся консолями крыльев верхушки деревьев. Мы подошли ближе. Экипаж был мертв — кто погиб при жесткой посадке, кто от ран. Лобовые стекла кабины и фюзеляж были прошиты пулеметными очередями — видимо, достал «мессер».

— Лопаты к бою, — тихо скомандовал я. — Похоронить ребят по-человечески. Забрать документы, ордена, если есть. И самое главное… Я посмотрел на турели бомбардировщика. Спаренные пулеметы ДА — Дегтярев авиационный. — Снять всё вооружение.

Полтора часа ушло на тяжелую работу. Летчиков похоронили под огромным дубом, отметив место на моей пустой карте. Зато теперь мы были сказочно богаты. Пять исправных авиационных пулеметов ДА калибра 7.62 и, что самое главное, почти пятьдесят полных дисков к ним, уцелевших в покореженных ящиках боеукладки. Из личного оружия летчиков достались еще четыре ТТ.

К вечеру мы наконец вышли к краю довольно приличного болота. Темная, затянутая ряской вода, кочки, кривые деревца. Петренко, оказавшийся родом из этих мест, с помощью длинной слеги нашел брод, и мы гуськом, по пояс в вонючей жиже, перебрались на сухой, поросший густым кустарником остров. Место было идеальным, достаточно большой и заросший лесом он мог надёжно укрыть наш лагерь. Правда глубоко тут было не закопаться, но вот сделать полуземлянки по скандинавскому типу было можно. Вот только ничего тут рубить было нельзя, придётся нам ещё попотеть таская брёвна для строительства. Зато сюда не сунется ни один патруль.

— Здесь и осядем, — я скинул тяжелый сидор с патронами. — Завтра начинаем валить лес и копать землянки. Топор и саперные лопатки у нас есть. Сейчас едим и все отдыхают, завтра у нас будет очень много работы.

Утро началось с роскошного по лесным меркам завтрака. Нарезали толстыми ломтями трофейную колбасу, сыр, вскрыли пару банок тушенки и заварили в котелках суррогатный немецкий кофе. Бойцы, еще вчера напоминавшие ходячих мертвецов, сейчас заметно ожили. В глазах появилась осмысленность, а главное — вера в то, что мы здесь не просто прячемся, а готовимся бить врага. После завтрака я сразу взял быка за рога, распределив обязанности. Времени на раскачку у нас не было.

— Значит так, орлы, слушай мою команду, — я оглядел свой отряд. — Остров у нас хороший, сухой, но строить здесь мы будем с умом. Окопаться глубоко не выйдет — болото вокруг, копнешь на метр, и пойдет вода. Поэтому делать будем полуземлянки. Углубляемся на метр, остальное поднимаем срубом и засыпаем сверху землей. Главное правило: на самом острове и вокруг него в радиусе километра не рубить ни одной ветки! Если с воздуха или с берега увидят пеньки или свежие порубки — нам конец.

Я разделил людей на три рабочие группы.

Первую, самую крепкую пятерку под командованием сержанта Петренко, я отправил на лесозаготовки. Выдал им наш единственный топор и пару саперных лопаток. Их задача была уйти вглубь леса на материке, рубить подходящие стволы выборочно — одно дерево здесь, другое метрах в пятидесяти, чтобы не создавать проплешин, — и волоком, по бродной тропе, таскать их на остров. Адский труд, учитывая, что тащить придется по колено в болотной жиже, но иного выхода не было.

Вторую группу из шестерых бойцов я оставил на острове в качестве землекопов. Разметил площадки под две будущие полуземлянки, учитывая складки рельефа и густые кусты. Дерн приказал снимать аккуратно, квадратами, и складывать в тени — он нам потом понадобится для маскировки крыш. Копать пришлось саперными лопатками и одной большой, найденной в полуторках.

Третью группу, в которую вошел старший сержант Полищук и еще четверо бойцов, я отправил обратно к спрятанным в лесу грузовикам. Им предстояло соорудить из жердей и плащ-палаток волокуши и перетащить в лагерь оставшуюся муку, крупы и консервы, пока на брошенные машины случайно не наткнулся немецкий патруль или такие же окруженцы.

Сам же я занялся обороной. База без охранения — это братская могила. Вместе с одним из бойцов мы внимательно изучили подступы к острову. Единственный проходимый брод, по которому мы сюда добрались, представлял собой узкую зигзагообразную тропу под водой. Если кто-то сунется сюда без проводника — увязнет в трясине.

Прямо напротив выхода с брода мы оборудовали замаскированное пулеметное гнездо. Я решил пока не светить немецкие MG-34, а использовать трофеи с бомбардировщика. Авиационные пулеметы ДА были отличным оружием, но имели один минус — они предназначались для стрельбы с турели, у них не было сошек. Пришлось импровизировать: вбили в землю толстые колоды из дерева, в которые и воткнули турели с самолёта. Огневую мощь эти спарки давали страшную. Один такой пулемет полностью перекрывал тропу, второй установили на противоположном конце острова, на случай, если кто-то попытается подойти зимой по льду или на лодках.

К вечеру лагерь гудел от усталости. Лесорубы Петренко, мокрые с ног до головы, вымазанные в торфе, притащили бревен только для первого сруба и то не на всю высоту, а только до уровня земли. Землекопы вырыли два котлована. Вернулась группа Полищука, тяжело груженная мешками с крупой и мукой — теперь отряд был обеспечен провизией на месяц как минимум.

Когда стемнело, я выставил секреты с мосинками у брода. Бойцы, измотанные до предела, рухнули спать на настеленный толстым слоем лапник. На следующий день уже все бойцы занялись лесозаготовкой и тасканием брёвен. Даже так смогли притащить только на одну полуземлянку. На следующий день её и рубили, а потом перекрывали и маскировали. Вторую решил строить позже, бойцы слишком вымотались. Вот и решил дать им передохнуть, но не сами знаете чем груши околачивать, а сходить на охоту за фашистскими зверями.

Глава 2

Уважаемые читатели, в связи с тем, что книга вызвала у вас такой большой интерес, я со своей стороны постараюсь выкладывать новые главы не раз в неделю, а как можно чаще. Мне, как автору очень приятен такой ваш интерес к моей книге. Приятного чтения.

Утренний лес встретил нас влажной прохладой и густым, почти осязаемым туманом, который клочьями висел на ветвях вековых дубов. Оставив на острове троих легкораненых под присмотром одного из бойцов и строго-настрого наказав им не отсвечивать, мы выдвинулись на материк. Мой отряд, теперь насчитывающий полтора десятка крепких, отдохнувших и поверивших в себя мужиков, двигался след в след. Впереди скользил Петренко с двумя бойцами — головной дозор. За эти пару дней я понял, что сержант — настоящий лесовик, местный уроженец, чувствующий лес как свой собственный двор. Я шел сразу за дозором, сжимая в руках свою СВТ. Тяжелая, прикладистая винтовка уже стала казаться продолжением моей руки. Позади неслышно ступали остальные бойцы, волоча на плечах немецкие карабины, а двое самых здоровых парней гордо тащили добытые вчера трофейные MG-34 с запасными лентами.

План на сегодня был прост до банальности, но оттого не менее опасен: найти новую точку у оживленной трассы, устроить засаду, разжиться патронами, медикаментами, а если повезет — то и пополнением. Людей мне катастрофически не хватало. Для серьезной партизанской базы пятнадцать человек — это слезы. Нужен был нормальный боевой костяк. Слишком большой отряд мне тоже был не нужен. Всё же чем больше людей, тем больше проблем, тут и питание для них. Максимум батальон, человек триста, а так и одна – две сотни бойцов для меня будет вполне достаточно. И снабжать будет не так сложно и для большинства операций людей достаточно.

Часа через два мы углубились в совершенно дикую часть леса. Здесь не было ни тропинок, ни следов рубки. И вдруг идущий впереди Петренко резко вскинул сжатый кулак и тут же бесшумно опустился на одно колено, прячась за стволом поваленного дерева. Отряд мгновенно замер, бойцы растеклись по зеленке, беря оружие наизготовку.

Я осторожно, стараясь не хрустнуть ни единой веткой, подобрался к сержанту.

— Что там? — одними губами спросил я.

Петренко молча указал стволом мосинки вперед. В метрах пятидесяти от нас, в небольшой ложбине, заросшей густым папоротником, кто-то был. Сначала я заметил лишь неестественное шевеление зелени, а затем разглядел грязную, выцветшую гимнастерку. Люди. Сидят тихо, явно привалившись к склону овражка.

— Немцы? — выдохнул я, всё же видно было плохо и толком не разглядеть, кто там.

— Никак нет, товарищ командир, — так же тихо ответил сержант. — Наши это. Окруженцы, видать. Вон, у одного винтарь блеснул. Но выглядят как черти драные.

— Охватываем их полукольцом, — скомандовал я. — Пулеметчиков на фланги. Без приказа не стрелять. Попробуем взять тепленькими.

Мои бойцы, уже понюхавшие пороху и понявшие цену внезапности, сработали чисто. Через пять минут группа в ложбине оказалась под прицелом дюжины стволов. Я встал во весь рост из-за широкого дуба, держа СВТ наготове, и громко, но без крика произнес: — Оружие на землю! Руки так, чтобы я их видел. Дернетесь — положу всех из пулеметов.

В ложбине началась паника. Раздался лязг затворов, кто-то вскочил, но тут же замер, увидев торчащие из кустов черные воронки немецких MG-34 и направленные на них винтовки. Нас было не видно, зато стволы говорили сами за себя.

— Свои, братцы, свои! — раздался хриплый, срывающийся голос из оврага. — Мы из сорок пятой стрелковой! Не стреляйте!

Из кустов, хромая, поднялся высокий, страшно худой парень в изодранной форме. На его воротнике, несмотря на толстый слой грязи, угадывались два кубаря — лейтенант. За его спиной неуверенно поднимались остальные. Я быстро пересчитал их — пятнадцать человек. Все при оружии, в основном трехлинейки, у одного даже ППД без диска болтается. Но вид — краше в гроб кладут. Истощенные, глаза ввалились, форма висит мешком. Я вышел вперед, не опуская винтовки.

— Старший лейтенант Ремезов. Кто такие? Докладывайте по форме.

Парень вытянулся, насколько ему позволяла слабость, и попытался приложить руку к грязной пилотке: — Командир батареи сорокопяток, лейтенант Николаев! Пробиваемся на восток. Орудия потеряли под Житомиром, снаряды вышли все до единого. Замки с пушек сняли и утопили. Идем уже вторую неделю. Спим в лесу. Товарищ старший лейтенант... у вас пожрать не найдется? Мы уже три дня маковой росинки во рту не держали. Кору грызем.

Я опустил ствол СВТ и обернулся к своим.

— Отбой тревоги. Полищук, достань из сидора пару банок тушенки и сухари. Услышав слово «тушенка», окруженцы вздрогнули, как от удара током. Глаза их загорелись первобытным, волчьим голодом. Когда Полищук вскрыл трофейные немецкие банки ножом, запах мяса заставил их податься вперед.

— Стоять! — рявкнул я так, что они замерли. — Жрать понемногу. Кто набросится — заворот кишок получит, сдохнете в муках. С сухарями, медленно!

Пока бойцы Николаева дрожащими руками делили мясо, мы с лейтенантом отошли в сторону. Я дал ему закурить трофейную немецкую сигарету, хотя сам не курил, но как раз для таких случаев держал при себе курево. Он затянулся так глубоко, что, казалось, дым пойдет из ушей.

— Спасибо, старлей, — выдохнул он. — Думали, всё, отбегались. Куда идете? Фронт уже далеко, немцы по всем дорогам.

— А мы никуда не идем, лейтенант. Мы уже пришли, — я спокойно смотрел ему в глаза. — Я здесь партизанский отряд формирую. База есть, продовольствие есть, пулеметы, как видишь, тоже в наличии. Предлагаю присоединиться. У меня бойцы сытые, вон, форма чистая. Будем немцам кровь пускать здесь, в тылу.

Николаев поперхнулся дымом и уставился на меня.

— Партизанить? Товарищ старший лейтенант, так ведь приказ — к своим пробиваться!

— А ты дойдешь? — жестко спросил я. — Посмотри на своих доходяг. До первой немецкой заставы. А если и перейдете линию фронта, особисты с вас три шкуры спустят за утопленные пушки. А здесь ты — командир. Ты артиллерист?

— Так точно.

— Отлично. Пушки я тебе добуду. Пусть и не сорокопятки, хотя и их можно, но потом проблемы со снарядами начнутся. Тебе немецкие Pak-38 подойдут? Они даже чуть мощней наших сорокопяток будут и снаряды к ним будет проще добывать. Будешь у меня начальником артиллерии. Соглашайся, Николаев, иначе сдохнете тут за здорово живешь без всякой пользы.

Лейтенант посмотрел на своих жующих солдат, потом на моих крепких парней с трофейными автоматами и пулеметами. Выбор был очевиден.

— Согласен, командир. Поступаем в ваше распоряжение.

— Вот и добро. Сержант Петренко! — позвал я. — Перепиши людей лейтенанта. Оружие у них есть, патронов мы им подкинем. Теперь нас тридцать человек. Сила.

Дав пополнению полчаса на отдых и перекур, мы двинулись дальше. Мой расчет был прост: теперь у меня достаточно людей, чтобы организовать по-настоящему масштабную засаду. К полудню мы вышли к оживленному большаку. Место я выбирал долго и придирчиво. Наконец нашел идеальный участок: дорога здесь шла на подъем и делала изгиб, огибая заросший лесом крутой холм. Транспорту волей-неволей приходилось сбрасывать скорость, переключаясь на пониженную передачу. По обеим сторонам — густой подлесок и дренажные канавы, отличные готовые окопы.

— Расставляем огневые точки, — скомандовал я. — Два «эмгача» сажаем на флангах так, чтобы кинжальным огнем перекрывали всю дугу поворота. Николаев, твои люди бьют по кабинам. Мои — кроют кузова. Бьем только наверняка. Ждем хорошую цель. Если пойдет броня — пропускаем, нам с танками бодаться пока нечем.

Мы затаились. Солнце припекало, гнус жрал нещадно, но бойцы лежали тихо. Новоприбывшие артиллеристы, хоть и были измотаны, поняв, что ими командует человек, у которого есть еда и план, вцепились в свои винтовки мертвой хваткой. Ждать пришлось почти четыре часа. Сначала прошли связисты на легковушке — пропустили. Потом прошуршали гусеницами два легких немецких танка — вжались в землю. Наконец, со стороны востока послышался надрывный гул моторов и хриплые крики на немецком. Петренко, сидевший на дереве в качестве дозорного, скользнул вниз.

— Командир, колонна! Впереди мотоцикл, за ним две бортовые машины. Идут медленно. А за ними… пленных гонят. Наших. Человек пятьдесят или больше. Охраны — с десяток конвоиров, плюс в кузовах гансы сидят.

Кровь ударила в виски. Пятьдесят человек! Это же целый взвод, а то и два. Если освободим — отряд вырастет втрое.

— Внимание всем, — передал я по цепи. — Стреляем только по охране и машинам. Пленных не зацепите! Пулеметчикам: первый бьет по головной машине, второй сносит мотоцикл и выкашивает конвой. Огонь по моему выстрелу!

Колонна втянулась в поворот. Зрелище было тяжелым. Пленные едва переставляли ноги, многие были босые, в окровавленных бинтах. Конвоиры, закатав рукава мышино-серых мундиров, лениво покрикивали, поигрывая автоматами. В головном «Опеле-Блиц» сидели расслабленные немцы, курили, свесив ноги за борт.

