Грибная Каторга

1. ПРОЛОГ

«…Нужно ли вам знать, что память у меня, невозможно сказать, что за дрянь; хоть говори, хоть не говори, а заплетение… - вихрато заводил речь свою старый, слепой, сеченый жизнью полусвят-отшельник, греша словоблудием забытого классика, но комкал, продолжая на лад собственный: - Особо, когда про то дерьмоглочу, что и не сбылось еще - тут я большим путаником, иной раз такое слеплю, что и зрячему не разобрать. И то верно, поднимись выше, глянь столько тропинок набросано – которую из них дорогой делать? Иному сказчику прожить чужим, что сплюнуть, другим – судьба шкурная...»

Дорога по осени – выноси святых и ратуй. Но какие святые в машине, где мат-перемат? И кому «ратуй» орать, если нет кругом людского племени? Только высунется из мокрого ельника вампир-дистрофик, с тоской глянет на машину, обитую крестами, закланную-перезакланную – ожжет глаза сим непотребством и отступит, ворча. Пойдет, пошатываясь, едва надеясь дотянуть до весны – до времени, когда потянутся по реке, свернув не в ту параллель, сытые мордатые туристы-байдарочники. Глубокая осень - безнадега тем, да этим…

Машина самым подлым образом легла на брюхо. На этой прямой и луж-то было всего две, любую по краю объехать можно, но это если с умом, не торопясь. Не повезло – вдруг соскользнуло колесо с… в общем-то, удобного ровного места, повело юзом, водитель в испуге крутанул руль «не туда», поддал газку… и проскочили первую, для того, чтобы на все четыре ухнуть, зарыться в жиже второй… В машине, после затейливых разборок – «кто виноват», решили не суетиться, а ждать до света. Виноваты, по большому счету, оказывались все. Бригадел – что подписался на этот сомнительный, не слишком прибыльный бриг, а теперь решил «скосить угла». На месте водителя сидел кругом виновный Кося-Чмыхало, которого машина так и не признала за своего, и отчаянно «чудила». В затылок ему дышал, нервный Кося-Дергач пытался рассмотреть, что там впереди. Тот самый Дергач, который уже два года был в розыске, а третьего дня завалил на трассе шиногрыза в погонах, из-за чего объявили «перехват», и теперь приходилось возвращаться второстепенными объездными дорогами. Но больше всех виноват был, конечно, штатный шофер, и, если правду говорят, что на том свете при каждом недобром поминании приходится кувыркаться – крутился пропеллером за машину свою и за дурость, за то, что подставился, полез в заварушку, когда брали «объекта».

Один лишь Бригадел был настроен философски. Удачно вышло. Бриг сделан, потерял всего двух косек, один из которых, можно сказать, был не его. В машине просторней стало, выверток совсем места не занимал. Авторитет должен возрасти, а, значит, быть жирному контракту. Дело-то провернули нерядовое, не каждому такое удастся – взять «вывертка» на лесных выселках. Хороший бриг – сытный.

Выверток (если на пригляд) был неказистым. Голый старик с лицом ребенка – ну, сущий младенец. И непонятным бы смотрелись все эти веревки, узлы, а еще более примотанные к жердине руки, для тех, кто не видел его в деле… Как ни наказывал этим олухам следить за ручонками, чтобы не связал узлом какую-нибудь «мудру», этот хиляк (на которого, по виду, дыхнешь перегаром – не выживет) успел-таки – умудрил! – сложил пальцы особым образом и направил на Косю-Рябозада. Бригадел первый раз видел, чтобы так качественно выворачивало. Только что кося был, а тут (не поймешь – верхом ли, низом, а вывернулся – не уследить глазу) мясо упало, а косточки поверх сложились. Вогнал в оторопь. Бригадел едва слышно присвистнул сквозь зубы. Наводка оказалась верной.

- Лихо! – с уважением свел брови, и, не глядя на своих, спросил недовольно: - Ну, и че ждем? Следующего?

Подскочили, ухватились мертво, едва ли не зубами вцепились, развели ручонки по сторонам, стали мотать кисти загодя приготовленными бинтами. Пропустили ухват к локтям, и опять примотали, чтобы и согнутыми не мог дотянуться одной до другой, а Кося-Чмыхало все горевал, что не захватили гипс.

- Залить бы их! Ну, хоть смолой какой! – зудел, беспокоился.

- Еще скажи – обрубить!

- А можно? – смотрел с надеждой, преданно, как пес вурлачий.

- На кой, спрашивается, тащились в такую даль?

Да уж, занесло… Крайняя война, что свалка. И войной не назовешь - ни фронтов, ни позиций - каша. Грибная война, она такая. Засосало, закружило годков, этак, на… не сочтешь сколько. Одно переходило в другое. Недавно с того круга выплюнуло. В родные места дохромал, а там урод на уроде сделался – смутировали. Пришлось уходить - в деревнях стало нестерпимо. А в городе наоборот; уладилось, устроилось, большинство уже и на людей похожи, работу можно найти. Кто рук испачкать не боится, во все времена работу найдет.

Выверток думал о собственном, лишь ему понятном. Еще выстроил частью день завтрашний: решил, что последнему в нем умирать Бригаделу, и опять заскучал.

Мысли косек были просты и неинтересны…

Перекусили бутербродами, обернутыми в вощеную бумагу. Кося-Чмыхало жевал, стараясь уберечь распухший язык, и, с трудом выговаривая слова, обещал, как вернуться, отвертеть у злобной машины все колеса. За что заработал еще одного тумака – ведь не приехали же!

Ему вообще-то в багажнике положено сидеть - так сюда и добирались, теснились – амуниции много, мог бы оценить повышение, но не способен. Старательный, но недалекий, как все коськи, еще и нетерпеливый, заводной по пустякам. За паскудность характера, чаще всех приходилось довольствоваться багажником... Но случай и шельму метит - прикусил язык, когда под горкой на дурной прямой, решил прибавить газку, да на откуда-то взявшихся кочках, всех так перетрясло внутри, словно это большой ребенок, вдруг, схватил машину в ручонки и принялся ее выколачивать. Давненько Бригадел так не матерился. Дергачу разбередило рану, повязка пропиталась кровью, и у пленника на заднем сиденье подозрительно шевелились ноздри…

2. ЛЕШАК

Но как хорош вечер! - и звуки благородные соответствующие - он еще не испорчен воплем нерадивого путешественника, что расположился на ночлег, не замечая припорошенный костяк своего предшественника. Ой, напрасно он пожадничал взяв простое охранное сопровождалово! Любой упырек, поднаторевший в казустике, докажет, что его сезонная охотничья лицензия козырем бьет эту филькину грамоту… со всеми вытекающими из клиента. Зря! Неосмотрительно! И уже готовы сторговать его пустую оболочку барышники, а ростовщики дать ссуду под аукцион, где мигом разойдется каждая мозговая косточка не ведающего о худом бедолаги…

Вечереет… Неправильная рыба новейшего времени – ляхпрострация (а в просторечии «говнодавка») - бич этих мест, вышла на охоту в шальном расчете застать запозднившегося купальщика и так натыркать ему в брюхо, что… мда, любит она оправдывать свое просторечивое название. Но это (по-чести) невинное создание всего-то лишь жертва невинной вкусовой привязанности, оно выгоднейшим образом отличается от своей старшей сестренки, что занимается делами похуже. За чье зубастое чучело коллекционеры и аптекари когда-то давали - аж! - до осьмушки серебром. Но мало ли что было во времена давние, когда еще хватало силенок истреблять у себя, а нет, так сдерживать в пределах естественных границ, этот и прочие опыты скрещивания, наследство прокатившихся биовойн… И вот, размножившаяся, дневалящая в тухлых озерах, сплошь покрытых слоем плавающего кактуса, что спустил свои вонючие тонкие корни-паутины в слой донного ила, ждет шанса, надеется.

Ждут и колючки плавающего кактуса, растопырив в стороны свои рыболовные крючки, ожидающие отнюдь не рыбу… И рыбарь, рискнувший положиться на свой новый защитный костюм, на особую его смазку, но в азарте не рассчитавший ни расстояния, ни времени, ни жадности своего поставщика, зря грузит набедренную сеть ореховыми головастиками - не ходить ему больше за этим смачным планктоном, фантастически продлевающим потенцию и жизнь. Вскоре встанет задуматься - сколько ему той жизни? – когда резво станут откусывать с него кусок за кусочком, начав с самого лакомого – того, что привел сюда. Уже подцепился к шву костюма, стерпел ожог смазки и вот-вот доберется до тела молоденький кактусеночек…

Знаете ли вы энский лес? О, вы не знаете Энского Леса! Славный, необыкновенный, что внезапно пошел в рост после Третьей Биологической. Туристы-экстрималы соседнего мира, свернувшие не в «туды-степь», развешанные, вся их недобрая экспедиция, гроздьями над самой водой по реке Верятке – домыслить-дозреть, чертят по ней объеденными ступнями, оставляя в гладком потоке замысловатый след - все составляет его волнующую красоту. Хорошо и звездное небо, особо если нет луны – красной, кровожадной, любопытствующей, с упорством налоговой высвечивающей несовершенства земных дел в лесных декорациях. При луне звезд не считают. Из зависти ли глушит своих товарок, коих по ошибке считает дальними родственницами?

Но и не каждый прохожий – прохожий, не ошибись. На «здравствуй», честно предупреждают - «спаси себя!», дают фору, и действительно, приходится спасать, и уж совсем не «здоровится».

И вот уже напуганный до полусмерти заяц, оставляя за собой пахнущее многоточие, влетел в кусты, напарываясь на сук, и заорал страшно, по-человечьи, будто кричит ребенок, из которого делают пиплака на жертвенном камне. И сразу стало шумно во всех болотных и лесных концах.

