Грезы на закате

Глава 1

В детстве я всегда задумывалась, что такое бессмертие. Как много это лет и возможно ли столько жить вообще? На эти вопросы не знал ответ ни один человек. И не узнает. Им никогда не просуществовать и маленького отрывка из этого периода. Каждый проживает определенное время и исчезает из этого мира без следа, будто его и не существовало вовсе. Люди благородного происхождения либо отважные герои, совершившие подвиги, естественно, оставляют в истории память о себе на долгие годы, но даже она ничто по сравнению с таким огромным нескончаемым периодом. Рано или поздно забудется. Простых людей забывают за пару дней. Может, близкий человек будет оплакивать потерю, но на этом все. Существовал когда-то человек и в один момент просто исчез из этого мира. Постепенно стираются из воспоминаний его черты лица, голос, любимые занятия, а в конечном итоге и он сам. Это вовсе не значит, что умершего не любили, просто так устроен человек.

Я знаю, каково это. Испробовала долгую жизнь на собственной шкуре, лицезрела смерть всех своих потомков до момента жестокого прекращения своего рода из-за ужасной клеветы. Я последняя частичка существовавшего когда-то поколения, и после моей смерти уже окончательно закончится история моего кровного семейства. Много воды утекло с тех времен, не помню практически их улыбок, звучания голоса. Чего греха таить, к своим годам я даже не испытываю нежных чувств к ним. И это нормально для меня, регулярно меняющей свое окружение. В один момент есть одни, так сказать, любимые люди, после их смерти появятся новые, и этот бесконечный круг будет продолжаться, пока мне не надоест. Или можно сказать, я уже устала от этого?

Мне наскучило абсолютно все, мир не так мил и интересен, как считала много лет назад. Я бы прекратила это все раньше, однако держалась ради него. Его глаза никогда не теряли того огонька, тягу к жизни, к новым открытиям, а одна лишь улыбка, наполненная искренней нежностью, заставляла убрать навязчивые мысли в самые потоеннные уголки души. Я продолжала существовать в этом мире, только чтобы не погасить этот свет, исходящий от него. Возможно, многие сказали бы, что я помутилась рассудком, раз такое вижу, но тогда можно предположить, что случилось это очень давно, ибо я всегда считала его слишком чистым. Еще в моей молодости мне казалось, что он излучает свет. Рядом с ним мне всегда становилось хорошо. Он не заслуживает звания дитя тьмы. В нем ничего темного никогда не было и не будет.

— Милая, ты готова? — Он беззвучно появился в комнате сзади меня и нежно провел своей мягкой рукой по моей щеке. От таких ласк я только больше прижалась к выставленной ладони. Он слегка наклонился, отчего его короткие волосы упали на мой лоб и начали щекотать лицо, затем оставил поцелуй на этом месте, все также с любовью смотря прямо в глаза. — Не переживай ни о чем и помни, ты ни к чему меня не принуждала. Это и мой выбор тоже.

Мы нарядились в одежду скромную и совсем не подходящую по стилю данного времени. Нас не волновало, сколько взглядов мы соберем. Я даже не смотрела в сторону людей, передо мной была лишь одна родная, незабываемая фигура, которая вела меня за руку в хорошо знакомое нам место. А я вдруг погрузилась в свои воспоминания.

Все мельчайшие детали, очертания лиц и много значительных подробностей невозможно забыть только в одном случае - если человек прожил всю жизнь рядом, до последнего вашего вздоха. Сколько помню себя, хорошей памятью отличалась всегда, и детство свое, может, не отчетливо, но помню. Особенно момент, как я стала такой.

***

Все мое окружение, а это было на тот момент небольшое количество людей - папа, мама Берта и тетя Зиверт, были свято уверены, что вечной жизни не существует, а если вдруг кто-то взболтнет о своей бесмертности, безоговорочно будет сожжен, ибо он - создание тьмы. Они на протяжении многих веков губят обычных людей, пытаясь установить свое господство в мире. По рассказам моего отца, они намного сильнее обычного человека, не едят совсем еду, лишь питаются человеческой кровью. Кровь дает им необычайную силу, и противостоять этим существам можно только в дневное время. Несмотря на свое превосходство над людьми, у них имеется один недостаток - они умирают на солнце. Стоит одному светлому лучу пронзить их бледную кожу, как существа ночи теряют свою силу, а впоследствии умирают. Поэтому практически везде ночные прогулки были под большим запретом, возвращаться в дом необходимо до исчезновения светила за горизонтом. Для более удобного обозначения этих существ используется слово «вампир». До сих пор так и неизвестно, кто дал им такое название - люди или же они сами?

Я всегда задавалась вопросом: как появляются эти самые вампиры, откуда они вообще и почему никак не исчезнут, ведь отец часто рассказывал об очередном сожженном кровопийце. Неужели их так много? Впрочем, разузнать было неукого. В моей семье не любили такие разговоры, и упоминание подобных тем строго-настрого запрещалось, дабы не привлечь внимание нечисти. Разрешалось только радоваться смерти одного из них. Все мои мысли насчет их нескончаемой жизни до поры до времени оставались при мне, и я даже не думала ощутить подобное на себе. Это страшно. Непонятно.

Сколько себя помню, мы не сталкивались с вампирами ни разу. Тихо поживали в своей усадьбе в лесу, доставшейся папе по наследству. Отец мой, Раймунд фон Штюрмер, служил при дворе большую часть своей жизни, а потом ушел в отставку по состоянию здоровья. У него всегда были проблемы с ногами, и к своим пятидесяти годам он почти не ходил без специальной опоры. А во время прогулок по нашему саду я придерживала его за руку, и мы прекрасно проводили время в уединении, пока не появилась мама Берта. Она завладела всем вниманием папы во время совместных прогулок. В какой-то момент я начала чувствовать себя лишней, а вскоре и вовсе перестала выходить с ними в сад. Кажется, они не замечали моего отсутствия.

Иногда я наблюдала за ними из окна своей комнаты, и в груди моей просыпались противоречивые чувства. С одной стороны, папа счастлив с этой женщиной, а с другой... Я никогда не видела их вместе со своей родной маменькой. Они даже не улыбались друг другу при встрече, а по ночам иногда до моих ушей доходил тихий плачь из соседней комнаты. В эти моменты я смотрела на небо, усыпанное яркими звездочками, и пыталась не заплакать вместе с ней. Мама отчего-то так горько плакала, а днем вела себя как ни в чем не бывало. Я любила ее, несмотря на холодное, отстраненное отношение ко мне. К моим десяти годам ее одолела неизвестная болезнь, отчего она умерла.

Не прошло и года, как папа привел в дом Берту. Женщина серьезная, придирчивая, но вроде как положительно настроенная ко мне. Никогда не говорила гадости, в определенные моменты пыталась проявлять заботу. Она совсем не была похожа на всех тех мачех из прочитанных мною намного позже романов, но я все равно старалась мало с ней пересекаться, и желания исправлять ситуацию у меня никогда не возникало. Не помню, почему так случилось, что во мне замкнуло. У них вскоре после бракосочетания родился сын Эдмунд. Смышленный, озорной мальчишка. После появления в семье наследника отец будто и вовсе забыл про меня. До рождения Эдмунда он изредка уделял мне внимание, я чувствовала его любовь. Однако потом он полностью переключился на новую семью, в которую я не вписывалась.

Я смотрела на их счастливые лица через окно своей комнаты, открывающее вид на ранее мною любимый сад. Папа, мама Берта, и маленький Эдмунд, веселый, звонкий голосок которого разносился по всей округе. Мне там не место. С этой мыслью я прожила продолжительное время, однако, когда меня перестало мучить подобное, я тоже не помню. Оно случилось само и ускользнуло от моего внимания. В один момент я взглянула на них и мысленно благословила, пожелала счастливой жизни и мне стало легче. Я продолжала жить в этой усадьбе, пользоваться всеми ее благами, пока меня не выдадут замуж.

Стоило Эдмунду подрасти, его внимание резко переключилось на меня. От него не было отбоя. Вроде как я должна была его ненавидеть, ведь, по сути, из-за него папа совсем забыл про меня, но я просто не могла. Любила брата всем сердцем. При виде него во мне просыпались нежные чувства и желание обнять это маленькое чудо.

Когда ему стукнул восьмой год, первое время обучала его, как и меня, тетя Зиверт, а потом папа определит его в престижное место, где из него воспитают отважного образованного мужчину. Меня же никуда не отправили обучаться, не женское это дело. Девочек не учили, как мальчиков, для них попросту не имелось никаких мест для получения знаний. Главной задачей женщины было выйти замуж, родить детей и слушаться во всем своего мужа. Тетя Зиверт, начиная с шести лет, научила меня чтению, письму, а также многим полезным вещам, которые должна знать каждая юная девица.

Иногда холодными зимними вечерами, когда мы с ней пили чай, она скорбно молвила о том, что будь ее воля, научила бы меня всем наукам и языкам. Да только она сама знала немного. Потом ее скорбь потихоньку перерастала в беспокойство о моем будущем замужестве. Волновалась о муже, можно сказать, больше меня самой. Все твердила, что редко там бывает счастье, а если еще и муж окажется тираном, то женщина обречена на вечные страдания. Я была слишком юна в тот момент. В свои девятнадцать совсем не беспокоилась о предстоящей судьбе, мне было лишь любопытно.

По правде говоря, тетушка не всегда жила с нами. Насколько я помню, она приехала к нам в дом, когда маменька еще была жива, но с кровати уже не вставала. Как оказалось, ее муж скончался, а поместье перешло наследникам от первой жены, которые быстро от нее избавились. Никогда не понимала, почему, она ведь добрейший души человек. Ей же бог детей не подарил, потому она отдавала всю любовь нам с братом. Отец не мог бросить сестру, вот и жила с тех пор тетя с нами. Ее проживание очень разбавляло слишком спокойную и уединенную жизнь. Боюсь, без нее и позже появившегося Эдмунда уныние бы захватило все стены и сердца усадьбы. Именно ее я полюбила больше отца, она не позволяла мне чувствовать себя забытой.

Конечно, это не все люди, проживавшие с нами. Было несколько женщин, отвечавших за еду, порядок в доме, и пожилой садовник, с которым отец любил вести беседы в свободное время. Они жили в небольшой пристройке неподалеку. Когда я была поменьше, кухарка часто любила меня подкармливать разными сладостями, когда я забегала к ней перед трапезой. Со временем неожиданных гостей у нее на кухне прибавилось.

Так моя жизнь продолжала идти своим ходом среди небольшого количества людей. Все было тихо, спокойно, порой тоскливо и одиноко, от чего меня не могли избавить ни тетя Зиверт, ни братец. Мне хотелось увидеть мир, побывать в местах дальше леса. Возможно, всевышний услышал мои желания, но немного неправильно. Мирная жизнь покинула наш дом летом, в один из, как мне тогда казалось, прекрасных дней. И проблемы исходили от меня, точнее, из-за моего внезапного ухудшения здоровья. Поначалу все сослались на легкую простуду. К нам захаживал привезенный откуда-то папенькой лекарь, который ничего серьезного не обнаружил, дал советы для моего лечения тете и уехал обратно.

Ничего не помогало, наоборот, становилось хуже. Я стала часто испытывать боли в груди, не могла пройти большого расстояния в саду вместе с Эдмундом. Минута ходьбы сопровождалась большими отдышками. За семейным столом мне совершенно было не до еды, кусок в горло не лез, а жестокие наставления отца о том, что надо хорошо питаться, ни разу не увенчались успехом. Братец часто забегал ко мне по вечерам, беспокоился. Я видела это в его больших испуганных глазах. Да что там говорить, мне самой было страшно смотреть на себя в зеркало, никогда не страдала худобой, а всего через месяц после прихода доктора на меня в отражении смотрел совсем другой человек. Отец вдруг забеспокоился и пригласил лекаря снова.

За день до его приезда, когда все думали, что сплю, я услышала переживания через открытое окно. Впервые за долгое время папа беспокоился обо мне и слезно молвил о знакомых симптомах, таких же, как и у моей покойной матери. Просил сопроводить его в ближайшую церковь, молить прощение хотел за все грехи. Винил отчего-то себя. Может, так оно и было. Я не знала, совершал ли он непростительные грехи. Мне было очень плохо, и потому не вслушивалась в дальнейший разговор. Вместо этого я смотрела на огромную круглую луну в окне и постепенно уходила в мир снов. Какие-то неизведанные ранее ощущения преследовали в тот момент. Знала о возможной своей кончине, но при этом не испытывала беспокойства, лишь неприятный осадок оттого, что ничего не сделала за отведенное мне время, почти не бывала за пределами дома, и никогда не увижу мир.

С виду совершенно спокойный мужчина осмотрел меня, а потом вывел папу из комнаты. Когда лекарь снова уехал, я поняла по его взгляду: мне нет спасения. Я умру, как и моя маменька. Тем вечером моя болезнь начала прогрессировать, я стала кашлять, выплевывая много крови. После того вечера велела не пускать Эдмунда в комнату. Зачем ему пугаться, видя такую ужасную картину. Пусть он запомнит меня такой, какой я была раньше.

После нескольких дней, ближе к вечеру, я услышала отчетливые голоса Берты, отца и тети. Либо же я отличалась прекрасным слухом, либо стены были не настолько прочные, отчего пропускали все секреты семьи. Берта боялась распространения моей болезни по всей усадьбе и советовала отправить меня доживать оставшийся срок к незнакомым мне людям. Тетя очень возмущалась ее советам, а папу в разговоре я не слышала. Некоторое время они спорили, но Берта победила, так как он решил послушать жену. Несмотря на мое равнодушие, мне все равно стало больно, а может, я попросту внушила себе, что ничего не чувствую? К моменту, когда тетя заявила, что поедет со мной, подушка под головой уже намокла. Отец не возражал, сказал лишь, что они присмотрят за Эдмундом сами на время ее отсутствия. Я понимала, тете будет нелегко в поездке, она ведь не молода, но мне также было приятно.

Следующим утром у моей кровати отец гладил меня по волосам, разговаривая о чем-то не очень значительном, и невзначай спросил, чего я очень сильно хочу. Мне было невыносимо смотреть на человека, которому не терпелось от меня избавиться, и я подыграла, заявила, что хочу пожить за пределами дома, неважно, в каких условиях. Отец, кажется, очень удивился, пообещал подготовить все удобства. Тем вечером я попрощалась с Бертой и с Эдмундом, который слезно просил меня не уходить, вырывался из рук своей мамы и пришедшего ей на помощь садовника, пытаясь догнать экипаж, а мне, стоило отправиться в путь, стало только хуже. Тетя дрожащими руками подтирала кровь с моих губ, которая с каждым кашлем выходила больше и больше. Я попрощалась с братом очень сухо, без близкого контакта, ибо боялась оставить на нем свою заразу. По дороге я узнала, что проведу «несколько дней» в ближайшей деревне у священника.

