Грейв-роуд 639

Глава 1. Дом, который дышит

Дом ждал в конце улицы, как будто знал, что она все равно вернется.

Она увидела его сразу. Дом замыкал пространство, как точка в конце предложения, за которой следует не тишина, а пауза перед чем-то неизбежным.

Джун помнила этот дом. Слишком отчетливо. Но память все равно подкидывала обрывки из прошлого, оставляя между ними провалы и пустые промежутки.

Высокий дом, с крутой, сгорбленной крышей и узкими окнами. Над вторым этажом начиналась мансарда с ломаной линией крыши, а выше, под самым коньком, скрывался чердак с маленьким круглым окошком. Сбоку от него в небо тянулась труба из серых кирпичей, всегда казавшаяся Джун чужеродным наростом на теле дома.

В одном из окон мансарды занавеска была отдернута. За стеклом лежала тьма. Плотная и неподвижная. И Джун показалось,

(всего на секунду)

что в этой тьме кто-то прячется.

Серые стены казались блеклыми и тяжелыми, словно кожа, утратившая чувствительность. Фасад выглядел меньше, чем в ее детских воспоминаниях. Оно и понятно. В детстве все кажется огромным, словно ты лилипут среди великанов.

Дверь – темная, без узоров и украшений – пряталась под крытым крыльцом, выступающим вперед. Крышу навеса подпирали четыре балки, прочно вросшие в серый кирпичный фундамент.

Деревья по обе стороны дома тянулись в серое пасмурное небо оголенными, искривленными ветвями. Джун помнила, как любила лазать по ним, словно дикая обезьяна, пока не сломала хрупкие кости лучезапястного сочленения.

Почтовый ящик с облупившейся серой краской стоял у гравийной подъездной дороги. Перекошенные цифры – 639 – все еще оставались на месте. Странно, что подростки их не отодрали. Странно, что они вообще не снесли ящик. И не разбили стекла в доме.

Джун поежилась. Длинное черное пальто совсем не согревало в последние декабрьские дни.

Она снова взглянула на дом. А дом словно смотрел на нее. Словно ждал ее возвращения.

Оглядев пустую улицу с мигающими гирляндами на соседских домах, Джун нахмурилась. В канун Нового года лишь дом 639 на Грейв-роуд казался сиротой из приюта, оставшимся единственным ребенком без подарка на детском празднике.

Джун закусила нижнюю губу. Она пыталась побороть внутренне сопротивление, что молило: «Убирайся подальше отсюда».

(А куда ей идти?)

Она шагнула к дому. Гравий похрустывал под подошвой черных полуботинок. Она поднялась на крыльцо и снова взглянула на неприметную дверь. Ее взгляд скользнул по ручке – гладкой и отполированной тысячами прикосновений. Дешевый металл тускло поблескивал на свету, словно ждал момента, когда Джун протянет руку.

Она достала из кармана пальто связку ключей. Самый старый и потертый ключ, отлитый из бронзы, идеально вошел в замочную скважину. Она повернула его дважды, и каждый поворот сопровождался щелчком сердцевины замка.

– За этой дверью нет ничего необычного, – успокоила сама себя Джун и коснулась дверной ручки.

Холодный металл лег в ладонь, и Джун толкнула дверь внутрь. Петли протяжно заскрипели, будто изголодавшиеся по людскому теплу призраки. Дом дыхнул на нее застоявшимся запахом пыли и пустоты. Джун переступила порог.

Она помнила, что выключатель находился слева. Пошарив по стене, она щелкнула кнопкой. Холл озарился тусклым светом старой подвесной люстры с четырьмя лампочками. Между элементами декора люстры свисала паутина, а лампочки покрыл толстый слой пыли.

Джун оглядела холл. Протертый местами ковер все еще лежал на полу. Лестница справа вела на второй

(темный)

этаж. Дверь слева вела в просторную гостиную. Проход, притаившийся за лестницей, вел в еще один холл, но поменьше, откуда открывался доступ в ванную комнату и кухню. Джун помнила, что из кухни можно было пройти в гостиную с большим дубовым круглым обеденным столом, где раньше они собирались всей семьей.

Джун направилась в гостиную. Она снова щелкнула выключателем. Все тот же старый телевизор с кинескопом стоял в левом углу, расположившись между двумя окнами. Напротив него – просторный диван, где порой они умещались вчетвером, когда смотрели по выходным «Касабланку» или «Семейную вражду[1]».

В другом углу притаилось одинокое кресло с потертыми подлокотниками и крохотным круглым столиком с лампой-абажуром, который Джун ненавидела из-за его дурацкой желтой расцветки. Дедушка любил в нем сидеть холодными зимними вечерами и читать книги Достоевского или Толстого. Рядом со столиком стоял большой, почти до самого потолка, шкаф с книгами. Каждую из них привез дедушка, когда разъезжал по всей стране, работая коммивояжером.

Она вышла обратно в холл и прошла под лестницу. Во втором холле располагались три двери. Одна вела в ванную комнату с душевой кабинкой и стиральной машинкой, вторая служила черным входом и выходила на заднюю часть двора. Третья вела на кухню. Туда и направилась Джун.

Она включила свет и осмотрелась. Старенький холодильник молчаливо стоял в правом углу. Плита, рабочий стол и раковина стояли вдоль правой стены. Окно над рабочим столом было грязным и пыльным. У второго окна примостился квадратный стол с несколькими табуретками. Как раз между этим столом и холодильником находились раздвижные двери, что вели в столовую.

Джун прошла туда, снова включив свет. Справа размещались шкафы с посудой, которую мама и бабушка доставали по праздникам. Хрусталь, старинные сервизы и серебряные приборы, покрытые пылью, молчаливо смотрели на Джун через стеклянные дверцы шкафов.

Круглый стол покрылся толстым слоем пыли. В принципе, как и все в этом доме.

Джун вернулась в холл и поднялась по лестнице на второй этаж. Первая дверь, расположенная напротив лестницы, вела в детскую. Джун лишь приоткрыла ее и заглянула внутрь. Детская кроватка по-прежнему стояла посреди комнаты рядом с окном.

Джун мимолетно заглянула в соседнюю комнату, где раньше жила она. У одного окна кровать, у другого – письменный стол, а рядом с дверью шкаф для одежды. Стены украшали плакаты популярных лет пятнадцать назад актеров и рок-групп.