Я поймал в перекрестье открытого прицела СВТ голову водителя головного грузовика. Вдох, полувыдох. Палец плавно потянул спуск.

Бах! Выстрел разорвал лесную тишину, и водитель, ударившись головой о лобовое стекло, навалился на руль. Грузовик вильнул и уткнулся бампером в канаву, после чего заглох. В ту же секунду лес взорвался огнем. Застучали, надрываясь, оба немецких пулемета. Трассеры с шипением вонзились в мотоцикл с коляской, превратив его в пылающий клубок металла и мяса. Мои стрелки дали дружный, слитный залп.

Немцы в кузове даже не успели понять, откуда пришла смерть. Кинжальный огонь с двадцати метров шансов не оставляет. Те из конвоиров, кто шел пешком, попытались залечь, но Николаев со своими ребятами отработали на отлично — они били одиночными, расчетливо выбивая серые мундиры. Весь бой занял от силы минуту. Когда смолкли последние выстрелы, над дорогой повисла звенящая тишина, прерываемая лишь шипением пробитого радиатора грузовика и стонами.

— Прекратить огонь! Петренко, Полищук — на контроль периметра! Остальным — к пленным! — скомандовал я, выскакивая из кустов.

Пленные стояли, сбившись в кучу, еще не веря в свое спасение. Некоторые упали на землю, закрыв головы руками.

— Свои, братцы, свои! — кричали мои бойцы, выбегая на дорогу. Началась суета. Мы быстро добили пару раненых конвоиров, чтобы не мучились и не ударили нам в спину.

Я подошел к толпе освобожденных. Около полусотни изможденных людей.

— Кто старший по званию?! — рявкнул я, стараясь перекрыть гомон. Толпа расступилась, и ко мне шагнул невысокий, плотненький человек, чья форма, несмотря на пыль и грязь, сидела на удивление ладно. На петлицах темнела одна шпала. Капитан.

— Я старший, — голос у него был скрипучий, но уверенный. — Интендант 3-го ранга Быков. А вы кто такой, товарищ старший лейтенант?

— Старший лейтенант Ремезов. Командир партизанского отряда.

Капитан оглядел меня, мое трофейное оружие, сытые лица моих бойцов, и вдруг выпрямился, принимая командирскую позу.

— Отлично, старший лейтенант. Благодарю за спасение. В соответствии с Уставом, как старший по званию, я принимаю командование отрядом на себя. Доложите обстановку, количество людей и запасы продовольствия. Нам нужно немедленно организовать марш к линии фронта.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Типичный тыловик, штабная крыса, которая сдалась в плен, а теперь, когда его вытащили из дерьма, решил поиграть в начальника. Мои бойцы вокруг напряглись. Лейтенант Николаев сжал винтовку так, что костяшки пальцев побелели. Я шагнул к Быкову почти вплотную.

—А ху-ху не хо-хо? Слушай сюда, товарищ интендант 3-го ранга, ты сейчас никто и звать тебя никак, — тихо, но так, чтобы слышали все, процедил я. — Командовать ты будешь на у себя на складе портянками. А сейчас ты просрал своё оружие и сдался в плен к врагам! Ты сдался в плен, а мы — воюем! И база у нас здесь. И пулеметы — мои. Попытаешься качать права — я тебя прямо здесь к сосне привяжу и оставлю фрицам в подарок, вот они тебе обрадуются, когда своих жмуров найдут, оттянутся на тебе по полной программе! Понял?

Быков мгновенно побледнел. Вся его спесь и надменность слетела с него в одно мгновение. Он затравленно оглянулся на пленных, но те смотрели на него хмуро и без всякого сочувствия.

— Я... я понял, товарищ старший лейтенант, — выдавил он. — Но я кадровый командир...

— Ты интендант, — перебил его я. И вдруг меня осенило. Черт возьми, да это же джекпот! — Интендант? Хозяйственник?

— Так точно, начпрод полка был.

— Отлично! — я хлопнул его по плечу так, что он пошатнулся. — Жить будешь, товарищ интендант. Моему отряду как раз позарез нужен грамотный завхоз. Будешь отвечать за провизию, учет трофеев и распределение имущества. Но командир здесь — я. Усек?

— Усек, — Быков сглотнул, но в глазах его мелькнуло облегчение. Наводить порядок на складах он умел и любил куда больше, чем бегать по лесам под пулями.

— Бойцы! — обратился я к освобожденным. — Вы свободны. Кто хочет пробиваться к своим — никого насильно не держу. Дадим пару винтовок и немного сухарей, и скатерью дорога, идите себе на все четыре стороны. Но предупреждаю: шансов у вас практически ноль. Кто хочет искупить кровью плен и бить фашистов — добро пожаловать в отряд. Кормежку и оружие гарантирую.

Ни один человек не сдвинулся с места. Все полсотни остались стоять, глядя на меня с угрюмой решимостью.

— Вот и славно. Разбираем трофеи! — скомандовал я. — Обувь с мертвых фрицев снять, форму снять, оружие и подсумки забрать. Грузовики потрошить быстро!

В кузовах нашлось оружие — немцы везли в тыл собранные на полях боев наши трехлинейки и СВТ. Было и несколько ящиков с патронами. А главное — во второй машине обнаружились медикаменты и несколько тюков с немецкими шинелями и одеялами. Скоро осень, это богатство нам еще как пригодится. Спустя двадцать минут, спалив обе машины, наш разросшийся почти до восьмидесяти человек отряд, тяжело груженный трофеями, быстро растворился в лесу. Главное, за счёт собранного немцами оружия удалось вооружить всех новых бойцов. Даже немного осталось. Возвращаясь на базу, я мысленно прикидывал масштабы предстоящей работы. Восемьдесят человек — это уже почти рота. Их нужно кормить, мыть, размещать. Пары полуземлянок на острове не хватит, придется строить больше, но места там слава богу хватает. Нужно налаживать разведку, дисциплину, обучение. Но начало было положено. Мы перестали быть кучкой разрозненных окруженцев. В местных лесах родился новый, безжалостный хищник, и немцы очень скоро почувствуют его клыки.

Когда мы выбрались на остров, лагерь напоминал растревоженный муравейник. Те, кто оставался в охранении, с открытыми ртами наблюдали, как из лесной чащи выходит бесконечная цепочка бойцов, обвешанных трофейными карабинами, пулеметными лентами и мешками с провизией.

— Петренко! — я подозвал сержанта. — Срочно выделить людей на строительство. Нам нужно еще четыре полуземлянки, и быстро. Чтобы к завтрашнему вечеру все люди имели крышу над головой. И выделите место под склад. Капитан Быков теперь отвечает за каждый патрон и каждую банку тушенки. Если у кого-то из бойцов найду неучтенное «добро» — спущу три шкуры.

Быков, услышав это, расправил плечи. Видно было, что роль «завхоза» ему по душе — он начал деловито обходить ряды, записывая в свой помятый блокнот количество имущества. Теперь у него была власть, пусть и лесная, и он собирался использовать её на полную катушку. Я же, отойдя в сторонку, подозвал Николаева.

— Артиллерист, слушай сюда. Завтра берешь десяток самых толковых и крепких ребят и идешь к тем местам, где были разбиты наши части. Опроси сейчас бойцов, кто знает, где в округе шли серьёзные бои. Ищи всё: от сорокопяток до минометов. Если найдете хоть что-то дельное — тащите сюда. Надеюсь немецкие трофейщики ещё не успели тут всё затрофеить. Нам нужна артиллерия и станковые пулемёты. Немцы скоро начнут прочесывать этот квадрат, и встречать их надо достойно.

Николаев кивнул, его лицо было серьезным. Всё равно задействовать всех бойцов на строительстве лагеря я не мог. Банально не хватало топоров, пил, лопат, так что свободные люди были.

— Понял, командир. Будет сделано.

Вечером, когда лагерь наконец затих, я сидел на берегу острова, глядя, как в воде отражаются первые звезды. Лагерь жил: где-то слышался приглушенный смех, кто-то чистил оружие, звякая затворами. Мы стали армией. Настоящей, пусть и маленькой. Я понимал: теперь, когда у нас сотня стволов и провизия, немцы не оставят нас в покое, тем более, что и мы не будем сидеть тут на попе ровно. Как только мы начнём активные действия, так сразу они начнут «прочесывание». И тогда наш остров превратится в ловушку, если мы не будем готовы. Но до этого конечно лучше не доводить, а сделать так, что бы немцы до одури боялись вообще в леса соваться. А мне надо ещё и своих гавриков учить. Когда Гансы получат от нас полные ушата люлей, они пришлют егерей, а вот они ребята серьёзные и их на хромой козе не объедешь. Тут главное своевременно про них узнать, тогда можно будет устроить им засаду. Лучше всего минную, что бы сначала проредить их конкретно, а затем и добить выживших. Если проморгаем их, то сами кровью умоемся. Надо будет позже выставить секреты на дальних подступах. И когда возвращаться с заданий будем, то проходить контрольные точки, что бы секреты отслеживали, есть за нами хвост или нет.

Я достал из кармана планшетку, развернул карту, которую нашёл у погибшего старлея. Теперь я знал, где нахожусь и мог по ней ориентироваться. С десяток деревень вокруг, три железные дороги, мосты... Каждая точка на этой карте теперь была для меня не просто географическим объектом, а потенциальным полем боя.

— Ну что, фрицы, — тихо сказал я сам себе, всматриваясь в темноту, — поиграем в войну? Вы еще не знаете, с кем связались. Да, я не кадровый военный, хотя и отслужил в своё время, но простым водилой, зато я многое знал из книг и фильмов и голову на плечах имел, а не только в неё ел.

На рассвете, когда туман еще густо стлался по поверхности болота, к нашему временному лагерю вышла странная группа. Петренко, шедший в дозоре, привел троих оборванцев. Один из них, высокий, с посеревшим от усталости лицом, но с горящими глазами, выделялся даже среди моих измученных парней. На нем была изрядно потрепанная форма милиции, а в руках — наган, бережно завернутый в промасленную тряпицу.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил Петренко, — нашли их на тропе у Большого Лога. Говорят, что свои, милиционеры.

Я вышел навстречу. Тот, что повыше, сделал шаг вперед. — Младший лейтенант милиции Решетов, — представился он, стараясь говорить четко, несмотря на крайнюю степень истощения. — Мы из райцентра. Когда немцы вошли, нас отрезали. Пытались организовать сопротивление, но... сами видите. Половина моих полегла в стычках, остались вот мы втроем. Слышали, что в этих лесах завелись люди, которые не бегают от немцев, а воюют. Вот и искали вас.

Я внимательно осмотрел их. Оружие ухоженное, хоть и старое. Взгляд — не затравленный, как у пленных, а злой, какой бывает у людей, потерявших всё, кроме чести. Милиционер, тем более местный — это для меня настоящая находка. Он знает местность, знает людей, знает, кто в деревнях «гнет спину» перед врагом, а кто ждет наших.

— Ремезов, — я протянул руку. — Добро пожаловать, товарищ младший лейтенант. У нас тут, конечно, не курорт, но накормим и оружием обеспечим. Есть одна вакансия — начальник особого отдела отряда. Ты ведь, я полагаю, умеешь вычислять тех, кто в наш отряд с «грязными» целями пришел?

Решетов на мгновение замер, явно не ожидая такого предложения, потом его губы тронула слабая, почти незаметная улыбка. — С этим проблем не будет, товарищ старший лейтенант. С предателями я всегда знал, как разговаривать.

-И ещё, если не знаешь, новичков при проверке надо обнюхивать, если слишком чистый и от него дымом не пахнет, то бери на карандаш. А также, посмотри внимательно. –Я сунул ему в руки свою командирскую книжку. То, что он обнаружит, что она не моя, не боялся.

-А что тут смотреть, товарищ старший лейтенант?

-Скрепки.

-Что скрепки?

-Видишь, они ржавые.

-Ну вижу.

-Если у проверяемого они блестят, а удостоверению несколько месяцев, то это твой клиент. Берешь его за зугундер и колешь по полной, пока не расскажет всё, даже то, что не знает.

Решетов с удивлением посмотрел на меня.

-А вы откуда это знаете?

-Знаю, но всё рассказать тебе не могу, и ещё, кое что из моих приказов и действий тебе может показаться странным, но моя цель одна, уничтожение как можно большего количества противников. Мне нужен ОТРЯД! Такой, что бы от одного его упоминания немцы срались в ужасе. И ещё, позже, когда мы открыто заявим о себе, то для противника мы будем 13-ой бригадой специального назначения войск НКВД.

-Зачем?

-Знаешь, в своё время в одном европейском университете профессора серьёзно разозлили нескольких студентов и те им очень изящно отомстили. Взяли трёх поросят, а на их спинах нарисовали краской 1, 2, и 4. После чего выпустили их в университетскую оранжерею.

-А почему 1,2 и 4 если поросят было всего три?

-А в этом и весь смысл был. Профессора ещё около месяца после этого искали несуществующего поросёнка номер 3. С одной стороны мы запугиваем немцев, а с другой заставляем их искать то, чего просто нет. Дезинформация и психологическое давление тоже оружие и его надо правильно использовать.

С прибытием Решетова в лагере началась настоящая дисциплина. Он не стал ждать приказа — сразу начал «фильтрацию». Тихо, методично, без лишнего шума он беседовал с каждым из двух сотен бойцов, проверяя документы, расспрашивая о службе. Через два дня он пришел ко мне с докладом.

— Проверил всех, одиночек нет, так что пока засылов нет.

-Засланных казачков в основном надо искать среди окруженцев. Среди пленных их пока нет, вот если где освободим лагерь, тогда да, надо будет всех фильтровать, там точно будут согласившиеся работать на противника. Тут и обычные предатели-приспособленцы и те, кто на Советскую власть зуб имеет по тем или иным причинам.

Тем временем лагерь рос. Быков, окончательно вошедший во вкус, выстроил из вещмешков и ящиков настоящий склад. Он умудрялся выменивать у местных жителей, с которыми быстро наладил контакт, на трофейные немецкие безделушки свежую зелень, молоко и даже соль, которая была на вес золота.

— Командир, — однажды вечером Быков подозвал меня к складу. — Мы тут подумали... Раз уж у нас почти сотня человек и куча железа, надо бы сделать полевую кухню. На кострах готовить — это баловство. Пускай мы пару больших котлов и добыли, но всё равно, нужна полноценная кухня, чтобы еда была горячей в любое время. У меня на примете есть одна брошенная сельхозартель в трех десятков верст отсюда, там должно быть нужное нам оборудование.

— Добро, — кивнул я. — Завтра берешь десяток ребят, идете туда. Заберете кухню, заберете все инструменты, что найдете, и до кучи — проверьте, нет ли там чего из консервов.

На следующий день, проводив группу Быкова, я остался в лагере один на один со своими мыслями. Восемьдесят бойцов, крепкие землянки, суровый дисциплинированный быт — это была уже не просто банда окруженцев. Это был мой лесной гарнизон. Я понимал: сейчас, пока немцы заняты фронтом, у нас есть шанс закрепиться. Но скоро — очень скоро — этот лесной островок станет для них главной головной болью во всем округе. Я подошел к карте, разложенной на пне. Впереди была зима, а значит — время готовить припасы. И я знал, где их взять. У врага, сезон моей охоты только начинался. А мне много чего надо, как говорилось в одной книжке – зима близко, а нам для зимовки много чего нужно, в том числе и одежда, а значит надо искать наши склады и потрошить их. Не думаю, что склады с формой заинтересуют немцев, это не продовольствие с оружием и боеприпасами.