Священник жил в небольшом доме один. Для гостей у него всегда имелась комнатка. Конечно, женщин принимать в доме ему нельзя, но, видимо, отец поговорил с ним, и он сделал для нас исключение. Все равно деревушка оказалась маленькая, в самой глуши огромного мира, и люди здесь добрые, несмотря на не самые хорошие условия, вполне довольные жизнью. Никто не узнает о маленьком нарушении. Вечером того же дня милая женщина принесла мне ужин, очень похожий на тот, что я получала некоторое время дома. Она приносила еду нам каждый день. Отец позаботился о нашем с тетей Зиверт питании. Я почти ничего не ела, мне было интересно слушать ее рассказы о боге, и вечером того же дня напросилась со священником в церковь, утверждая, что не помешаю молитвам. Он, кажется, совсем не возражал, все жители должны были ходить туда.

Не была никогда в церкви, во мне проснулось тогда большое любопытство, и я не пожалела, что, несмотря на ужасное состояние, посетила это прекрасное место. Мне очень нравились атмосфера, царящая в этих святых стенах, звучание молитв, а некоторые незнакомые действия я повторяла за другими. Мне очень хорошо там было, и вместе с тетей и сопровождающим нас всюду священником я ходила в церковь каждый день на протяжении недели, только бы не сидеть в пустующем доме. Святой отец ведь был одинок, ему нельзя заводить семью, он должен посвящать всю свою жизнь богу.

Я с интересом наблюдала за людьми в деревушке, а по вечерам посещала церковь. Но, к сожалению, долго это не продолжалось. С каждым днем болезнь захватывала мое тело больше и больше. В свои последние дни я с трудом передвигалась по дому. В один день вовсе не вставала с кровати. Я была счастлива, что провела некоторое время не в усадьбе отца.

Ночью в голове засели мысли о, возможно, последней моей ночи, что-то заставило меня поверить в это. Мне хотелось в последний раз взглянуть на иконы святых, помолиться. Возможно, сильное желание мне и придало сил, потому что я без каких-либо сложностей тихо прошла мимо спящей неподалеку тети Зиверт, выкрала ключи у священника и, часто падая, спотыкаясь на ровном месте, но не сдаваясь, добрела до заветного здания. Долго возилась с дверью и проникла в совершенно пустое пространство. В нос ударил запомнившийся и полюбившийся аромат. Присев на одну из лавочек, прислушалась к собственному дыханию, эхом разносившимся по церки, казалось, его слышат все в округе и вот-вот выгонят меня. Не знаю, сколько я так пробыла, но из тихого умиротворения меня вывел спокойный мужской голос, раздавшийся от соседней скамейки по правую руку.

— Отчего же ты не молишься?

От неожиданности, надо признать, я слегка пришла в себя, чуть было не вскрикнула, благо, истощенная, не в силах была издать громких звуков. Видимо, мое состояние настолько ухудшилось, и я не заметила, как вошел ночной посетитель. Мне вдруг стало боязно, что он расскажет о моей ночной прогулке священнику. Однако он не собирался вставать с места. В полумраке не представилось возможным разглядеть его, только темный силуэт с идеальной прямой осанкой. Он смотрел куда-то в даль, совсем не поворачивая голову в мою сторону.

— Пришла в церковь и не молишься. Чувствую, тяготит тебя что-то.

— Кто вы? Разве можно приходить сюда ночью?

Мужчина негромко хохотнул, вызывая мое негодование.

— Я такой же посетитель, как и ты. Ты же пробралась сюда ночью, значит, и мне можно. Или не согласна со мной?

— Нет, что вы? Просто... — Меня вдруг замучила совесть, я ведь пробралась сюда без дозволения. Совершила подлый поступок для удовлетворения последних желаний, а ведь священник относился ко мне со всей добротой. — Ничего, забудьте. Но мне нужно будет скоро закрыть это место, поэтому прошу вас, не говорите никому о сегодняшней ночи и не задерживайтесь.

Мужчина ничего не ответил, только сел поудобнее, закинул ногу на ногу и поднял голову вверх, кажется, рассматривая потолок. В отличие от меня, он был совершенно спокоен. Его не волновало мое ночное путешествие, не стеснял посторонний.

— Не видел тебя здесь ранее.

— Я не отсюда. Приехала погостить и вот уже некоторое время проживаю здесь.

— Откуда же ты пожаловала?

Не знаю, почему я вообще начала отвечать на вопросы неизвестного человека. Возможно, сказалась нехватка общения, либо же я совсем потеряла чувство самосохранения. Болезнь определенно повлияла не только на тело, потому я приняла решение немного слукавить:

— Я проживала недалеко отсюда. В соседней деревушке.

Мужчина хмыкнул, мне казалось, он видит меня насквозь, читает мысли, заглядывает в потаенные уголки души и насмехается над моей ложью.

— Но поблизости нет деревень. — Как-то невинно, с нотками удивления проговорил мужчина. Потом уже уверенно продолжил: — Никогда не думал, что девица благородного происхождения будет жить в деревне. Да, Грета фон Штюрмер?

От моей бесполезной лжи стало стыдно, хотя в ней не было злых умыслов. Я ведь представлялась случайным прохожим, не упоминая деталей. О моем происхождении знал лишь священник. Неужели он рассказал? Впрочем, неважно.

— Хотела спокойно провести свои дни, чтобы не глазели на меня люди из-за моего статуса, относились проще. Вот и не сказала, кто я.

Мне вдруг стало тяжело сидеть, голова в миг потяжелела, и я забралась на скамейку, полностью подставляя свои коленки под голову. Вид у меня был не из лучших: потрепанное, измазанное в земле платьице и запутавшиеся за ночь волосы. Я заметила, как темный силуэт повернул голову в мою сторону. Он молчал несколько минуток, а потом вдруг сказал:

— Ты так и не ответила. Тебя ведь тревожит что-то? Можешь излить душу мне, авось полегчает.

Я громко вздохнула, поежилась от сквозняка, исходившего от приоткрытой двери. Мне ведь не с кем было поделиться своими переживаниями, я молчала. Даже тетя Зиверт не знала всех моих мыслей. Как бы ей ни доверяла, играла в игру, в которой верила ее словам о своем выздоровлении, но я-то чувствую, что мне хуже и хуже с каждой минутой. Еще там, в усадьбе отца, меня не беспокоила собственная смерть, а сейчас... сейчас, когда мне стало так хорошо, я вдруг поняла, что меня это очень волнует, пугает.

Что ждет человека после смерти? Как это? Не хочу умирать, когда только появилось разнообразие в жизни, когда впервые вышла за пределы дома. Хочу пожить еще, пусть в нищете, пусть как обычная крестьянка, с большими трудностями в жизни и не смеющая мечтать о роскоши. От накопившихся чувств по моим щекам покатились слезы. Как бы ни старалась, не получалось сдержать их. Меня учили не показывать слабость перед незнакомыми, а я сижу, не способная держать эмоции при себе.

Я в очередной раз вздрогнула, только уже от неожиданного прикосновения к голове, и испуганно подняла голову на силуэт мужчины. В близи очень хорошо виднелись его черты. Он был высокий, с черными глазами, заставляющими поежиться. От них невозможно ничего утаить, от них не спрятаться. А на белоснежном лице ни одной морщинки. Даже молодые жители выглядели старше своего возраста. Он убрал холодную руку и жестом попросил подвинуться. Я только в тот момент поняла, как неприлично сижу. Прилежные девицы не должны так распущенно себя показывать даже в плохом состоянии. Я поспешно села нормально, поправляя подол платья. Мужчину, кажется, это совсем не волновало. Он не смотрел ниже моего лица, в темноте наверняка еще более ужасного, чем при дневном свете. Он, сложив руки, терпеливо ожидал, а мне почему-то не страшно стало поделиться переживаниями, и я выложила все.

Начиная от смерти маменьки, ненужности в новой семье отца, заканчивая тем, что мне понравилось за пределами усадьбы, как хотелось узнать мир побольше, задержаться хотя бы на пару лет, а позже, раз уготована плохая участь, покинуть этот мир. Во время рассказа я и не заметила, как без дозволения ночного гостя положила голову ему на плечо, намочив заметно дорогую мягкую рубашку своими слезами. Меня совсем не интересовала тогда мысль, откуда же у обычного жителя деревни такая одежда.

— Такое маленькое любопытное дитя. И чего же тебя не представили свету? Благородные дети всегда наделены вниманием, могут позволить себе посетить разные уголки владений и не только. Погостить у друзей, к примеру.

— Отец мой из пугливых людей. После своей отставки практически не ступал дальше усадьбы и нас не брал в редкие выезды. Боялся нарваться на вампиров. — Мне стало удобно на плече моего слушателя, и поэтому решила пока не отдаляться. Он не внушал мне страха. Это первый незнакомец, которому я так быстро доверилась. — Обо мне знали его друзья. Как-то раз в тайне ото всех я читала несколько переписок, где его приятели делились историями о своих прекрасных дочерях, сыновьях и спрашивали про меня. А один раз вообще узнала о своем будущем муже. Отец договорился со своим другом повенчать меня с его сыном после предстоящей зимы.

Мужчина вдруг поднял руку и начал медленно гладить меня по голове. Его жесты так успокаивали, усыпляли, но я старалась не закрывать глаз, вдруг все же не ошиблась и не открою их утром? Мне бы вспомнить несколько молитв, которые позабыла, помолиться, поглядеть на такую прекрасную луну. Еще чуть-чуть, совсем немного.

— Спасибо вам, что выслушали. Мне и правда стало легче. Как ваше имя? Я попрошу тетю купить новую рубашку, вашу я бессовестно испачкала, прошу простить.

— Если суждено умереть, не спасет ни уединенное проживание, ни самая лучшая защита. Точно также и наоборот, человек может находиться рядом с монстром и остаться в живых. Его милость глуп, поскольку держит вас всех в клетке.

Мне неизвестно, сколько времени прошло с момента нашего разговора. Незнакомец помог мне облегчить мои переживания, поделиться болью и мечтами. Я уже хотела вновь поблагодарить его и попросить покинуть помещение, пока нас не заметили, да только у меня в самый неподходящий момент начался сильный кашель. Мне казалось, я прямо в следующую секунду сделаю последний вздох. Мужчина заботливо поглаживал меня по спине, а второй рукой вытирал кровь с губ невесть откуда взявшимся платочком.

— Скажи, милое дитя, есть ли у тебя желание? Возможно, я в силах выполнить его.

Я не придала его словам большого значения, сказала первое, пришедшее в голову:

— Если вдруг настанут тяжелые времена и на дом отца нагрянет опасность, прошу, спасите Эдмунда. Он ведь совсем мал, тоже не видел мира, как и я. Просить всех спасать не стану, слишком нагло с моей стороны.

Вскоре силуэт передо мной начал расплываться. Хотелось прилечь, невыносимо тянуло в сон. Если бы человек, сидящий рядом, не придерживал меня за плечи, я бы упала.

— Что бы ты делала, если бы тебе выпал второй шанс? Возможность попробовать необычную, но сложную жизнь. Однако взамен ты должна отказаться от дорогих людей, вечно скрывать настоящую себя и стать отверженной богом? В этой жизни мало хорошего, в ней нет человечного, но ты сможешь увидеть весь мир, прожить столько, сколько сама пожелаешь.

— Я бы много путешествовала, изучала разные уголки земли... людей. — Я снова начала выплевывать кровь и, кажется, запачкала белоснежную рубашку. — А еще хочу учиться, как... все мужчины. Моя семья и так счастлива со мной без меня, это не имеет значения. Уверена, и Эдмунд вскоре оправится после моей смерти. Если всем вокруг меня будет хорошо, не страшно быть отверженной. Я буду много молиться, и, может, когда-нибудь бог простит меня. — Присев удобнее и насколько позволяли силы, решительно взглянула на мужчину. Говорить становилось труднее, и я перешла на полушепот. — Не говорите о таком никому, не подвергайте себя опасности. И прошу... оставьте меня тут, ступайте скорее, чтобы на вашу участь не перепало ненужных неприятностей. Я прилягу на парочку минуток и тоже пойду. Тетя... испугается... если не увидит меня в кровати, поэтому я должна вернуться...

Мои веки непроизвольно закрылись, и я совсем потеряла силы, ничего не чувствовала кроме боли в груди, но вскоре и она исчезла. Последнее, что видела - это лицо молодого мужчины перед собой. Он выглядел более задумчиво, чем в самом начале разговора, так и хотелось разгладить все складочки на его лбу. Могла бы только пошевелить руками. А на последок я вдруг услышала ласковый успокаивающий голос:

— Спи, дитя. После пробуждения тебя ждет новая жизнь.

А потом все как в тумане. Острая боль в руке, странный вкус на губах, неприятное жжение и тьма. Я совсем не видела снов. Меня заточили в бесконечной темной комнате. Сколько бы ни бежала - ни стены, ни пола, ни двери. Только голоса. Они отчетливо слышались повсюду, а я бежала и бежала на их зов в надежде найти выход из ужасного места. В конце концов я прекратила бегать. Стало невыносимо холодно и одиноко в бесконечной тьме. Не придумав ничего лучше, я легла, легла и сжалась, обхватила себя руками и намертво прикрыла глаза, в надежде хотя бы в своих фантазиях выбраться из этого места. Но и там меня поджидала одна тьма. Неужели так и выглядит ад?

После своей смерти я попала в это место и, видимо, быть мне тут навеки. Долго лежала, ничего не делая, вслушивалась в голоса: отчетливый женский голос, плач ребенка, прикосновения к руке. Рядом со мной никого не было, но я чувствовала. А потом вдруг стало так тихо, будто потеряла способность слышать. Мне стало обидно, и я попыталась заплакать. Не знаю, как это возможно, очень хотела заплакать, но слез не было. Ни одна слезинка не скатилась с глаз.

Вскоре чья-то рука коснулась моей щеки. Я открыла глаза. Передо мной уже не было того страшного пространства, вместо него моему взору предстал молодой, знакомый мужчина. В свете полной луны у нас над головами он стоял у моих ног в большой яме с лопатой в руках. Ветерок развевал его волнистые, не очень длинные волосы. Глаза сменили цвет на кровавые, а на губах улыбка, показывающая свету клыки. Он вдруг искренне, по-детски удивился, похлопал себя по щекам, и острые зубы в миг исчезли. Я плохо понимала, что происходит, отчетливо помнила церковь, его успокаивающие слова, странные вопросы, голоса во тьме.