Джун плотно закрыла дверь и прошлась по коридору, упирающемуся в дверь второй ванной комнаты. Там уже не было душ-кабинки, а стояла старая ванна на изогнутых ножках. Повернув налево, Джун миновала вторую спальню, где спали дедушка с бабушкой, а позже и родители. Эта комната была самой большой и просторной из всех.

Коридор снова поворачивал, упираясь в последнюю спальную комнату. То была родительская спальня, но в дальнейшем она опустела, превратившись в гостевую комнату.

Между этими двумя спальнями

(предков)

коридор был шире. В нем размещалось окно, выходившее во двор. Перевалившись через перила, что ограждали весь периметр коридора второго этажа, можно было увидеть холл.

В детстве Джун любила там прятаться. Наблюдать за тем, что делают взрослые, когда после ужина, на котором собирались друзья семьи, ее отправляли наверх. Она любила подслушивать взрослые разговоры, оставаясь незамеченной. Родители наверняка догадывались об этом, но вида не показывали.

У последней спальни располагалась еще одна лестница. Она вела на мансарду.

Как-то раз отец напугал ее тем, что там поселилось привидение, и если Джун поднимется туда, то приведение заберет ее с собой. Ей было тогда лет семь. Может, восемь. А в таком возрасте детей разбирает любопытство. Папа не разрешал ей туда подниматься, но она все равно смело отправилась наверх. Правда, исследовать старую, пыльную мансарду ей не довелось. Отец поймал ее за руку и снова рассказал о старом домашнем Каспере.

Джун улыбнулась, вспомнив это, и шагнула на первую ступеньку. Под ее весом та тоненько скрипнула. Джун преодолела еще две ступеньки и замерла. Она прислушалась.

Тишина давно покинутого дома давила. Каждый звук, каждый шорох казался чем-то неестественным. Внизу громко захлопнулась входная дверь.

Джун подпрыгнула, а сердце в груди пропустило удар.

– Вот черт, – процедила она.

Забыла закрыть входную дверь, и вместо нее это сделал разбушевавшийся ветер.

Джун прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Обследовать мансарду и чердак ей перехотелось, и она спустилась на первый этаж.

Проходя через холл, лампочка нервно мигнула. Вряд ли это был сигнал о присутствии потусторонних сил. Старый дом давно нуждался в ремонте и замене проводки. Но пока Джун собиралась заняться тщательной уборкой.

Она вышла на улицу и прошла к «кадиллаку севил». Он достался ей от отца. Старая черная машина с вытянутым капотом и непомерно узким багажником, выпущенная еще в восьмидесятых, до сих пор исправно служила. Джун помнила, как часто отец возился с ней во дворе, уделяя

(по мнению матери)

груде железа больше времени, чем собственной жене.

Может, благодаря тому, что отец так усердно следил за машиной, Джун до сих пор на ней ездила, не опасаясь, что по дороге оторвет колесо или отвалиться бампер.

Она вытащила из багажника чемодан вместе с дорожной сумкой и вернулась в дом. Остановившись на крыльце, она окинула Грейв-роуд беглым взглядом. Всюду горели рождественские гирлянды, и лишь дом 639 выглядел убогой сироткой.

***

Ей понадобилось три дня, чтобы очистить дом от скопившейся пыли и свисающей паутины. Казалось, что дом простоял заброшенным лет пятьдесят, а не три года.

Джун настолько устала от бесконечной уборки, что сил украсить дом к наступающему сегодня Новому году у нее не осталось.

За три часа до полуночи она решилась съездить в супермаркет, где купила замороженные куриные стрипсы, бутылку «Пино Гриджио»

(точнее, дешевый аналог, какой она могла себе позволить)

и банку шоколадного мороженного.

На кассе ее обслуживал продавец, выглядевший так, будто время проехалось по нему катком. Обрюзгшее лицо испещряли морщины, а щеки покрывала щетина.

– С Новым годом, – сказала Джун, выкладывая перед ним наличные ровно по счету.

Он угрюмо на нее глянул, будто она задерживала его своими несчастными покупками, а он опаздывал на семейное торжество, что вот-вот должно начаться.

Джун пожала плечами, хватая бумажный пакет, и вышла на улицу. «Кадиллак» терпеливо дожидался ее на парковке.

Сложив покупки на пассажирское сиденье, она забралась на водительское кресло и завела двигатель. Мотор довольно заурчал, словно собака, оставшаяся дома на долгий день и теперь радостно виляющая хвостом перед вернувшимся хозяином.

Джун двинулась в сторону Грейв-роуд. Из одной части города в другую.

Она включила магнитолу, где заканчивалась какая-то популярная сопливая песня о любви

(Джун такие не переваривала)

и заиграла следующая. Это была группа The Neighbourhood. Джун бы узнала голос Джесси

(вокалиста)

из тысячи. Чарующий и мягкий с ноткой джазовой грусти. Даже название песни она знала, едва услышала первые строчки. «Планета».

Джун сделала звук громче и начала подпевать на припеве. Не так громко, как ей хотелось бы, но достаточно, чтобы слышать вокалиста, если она вдруг забудет слова.

Настроение Джун приподнялось с тех пор, как она четыре дня назад вернулась в отчий дом

(по которому, надо было сказать, она вовсе не скучала).

Припарковавшись перед домом, Джун вылезла из салона. Она обошла машину, вслушиваясь в предновогоднюю тишину, которая ровно в полночь будет стерта взрывом красочных фейерверков.

В детстве Джун любила смотреть из окна второго этажа, как соседи запускали салюты перед своими домами. Их семья не могла себе позволить тратить на подобное деньги.

Если ничего не изменилось, то и сегодня она сможет лицезреть это прекрасное зрелище. Правда, уже без того детского восторга.

На кухне Джун налила в чистый бокал белое вино, и маленькими глотками пила, пока на сковороде обжаривались стрипсы. Захватив бутылку, бокал и тарелку с горячей, и на удивление ароматно пахнувшей курицей, Джун разместилась на просторном диване в гостиной. Она придвинула овальный журнальный стол поближе к дивану и поместила на нем скромный новогодний ужин. Затем Джун включила телевизор. На одном из каналов транслировали «Один дома».