Возвращение Быкова с «добычей» превратилось в небольшое торжество. Его группа притащила не только полевую кухню, но и целую подводу, груженную сельхозинвентарем — пилами, молотками, гвоздями и даже паяльной лампой.

— Командир, — Быков сиял, несмотря на то что был весь в пыли. — Там, в артели, склад был прикрыт сеном, немцы даже не заглянули. Мы там еще два мешка соли нашли и, представь себе, пару ящиков с мылом! Теперь в лагере будет не только сытно, но и чисто.

— Молодчина, Быков. Кухню ставь у ели, там дым будет лучше рассеиваться в её ветвях. А инструменты — раздай плотникам. Нам нужно до холодов успеть обшить землянки досками, иначе плесень нас сожрет вместе с одеждой. И ещё, уже сейчас нужно задуматься о печках. В идеале достать буржуйки, а пока просто бочки и кирпичи. Вырезаем внизу бочки дверцу, затем выкладываем бочку изнутри кирпичами. Иначе она тепло держать не будет и еще кровельное железо достать на трубы для печи.

Я отошел в сторону, наблюдая, как лагерь закипает от работы. Люди двигались осмысленно, каждый знал свое место. Из разрозненной толпы мы превратились в механизм. Но я понимал, что для полноценной «13-й бригады», о которой я говорил Решетову, этого мало. Для моих планов нужно сделать из обычных солдат – коммандос, а вот получится ли это, не знаю. Я ведь сам в спецподразделении не служил, знаю о нём лишь понаслышке из книг и фильмов, и не думаю, что там всё правда, что пишут и показывают. В основном придётся действовать по наитию, да может повезёт найти профессиональных разведчиков или пограничников, у них хоть какой опыт есть. На вечернем совещании я выложил карты на стол.

— Слушайте внимательно. Быков прав — скоро осень, а там и зима. Нам нужно не только еда, нам нужно тепло. В тридцати километрах отсюда, судя по документам, был наш склад тылового обеспечения. Его, скорее всего, не успели вывезти или сжечь. Там должны быть ватники, шинели, сапоги. Немцы такие места брезгуют — они ищут продовольствие, патроны и бензин, а тряпки для них — мелочь. Это наш приоритет.

— Это в зоне патрулирования эсэсовской роты, — тихо заметил Решетов, изучая карту. — Там рискованно.

— Рискованно везде, — отрезал я. — Но без теплых вещей мы к январю превратимся в стаю замерзших теней, а не в отряд. Николаев, готовь расчеты. Идем в рейд. Скрытный, мобильный, никакой стрельбы без крайней необходимости.

Я чувствовал, как азарт заполняет меня. Это была игра на грани фола, но именно в ней я чувствовал себя на своем месте. Я не просто выживал — я строил. Я создавал структуру, которую немцы будут ненавидеть, но с которой им придется считаться.

Ночью, перед выходом, я долго не мог заснуть. Лежал на нарах, слушая ровное дыхание своих людей, и думал о том, что в этой «игре в поросят» я и есть тот самый «номер 3», которого они будут искать до посинения, но надеюсь, так и не найдут. Мы станем для них невидимой угрозой, призраками, которые отбирают у них всё — от снарядов до веры в собственную безопасность.

Утро встретило нас густым туманом, таким плотным, что дальше вытянутой руки ничего не было видно. — Идеально, — прошептал я, проверяя затвор своей СВТ. — Идем к своим складам.

Мы двинулись в путь. Я знал: где-то там, за горизонтом, нас ждут не только ватники и сапоги. Нас ждет война, которая с каждым днем становится всё страшнее, всё беспощаднее. Но пока у меня есть эти люди, я буду биться.

Глава 3

Тридцать километров по пересеченной местности, да еще скрытно, стараясь обходить любые мало-мальски обитаемые хутора — задача не из легких. Мы шли почти весь день. Туман, который так удачно скрывал нас утром, к полудню сменился мелкой, противной моросью. Лес дышал сыростью, но никто не жаловался. Бойцы понимали: без теплых вещей грядущая зима убьет нас вернее немецкой пули. К объекту вышли часа в три ночи. Пришлось идти осторожно, а один раз переходить дорогу и ждать момента, пока она будет свободной. Время конечно потеряли, зато бойцы отдохнули и потом с новыми силами двинулись вперёд. Склад располагался на территории бывшей машинно-тракторной станции, обнесенной забором из колючей проволоки. Мы залегли на опушке, метрах в ста от периметра.

— Петренко, — едва слышно шепнул я сержанту. — Что видишь?

— Двое часовых ходят вдоль фасада. Еще один у ворот, курит, зараза, огонек так и светит. И с вышки на заднем дворе один торчит за пулеметом. Судя по всему, основная охрана дрыхнет в кирпичном здании конторы.

— Эсэсовцы? — спросил Решетов, вглядываясь в темноту.

— Темно, не разглядеть, — покачал головой Петренко. — Но форма вроде обычная, мышиная. Видать, тыловиков посадили охранять то, что до фронта не доехало.

— Значит так, — я собрал вокруг себя командиров групп. — Стрелять нельзя. Если поднимем шум, из соседнего гарнизона через час примчатся моторизованные патрули. Работать только ножами и саперными лопатками. Петренко, берешь своих лучших людей, обходите с тыла, снимаете вышку. Я с двумя ребятами беру тех, что у фасада. На всё про всё — десять минут. Пошли.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож. Холодная сталь удобно легла в ладонь, привычно и успокаивающе. Оставив основную часть отряда в лесу под командованием Николаева, мы тенями скользнули к периметру.

Проволоку перекусили трофейными кусачками, отжатыми Быковым у какого-то связиста. Я подобрался к курящему часовому со спины. Немец переминался с ноги на ногу, тихо напевая что-то себе под нос. Бросок, левая рука жестко зажимает рот, запрокидывая голову назад, правая с силой вгоняет клинок под челюсть. Немец дернулся, обмяк и тяжело осел на землю. Я аккуратно уложил его в траву. Справа и слева донеслись едва слышные глухие звуки — мои ребята сработали так же чисто. На вышке тоже всё было кончено: Петренко просто перерезал горло задремавшему пулеметчику. Хотя это был первый убитый мной человек таким образом, всё же, когда стреляешь в кого-то, это другое, но ни каких душевных терзаний я не испытал. Только осознание хорошо выполненной работы. Это честно говоря меня порадовало, а то, что эти терзания настигнут меня позже, так не будет этого. Я ведь знал, что натворит на нашей земле эта нелюдь, так что как говорили когда-то бледнолицые в Америке – хороший индеец – мёртвый индеец. Здесь соответственно меняем индеец на немец и всё встаёт на свои места.

— Чисто, — выдохнул подошедший ко мне сержант, вытирая при этом лезвие своей лопатки о траву. Его ганца оставалось только пожалеть, раны от лопатки страшные, а тут видно он ей бил сразу насмерть, раз всё тихо прошло.

— Быков, давай своих архаровцев сюда, — скомандовал я в темноту.

Из леса бесшумно вынырнули несколько десятков теней. Мы подобрались к конторе и с удивлением увидели, что дверь не заперта. Тихонько её чуть приоткрыв, глянули, никого. Также тихо открыли дверь и неслышно проникли вовнутрь. Сразу заблокировали немцам доступ к оружейке, которая расположилась прямо у входа. Дневальный самым беспардонным образом спал, а потому первым и отправился в свою Валгаллу. Его зарезали первым, а потом двинувшись дальше, принялись и за остальных немцев, вырезая их одного за другим. Глухие стоны, возня в темноте, и через пару минут всё было кончено. Охрана была вырезана под корень без единого выстрела.

— Вскрывайте ангары, — приказал я. — Быков, твой выход. Время пошло!

Когда тяжелые ворота со скрипом отворились, Быков чуть не сплясал от радости. Огромный ангар был до потолка забит тюками. — Командир! — хриплым от восторга шепотом доложил он. — Тут всё! Ватники, полушубки овчинные, валенки, сапоги кирзовые. Да тут на полк хватит!

— Нам на полк пока не надо, а вот на три сотни человек берите с запасом. Хватайте всё, что сможете унести.

Работа закипела. Люди носились как заведенные, вытаскивая тяжелые тюки. Но тащить всё это на себе за тридцать километров было чистым безумием.

— Слушай мою команду! — я остановил пробегающего мимо Петренко. — Основную часть груза тащите в Медвежий овраг, это в трех километрах отсюда. Сделаем там временный схрон. Завалите всё лапником и землей, потом заберем. С собой берем только самое необходимое на первый случай! И да, всем переодеться, а то не кадровые бойцы красной армии, а банда махновцев.

Этот мой приказ все встретили с воодушевлением и сразу принялись переодеваться, а также прихватили себе по запасному комплекту. Я им это не запрещал, наоборот, мне же потом лучше будет. Пока бойцы, как муравьи, перетаскивали горы амуниции в лес для организации схрона, я решил осмотреть дальние гаражи станции. Сбив навесной замок валявшимся неподалёку топором, я распахнул створки. В нос ударил запах соляры, масла и старого металла. Внутри стояли два немецких грузовика «Опель Блиц» и один наш ЗИС-5. Но мое внимание привлекло не это. В самом углу, накрытый брезентом, стоял угловатый, хищный силуэт.

Я сдернул брезент и невольно присвистнул. — Вот это подарочек... Передо мной стоял средний бронеавтомобиль БА-10. Наш, советский. Трехосный монстр на базе «ГАЗ-ААА» с клепаным бронекорпусом и башней от легкого танка Т-26. Сорокапятка угрожающе смотрела прямо на меня, а рядом с ней чернел ствол спаренного пулемета ДТ. Видимо, немцы захватили его исправным, пригнали сюда и оставили до лучших времен, намалевав на бортах свои кресты.

— Николаев! — крикнул я. — Тащи сюда того танкиста, которого мы освободили! Быстро!

Через минуту в гараж влетел бывший военнопленный, щуплый механик-водитель. Увидев БА-10, он аж засветился.

— Товарищ командир... Это же наша «бэашка»!

— Завести сможешь? — жестко спросил я.

— Обижаете! Дайте мне пять минут и гаечный ключ, я ей в душу загляну! — он рысью метнулся к капоту.

— Петренко! — скомандовал я. — Загоняйте «Опели» к ангарам. Грузим их под завязку! В ручную мы всё не утащим, а так хоть часть хабара с комфортом доставим.

Работа закипела с удвоенной силой. Быков, как заправский дирижер, распределял тюки: часть уходила пешком в сторону Медвежьего оврага, чтобы осесть в скрытом тайнике, а самое ценное — медикаменты, полушубки, ящики со взрывчаткой, обнаруженные в соседнем боксе, — летели в кузова трофейных грузовиков.

Взревел мотор БА-10. Танкист высунулся из башенного люка, радостно скалясь: — Шепчет, товарищ старший лейтенант! Бак наполовину полон, боекомплект в норме! Снарядов штук сорок есть!

— Отлично. Пойдешь в голове колонны.

Рассвет уже наступил, но всё равно было ещё слишком рано. Склад был вычищен до состояния звенящей пустоты. Мы не стали его поджигать — пусть немцы поломают голову, куда исчезли пятнадцать человек охраны, броневик и горы зимнего обмундирования. Отсутствие пепелища сбьет их с толку и задержит реакцию. А по охране, так их вывезли за километр в лесок, там и выбросили. Тут чем больше непонятного и таинственного, тем лучше.

Колонна из бронеавтомобиля и трёх тяжело груженных грузовиков медленно, не включая фар, выкатилась за ворота. Нашёлся еще один боец умевший водить машины, так что забрали мы все три грузовика и бронеавтомобиль. Остальной отряд уже скрылся в лесу, уходя тайными тропами. Мы проехали около пяти километров по грунтовке, прежде чем я приказал свернуть на заброшенную лесовозную просеку. Там, в чаще, мы тщательно замаскировали съезд свежесрубленными елками, скрывая следы шин на земле.

Я сидел в кабине головного «Опеля» и чувствовал, как гудят от усталости ноги. Но на душе было спокойно. Зиму мы встретим во всеоружии, а наличие у нас бронемашины с 45-миллиметровой пушкой переводило наш отряд в совершенно новую весовую категорию. Партизаны с танковой башней — это сюрприз, к которому фашисты точно не готовы.

Грузовики и бронеавтомобиль мы не стали гнать до самого болота — тяжелая техника просто увязла бы на подходах, да и следы... Для нашего механизированного взвода мы оборудовали превосходный скрытый капонир в глубоком логу, километрах в трех от островной базы. Туда и проехать можно было не наследив, как раз мимо лесная дорога проходила. Загнали туда машины, тщательно затянули их маскировочными сетями, которые Быков в полном составе предусмотрительно прихватил со склада, и забросали сверху лапником. Если не знать, куда смотреть — в десяти шагах пройдешь и не заметишь. Броневик я велел замаскировать особенно тщательно: он наш главный козырь, и «светить» его раньше времени категорически запрещалось. Это был наш козырь или джокер, кому, как удобней называть.

Оставив у техники усиленный секрет из трёх бойцов с трофейным пулеметом, основная часть группы, навьюченная тюками с полушубками, валенками и медикаментами, двинулась к броду.

В лагерь мы ввалились уже засветло. Те, кто оставался на острове, встречали нас с нескрываемым восторгом. Еще бы — уходили оборванцами, а вернулись настоящими гвардейцами, в новеньком обмундировании, да еще и с богатым хабаром. Быков тут же развернул кипучую деятельность, распределяя теплые вещи по землянкам и пряча излишки в обустроенные схроны. Десяток бойцов двинулись назад к грузовикам забрать остатки, а это были простыни и одеяла. А что, спать в одежде на голых досках лежаков или просто на охапках соломы, так зачем себя истязать, если можно спать, как белые люди. На складе выпотрошили матрацы и привезли с собой их чехлы, а теперь накосим и насушим травы и потом набьём получившимся сеном чехлы. Вот и будут у нас вскоре полноценные матрацы. Но расслабляться было рано. Осень постепенно вступала в свои права, ночами ещё не примораживало, но за этим не заржавеет. Землянки мы достроили, досками обшили, но без обогрева они быстро превратятся в ледяные склепы.

— Командир, — Быков вытер пот со лба, закончив учет. — Людей мы одели. Кухня полевая работает, горячим кормим. Но в землянках спать зябко. Братва просит костры разводить, а мы ведь договаривались — никакого открытого огня на острове.

— Правильно договаривались, — кивнул я. — Костры демаскируют. Будем делать печки-буржуйки. Помнишь пустые железные бочки из-под горючего, которые мы на тракторной станции прихватили на обратном пути?

— Помню. Штук шесть в кузов ЗИСа закинули. Только если в них просто дрова палить, тонкое железо за пару недель прогорит до дыр, да и тепло они не держат. Потухнет — и через час снова дубак.

— А мы их модернизируем, — я усмехнулся, вспоминая старые дедовские способы. — Кирпичи, что ребята вчера из руин печи на хуторе натаскали, целы? Глина на берегу есть. Давай сюда пару толковых мужиков с руками, будем инженерную мысль в массы нести.