Подняв ладони перед своим лицом, я внимательно рассматривала их, словно впервые. На запястье остался отчетливо видный шрам. Я чувствовала прилив новых сил, коих никогда не испытывала. Во мне определенно изменилось что-то. Больше не дурно, я жива. Он дал мне возможность осуществить мечты, шанс заново прожить жизнь, никакая зараза больше не страшна. Мне стало приятно, и не важно, хорошо это или же непростительно. Мужчина слегка пригнулся и протянул руку с длинными коготками. Не раздумывая, я протянула свою в ответ.

— Добро пожаловать в новый мир, Грета. Можешь звать меня отцом, либо же графом.

Я запомнила ласковый голос, твердивший мне еще в церкви, что в новой жизни я должна буду отказаться от своей семьи. Мне, конечно, будет сложно, но стоит начать прямо сейчас.

— Спасибо... папенька.

Так и началась моя совершенно новая жизнь, наполненная разными приключениями, событиями. Плохими, хорошими – неважно, я благодарна новому папе за все.

Глава 2

***

— В такое время людей здесь мало. Оно и к лучшему. — Тихий голос рядом с ухом вывел меня из воспоминаний, когда мы пришли в церковь. До его появления в моей жизни с папенькой я очень редко посещала храмы святых. Не хотела осквернять своим появлением такие места, ведь подобным нам не место здесь. Нагло наплевала на свое обещание перед смертью и ни разу не молилась, ибо мне нравилась подаренная новая жизнь. Но моя любовь, даже ступив на темную сторону, продолжала ходить в церкви, и постепенно я привыкла к подобным посещениям.

Мы рассматривали стены, иконы, слушали заповеди священника. Медленным шагом обошли все, ибо присутствовали здесь в последний раз. А потом, у самой последней иконы, я вдруг решила взглянуть ей в глаза. Рядом, едва слышным шепотом он начал произносить молитвы, я же вместо них попросила только одно: «Прошу, не разлучайте меня с ним, чтобы нас там ни ждало, а если уж бог его простил, пусть будет счастлив в раю». Святая, естественно, ничего не ответила, а мне на секунду показалось в ее взгляде презрение. Я инстинктивно дотронулась до родной мягкой руки, он, не раздумывая, соединил их вместе и продолжил молиться. На душе стало легче, спокойнее.

Через несколько мгновений сквозь окно пробрался луч солнца и остановился у наших ног. Я вдруг вспомнила небылицы, придуманные людьми о вампирах. Рассказанные и доказанные папой факты вызвали теплые чувства. Интересно, знает ли он? Думаю, даже если и нет, то наверняка вскоре догадается. Он всегда говорил, что чувствует нас всех, и стоит пожелать с ним встречи: достаточно просто сильно захотеть.

Новые технологии значительно облегчают возможность поговорить через продвинутые, как моя любовь до сих выражается, коробки. Но это совсем не то, мы достаточно долго прожили без технологий и живое общение нам по нраву больше. Я старалась не думать о встрече с папой, не хочу, чтобы узнал раньше времени. Думаю, он не огорчится и спокойно примет наше решение. Никого из своих уже умерших детей папенька не останавливал, ведь сколько жить решали мы сами. Может, в его глазах промелькало сожаление или скорбь, однако оно быстро скрывалось за равнодушной маской. В этом весь папенька, как был загадкой для нас, так и остался.

Он и по сей день для кого-то «отец», а для кого-то «граф», никто не знает имени. В современное время у каждого человека должна быть целая стопка бумаг с подтверждением личности, и потому мы, бессмертные, очень часто меняем старую личность на новую и перебираемся в другие места проживания, чтобы люди не задавались вопросом, почему не стареем. Вражда с вампирами, пусть и не такая сильная, как в старые времена, все же сохранилась, да и людишки стали умнее, не губят своих, как мух, и одному вампиру не выжить в битве с людьми и их современными изобретениями.

Это я к чему, к тому, что в обществе папу его дети называют также и по очередному выбранному имени. Думаю, не всякий поймет, если вдруг кто-то крикнет: «граф!», отец еще нормально, но не первый вариант. Я раньше думала, что одна его дочь, но оказывается совсем не так. В каждом отрезке времени очень редко обращает полюбившихся людей в себе подобных, но, насколько известно мне, если умерли они не по своей воле, были зверски убиты или дни их на исходе. Просто так никого не трогал.

Такая его любовь к детям мне и по сей день не понятна, но я не вмешиваюсь, он всем уделил в свое время достаточно внимания, любви и заботы, и по сей день уделяет по очереди. До наших дней из обращенных детей дожило лишь около десяти, раньше было, конечно, больше. Сейчас он наверняка гостит у наших близких сестриц Эмили и Адель в Лондоне. Мы же вернулись на нашу родину. Где история началась, там и закончится.

Солнечный свет падал на нашу обувь, плавно поднимаясь по платью выше и выше, придавая оттенкам более яркие цвета. А меня вдруг вновь накрыло воспоминаниями.

***

Время для вампиров течет намного иначе. Первые несколько лет мой новый папа многому меня учил, не давая ни одной свободной минутки, все, чтобы я не думала об оставленной семье. Все это время я не выходила из его замка на окраине, рядом с морем, ведь стоило оказаться человеку неподалеку, я могла безжалостно наброситься на него. Наше пристанище - место очень отдаленное от людей. Ближайшая деревушка, по словам папеньки, находилась в пятнадцати тысячах миль.

Замок оказался заброшен прошлыми хозяевами, о нем ходило много легенд, но это уже совсем неважно. Последнее десятилетие до моего появления папа жил там один, без слуг. И меня учил заботиться о себе самостоятельно, к моему позору, я практически ничего не умела сама, ведь до этого все процедуры сопровождались минимум двумя людьми. Мне было очень стыдно, особенно в смущающие моменты, однако он ни разу не взглянул на меня двусмысленно. После купания всегда любил заворачивать меня в теплые одеяния и заплетать длинные косы, а затем, за бокалом алого напитка, которым он меня угощал каждый день, как я и мечтала, мы занимались разными науками и не только.

К счастью, зимний холод нам нипочем, в человеческой еде не нуждались. Если с едой мне все было понятно изначально, то вот с некоторыми случаями пришлось очень туго. Я постоянно чувствовала такой непривычный для меня ранее холод. Сколько бы ни грелась у огня, сколько ни укрывалась в теплые одеяния прошлых хозяев замка, теплота обходила мое тело стороной. На мои жалобы папа лишь едва ухмылялся, заявляя, что всегда приходится приносить жертвы, с этим остается лишь смириться, и когда-нибудь холод настолько приестся, станет частичкой тела, что и вовсе забудется тепло и какого это.

Только став вампиром, я задалась вопросом, почему они убивают людей? Новообращенные, такие как я, ясное дело, не могли сдерживаться, но они могли учиться этому в отдалении, как делал это со мной новый папа. Ведь наверняка без убийств вампиры более-менее смогли бы ужиться с людьми. Впрочем, когда мы с ним гуляли в живописных местах в нескольких лигах от замка, я и выложила терзающие мысли. Зрение у меня всегда было хорошее, а в новой жизни еще лучше, я заметила, как он пытался не засмеяться. Мы остановились у водопада, никогда не видела ранее такой красоты, и пока я разглядывала новые для меня явления, он старался как можно понятнее объяснить.

Как оказалось, всему виной существа, потерявшие разум. Если быть точнее, несколько десятков лет назад один вампир не справился с последствиями своих изобретений, и его неразумные создания начали распространяться практически по всему миру. Он каждый раз терпел поражение в своих опытах, и все происходило в разных частях планеты. Отродья есть везде, но их не слишком много. Они становятся живыми мертвецами, не способными мыслить и убивающими направо и налево. Еще до появления этого ненормального ученого люди враждовали с вампирами.

Жертвы были среди людей, но их было ничтожно мало. А после распространения неразумных тварей так вообще все пошло крахом. Поэтому если вампир обратил человека он несет ответственность за него, пока тот не приспособится. Ставить опыты на обращенных запрещено, чего тот ученый, естественно, не соблюдал. Найденные неудавшиеся эксперименты, разгуливающие по миру, вампиры и сами убивают. Люди же обобщили всех, и неважно, кого ненавидеть и на кого тратить силы для истребления.

А что насчет людей, по словам папы, нет лишь хороших вампиров или людей, всегда найдутся исключения. Люди никогда не примут того, кто отличается от них, они всегда избавлялись от созданий, стоило им отличиться даже на самую малость. Вампиры - это бывшие люди, никто вампиром родиться не может, они это понимают и стараются не выделяться в обществе. Утоление жажды - вопрос немного неоднозначный. Кровь животных намного уступает людской и большее количество вампиров дурманит разум человеку, затем пьет кровь. Ему хватит несколько глотков на несколько дней, человек от небольшой потери крови не умрет и не всегда замечает маленькие укусы в незаметных местах. Там, где мы жили, практически все вампиры так делали, как дела обстояли в других уголках земли, нас не касалось.

До момента моего обучения брать кровь безопасно по человеческим меркам мы пришли еще не скоро. Обошлись двумя смертями и двумя больными подзатыльниками. А затем год внутренних терзаний.

Когда прошло достаточно времени, и я вполне могла сдерживаться рядом с людьми, папа путешествовал со мной по разным местам. К тому моменту я знала несколько языков, могла сама ухаживать за собой, немного познала искусство меча. Не знаю зачем, но мне понравилось сражаться с папой, пусть даже если все победы принадлежали ему, он никогда не поддавался.

У меня не заканчивались идеи для новых занятий, а папенька был только рад и помогал осуществлять мечты. Во время путешествий меня поразило знание о том, что вампиры не горят на солнце, не превращаются в угольки. Да, солнце может погубить, но не настолько быстро. При слишком долгом нахождении, часа два, к примеру, вампир может потерять сознание, и если еще через некоторое время его не перенести в тень и не напоить кровью, то это уже действительно смерть. При обычной, не слишком долгой прогулке мы всего-навсего слабеем. Намного быстрее можно умереть лишь с тяжелыми ранениями. Хватит и получаса.

Я потеряла счет времени в новой жизни, для меня было все необычно и по-новому. Папа частенько позволял нам безобидные шалости. Особенно мне нравилось пробираться на различные балы королевских особ. Появлялись мы всегда в самый разгар праздника и, сливаясь с обществом, веселились вместе с ними. Иногда было интересно послушать разговоры, а еще в подобных местах чаще всего и утоляли жажду вампиры.

На одном из таких сборищ я почувствовала, что мы не одни незваные гости, и, как оказалось, чутье меня не подвело. Не помню, как звали ту аристократку, с которой мы разболтались, но она, переполненная любопытством пообщаться поближе, повела меня в уединенное место, где я увидела слишком развратную сцену. Женщина как-то странно смотрела на мою, тогда не менее смущенную собеседницу, отчего она вскоре лишилась временно чувств. А вампирша, слизнув остатки крови, уложила уснувшего мужчину со спущенными штанами на лавочку, позабыв поправить свое платье, и внимательно меня осмотрела. В общем, мое первое знакомство с такими же, как я, было самым смущающим и нелепым.

Папа после этого долго при воспоминаниях вытирал слезу от смеха, которой, между прочим, не было, ведь вампиры плакать не могут, скорее это его привычка.

Я много чего испробовала, побывала при дворе, мы даже с папенькой жили деревенской жизнью, правда, по моим наблюдениям долго это не продолжалось: люди слишком быстро старели, и нам приходилось возвращаться домой, в наш замок. А ведь у меня там были мои дорогие подруги, я с ними сблизилась очень. Наверняка они меня после ухода недолюбливали, винили в бесследном исчезновении.

К тому моменту папа мне доверял и вполне мог отпускать одну прогуливаться с условием, что если я планирую долгое путешествие в одиночку, раз в месяц обязательно должна навещать его в замке. Мне не трудно, папенька мне стал очень дорог, и покидать его я не планировала, просто посетить разные городки, которые приметила в одном из походов, собраться с мыслями и вернуться обратно. С передвижением у вампиров намного легче, чем у людей. За ночь они могут преодолеть большое расстояние на своих двоих за короткий срок.

Так в один из дней я попала на ярмарку. Много собралось в тот день людей, все прогуливались по главной улице города. Они веселились, и я веселилась, они гуляли, и я гуляла, стараясь не выделяться. На такие случаи у меня всегда была обычная деревенская одежда, которую папа мне частенько дарил. Бывали случаи, когда сам увлекался шитьем, пока я пыталась перенести свое вдохновение на холст. С пышными аристократическими платьями у него было туго, но я не жаловалась, мне был приятен любой подарок.

В какой-то момент среди толпы меня привлек маленький мальчик лет семи. Он стоял один, без сопровождения, и с интересом оглядывал деревянные фигурки на прилавке. Мужчина молодых лет пытался спровадить его, дабы не загораживал вид другим, а он все ни в какую. Мной завладели странные чувства, желание порадовать дитя, и я обменяла свой браслет, совершенно случайно приобретенный у одной дамы на балу, на деревянного волчонка. Счастью мальчишки не было предела. Он долго меня благодарил своим звонким голоском, а я предложила проводить его домой.

Мальчишка, судя по внешнему виду, был не местный, и явно его искали. До сих пор помню, как загорелись его глазки от моего предложения. Он с интересом рассказывал о своем отце, матери и дедушке, с которым пришел на ярмарку, пока мы шли по многолюдной дороге. Чувства очень странные и смехотворные вызывал его рассказ, ведь нечасто дети делятся тем, как их дед истреблял вампиров. Знание о том, что его внук гулял за ручку с одним из них, скорее всего, остановило бы сердце старика. Я также продолжала с интересом слушать, пока он вдруг не отвлекся и не побежал на встречу пожилому мужчине, который яростно тряс, видимо, сопровождающего мальчишки.

Когда мальчик отчетливо крикнул: «дедушка Эдмунд!», во мне будто что-то перевернулось. Совпадений много могло быть, но знание этого все равно не помогало избавиться от странных ощущений в мертвой груди. Я, не раздумывая, скрылась за большими прилавками, наблюдая внимательно за воссоединившейся семьей. Мальчик растерянно оглядывал толпу, пытаясь меня найти, а дедушка, скорее всего, не поверил рассказам внука, лишь с улыбкой на морщинистом лице потрепал мальчишку по волосам и повел к экипажу.