В детстве Джун обожала смотреть этот фильм. Они с родителями любили его включать на Рождество. Это стало их семейной традицией, и они каждый раз смеялись с проделок Кевина, будто видели этот фильм впервые.

Джун завернулась в старый клетчатый плед и прислонилась спиной к спинке дивана. В одной руке она держала бокал с «Пино Гриджио», в другой куриный стрипс.

Она праздновала Новый год в одиночестве, впервые за всю свою жизнь. При этом Джун не ощущала себя покинутой и всеми забытой. И все же внутри нее дремало опустошение, будто она осталась последним человеком на Земле.

И все же ей казалось, что это чувство вызвано возвращением в этот большой старый дом, в котором она так давно не была. Иногда приходится возвращаться к началу. Словно в настольной игре, где твоя фигурка угодила на клетку с надписью «вернись на старт».

Так себя чувствовала Джун в эту прекрасную новогоднюю ночь уходящего года, наслаждаясь белым вином под старый фильм.

Она еще не знала, что возвращение в дом на Грейв-роуд обернется для нее психологическим триллером, где в главной роли будет она.

[1]Family Feud – американское телевизионное игровое шоу. Российский аналог «Сто к одному». – Здесь и далее примеч. автора.

Глава 2. Шепот

Три дня в новом году прошли для Джун слишком обыденно. Она продолжила наводить в доме порядок, избавившись от кучи разного хлама. Казалось, родители копили всевозможные вещи от старой поношенной одежды до треснувших чашек и тарелок, что жалко было выкинуть на протяжении долгого времени.

Джун разгребала старые вещи и безжалостно выносила их на край гравийной дорожки, откуда ранним утром мусоровоз забирал то, что подлежало отправке на свалку. Она навела идеальный порядок

(который ее устраивал)

в каждой комнате дома. Даже поднялась на мансарду. Маленький квадратный пятачок делил ее на две комнатки. Справа находился кабинет дедушки, где он писал стихи и эссе. Дубовый письменный стол стоял у маленького квадратного окошка с удобным креслом, обитым темно-зеленым сукном. А у стены располагался длинный стеллаж с книгами, почти до самого потолка.

Дедушка хоть и разъезжал по стране, предлагая жителям разных штатов бытовые товары для дома, но в душе являлся творческим человеком. Быть может, сложись его жизнь чуточку по-другому, он бы стал учителем или профессором литературы.

Вторая комната была чуть просторнее. Слева от входа размещался потертый старый диван с клетчатым пледом. У окна стоял еще один журнальный столик, только квадратный. В углу примостился маленький телевизор и видеоплеер для кассет. А в другом углу небольшая лестница вела на крохотный чердак с пыльными коробками.

Впервые за долгие годы, поднявшись на мансарду при свете скудного январского солнца, Джун замерла. Она не понимала, почему в детстве ей не позволяли обследовать эту территорию, ведь ничего такого в мансарде не было. Обычные комнаты, ничем не отличающиеся от всех остальных в доме. Если только дедушка не хотел, чтобы его творческое уединение беспокоили внезапным появлением домочадцев.

Джун долго исследовала корешки книг, найдя на полках не только классиков, но и поэмы Гомера, Софокла, Еврипида. Среди трудов Эдгара По, Г.Ф. Лавкрафта, Конан Дойла размещались работы малоизвестных авторов различных стран мира. Дедушка коллекционировал книги, словно они были редким сокровищем. Артефактом, за которым в будущем будут охотиться.

В письменном столе Джун нашла стопку листов, отпечатанных на старенькой машинке. Ей вдруг вспомнилось, что когда-то у дедушки был черный «Андервуд». Маленькой, она часто слышала стук клавиш, разносившийся по всему дому. Но, кажется, мама продала машинку в антикварный магазин.

От этого Джун стало немного грустно. Она бы с удовольствием прикоснулась к старой семейной реликвии, даже несмотря на то, что привыкла работать за ноутбуком.

Джун мало что помнила из своего детства, но в их семье

(за исключение дедушки)

не было творческих людей. Бабушка работала бухгалтером в крошечной фирме, которая давным-давно обанкротилась и закрылась. Мама – продавец-консультант в магазине «Брэмблс» на Мейн-стрит. А папа работал на фирме «Харпер и Гилрой», занимающихся изготовлением мебели под заказ. Джун было четырнадцать, когда они закрылись. Устаревшее оборудование и рост конкуренции с крупными сетями задушил «Харпер и Гилрой». Теперь от мебельной компании остался только склад в промышленной зоне в западной части Торнхейвена.

Джун же работала переводчиком. Она переводила книги, статьи, технические и юридические документы. Она безупречно знала французский, испанский и китайский. Изучала японский, но так и не прошла курс до конца. Забросила из-за бытовых

(скорее, жизненных проблем)

трудностей.

Первое время Джун работала через переводческое агентство. А потом решила полностью уйти на фриланс, когда наработала постоянных клиентов. Старый друг по университету в Нью-Гэмпшире помог создать Джун личный сайт, куда мог обратиться любой желающий. От крупной компании до мелких фирм.

Оглядывая мансарду с дедушкиным кабинетом, Джун решила, что будет работать в гостиной. Или даже столовой с огромным столом, где она сможет разместить все, что ей требовалось для работы. Но никак не здесь – в крошечном темном пространстве, где ощущалось чье-то присутствие.

***

Последние три года Джун жила в Бангоре и почти забыла, как выглядит Торнхейвен. Терновый рай, который был больше похож на ее личный ад.

И так было не из-за плохих воспоминаний. Скорее потому, что вся ее семья покоилась на старом кладбище под толщей земли, а Джун теперь приходилось жить в доме с призраками прошлого.

Дом 639 был построен еще в начале девятнадцатого века. Дедушка купил его в семидесятых годах, когда решил окончательно осесть на одном месте, чтобы не таскать бабушку с маленькой дочерью по всей Америке.

У подобных домов слишком длинная история, а за историями всегда тянутся призраки.

Так было и с домом на Грейв-роуд 639.

Джун смутно помнила тот октябрьский день, когда умерла ее бабушка. Единственное, что отчетливо отложилось в памяти, что мама разрешила ей не идти в школу. Через пару лет умер и дедушка. И они остались втроем жить в большом доме.