Так совпало, что в этот момент и человек обнаружил - с кем «соседился» и заорал по-звериному, совсем как заяц…

Болотник, которого отвлекли от важнейшего дела (впрямую зависящего от духовного настроя) проорал страшенное и пошел выяснять – вывернуть ему паскуду-зайца наизнанку, либо скрутить в рог лоботряса, которому не хватило ума заночевать в другом месте. И как приходится, нашли крайнего – обвиноватили ростовщика-вурдолака, что, ставя на смуту, ее и делал - ломил безбожный процент, взвинчивая ставки через подставных. Любому ясно – в такую ночь не выспишься. Свара!

Трусливая нежить тут же зашепталась, не послать ли к дежурному по урочищу, к лешаку, а нет – так к бригаделу, поймавшему лихо, но застрявшему с грузом на ночь на заговоренных лужах, чтобы сторонним образом уладили, разрулили вопрос принадлежности бесхозных кормов. Но выпущенный под поручительство упырек, держа обиду на тех, других и третьих, рычал безбожное: «Без ментов обойдемся! Пусть к башмачному являются – «на мосла»!

Свара затевалась нешуточная…

И к слову, лешак был занят. Давно. Луны две. Надо знать их породу, чтобы подивиться. На какое-то путевое дело лешаку, общеизвестно, терпения хватает день или полтора, потом начинает скучать и не доделывает начатое, размышляя – что бы еще такое учудить? Но этот лешак был ненормальный - думал одну ту же мысль.

Началось с того, что, заснув однажды в жаркую пору в сухом болоте; том, что примыкает к озеру Гаривцу (том самом, где карпы-наркоманы в эту пору объедают желтую пыльцу, плавающую пленкой на поверхности, и сплошное «чпок-чпок» слышно за три версты)… ООлами занимается кое-чем 5 нояьря)то сказал, будто этот ребятенок не мальчик?ь выползти, еще поискать, к чему-бы присосаться.й, не место для сна в жару, когда вызревает голубика, одновременно цветет и разносит свою дурь болотный багульник! - пусть в такой же безвинный тихий вечер, как сегодня, пусть и крепкому на голову лешаку, но не следует ко сну нажираться липких ягод, не омытых дождем…

Неизвестно, что ему сгрезилось, но, под безмерно раздражающее «чпок-чпок», проснулся с жутчайшей головной болью, доковылял до озера, сунул голову в воду, наорал на карпов, отчего на противоположной стороне сколько-то-там штук с испугу выпрыгнули на берег.

Вот с этой самой верхней боли и пришла ему мысль…

Посмотришь на иную голову и даже страшно делается – это какие же мысли в ней бродят – что за могучий лобище! Но голову лешака сложно заметить – самое слабое его место. Иные, поговаривают, что нет ее вовсе. Вранье! Как и то вранье, что у некоторых из лешаков она так мала, что прячут ее подмышку. Просто вековые традиции и устав требуют держать одно плечо выше другого, прикрываться им, в зависимости от того, в которую сторону бежишь – спасать уши и глаза от сучьев. Глаза удается, но вот уши не всегда – они (особо у новых лешаков – тех, кто не потомственный, а пришел в лес по контракту) полосованные, рваные, иногда ошметки висят. Только у старых природных лешаков такое безобразие редко бывает; у них плечи – ПЛЕЧИ – сосны ломятся в щепу!

Прямо бегать лешаки, как известно, не умеют, в этом у них нечто общее с тем подорванным упырьским спецназом, что прославился в период четвертой биологической, которая краем зацепила и эти места. Но мысль была прямая, четкая как стрела, застряла занозой и уже не выходила. Лешак даже осторожненько стукал головой о знакомый дубок – выбить. Но не получалось – только зря кору ободрал, размочалил. От мысли этой приобрел нервный тик на левом глазу и несварение желудка – белковая пища и силой воли больше не удерживалась, скользила книзу с несусветной скоростью.

Мысль была о том, что надо бы завести себе ребеночка…

Головная боль занозилась даже не по этому хотению, а от подробностей – как собственно делают детей. Приказал забыть подробности – на некоторое время желудок выправился, но глаз, нет-нет, а подергивался, напоминал, и опять разносился острый запах мокрой волчатины, первый признак, что расстроен настолько, что… не подходи «налоговая». Благодушный лешак, как известно, пахнет земляникой.

А про подробности ему наплел один знакомец, вконец обичавший, доживающий свой век дедок, что нашел себе приют в деревушке порушенной войной (а по случаю победы вконец разнесенной – праздновали лихо и с лихом). Странный был лешак. Девственник. Выслушав дедка, с трудом удержался, чтобы не вытянуть, да завязать ему узлом тот инструмент, про который говорил – что «самое главное». Ну не может такого быть, чтобы подобной срамной уродиной такую красоту делали! Не вмещалось это в сознании. Тайком осмотрел, что имелось у самого, и понял - не потянет. Да и ребенка надо брать не тогда, когда он выкатился горошиной из места… тьфу, на этого знакомца! - надо же так сбить с панталыку! - злился лешак и решил, что покупать-воровать ребятенка будет вызревшего, в меру волосатого.

Частолюбцев, желающих на этом еще и заработать, на свету хватает; сам ли сговаришься, через посредников ли, готового ли возьмешь, под заказ воспитанного. Решил все делать сам - прослышали, что дрессирует… А ведь намекали ему, что не дело он затеял: человеку – человечье, век его короток и бестолков… уперся – воспитаю и воспитаю! Дурной, как… лешак! Но к делу подошел обстоятельно, вовсе не по-лешачьи…

Коровы в те времена телят принялись выдавливать из себя совсем уже странных. Горбатых, хвост чешуйками, язык раздвоенный, а когда сваришь - невкусный. Вот и верь после этого, что древнее повывелось. Все упростилось в своей сложности. Да, и без петухов куры несутся, да - кукарекают за них – да, всякий предвоенный год в год не укладывается, сам себя готов метить несуразицами. Но неправильных бычков сразу под нож пускали, а к телкам претензий не было, хоть и «покрывали» их потом старые быки только с самой распоследней голодухи, но если удавалось, молоко давали вкусное. Вот только дети с того молока задумчивые становились, играли мало. Удобные дети. Лешаку как раз достался такой ребятеночек.

В деревнях тогда жили просто, не как сейчас, а по-умному. На светлые праздники жгли светлые чистые костры, называемые - «раклага», в остальные – «чумные», из чумных пришлых. И вам желаю смотреть в пламя и не из пламени!

Костры светлые совпадали с походами по опылению ночного цветка, а повод был исторически необходимый. Никаких обязательств на мужскую половину это не накладывало, и бабы, в утренней помятой свежести, не могли с уверенностью сказать – чей был опылитель, да и был ли. И через год не могли. Родился ребенок и ладно. Не рогатый? Ноги-руки не сохнут? Радуйся жизни! Считай, ею самой и создан. Батюшка Лес удружил! Случалось, лет через пять-семь обнаруживали сходство. Тогда и брали в ответственность. Куда деваться. И драли, потому как запущено.

Как обнаружить лешака? Если только по запаху. А так… Даже наступи, не определишь – он, или кочка ли под тобой такая несоразмерная? Сколько хочешь пинай ее ногами, не сознается, не отзовется. Но отыграться потом не забудет, не заржавеет за ним. Хвали его – ври безбожно и, если рядом запахло земляникой, значит, тут он, довольный, что котяра, дорвавшийся до сливок, что домовой до нагретого хозяйского места на ленушке, что… Но отныне в глухих местах глухой услышит, иного лешака ищи по шуму. Мода! Навел моду, шуму понаделав на все отписанное во владение урочище. Взялся учить ребятенка лешачьему образу жизни…

Птенцы, такие – оторвется ли от группы, сожрет что-то не то, и амба! нет его, будто никогда и не было. Память быстренько дотрет оставшееся, завалит слоями, поскольку ничем он себя так и не проявил, не успел, не «сделал имя». Тут неважно, чей он – птичий или человечий; закон один – в своем кругу имя, в чужих - слух, а дальше мимолетность, даже не сажа на прошлогоднем костре… И нет дела птенцам до человечьих имен, а человекам до птичьих.

Ребятенок знал недетские слова, и крыл ими лешака без разбора. Однако, ни тот, ни другой о значении этих слов и смутно не догадывались. Обошлось без обидных последствий. Лес простил.

Слово тогда вес имеет, когда бьешь им точно в самое больное. Когда тот, кому оно предназначалось, имеет окружение, способен прочувствовать, что слово, уйдя дальше, боли доставит больше. В лесу не жди пара из ушей, налитых глаз, спешных отрываний рук-ног обидчику и всякой прочей мелкой всячины… Тут дела серьезнее – лесным за слово положено отвечать не так, как в выселках за весь базар. А если кто поймет издевку, посмеет улыбкой треснуть, то лишь зажав собственную голову промеж ног, накрывшись дерюжкой, и там мыслишками мелкими мозг потереть - отвеселиться… У лешаков так. У вас иначе?

Лешак учил самым действенным объясняловом – тумаком. Бил, мутозил хоть и с чувством, но не калечуще. Таки понимал – дитя. Дитя человечье, племени не только маложивучего, но и плохо. Дитя с каждого такого тыка с воплем улетало в жгучий куст и с не меньшим выпрыгивало обратно – лучше уж под затрещину, чем в месте, где обгораешь…

Заглянув в эти места через годик-другой, застали бы ту самую картину, только отметили бы про себя, что затрещины покрепчали, да дитя - не совсем дитя, отсиживается в кусту по собственному хотенью - кожа ли окрепла, куст ли выдохся, а выскочив, норовит поднырнуть под лапищу, и ткнуть локтем или коленкой в подмышечье, где у лешаков слабое место. Отметили бы, что иным разом успевает махнуть кулачком, целя в сопелку, и решили бы, что, не берись, лет через пяток такое удастся. А разумному подумается - хорошо, что ребятенок один. Случалось в грибные войны такое, что бесунчик нападал на всех детей разом, и тогда взрослые не смели им перечить – сметут! Нечто пчелино-муравьиное превращались, становились как один организм, с единой мыслью, одной целью… И тут лучше целью не стать, подсунуть ложную.