Конечно, в таком пожилом возрасте я не могла никого узнать в том старичке, но отчего-то чувство потери, вины за то, что ни разу даже мельком не поинтересовалась, как сложилась жизнь моей семьи после моего ухода, завладели моим сознанием. Я, может, и скучала по своей тетушке Зиверт, по Эдмунду, но это чувство очень часто вытеснялось новыми знаниями, событиями, увлечениями, которые мне дарил мой новый папа. А когда начали путешествовать, восторг и предвкушение совсем вытеснили мысли о семье.

Папенька еще в самом начале пути сказал забыть, отказаться от прошлой жизни, словно ее никогда не существовало, и я, как самая послушная, действительно это сделала, ведь и правда меня больше с ними не было, я умерла для них, и стоило начать новую жизнь с другим окружением. Однако, несмотря на все это, в тот момент мне вдруг захотелось последовать за ними. Где-то в самом дальнем углу сознания была надежда, что это просто совпадение, одинаковые имена не более, что маленький мальчик тоже случайно чем-то отдаленно напоминал мне моего брата.

Стоит ли упоминать, что по мере приближения я узнала давно оставленную усадьбу отца? Она все также в одиночестве возвышалась на холме вблизи леса. Я, конечно, уже не испытывала теплых чувств к этому месту, замок папеньки мне стал роднее и уютнее, но вот люди... Очень хотелось узнать, как же они поживают. Мой маленький Эдмунд очень постарел. Годы забрали у него все, кроме задорного смеха. Его внук очень любил рассказывать истории. Всю дорогу, скрываясь в тени леса, я слышала его непрекращающийся голосок. Солнце почти ушло за горизонт, когда они прибыли. Но перед самой дверью внук отчего-то попросился на кладбище.

Очень удивилась я на тот момент его необычным желаниям. Эдмунд, несмотря на возраст, легко поднял мальчишку на руки и поинтересовался о чем-то. В итоге они совсем недолго шли к семейному кладбищу. Я забралась на высокий дуб, который защищал меня своей листвой от чужих глаз, и когда они пришли, мальчик попросил рассказать про каждого.

А мне стало очень больно, хотелось плакать, когда он рассказывал про отца, свою маму Берту, которая тяжело перенесла потерю мужа и скончалась от тоски через несколько лет, едва Эдмунду исполнилось двадцать. Отец очень часто навещал мою могилку при жизни, до тех пор пока ходить совсем не смог. Дольше всех с ними прожила моя любимая тетя Зиверт. Она успела побывать на свадьбе Эдмунда, однако до рождения его дочери не дожила. А потом... потом они дошли до моей могилы. Она располагалась немного подальше от отцовской, рядом с моей мамой. Я оставила записку с этой просьбой у себя в комнате перед отбытием.

При рассказе обо мне его голос дрожал. Он так ярко описывал меня, что мне стало противно от самой себя, которая даже в мыслях не допускала о встрече. По рассказам Эдмунда я узнала, что все в семье считали меня убитой вампиром и дабы принести больше боли, тело мое оставили прямо в церкви. Всему доказательство - укус на моей руке. Я тогда внимательно взглянула на свое запястье, где красовались две точки. Они и по сей день на мне. Именно убийство и так умирающей сестры породило в нем огромную ненависть к вампирам. Эдмунд много тренировался, изучал все источники, где хоть мельком упоминались такие, как мы. Очень много за свою жизнь он уничтожил настоящих вампиров, что при рассказе я невольно вздрогнула.

Папенька никогда не делился новостями, но явно был в курсе. Мне стало грустно, не из-за его деятельности, просто очень обидно, что они меня вспоминали, в то время как я наслаждалась новой жизнью.

Из-за невозможности плакать я начала задыхаться, пусть даже если это не погубило бы, ведь вампиры могут и не дышать вовсе. Скорее всего, выдала бы свое присутствие, упав на землю от переполняющих чувств, если бы меня не прижал к себе возникший сзади папенька. Я уткнулась ему в грудь, сжав от сильных эмоций в объятиях. Он тихо шептал мне на ухо успокаивающие слова.

После этого случая он некоторое время не отпускал меня одну. Думал, опять вернусь туда. Я, конечно же, не собиралась возвращаться, там мне не место уже очень давно, а в случайность встречи со своим племянником, мне кажется, папенька не поверил, еще объяснил, как очень хорошо чувствует обращенных им вампиров, потому и нашел очень быстро. После произошедшего я испытывала и горе по потерянной семье, и радость, что их жизнь сложилась более-менее хорошо, и чувство вины, от которого он мне помог избавиться.

Папа заявлял, что я правильно сделала, ведь они бы меня не приняли, узнав правду. Убили бы. Они любили ту Грету, которая умерла давно, не монстра, коим, по мнению людей, являются вампиры. Теперь у меня новая семья, и это папенька.

Вскоре после этого случая, дабы вновь переключить мое внимание на другие события, мы отправились дальше изучать мир, наше путешествие привело нас в соседнее графство. Это помогло, ведь я была поглощена новыми людьми, их забавными и интересными привычками. Мы поселились в одном небольшом поселении под видом вдовствующего ремесленника и его дочки.

Папенькиной красотой восхищались там многие, а сколько попыток утащить его под венец! Не буду даже пытаться вспоминать количество. Он, конечно, был джентльмен, к девицам всегда мог найти подход, даже к привередливым особам, но никогда в своей жизни я не видела в его чернюших глазах романтического интереса. В их нескончаемой пропасти лишь пустота. Она бесконечная, загадочная, слишком темная, не позволяющая взглянуть в самые глубины души. Его будто не интересовали ни люди, ни вампиры. Максимум он мог полюбить как отец. Его заботу, именно отцовскую любовь я ощущала сполна на себе и еще к нескольким вампирам, с которыми мы встречались время от времени.

В этом, смотря из окна дряхлого дома на очередную женщину рядом с папой, я нашла свое сходство с ним. Прошло достаточно много лет по человеческим меркам, а меня никто не привлек. Ни обычные крестьяне, ни имеющие прекрасную внешность наследники знатных семейств, встреченные на балах, не заставляли испытывать особого трепета, который по рассказам девиц обычно и происходил с ними. Единственное, что они могли - это удовлетворить мою жажду. Да мне и без мужа очень хорошо жилось. Столько всего делать, путешествовать, изучать. Женщины вообще не имели такой возможности, а некоторые в ограниченном количестве, а я нет. Я делала, узучала столько, сколько сама пожелаю. Так что не испытывать влюбленность в кого-то не так уж и плохо. Я считала, что отлично понимаю папу.

***

Из воспоминаний меня вывел слишком яркий свет. Совсем не заметила, как от моего платья он достал до глаз. Я повернула голову к нему, понимая, что мои прошлые убеждения сейчас вызывают лишь смех. Эти рассуждения имели место быть, и в них нет ничего плохого, особенно в нынешнее время, но все это явно не для меня. Я, как оказалось, совсем не понимаю папу, и не суждено понять.

Виллем. Моя первая, единственная за все время и последняя любовь. Он - мое все. И я точно могу сказать, что если бы не любовь, меня давно не стало бы на этом свете. Бессмертие лишь кажется чем-то нереальным, прекрасным. На самом деле нет ничего страшнее, а еще ужаснее - быть все это нескончаемое время в одиночестве. Тут сложно не сойти с ума. Но не мне судить бессмертных, я прожила пусть много с человеческой точки зрения, но все же совсем небольшой отрывок времени. Мне далеко до тысячелетия. Но даже семь прожитых веков оказались достаточными для познания мира и полного пресыщения им.

— Пойдем? — спросил он, внимательно поглядывая на меня. Свет, ослепляющий лицо, сделал его глаза еще более яркими. — Что-то вспомнила? У тебя такая грустная и одновременно с этим счастливая улыбка.

— Вспомнила давние времена, года, когда мы встретились, — я взяла его за руку, и мы вышли из церкви, направляясь к квартире за машиной.

Вилли во время нашей поездки задумался, видимо, на него тоже нахлынули воспоминания. Либо же... Я остановила машину на одном из светофоров, когда мы начали путь к нашему купленному много лет назад дому за городом. Затем погладила его по мягким волосам, внимательно разглядывая каждую деталь на лице, ища какие-либо проблески сомнения у любимого. Одной капли мне хватило бы прекратить задуманное, продолжать и дальше все это. Для Вилли мне совсем не трудно. Не трудно... Но уставшие от всего глаза смотрели на меня с уверенностью. Теперь уже Виллем прижался к моей ладони.

— Я не передумал, Грета. Я правда тоже этого хочу, не думай ничего лишнего, — поцеловав мою руку, он положил ее на руль, намекая на продолжение дороги. — Просто вспомнил свою жизнь до встречи с тобой.

Виллем прикоснулся к своей шее, где красовался слишком старый шрам. Вампиры вполне могли избавиться от своих болячек, полученных при жизни, но ни он, ни я этого не сделали. Шрамы напоминали нам начало нашего пути, служили пониманием, что и мы были когда-то людьми.

Я поцеловала его в щеку и продолжила путь по оживленной дороге. Меня потихоньку опять начали захватывать воспоминания. Я им не сопротивлялась, было ощущение, что проживаю свою жизнь заново.

Глава 3

Я помню этот день очень отчетливо, будто это случилось совсем недавно. Прошло совсем немного времени, как мы прожили с папенькой в новом месте. Небо в тот вечер поглотили большие хмурые тучи, и вот-вот норовил пойти ливень. На дорогах стоял небольшой кипиш. Не нравился мне шум, и решила я насладиться явлениями природы в лесу. Папенька был занят шитьем платьев в то время, вот и не тревожила его, шла себе спокойно по людной тропе, погруженная в мысли о прошлом, как вдруг раздался топот копыт.

С большой скоростью мчался на нас экипаж с важными особами. Да так мчались, что люди едва успевали убегать с дороги. Я, вслед за девушкой, в последний миг отпрыгнула в сторону, волосы растрепались от резкого ветра, ударившего в лицо. А впереди, прямо на пути, стояла совсем маленькая девочка, повозка за короткое мгновение не успела бы притормозить. Я вполне могла ее спасти, но тогда мне грозило разоблачение, рисковать собой и папенькой ни за что не собиралась и поняла дальнейшую судьбу дитя. Ее хрупкие кости переломаются в тот же миг. Так и случилось, но не с ней, а скорее всего с ее матерью, котороя бесстрашно закрыла ребенка собой.

Лошади взбунтовались, все затряслось, и экипаж в тот же миг перевернулся. Кто-то из людей поговаривал, что поделом им, другие окружили тело женщины, вытаскивая плачущую испуганную девочку. Я же, коль не рискнула предотвратить это происшествие, помогла лакею встать, а потом, с его обеспокоенными воплями, помогала открывать заклинившую дверцу, где, по его словам, находился сын графа. Мои силы в тот момент не восстановились до конца из-за долгого времяпровождения под уничтожительным светом.

Среди нескончаемого переполоха папенька появился в самый нужный момент и без усилий помог достать юношу, лишившегося чувств. Пока сопровождающий давал распоряжение донести о случившемся графу, папа отнес его в дом местного лекаря. Я шла рядом, разглядывая лицо парня, совсем не обращая на благодарные возгласы слуг вокруг нас внимание. А оставив пострадавшего и отойдя подальше, папа с одобрением на меня посмотрел.

— Следует помогать только в тех случаях, когда ты в силах это сделать. Личная безопасность превыше всего. Ты поступила правильно. — Затем он ласково погладил меня по плечу и попросил не задерживаться. Нас ждал прием пищи и новый урок, кажется, это была география. Не помню точно. Мы планировали расширить наше путешествие.

Все разбрелись кто куда. Некоторые занялись починкой поломанного колеса, другие приводили улицу в порядок, а две служанки находились в доме с сыном графа. Из-за всего переполоха совсем перехотелось идти в лес. Не зная, куда себя деть, я все же решила вернуться в дом, чего зря стоять посреди улицы. Уже начали падать первые капли дождя. Но в эту минуту дверь соседнего дома приоткрылась, и оттуда выскочили две служанки.

Лекарь выставил их за дверь под громкие возмущения и угрозы. Бедные девушки растерянно переглядывались, а дождь все усиливался. Надо было раньше уходить. Они приметили меня и тут же подбежали, расспрашивая, все ли здесь такие "черствые". Откуда мне знать? Мы сами здесь совсем недолго жили. И постепенно разговор перерос совсем не туда, куда планировала. Им надо переждать дождь, но и держаться поближе к дому лекаря, чтобы помочь в случае чего. Они напросились ко мне в дом, видели, как папенька зашел туда. Тревожить его не хотелось, вот я и завела их в наш небольшой сарай, откуда прекрасно виднелась вся улица. Ждали окончания дождя там. Разговорить девушек оказалось совсем не трудно. Мне же интересно подробнее узнать о владельцах этих земель.

И рассказали мне девицы, что пострадал средний сын графа. Он гостил у своего старшего брата - виконта, фамилию которого уже не вспомню. Виллем и так не очень здоров, не может нормально передвигаться, так еще и пострадал по пути в поместье. Боялись девушки за сохранность своей головы, оно и ясно. Граф, по их словам, очень жесток и беспощаден в отличие от его третьего сына.

Я думала, рассказ закончен, так как примерная картина семьи уже предстала перед глазами, в большем я не нуждалась. Не в моих интересах лезть к чужим людям. Однако вторая девушка, которая в основном только дополняла рассказ, легонько ткнула первую в бок и, облегченно выдохнув, заявила, что не стоит сильно переживать за жизнь. Граф не очень-то и любит своего сына после одного инцидента, из-за которого Виллем обречен вечно ходить с тростью. Отношения их стали далекими, несмотря на то, что проживают в одном поместье. А сам Виллем - добрейшей души человек.

Они явно пользовались добротой своего господина. Не ценили его. Жалко даже стало. Большего узнать не получилось: из дома лекаря выскочила третья служанка и позвала девиц в дом. Я уже хотела идти к папеньке, ведь дождь и не думал утихать, однако замерла, когда из дома лекаря вышел молодой юноша. Руки его обмотаны белой тканью, оттуда исходил такой манящий запах крови. Одной он опирался на свою трость, а вторую руку придерживала одна из девушек. Другая держала большую ткань над головой, защищая от мокрых капель.

Но тут юноша резко поднял голову, заметив меня. На лице его столько эмоций промелькнуло: от испуга до интереса, и впоследствии все заменилось удивлением. Будто он знал меня или видел когда-то. А может, я просто перепачкалась, отчего тот испугался. Самая болтливая служанка заметила это и что-то начала ему говорить, после чего он, прихрамывая, направился ко мне. С каждым шагом все ближе и ближе, не спуская с меня глаз, а я не понимала зачем. Такое внимание напрягало. Когда он остановился у моего укрытия, его глаза изучающе пробежались по всей моей фигуре.