С папой случился несчастный случай на складе «Харпер и Гилрой». Его придавило погрузчиком, когда Джун исполнилось двенадцать. Они остались вдвоем. Джун и мама.

Вскоре Джун окончила школу и уехала в университет, оставив маму одну. Но

(если память ей не изменяет)

мама не сильно горевала в одиночестве. Она присоединилась к местному книжному клубу «Терновый пирог»,

(да, название идиотское)

и Джун бы поклялась, что придумала его Гертруда Макбрайдт, помнившая еще Эйзенхауэра[1]. Сейчас ей должно быть лет восемьдесят пять, если она еще не отдала Богу душу. Хотя такие старые перечницы живут на удивление долго.

А потом у мамы диагностировали рак на последней стадии. Шансов было мало. Джун это понимала, и все же верила в чудо. А вот мама, казалось, смирилась с тем, что ей уготовано.

Джун до последнего ее вздоха ухаживала за ней. Заставляла принимать таблетки, снимающие адские приступы боли. Кормила едва ли не с ложечки, как маленькое дитя. Терпела приступы агрессии, что вспыхивали так ярко, будто ты наступила на мину.

Джун помнила, как на несколько дней у мамы наступило улучшение. Она снова стала собой. Смеялась, с аппетитом поглощала картофельное пюре и кексы с изюмом.

Но за белой полосой моментально последовала черная. Словно по волшебству маме сделалось в разы хуже. Она переставала узнавать Джун, говорила о людях, о которых Джун даже и не слышала.

И в один августовский день мамы не стало.

Джун помнила, что горе ощущалось как-то странно. Будто она находилась под водой, и весь мир замер где-то сверху над ней, а до нее доходили лишь приглушенные отголоски.

Она знала, что рано или поздно смерть должна была постучать на порог, как старый гость. Но когда это случилось, Джун будто впала в ступор. Даже на похоронах, стоя перед гробом, где лежала мертвенно-бледная мама, Джун не смогла проронить не слезинки. Она чувствовала себя ущербной. Бесчувственной. Больной инфектусом[2]. Но вскоре горе догнало ее с такой силой, что она задыхалась от чувства тоски и боли, сжимающих грудную клетку с такой силой, что трудно было сделать вдох.

Тогда-то Джун и уехала из Торнхейвена.

Она хотела начать жизнь с чистого листа. Подальше от места, в котором произошло столько смертей.

И вот она снова оказалась в доме 639 на Грейв-роуд.

***

Джун отправилась в Торнхейвенский парк. Он находился в нескольких кварталах от апартаментов «Блу эйр». Дорожки в парке казались знакомыми, но значительно уже, скамейки – ниже, а фонари светили тусклее. Все выглядело так же, как и раньше, и одновременно чуть смещенным, словно пространство

(или память)

исказили восприятие окружающих вещей.

Людей в парке не было. Где-то вдалеке мелькнула фигура, но быстро растворилась между деревьями.

Джун слушала в наушниках песню Imagine Dragons «Черный», прогуливаясь по парку, на который надвигались подступающие сумерки.

Она дошла до центра парка, где стояла на пьедестале каменная статуя. Высокая женская фигура, с плавными линиями, будто камень пытались сделать мягким, но не довели работу до конца. Она стояла босиком, и ее ступни почти сливались с постаментом, как если бы она не стояла на нем, а прорастала из него.

Тело в тонком платье чуть ниже колена, оплетали каменные ветви. Тонкие и извивающиеся, с едва намеченными шипами. Они поднимались от основания, обвивая ноги, талию, грудь, руки и плечи, замерев у самой шеи. Это выглядело не как украшение, а как медленное захватывание.

Черты лица у статуи были сглаженными, будто стертыми самим временем. Глаза закрыты, а выражение лица отражало не то боль, не то покой. Что-то между.

Каменные волосы спадали вниз тяжелыми прядями, сплетаясь с ветками. И было сложно понять, где заканчивается человек и начинается природа.

Джун ощутила, будто стоит не перед памятником, а перед кем-то, кто просто замер, как восковая фигура.

Табличка на постаменте была почти стертой, и все же Джун смогла различить надпись.

Терновая дева

Установлена в честь основания Торнхейвена

Как символ стойкости о тех, кто остался и пустил здесь корни

Джун еще раз перечитала табличку. Она не помнила, чтобы та была здесь и прежде. Казалось, что ее повесили недавно, но при этом она выглядела тусклой, покрытой зеленым налетом. Края слегка изогнуты, а текст едва просматривался через ржавые пятна. Коррозия и трещины пронизывали поверхность памятной таблички, словно напоминание о прошлом, которое она когда-то запечатлела.

Джун поежилась от зимнего холода. Тяжелые свинцовые тучи предвещали снегопад, который к утру укроет Торнхейвен чистым белоснежным одеялом.

Джун развернулась и пошла прочь из парка.

На Грейв-роуд она вернулась пешком. Свежий морозный воздух проветрил не только голову, но и пробудил в ней зверский аппетит. Закрыв за собой дверь на ключ, Джун скинула с себя пальто и направилась на кухню.

Включив свет, она подошла к холодильнику и уже собиралась его открыть, когда заметила, что ее любимая черная чашка

(которую она поставила перед выходом в раковину)

стояла на кухонном столе.

Джун нахмурилась. Она точно помнила, что ставила чашку в раковину

(или нет?)

Она подошла к столу и взяла чашку. Осмотрела ее, будто вместо глаз у нее были ультрафиолетовые лампы. Пожав плечами, она снова поставила в раковину и вернулась к холодильнику.

Со вчерашнего ужина остался тунец и запеченный картофель с зеленью. Достав две тарелки, Джун по очереди сунула их в микроволновую печь и включила таймер.

Неторопливо насладившись ужином под бокал красного вина, она листала в телефоне свой сайт в графе заказов. Их оказалось всего два. И оба не настолько объемные, как самый последний, что был перед Рождеством.

Поставив тарелки в раковину, Джун направилась в гостиную. Она решила немного посмотреть телевизор перед сном. Щелкая каналы, она искала что-то интересное, что могло бы скрасить ее одинокий вечер.

Завтра уже должны привезти плазменный телевизор, который заменит эту допотопную рухлядь в углу. А пока она вглядывалась в нечеткое изображение на стареньком экране.