Но не хочется говорить про дела страшные, хоть и прошлые. Все от грибных споров и спор, что разносятся, за новые лучшие делянки мутирующих экземпляров. Это раньше войны были из-за баб – за баб, либо баб у власти, когда они в собственных желаниях не способны были насытиться, заставляя мужское племя отдуваться и виноватя его за это. Но здешним местам опять посчастливилось – все стороной прошло. Некоторые даже и не заметили.

Учил, да так увлекся, что и на четвертого Ерофея не пошел на лешачью гулянку, позабыл, что с нее положено лечь спячку.

Леший слет на Ерофея - словно огромный улей гудит по центру леса, в самой его чащобе. Бесятся! Совсем, как иные людишки в праздник Покров, когда по осени прибрано все, а запал еще остался, и никак не остановиться, но уже не к чему приложить усилия. Ведь уже протащен плуг голыми девами вокруг деревни, и даже вокруг полей на сохранение их от всякой нечисти, чтобы не наползал лес, и девы уже не девы – но к чему бы еще усилие применить?..

Потому лешаки не думали соваться в гости на Покров (свое не расхлебать), а на Ерофея, свой наиглавнейший праздник, не желали видеть никого в лесу. Оголтелому ли, безрассуднику, ссуднику - душой темному, светлому, пусть даже в полосочку - ловить было нечего, кроме… Да, что там! Любого - иного, не иного, попавшего в лес чужой охоткой или по своей великой нужде, не выслушав, разнесли бы по кусочкам в разные его концы.

Гуляй на Ерофея! Крути хвосты ящерам, пращурам, русалкам-мокрянкам из обмелевших прудов, и хвастай сколько открутил – все равно к новому сезону заново отрастут. Скрипи соснами боровой оркестр! Гуди всякой полостью, земляной ли, дуплом ли, а хоть бы и в нутро молодки - в самое ее натруженное. Все любо! И пусть с Ерофея принято краденных молодок отпускать – провожать до места, а не сдюжат закапывать до востребования. Оживут – вернутся. Сейчас Гулянка! Гульбище! Ерофей бесшабашный! Шабаши как по весне! Как такое пропустить! Вся энергия, что не израсходовалась за лето, все, что скопилась по отсутствию фантазии, либо лени, жадности, недоумию - все должно спустить, выплеснуть без остатка. Иначе не заляжешь в спячку. В такой день и ночь дурят по-крупному… Уф! Центр мира – центр леса, и в каждом лесу свой. Для чужаков – окраина, у них свой мирок, но их не надоть. Не понять им прелесть лешачьей гулянки!.. Пусть поют у себя.

Ганаболь не набрала,

Багулю нанюхалась,

О тебе, мой дорогой,

Славушки наслушалась,

Много леший рассказал

Про твои страдания –

Как те задницу секли

На Больших Русалиях,

А затем ты выбирал

Девку поприличне

Но (нецензурно)…

…отличия:

Шесть лешачьих дочерей,

Семь Яги приемышей,

Восемь писек без щелей,

Пять ежевых полостей.

И в русалкиных хвостах

Не найдя желанного,

Твой отросток…

(простите, читатель, дальше совсем уж неприлично)

После Ерофея пленных (которые выжили) и гостей (которые не померли) положено отпускать, стирая память о произошедшем. Примером, как сообща, с огромным воодушевлением, копали ход в какой-то Китай, для раскрытия глаз тамошним лешакам на их желтизну, сманить ихних лешачек к себе, да предъявить настоящее - пусть де сравнят, да устыдятся… Один раз так разошлись, что прокопали порядком, но ошиблись направлением, вышли в соседнее озеро – отчего многие нахлебались пресного до протрезвления, расстроились, и зиму спали плохо.

Все развлечения пропустил лешак. Словно и не он стал – исхудал. Уча других, учишься сам - дело для мозгов нагрузочное.

Учил ходить боком, и боком же бегать - наплывать, без глупого задера вверх-вниз, чтоб всяк видящий - не видел: вот только где-то было, вот только что нестрашно далеко и тут уже рядом, вплотную и страшно до обморока. Учил отводить глаза, чтобы чужак формы не воспринимал телесной, привязки к ней не делал , никакого мысленного образа не возникало – рассеивалось на общем фоне. Учил натруженное, набитое держать выше, прикрывая им самое уязвимое – ум. Учил видеть не глазами, а голыми участками, благо таких у ребятенка оказалось много. Неприлично много, потому дело это решил поправить…

Кто-то видел, как лешак гонял старого лося до полного его и собственного умопомрачения, пока, наконец, не привел к тому, что намечал – загнал, завяз тот в болотине по брюхо. Тогда, пригрозив, чтобы терпел (иначе, мол, сей час же комлем промеж рогов!), да показав комель, чтобы проникнулся - осознал, оборвал ему волосья с ушей и нижней губы. Зажав в кулаке, устало побрел к жилищу и даже комель оставил, все-таки годы не те, не весна в подбрюшье, чтобы так бегать.

Волосья заправил пучком в ворованный граненый стакан, на дне которого еще осталось «живительное» с давней гулянки на Егория - пусть отпиваются. (Свой стакан, если не знали, по старинному уставу положен каждому лешаку, но частенько теряют.) Когда волосья настоялись на «крепком», затеяли между собой грызню, и все норовили выползти - поискать, к чему бы присосаться? - взялся рассаживать их ребятенку по плечам. Разве дело – лысый лешак? Еще скажут – больного к хозяйству приваживает! Такому, мол, на собственный удел нечего и зыриться.

Ребятенок ойкал, когда волосья вгрызались в кожу, укоренялись и обустраивались. Вживлял, чтобы мог чуять плохое. Давление мысли надо волосом чувствовать. Дернул один (проверить), поддался, остальные негодующе зашевелились и стали углубляться. А волос – зараза! - обвился вокруг пальца и ужалил. Сдернул, бросил, стал втаптывать в землю. Потом сообразил, что не надо бы. Но ушел, гад, уж и ковырялись вдвоем, рыхлили, просеивали, потому как обязательно надо найти, иначе теперь в этих местах на земле не спать – рано или поздно найдет волос обидчика, вопьется в причинное место, и тем отомстит, что… Впрочем, знать про это вам не надо, совершеннолетность не подтверждена.

Но все это дела семейные лешачьи. Приятное было, огорчительное было, и «ни о чем» тоже было. Про «ни о чем» не буду, а из огорчительного, то главное выделю, что не хотело дитя человеческое расти вкривь-вкось, хотя научил–таки многому: как правильно припадать на ногу, держать голову ниже плеч, чтобы шеи не было вовсе, чтоб думалось, будто крепко она насажена на туловище, так крепко, что и оторвать нельзя, как зеленое различать, как… Тут всего и не перечислишь. А когда приемыш справился с медведем-погодком, и лешак уже решил, что ребятенок не совсем безнадежен, случилось худое…

Пришел гость.

Лезвием ножа чистил редкие желтые зубы, цеплял, разглядывал толком непрожеванные кусочки жесткого волокнистого мяса. Иные смахивал щелчком ногтя, другие, рассмотрев тщательно, считал пригодными и совал обратно под верхнюю губу, где прижимал языком. Кусочки с ножа сбивал ловко, точно – попадая в голову ребятенка, что говорило об изрядной практике подобных дел. Лицом был мят и резан, умом недалек. Нижняя губа усечена, рвана, словно откушена чужими зубами более страшными, чем своими, а может оторвана кривым осколком на последней войне, тоже последним, вялым, что ударил на излете, а иначе срезал бы всю голову и… это было бы хорошо.

Черти ли принесли этого прохожего, что сказал, будто ребятенок… не мальчик?

Лешак после ответа (который не заржавел), поднял ребенка за ногу (чего раньше не делал), потом взял за вторую, посмотрел, сравнил с тем, что у самого имелось, и понял, что покойник не ошибся.

Сказать, что лешак расстроился, значит, ничего не сказать. Иные от расстройства способны половину собственного урочища выкорчевать. И этот потемнел, и совсем уж было решил размотать неправильного ребятенка, да оприходовать о ближайшую сосну головой, но что-то заскреблось внутри, не дало. Сунул подмышку и пошел…

Долго ковылял, и молчал (за всю дорогу – ни полслова), да и ребятенок не шевельнулся. Дотопал до места, где край леса цепляла неправильная людская «путила», обставленная, ввиду опасности места, зачурами. Там ребятенка вынул, выставил, направил и… дал такого «леща», отчего того вынесло в самый ее центр. Сам отступил в лес и тут же, от всех расстройств, растекся большой кочкой – завалился в спячку – теперь пинай не пинай… Эх!

Говорят, ребятенок не ушел сразу, еще пару дней лежал поверх, но все чаще поглядывал на дорогу, на то любопытное, что по ней иногда двигалось – непонятно куда и непонятно откуда, а напоследок попинал кочку ногами от души, со слезами… потом отшагнул назад, отвернулся и уже больше не оборачивался.

Никогда…

3. БРИГАДЕЛ

В машине меж тем угомонились, устроились… Пока спали, прилипла к запотевшему стеклу нежить – подпитаться чужими снами, но выверток повел бровями, отпала. Опять заскучал. Знал, что будет утром… Поутру они так и не сдернут машины - сначала, как назло, будут ломаться слеги, потом окончательно сдохнет движок, и выпрыгнувшая железка воткнется в глаз тому, что сейчас похрапывает на переднем сиденье и воображает себя водителем. Тот, что сопит рядом, как сообразит, что придется добираться пешком по местам злым, непривычным, закатит истерику, будет срывать с машины защитные образки и лепить на свой плащ. Рана у него опять откроется. Бригадел… вот с ним не все так просто. Надо подобрать нечто вкусненькое, неторопливое…

- Да, - подумал он, - именно так, удачный расклад.