Работа закипела. Технология была простой, но надежной, как лом. В нижней части бочек с помощью зубила и молотка мы аккуратно вырубали квадратные дверцы, приладив их обратно на самодельные петли из стальной проволоки. А затем началось самое главное: замесив густой глиняный раствор, бойцы начали выкладывать нутро бочек кирпичом, подгоняя его так, чтобы он плотно прилегал к металлическим стенкам, заполняя зазор между кирпичом глиной. Пускай глина была самой обычной, но нам и так сойдёт. Даже если она потом от жара растрескается, нам будет от этого глубоко фиолетово.

— Вот смотри, интендант, — объяснял я Быкову, который с интересом наблюдал за процессом. — Теперь огонь железо не прожжет. А главное — кирпич нагреется, и даже когда угли прогорят, эта «термо-бочка» будет отдавать тепло до самого утра.

Правда тут пришлось повозиться, когда стали кирпичи над прорубленным отверстием выкладывать. Но дверцу изначально делали большой, так что справились. Потом просто протопили основательно эрзац буржуйку, это что бы глина между кирпичами спеклась. Это вместо цемента, как говорится – дёшево и сердито.

— Голова! — искренне восхитился капитан. — А с трубами что делать будем? Дым-то куда-то отводить надо.

— А для этого мы кровельное железо привезли.

Я подозвал Петренко и еще нескольких крепких парней. Мы нашли на краю острова поваленную ветром сухую сосну с ровным, гладким стволом подходящего диаметра. Очистили его от коры на пару метров. Потом нарезали железо на длинные полосы.

— Берите листы железа, — скомандовал я. — Оборачивайте вокруг ствола.

Бойцы навалились, сгибая жесткие листы вокруг бревна. Правда перед этим пришлось прибить край листа к бревну, что бы он крепко держался. Затем, вооружившись деревянными киянками, чтобы не пробить тонкий металл, сначала обернули лист вокруг ствола и выдернули гвозди, а затем начали отстукивать края, загибая их друг за друга в плотный замок. Простучав ровный и аккуратный шов по всей длине, мы просто стягивали готовую трубу со ствола. Получалось идеально ровно и герметично, потому что несколько маленьких отверстий от гвоздей закрывались швом. К вечеру в каждой из шести полуземлянок стояло по новенькой, тяжелой «бронированной» буржуйке. Трубы вывели через крыши, тщательно замазав стыки глиной, чтобы не загорелся дерн и лапник. Чтобы дым не поднимался густым демаскирующим столбом, трубы вывели под нижние ветви елей. Землянки сразу строили рядом с деревьями. Так что особых трудностей не возникло, зато дым точно теперь нас не демаскирует с воздуха.

Когда стемнело, в землянках впервые затопили печи. Тяга была отличной. Кирпич внутри бочек быстро накалился, и по укрытиям поплыло густое, уютное тепло. Бойцы, скинув новенькие шинели, сидели вокруг печек, подставляя ладони к огню. Заодно на верх бочки поставили котелки с водой, чайком побаловаться. Кто-то тихо затянул песню, кто-то чистил оружие. Я зашел в штабную землянку. Здесь тоже было тепло. Решетов сидел за столом, сшитым из горбыля, и при свете коптилки изучал захваченные на складе немецкие накладные. Николаев чертил на обрывке карты схемы пристрелки для нашей сорокапятки на броневике.

Лагерь был готов к зиме. Люди были сыты, одеты и вооружены. Наш остров превратился в настоящую неприступную крепость. Оставалось только дождаться, когда немцы сделают свой первый ход, обнаружив пустой склад и пропажу техники. И почему-то я был уверен, что ответят они очень скоро.

Утро выдалось прохладным, выйдя из штабной землянки, я с удовольствием вдохнул свежий, кусачий воздух. Над островом не было ни облачка дыма — наши хитрости с трубами под елями сработали на отлично. Из труб поднималось лишь легкое, едва заметное марево теплого воздуха, которое тут же рассеивалось в ветвях. Бойцы, умываясь у родника ледяной водой, фыркали, но выглядели бодрыми. Нормальный сон на матрасах и тепло сделали свое дело.

Но червячок тревоги, поселившийся во мне еще с вечера, продолжал грызть. Я прошел через весь лагерь к противоположной, северной оконечности острова. Здесь берег резко обрывался в топь. Черная, покрытая ряской и редким камышом жижа тянулась метров на пятьсот, упираясь в глухую стену материкового леса. Сзади тихо подошел Петренко. Сержант, казалось, вообще не умел ходить громко.

— Не нравится мне этот берег, командир, — задумчиво произнес он, проследив за моим взглядом. — С юга у нас брод, там пулеметы пристреляны. А тут — гиблое место. Дна нет, слега на три метра уходит и до твердого не достает.

— Вот именно, сержант. Гиблое место и если немцы поумнеют, то просто пригонят собак и обложат наш южный брод, они даже наступать не будут. Установят пулемёты, это что бы мы никуда не делись, а затем поставят минометы и перемешают наш остров с грязью. Мы отсюда просто не выйдем. Мыши в бочке.

Петренко нахмурился, переваривая мои слова. — И что предлагаете, товарищ старший лейтенант? Брода тут отродясь не было.

— Брода нет. Значит, мы его построим, — я повернулся к сержанту. — Нам нужна гать. Тайная тропа на материк. Причем такая, чтобы ни с воздуха, ни с берега ни одна собака ее не углядела.

— Гать? — сержант почесал затылок. — Так ведь бревна всплывут, да и видно их будет...

— Не всплывут, если мы их рогатинами к дну пришпилим. Делать будем так: тропу проложим зигзагом, чтобы только свои знали, где шагнуть. Бревна укладываем на полметра ниже уровня воды. Сверху — топь и ряска, снизу — твердая опора.

Половину дня мы потратили на разведку топи. Петренко с двумя бойцами, раздевшись до исподнего и стуча зубами от холода, прощупывали трясину длинными жердями, ища наиболее узкие и неглубокие участки. Наконец, извилистый маршрут был намечен.

После обеда закипела адская работа. Я снял со строительства землянок два десятка самых крепких парней. Лес рубили далеко на материке, в глухой чащобе, чтобы не оставлять свежих пней поблизости. Бревна и толстые жерди волоком тащили к болоту.

Технология была изнурительной. Сначала бойцы, стоя по грудь в ледяной, вонючей жиже, вбивали в торфяное дно тяжелые дубовые колья с развилками на концах — так называемые рогатины. Потом под воду заводили связанные пучки хвороста — фашины, чтобы создать подушку. И только сверху, утапливая их в грязь, укладывали поперечные бревна, намертво заклинивая их между вбитыми рогатинами.

Вода была обжигающе холодной. Работали сменами по двадцать минут, после чего люди пулей вылетали на берег, где их уже ждал Быков. Интендант организовал пункт обогрева: растертых жестким сукном бойцов поили горячим чаем и выдавали по «наркомовским» пятьдесят грамм шнапса из трофейных запасов — исключительно в медицинских целях, чтобы никто не свалился с воспалением легких.

К вечеру второго дня, когда руки у всех покрылись ссадинами, а спины не разгибались от усталости, тайная гать была готова. Я лично прошел по ней от материка до острова. Со стороны казалось, что человек, как ангел какой или святой, просто идет по воде аки посуху. Ноги по колено утопали в ряске и мутной воде, но подошвы сапог уверенно опирались на скользкое, но прочное дерево. Стоило сделать шаг вправо или влево — и ты ухал в бездонную трясину.

На материковом конце гати, прямо под корнями огромного вывернутого бурей вяза, мы оборудовали схрон, спрятав там НЗ: ящик патронов, гранаты и немного сухарей с тушенкой.

— Ну вот, Петренко, — сказал я, отжимая мокрые штаны у жаркой буржуйки в своей землянке. — Теперь у нас есть запасная дверь. Если гости попрут с парадного входа — встретим, а если прижмут — растворимся в лесу, как духи.

— Грамотно, командир, — одобрительно кивнул Решетов, наливая мне кружку кипятка. — Тыл у нас прикрыт. Только вот сидеть мы тут вечно не будем. Люди оружие чистят, в бой рвутся. А тут еще и броневик этот... Танкист вокруг него вторые сутки кругами ходит, как кот вокруг сметаны, каждый винтик уже смазал.

Я сделал глоток горячего чая, чувствуя, как тепло приятно разливается по уставшему телу.

— Долго сидеть и не придется. Немцы уже наверняка на ушах стоят из-за склада. А пока они носятся по округе, высунув языки, мы нанесем удар там, где они нас совсем не ждут. Пора выводить нашего «железного капут» на охоту.

Я развернул на столе карту. Настало время использовать наш БА-10 так, чтобы у фашистского командования затряслись поджилки.

Мой палец уткнулся в синюю нитку реки, пересекающую железнодорожное полотно. — Вот здесь, — сказал я, обводя точку на карте карандашом. — Мост через реку Гнилая. От нашей базы это почти сотня километров. Пешком туда-обратно — неделя, да еще и по открытой местности. А вот на технике по ночным грунтовкам — часа два-три хода в один конец.

Николаев склонился над картой, прищурившись: — Сто километров? Товарищ командир, это же глубокий немецкий тыл. Они там себя хозяевами чувствуют. Мост наверняка охраняется, это стратегический объект.

— В том-то и дело, что хозяевами, — усмехнулся я. — Они ищут нас здесь, в радиусе тридцати верст от сгоревшего склада. А мы ударим там, где они даже не подозревают о существовании партизан. Мы нанесем им удар под дых. И нам в этом поможет «Железный капут».

-Почему «Железный капут»? – Не понял меня Решетов.

Ну вот как ему рассказать про юмористический сериал «Железный капут», про супертанк кайзеровской Германии в Африке во время Первой Мировой Войны.

-Да просто к слову пришлось.

Решетов скептически хмыкнул: — БА-10, конечно, машина серьезная. Но как мы ее туда дотащим? Дороги немцами контролируются. Остановят патрули — и привет.

— А мы не будем прятаться, — ответил я, чувствуя, как внутри разгорается охотничий азарт. — Мы поедем в открытую. Броневик перекрашен в немецкий камуфляж, кресты на бортах есть. «Опели» у нас тоже их, родные. Мы не партизаны, Решетов. На эту ночь мы — специальная моторизованная зондеркоманда, выполняющая патрулирование. Немецкие кителя тоже есть, оденем сверху, как и каски и всё, со стороны мы немцы.

На следующий день лагерь жил предвкушением. Для операции я отобрал тридцать человек — самых обстрелянных и тех, кто лучше всех усвоил немецкие команды, которым их учил один из бывших пленных, до войны работавший школьным учителем немецкого.

Танкист, оказавшийся веселым парнем по фамилии Синицын, колдовал над броневиком. Двигатель ГАЗ-ААА урчал ровно и басовито. Пушку сорокапятку почистили, пулеметы смазали. В кузова грузовиков погрузили трофейную взрывчатку, обнаруженную на складе, и посадили бойцов, одетых в новенькие немецкие шинели.

В сумерках мы выдвинулись. Я ехал в головном «Опеле» рядом с водителем. За нами, мерно порыкивая, катился БА-10, замыкал колонну второй грузовик. Ехали с включенными фарами, нагло, как хозяева.

Расчет оправдался. Мы дважды проезжали через спящие деревни, где стояли немецкие гарнизоны. Часовые, видя характерные силуэты своих грузовиков и бронемашину с крестами, только лениво поднимали шлагбаумы, даже не пытаясь остановить «своих» для проверки документов. Наглость — второе счастье.

К мосту мы вышли около трех часов ночи. Оставив машины в полукилометре, в лесополосе, мы с Петренко и нашим единственным сапером, угрюмым сибиряком по фамилии Крот, поползли на разведку.

Мост оказался серьезным. Железная ферма перекинута через бурлящую реку, по обоим концам — обложенные мешками с песком дзоты. В каждом, судя по торчащим стволам, торчало по станковому MG-34.

— Крепкий орешек, — прошептал Петренко, вглядываясь в бинокль. — В лоб не взять. Положат всех на подступах.

— А нам в лоб и не надо, — я посмотрел на часы. — У нас есть пушка. Значит так. Броневик выкатываем вон на тот холм, до дзотов оттуда метров триста, прямая наводка. Как только Синицын начинает их разбирать, мы бьем по охране, а Крот бежит под опоры со своей «посылкой».

Мы вернулись к машинам. Я дал последние инструкции. Синицын, захлопнув люк башни, поднял большой палец. Дождавшись начала рассвета, что бы было видно куда бить, мы начали.

— С Богом, мужики, — выдохнул я и понеслось.

БА-10 с ревом вылетел из лесополосы, взбираясь на пригорок. Немцы на мосту сначала даже не поняли, что происходит: из предрассветной мглы на них выехала машина с их же опознавательными знаками. Но когда башня БА-10 резко развернулась, наводя 45-миллиметровое орудие прямо на амбразуру дзота, было уже поздно.

Бах!

Грохот выстрела разорвал ночную тишину. Первый фугасный снаряд влетел точно в амбразуру правого дзота. Мешки с песком разлетелись в стороны, внутри сверкнула вспышка, и пулемет замолчал навсегда.

— Огонь! — заорал я, вскидывая СВТ.

Тридцать стволов ударили по опешившей охране моста. Броневик тем временем послал второй снаряд в левый дзот, превратив его в груду дымящихся обломков. Бой длился от силы минут десять. Немецкий гарнизон, лишившись пулеметов, был смят. Дождавшись этого, Крот, пригнувшись, словно гигантский паук, рванул к фермам моста, волоча за собой тяжелые связки тола. Следом за ним бросились и с десяток бойцов, они проконтролировали немцев, добив раненых.

— Командир, готово! — Крот выскочил из-под моста, разматывая бикфордов шнур. — Запала на три минуты!

— По машинам! Быстро! — скомандовал я.

Мы погрузились в грузовики и рванули прочь по грунтовке, не дожидаясь взрыва. Отойдя километра на три, мы услышали, как за спиной раздался тяжелый, утробный грохот. Земля дрогнула, а ночное небо на мгновение осветилось багровой вспышкой. Железнодорожный мост перестал существовать, перерезав немцам важнейшую артерию снабжения на несколько недель.

— Ну вот, — я спокойно стоял, глядя на полыхающее зарево. — А теперь — петляем. Назад по той же дороге ехать нельзя.

Мы сделали огромный крюк, уходя на север, к соседнему району. По пути, словно в награду за дерзость, нам попался отставший от своей колонны крытый немецкий грузовик-фургон. Водитель дремал за рулем, съехав на обочину. Забрав его без единого выстрела, мы с радостью обнаружили внутри полтонны свежих овощей, муки и мясных консервов — отличный трофей для базы.

К утру, уставшие, но целые и с победой, мы загнали технику в наш скрытый капонир. Первый выход моторизованной группы прошел безупречно. Немцы получили звонкую пощечину там, где меньше всего этого ждали. А наш БА-10 доказал, что пушка в умелых руках партизан страшнее целого батальона. Главное, выживших вроде не осталось, так что и немцы про наш БА-10 ничего знать не будут.

Возвращение на остров прошло в приподнятом настроении. Когда мы, переодевшись в свою форму и оставив немецкие кителя в кабинах грузовиков, прошли по секретной гати на остров, лагерь уже просыпался.

Быков, завидев нас, первым делом не устав у нас поинтересовался, а хищно окинул взглядом мешки, которые бойцы тащили с собой от захваченного фургона.

— Овощи? Мука? Командир, вы где это взяли? — интендант чуть не облизнулся.