Джун не заметила, как уснула на диване. Ее разбудил шорох, доносившийся из холла. Будто скрипнула половица деревянного пола.

Она открыла глаза, и несколько раз моргнула, прогоняя сонное оцепенение. Телевизор все еще работал. До нее доносились голоса героев какого-то старого вестерна про Дикий Запад.

Джун нажала на красную кнопку пульта, и телевизор, моргнув, погас. Экран стал черным, и дом погрузился в тишину. Джун села на диване, сонно глядя в темноту перед собой.

Шум, что она услышала, повторился. Но теперь он был похож не на скрип половицы. Теперь это был едва различимый шепот.

Джун прислушалась, но слов разобрать не смогла.

Сердце в груди замерло, заворачиваясь в ледяную корку страха.

Джун встала с дивана и на цыпочках подошла к двери. Свет в холле не горел, как и во всем доме. Джун экономила на электричестве

(или считала себя бесстрашной).

Она осторожно выглянула в холл, вглядываясь в кромешную тьму. Но кроме силуэтов мебели у входной двери ничего не заметила. Если бы это были грабители, она бы их увидела, а не только услышала.

Она вышла в холл и включила свет. Проверила замок на двери. Закрыто.

Неужели показалось?..

Джун еще раз оглядела холл. Не найдя признаков чужого присутствия, она стала подниматься по лестнице на второй этаж.

Она дважды повернула по коридору налево, пока не оказалась перед дверями некогда родительской спальни

(а теперь ее).

Джун переступила порог, когда до нее снова донесся чей-то шепот. На этот раз он был отчетливее, и Джун смогла различить только одно слово:

– …помнить…

Липкие мурашки пробежали по телу. Она схватилась за ручку и с силой захлопнула за собой дверь.

Так страшно ей не было с самого детства, когда отец пугал ее приведением на чердаке

(и мансарде).

Джун подперла дверь стулом, примостившимся у окна, и забралась под одеяло, укрывшись до самого носа. Она чувствовала себя маленькой напуганной девочкой, считающей, что в стенном шкафу живет чудовище. Но всему должно быть логическое объяснение.

Только было ли оно?

[1]Дуайт Эйзенхауэр – 34й президент США.

[2]Заболевание, при котором люди перестают чувствовать и испытывать эмоции. Новелла «Инфектус» Дарьи Грейврук.

Глава 3. Нарушение порядка

Ночной испуг при свете дня теперь казался Джун пустяком. Она знала, что в темноте все кажется не таким, как днем. Тени веток за окном по ночам превращались в вытянутые пальцы. Платье, висящее на дверце шкафа, выглядело привидением или образом старой ведьмы. Зловещий шепот, эхом разносившийся по дому, был не чем иным, как завыванием ветра в стенах и щелях.

Теперь Джун чувствовала себя глупо, испугавшись того, что за шепот во тьме она могла принять урчание старых водопроводных труб, которые не мешало бы почистить.

Утренний свет проникал в комнату сквозь занавески тонкими, блеклыми полосами. На ветках деревьев тонким слоем лежал снег.

Джун лежала в кровати, глядя в потолок. Ночной страх отступил, но не исчез полностью. Он стал тише. Глубже. Как заноза, которую невозможно нащупать, но которая все равно болит при каждом движении.

Она вылезла из-под одеяла и накинула халат. Пол под ногами оказался холоднее, чем должен был быть. Или ей так казалось.

Она надела шерстяные носки и прошлепала на кухню. Первым делом Джун посмотрела на раковину. Две тарелки и чашка стояли там, где она их оставила. Засохшие частички пищи и следы чая все еще красовались на посуде.

Джун открыла кран, и струя воды ударила по фарфору с резким звуком. Слишком резким для тихого дома. Джун быстро вымыла посуду, словно хотела избавиться не от грязи, а от самой мысли, что кто-то снова поставит чашку на стол.

Холодильник загудел, когда она его открыла. Обычный звук. Привычный.

(И слишком громкий.)

Джун достала яйца, масло и хлеб. Сделала себе простой завтрак. Отварила яйца и намазала масло на хлеб. Сев за стол, она старалась не смотреть по сторонам. Не смотреть на окна. Не смотреть на дверной проем. Не смотреть на тени, что лежали на полу чуть иначе, словно искаженные.

Она поела быстро, почти не чувствуя вкуса. Взяв чашку с кофе, Джун переместилась в столовую, разложив на круглом столе ноутбук, блокнот, ручку, и несколько потрепанных словарей. Привычка, от которой она не могла избавиться, даже имея интернет.

Экран мягко засветился, когда она включила ноутбук. Проверила еще раз сайт и увидела в графе заказов письмо о переводе от небольшого издательства. Перевод французского романа под названием «Maison du silence».

«Дом тишины».

Джун усмехнулась.

(Да она в таком жила).

Она прокрутила текст вниз, пробежавшись словами по тексту. Затем вернулась к началу. Свернув документ на пол-экрана, Джун создала еще один вордовский файл и напечатала название.

Автором была женщина по имени Роми Моро. Джун зашла в браузер и поискала ее на просторах интернета. «Гугл» выдал скудную информацию о том, что Роми Моро уроженка Бешереля, раскинувшегося на северо-западе Франции. «Дом тишины» – ее третий роман, который принес известность

(правда, не вышедшую за пределы Франции).

Джун закрыла браузер и вернулась к работе.

La maison respirait les ombres, et ceux qui y entraient n'en ressortaient jamais indemnes.

Так начинался роман Роми Моро.

Дом дышал в тени, и те, кто входил, уже не выходили прежними.

Джун задержала взгляд на этой строке дольше, чем следовало. Интригующее начало, что невольно напоминало о ее доме.

(Совпадение.)

Она начала печатать перевод. Пальцы двигались быстро. Автоматически. Слова ложились ровно, аккуратно. Работа всегда успокаивала. Пока не начались ошибки. Джун нахмурилась и стерла последнее предложение. Она была уверена, что напечатала «тишина», но на экране упрямо светилось слово «память».

Она замерла.

(Опечатка или?..)

Исправила. И продолжила печатать.

Еще через несколько строк снова опечатка. Grande Rue, что переводилось как Большая улица, в тексте значилось как Грейв-роуд.

Джун резко отдернула руки от клавиатуры. Она не печатала этого. Она точно не печатала.