Машина за ночь запотела – надышали изрядно – но под утро стало пробирать за плечи. От этого и проснулись, зашевелились. Протерли окна, осмотрелись. Взялись за машину…

Бригадел был не в духе по-утреннему. Наливался злобой, на которой в иное время и на руках бы вынес машину, но сейчас как-то не фартило – крепкие с виду слеги оказывались прелыми внутри и ломались так неловко, что, того гляди, плечо вывернешь. Было с чего сердиться - у Коси-Дергача снова открылась рана, а Кося-Чмыхало, что был вчера за шофера, виноватым себя не чувствовал.

- Не хрен было сворачивать!

- А где твои глаза были?!

- Не хрен было на большаке мента мочить! Из-за пары чешуек! Не обеднели бы!

За ночь машину будто присосало – не сдвинуть. Мотор тоже - погудел, побулькал пузырями в выхлопную и заглох, будто и неживой больше - а ведь гарантийный, заговоренный на жизнь! И крутили, и пинали, а Бригадел даже с руки крови накапал в распределитель – последнее опасное средство – так и не отозвался, будто высосала дурная лужина все жизненные соки из него. А под конец словно сплюнул, вычихнул из нутра железку и так неудачно, что лишил Косю-Чмыхало глаза.

До полудня провозились - Бригадел извел пол аптечки. Пытался собрать кровь (раз уж так получилось), но Кося-Чмыхало – сволочь неблагодарная! – кювету отпихивал. И рот ему было не заткнуть – винил всех: и Бригадела, и Дергача, покойников и, разумеется, саму машину, да того попа, что заговаривал ее и всех на движение, жизнь и удачу в этом предприятии. Так разошелся, что Бригадел уже с подозрением поглядывал на ближайший ельник, откуда ему стали чудиться чьи-то глаза.

Кося-Дергач, как услышал, что придется идти лесом, опять стал дерганым – похожим на себя. Принялся выламывать с машины защитные образки и лепить на свой кожаный плащ.

Бригадел сбивал панику:

- Хер с ней с машиной, сдадим груз, не то что машину, зубы себе вставим серебряные, кого хочешь загрызем! По лесам, как дома ходить будем – все заказы наши будут!

Вынули вывертка из мешка, обули в топтуны покойного Коси-Рябозада. Надрезали крестиком по голенищу - получились дырочки, пропустили стропу, крепко подвязали к голеням, чтобы не спадали. Еще час с лишним потеряли на том, чтобы подогнать сбрую – нести его за плечами.

Выверток вяло удивился, когда обсапожили, и вот словно тень мелькнула: сообразил - «почему». Призадумался… Не прост Бригадел, на ходу учится, с косями вышло так легко, что даже неинтересно, а с ним не получилось – плеча не вывихнул, и паховая грыжа не вылезла.

- Ничего-ничего… - приговаривал Бригадел, ободряя команду, - Выберемся! Рожи будем мыть только святой водой, в молельне у ортодоксов бронировать самые лучшие места, на портянки холсты иконные пустим, сапоги подковывать бронзовыми образками… где хочешь пройдем, везде приняты будем.

Выкладывал коськам мечту с большой буквы – простую и понятную.

- Шапку чешуек нам насыплют. Машина была дрянь – хрен с ней! - новую закажем на пяти колесах.

- Зачем пятое?

- Это посередке – тех давить, кто между умудрится залечь.

- Да! – одобрил Кося-Дергач, глаза загорелись и попер первым – прокладывать маршрут во влажной зеленой целине…

С полудня вышли к широко раскинувшейся болотине…

Болотный хлунь, сидя голым задом на мокром теплом стволе, с тоски и жизненного неустройства занимался онанизмом. И в тот волнующий момент, когда, вот-вот, все должно было получиться, и хлунь надеялся разродиться торжествующим уханьем, переходящим в вопль – известить болото о еще одной победе, отголосок которой обязательно должен достичь мохнатых ушей той хлуньки, что бросила, предпочла его … тут и отвлекли.

- Уроды!

Обозлился качественно – уже в собственном замутье нет покоя от этих прямоходящих! – беспредельно обозлился, на всю протравленную жизнь, как способен злиться после Четвертой Биологической только болотный хлунь.

Пошел выставлять на гати верткий плавучий пень, с корневищем, обточенным бобрами в острейшие шипы. Для верности проверил – оставили ли подарка, прежде чем ступить на гать? Шиш!

- Уроды городские!

Опытному Бригаделу пень на гати показался слишком привлекательным – что за пень? почему пень? - имел привычку не искать удобств в дороге, шагнул в обход странности, но нетерпеливый Дергач, идущий следом, не выдержал - прыгнул на манящую удобицу и... только и выкрикнул последнее в своей жизни:

- Бля!

Развалился пень на две половины, крутанулась каждая вокруг себя, захлебнулся криком Дергач, когда вдарило, воткнуло под бока сучья, исчез в жиже. Еще раз крутанулся пень, показал шипы уже без него, потом еще раз, и опять стал удобицей – таким же привлекательным – хоть танцуй на нем.

- Жевалка. Под жевалку попал, - сказал Бригадел. – Стороной не обойти, топко.

Простучал шестом поверхность – определил место разлома, и уже сам шагнул на пень-жевалку, но не в центр, как бедолага Дергач, а в край, на одну из половинок. Побалансировал, проверил, как качается.

- Этой половиной идти!

Выбрались… Прошли болотину. Остановился, оглянулся назад. В сердцах метнул шест. Воткнулся, болото хрюкнуло, стало втягивать, а затем шест задрожал, и словно был выплюнут, но уже огрызком.

- Вот, значит, оно как. Не нравится? А вернусь, когда замерзнешь?..

Кося-Чмыхало, оглядываясь, потирал здоровый глаз, наполнившийся вдруг слезой.

- Какие образки пропали! Он, сволочь, мне так и не выменял, что просил… Подавитесь оба!

Выверток следил за угрозами – за горем человеков. Делал выводы.

От гати поперек пути чужая тропа. Почти дорожка, не перепрыгнуть. Если тропа не своя, даже недоумок на нее не ступит.

Бригадел нашел место, где ствол склонился, на карачках можно на ту сторону. Даже удобно. Вот удобство ему и не понравилось. Вроде бы и ствол завалился сам, нависал на ту сторону, подпираясь верхушкой в другое дерево, и даже сук там имелся, по которому можно спуститься. Но не любила душа подобных излишеств. Еще раз прислушался к себе. Не нравится – и все тут!

Решил идти дальше, но тут Чмыхало окончательно взбунтовался: если дальше идти, то получится, что едва ли не назад, и дело станет к вечеру! Полез. Над тропинкой задержался – посмотрел направо и налево, оглянулся, отрицательно покачал головой. Бригадел выдохнул. На той стороне стал сходить по суку, и тут, непонятно с чего, вдруг поехала нога, взмахнул руками… Пытался ухватиться, и вроде удалось, но руки отчего-то не удержали. Исчез в траве полностью, будто и не было ничего.

Бригадир отвязал коромысло, обрисовал вывертку перспективы. Либо ползет сам, либо рублем в лоб из поганого ружья.

- Попробуй только чего-нибудь отчебучить!

Выверток таки подвел. Как так случилось? Вроде и привязаны были сапоги накрепко, но один сполз и упал на тропу, и ничего поделать было нельзя. Жиденькая, едва заметная глазу волна прошла по тропе, прошелестели листья в ту и другую сторону. Ой, как хреново!

- Ты это нарочно, что ли, паскуда? – зашептал Бригадел.

Хорониться теперь не имело смысла, только и времени оставалось, пока волна-сторож до хозяев дойдет. Но пока еще соберутся… - успокаивал себя Бригадир, пихая вывертка. На сучьей развилке остановил, полез через него, нарочно придавливая побольней. Перегнулся, внимательно осмотрел то место, где у Чмыхало соскользнула нога. Прижал мизинец, повозил по стволу поднес понюхал широко ноздрями, повел головой. Скользючка! Не местная, не природная, завозная магазинная. Свои охотятся? Не знаешь - что хуже… Наладил веревку, чтобы спуститься в стороне.

Последний коська ушел – отписывайся теперь в страховой – как, что и почему! Они хоть и дешевые, не под строгую отчетность, но и в бригаделской конторе, в профсоюзе придется объясняться, новых теперь долго не выделят. Еще и Смотрящий! Задержался, заглянул в яму, увидев то, что примерно и ожидал, и решил, что сегодня обедать не будет.

Выверток смотрел в яму с жадностью, словно впитывал.

4. ВЫВЕРТОК

…На всякий день ночь приходит, и этого не миновать – спасайся костром, жилищем или незаметностью.

Обустроил, как умел, как знал и даже лишку. В месте, что не любит гнездиться нечисть, а в костерке сучья правильного дерева, подбрасывая крошки святой смолы. Костерок плевался искорками, и почему-то лишь в сторону Бригадела. Горел он странновато - пламя опасливо косилось на вывертка, выпускало язычки, пританцовывало, будто пыталось привлечь внимание, наябедничать. Выверток усмехался, и пламя опасливо ежилось. Хмурил брови - шарахалось, как живое, желающее бежать. Бригадел наблюдал, как выверток, глядя на потуги огня, принялся тот дразнить: свернул губы трубочкой – будто собрался дунуть, и пламя испуганно расстелилось, стало подбираться к ногам, словно умолять.

- Что ж за сволочь такая на мою голову, - пробормотал Бригадел. – Что за заказ дурной! Тут умотался – ног не чуешь, а этот - живчик! Все бы ему веселиться, душа копеечная. Всех локсиков моих положили - бархатные были люди, добрейшие – слеза прошибает, как вспомнишь. А этот – ну, ни на грамм сочувствия!

Выверток буркнул, как сплюнул.