— Здравствуй.

— Здравствуйте, господин.

Он повернулся к стоявшим сзади девушкам и приказал оставить нас наедине. Меня это начинало напрягать. Что ему нужно от меня?

— Я очень благодарен вам и вашему отцу. Вы можете попросить что угодно, просьба будет выполнена.

— Благодарю, однако нам ничего не нужно, главное - ваше здоровье. — Мы и правда ни в чем не нуждались, все, что понадобится, мы добудем сами.

— Я бы хотел поблагодарить вашего отца лично.

Я не стала возражать. Папенька не любит неблагодарных созданий, а благодарение от самой знати… что может быть лучше? Хотя я знаю, он не смотрит на статус и наверняка до обращения сам был одним из благородных. Иначе быть не может. Папенька восседал на лавочке, вышивая узоры на почти готовом платье. Даже в самой простой одежде он не терял своей аристократичности: его прямая осанка, речь, поведение.

Только когда мы остановились перед ним, он поднял на нас взгляд. В знак уважения немного поклонился и продолжил шить дальше. Глаза Виллема растерянно забегали по скромной комнатке, словно что-то выискивая. Я заметила, как на лице папы на долю секунды мелькнула ухмылка. В нашем доме не было ничего примечательного, одни лавочки и стол. Убедившись в этом, Виллем произнес свою речь о благодарности и, явно чувствуя себя неуютно в комнате, поспешил уйти.

До прибытия нового экипажа юный господин был поселен в лучшей комнате постоялого двора. Когда я выводила его из дома, когда он уже отдалился в сопровождении своих слуг на приличное расстояние, он все не переставал оглядываться на меня. Мне хотелось спросить, с чем это связано, но после того, как он наконец-таки скрылся из виду, отбросила эту идею. Мы с ним больше не увидимся. Наверняка он просто из любопытства делал это. Признаюсь, я сама часто грешила этим первое время, совсем не беспокоясь, как другие относятся к такому вниманию.

Прошло несколько месяцев после случившегося. Все шло своим чередом, и всего через год папенька обещал увезти меня на чужие земли, в какие - держал в секрете. За все мои шестьдесят с лишним лет с момента обращения он путешествовал со мной по различным герцогствам да графствам, не пересекая границы с другими странами. Мне предстояло еще немного побыть самой обычной крестьянкой в богом забытом месте. Граф очень плохо смотрел за своей территорией, а налоги были очень огромными. Простые люди еле сводили концы с концами. И даже не встречаясь с ним лицом к лицу, я уже испытывала к нему отвращение.

В поселении, в котором мы пробыли совсем никчемное количество времени, мне не понравилось, и поэтому до нашего отбытия мы планировали вернуться в наш оставленный замок. Наверняка души прежних хозяев соскучились по нам. За день до ухода мы с папенькой зашли в местный храм. Слушали святого отца, время от времени переговаривались, и в момент, когда я из любопытства рассматривала людей, вновь увидела его.

Он сидел к нам в пол-оборота, пристально сверлил нас с папенькой взглядом. Всю фигуру Виллема освещали вечерние лучи заходящего солнца. Волосы его при ярком свете приобрели цвет моего любимого когда-то чая - это первое сравнение, пришедшее мне в голову. Подол простенького белого плаща плавно развевался от небольшого сквозняка в помещении. Возможно, на меня подействовало чрезмерное нахождение под дневными лучами, но в тот момент мне казалось, что от него исходит свет, и это никак не связано с солнцем. Напротив, будто сидел ангел, сошедший прямо с небес. И он пришел покарать нас за все. В его глазах, цветом практически не отличающимся от янтаря, присутствовала некая грусть. Виллем очень прекрасен. Настолько, что сложно отвернуться от него.

Наши гляделки внезапно прекратились, когда на лицо легла ладонь. Папенька закрыл мне глаза и, поцеловав в макушку, предложил идти собирать вещи. Я, не раздумывая, согласилась, и мы вышли за пределы храма. Уже в доме он сказал, что следует выдвигаться ночью, ибо Виллем мог догадаться о нашей сущности, и то, как он рассматривал меня, ничего хорошего не предвещало. Вещей особых у меня не было, поэтому я решила провести последний день с пожилой женщиной, помочь чем смогу, мысленно попрощаться. Я часто помогала ее дочери с передвижением. Беременность девушки проходила очень трудно. Шестой ребенок, как-никак.

Бабушка попросила принести молока у знакомой, и я как можно скорее помчалась за ним. На обратном пути оступилась и, к моему невезению, разлила все на ноги местному мужчине. Мои извинения его не заинтересовали, и он ударил меня по щеке. Очень хотела ударить в ответ, но мне совсем не хотелось привлекать к себе ненужного внимания. Мужчина уже замахнулся для второго удара, и уж на этот я бы точно свернула эту руку. Несчастье предотвратил Виллем. Он закрыл вторую щеку и, замахнувшись рукой, в которой держал трость, ударил со всей дури мужчину в бок, отчего тот упал на землю с громкой бранью, а стоило Виллему заговорить про наказание от графа, мужчины и след простыл. Приказав сопровождающим постоять в стороне, он увел меня в малолюдный уголок.

— Ты в порядке? — поинтересовался он, не отпуская мою руку.

— Вам не стоит беспокоиться обо мне, ваше сиятельство. Я сама виновата во всем.

— Прости меня. — Я непонимающе выгнула бровь, а он добавил: — Я, наверное, напугал тебя постоянным наблюдением. Это неприятно, знаю.

— Все нормально, не нужно переживать. — Высвободив руку, я как можно дружелюбнее улыбнулась ему. Неприятно и подозрительно - не то слово, но я не в обиде.

Виллем задумался, прожигая внимательным взором щеку, которая, к счастью, из-за солнца не успела зажить и снять сильное покраснение. Папенька буквально за час до этой встречи сказал, что Виллем мог знать о нас, но стал бы он стоять и защищать меня, будь это так? Скорее, ему больно смотреть на насилие над другими. Его шею и запястья украшали синяки. Кто же посмел поднять руку на самого сына графа, владельца этих земель?

— Вижу, к тебе плохо относятся здесь. Я могу помочь. Пойдешь со мной? У моих личных слуг несложная работа, и руку на тебя никто не поднимет. Сможешь навещать отца каждые выходные.

Он схватил мои плечи, не сводя с меня внимания. Но ведь если я соглашусь, мы не скоро уйдем. С одной стороны, мне торопиться некуда, а с другой - он мне никто, почему я должна жертвовать своими мечтами?

— Прошу. Мне… совсем одиноко там, не с кем вести беседы по душам, а ты… у тебя приятный слуху говор, словно обучали наравне со мной, ты выглядишь очень хорошей и преданной. Клянусь, никто не будет тебя принуждать к тяжелой работе. От тебя потребуется минимум дел и мое сопровождение повсюду. Частые прогулки по красивому саду, хорошая еда.

Впервые слышала, чтобы знать уговаривала простых людей. В нынешнем статусе я не имела никаких прав, он мог без моего согласия сделать, что пожелает, но почему-то почти встал на колени, умоляя пойти с ним. Как же сильно над ним издеваются в доме, из-за чего он шел на такой отчаянный шаг, ища себе собеседников и приближенных людей среди крестьян? С чего так уверен, что я стану хорошей сопровождающей? А может, я смогу помочь ему? Полной картины происходящего я не имею, но явно это связано с его семьей.

За все мое существование папа всегда помогал людям. Следует ли поступать так же? Я только и делала, что пряталась в опасные моменты за его спиной, а при совершении добрых поступков стояла в стороне. Было приятно наблюдать за счастливыми лицами, не прилагая особых усилий. Совсем скоро я должна покинуть мою родину, место, где появилась на свет, где встретила новую семью. Никто не знает, вернусь ли сюда снова; мир ведь такой огромный для путешествий. Может, это мой шанс помочь и осчастливить хотя бы одного человека и оставить после себя умиротворенную душу, как напоминание, что я сделала доброе дело в родных краях?

— Прости, я слишком сильно напираю. Прощай. — Он отстранился и побрел к своим сопровождающим. Я, взвесив все за и против, остановила его, дотронувшись до изранненого темными пятнами запястья. Он удивленно поднял голову, будто не веря в происходящее.

— Я согласна, если тебе станет от этого легче, но позволь попрощаться с папенькой.

С его губ сорвался облегченный выдох, а затем уголки дрогнули, изображая что-то наподобие улыбки.

— Конечно. Я буду ждать на этой площадке. Бери только самое необходимое, остальное предоставят.

Я поспешила домой, не ведая, что мной управляло во время ответа. А может, это вовсе желание проявить себя без папы? Узнать, смогу ли я уже справиться без него? Принимать собственные решения и сталкиваться с их последствиями. Рано или поздно он отпустит меня, как и других детей, которые вполне самостоятельные.

Как добрела до дома, совсем не помню, но папа ждал меня на пороге; он, скорее всего, чувствовал метания в моей душе. Стоило оказаться в доме, папенька вернулся на лавку, но шить не стал, ждал моих слов. Я присела рядом, положила голову на его плечо, совсем как в нашу первую встречу в церкви. Он так же гладил меня по голове, расправляя запутанные волосы.

— Я не поеду, простите меня, папенька.

Он промолчал.

— Пойду с Виллемом. Хочу помочь ему.

— Глупое... глупое, слишком нежное дитя мое. — Папенька прислонился своей головой к моей. Мы вместе смотрели на готовое платье, висевшее напротив нас. — С чем же ты собираешься помочь ему? Знаешь ли ты, что его отец служил при дворе и почти всю жизнь охотился за вампирами, убил немало? Ты идешь прямо в логово к зверю.

Он отстранился от меня, следя за моими эмоциями. Я не смела поднять голову, стыдно стало. Сама не знала еще ничего. А может, ему и вовсе не нужна помощь, и я все нафантазировала?

— Он выглядел совсем одиноким и беспомощным. Я хочу стать ему подругой. Отца его не боюсь. Ты не сердишься? Уедешь один?

Папенька издал тихий смешок и потрепал меня по голове. Я поняла без слов, он не поедет далеко, ведь это путешествие для меня предназначалось изначально.

— Послушай, дочь моя. Мы с тобой помогаем людям в пределах разумного, но нужно понимать, куда лезть не стоит. Да, возможно, к нему относятся пренебрежительно, но это не наше дело, и ситуация не так критична, чтобы требовать нашей помощи. — Он подошел к платью, аккуратно складывая его поверх других уже собранных вещей. — Я отпущу тебя с условием, что ты просто будешь рядом с ним, не поднимая шума в графском доме. Сиди тише воды ниже травы. За много лет своей деятельности отец Виллема очень хорошо различает вампиров и людей.

— Обещаю. Я буду предельно осторожна. — Я в два шага опередила папеньку и крепко его обняла. Такие запомнившиеся родные объятия, от которых становится теплее в холодном теле. — Где мне вас искать в случае необходимости?

— Достаточно сильно захотеть, и через некоторое время я окажусь рядом, моя дорогая. Ступай, твой временный друг волнуется, и не забывай о жажде. Не подвергай себя опасности. Своя жизнь важнее, а потом уже другие.

— Спасибо, папенька, за все. — На пороге вдруг опомнилась: — Что поспособствовало вам сделать вывод об осведомленности Виллема о нашей сущности? — Он лишь прищурился, и на лице возникла та самая хитрая улыбка, при появлении которой ответы на вопросы он никогда не озвучивал. — Я вернусь, и не пройдет пол сотни лет.

Этот короткий отрезок времени ничего не стоит перед нашим бессмертием. Жизнь во мне не угаснет никогда, я еще успею изучить мир полностью.

***

— Что вспомнила, дорогая? — Такое нежное прикосновение к щеке заставило вернуться в реальность. Совсем не заметила, как мы приехали.

Домик возвышался на небольшой горе в самой глуши, совсем неподалеку от леса. Мы частенько развлекались там по ночам среди высоких деревьев да пышных кустов для получения более ярких ощущений. Тогда у меня было искреннее желание все это делать. Весь участок наш наполнен был уютом, весельем, не как сейчас, оставленный на десяток лет в одиночестве, начинающий больше походить на жилье из фильмов ужасов. Не знаю, почему мы выбрали именно этот дом для нашего действа. Быть может, тому послужил наш любимый маленький сад, где мы любили просто поваляться на травке, понежиться под ужасно ярким солнцем и слушать неподалеку детский голосок?

— Вспомнила нашу встречу.

Я убрала волосы со лба Вилли, открывая полный обзор. Хотела поцеловать его туда, но он резко наклонился, и наши губы встретились. Поцелуй вышел нежный, совсем без всяких пошлостей, он любит такие ласки, я это прекрасно знаю. Я могла простоять в таком положении, окутанная любовью, много дней, ничто на свете не способно разделить нас. Но, к сожалению, ничего вечного нет, нам пришлось оторваться друг от друга и войти в дом. Виллем вновь взял меня за руку и повел в гостиную. Там, открыв небольшую коробочку, он вынул два кинжала еще со времен средневековья. Помню, как мы украли их у царской стражи во время совместного путешествия. Никогда не думала, как именно они будут использованы. Виллем положил их на стеклянный столик и сел рядом со мной, накрывая своей ладонью

— Встреча с тобой, моя милая Грета, для меня по сей день - благословение. Только рядом с тобой я почувствовал себя любимым, по настоящему свободным. Сам узнал, каково это - любить до последнего вздоха. Если перерождение возможно, хочу вновь провести с тобой всю свою жизнь, только короткую, человеческую. Вечность утомляет. Никакие преграды меня не остановят.

— Любовь моя, если перерождение возможно, я сама устраню все преграды, ничто не должно мешать нам.

— А я помогу тебе. Однако в этой жизни... хочу покоя, я устал и мучить тебя более не желаю.

Дело потихоньку близилось к вечеру. Это противное солнце даже в доме доставало своими горячими лучами до нас. Свет пронзил мое лицо, отчего прикрыла глаза, зарываясь в глубь шеи Виллема, вдыхая аромат его волос. Этот родной запах уносил меня в давние времена.

Глава 4

***

Я немного боялась после полученной от папеньки информации. Мне начало казаться, что стоит графу взглянуть, как он сразу распознает мою настоящую сущность. Возникали мысли даже вернуться обратно, однако улыбка Виллема, всю дорогу направленная на меня, и его раны внушали уверенность. Он все расспрашивал меня, кто я и откуда, интересовался любимым делом, семьей. Для расспросов было рано, мы едва ли знакомы. Всему свое время.