(Или печатала?..)

В комнате стало значительно тише. Даже глухо, будто все звуки исчезли.

Джун медленно повернула голову. Тень от цветочного горшка в углу у двери выглядела странно. Не длинная, а широкая и расплывчатая, как пятно. Она уходила в сторону, куда не падал свет.

Джун глянула в окно. Зимний день казался тусклым. Небо затянуто плотными облаками, а снег во дворе отражал рассеянный свет, делая все вокруг блеклым и почти бесцветным. Тени в таком свете должны были исчезать. Растворяться.

Но эта оставалась.

И не просто оставалась. Она казалась плотнее самого глиняного горшка.

Джун встала и подошла ближе. Тень едва заметно дрогнула, будто испуганная ее приближением.

Джун потерла виски и вернулась к столу. Она сохранила документ и захлопнула ноутбук.

– Хватит, – пробормотала она

(то ли себе, то ли искаженной тени).

Она решила прогуляться. Похрустеть свежевыпавшим снегом, совсем как в детстве.

Джун поднялась в спальню и переоделась. Прогулка на свежем воздухе пойдет ей на пользу.

(Должна пойти).

Грейв-роуд встретила ее привычной зимней серостью. Снег, выпавший ночью, лежал нетронутым и сухо хрустел под ногами, словно ломающиеся под ногами кости. Звук казался слишком громким для пустой улицы. Людей не было. Ни силуэтов в окнах, ни проезжающих мимо машин, ни детских радостных криков, будто город вымер, оставив Джун одну среди домов.

От этого она почувствовала себя одинокой и покинутой, словно потерявшейся маленькой девочкой в людном торговом центре.

Джун не спеша шла по тротуару, глубоко вдыхая холодный воздух. Он обжигал легкие, как крепкий алкоголь.

Она дошла до Мейн-стрит. Прошла мимо книжного магазина «Книжный кот», который держала Нина Макгроув. А до нее – ее отец – старый, добрый мистер Макгроув, который всех просил называть его Оливер.

Джун помнила, как мама привела ее туда впервые, и как долго Джун разглядывала книжки, в которых было куча картинок. Намного больше, чем в тех, что читал дедушка. Там Джун выбрала свою первую книжку про страну Озз, а на двенадцатилетние ей подарили большую красочную энциклопедию обо всем на свете.

Джун невольно улыбнулась, вспомнив то приятное время. На несколько секунд она замерла перед витриной, где в тепле юная девушка расставляла книги на стеллажах.

Джун отправилась дальше. Прошла мимо кофейни «Корица». Дошла до следующего перекрестка и зашла в кондитерскую «Кэнди шоп», что держали Джинкс и Рэймонд Уэйды.

Она взяла несколько шоколадных кексов с изюмом и отправилась дальше. Свернула налево, пока не вышла на Торн-стрит, что вела обратно к Грейв-роуд.

За работой Джун провела так много времени, что даже не знала, в каком часу вышла из дома. Выходя из кондитерской, на город наползали сумерки, а теперь и вовсе стемнело.

Тусклые фонари желтым светом освещали улицы. В домах зажигались огни, словно оповещая прохожих о домашнем уюте.

Проходя мимо бара «Черная лоза», Джун подавила в себе желание зайти и немного согреться. Не только теплым помещением, но и стаканом джина.

Она торопливо направилась прочь от завлекающей вывески, когда дверь бара распахнулась, и из нее на улицу вывалился высокий мужчина с темными волосами, одетый не по погоде в кожаную куртку. Он едва не свалил Джун в снег. Она вовремя успела отскочить в сторону.

– Полегче, – бросила она ему.

Он пошатнулся. Выпрямился и посмотрел на нее. Глаза у него были приятного оттенка. Светло-карие, как молочный шоколад. Но во взгляде застыла боль потери, которую он заглушал выпивкой.

– Пардон, – произнес он. – Денек выдался не самым отличным. В принципе, как и последние два месяца.

Мужчина улыбнулся, но в улыбке не было ничего живого. Только боль и что-то безвозвратно потерянное.

Джун стало его жаль. Она по себе знала, какого потерять близкого и любимого всем сердцем человека, что при жизни был слишком дорог, чтобы после его смерти так легко смириться с утратой.

Мужчина развернулся и направился вниз по улице.

Джун проводила его взглядом до угла, а затем продолжила путь домой. В животе противно урчало от голода. Пальцы закоченели от холода. Джун не взяла перчатки. А нос наверняка раскраснелся от кусачего мороза.

Она почти залетела в дом, плотно закрыв за собой дверь

(и не забыв запереть ее на ключ)

Впервые с момента возвращения в этот дом, Джун была рада оказаться внутри. Вот насколько сильно она замерзла, едва не превратившись в живую сосульку.

Джун сняла пальто и замерла. Ковер в холле был сдвинут. Всего на несколько сантиметров, но…

Она точно помнила, что он лежал по-другому.

(Или нет?)

Джун медленно подошла. Опустилась на корточки. Провела рукой по потрепанному и свалявшемуся ворсу. Она заметила следы. Слабые, едва различимые на темной расцветке ковра. Как будто по нему ходили. Пока ее не было.

Сердце в груди сжалось.

Она резко встала и оглядела холл.

Никого.

Джун обошла каждую комнату. Окна целы. Дверь черного входа заперта. Никаких признаков, что кто-то вломился в дом и пытался что-либо украсть

(да и красть то было и нечего).

– У тебя начинается паранойя, – прошептала она.

Но утешение было слабым. Внутри все равно оставалось чувство, что за время ее отсутствия кто-то здесь был.

***

После ужина Джун снова попыталась поработать. Она решила отложить перевод романа Роми Моро и сосредоточилась на двух небольших заказах.

Один перевод небольшой статьи с испанского для кулинарного журнала о традиционных зимних блюдах. Второй – с китайского. Скучный договор о передаче прав на старую недвижимость.

Затем Джун вернулась к файлу с романом. Пробежала глазами текст и нахмурилась. Она приблизила голову к экрану, пытаясь понять, что от долгой работы у нее не начались проблемы со зрением.

Некоторые строки были сдвинуты. Словно их редактировали. Словно кто-то работал с документом.

Джун прокрутила текст вверх. И замерла.