- Бормочешь, нелюдь? Расплодилось вас… Не будь такой дорогостоящий, - мечтательно затуманил глаза. – Эх!

Выверток отозвался невнятно, не членораздельно.

- Ни по-человечески ты не можешь, - подытожил Бригадир. – И для леса ты ублюдком.

Тут в темноте шумнуло, зачавкало, словно поперхнулось смыслом, не смогло пережевать сказанное, и будто сам лес и выложил - четко и внятно:

- Кто тут ублюдком – ещё порешаем…

Бригадел застыл, затем едва ли не расплылся от счастья.

- Можем, значит! И пятки прижигать не надо? За говорящего премия! Ты говори-говори… - подбодрил он, почти не веря.

И выверток, словно военный поп-срамила, коих обыкновенно выставляют вперед перед боем, ожидаемой рукопашной, вперед - срамить, выводить из себя противника, вынуждая того на необдуманные действия, понес что-то «про святость», «международную обстановку» и «дружбу всех существ». Слов много, каждое в отдельности понятно, а в кучу собрать – смысла нет, лишь ощущения. Но приятственно и воодушевляет, заряжает. Уже хочется кого-то защищать, а кого-то наоборот – только укажите. Бригадир давно свой мир видел в одну краску, а тут вдруг так расцветило. Уже и отдельного слова не понять, не запомнить, но наполняет – вот-вот лопнешь.

- Охренеть, - сбросил наваждение Бригадел. – Не одними, значит, ручонками можешь. «Мудрацкая проповедь»? Последний носитель? Только ты, когда к заказчику приведу, об этом молчок. Мне за такое словоблядство чешуек не накинут, а тебе смолой рот зальют… По нормальному умеешь?

- Мозгляк! Грибная каторга! - сказал выверток.

- Во-во, это по-нашему! – обрадовался Бригадел и отрикошетил: - Пустозвон лесной! Помойка зеленая!

- Давно с мозгомойки?

- А хоть бы и промытый, но это ты связан, и я тебя веду, - стал заводиться Бригадел, ввязываясь в бессмысленный спор. – Ваши мозги отдельно путешествуют, так и не догнали! Вы вывертки, нам рассказывали, - все, как один, выблевыши первой биологической. Вас закордонники сварганили на наши головы! Сколько наших положили во Второй Грибной!

- Слушай, мозготравм, не так все было! - запротестовал выверток, и без всякой связи добавил: - Был бы умным – отпустил!

- Отпустить?! Нелюдь? Мудрака? Век контракта не видать! Вот бы кто услышал - бригадела нелюдь уговаривает - нелюдь отпустить!

- Сам нелюдь!

- Урод!

- Сам урод!

- Э, так не пойдет! – рассердился Бригадел. – Это не по правилам. Повторять нельзя. Только не по-мудрацки.

- Хорошо, а такое знаешь: «От тюрьмы, от сумы и от мутации не зарекайся – сегодня жить, а завтра нежить…»? Это из ваших писаний, – напомнил выверток. - Развязал бы руки – чешется!

- Ага, а ты намудруешь. Мудрак! Перетерпи уж, мутило.

- Довоенные мы, - повторил выверток. – И это со второй биологической с нас копировать стали – оттуда вся путаница. Вы же сами всяких уродов и наплодили. Уже и здесь не успеваешь отбиваться. Хоть знаешь, с чего те войны начались?

- А на кой мне это знать, если знаю, чем закончились? Или мое знание что-то выправит? – вконец разозлился Бригадел. – Переиграют их заново? Урод ты неправильный!

- Я-то как раз самый правильный. Развяжи – слово дам.

- Это каким мудраком надо быть, чтобы мудраку поверить? Правильный он! Урод правильный? Нелюдь правильная? А кто человек тогда?

- Долго рассказывать.

- Ну и не рассказывай!

Замолчали, насупились, каждый задумался о своем.

Войны заглохли как-то сами собой. Последняя тлела-тлела, да и перестала теплиться. Жизнь мирная. Стрижено ли, брито ли, от природы лысо – все одно голо. Но зато по-человечьи. Хоть Смотрящий тебя обобрал, налогами выстригая, хоть Теневой со своими шиногрызами на заметку взял, хоть сам ты от природы и непутевости собственной, такой неудачник, что едва не светишься, всем на себя показывая – стригите! Но это человечье, здесь только до кожи, не до костей. И правильно. таких издали видать. Вечные дети. Голыши, да голышки. И от них такие же будут. Пока не достанет кому-то характера – а доколе?! В семье не без урода… А вот уроды – другая категория, из них иногда люди вырастают.

И Бригадел уже не понимал – сам думает или выверток за него говорит. С усилием, но соскочил

- Вот, к примеру, этим твоим «мудрам» – каждый может научиться? – взялся подбивать клинья Бригадел. – Я про те, которые ты руками делаешь, другого нам не надо. Регулировать усилие можешь или всегда так получается? Зачем до скелета раздевать? Неэкономично. Достаточно, чтобы в голове распалось, или, если нельзя так, кожа начала сползать. Такому уже будет не до тебя. Как ты это делаешь?

Довольно удачно изобразил мудру - ту, что видел в выселках, и тыкнул ею в сторону вывертка – Бригадел обладал сильной, иногда злостной, памятью.

- Почти. Одного пальца не хватает, - сказал выверток.

- Сколько у тебя?

- По шесть на каждой.

- А… - крякнул и поскучнел Бригадел. – Не заметил. Некогда было пересчитывать.

Беседовать расхотелось, теперь вроде бы и не с чего. Но мысль не отпускала.

- А на ногах сколько? Ногами не пробовал складывать?

Выверток промолчал. Про ноги он очень расстраивался, что раньше не додумался. Но больше всего за то, что не помнил – сколько там пальцев.

- А у тебя?

- На левой минус два, на правой – почти хорошо, четыре в остатке, - с огорчением сказал Бригадел.

- А если сложить?

- Перебор.

- Дай нож, поправлю.

- Жди!

Невезуха. Кругом невезуха. Какой-то непутевый бриг складывается. Вот вроде бы и взял, а еще не твое.

Тут выверток возьми, да и спроси про мечты. Чем они, бригаделские мечты, к примеру, от мечтаний косек отличаются? Бригадел взъярился не на шутку. Нашел кого ровнять! У локсек мечты простые - нажраться вкусно и в такую волю, чтобы блевать от всей души, а у него мечты бригаделские, нерядовые - смотрящим стать, право заиметь всякую дверь пинком, в хрычевне – первый стол и уважение…

- Ну и в чем разница?

Разозлился. Другому бы дал пинка, а здесь не дать – связанный. Бригадел - не коська! Связанного бить, даже когда никто не видит, оскорбление себе. Расстроился. Но есть ли с чего расстраиваться. Всегда понимал, чему радоваться стоит, чему грустить, а сейчас не понимал. А выверток словно понял – кивнул.

В сумраке завыла не то выпь, не то сыть, определенно – не человек, хотя кто зна... Вдали, похоже за болотом, которое переходили, вурлак взялся полвывать, и вот уже завели песнь дуэтом. Есть в лесных ночных воях что-то чарующее! Городской вурлак, к примеру, когда воет, он не поет – жалуется. На что – понятно. Малосемейный налог, чужой инспектор и свои смотрилы, разрешение на работу, ежегодный медосмотр... Городской, в песне своей, выводит, что сосут его насухо. А этот врет, небось о большой и чистой любви. Но до чего пронзительно, красиво, до чего жалостливо! В такую вот ночь, тихую, красно-лунную, слушать, как они подвывают – сердца не щадить! Такого благодушее не стерпит, заставит, захочешь сам с себя сцедить и чарку поднести.

Бригадел очаровывался и чумел, не желая ничего делать – только полулежать и слушать, не расстраиваясь тем – какая мелочь! - что выверток, сгрызя бинты, освободил руку, что пальцы расправились, «осмотрелись», словно каждый имел глаз и жил собственной жизнью, пришли к согласию и стали складываться…

5. ЛИХО

Когда сидишь в болоте, исходишь страхом, первыми на лакомство приходят курощупики, именно они начинают обсасывать с пальцев ног, вторую нутряную слюну из себя выжимая. Перед этим (под первую слюну) обувь объедят начисто, одежду спустят, и только тогда, не спеша, смакуя… Бригаделу показалось, что уже начали: сосут! Причем, разом его родные три на левой, четыре на правой..

- Ох, лихо мне!

Это даже не он (он-то шепнул еле-еле), это душа громогласно возопила.

- Чего, орешь-то?

- Лихо мне!

- В третий раз зовешь, а ничего не просишь? – удивился выверток. - Ни жизни, ни смерти?

Как сидел на четвереньках, так и перекинулся через голову – ловко, высоко, тут же одной рукой ухватил вершинье тонкой березки, заломил в сторону сидельца, и вот опять рядом – смотрит жадно, подсовывая под ладонь ветвь. Бригадел хватанул, но ветвь рассыпалась трухой – прелая оказалась. Выверток зашелся мелким стариковским смехом. И опять перекинулся, и изменился - ни лицом, ни телом на себя не похожий. Враз стал розовым и гладкий.

Тут Бригадел и сообразил, что выверток кормится с горестей. Не только людей наизнанку выворачивать, не только Мудрак, что редкость из редкостей, а еще и третье - мастер неприятности городить - с них питаться. Вот те на! Нарвался, йети-его-мать! Болото болотом, а разом вспотел, покрылся испариной. Гулькнуло что-то крупное вдалеке, шевельнулось – учуяло страх бригаделский.

- Не покусывают? - Выверток смотрел участливо. - Пока только сосут? Как тебе? – зудел нетерпением, топтался в приседе, ломал голову на стороны и, уже не скрываясь, смотрел жадно.

- Хорошее болото – теплое! – сказал Бригадел.

- Что сказал?

- Уютнее, чем снаружи. Нежное. Как у психоправа.