Как он говорил, я ходила с ним везде, будь это прогулка по саду или же обычная дорога до столовой, а во время сна выполняла обычную работу прислуги без его ведома. Он запрещал выполнять какие-либо дела, если они не исходили от него. Кем бы я с папенькой ни притворялась, до роли служанки не доходила. Первое время пришлось нелегко. Запарная работа была у бедных людей, а ведь кто-то проживает так всю жизнь и не знает, каково это - жить по-другому. Столько дел, что бывает времени нет присесть. К счастью, отец Виллема, граф Хейден фон Рихтенгден, не интересовался никем, кого сын приводил в дом, особенно из обычных крестьян. К нему почти все относились отстраненно.

Сам Виллем оказался творческой личностью. Любил читать книги, изучать красивые декорации и все твердил про орган. Он не часто, но время от времени приходил в церковь и сам играл на нем. Я видела этот инструмент, когда посещала церкви, но издалека. Они были очень большими, с какими-то непонятными для меня трубами. Мелодия, исходящая из них, завораживает. Я готова посещать церкви исключительно для наслаждения музыкой. И, пожалуй, на моей памяти это единственное, на чем не умел играть папенька. Виллем обещал когда-нибудь показать, как играет.

Его слова об одиночестве действительно оказались правдой. У него совсем не было друзей или человека, кому можно довериться. Чем-то он напоминал меня при жизни, однако имел возможность разгуливать свободно на землях отца. При разговоре он никогда не упоминал статус и наедине сказал обращаться всегда по имени, вся эта формальность - ни к чему. Первые несколько месяцев я только и делала, что развлекалась с ним, выслушивала различные истории, сама делилась своими. Я представилась ему как путешественница, чтобы он не расспрашивал точное наше с папенькой пристанище.

Этого недолгого времени хватило, чтобы понять: его не любят в семье за ушедшую прямо из-под носа возможность пойти на службу и добиться хороших успехов. Они возлагали на него большие надежды, но случилось несчастье, какое именно, мне было неизвестно, но ходить нормально он не сможет. При любом разговоре граф любил подколоть его, мать - сочувствующе вздохнуть, но иногда проявляла заботу и внимание, а младший брат испепелял взглядом. Это черствый человек, не один раз пытавшийся убить Виллема.

После ухода старшего в свое личное поместье любимчиком и надеждой стал младший сын Бернхард. На него и обрушилось внимание отца и вечные указы, что делать. Ему была обеспечена беззаботная жизнь в том самом поместье, где проживал старший брат, когда он унаследует титул своего отца и переберется обратно в замок, а Виллем должен был добиться успеха сам, служа их правителю. Его ждали там, все восхищались боевым талантом, но из-за травмы Виллем и Бернхард поменялись местами. Скорее всего, именно поэтому Виллем и искал себе приближенных. Несчастные случаи случались раз за разом, и никому неизвестно, как он еще не умер. Однако неясно, почему я? Почему не сильный мужчина. Постоянные размышления на эту тему приводили меня к мысли, что я где-то упустила важную деталь. Одно знала точно: я не дам убить Виллема. Происшествие с каретой было последним несчастным случаем, устроенным Бернхардом.

Следующий год выдался наполненным блаженством от вида запуганного Бернхарда. Как бы плохо это ни звучало, но я поняла, что мне нравится творить пакости. Виллему я ничего не рассказывала и делала вид, что вообще не лезу в дела его семьи, но кажется, он и без слов прекрасно все понимал и лишь хохотал от очередной услышанной новости, произошедшей с братом. Все перечислять не стану, но, пожалуй, назову самые запомнившиеся.

Бернхард не дурак. Поняв, что добиваться высокого статуса в обществе нужно самостоятельно, начал налаживать отношения со своими друзьями: герцогами, маркизами и прочими людьми. Пригласил он их к себе устроить охоту в лесу. Ночью, перед этим днем, я добыла много крапивы, спасибо папеньке за полученные знания, и проникла в его гардероб. Все, что могла, измазала крапивой изнутри, чтобы не оставить видных следов. Каждую рубашку, штаны, перчатки. Как же смешно было наблюдать за тем, как он на следующий день весь чесался и то и дело отлучался сменить одежду. Друзья сравнили его с привередливой в одежде барышней, а увидев красные пятна, поспешили по своим домам. Не хватало еще подцепить заразу всякую. Все вещи после долгих разбирательств были выброшены. А мне стоило начать пародировать Бернхарда, когда мы с Виллемом оставались наедине, так он сразу наполнял смехом помещение, и на его лице расцветала прекрасная улыбка.

Другая пакость произошла в одну из осенних ночей. После разговора с братом Виллем целый день был мрачнее тучи. Ночью я пробралась через окно в комнату Бернхарда, спал он крепко, я постаралась над этим, потом обнажила его и перенесла в главный зал. Ни свет ни заря утром стояли крики и возмущения графа. Я случайно проходила мимо, относив завтрак Виллему, увидела прикрывающегося Бернхарда, который от стыда стал пунцовым. Позже он пытался обвинить Виллема, но кто же ему поверит, это было невозможно с его больной ногой.

Третий случай, пожалуй, мой самый любимый. Я хотела вновь подпортить его одежду, уж не сиделось на месте в ту ночь. По неосторожности я запуталась в длинных одеяниях, упала на колени и просто решила отползти вперед, чтобы выбраться поскорее. Однако стоило поднять взгляд, как я заметила в тени трясущуюся фигуру. Он с криками выбежал из комнаты, этого хватило, чтобы убежать. Свечей при нем не было, он не видел лица. Однако утром на него страшно было смотреть. Все твердил про чудовище с длинными волосами, которое ходит на четвереньках. Меня так не оскорбляли никогда. Бернхарда после этого каждый день навещал священник, читал молитвы и тому подобное в его комнате. А потом и вовсе отец отправил сына раньше времени на службу. Мы с Виллемом семь дней праздновали такое событие.

У нас много схожих интересов, один из них - искусство. Ранним утром, для душевного спокойствия, мы изображали различные пейзажи, пусть у него и получалось совсем плохо, но он испытывал удовольствие, и это главное. А так же, вечерами, прогуливаясь по владениям в пределах замка, он беседовал абсолютно на разные темы, совершенно не беспокоясь, знает ли их обычная дочь ремесленника. Были у меня предположения, что он мог знать наш секрет. Папенька, вероятно, был прав. Все же перед ним я совсем себя не контролировала и рассказывала многие увиденные события, делилась знаниями, которые необученный человек знать не мог. Будь Виллем напуган, давно бы приказал сделать со мной что-нибудь, либо же просто выгнал.

Я совсем не предполагала, что смогу привязаться к кому-то так же сильно, как к папеньке. А был ли в этом смысл? Любить или испытывать дружеские чувства вампирам к людям - изначально проигрышный вариант. Мы бессмертны, человек же рано или поздно покинет этот мир. Если каждый будет превращать дорогого человека в себе подобных, человечество вымрет. Но и здесь есть проблема: не каждый мог обратить человека в вампира, они должны были обладать определенными знаниями. Я видела у папеньки книгу с какими-то непонятными заговорами, не знаю, кто дал ему ее, но там рассказано, как сделать человека бессмертным. Не все обладали такими записями.

Папа напоминал мне об этом бесчисленное количество раз, а я по своей неопытности полюбила Виллема. Мне с ним совсем не скучно, даже когда мы почти не выходили из его комнаты, он всегда придумывал развлечения, а я делала все для их исполнения. Виллем стал моим первым другом. Не знаю, как иначе описать чувства. Рядом с ним тепло, видя его искреннюю улыбку, от которой появляются ямочки на бледных щечках, внутри меня будто оживало сердце. Все черты Виллема казались мне приятными, даже та самая наглость, которую он периодически использовал при графе и при всех остальных, и которая меня невероятно бесила в других людях. Еще непонятное чувство - позаботиться, когда у него не получалось задуманное или появлялись боли в ноге. Обычно заботились всегда обо мне, я же - впервые.

А то, как он любил танцевать! До своей травмы он часто кружился в танце с кем-то, и вот уже пятый год не мог заняться одним из своих любимых дел. Зато так красочно описывал мне детали, что появлялось ощущение, будто я сама танцую.

В тот день он и рассказал, как появилась травма. Возвращаясь после нескольких дней пребывания у своего старшего брата, на его экипаж напали, убили почти всех, а когда он пытался убежать, ударили дубинкой по ноге. Его нашли обычные прохожие и доставили в замок. Он лечился два года, однако навсегда утратил способность нормально ходить. С тех пор с ним всегда трость, которую он ненавидел. После этого рассказа мы еще больше сблизились. Он чаще приводил меня в церковь и сажал рядом с собой, пока играл для меня на органе, заметил, как мне понравилось, спрашивал, какую еду я предпочитаю. Я называла первые пришедшие на ум блюда, не стоило переводить из-за меня еду.

С жаждой в замке я справлялась хорошо, ни разу не попалась никому, и даже за длительное время граф не заподозрил ничего странного. Также Виллем часто приводил меня в лес, к лугу, усыпанному цветами. На закате картина открывалась просто невероятная. Отбросив все приличия, мы валялись на траве и наблюдали за облаками.

Однако долго наши спокойные дни не продлились. Скончалась мать Виллема. Он, убитый горем, не выходил из комнаты, а я была рядом. Не отходила даже ночью, поддерживала, как могла. Обнимала, стоило услышать всхлипы. Он обычно стыдился своего плача и просил выйти, когда совсем не получалось сдерживать слез, но после объятий забывал о приказе. Виллем так отчаянно прижимался ко мне, в таком положении мы могли стоять долго, а я обещала осчастливить его, не бросить в трудные минуты.

В один вечер, после долгих объятий, Виллем ни с того ни с сего вдруг, внимательно следя за моими эмоциями, задал вопрос:

— Ты ведь не человек, да?

— Я думаю, это и так видно. Не боишься меня?

— Впервые увидев, как ты утоляешь жажду на балу, очень испугался за свою жизнь, а потом…

— Подожди. Мы встречались раньше?

Виллем смущенно опустил взгляд, немного отстранился и накрыл мою руку своей, как бы успокаивая. А я в негодовании вспоминала наши с папенькой прогулки по праздникам за последние несколько лет. Долго думать не пришлось: Виллем поведал мне, что посещал дебют своей подруги и в самый разгар торжества заплутал по замку, потом у него закружилась голова и пришел в себя он во время того, как я пила его кровь.

— Твой образ очень плотно засел в моей голове. Твои иссиня-черные волосы окутывали меня, а по моей руке стекала маленькая дорожка из крови. Я отчетливо помню ощущение твоих клыков в руке. — Он едва заметно поглаживал мою ладонь, любуясь молодым месяцем в окне. — Как же я был потрясен, когда ты вскоре отстранилась и даже привела мою руку в порядок. Думал, рассудок мой помутился, мне все приснилось, а затем в другом конце зала я вновь заметил тебя, уже со взрослым мужчиной. Он гладил тебя по голове, пока твои глаза цвета… — Виллем вдруг задумался, рассматривая меня. — Цвета каллаита скучающе рассматривали всех, и, к моему невезению, меня отвлекли, отчего я потерял вас из виду и больше не встречал.

По мере рассказа я все больше понимала свою неопытность и невнимательность. А ведь папенька меня тогда хвалил за успехи. Удивило меня и то, как я вообще могла не заметить такое прекрасное создание, как Виллем, и, мало того, даже ранила его. Я взяла его руки в свои и поцеловала запястья. Мои размышления прекратились, когда он продолжил свой рассказ.

— Когда случилась поломка кареты и я пришел в себя по дороге к своей комнате, увидел тебя. Я думал, это сон, твой образ часто всплывал в моих снах. Позже, к моему величайшему удивлению, я вовсе узнал, что вы с отцом спасли меня. Я вдруг начал испытывать интерес к вампирам, мне хотелось стать ближе к тебе, изучить, понять ваши мотивы и цели, а, насытившись, просто отпустить, ибо не по силам обычному человеку тягаться с вами. Травить на вас отца я не хотел и не собирался. Он не помогал мне, а я ему. Именно этот интерес отогнал желание скорейшей смерти, а она была уже неизбежна в таких условиях. Понимал, что играю с огнем, ведь не был до конца уверен в вашей доброте, — Виллем вдруг прикоснулся к моей щеке, ласково поглаживая и убирая пряди волос на своем пути. В его глазах не было ни капли страха. — Я, конечно, ничего не узнал, но обрел дорогую подругу. Ты скрасила каждый день, находясь в этом замке. Я никогда так хорошо ни с кем себя не чувствовал. Ты - единственный свет, оставшийся в моей жизни, поэтому… Прошу, не бросай меня, не оставляй одного.

— Никогда. Я не брошу тебя.

Так прошли несколько дней. Я теперь совсем не боялась упоминать свою сущность при разговорах в его комнате. Говорила свободно, как с папенькой, а Виллем с еще большим интересом слушал и расспрашивал о неких моментах, о жизни до моего обращения. Мы могли часами делиться рассказами, а потом просто лежать на нашем лугу в лесу и смотреть друг на друга с полным доверием.

Однако, как папенька упоминал, в жизни не всегда все идет именно так, как мы хотим. Через пол года после смерти мамы Виллем стал сам не свой и напрочь отказался говорить, что же произошло. Началось это после того, как граф начал часто проводить с ним уединенные беседы. Когда возвращался в комнату после бесед, заключал меня в объятья и целовал макушку. Его прикосновения так согревали душу, хотелось проводить в таком положении целые дни. Затем разговоры с графом постепенно перешли на совместные поездки куда-то. Вопреки моим просьбам Виллем никогда не брал меня с собой. Меня начинало беспокоить это и нервировать. Виллем ни под каким напором не сдавался и держал все тайне.

В один из таких дней Виллема нарядили до невозможности официально, долго возились с его волосами. Я думала, он идет на очередной бал либо навестить знакомых. Хотела начинать тоже собираться, но он одним прикосновением и горьким выражением лица дал понять, чтобы я осталась. Это и стало последней каплей. Я решила проследить за ними. Выяснить причину такого поведения.

Когда экипаж отдалился от замка, я выдвинулась в путь. К моему счастью, над землями графа нависли грозные тучи, солнце не могло ослабить меня, потому и не боялась потерять их след. Шла спокойно. Ближе к вечеру я стояла у большого храма, если память не подводит, на территории герцога. Здание было двухэтажным. Я поднялась на второй этаж. Оттуда намного удобнее наблюдать за людьми внизу. Следующая картина разбила мое казалось бы неживое сердце.