— На дороге валялось, — хмыкнул Петренко, сбрасывая тяжелый сидор с консервами. — Принимай на баланс, капитан.

Пока бойцы, сдавая оружие дежурному и умываясь, возбужденно пересказывали остальным детали ночного рейда, я собрал командиров в штабной землянке. Внутри было тепло, в нашей "бронированной" бочке весело гудел огонь. Решетов, не спавший всю ночь, поставил на стол закопченный чайник.

— Ну, докладывайте, — Решетов сел напротив, вглядываясь в мое лицо. — Как прошло?

— Моста больше нет, — устало, но с удовлетворением ответил я, принимая металлическую кружку. — Крот отработал на отлично. Ферма легла в воду, опоры снесло. Немцам, чтобы восстановить движение, понадобится не меньше месяца.

Николаев, сидевший рядом, довольно потер руки. — Синицын молодец. С двух выстрелов два дзота разобрал. Я думал, он пристреливаться будет, а он, шельмец, как в тире отработал.

— Это хорошо, — кивнул Решетов, но его глаза оставались серьезными. — Мост — это прекрасно. Но теперь давайте считать последствия. Милиционер достал свой блокнот и открыл его на чистой странице. — Первое. Немцы потеряли стратегический мост. Это не просто склад с портянками. Это перерезанная артерия. Второе. Мы ехали к мосту по их территории. Если они начнут опрашивать гарнизоны, те вспомнят, что ночью проходила колонна: броневик и грузовики. Третье. Охрану моста мы вырезали, но взрыв слышали на многие километры вокруг.

— И к чему ты клонишь? — Николаев нахмурился.

— К тому, что они сложат два и два, — ответил я за Решетова. — Они поймут, что это действовала не местная шайка оборванцев с вилами. Они поймут, что у нас есть моторизованная группа, что у нас есть пушка, и что мы маскируемся под их патрули. И самое главное — они попытаются вычислить, откуда мы выехали и куда вернулись.

В землянке повисла тишина. Треск дров в печке казался неестественно громким.

— Значит, "Железный капут" пока ставим на прикол, — резюмировал я. — Синицыну передай: пусть накрывает машину масксетями так, чтобы даже мышь не проскочила. С сегодняшнего дня вводится режим строжайшей радиомолчания и светомаскировки. Никаких выходов крупными группами.

— Командир, — подал голос Быков, заглядывая в землянку. — Там это... Крот просит зайти. Говорит, что-то важное.

Я вздохнул, поднялся и вышел наружу. Сапер сидел у своей землянки, задумчиво вертя в руках какой-то металлический цилиндр. — Что у тебя, сибиряк? — спросил я, подходя.

Крот поднял на меня тяжелый взгляд. — Товарищ командир. Взрывчатку, которую мы на складе взяли... Я ее сейчас перебирал, когда на учет Быкову сдавал. — И что не так? Отсырела? — Хуже, — сапер протянул мне цилиндр. — Это не просто тол. Это немецкие магнитные мины HHL-3. Кумулятивные. Они их против танков используют.

Я уставился на металлическую болванку с магнитами на дне. — Сколько их у нас? — Два ящика. Штук двадцать будет.

Я почувствовал, как мои губы сами собой растягиваются в хищную улыбку.

— Крот... Ты понимаешь, что это значит?

Сапер угрюмо кивнул: — Понимаю. Если бронетехника пойдет по лесной дороге, нам даже пушки Николаева не понадобятся. Мы сможем жечь их танки прямо из кустов.

— Решетов! — крикнул я, оборачиваясь к штабной землянке. — Отменяй тишину. Кажется, мы нашли способ, как встретить тех, кого они за нами пошлют!

Глава 4

Текст исправлен в соответствии с вашими указаниями. Все ошибки (орфография, пунктуация, опечатки) устранены, при этом структура, стиль и содержание оставлены без изменений.

Глава 4Найти оружие было сложнее, чем одежду. Нам нужен был склад, куда немцы сносят то, что собрали на местах боёв и то, что наши бросили при своём отступлении. Информатора мы взяли «на живца». Поставили трофейный грузовик как сломавшийся на второстепенную дорогу, по которой, по нашим наблюдениям, раз в неделю ходил фургон снабжения. Гауптман Ганс Мюллер, или вернее интендатуррат, как звался у немцев интендант, с прилизанными волосами и трусливым взглядом, не успел даже моргнуть, как был выдернут из кабины своего остановившегося «Опеля». Он крутил собственные дела, а потому и ездил один, без водителя, что и было нам на руку. Ведь водитель — это ненужный свидетель, а немцу потом объясняй начальству, как погиб его водитель, а он уцелел. А тут и объяснять не надо, вернее надо, но не немецкому начальству, а самому немцу интенданту. Мы не стали его бить. После того как его захватили, машину отогнали в лес, это чтобы нам никто не помешал плотно общаться. А там я просто усадил его в лесу у костра, показал свой нож и выложил на свой планшет его личные документы, которые мы успели у него отобрать.

— Ганс, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — у тебя есть выбор. Или ты сейчас подписываешь бумагу о сотрудничестве с 13-й бригадой специального назначения войск НКВД, или мы отправим тебя домой, но в посылке. Представляешь, приходит твоим родным посылка от тебя из России, причём отправителем будешь числиться ты сам, а в ней ты, вернее только твоя кожа, выделанная, это чтобы не испортилась в пути. Представляешь, что будет с твоей семьёй, когда она такую посылку получит? А если будешь на нас честно работать, то не только останешься жить, но и хорошо заработаешь.

Я пододвинул к нему пачку марок — трофейных денег, которые мы изъяли у немцев, причём имперских, а не оккупационных, которыми в основном и расплачивались с местными жителями. Его глаза жадно блеснули. Деньги и страх — лучшее сочетание для вербовки.

— Нам ваши деньги не особо нужны, а понадобятся, так мы их ещё легко себе добудем, столько, сколько нам будет нужно.

— Вы… вы дадите мне уйти? — пролепетал он.

— Дадим. И денег дадим, но только если ты станешь работать на нас. Сейчас ты скажешь мне, где находится ближайший к нам склад советского вооружения, которое вы отбили, и ты обеспечишь нам безопасный подход к нему. Если предашь — мы найдём тебя даже в Берлине.

Он подписал, дрожащей рукой, на заранее отпечатанном листе бумаги на немецком, также он составил нам карту-схему расположения склада на территории старой МТС. Как только мы захватили этот склад, я отпустил его, зная, что теперь он — наш раб, повязанный кровью и деньгами. Если он решит сдать нас, то и сам попадёт под расстрел. И да, насчёт того, что мы отправим его домой в виде хорошо выделанной кожи, я не шутил. Буквально накануне мы спасли небольшую группу евреев, которых немцы привели на расстрел. К сожалению, к началу этого действа мы не успели и первую партию немцы успели расстрелять. Однако, как бы это цинично ни звучало, но для моих планов это было только на руку. Мне был необходим таксидермист, или на крайний случай кожевенник, который умеет работать с кожей, вернее выделывать её.

Как говорится, клин клином выбивают, а террор лечится только ещё более сильным террором. Защитить непосредственно все наши деревни от карателей мы не могли, сил не хватит, а вот сделать так, чтобы немцы сами отказались от своей идеи о массовых казнях гражданского населения — вполне. Правда это будет выглядеть как натуральное средневековье, но немцы сами не оставили мне другого выбора. Существуй другой способ и я воспользовался бы именно им, но его просто не было. Это я, человек другой эпохи и знавший, что тут будет происходить, мог такое спрогнозировать, хотя и мне самому было несколько не по себе от того, что я хотел сделать. Самое простое — это был эффект «Третьего поросёнка», а в моём случае — 13-й бригады сил специального назначения войск НКВД. Еврей-сапожник как раз сделал мне печать, вырезал её из куска толстой резины. Мудрить не стали, тут чем проще, тем лучше, как говорится — дёшево и сердито. На круглом поле разместили число 13, чуть опустив его вниз, а над ним небольшую звезду. По окружности мелким шрифтом — Бригада специального назначения войск НКВД. Когда нет понятия, как должна выглядеть такая печать, если бы она вообще существовала, то и такая вполне сгодится. Это был мой первый шаг в этом направлении. Однако разумеется, что одной печати недостаточно. Мы ведь не в вакууме будем, всегда останутся те или иные свидетели, а потому я вплотную занялся физической подготовкой своих бойцов. Даже по их походке и движению знающие люди мгновенно должны были понять, что они не простая пехота. Благодаря тому, что со склада мы вывезли массу обмундирования, в том числе и комбинезоны разведки, то мои планы осуществлялись легко. Среди спасённых были и портные, вот их и усадили за работу. На стандартную гимнастёрку и штаны нашивалась мелкоячеистая рыболовная сеть и обрезки маскировочной сети, а также вплетались обрывки подходящей по цвету ткани. Тем самым получался эрзац-леший, или гилли. Также делали и с касками, которые тоже прихватили с собой. Таким образом все мои бойцы выглядели необычно и однообразно. То есть, не как сборище окруженцев, а как кадровый отряд. Когда полностью перевооружимся, то и по оружию будет сплошной порядок. Также нам шили и разгрузки, а также налокотники и наколенники. Я старался вспомнить всё, что смотрел и читал про спецназ, его экипировку и тактику действий. Кстати, на вещевом складе в большом количестве был и НР-40, он же Нож разведчика, вот их я приказал выгрести все, и сейчас у каждого моего бойца он висел в ножнах на поясе.

Специально для тех, кто любит говорить — не верю. Согласно регламенту, нож разведчика хранился как раз именно на складах материально-вещевого довольствия, вместе с обмундированием.

Склад МТС охранялся ровно так, как и говорил Мюллер: тыловики, расслабленность, уверенность в своей безопасности в глубоком тылу. Наводка Ганса была идеальной — он даже указал, где стоит пост с пулеметом, который мог бы доставить нам проблем. Мы действовали быстро. Сняли часовых, вырезали охрану в конторе. Когда ворота ангара поползли вверх, в свете фонарей блеснули сотни стволов.

— Вот он, арсенал! — выдохнул Николаев, проводя рукой по холодным стволам СВТ. Там были не только винтовки. Пятьдесят «Максимов» и столько же ДП-27 лежали в ящиках, как будто ждали нас. Это было не просто оружие — это была возможность переломить ход войны на нашем участке. Также там оказались и автоматы ППД. Да, именно ППД, а не ППШ, последние только начинали массово производить, и они ещё практически отсутствовали в войсках.

— Грузите всё, — скомандовал я. — Быков, заводи грузовики. Мюллер не соврал. Теперь у нас есть чем встретить любого врага.

Когда склад был пуст, а техника спрятана, я вернулся к письму, которое давно обдумывал. Мы оставили после себя идеальный порядок — ни одного выстрела, ни одного трупа в ангарах, только пустые ангары. Это должно было свести немцев с ума, когда они станут расследовать это дело. На листке бумаги, отпечатанном на машинке, которая оказалась при складе, наш учитель немецкого напечатал:

«Господа офицеры, спасибо за склад. Ваша предусмотрительность достойна восхищения. Теперь ваши винтовки будут стрелять в правильном направлении. С этого дня здесь начинает действовать 13-я бригада специального назначения войск НКВД. Мы — ваш ночной кошмар. Ожидайте нас в гости. Веселая жизнь только начинается, и да, попробуете отыграться на мирных жителях — пожалеете. Мы знаем много разных пыток и казней, поверьте, наша фантазия безгранична.»

Я поставил печать, вырезанную мне из резины, и положил письмо на стол начальника склада.

— Ну что, Петренко, — сказал я, глядя на притихших бойцов, которые теперь выглядели не как оборванцы, а как элитный отряд, особенно, когда перевооружились. — Теперь мы — 13-я бригада сил специального назначения НКВД. И пусть они знают, что этот номер они запомнят до самой смерти. И ещё, всем бойцам при свидетелях надо это говорить.

Мы растворились в ночи, унося с собой сотни винтовок и пулеметов. И я знал: уже вскоре слух о «тринадцатых» разлетится по всем немецким штабам, сея панику, к которой они не были готовы. Арийский порядок столкнется со скифской яростью и жестокостью.

Всё оружие и патроны мы вывезли, но с собой взяли только пулемёты и автоматы с СВТ, а всё остальное спрятали в лесу. Даже если не пригодится нам, то по крайней мере не достанется противнику. Но что-то мне подсказывало, что это оружие найдёт своих хозяев и очень скоро. А пока я распланировал следующую операцию, причём такую, что немцы вздрогнут. Тщательно подготовившись, мы выехали на дело. Глухая лесная дорога вывела нас к железнодорожной насыпи за пару часов до рассвета. По моим расчетам, эшелон должен был пройти здесь около пяти утра — стандартный график переброски подкреплений.

Нас было около сотни человек. Двое кинооператоров молча снимали то, как к железнодорожному полотну вышла сотня человек в единообразном обмундировании, но не обычном, а похожим на сказочных леших. На головах каски с мелкой сетью и отрезками ткани, которые и маскируют, и размывают силуэт. Вдоль полотна, на расстоянии десяти метров друг от друга, мы расставили все пятьдесят захваченных «Максимов». Это было похоже на безумие: длинная цепь черных стволов, уходящая в туманную предрассветную мглу. Чтобы усилить эффект, в пулеметные ленты мы поставили каждым десятым патроном зажигательный, которые удалось обнаружить в ящиках на складе.

— Все по местам! — скомандовал я, проходя вдоль строя. — Огонь открывать только по моему сигналу. Цель — вагоны с живой силой, по паровозу не стрелять. Жгите их!

Зачем стрелять по паровозу, если он сработает на нас, просто протащив прямо перед нами весь эшелон? Ждать пришлось недолго. Сначала земля дрогнула — глухой гул нарастал, превращаясь в ритмичный стук колес. Из-за поворота вырвался тяжелый немецкий паровоз, выбрасывая в небо снопы искр из своей трубы. За ним, как бесконечная змея, тянулись товарные вагоны, набитые немецкой пехотой. Когда эшелон поравнялся с первым пулемётом, я выбросил руку вверх.

— Пли!

Воздух разорвало от грохота пятидесяти пулеметов. Это был не бой, это была симфония смерти. Сотни пуль в секунду врезались в деревянные и обшитые сталью вагоны. Благодаря зажигательным патронам, эшелон вспыхнул почти мгновенно. Хорошо просохшие деревянные стенки вагонов загорались быстро, а ветер только раздувал огонь. Мощные винтовочные патроны легко прошивали и обычные, и забранные тонким железом вагоны. Шансов спастись не было, тем, кому посчастливилось не поймать пулю или быть легко раненым, наверное, было лучше погибнуть сразу.

Зажигательные пули сделали своё дело, и пожар возник стремительно. Хотя ветра не было, но паровоз создавал его искусственно и тем самым раздувал пламя, превращая эшелон в гигантскую печь. Внутри вагонов начался настоящий ад: крики обреченных людей заглушались треском горящего дерева и непрерывным пулеметным лаем наших «Максимов». Даже несмотря на такую плотность огня, в вагонах были выжившие. Но вот разгоревшийся пожар не оставил им ни малейшего шанса. Весь состав втянулся в полосу огня. К станции, находившейся в пяти километрах от нас, вскоре на полном ходу вылетел объятый огнём состав.