Выверток не поверил, сунул палец в жижу.

- Мне теперь много лучше быть съеденным, чем к кредиторам. Вот у тех намучаешься, машина в кредит, локсики у злоксиков в аренду, да прежних долгов за мной…

- А что, в городе, таких как ты, сильно мучают?

- Смотрящий насядет, Теневой наедет. Нет – лучше здесь останусь! И не уговаривай. Там не жизнь – мука сплошная! Только здесь у вас в лесу и отдыхаешь.

И стал раззадоривать себя, вспоминать нешуточные обиды. Как шиногрызы обирали на каждой развилке, что за машину пришлось вносить кровью городским упырям-вырожденцам и частью своейй собственной – свежей. Как, да под что всякая страховка делается, как ссудники надувают.

Выверток засветился от рассказа, отрыжкой сытой рыгнул. Бригадел же так раззадорился, что стал быстро погружаться – нахыр такая жизнь нужна!

- Шиш им, а не налоговая книжка! – тыкал кукишем в ненавистные рожи, что, словно живые, стояли перед глазами. Взялся тонуть всерьез, только кукиш и торчал из болотной жижи. Выверток спохватился, подсунул крепкую ветвь – Бригадел ухватил, нехотя выгнурунул – тело заставило, перехватывая, наполовину выполз и, уже не прерываясь, стал рассказывать про «сглаз чиновничий», про племя гажье – транзитное, про воскресных базарных мутил и мудил, и какими страшными становятся бабы от достатка и сытости. Уж давно крепко держался за берег вцепился, болотце отпустило, но не вылазить и в самом деле не хотелось…

Выверток зашелся отрыжкой, замахал руками, и вот уже не розовый, лицо ребенка исчезло – стал обычный старик, что хмурился, мрачнел, потом вдруг сплюнул и выдавил протяжное:

- Эх-х, человеки!

Сложил пальцами затейливую «мудру», направил на себя и… вывернулся. Еще некоторое время стоял костяк и, кажется, кому-то укоризненно грозил пальцем, но вот и он стал рушиться – опали кости поверх всего остального.

Бригадир смотрел в изумлении.

Берег ускользнул, ветвь отломилась, дерево с разгневанным шумом выпрямилась. Бригадир рванул телом, цепляясь рукой в крепкое, вода с шумом смочила берег, и руки, как не пытался цепляться, вбивать когти, вдруг, заскользили по мокрому, словно сам он неимоверно потяжелел, или болотники взялись тянуть за ноги…

Вынырнул, глотнул воздуха. Вынырнул Бригадир из сна. В сумраке выла то ли собака, то ли человек.

Костерок прогорел. Луна осветила все одним серебристым светом. На глазах Бригадира, выверток, кося на него одним глазом, удивительно ловко освободился от перекладины и теперь торопливо грыз бинты на руках.

Бригадир попробовал шевельнуться. Выверток выплюнул кусок бинта, ткнул в его сторону кукишем и взялся освобождать вторую.

- Шутишь?! – взвревел Бригадир и понял, что не взревел, даже не пискнул.

Крутанулся в сторону вывертка, сбил его, ухватил за тонкие кисти, развел по сторонам. Встал на ноги. Выверток рванулся, перекрутился в руках через себя, через голову – у Бригадира едва не вывихнулись собственные кисти, но стерпел, удержал, и даже когда зловредный старикашка коленками под грудину поддал – да так, что дыхло зашлось, и сапогами взялся по бокам да бедрам обидные синяки ставить один за одним, - стерпел, а вот когда тот, вдруг, повиснув на руках, стряхнул сапоги, звучно шлепнул ступня к ступне, взялся короткими пальцами ног узоры складывать, да стал тянуться, заламываться, тыкать ими в бригадирскую рожу…

- Шутишь?! – взъярился Бригадир, затряс старикашку в руках, боднул голова в голову, вогнал свою ногу в сцепленное кольцо, промеж коленок, да и руками взялся трепать – рвать в стороны. Напугался сильно, решил упредить такое безобразие, очень уж не хотелось помирать с такой бесстыдной мудры, стать пищей для анекдотов среди лесных.

В это время за спиной и щелкнули курком - от его собственного поганого бригадирского ружья! Этот звук родной, его ни с чем не спутаешь.

- Ба! – сказали за спиной: – Здесь танцульки.

- Без баб? – спросил второй голос.

- Мужики сами с собой танцуют, - наябедничал третий.

- Ой, как плохо! – укоризненно сказал четвертый.

Если есть рожи неприятней вывертка, когда он навзводе и готов тебя вывернуть, так только те, которые от дела отрывают. Пусть даже и такого. Не хочется и поворачиваться, чтобы проверить. Но повернулся: медленно, вместе с вывертком, не опуская рук и одновременно прикрываясь телом, жалея, что маловато оно...

«Славкины дети!»

Бригадир выругался черно - матерно. Не вслух – себе дороже! Не ошибся – они самые. Рожи самые, что ни на есть, неаппетитные. Лица в укусах, если одно ухо есть, второго нет – ошметки висят, словно жевал кто-то, но не понравилось и сплюнул. Причем, если у одного левое ухо вдрызг, то у второго – правое. Руки корявые, словно в кислоте побывали – по одной у каждого, а вторая нормальная. По пол человека – это первая пара. С мозгами, вероятно, тоже так. И Бригадир подумал – вот ведь как, бывает, складывается интересно. Отрежь у двух лишнее, трепанное и дурное, ополовинь, потом сложи их вместе – приличный человек получится. К косметологу бы их…

Вторую пару – большого и маленького, уже не разглядывал – чего на них смотреть. Локсики, они локсики и есть. Только бесхозные – отбились от правильных рук - одичали. Тут на ветвь с шумом приземлился и пятый - падальщик, с обрывком цепочки на лапе. Должно быть, из этой же компании – прикормленный.

- Так что не поделили? – спросил первая половинка.

- Мы поделим! – заявил вторая.

- Этот бугай пытался этого не бугая разорвать на части, а этот маленький пытался этому бугаю размочалить бока, - опять наябедничал третий - маленький.

- Ой, как плохо! – удивленно протянул четвертый - большой.

В другое время Бригадир за бугая бы обиделся. Но сейчас обижаться, когда собственный ствол в брюхо смотрит, очень неэкономично.

- Поможем? – спросил первая половинка.

- Поможем! – согласился вторая. – А как?

- Не бугайчика четырьмя березками на части, а бугайчика подвесить и дубьем по бокам до мочалки - все по честному будет! - это маленький свое мнение сунул.

- Ой, как плохо! – восторженно сказал четвертый-большой.

Падальщик крякнул от удовольствия.

Тут же приложили вывертка прикладом во всю височную. Бригадир сразу понял – хана! - с подобного удара и сам бы не выздоровел. Когда обмяк старикашка в руках, выпустил – таким не прикроешься. Когда, уперев ствол в бок, вязали руки спереди, только тосковал – до чего же безнадежный расклад вырисовывался.

- Зовите остальных! – сказал маленький.

Половинки послушно скользнули, и Бригадир понял – кто тут главный. И еще то, что времени осталась жизни самая чуточка. Дальше пойдет развлекалка, в которой ему главная роль, и никаких шансов. Сам сколько раз участвовал, а всегда кончалось одинаково.

Жизнь, по большому счету, игра картежная. Каждый ходит с того, что сбросить норовит, а прикупить покрепче пытается. Первое правило, не свети козыря. Даже мелкого. А козырь у Бригадира особый, сразу и не достанешь.

- Отлить бы!

- Труси в портки!

- Показать хочу!

- Экая невидаль, у самих имеется. Потом отрежем - посмотрим.

- Тогда так и помрете, а не узнаете, какие фокусы я с ним умею вытворять, какие узлы вязать, не каждому дано.

- А, ну-ка, пускай свяжет.

- У-ту! И с этого-то отростка и узел?

- Смотри. А если так? – сказал Бригадир и показал «как» – направил на того, что с ружьем.

Не надеялся, что получилось, как у вывертка, да и не получилось. Сначала показалось, что вовсе ничего не вышло. Но здоровяку не понравились глаза Бригадира, шагнул к нему и, вдруг, стал укорачиваться, оперся прикладом, удивленно посмотрел на ноги, которых больше не было, и заорал…

Бригадир ухватил ружье за ствол и сделал единственное, что можно сделать со связанными впереди руками, махнул им, пытаясь достать прикладом маленького. Вроде даже достал, зацепил вскользь, но понял, что не сильно, потянулся добавить, но ноги зажало словно в капкане – это Большой вцепился мертво.

Маленький запнулся, упал на вывертка и, вдруг, рассыпался костями…

На поляну вынесло две знакомые «половинки» и еще каких-то совсем не знакомых. Разбираться, понимать что-то уже было некогда, да и невозможно.

Бригадир первый раз видел, как отваливается на ходу буквально все, и дальше бежит один скелет. Показалось ли, что некоторые кости, прежде чем начать рассыпаться, успевали удивиться себе? Так и стоял соляным столбом, разинув рот. Большой, вцепившись в его ноги, (словно могли заменить потерянные), высунув голову промеж их, походил на такой же столб, только вросший в землю.

Выверток крутился юлой, поочередно сцепляя то пальцы рук, то отдельно ног, то ногу к руке, то наоборот руку к ноге. Вскакивал и снова падал, сцепляя по две мудры одновременно, на каждого успевая выставиться своей особой мудрачностью. Кости рассыпались по поляне, катились черепа…

В другое время Бригадир обязательно бы восхитился как умению вывертка, так и дурной слаженности действий незнакомой ему бригады. В какой-то момент вывертка закрыло телами, и новые стали падать сверху, но из копошащейся кучи высунулись знакомые ладошки – одна ткнула пальцем в сторону Бригадира, словно подсказывая, вторая пальцем укоризненно погрозила, потом ладошки хлопнули, потерли одна другую, и стала складываться очередная мудра…

Бригадир, как стоял, так и сел на Большого. Не глядя, скользнул руками по стволу, до цевья и по цевью, пропустил его между ладоней, потом, перебирая пальцами, добрался до дуги, защищающей курок, взвел большими пальцами, наклонил ружье вперед и выстрелил. Мудра исчезла в куче, а верхнее тело снесло зарядом.