Прямо в центре зала стоял растерянный Виллем, взгляд его метался в разные стороны. Рядом с ним находилась девушка в белых одеяниях, а впереди них - священник. Мне хотелось вмешаться, забрать Виллема оттуда, не отдавать никому. Мы никогда не произносили друг другу слов любви, однако я считала чувства взаимными. Видимо, ошиблась, поэтому он и был таким отстраненным. Я прикусила губу, стараясь сдерживать эмоции. Будь я человеком, мои глаза давно были бы на мокром месте.

Виллем смотрел в пол и совсем не обращал ни на кого внимания. А его невеста светилась от счастья, улыбка расползалась почти до ушей, и она с радостью произнесла свое согласие перед многими людьми. Мне хотелось впиться в ее шею, иссушить досуха, свернуть тонкую шею. Когда настал черед Виллема, он медленно поднял голову, обвел всех взглядом и неожиданно для себя заметил меня. Он хотел что-то сказать, но лишь прикусил губу, не отрываясь от меня. Его глаза полны сожаления, однако у меня появилось желание после убийства девчушки выкинуть ее в большую яму, а Виллема - сверху, как последний штрих.

Не стала дожидаться его согласия, выбежала из храма и отправилась в графство за своими платьями. Папенькины подарки ни за что не оставлю в чужом доме. По дороге все время звала папу, хотела, чтобы он пришел как можно скорее, забрал меня отсюда и мы уехали как можно дальше, боялась, что если он не придет в ближайшее время, я действительно убью их и закопаю в одной яме, чтобы были счастливы в одной дыре.

Глава 5

До замка я так и не дошла. В гневе я могла убить невинных людей, поэтому отправилась на охоту, утолять жажду. Кровь животных не такая вкусная, но немного успокоиться помогла. К утру я привела себя в порядок, поплавала в озере, полежала на дне, наблюдая за размытой поверхностью, и, собравшись, отправилась в замок. Нужно уходить, пока хозяева не вернулись, да и, думаю, Виллему не до меня. Не обращая внимания на другую прислугу, я молча собрала свои платья и отправилась на выход. Кто-то сказал, что меня искал Виллем. Я, конечно, удивилась, но и выполнять чьи-либо просьбы не намеревалась. Я - существо свободное, не человек, никому не служу. Через главный вход я не пошла, внимание лишнее мне не нужно. Через сад было намного скрытнее, всего-то через стену перелезть.

Я была почти у цели, когда меня окликнул знакомый голос. Я медленно повернулась, наблюдая за жалкими попытками ускорить шаг или даже побежать. Вид Виллема был не лучший. Под глазами выросли большие темные мешки, учащенное дыхание, словно после бега, дрожащие ноги - он вот-вот лишится чувств. Однако, игнорируя все препятствия, он продолжал идти, не опуская головы. Когда приблизился, его руки потянулись ко мне в попытке обнять, но он остановился на полпути, понимая, что сейчас неподходящий случай. Вместо этого Виллем выбросил трость на пол и взял мои ладони, поцеловал каждый палец, шепча между поцелуями слова о прощении. Затем и вовсе рухнул на колени без сил и обнял мои ноги.

— Я не хотел венчаться с ней, пойми. Наше мнение не учитывается. Я не люблю ее. Хотел решить все мирно и пусть даже если на меня обрушился гнев отца. Не хотел тебя ранить, отказать и разойтись по-тихому, а потом вернуться к тебе. — Он крепче сжал мои ноги в кольце своих рук, зажмурился и боялся поднять взгляд. Слезы, капающие с глаз, медленно стекали по щекам, оставляя мокрые следы. А у меня ни сил, ни желания не осталось злиться на него. — Отец после моего вчерашнего отказа пригрозил, что если на днях не вернусь обратно просить руки и сердца герцогини, отречется от меня. Брат только упивался от радости. Но как я могу просить ее руки и сердца, если взамен не могу ничего дать? Моя душа и сердце принадлежат тебе. — Я медленно опустилась на землю, чтобы мы были на одном уровне. Он резко открыл глаза, рассматривая мое лицо. Я не могла сдержать улыбки. Он так рискнул ради меня, не побоялся лишиться семьи. — Я пойму, если ты мне откажешь, все же я быстро состарюсь и умру, а ты нет.

Я положила палец к его губам, намекая, чтобы не продолжал. Вместо этого прижалась к его лбу своим, тихо шепча в губы:

— Пусть мое сердце уже давно мертво, все во мне неживое, но мой разум, моя душа тянутся к тебе. Ты согреваешь мое холодное тело, заставляешь чувствовать живой. Люблю тебя.

Слезы, которые он так старательно вытирал, вновь полились, глаза до невозможности краснеющие и опухшие. Мы долгое время не отстранялись друг от друга, шепча слова любви, и только к вечеру я отвела его в комнату. Он не отпускал мою руку, пока не уснул, а я сидела рядышком, наблюдая, чтобы сон его никто не потревожил. Как я услышала, в такой торжественный день в замок приехал Бернхард.

На следующее утро пришел папа. Я чувствовала его присутствие. Сообщив об этом Виллему, я отлучилась. Он ждал меня на поляне, наблюдая за птичьим гнездом, в которое забралась змея.

Суровый взгляд заставил чувствовать себя неуютно. Никогда не получалось ему врать, поэтому, не теряя времени, рассказала все как есть. И об осведомленности Виллема о нас, и о его действиях на неудавшемся венчании, и… о приятных, столь странных чувствах. Папенька внимательно слушал, излучая внешнее спокойствие. Было бы славно, если бы в душе он тоже успокоился. Однако стоило описать чувства - он с неподдельным интересом наблюдал за мной, хмурился в неких моментах. Я совсем не стыдилась рассказывать абсолютно все.

— Вы глупые. — Он произнес это до невозможности легко. — Если граф отречется от своего сына, ему не к кому будет пойти. Вы будете скитаться по разным деревушкам. А вдруг чувства пройдут, вдруг это мимолетное влечение? Могу сказать одно: ничего, кроме боли, они тебе не принесут. Те счастливые мгновения быстро пролетят, оставляя угнетающую тоску на сердце. Он умрет, а ты будешь страдать. Готова ли ты к такому? Ежели нет, сегодня я буду ждать тебя на этом месте ровно в полночь. — Он ненадолго замолчал, потом отчего-то хмыкнул, смотря пристально мне в глаза. — Ваши отношения уже невозможны.

— Почему вы так уверены в этом?

— Потому и уверен. Бедный юноша вот-вот испустит дух.

Озвученная новость словно удар ножом в грудь промчалась по всему телу. Я проследила в том направлении, куда он скучающе указывал. Там, вдали, по небу распространялся с большой скоростью серый клубок дыма. А внутри меня будто надломилась частичка. Не медля, я помчалась по направлению дыма. И стоило прийти в поселение, откуда мы с папенькой исчезли, перед глазами предстала ужасная картина. Прямо в центре, привязанный к столбу, висел Виллем. Под его ногами разбросаны бревна с соломой, которая позволяла огню распространяться. Виллем не шевелился, взгляд его выцепил меня вдали, губы дрогнули в измученной улыбке, а потом все. Он безвольно повис. Граф, стоявший неподалеку, кричал собравшемуся народу:

— Вот что будет с грешниками, посмевшими связать свою жизнь с нечестью! Этот юноша был замечен за непотребствами с вампиршей! Клялся ей в вечной любви. Саму нечисть немедленно отловят, и она повторит судьбу этого отродья!

Тогда это нечто, надломившееся внутри, окончательно сломалось, оставляя пустоту на душе. Папа оказался сзади и, придерживая за плечи, прошептал мне на ухо:

— Вот к чему приводит неосторожность. Вот что случается за непослушание, дочь моя.

Огонь уже почти достиг бесчувственного пока еще живого Виллема. Ведь и правда, все случилось по моей вине. Будь я аккуратнее и не позволь себе вольности прямо на видном месте в саду ничего бы не произошло. Я… я бы не потеряла его.

— Папа, папенька! — Я упала к его ногам, хватаясь за штанину. — Я люблю… Люблю его!

— Знаю, — с сожалением произнес он. — В конце концов, почти каждый бессмертный проживает смерть любимого.

— Папенька, молю, помоги! Век в долгу буду, сделаю все по вашему первому приказу, только помоги! — Я вновь начала задыхаться из-за невозможности заплакать. Как же мне не нравилось это. Намного сильнее, чем вечный холод. Иногда очень необходимо выплакать всю боль.

— Чем же я помогу, золотце мое? — Он попытался меня поднять, но я вырвалась и с новой силой прижалась к его ногам. Сейчас это единственное спасение. — Превращать не буду, увы, такова жизнь.

— Ты же сам говорил, что можешь превратить, если человека несправедливо убили. Я… готова понести ответственность за это! Виновата я и без сомнения предстану перед ними. Пусть накажут меня! Все же я прожила много, а Виллем испытывал одни страдания за свой короткий срок.

Папа совсем без эмоций смотрел на меня сверху вниз. Потом на Виллема, до ног которого доставал огонь, готовясь поглотить тело. Не знаю, о чем он думал, но медленно отстранился и пошел в толпу людей. Не веря увиденному, я последовала за ним, но он остановил меня строгим взглядом. Мне оставалось только наблюдать, как бесстрашно он зашел в огонь и одним рывком, под испуганными возгласами толпы людишек, освободил Виллема.

Когда уложил бесчувственное тело с большими ожогами на ногах и руках, на него с мечом напал граф. Меч пронзил живот папеньки насквозь, но он лишь ухмыльнулся, обнажая свои клыки, и в момент растерянности свернул голову графу. Дело происходило днем, солнце нещадно пекло, давая преимущество людям, и я хотела бежать на помощь, да только это не потребовалось. Испугавшийся народ делся кто куда. Оставив тело графа, он поднял Виллема и поспешил в лес. Там начал произносить совершено незнакомые слова, чертя узоры из своей крови на покрасневшей руке. А потом укусил за запястье в то же место, куда и меня когда-то.

До замка мы добирались на своих ногах, к нашему счастью уже настала ночь. В пути папенька заявил, что нет необходимости представать перед судом: темным созданиям свойственно грешить. Прибыв в наш замок, папа заперся с Виллемом в комнате, продолжая что-то с ним делать.

Через день бездыханное холодное тело изменилось. На нем пропали ожоги, с лица ушли морщинки. Я уложила Виллема в своих покоях, а потом виновато поглядывала на серьезного папеньку.

— Что ты собираешься делать с ним? Я ведь признаю только тех детей, которых обратил по собственному желанию. Обучать его как тебя, не стану.

Теперь я действительно буду очень осторожна и внимательна. Возьму обучение Виллема в новой жизни на себя. Теперь я несу за него ответственность полностью. Не брошу ни за что. Мне кажется, он понял меня без слов, раскрыл руки, и я, как ребеночек, оказалась в его объятиях. Как бы он ни старался выглядеть жестоким, для меня навсегда останется любимым добрым папенькой.

— Чего глазки покраснели? Спрячь. Ты наказана, и кровь без дозволения не получишь. Запасы отдашь сегодня ему, — он махнул головой в сторону лестницы, где стояла стройная бледная фигура с растрепанными волосами, и вместо янтарных глаз были алые, жаждущие испить новый напиток.

Он медленно прошел в центр гостиной, любопытно рассматривая каждую мелочь, Виллем совсем не хромал, а когда я подбежала к нему, внимательно вглядывался в мое лицо. Ничего я не делала, давала привыкнуть к новым ощущениям. Сама после пробуждения не могла понять всего происходящего, а он тем более. Вдоволь наглядевшись, уголки его губ приподнялись, и Вилли дотронулся сначала до одной щеки, потом до второй. Следующим ощупал нос и веки, заставляя прикрыть глаза. А потом нежно, почти невесомо коснулся моих губ своими.

У нас была целая вечность.

***

Все же даже бессмертному бывает больно. Думаю, любому не понравится, если ему вонзят в грудь кинжал. Мы решили сделать это в разных комнатах, ибо видеть, как любимый причиняет себе боль, еще невыносимее. Жажда возросла с новой силой. До меня дошел свежий запах крови, не моей. Вилли тоже сделал это и уже спускался ко мне. Он одел белый костюм, свой любимый, на котором кровавые пятна видно отчетливее. Выражение лица Виллема было, наоборот, счастливое, ни о чем не сожалеющее. Мы взялись за руки и отправились на задний двор нашего дома. Там по-прежнему прекрасно. Зеленая трава, деревья и повсюду цветы. Совершенно разные. Жизнь не угасала в этом месте. Солнце же, стоило нам выйти за пределы стен, высасывало нашу энергию с новой силой. Очень неприятное чувство. Вилли остановился у двери, разглядывая красоту мира в последний раз.

— Столько всего произошло с того времени. И знаешь… Мир никогда не был идеальным. Если сравнивать то время и это, я не скажу, какое из них лучше.

— Почему же? — поинтересовалась я.

— Везде есть свои как достоинства, так и недостатки. Старое время, к примеру, было красивее и легче. В новом веке прогресс пошел вверх, но вырубают леса, загрязняют природу, много деталей с ненужными документами и кругом камеры в городах. Это совсем не для меня. Совсем скоро, лет сто к примеру, куда бы ни пошли люди, это будет всем известно. Нигде не скрыться, все видят, все знают.

Я всегда замечала, что Вилли не по нраву именно такая сторона прогресса. Новыми технологиями он не пользовался, совершенно их не признает. Оно и понятно. Когда выходили первые телефоны, и мы, естественно, приобрели один для изучения, Виллем очень перепугался, услышав в трубке голос папеньки. Он всегда, стоит появиться новым изобретениям, непременно ознакамливается с ними, и пока мы сообщаем ему о том или ином новом предмете, папа подхватывает идею и, будто является создателем, делится советами для использования.

К слову, папенька любит иногда повредничать. Заявлял, что не признает Виллема и я вольна делать с ним что пожелаю, но при этом часто давал советы и даже присутствовал с нами, когда я учила его безобидно утолять жажду. А потом и вовсе, как и со мной, распивал вечерами кровь с ним, отчего я ревновала. Кого не знаю, то ли внимание папеньки, то ли Вилли, который называет его по сей день отцом. Признал и еще как.

— Помнишь нашу доченьку? — перевела я тему. — Восемьдесят пять лет назад, совсем маленькая, она любила резвиться здесь, пока кто-то из нас готовил ей еду.

— А как же? — Виллем с ностальгической улыбкой поглядывал на развалины рядом с деревом. Когда-то малютка часто зависала в домике у дерева. Подходящих крепких деревьев поблизости не оказалось, вот и поместили на землю. — Я помню каждого нашего ребеночка. Начиная с самого первого сыночка в шестнадцатом веке, заканчивая доченькой, скончавшейся шесть лет назад.

— Она прожила долгую и счастливую жизнь. Скоро у нее уже появится правнук.