Когда горящий состав на полной скорости влетел на станцию, это выглядело как апокалипсис. Станционные постройки, пакгаузы и стоящие рядом эшелоны вспыхнули быстро. Немцы, ожидавшие прибытия подкреплений, наблюдали, как в их тыл врывается «огненный дракон». Паника была такой, что гарнизон станции, бросив всё, в ужасе бежал в лес, даже не пытаясь тушить пожар. Весь эшелон был уничтожен, выживших не осталось: в такой мясорубке спастись было невозможно. Немцы потеряли пехотный полк, и это при том, что мы сами не понесли никаких потерь, даже ранеными.

Я смотрел на это зарево и понимал: сегодня мы совершили то, чего от партизан не ждали. Мы перестали быть группой, которая «бегает по лесам». Мы стали силой, которая способна стирать с лица земли целые воинские соединения.

— Командир, — рядом со мной появился Петренко, его лицо было черным от копоти. — Они там все сгорели. Ни одного фрица не вышло.

— Знаю, — отрезал я, пряча бинокль. — Собирайте людей. Уходим. Пусть теперь гадают, кто это устроил.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной пылающее небо. Сегодня мы показали немцам, что их тыл — больше не место для отдыха. Это место для их могил. Всё это было бесстрастно снято на киноплёнку. Откуда у нас кинооператоры с аппаратами? А буквально через неделю, как мы обосновались на своём острове, то наткнулись на наш медсанбат, попавший в окружение. К тому моменту все тяжёлые уже умерли, остались только те раненые, которые имели шанс выжить. Вот вместе с медсанбатом и оказалась группа политработников и политотдела армии, а в их числе и кинооператоры. Хорошо, что звания у них были невысокие, и авторитетом задавить меня не пытались. Когда поняли, что со мной, где залезешь, там и слезешь, то прикинув все варианты, решили остаться со мной. Хорошо ещё, что они сохранили довольно большой запас плёнки. Вот и снимали для кинохроники и политотдела. В частности быт нашего лагеря, как там всё устроено, как тренируются мои бойцы, а тренировал я их всё свободное время. Правда снимать они стали только, когда я всех бойцов переодел в новую форму. В лагере и на тренировках они были в обычной форме, но с ножами на поясах, а это сразу бросалось в глаза, и снимали в основном тренировки по физподготовке и ножевому и рукопашному бою. С этим тоже вышел курьёз. Вышел к нам один старшина-пограничник, который, оказалось, хорошо владел ножевым боем. Вот я и стал с ним тренироваться, поддерживать свои навыки в тонусе. И тут выяснилось, что я гораздо лучше владею как ножевым, так и рукопашным боем. К тем знаниям, что мне в детстве дал брат приятеля, я сам в армии тренировался по случаю со спецами, так получилось, а потому сам, не служив в спецподразделениях, достаточно хорошо владел ножевым боем, на твёрдую четвёрку. А вот для этого времени это оказалось что-то запредельное.

Интерлюдия.

Над лесом стоял густой запах хвои и прогретой солнцем земли. В стороне от общего лагеря, на небольшой поляне, старшина-пограничник Иван Савельевич Степанов — человек с лицом, будто высеченным из гранита, — натачивал свой НР-40. Рядом, прислонившись к березе, курил младший лейтенант милиции Решетов. Оба они, «окруженцы» до мозга костей, до сих пор не могли привыкнуть к порядкам, которые установил в отряде лейтенант Ремезов.

Степанов вдруг остановился и кивнул в сторону поляны, где Ремезов в одиночку отрабатывал связки. Движения лейтенанта были пугающе экономными: никаких лишних замахов, никакой суеты, только резкие, как выстрел, выпады.

— Ты видел, товарищ младший лейтенант? — тихо спросил старшина, не сводя глаз с командира. — Вчера на спарринге… я его своим ножом — «раз-два», классика пограничная. А он даже не дернулся. Мягко так ушел, будто его там и не было, а потом… я только почувствовал холод стали у горла.

Решетов выпустил густой клуб дыма и тяжело вздохнул:

— Видел, Иван Савельевич. И в рукопашке то же самое. Я ведь до войны в милиции служил, основы знаю, приемы задержания… Но то, что он вытворяет — это не «уставное». Там и приемы какие-то чужие, и логика другая. Будто он не в пехоте служил, а в какой-то закрытой школе, о которой даже в Москве не все знали.

Старшина спрятал нож в ножны и понизил голос:

— Пехотный лейтенант, говоришь? Врёшь ты, Решетов. Пехота так не работает. Пехота — это «в штыки и вперед». А он… он как зверь лесной, только с мозгами математика. Откуда у простого парня из стрелковой роты такая выучка? Я ведь, когда его впервые увидел, думал — мальчишка, пороха не нюхал. А сейчас… — Степанов перекрестился, — иногда мне кажется, что он вообще не отсюда.

— А может, и «отсюда», да только не совсем, — Решетов прищурился, глядя на тренирующегося командира. — Ты подумай сам. Языки знает как родные, в тактике понимает больше, чем полковники в штабах. А эта его манера работать? Я слышал, что у Коминтерна были свои школы за границей, где готовили таких... «специалистов» для работы в глубоком тылу. Может, он из таких? Сын нелегалов, выросший где-нибудь в Европе, или сам подготовленный агент, которого бросили сюда с началом войны, а документы — легенда прикрытия?

Степанов задумчиво потер подбородок:

— Коминтерн, говоришь? Может, и так. Или из семьи нелегалов, что годами в логове врага сидели, впитывали их повадки, их методы... А теперь просто вернулся домой, чтобы выжечь их калёным железом. Оттого и почерк такой — не наш, не советский, а какой-то... хищный. Будто он сам всю жизнь в волчьей стае прожил и знает их привычки лучше, чем они сами. Да и чувствуется в нём чужеродность. Говорит чисто, но не так, и словечки порой какие-то непонятные проскакивают. Да и жутью от него порой несёт, хотя внешне и не скажешь.

— Главное, чтобы бил врага, — буркнул младший лейтенант, хотя в его глазах всё ещё читалась тревога. — Ты посмотри, как он к засадам готовится. Никакой спешки, всё рассчитано, как в аптеке. И этот его холод в глазах, когда он распоряжения дает… Иной раз оторопь берёт. Будто он не людей тренирует, а машину смерти настраивает.

— Машину, — эхом отозвался Степанов. — Ты прав. Мы с тобой — солдаты, привыкшие к уставу. А он — архитектор. И боюсь я, что когда эта «машина» наберёт ход, мало не покажется никому. Ни немцам, ни тем, кто на них работает.

Они замолчали. На поляне Ремезов закончил упражнение, замер на мгновение, вслушиваясь в тишину леса, а затем резко обернулся в их сторону. Казалось, он слышал каждое их слово, даже с такого расстояния. Походка его была бесшумной, а взгляд — тяжелым, будто он смотрел сквозь них, в какую-то одну ему понятную точку.

— О чем спорим, товарищи командиры? — голос лейтенанта был спокойным, лишенным всякой угрозы, но от этого становилось только холоднее.

Степанов и Решетов переглянулись. Младший лейтенант первым решился подать голос:

— Товарищ лейтенант… Мы вот думаем, откуда вы такой… специфической науке обучены. Ребята шепчутся: может, вы из нелегалов? Или школа Коминтерна? Слишком уж почерк у вас не пехотный, не нашего розлива.

Ремезов остановился в паре шагов от них, глядя куда-то в кроны деревьев. Некоторое время стояла такая тишина, что было слышно, как в траве стрекочет кузнечик. Наконец он тихо произнёс:

— Многие знания — многие печали, товарищи. Если я скажу вам правду, вы будете спать ещё хуже, чем сейчас.

Он перевел взгляд на них, и в его глазах, на долю секунды, промелькнуло нечто такое, что заставило бывалого пограничника Степанова невольно сжать рукоять ножа.

— Вы думаете, немцы просто хотят захватить территорию? — Ремезов сделал паузу, словно взвешивая каждое слово. — У них есть план. «Ост». Это не про границы и не про смену власти. Это про нас с вами. Про то, чтобы стереть нас как народ. Они планируют оставить в живых лишь жалкие проценты населения, превратив их в бессловесных рабов, а всех остальных зачистить, оставив эти земли для «чистой крови».

Он снова посмотрел на тренирующихся бойцов.

— Они не воюют по правилам, потому что для них нас не существует. Мы для них — пустое место, которое нужно выжечь. И раз они решили играть в это, то я буду играть так, как они даже в самом страшном сне не могли себе представить. Моя «наука» — это единственный язык, который они понимают. И если для того, чтобы ваш дом стоял, а ваши семьи были живы, мне придётся стать тем, кого они будут бояться больше смерти — я им стану. А теперь… — Ремезов резко выпрямился, возвращаясь в привычный деловой тон, — заканчивайте перекуры. Через час выдвигаемся на новое дело. Работы много.

Он развернулся и ушёл, оставив Степанова и Решетова стоять в оцепенении. Младший лейтенант медленно потушил окурок и тихо прошептал:

— Похоже, он из глубинной разведки, Иван Савельевич. Поэтому и знает, что тут будет, и пытается это предотвратить.

Степанов ничего не ответил. Он лишь кивнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Теперь слова командира звучали не как догадки, а как приговор, который им предстояло исполнить. Но больше всего его задели слова командира, что он заставит противника бояться его. Это какие тогда у него будут методы, чтобы прущие вперёд немцы боялись его как огня? Хотя, глядя на то, как он спускал семь потов с бойцов на тренировках, те чуть ли не на глазах превращались в опытных и опасных бойцов.

Немецкое командование «взорвалось» через 48 часов. Когда до штаба 213-й охранной дивизии дошли донесения о горящем составе, влетевшем на станцию, и о пустом складе МТС, там начался настоящий хаос.

Первой реакцией было отрицание. Полковник фон Штейнер, ответственный за сектор, до последнего отказывался верить в то, что «дикие партизаны» могли организовать столь масштабную акцию. Но когда его офицеры нашли в пустом ангаре склада то самое письмо с печатью «13-й бригады», до него дошло.

— Они не просто жгут вагоны с солдатами, перед этим захватив наш склад и похитив там пулемёты, — прошипел Штейнер, бросая письмо на стол адъютанта. — Они играют с нами в войну, которую мы не можем контролировать.

Немецкая машина, лишившись возможности нанести симметричный ответ — нас было не найти в глубине болот, — включила «план устрашения».

Фон Штейнер отдал приказ: в ближайших селах, попадавших в радиус действия загадочной «13-й бригады», начались облавы. В заложники взяли по двадцать человек из каждого поселения. Обер-лейтенант Кляйн, садист с «чистыми» руками, объявил жителям:

— Мы знаем, что они где-то рядом. Если через три дня этот отряд не сдастся или если произойдет ещё хотя бы одна диверсия — всех этих людей расстреляют.

В лесу мы узнали об этом через того самого Ганса Мюллера. Хотя он и отказался от большинства своих сомнительных комбинаций, но самые безобидные продолжал, а то это станет слишком подозрительно для тех, кто про эти комбинации знал. Также это был прекрасный повод для встреч в случае необходимости. У меня был специальный пост с рацией для этого случая. Зная про «Функабвер», радист должен был просто выдать несколько щелчков на определённой частоте и всё, для нас это сигнал о необходимости встречи. Вот я и выдвинулся, правда ехать пришлось пару часов, но мы переоделись под немцев и ехали на двух мотоциклах с колясками и пулемётами. Когда приехал, Мюллер мне и рассказал про заложников. Всё же мы действовали в стороне от базы, и потому это прошло мимо нас.

Я смотрел на Ганса, потом на своих командиров. Петренко сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну что, командир? — спросил он. — Кляйн думает, что мы будем сидеть и смотреть, как они убивают наших?

— Кляйн совершил ошибку, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Он превратил партизанскую войну в личную вендетту. Он думает, что заложники — это его щит. Он ошибается. Для нас они — повод нанести удар, который Кляйн запомнит до конца своей короткой жизни, а также покажет его командованию, что со мной такие фокусы не пройдут.

Я подошел к карте. Мы не могли просто атаковать гарнизон напрямую — там было слишком много сил. Но мы могли использовать их же методы против них самих. А в частности тактику устрашения.

— Петренко, собирай группу захвата, — скомандовал я, не сводя глаз с карты. — Нам нужно четыре человека, лучших из лучших, в маскхалатах.

— Обер-лейтенанта Кляйна? — уточнил Степанов, в его глазах блеснул хищный огонек.

— Именно! Взять надо живым и затем показательно казнить. Его смерть должна быть искусством, которое они никогда не забудут.

Ночь выдалась тёмной, как деготь — идеальное время для тех, кто привык работать в тени. Мы прошли через немецкие секреты, как нож сквозь масло, при этом никого не тронув — нам тревога раньше времени не нужна. Мои бойцы, обученные ножевому бою и бесшумному перемещению, действовали слаженно, словно единый механизм. Кляйн жил в бывшем доме местного старосты, охраняемом двумя часовыми. Часовые даже не успели понять, что их жизни подошли к концу — мгновенный бросок к ним сжатой тени из темноты, и вот они осели в траву, не издав ни звука.

Через пять минут мы были внутри. Кляйн, спавший в одних трусах, даже не успел закричать — кляп из промасленной ветоши заполнил его рот быстрее, чем он осознал, что происходит. Мы связали его, правда перед этим одев на него китель, а вот трусы наоборот стянув, а затем завернули в плащ-палатку и бесшумно вынесли из дома.

К полуночи мы вернулись в центр гарнизона. Для немцев это был момент абсолютного триумфа над «партизанами», но в эту ночь я готовил им урок. В самом центре площади, напротив немецкой комендатуры, стоял столб, который они использовали для объявлений. Мы быстро врыли рядом ещё один, с перекладиной — вернее, жердь, — и усадили на него Кляйна, так, чтобы его ноги касались земли.

Он был в своем мундире, но без брюк и трусов, что было очень унизительно. Его привязали так, чтобы он не мог шевельнуться, а рот плотно заклеили полоской ткани, на которой химическим карандашом было выведено: «ЗАЛОЖНИКИ».

На груди у него висела табличка с листом бумаги, напечатанная на машинке: «Любая попытка использовать заложников приведёт к тому, что все виновные будут казнены с использованием изуверских методов. Ваша охрана — ничто. Ваша жизнь — в наших руках. Военный трибунал 13-й бригады специального назначения войск НКВД».

И рядом — чёткий, черный оттиск нашей печати с цифрой «13».

— Уходим, — тихо скомандовал я.

Когда на рассвете немецкий гарнизон вышел на построение, площадь огласил дикий вопль. Кляйн, ещё живой, но бледный, с безумными глазами, смотрел на своих подчиненных с того самого столба. Вся жестокость, с которой он относился к другим, теперь отразилась в его глазах — он понимал, что для него всё кончено. С такими ранами не живут, и он вскоре умрёт. Но самое страшное для них было не это. Самым страшным было понимание того, что мы смогли проникнуть в сердце их гарнизона, обмануть охрану и сделать что угодно с их офицером, не встретив сопротивления.

Когда фон Штейнер вышел на крыльцо комендатуры и увидел эту картину, он побледнел. Он понял главное: с этого момента «заложники» перестали быть для немцев козырем. Они стали их проклятием, потому что за каждую их волосинку, упавшую с головы, «тринадцатые» теперь будут снимать с них скальпы, причём в прямом смысле этого слова.

Вся 213-я дивизия вздрогнула. Слухи о «ночном кошмаре» превратились в осязаемый ужас. Кляйна, конечно, сняли, но он уже был не жилец, он молчал, так как перед этим доктор ввёл ему ударную дозу морфина, чтобы снять боль. Жить ему оставались считанные часы. Обширные повреждения кишечника с начавшимся абсцессом из попавшего в кровь содержимого этого самого кишечника не оставляли ему шансов.