И снова высунулся пальчик – погрозил и пропал. Куча судорожно шевельнулась, поменяла свою форму, и оттуда выкатился череп.

Бригадир посмотрел в глаза Большого. Иногда не надо ничего говорить – показал на патрон болтающийся на шейном шнуре. Ружье перезарядили в четыре руки. Вернее в три, поскольку свои связанные Бригадир сейчас считал за одну неуклюжую. Но и в лучшие годы вряд ли удавалось быстрее.

Ухватился понадежней - приклад в живот. Куча рассыпалась, людишки стали расползаться в стороны, словно зная, что ружье теперь заряжено страшным – древней бронзовой нательной иконкой, порубленной на куски. Выверток выпрямился посреди всех, со страшным разбитым лицом, выдавленным глазом. Стал замудровывать расползающихся.

Бригадиру показалось, что успеет выстрелить.

Но Большой, не выдержав всех страстей, так и не выпустив из рук своих лап ноги Бригадира, неимоверно быстро пополз, переставляя их впереди себя. Бригадир упал спиной на Большого и, то ли сам нажал на курки, то ли само оно стрельнуло, вышибая дух отдачей, но заряд ушел вверх, и следующее, что увидел Бригадир, это облако перьев, опускающееся вниз, да вбитую в ветвь цепочку, с болтающейся в ней лапкой падальщика.

Еще увидел, что выверток смотрит на него целым глазом нехорошо, и опять пальчиком грозит укоризненно…

Дальше Бригадир себя уже не помнил. И на страшном суде не смог бы и порассказать, что было. Вроде бы Большой, не отпуская его ног, полз от всех ужасов, а он, Бригадир, сидел на этом обрубке, отпихиваясь позади себя ружьем, словно веслом… Потом понял, что мудра сложилась и целит в спину, уронил ружье, хватанул Большого за волосы, рывком перебросил себя вперед и побежал. В какой-то момент посмотрел на ноги, а там уже не руки, а кости Большого намертво вцепившиеся в щиколотки.

Ломанулся сквозь густое и с размаху влетел в болото. Еще успел развернуться, рвануться назад, но уже ухватило мертво, только хуже сделал. Обидно-то как! Берег-то совсем рядом, крепкий берег, едва не дотягивался. Поднял глаза - выверток уже сидит напротив на четвереньках.

- Это уже было! – возмутился Бригадир.

- Было! Ну и что? – хохотнул выверток. – Зато как весело! Весело же?

Выпрямился и прошел по болотцу вокруг Бригадира. И Бригадир понял, что морок это, не может он, выверток, даже такой легкий, ходить по воде и не проваливаться. И рожа у него больше прикладом не примятая. С усилием выдернул себя...

Судорожно глотнул воздуха. Вынырнул Бригадир из сна. В сумраке выла то ли собака, то ли человек.

Костерок прогорел. Луна высеребрила полянку. Выверток освободился от перекладины и теперь грыз бинты на руках…

Черт милостив – кредит дает, не спрашивает на что, а спрашивает – под что. А здесь-то - под что? – подумал Бригадир.

Вынул засапожник - бросил вывертку, положил на колени ружьецо, еще (на всякий случай!) расстегнул ширинку и стал ждать - слушать лес…

Много ли прошло, как сидя у костерка, курили сухой гриб, передавая друг другу. Бригадир, по задумчивой рассеянности, попытался шуровать в костре чьим-то маслом, ухватив его среди разбросанных вокруг. Отложил, наклонился ближе, сдул золу, обсмолил шляпку гриба в углях, вынул, раскурил, посасывая длинную ножку, передал вывертку и снова откинулся на спину.

- Отлить бы! – сказал Бригадир

- Даже и не думай! – посуровел выверток.

- А я и не думаю.

- Думаешь-думаешь!

- Да не думаю я!

- Вот я и говорю – нечем вам думать – мозги круглые…

- Ваши выжатые и новым дерьмом заполненные.

- Сам такой!

- Молчал бы, лесной мутила!

- Недоумок городской! Четвертый круг хочешь начать?

Падальщик нахохлился, присел на своей ветви, перегнулся, да в очередной раз надоедливо расхрякался, поторапливая человеков или нечеловеков, чтобы, наконец, подрались, поубивали друг дружку или убирались, не мешали намечавшемуся пиршеству. Бригадир, лежа на спине, нашел свой одиннадцатый, направил сложенную дурь на цель – полетели перья…

- Душно что-то, - сказал Бригадир, - словно и не осень.

- Жара идет. Не ко времени.

- Да, - согласился Бригадир, - не ко времени.

И подумал – могло ему такое сгрезиться, что вот так, разделенный всего лишь маленьким костерком, будет лежать на спине с вывертком, в предвкушении умной беседы «про жизнь».

Выверток подумал, что день сегодняшний, а ученик насквозь вчерашний. Попробуй такого сломи - выкорчуй, что в него вчерашним днем вбито.

А лысый падальщик намертво вцепился в ветвь и ни о чем ином не думал; как лишь бы не упасть…

6. СМОТРЯЩИЙ

Смотрящий охватил с ног до головы цепучим взглядом заядлого грибника – дел в опасности сравнявшихся с попыткой давать в рост, надеждой на барыши. Бригадир грибов на себе не знал, прыщи взрывного фурункулеза, были попрятаны под одеждой и не досаждали, не было причин съеживаться от направленного глазного излучения, кроме той, что запорол бриг. Но тут личный Чур, оставив подмышку, где отогревался, вскарабкался плечо, раздулся до приемлемых размеров – лишь чуры так умеют, чтобы меняться в размере в десятки раз и не пойми за счет чего, да встав на задние, да облокотившись передней правой на голову Бригадира, стал демонстративно нагловато отфильтровывать опасность, показывая, что готов забирать или рикошетить плохое. Голову не царапал, остатки волос не драл, значит, ничего серьезного. Сам пока еще с кулак, но лапки-ножки с коготками отпустил длинные. Чур для много, он еще хороий домашний шпион. Он и лекарь, рраспластаться может – лечить раны вроде пластыря. Хорошо, когда промеж ног не болит, а то ходишь с ним в раскоряку – непутевые женщины оглядываются, глазки строят. А вот когда на плечо выползает – разбегаются, Бригадел и тот в такие моменты в зеркало смотреть избегает. Сказать, что у Чура рожа неаппетитная, ничего не сказать. Но не для этого держим. На плечо выбравшись, надувается, страшней пытается казаться. Покачивается, глазки горят – защищает хозяина, зубки показывает - все четыре ряда, но они – лишь Бригадир знает – мягонькие, лишь для виду.

- Пластырь свой ползающий убери! – сказал Смотрящий. – Не в форме я сегодня, задешево не гипнозю.

Смотрящий любит кодировать «на приказ». Бригадир по себе знает, потому, лишь только случай подвернулся, завел себе личного чура. Да и какой бригадел без чура! - несолидно, не по должности. Чур не только лечит, не только сглаз и наваждение способен отсекать, он тем самым кормится, оно что лакомство для него. Чем больше неприятностей, тем толще чур. Хорошо хоть не притягивают, это доказано. «Чур одомашненный», выйдет недешево, но терпимо. Не сложно купить, сложно удержать. Бригаделу некоторым образом повезло. Да и чуру с ним повезло. Бригаделам завидуют, порой сглаз за сглазом – есть чем питаться.

Сторговал облезлыша, а получил породистого. Но как сказал торгующий, словно оправдываясь за товар: - «ни один чур на чура не похож, ни рылом, ни характером, ни навыками, ни ценой». А Бригадир, обзаведясь своим по случаю, мог бы добавить собственное наблюдение: «потрепанностью тоже». Беря, «понты нарезать» не надеялся – вид у Чура был категорически нетоварный. И долго смеялись над ними, и бригадир над собой смеялся, но над Чуром не позволял. Нет никого вернее Чура! Пусть живучи, как никто, но умирают вместе с хозяином, если только тот не приказал жить. Этот похоже во всяких баталиях побывал, но не пойми с кем. Прикипают они к своим хозяевам причиной, что те их кормят своими невзгодами, а это считай самой душой. Понятно, что потеряв хозяина, болел. То, что от шкуры осталось, торчало во все стороны свалявшимися комками, словно это припарки к телу присобачены. Про душу у Чура не спросишь - он сам душа. Недавно ошкурел. Жаль на дело с собой брать нельзя. Не лесные они жители, моментом спрыгивают и теряются. А вот в городе нет лучшего охранного оберега, чем чур-облезлый. Лысеют они, ровно лысеют, не клочками, когда все хорошо. Обрастают едва ли не до мохнатого кома, когда все плохо.

- Хероноватый ты бригадел! – сердился Смотрящий.

- Бриг бригу рознь, - примирительно отвечал Бригадел, лихорадочное соображая, возьмут ли его «за то самое», а если возьмут – то с какой целью? Держать и направлять или винтить и внушать?.. Явиться было страшно, но еще страшнее – не явиться.

- И чего за тебя прощаю? Будто других нет! Может, ты никуда и не ходил? Может, в хрычевне какой гуляли? Машину загнал, а косек под пол на консервы вурлакам торговать? Хрычмастер с тобой в доле? Может, послать поискать, пол и животы вскрыть, да заговорных щепок навтыкать во все места?

Бригадир никак не мог решить - уже бояться или нет?

- Ладно, шучу!

Вот и пойми такого шутника. Под шуточки и на грибы сажают – власть есть!

- Машину верну.

- Ну-ну… Вернул один такой. Были уже там. Мешок обглоданых болтов принесли.