Там, где раньше был ее перевод, теперь стояла чужая строка. Раньше там было:

В доме всегда кто-то есть.

Она помнила это точно. Помнила, как подбирала слова, чтобы текст звучал проще. Чище. Теперь же строка изменилась. Словно ее переписали.

Он уже здесь.

Джун не моргала. Экран светился блекло, почти болезненно, и от этого слова казались еще темнее.

Она не печатала этого. Она точно не печатала.

Пальцы дрогнули, когда Джун потянулась к тачпаду. Хотела еще раз прокрутить текст. Убедиться. Но вместо этого она резко захлопнула ноутбук.

В столовой стало темнее. Джун встала из-за стола, ощущая на себе чей-то взгляд. По спине пробежали мурашки, поднимаясь к затылку. Холод пробирался под кожу.

Если сейчас посмотреть назад, там ничего не будет

(или будет?)

Она потянулась к выключателю и щелкнула им. Свет погас, и тьма обрушилась мгновенно.

Джун развернулась и вышла на кухню. Сначала шаг. Потом быстрее. Еще быстрее.

Она вышла в холл. Снаружи тихо хрустнул снег. Или ей показалось. Джун бросилась к темной лестнице. Сердце билось слишком громко, отдаваясь в ушах тупыми ударами.

Она почти взлетела по лестнице. Поворот. Еще один. Словно за ней гналось воображаемое чудище. И только когда она окажется в кровати под одеялом, то сможет почувствовать себя в безопасности.

На пороге спальни она едва не споткнулась. Резко захлопнула дверь и подперла дверь стулом, толкая его под ручку дрожащими руками.

Джун забралась на кровать, не раздеваясь. Одеяло было холодным, но она все равно натянула его до самого носа, прячась, как в детстве.

Сердце постепенно замедлялось. Но не успокаивалось, шумно отдаваясь в ушах. Она лежала, глядя в темноту и пыталась убедить себя, что у нее разыгралось воображение. Она твердила себе, что это усталость.

Но в глубине души билась тревога, вопящая о том, что Джун преследуют призраки прошлого.

Глава 4. Отражения

Ночью она почти не спала. Лежала, уставившись в темноту, прислушиваясь к каждому звуку.

Где-то в доме что-то тихо скрипнуло. Потом еще раз. А затем раздался слабый шепот. Едва различимый.

Джун зажмурилась и сильнее натянула на себя одеяло.

– Прочь, прочь, уходи в ночь, – бормотала она детский стишок, что рассказывала ей мама.

Она говорила, что это отпугивает всех чудищ.

Что-то в коридоре второго этажа с грохотом упало на пол. Джун вздрогнула, лежа в кровати, и покосилась на дверь, ожидая, что некто начнет дергать дверную ручку. Но этого не произошло.

Липкий, омерзительный страх пропитал тело, опутывая своими сетями, как паук плетет паутину над своей добычей. Джун зажмурила глаза, не переставая шептать:

– Прочь, прочь, уходи в ночь.

И стараясь не двигаться, будто одно движение, один неосторожный поворот на другой бок способны призвать монстра, что ждал ее в темноте старого дома.

Джун провалилась в беспокойный сон, а когда проснулась, почувствовала себя разбитой. Голова раскалывалась от боли, поясница ныла от неудобной позы, а лицо оставляло желать лучшего. Из зеркала на Джун смотрела опухшая девушка. Черные волосы спутаны, словно птицы решили свить там гнездо. Вокруг синих глаз пролегли темные круги.

Джун простонала.

Она забралась под обжигающие струи горячего душа, чтобы смыть с себя не только пот, но и страхи, что укреплялись в сознании с каждой проведенной ночью в этом гребаном доме.

Выходя из ванной комнаты, она оглядела коридор. Но все картины висели на своих местах.

(От страха ей почудилось, что вчера здесь что-то упало).

На кухне Джун заварила кофе в пол-литровой черной чашке, из которой любил пить кофе папа по утрам. Он был еще тем кофеманом, и, кажется, это передалось и Джун.

Она прошла в столовую. Поставила чашку рядом с ноутбуком и открыла его. Она долго стояла перед столом, глядя на светящийся экран, словно из него, как в ужастике на нее выпрыгнет скример[1].

Шумно выдохнув, Джун села на стул и посмотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой, будто от одного прикосновения все могло повториться. Словно внутри машины жило что-то, что только и ждало момента, чтобы снова вмешаться.

(Но это глупо).

Джун навела курсор на документ с романом и открыла его. Затем проделала то же самое с файлом, где печатала перевод.

Файл открылся. Все строки были на своих местах. Ни одна буква не была лишней. Ни одно слово не изменилось.

Джун медленно прокрутила текст вниз. Потом вверх. Еще раз вниз.

Ничего.

Она нахмурилась и придвинулась ближе к экрану, будто могла увидеть между строк что-то скрытое. Но текст выглядел до обычного привычным. Даже скучным.

Она тихо усмехнулась.

– Переутомление из-за переезда, – пробормотала она. – Ничего больше.

Она взяла большую чашку двумя руками и сделала большой глоток кофе. Язык обожгло и защипало. Джун поставила чашку на стол и придвинула ноутбук ближе.

Теперь она открыла оригинал романа и сверила

(на всякий случай)

несколько предложений. Все совпадало. Слово в слово. Никаких отклонений. Никаких вмешательств.

Чтобы окончательно убедить себя, Джун прочитала абзац вслух. Потом еще один. Голос в пустом доме звучал глухо, но ровно. Без дрожи.

Слова не менялись. Не прыгали. Оставались на том же месте.

И это вдруг показалось ей странным. Слишком резкий переход от того, что было вчера. Кто-то решил над ней глупо подшутить? Но кому это нужно? Джун давно оборвала все связи с Торнхейвеном. У нее даже друзей здесь не осталось. Последняя подруга уехала за три года до того, как и сама Джун решила сбежать из тихого города.

Джун отвела взгляд от экрана и оглядела столовую, словно была здесь впервые.

– Хватит, – тихо сказала она. – Ты просто себя накручиваешь.

Она ухватилась за это логичное объяснение, как за единственное разумное. Недосып. Стресс. Возвращение в отчий дом. А тут еще память подкидывала воспоминания. Казалось, что мозг просто сыграл с ней злую шутку, подменяя настоящее прошлым, накладывая страхи на обычные вещи.