Я знал, что теперь ни один немец в этом районе не будет спать спокойно. Мы посеяли панику, которая была опаснее любой пули. Мы начали превращать их жизнь в ожидание неизбежной расплаты. Конечно, немцы попытаются нас остановить, но я был готов к этому, и их ждали мои многочисленные сюрпризы. Слишком много я прочитал книг и просмотрел фильмов про спецназ и аналогичные подразделения, а потому скучать немцам не придётся точно.

Глава 5

Теперь стоило ждать ответной реакции противника, причём спрогнозировать её я не мог. Хотя полный слом шаблонов был налицо, ТАК ещё никто не отвечал на действия немцев.

Кабинет полковника фон Штейнера, начальника гарнизона и ответственного за сектор 213-й охранной дивизии, провонял холодным сигаретным дымом и застарелым потом. На массивном дубовом столе, реквизированном из местного райкома, лежали три предмета: рапорт о полностью сгоревшем эшелоне с пехотным полком, рапорт о пустом складе МТС и черно-белая фотография, сделанная гарнизонным фотографом на рассвете. На ней был запечатлен обер-лейтенант Кляйн. Вернее, то, что от него осталось после визита «Тринадцатой».

Фон Штейнер не отрываясь смотрел на четкий черный оттиск печати со звездой и цифрой «13», приложенный к донесению. Тишина в кабинете стояла звенящая. У окна, нервно переминаясь с ноги на ногу, застыл майор Вебер, начальник штаба гарнизона.

— Они проникли в самый центр гарнизона, герр полковник, — тихо произнес Вебер, не выдержав давящего молчания. — Сняли часовых. Вытащили Кляйна из постели. Никто не слышал ни звука. Часовые убиты профессионально: мгновенный удар в шею, никаких следов борьбы. Это не партизаны с вилами и ржавыми берданками. Виден почерк профессионалов, это кадровые диверсанты.

Фон Штейнер медленно поднял на него воспаленные от бессонницы глаза.

— Я умею читать рапорты, Вебер, — голос полковника был похож на скрежет металла. — Я прекрасно знаю, что это не обычные партизаны. Обычные бандиты взрывают рельсы и убегают в болота. А эти... эти устроили нам показательную казнь в самом сердце нашего расположения. Они откровенно издеваются над нами. Их послание предельно ясно: «Мы можем прийти за любым из вас, и ваша охрана — это лишь декорация для нас».

— Мы должны немедленно расстрелять заложников! — выпалил майор, лицо которого пошло красными пятнами гнева. — Как Кляйн и обещал! Если мы проявим слабость, эти русские свиньи решат, что нас можно безнаказанно резать в наших же постелях!

Полковник с размаху ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула тяжелая хрустальная пепельница.

— Идиот! — рявкнул фон Штейнер. — Вы читали их табличку?! «Любая попытка использовать заложников приведет к изуверским казням». Вы видели, что они сделали с Кляйном? Ему нанесли тяжелейшие повреждения кишечника, посадив на жердь, оставив умирать от сепсиса на потеху всему гарнизону! Если вы не знаете, это старинный вид казни у русских. На колу жертва может умирать несколько дней в страшных мучениях. Есть и другие казни, не менее страшные и мучительные, хотите испытать их на себе? Если мы сейчас тронем хоть одного заложника, завтра ночью они вырежут весь штаб. И я не уверен, Вебер, что ваши расслабленные караульные смогут нас защитить. При расстреле эшелона они использовали 50 станковых пулемётов. Те самые, что перед этим унесли из склада. Это значит, что их не менее сотни, вы понимаете? Сотня отъявленных головорезов! А знаете, какое оружие было на том складе? Полсотни станковых пулемётов, полсотни ручных, более двух сотен русских автоматов и почти полтысячи их самозарядных винтовок! Вы представляете, какая сейчас у них огневая мощь!?

Майор побледнел и тяжело сглотнул. Возразить ему было нечего. Страх, который «тринадцатые» посеяли на площади этим утром, уже расползался по казармам липкой заразой. Солдаты вместо чистки оружия шептались по углам о «лесных призраках» и элитном спецназе НКВД, который не берет пленных.

Фон Штейнер тяжело вздохнул, массируя пальцами переносицу. Он, как опытный офицер, понимал, что ситуация полностью вышла из-под контроля. Охранная дивизия обучена бороться с разрозненными группами окруженцев и гонять по лесам необученных крестьян. Столкнуться с кадровой, превосходно оснащенной диверсионной группой, действующей с холодной, математической, даже можно сказать запредельной жестокостью — к такому тыловиков не готовили.

— Соедините меня со штабом корпуса, — устало приказал полковник, пододвигая к себе телефонный аппарат. — И подготовьте шифротелеграмму. Мы запрашиваем помощь.

— Кого мы будем привлекать, герр полковник? — Вебер напрягся. Вызов помощи означал признание собственной военной некомпетентности перед высшим командованием. — Ягдкоманды? Части полевой жандармерии?

— Хуже, Вебер. Гораздо хуже, — фон Штейнер скривился, словно проглотил лимон. — Здесь чистый, рафинированный террор и психологическая война. Это больше не армейский уровень. Доложите о ситуации напрямую в управление СД. Пусть присылают зондеркоманду или спецов из гестапо. Это их профиль — искать иголку в стоге сена и распутывать подобные сети.

— Гестапо? — майор поежился. Взаимная нелюбовь армейских офицеров Вермахта и спецслужб СС была секретом Полишинеля. — Они же вывернут весь наш штаб наизнанку. Обвинят нас в халатности и пособничестве.

— Пусть обвиняют в чем угодно, лишь бы они нашли этого ублюдка, который называет себя командиром 13-й бригады, — отрезал фон Штейнер. — А пока они едут — усилить караулы. Выставить ночные секреты на всех подходах к гарнизону, перекрыть дороги. Удвоить патрули. Заложников... — он на секунду замялся, бросив быстрый взгляд на фото мертвого обер-лейтенанта, — заложников перевести в подвал комендатуры и обеспечить им нормальное содержание. С их голов не должно упасть ни волоса, пока гестапо не возьмет ситуацию в свои руки. И пусть Бог поможет нам, если эти русские решат нанести удар до их приезда. Выполнять!

Вебер козырнул и поспешно выскочил из кабинета. Фон Штейнер остался один. Он медленно подошел к окну, глядя на темнеющую вдалеке зеленую кромку леса. Впервые с начала Восточной кампании полковник Вермахта явственно почувствовал холодок по спине от осознания того, что на этой земле охотник и дичь поменялись местами.

Я понимал, что наша акция с Кляйном вызовет не просто рябь, а настоящее цунами в немецких штабах. Немцы — нация системная, и на системный сбой (а мы для них сейчас именно сбой) они ответят системными мерами. Армейские части для таких задач не годятся, не их компетенция, а значит, фон Штейнер неизбежно запросит помощь у тех, кто специализируется именно на терроре и контрпартизанской борьбе. А кто этим занимался у немцев? Правильно, СД или Гестапо. А это в корне меняло правила игры.

В таких условиях ценность нашего «крота», Ганса Мюллера, возрастала многократно. Но тут крылась одна серьезная проблема — время. Пока он в случае горячей информации найдет благовидный повод выехать из гарнизона, пока доберется до точки встречи, пока мы получим информацию... Могут пройти сутки. А когда за дело возьмется гестапо, счет пойдет на часы, если не на минуты. Мне нужна была мгновенная связь.

Вернувшись на базу, я сразу вызвал к себе командира взвода связи. Трофейных немецких раций после разгрома склада и других трофеев у нас хватало, но использовать их для голосовых переговоров было равносильно самоубийству. Немецкая служба радиоперехвата и пеленгации — «Функабвер» — работала исключительно четко. Засекут долгий выход в эфир, запеленгуют передатчик и накроют квадрат артиллерией. Это если у нас в лесу, так мы этим и Мюллера спалим, а значит нужен другой вариант – Пейджер Джан. Поэтому мы разработали предельно жесткий регламент.

На следующий день, во время очередной, тщательно законспирированной встречи на лесной дороге, я передал бледному, как полотно, Мюллеру портативную немецкую рацию и запас батарей к ней. Аппарат он должен был спрятать в самом надежном месте — среди своего интендантского барахла, куда армейские чины обычно не суют нос.

— Слушай внимательно, Ганс, — сказал я, глядя в его бегающие глаза. — Никаких разговоров в эфире. Вообще. Ты выходишь на связь строго в оговоренные «окна» — а именно ровно в 00 минут каждого часа и только в том случае, если у тебя есть важная информация. В 05 минут, если встреча экстренная. Главное – не сбей настройки рации, она настроена на свободную волну.

— Но кто меня услышит? — дрожащим голосом спросил интендант, прижимая к груди рацию, словно она была взрывным устройством. — Рация маломощная, до ваших болот сигнал точно не добьет.

— Об этом не беспокойся, — усмехнулся я. — Мы будем рядом.

И это была чистая правда. Чтобы схема работала безотказно, я приказал оборудовать скрытый наблюдательный пост прямо под носом у немцев. Петренко с разведчиками нашли идеальную точку — густой ельник на небольшой возвышенности, всего в трех километрах от окраины райцентра. Оттуда в сильную оптику просматривалась даже крыша комендатуры, где сидел фон Штейнер.

Мы вырыли там глубокую, тщательно замаскированную «лисью нору», перекрыли её накатом и заложили дерном. На этом посту круглосуточно дежурила пара самых опытных, умеющих сливаться с лесом бойцов. У них была рация, настроенная на частоту Мюллера и работающая только на прием, чтобы не демаскировать себя излучением. Их задачей было слушать эфир в установленные «окна» и фиксировать сигналы.

В случае получения от Ганса сигнала, ровно в 10 минут каждого часа они поступали точно так же. Короткий сигнал, который даже если каким чудом Функабвер и засечёт, то ни понять его значение, ни тем более засечь источник он не успеет. Таким образом я практически сразу узнаю о необходимости встречи.

Немецкой техники и формы у нас хватает, язык знаю, не говорил, так работал в совместной фирме, вот и пришлось выучить. Хорошая зарплата творит чудеса, когда одним из условий рабочего договора значится прекрасное знание немецкого языка, то и не так раскорячишься, чтобы его выучить. Акцент конечно был, но и большинство немцев не на хохдойче говорят. Был у нас как-то один баварец, так даже Герхард, это немец, что работал в нашем Питерском филиале, с трудом его понимал. Это как если русский будет слушать украинца или белоруса, которые на своём языке говорить будут. Основа одна, но за века изоляции появились различия. Так что вполне сойду за своего, да даже чего голову ломать, выдам себя за фольксдойче. В конце тридцатых часть немцев из Прибалтики уехали в Германию, даже пресловутый Альфред Розенберг, тот самый автор нацисткой идеологии и её главный идеолог, был родом из Прибалтики. Да вспомните хотя бы старый советский фильм Щит и Меч, с Янковским и Любшиным. Там как раз они в 39 или 40 году уезжают в Германию. Вот и я за такого себя выдам, вполне сойдёт.

Теперь гарнизон фон Штейнера был у нас под плотным колпаком. Мы не просто сидели в глухом лесу в ожидании облавы, мы держали руку на пульсе врага. И как только в этот пульс ворвется чужеродный ритм — прибытие тех самых следователей из Гестапо, — мы узнаем об этом первыми.

Оставалось только подготовить для этих незваных гостей достойную встречу. Те пятьдесят «Максимов», что мы экспроприировали со склада, требовали работы, и я уже знал, где именно устрою для прибывающих карателей настоящий свинцовый заповедник. Также во всю делали и эрзац монки из ящиков и шрапнели. Так что встретим дорогих гостей со всем радушием, а земли хватит на всех, впрочем им и этого будет жирно. Болот тоже хватает, не так конечно, как в Белоруссии, но есть, причём и глубоких, а там и дивизию похоронить можно и хрен кто когда их найдёт там, разве что геологи или археологи через не знаю сколько лет.

Ожидание не затянулось. Немецкая бюрократическая машина, скрипя шестеренками, провернулась на удивление быстро, когда речь зашла о престиже рейха и угрозе потери контроля над целым районом, а тем более крайне опасной группы русских диверсантов.

Спустя двое суток после нашего сигнала во внутренний двор комендатуры въехала небольшая, но очень примечательная колонна. Впереди и позади — два трехосных грузовика «Крупп Протце», из кузовов которых горохом посыпались рослые, крепкие парни в пятнистых камуфляжных блузах и касках с руническими петлицами. Войска СС. А между ними плавно затормозил тяжелый полноприводный «Хорьх 901».

Дверцу открыл водитель, и на залитую солнцем брусчатку ступил человек в безукоризненно сидящей серо-зеленой форме. На его левом рукаве чернел ромб с буквами «SD» — Служба безопасности рейхсфюрера СС. Штурмбаннфюрер СД Гюнтер Рамм не любил терять время. Он прошел мимо вытянувшихся в струнку часовых Вермахта, даже не взглянув на них, как будто их тут и не было, и направился прямиком в кабинет начальника гарнизона.

Фон Штейнер поднялся навстречу гостю, но Рамм не стал утруждать себя армейским приветствием. Он бросил на стол папку, снял фуражку с серебряной мертвой головой на тулье и, обойдя стол, бесцеремонно занял стул напротив полковника.

Двое сопровождавших его эсэсовцев с автоматами МР-40 на груди молча встали у дверей, превратив кабинет в филиал допросной. Майор Вебер, находившийся здесь же, инстинктивно вжал голову в плечи.

— Полковник фон Штейнер, — голос Рамма был негромким, лишенным эмоций, но от него веяло абсолютной властью. — Я прочитал ваши донесения. И, признаться, поначалу решил, что в штабе 213-й дивизии начали злоупотреблять шнапсом.

— Штурмбаннфюрер, я попросил бы... — начал было Штейнер, багровея, но эсэсовец поднял руку в черной кожаной перчатке, обрывая его.

— Вы попросили бы о помощи. И Главное управление имперской безопасности вам её прислало. А теперь помолчите и послушайте меня, полковник. Вы позволили кучке недобитых русских парализовать работу целого сектора. Они крадут у вас оружие прямо из-под носа. Они жгут пехотные полки вместе с эшелонами. И в качестве финального аккорда — они проникают в центр вашего гарнизона, убивают часовых и сажают на кол вашего офицера, оставляя театральные записки.

Рамм брезгливо подцепил двумя пальцами фотографию мертвого Кляйна и бросил её обратно на стол.

— И что делаете вы? Вы прячете заложников в подвал. Вы запираетесь в комендатуре и ждете, пока эти «призраки», как их называют ваши перепуганные солдаты, придут за вами. Вы позволили им навязать вам свои правила игры.

— Это не обычные партизаны! — не выдержал Вебер. — Это кадровые диверсанты НКВД! Они вооружены до зубов, действуют бесшумно, у них пулеметы...

Взгляд, которым Рамм одарил майора, заставил того подавиться словами.

— «Кадровые диверсанты», майор? — холодно усмехнулся эсэсовец. — Это люди. Из плоти и крови. Они оставляют следы. Им нужно есть, спать и чистить свое «невероятное» оружие. И они делают ошибки. Ваша проблема в том, что армия привыкла воевать по шаблону: фронт, тыл, артиллерийская подготовка. Здесь это не работает. Вы имеете дело с террористами, полковник. А террор — это моя специальность.