- Обглоданных?

- Обсосанных, надкуснутых… Каких? – спросил в пространство.

- Оплавленных! – сказали незримо, не пойми из какого угла.

- Ну – оплавленных, какая разница?

- Оплавленные – это фантомы, - сказал Бригадел. - Зима будет теплая с грозами.

- Что?

- Это не я. Так говорят.

Про фантомов, очередную непонятность, не так давно стало известно - новое явление, за вымя не щупаное.

- Что же машину не заземлил, когда уходили?

- Как не заземлил? – возмутился Бригадир. - Целиком на брюхе сидела!

- Та лужа была с подковыркой была, а ты не проверил. Надо было проверить. С нее туннель шел лешачий. Взорвать пришлось.

Смотрящий «по грибы ходил», потому знал – что к чему, такого на ежовичных не проведешь. Смотрящий был личностью героической, легендарной, говорили, что он ходил лесом аж до самого Рокачино! А еще врали, что из местных, жил здесь до самой войны… Вот этого уже не могет быть никак. Потому как, до войны здесь, на месте городка, был пустырь. По нему и город назвали - Пустошь-Ра.

По слухам, через Луки должны были запустить товарную многоножку. Вагонов на сто. Уже регулярную, а не от случая к случаю, когда проход каждой тайна всех тайн. Не один бригадел облизнулся от этой новости. Такой бриг на всю жизнь, можно не одну деревеньку купить, не одну плантацию.

Смотрящие умеют считывать.

- Ходилку запустят, - сказал давно известную новость. – Слышал уже? Своих, часом, не отправлял?

Бригадир было замялся, но решил все отрицать – время не для подвигов.

- Ходили на посмотреть.

- А другие?

- На свои глаза свидетелей не ставлю! – Бригадел решил, что имеет право рассердиться, и за это ничего нем будет, поскольку это уже по понятиям.

- Слыхал, что удумали для охранения?

Здесь уши навострил.

- Больше не отправляй никого. С Метрополии ксивку прислали с нарочным, что будут выжигать нас химией с аэропланов, если на трассе и их грибных что-то случится.

- Что я дурак, не на наших участках шалить? – возмутился Бригадир.

Птицу на корм ловят, человеков - на слово.

- Вот в том-то и дело, что все не дураки. Все на чужое хотят. Если регулярна, то пустой ходить не будет. Придется нам наши участки охранять, а им свои. Силы не равны, но мы у себя дома. Очередная грибная война – конец поставок, хренотень всем, на то и рассчитано. Считай, подвязали. И тебе дежурить придется.

- Это за бесплатно, что ли? – еще больше забеспокоился Бригадир.

- А тожь! Очередность, смены сводные, вурлаков с упыреми тоже напрягаем. Жду представителей. Круговая порука под шкурный ответ перед городом и так далее. Еще и охранение трассы от сих до сих.

- Вот уроды! – расстроился Бригадир. – Лучше тогда в сопровождалы ихние наняться – провожать до Каторги, чем в дорожные смотрящие.

- Там тоже ответ головами и остальными придатками.

- Так там, хоть, платят! А здесь то же самое, но «за так»!

- Согласен, придется городу такую обузу брать и платить придется, хоть бы и грибами.

- Которые мы и собираем! Сдаем как налог!

- Да, поимела нас Метрополия, опять поимела, - примирительно сказал Смотрящий.

Лишь Смотрящий знает все или почти все. Должность такая. Везде у него собственные глаза и уши. Хотя глазики эти порой выкалывают, а уши от обладателя подбрасывают к главной смотрильне с запиской; кому принадлежали, с просьбой не искать непутевого, все одно, от желающих подхалтурить отбоя нет. Какая ни какая, а работка. В межсезонье - самое «то». Но Бригадир не пачкается. Тут только палец сунь, а Смотрящий ухватит и заставит полностью в дерьмо окунуться, а потом только указывать станет куда плыть, как нырять, что доставать. Даже сейчас, его – вольного бригадира! - грузит собственными проблемами под самые жабры.

Следопытов порядочно, а вот бригаделы повыветрились. Малодоходно стало. Исчезли богатые штучные заказы. И опасней! Одно дело в одиночку ходить (лес не потревожится), другое косек лесом водить. Надо так провести, чтобы не озлобился лес на стадное топтание. Лесного не наймешь, а делу коську обучать долго, затем натаскивать и такие нарасхват. Первое зеленое правило: ветки не сломи. Лишь местному это можно. Если лешак какой, так хоть урочище на пеньки разнеси, а чужой. Что городом попахивает, не смей листа сорвать. Дискриминация!

Вырождается дело бригадельское. Бригадел для работы штучной. Он - не только нашел и отбил, но и отстоял! Бригаделы и тем ценятся, что мастера под путевый бриг путевую бригаду сколотить, пусть даже из последних косек.

- Слышал пенку? – спросил Смотрящий, развеивая морок. – Лешаки кооперируются в монархию.

- Дурилка! – уверенно заявил Бригадел. - Бабы разнесли? От них все идет - ихние отголоски. Их сословие свою воду мутить пытается. Опять начнется, что кланы нужно сколачивать по половому признаку По такому разделу у нас четыре, а их пятый самый многочисленный получится, тогда и на шею сядут своим признаком - им удобно, им ничего не мешает. У меня, был такой дурной случай, из косек и такая была. И не спрашивай! – добавил он, хотя Смотрящий и не спрашивал.

- Я про леших. Ты с одним, я слышал, братался.

- Так тот не природный, а по контракту, - соврал Бригадел, благо Чур переполз на затылок, и теперь врать можно было без опаски. – А их природные лешаки до своих главных дел не допускают. Все бабы! Считают, что раз лешаки детей у них взялись воровать для каких-то собственных нужд. Не сами, разумеется, через агентуру, но не забесплатно, вот и бесятся, хотят в долю Мол кто-то из них рожал. Стрелки переводят, на льготы метят.

- Не обломится им. Нахваливаешь, чтобы погладить. Гладишь, чтобы помять. Мнешь, чтобы воткнуться. Воткнулся – дело сделал, чего хвалить?

- Вот-вот, странные они в своих требованиях, - поддакнул Бригадир.

- А кто, если не лешаки?

- Лешаков знаю – индивидуалисты еще те! – Бригадир с удовольствием бросил ученым словечком, и хитро прищурился – знает ли его Смотрящий? Должно быть, знает, потому как, и бровью не повел. - Не верю, что нашелся кто-то из этих индивидуалистов, - смачно и не запнувшись еще раз выговорил новое для себя слово, что подобрал на рынке. – Лешак, чтобы под себя стал грести, да и не передрались на первой же сходке, поубивав половину. Это неизвестно кем надо быть, чтобы лесную корону на себя примерить! Этакой всеобщей лешачьей мамой. Но лешаки только мужского рода могут быть – потому отпадает.

- Да? – с сомнением протянул Смотрящий.

- Либо самозванец и ждем смутные времена.

- Не может такой лешак, что пол сменил – придатки отрезал?

- Нет. Природный лешак мозгами не потянет, а те, кто лешими по контрактам становятся после сельхозакадемии – да и жив ли там еще кто-то, преподают ли? - ни за что не рискнут. Не по силам им над природными становиться, даже если через своего талантливого подставного.

- Отвечаешь?

Всяк молодец на свой образец. Бригадир взялся юлить.

- Темная история, но нас не коснется. Не верю я, что лешаки на город попрут.

- А если это Метрополия? Через их агентов? Мы у Метрополии на плохом счету. Прошлым разом ихние отмороженные экстрималы из богатеньких где-то в наших местах сгинули. Сие не есть хорошо.

Бригадир кивнул два раза – слышал про такое. Метрополия, что хочешь, может сотворить чужими руками. Даже своих, ставших чужими, подставить.

- Если голема слепила под лешего, то я за такое не отвечаю! – заявил Бригадел.

Мозоль была больная. Голем под Смотрящего много дел понаделал, пока не распознали. Некоторые указы до сих пор не отменены. Поскольку тем, в чьи пользу, они понравились. А права отменять, не то, что давать. Тут сила нужна не сдерживающая. К тем, кто до того бесправным был, а теперь вкусил, теперь надо с пониманием. Уж на что жидкое племя нежить, а и то теперь с гражданством.

- В Псков думаю направить экспедицию, если с грибами управимся.

- Шутишь! – от неожиданности Бригадел так встрепенулся, что даже Чур подпрыгнул и стал тревожно осматриваться по сторонам. – В царицу городов?

Действительно, мыслимое ли дело? Тут до Лук торговые партии теряют до четверти охранения, хотя дорога набита, хожена, а к Пскову все дороги поколоты, сквозь трещины вековые деревья растут, лишь черт знает, сколько лет тех мест ни одно колесо не касалось! Правда, и к Лукам когда-то не запросто. Было такое на памяти, когда всякая пробившаяся партия – праздник, и весь город гудел неделю, это теперь попривыкли, не воспринимали, как из ряда вон. Надо же… Псков! Мать всех городов! Вот уж не думал, что доживет до такого, что подобное геройство на его веке случится. Смахнул слезу. Говорили, что один ходил и даже вернулся обожженным на мозги – что трепал? Никто не знает. Да и жив ли еще? Шептались, упрятал его Смотрящий в спецбольничку, в личный собственный изолятор, и там, с бреда его, до сих пор все записывают. А еще говорят, что Смотрящий велел свою койку рядом ставить, но не для того, чтобы слушал, как тот во сне заговаривается, а для того, чтобы чужой сон словить. Да и сам Бригадел заметил, что с той пор сделался городской Смотрящий не в меру активным, суетливым. Ох! Не пошли бы ошибки расти грибами, а ведь стоило только одной спустить, не срезать чью-то гриб-голову, нарост под шевелюрой, если она есть…

Может, и сладится, - подумал Бригадир.

- Что мне делать? – спросил робко.

- Сиди до востребования!