Мы крепко взялись за руки и уже полностью вышли на солнце. Небо сегодня чистое, совсем без облаков. Легкий ветерок приятно колышет деревья и волосы. Кажется, Вилли присмотрел местечко, куда можно прилечь. Он привел меня к кустам роз, где солнце ослепляло не меньше чем в других местах. В вечернее время здесь всегда так. Он поцеловал мою руку, а затем мы легли на траву. Аромат цветов приятно успокаивал, небо казалось бесконечно большим, а солнце ярким, как наша жизнь. Я вдруг вспомнила несколько веков нашей жизни. Славное было время.

***

Примерно через год после обращения Виллема мы отправились в очень долгое путешествие. Убийство графа средь бела дня вызвало много шума. Людей убивали за каждый неправильный вздох. Глупцы. Первой нашей страной оказалась Франция, располагавшаяся недалеко. Языки соседних государств я знала в совершенстве. Мне, в отличие от Виллема, не очень трудно пришлось. Но высвечиваться мы не собирались.

Ночью путешествовали, изучая новые строения, восхищаясь непривычными красотами. Вилли все не мог поверить, что теперь мог спокойно передвигаться и никакие травмы ему не помешают, а днем я учила его языку, после чего папенька обучал нас другим наукам. Селились мы в заброшенных деревнях, полуразрушенных замках, до которых с малой вероятностью доберутся в ближайшие десятилетия.

Виллем учился быстро, но принять новую сущность ему явно давалось нелегко. Не каждому по нраву, когда тебя ненавидит весь мир, пусть даже если ты совсем не такой, как о вампирах сочиняют небылицы. Вилли очень верил в бога, и знание о том, что он никогда не простит таких, как мы, явно наносило огромную рану. Для успокоения мы посещали церкви и вместе молились. Однажды я сказала Виллему фразу, произнесенную перед собственной смертью: «Я буду много молиться, и быть может, он простит меня когда-нибудь». Он последовал моим словам, немного успокаиваясь. А потом в особенно темные ночи мы вдвоем после долгих танцев, лежали в лесу или на крышах домов и даже дворцов, любуясь небом и крепко сплетали наши руки. Никто не мог разлучить нас.

Он, как и я, полюбил всей душой свободу и неограниченное время для достижения различных желаний. Никакие запреты для людей нас не касались, и даже если мой Вилли просил в молитвах прощения, я знала, он счастлив и расставаться с этим чувством не собирается.

Так в открытом для нас мире, наполненном путешествиями, войнами, изучениями самых разных источников, языков, различными видами деятельности, пролетали дни, месяца, года, века.

В конце пятнадцатого века папенька посчитал, что достаточно обучил и приспособил меня к новой жизни. Исполнил мою мечту перед смертью, показал красоты мира и оставил нас с Виллемом жить самостоятельно, принимать решения и путешествовать в государства исходя из собственных желаний. Сам продолжил свой путь дальше, скорее всего в одиночестве, а может, нашел еще детей, с кем и проведет ближайший век. Никому неизвестно о папеньке ничего, и чем наполнена его жизнь во время отсутствия, остается загадкой, это ему известно о нас все. Единственный известный факт, с которым поделился однажды при встрече его сын, это то, что навещает папенька детей один раз в пятьдесят лет со дня последней встречи.

К слову о детях, в шестнадцатом веке Виллем так отчаянно захотел стать отцом, его разговоры все чаще сводились к этой теме. Мне же было все равно жить с ребенком или без. Ничего не питала к детям. И проблема даже не в этом, женщины вампиры не могут иметь детей. Ближе к середине века мы обзавелись постоянным местом проживания неподалеку от нашей Родины. Денег хватило на небольшой уютный особняк, и будто прочитав наши планы, в один день на пороге дома появился папенька, да не один.

В его руках, в тоне измазанных тряпок, отчаянно кто-то вертелся. Он нашел младенца в лесу, оставленного жестокими родителями на произвол судьбы. Собирался отнести его в монастырь, однако Виллем малыша уже не отдал. Так и появился у нас первый сынок. Забудьте сказанные мною слова о чувствах к детям. Я очень полюбила его и привязалась. Мы обеспечили ему счастливую безбедную жизнь, получая взамен безграничную любовь и хранение секрета нашей вечной молодости. А потом долго привыкали к его отсутствию в нашей жизни.

Вот один из недостатков бессмертия, рано или поздно придется попрощаться с дорогими людьми. В этом случае лучше всего быть бесчувственным. Ни я, ни Вилли, такими не являлись. Нам приходилось тяжко после потери каждого ребеночка. Да, после ста лет от смерти сына мы вновь приютили малютку. Такую же брошенную. На тот момент уже проживали в Англии. История повторилась. Не успели глазом моргнуть, как она состарилась и покинула нас. Со следующим поколением, оставленным нашими детьми, мы не сближались и запрещали им рассказывать о нас. Это в первую очередь небезопасно. Да и зачем знать, к примеру, седьмому поколению, что у него есть живые, пусть не кровные, родственники?

Не зная, как облегчить боль, мы сошлись во мнении очень редко заводить детей. Все же совсем отказаться не могли, рано или поздно вновь появлялось желание видеть рядом маленькое счастье, очень быстро взрослеющее на глазах. Делали упор на другие радующие вещи.

В восемнадцатом веке Виллем погрузился в моду. Конечно, самые первые его творения видела и одевала я, потом уже свет. Я же в этот период интересовалась скульптурами. Несколько лет делала изделия из дерева и камня, а после приезда в Сибирь переключилась на лед.

В девятнадцатом веке я преподавала в учебных заведениях для девочек в США. Давала знания в различных науках и являлась востребованным педагогом. Вилли вовсю занимался физикой, биологией и историей всех стран. Полученные книги, пусть и не честным путем, были на вес золота. В этом же периоде у нас был сынок. Внешностью он очень сильно был похож на моего любимого. Мы взяли его из приюта.

Ближе к двадцатому веку, испробовав многое и не найдя деятельности по душе, когда сына уже не стало, мы отправились в кругосветное путешествие. Посетить города и страны, в которых не были, и отвлечься от горя.

Мы познакомились со множеством культур, традиций, людей. Все было ново, необычно. Виллем был везде счастлив, и я тоже. До поры до времени. В какой-то период во мне что-то замкнуло. Ни старые, ни новые открытия перестали приносить былого любопытства и интереса. Думала, это временное чувство пройдет в скором времени. Я не должна такого испытывать, особенно когда моя любовь рядом, все также в восхищении от нашего образа жизни. Однако чем дальше, тем хуже. В середине двадцатого века, когда мы проживали в Польше, все настолько надоело в этом мире, что свое чувство я чуть не передала и Виллему.

Я любила его неизменно, так же сильно. В нашей личной и интимной жизни всегда было разнообразие. Мы любили посещать различные дискотеки вечерами, а потом предаваться греху, где только вздумается. А иногда проводим время за чтением и заканчиваем день объятиями на балконе. Единственное, что меня время от времени интересовало на земле, так это то, как с каждым годом женщинам открывалось все больше возможностей. Но и это вскоре перестало заботить.

С тех пор как я с Вилли воссоединилась, в далеком прошлом, мы ночью не спали никогда. Но, заметив в последние годы мое уныние, он вдруг предложил более человечную жизнь: просыпаться по утрам, делать зарядку и устроиться на любую подработку недалеко от дома. Совсем как обычные люди. Это работало около пяти лет. Я радовалась, что нашла выход из своего апатичного состояния.

А затем случился откат в самое начало. Загробная жизнь, покой и вечный сон все более казались мне привлекательными. Иногда очень жаль, что нет психологов для вампиров. Меня понимали только Виллем и папенька, но я не могла изъявить им желание окончить все это. В особенности Вилли. Я, естественно, замечала его беспокойство, желание исправить ситуацию, новые предложения, которым я с радостью подыгрывала. Однако мы прожили слишком много, чтобы хорошо чувствовать друг друга. Кто бы мог подумать, что я захочу когда-нибудь умереть? Скажи мне это кто-то веков пять назад, я бы долго хохотала. Сейчас не смешно.

Сама не ведая, что творю, в один день я чуть не разбила самому родному созданию сердце. Ребята с работы позвали Виллема повеселиться, и я силком отправила его, уверяя в своих спокойных мыслях. Мной будто кто-то управлял. Я, словно марионетка, взяла нож и оставила много глубоких ран на теле, после чего написала прощальное письмо. Желала ему не терять тягу к жизни, сделать еще много радостных открытий и, вопреки моему поступку, быть всегда таким же ярким, добрым и веселым. Ужасно с моей стороны. Я сама себе не простила этот поступок.

Потом вышла в солнечную гостиную. Силы начали покидать меня, и, моментально упав, так и не дойдя до дивана, я вспоминала все счастливые моменты с ним. А потом вдруг стало так темно и больно на душе. Я попала в то же бездонное темное пространство, как и после первой смерти. В нем не было ни стен, ни пола. Пустота. Однако прежнего страха я не испытывала, пребывая там. Я сжалась, подтянула ноги под себя и попыталась уснуть. Крепко, чтобы никто не разбудил.

Однако знакомый, родной голос не давал мне покоя. Он ругал меня, осуждал, а потом эти приятные ощущения, когда он гладит меня по голове. Не могу так обрести покой, лучше лишиться слуха. Проснуться и увидеть его лицо еще невыносимее. Не смогу посмотреть в глаза, всегда наполненные нежностью, задумчивые при разговорах на сложную тему, а волосы, при освещении приобретающие рыжеватый оттенок, которые раним утром щекочут мне лицо и пахнут цветами. Тянуть за собой Виллема, вовсе не задумывающегося о прекращении жизни, я не собиралась, но и вместе с этим хотелось видеть его рядом.

Так, в один момент открыв глаза на очередной зов, я обнаружила очертания знакомой комнаты, рядом сидел совершенно разбитый сгорбленный Вилли, а позади него – папенька. Как оказалось, проспала я около полугода. Папа понимающе смотрел на меня, молча, долго. Здесь он бессилен. А через несколько дней он уехал, не затронув тему моего поступка, лишь поцеловал в лоб, крепко обнял и наказал звать, случись что серьезное.

Виллем же погрузился в себя, со мной не разговаривал. Обычно во время ссор мы всегда обсуждали не устраивающие нас моменты, и обиды долго не держались. В этот раз сказать мне было нечего. Почти год наши отношения были натянуты, пока мы не приняли решение уехать в Италию. Там в один день мы выложили все накипевшее за время. Виллем заявил, что не оставит меня, предложил покончить с этим вместе, но я была бы монстром, если бы согласилась. Он хотел жить, я прекрасно это чувствовала. Как бы я согласилась? Я обещала быть с ним всегда, никогда не бросать и обрывать жизнь лишь по моей прихоти не желала. Стоило ему поднести нож к своему телу, я его выбила из рук, поцеловала все открытые участки тела, а потом крепко обняла. Я буду жить, буду рядом, не посмею даже подумать о другом, пока Виллем счастлив и рядом со мной.

С того дня я стала дорожить им еще больше, ни разу не думала засыпать надолго. Кажется, он очень обрадовался моему позитивному настрою продолжать наше вечное путешествие. А для более лучшего существования мы решили вновь взять ребенка. С счастливой семьей я и вовсе отбросила свое прежнее состояние, искренне радовалась и грустила с различных событий. Доченька росла послушной, умной красавицей. Года с ее появлением пролетали очень быстро. И, как утекало время ребенка, так постепенно и пропадал тот самый огонек в глазах Виллема.

Не стало постепенно и его очередных идей на ближайшее будущее. Наши вылазки ночью на различные дискотеки сокращались, а улыбка становилась более вымученной. Он больше предпочитал оставаться дома, и теперь настал мой черед его подбадривать. Я ощутила на собственной шкуре, каково это – видеть, как любимый человек, проживший такой большой период со мной, угасает на глазах, а попытки сделать лучше приводили к тому, что мы лежали неподвижно рядом друг с другом часами. Бывало, он мог уснуть и на день, и даже на два. Во время сна я не отходила от него, сколько бы времени ни прошло.

А потом уже в двадцать первом веке скончалась наша дочь. Она прожила действительно много. Все детство девочки мы прожили в загородном доме, а потом, когда она повзрослела и у нее началась своя жизнь отдельно от нас, мы перебрались ближе к центру города. Лишь спустя семь лет после бессмысленных метаний Вилли вдруг изъявил свое желание. Очень пугающее меня, как бы сильно в душе я не мечтала прекратить это все.

***

Нельзя сказать, что я недовольна прожитыми годами. Благодаря судьбе, познакомившей меня с папенькой, я увидела и испробовала столько, сколько обычный человек не сможет даже представить. А в скольких частичках планеты мы побывали! Не встреть я его, так и не узнала бы, как может измениться мир спустя века, не увидела бы ничего дальше стершейся давно из истории деревушки, скончалась бы от неизвестной хвори и все.

Папа поймет наш выбор, точнее, еще после моего пробуждения понял. Совершенно ничего не узнала о нем, но надеюсь, он не будет одинок. Папенька невероятен.

Думала, буду жить вечно вместе с Виллемом. До меня только недавно дошло, что нет ничего вечного, ни жизни, ни любви тем более. Чувства рано или поздно угаснут, они прекрасны только в маленьком отрывке, доступном человеку. Нам с Вилли очень повезло сохранять наши отношения так долго, но чувствуется мне, что лет так через пятьдесят мы бы точно разошлись. Я люблю его, конечно, но это уже совсем не те чувства, как несколько веков назад. И он, я уверена, считает так же. Это скорее привязанность, ведь никто больше не поймет нас, никто не знает и не чувствует нас так, как мы друг друга.

— Я люблю тебя, моя прекрасная Грета, — донесся совершенно обессиленный тихий шепот.

Мы неотрывно смотрели друг на друга, ведь на счету нашем была важна каждая секунда, каждый вздох. В глазах ни единого сожаления. Из раны на его груди вытекала кровь, постепенно распространяясь по траве, и когда жидкость достигла такой же алой лужи, смешалась с моей кровью, мы крепко сплели наши руки и прижались друг к другу лбами. В этот миг я прошептала:

— Люблю тебя, мой милый Вилли.

Последнее, что мне запомнилось в жизни – это едва заметная улыбка, застывшая на его губах, и слабые поглаживания на ладони. А потом Виллем потерял все силы, я следом за ним.

Перед тем как окончательно погрузиться в мир грез, мне вдруг послышалось, что кто-то произнес прямо над нашими головами слова:

— Вот и не стало моих самых нежных деток. — А затем – поглаживания по волосам.

Думаю, это все же плод моих воображений.