Рамм поднялся и подошел к карте района, висящей на стене.

— С этой минуты все карательные акции, патрулирование и секретные операции переходят под мой прямой контроль. Я привез с собой специалистов. Мы задействуем мобильные пеленгаторы, чтобы слушать эфир круглосуточно. Я привез лучших розыскных собак и проводников из концлагерей — они умеют брать след там, где ваши пехотинцы видят только мятую траву.

Штурмбаннфюрер повернулся к бледному Штейнеру.

— Вы вернете заложников на площадь. Вы устроите им публичную порку, чтобы спровоцировать этих ваших «спасителей из НКВД». Мы заставим их вылезти из нор. Они слишком поверили в свою безнаказанность, полковник. Они считают себя охотниками. Мы докажем им, что они — всего лишь дичь. А теперь, герр полковник, предоставьте мне все материалы по перемещению ваших интендантских служб. Диверсанты не материализуются из воздуха, у них должны быть глаза и уши в вашем гарнизоне. И я найду их.

Я сидел в командирской землянке, склонившись над картой, когда тяжелая плащ-палатка на входе резко откинулась. На пороге стоял запыхавшийся боец из взвода связи, который сидел у нас в связной землянке с рациями.

— Товарищ командир! — выдохнул он. — Только что приняли два щелчка. Мюллер просит экстренную встречу.

Я посмотрел на часы. Пятнадцать ноль-пять. Гестапо начало действовать даже быстрее, чем я предполагал.

— Зови Петренко, пусть готовит группу прикрытия, — бросил я, сворачивая карту.

Через час я уже сидел в кабине трофейного «Опеля» на заброшенной лесовозной просеке, слушая сбивчивую речь интенданта. Ганс был напуган до икоты.

— Рамм… штурмбаннфюрер Рамм из СД, — бормотал он, нервно озираясь. — Он привез ягдкоманду. Головорезы из СС и собаки из концлагерей. Они собираются через неделю вытащить заложников из подвала и устроить показательную казнь на площади. Рамм уверен, что вы придете их спасать, и готовит огневой мешок. На крышах будут снайперы и пулеметы. А еще… он запросил списки всех поставок интендантской службы за месяц. Он ищет утечку. Он ищет меня!

— Успокойся, Ганс, — я хлопнул его по плечу. — Никто тебя не найдет, если ты не наделаешь глупостей. У тебя ведь утечек нет, а значит ты перед ним чист. Даже если он каким-то образом выйдет на твои прошлые махинации, то ему не до них, а сейчас ты ими не занимаешься. Рамм считает, что он охотник? Отлично. Мы дадим ему возможность поохотиться. Возвращайся в гарнизон и живи обычной жизнью.

Когда Мюллер уехал, я развернул карту на капоте грузовика.

Рамм хочет выманить нас в город, где у него преимущество. Значит, мы заставим его выйти в лес, где преимущество у нас. Заложников нужно было спасать, но лезть под подготовленные пулеметы СС на открытой площади — это глупость, за которую мои бойцы заплатят кровью, а потому я на это не пойду.

Ягдкоманда. Элитные егеря-охотники, обученные действовать в отрыве от основных сил. Они привыкли гнать добычу. Что ж, мы подбросим им «кость», от которой они не смогут отказаться.

— Николаев, — позвал я. — Помнишь ту дорогу на старый торфоразработочный карьер? Которая идет через низину, между двух песчаных холмов?

— Так точно, командир, — кивнул боец. — Там гиблое место, грязь даже летом не просыхает. Колея глубокая, шаг вправо, шаг влево — топь.

— Идеально. Завтра утром мы устроим диверсию. Не в городе. Мы взорвем мост на узкоколейке в десяти километрах от гарнизона. Наследим так, чтобы даже слепой заметил. Собаки Рамма возьмут след и поведут ягдкоманду прямо по нашему маршруту. А мы будем ждать их в той низине.

Всю ночь 13-я бригада превращала низину у торфоразработок в филиал ада. Мы не просто рыли окопы. Мы строили «свинцовую мясорубку».

Двадцать «Максимов» были расставлены по склонам песчаных холмов так, чтобы их сектора обстрела перекрещивались, не оставляя слепых зон, но при этом и мы сами не попадали под дружественный огонь. Мы замаскировали их так, что пулеметные гнезда слились с ландшафтом. Но главным сюрпризом были наши эрзац-МОНки.

Вдоль всей грязной колеи, по которой неминуемо должна была пойти преследующая нас колонна, мы вкопали в стенки низины десять деревянных ящиков. В каждом — тол, детонатор, а поверх взрывчатки — килограммы гвоздей, рубленой арматуры и битого чугуна из старых тракторных траков и пули из распотрошённых шрапнельных снарядов. Взрыватели были сведены в единую электрическую цепь. Трофейная немецкая подрывная машинка лежала у меня под рукой, в перекрытом бревнами командирском окопе.

На рассвете диверсионная группа Петренко подорвала мост и, сделав большой крюк, чтобы собрать на себя собак, ушла в сторону нашей засады.

Ждать пришлось до полудня. Сначала мы услышали хриплый лай овчарок, затем гул моторов.

Я прильнул к биноклю. В низину, медленно переваливаясь на ухабах, втянулись три грузовика «Крупп Протце». Впереди, на поводках, шли кинологи с собаками, за ними — эсэсовцы в камуфляже с закатанными рукавами, держа автоматы наизготовку. Около шестидесяти человек. Элита. Те, кто привык убивать беззащитных.

Они шли уверенно, растянувшись колонной по дну оврага. Когда первый грузовик поравнялся с приметной кривой березой — моим ориентиром, — последняя машина как раз втянулась в низину, закрыв ловушку.

Я положил руку на ручку подрывной машинки и резко крутнул её вниз.

В узком пространстве низины сдвоенный взрыв десяти эрзац-МОНок прозвучал как раскат грома, от которого заложило уши. Земля содрогнулась.

Смерч из тысяч ржавых гвоздей, болтов, осколков и пуль пронесся над дорогой на уровне груди, сметая всё живое. Деревянные борта грузовиков разлетелись в щепки, люди падали, словно скошенные невидимой косой. Собаки даже не успели взвизгнуть. Взрыв был направленным — он не оставил воронки, он просто стер колонну в кровавое месиво.

И в ту же секунду, не давая уцелевшим и контуженным эсэсовцам опомниться, с холмов ударили двадцать «Максимов».

Бой, если это можно было назвать боем, длился ровно двенадцать секунд. Плотность огня была такой, что вода в лужах закипела от падающих раскаленных гильз. Когда я пустил зеленую ракету — сигнал прекращения огня, — в низине не было ни одного целого куста. И ни одного живого эсэсовца.

— Осмотреть трупы, — приказал я, сбрасывая маскхалат. — Собрать оружие, документы. И... Петренко, ты помнишь, что делать с головами офицеров?

— Обижаете, командир, — мрачно усмехнулся бывший сержант, доставая свой НР-40. — Сделаем в лучшем виде.

На следующее утро полковник фон Штейнер, вышедший на крыльцо комендатуры выкурить первую сигарету, застыл, выронив портсигар.

Вдоль деревянного забора, ограждающего площадь, ровным строем были вкопаны шесть свежеотесанных кольев. На каждом из них, уставившись остекленевшими глазами на окна комендатуры, торчали головы офицеров и унтер-офицеров ягдкоманды СС, которые прибыли со штурмбаннфюрером Раммом.

К центральному колу, на котором красовалась голова оберштурмфюрера — командира погибшего отряда, — была прибита знакомая Штейнеру табличка с аккуратным машинописным текстом. И черной печатью.

«Я люблю играть в такие игры. Надеюсь, с вами будет гораздо интересней, чем с вашими камрадами из Кондора, тех я резал, как овец. Теперь ваш ход, герр Рамм. И да, если с головы хотя бы одного заложника упадет волос, я лично сделаю из вас настоящее чучело, содрав перед этим с вас живого вашу шкуру. После войны я лично поставлю вас в музей оккупации для памяти потомкам. Гридень».

Ну да, я специально написал про Кондор, пусть думают, что я ещё в Испании резал их камрадов. Тут чем больше всего будет, тем лучше.

Рамм, стоя на рассвете на площади у комендатуры, смотрел на головы своих людей насаженные на колья и понимал: охота перешла в стадию, когда охотника могут съесть в любой момент. Он достал блокнот и начал писать ответное донесение в Берлин, в главное управление СД. Рука его слегка дрожала. Впервые за всю службу он чувствовал то, что испытывали его жертвы — ледяное дыхание неотвратимого финала. Он был не просто напуган — он был глубоко, до костей впечатлен тем, что этот русский «Гридень» превратил его, лучшего охотника Гестапо, в дичь.

Утро после «представления» с кольями стало для гарнизона 213-й дивизии началом долгого, изматывающего психоза. Фон Штейнер больше не выходил из кабинета. Он сидел, вцепившись в край стола, пил шнапс и часами смотрел в одну точку. Рамм исчез из поля зрения — он заперся в архивах, изучая личные дела каждого сотрудника комендатуры, каждого чиновника интендантской службы, каждого полицая. В его глазах больше не было спеси — только холодная, расчетливая ярость хищника, который впервые столкнулся с тем, что зубы жертвы острее его собственных.

По гарнизону ползли слухи, как плесень по сырой стене. Солдаты, еще вчера чувствовавшие себя хозяевами оккупированной земли, теперь передвигались по городку перебежками, постоянно озираясь. Шептались, что «Гридень» — это не человек, а восставший из мертвых русский офицер, обладающий темной магией, или же «сверхчеловек», созданный в закрытых лабораториях НКВД. — Они не просто убивают, они собирают коллекцию, — дрожащим голосом рассказывал ефрейтор из интендантской службы, видя, как спешно, под усиленной охраной, зарывают колья. — Вы видели их глаза на столбах? Они не были испуганы. Они будто все еще смотрят на нас, выискивая следующую цель.

Население городка изменилось. Местные жители смотрели на немцев с новым, пугающим выражением. Раньше в их глазах был только страх или покорность, теперь — тихая, фанатичная надежда. Они будто ждали, что в любую минуту из леса выйдет не «обычный» отряд, а карающая длань, от которой не спрячут ни бетонные стены, ни пулеметные гнезда.

В городе действовала подпольная группа. Обычные железнодорожники и торговцы, которые до этого момента просто фиксировали перемещения эшелонов, были в шоке. Вначале посаженый на кол немецкий офицер, что брал заложников, а теперь отборные немецкие солдаты, прекрасно обученные и вооружённые. Только вчера они тут демонстрировали всем своё превосходство и вот их отрезанные головы насажены на колья прямо напротив комендатуры. Когда первые жители увидев головы эсэсовцев на площади, они пришли в ужас. Эта патологическая, запредельная жестокость «13-й бригады» пугала их даже больше, чем немецкий террор. Они не понимали, кто этот «Гридень», а его имя утаить в тайне немцы не смогли, но осознавали: на их землю пришла сила, для которой не существует понятий «милосердие» или «сострадание».

Поздно вечером, укрывшись в подвале старой мельницы, радист подпольщиков, нащупывая дрожащими пальцами ключ, начал передачу. Краткий отчет, летящий сквозь эфир в сторону фронта: «В секторе действует отряд 13-й бригады НКВД. Уровень жестокости экстремальный. Сначала прямо перед комендатурой посажен на кол офицер командовавший захватом заложников. Затем ликвидирована зондеркоманда СС, головы командиров насажены на колья перед комендатурой. Немцы в панике, гарнизон деморализован. По неподтверждённой информации командир отряда воевал в Испании и ещё там резал немцев».

Рация была старой, самодельной, но в лесу её засекли мгновенно. Немецкие машины «Функабвера» — мобильные пеленгаторные станции, которые привез с собой Рамм, — сработали безупречно. — Есть контакт! — орал оператор в фургоне, срывая наушники. — Квадрат 4-Б, лесная полоса у мельницы!

Две машины СД, подняв тучи пыли, рванули к цели, но подпольщики были опытными. Они уходили через заранее подготовленный лаз в коллектор, а рация, она была надёжно спрятана и наружу выходили только два незаметных проводка к которым и подключался ключ. Щелчок замаскированного выключателя и рация обесточена, а ключ прихватили с собой и спрятали в отдалении, так что при себе никаких улик.

Когда каратели ворвались в подвал, там пахло лишь пылью и гнилым зерном. Рамм, прибывший вместе с ними, в ярости расстрелял пустую стену из своего «Вальтера». Он знал — «Гридень» незримо присутствует здесь, издевается над ним. Эта рация была лишь способом сообщить, что игра началась.

Радиограмма ушла в эфир и, пройдя сложный путь, была поймана центром. В Москве, в глубоком подвале на Лубянке, дежурный офицер расшифровал текст дважды, не веря своим глазам.

— Товарищ полковник, — он положил лист на стол своему начальнику, старшему офицеру внешней разведки. — Донесение из глубокого тыла... Никакой «13-й бригады специального назначения войск НКВД» в списках заброшенных групп нет.

Полковник НКВД, человек с лицом, на котором не отражались эмоции, медленно прочитал текст. Цифра «13» и позывной «Гридень» заставили его нахмуриться. Он знал все штатные подразделения, все группы, заброшенные через линию фронта. Никакой «13-й бригады» в списках не существовало. Это были «неучтенные».

— «Патологическая жестокость»... «Ликвидирована зондеркоманда СС»... — полковник хмыкнул, доставая из стола личное дело, помеченное грифом «Особая папка». — Либо у нас там гений диверсий, который переплюнул всех спецов Коминтерна, либо... Это мог быть человек Судоплатова или Старинова, если Судоплатова, то тогда легче, а если Старинова, тот армеец, это надо к их начальству тогда идти. Однако то, что творила эта группа вообще не укладывалось ни в какие рамки. Если это всё правда, что сообщили подпольщики, то даже он мог только пожалеть немцев.

Он замолчал, глядя на карту. Если это «свои», то они ведут войну, которую Москва официально не санкционировала. Но если они уничтожают эшелоны полками и режут эсэсовцев, как свиней — это те люди, которые могут переломить ход событий в тылу.

— Передайте наверх, — наконец распорядился полковник. — Запросить все данные по позывному Гридень. Кто он такой? Если он там один со своими «лешими» творит такое, то он либо герой, либо самый опасный человек в этом лесу. А по поводу жестокости... — полковник задумчиво прикурил папиросу, глядя на дым, медленно тающий под потолком. — На войне нет «патологической» жестокости. Есть та, что приближает победу, и та, что ей мешает. Пока они жгут немцев, они работают на нас. Статус «Гридня» — наблюдать. Если выйдет на связь — предоставить карт-бланш. Дать сигнал: «Действовать по собственному усмотрению».

В Москве не знали, что «Гридень» уже перешел грань, после которой возврата к обычной жизни не существует. Он стал чем-то большим, чем просто командир отряда. Он стал стихийным бедствием, с которым немецкая военная машина оказалась не в силах справиться.

«Уважаемые читатели, эта глава завершает бесплатный ознакомительный фрагмент. Надеюсь, вы уже успели оценить ритм и атмосферу "Грибника". Если история вас зацепила и вы готовы идти дальше — продолжение уже ждет вас.

Шестая глава выйдет в этот вторник, 30 июня, ровно в 17:00 по Москве. Далее книга переходит в статус платной подписки. Присоединяйтесь, дальше будет еще жарче!»