Да. Именно так.

(И никак иначе).

Джун глубоко вдохнула. Она снова взяла чашку и отпила добрую половину кофе за один глоток. Поставив чашку справа от ноутбука, Джун занесла пальцы над клавиатурой. Пробежалась глазами по французскому тексту и начала печатать.

Пальцы двигались быстрее с каждой строкой. Ритм вернулся. И текст ложился ровным полотном в файле, без опечаток и замены слов. Каждое слово, написанное без ошибок, выглядело как подтверждение, что все под контролем.

Джун настолько погрузилась в работу, что даже не замечала, как вращаются стрелки, ускоряя время. Пальцы порхали над клавиатурой, и Джун ловила себя на мысли, что она будто и сама писатель, что сочиняет текст.

Едва она читала предложение или абзац на французском, как мысленно перед ней вырастал перевод на английском. Она печатала быстро, будто боялась, что забудет его.

Иногда Джун замедлялась и прислушивалась к звукам. К тишине, что обволокла дом, будто кокон.

Но ничего не происходило.

Дом оставался тихим. Он полнился не той глухой и давящей тишиной, от которой начинает звенеть в ушах, а обычной – живой, наполненной мелкими привычными звуками. Где-то в стенах едва слышно отзывались трубы, иногда ветер пел на крыше, разнося свою мелодию на верхних этажах.

Таким, каким и должен быть старый дом.

И это успокаивало.

Не сразу. И не полностью. Но достаточно, чтобы дыхание выровнялось вместе с сердцебиением, а мысли перестали цепляться за каждую тень и каждый шорох, обрастая ледяным страхом.

***

К вечеру Джун почти поверила, что все осталось позади.

Она подняла руки над головой и потянулась, разминая затекшую спину. Наклонила голову в разные стороны, разминая шейные позвонки.

Сохранив документ, она закрыла ноутбук без страха, что утром обнаружит неточности или изменения.

(Лучше поставить пароль).

Но Джун отмела эту мысль.

Дом стоял в конце улицы, едва примечательный и давно покинутый, чтобы кто-то решил его обокрасть. По сути, кроме ее ноутбука и красть-то нечего было.

Их семья никогда не жила богато. Средний достаток, которого хватало. Родители воспитывали Джун рациональной и практичной, и она никогда не гналась за несбыточными мечтами.

(Может, поэтому и вернулась в дом детства?)

Может.

Джун не стала бы этого делать, сложись ее жизнь в Бангоре более удачно. Но думать об этом сейчас ей не хотелось. Зачем ворошить осиное гнездо, зная, что прошлое жалит больно?

Джун тряхнула головой, избавляясь от надоедливых мыслей.

Она поужинала макаронами с сыром и прошла в гостиную. Включила телевизор и закуталась в теплый плед, подтянув ноги под себя.

За окном снова сыпал снег крупными хлопьями. Они лениво кружились в свете фонарей. Улица постепенно растворялась в белой дымке.

На экране мелькали кадры какого-то старого фильма, но Джун почти не следила за сюжетом. Звук телевизора заполнял комнату, создавая ощущение чьего-то присутствия. Онасделала глоток остывающего чая и глубже укуталась в плед.

Так хорошо и спокойно ей давно не было. Глаза закрывались от усталости и тепла. И Джун не заметила, как уснула под шум телевизора.

Когда она снова открыла глаза, на экране шел другой фильм. Герои стреляли друг в друга, словно патронов в магазинах их оружия было бесконечное множество.

Джун скинула плед и выключила телевизор. Она вышла в холл, глядя на обступившую темноту прищуренными сонными глазами.

Она проходила мимо зеркала к лестнице, как вдруг остановилась. Не сразу. Сначала просто замедлилась. Потом сделала шаг назад.

Что-то было не так.

Это было ощущение. Как легкий укол под кожу.

Джун повернулась к зеркалу. В отражении стояла она. Та же поза. Та же домашняя пижама в клеточку. Волосы растрепаны. Лицо чуть бледное.

Но что-то было не так.

Джун наклонила голову вбок.

Отражение повторило движение. Но с задержкой. Едва заметной. На долю секунды.

Джун выпрямилась. Сердце толкнулось в груди.

Она сделала шаг назад.

Отражение тоже отступило.

Но теперь Джун заметила.

У ее зеркального двойника был другой взгляд. Вместо привычных синих глаз – черные. Они смотрели на нее внимательным, изучающим взглядом.

Джун отступила еще на шаг.

Отражение не шелохнулось. Оно моргнуло.

По спине пробежал легкий холодок, словно она вышла на улицу без верхней одежды.

Джун закрыла глаза и потрясла головой.

– Тебе показалось, – пробормотала она.

И открыла глаза, снова взглянув на овальное зеркало в старой деревянной раме. Присмотрелась к отражению. Зеркальный двойник глянул на нее в ответ синими глазами.

Джун тихо выдохнула и направилась к лестнице, стараясь не думать и не зацикливаться на том, что ей подкидывало воображение. Но ощущение чужого взгляда все еще ощущалось на коже, будто на нее из зеркала смотрел не двойник, а живой человек.

***

Джун долго не могла уснуть. Ворочалась. Слушала тишину и то, как снег укрывал ночной город белым одеялом.

Но когда сон все-таки пришел, он был тяжелым и рваным, полным обрывков воспоминаний, от которых невозможно было спрятаться.

Во сне Джун снова была маленькой девочкой.

Она стояла в коридоре второго этажа. Босые ноги чувствовали холодный деревянный пол. Но коридор казался длиннее, чем должен был быть. Стены – выше, а тени – глубже.

Дом был тем же. Но не тем.

– Джун, милая, не ходи туда, – откуда-то снизу донесся голос мамы.

Он казался далеким, словно Джун находилась под водой и звуки искажались ее плотностью.

Но Джун направилась к мансарде.

Она не останавливалась, влекомая простым детским любопытством. Она шла вперед медленно, как будто ее что-то тянуло.

Поднявшись по лестнице, Джун оказалась перед полуоткрытой дверью мансарды, которая обычно всегда была заперта на ключ.

Дедушка всегда ее запирал, когда работал над стихами или хотел побыть в одиночестве. А после его смерти папа тоже запирал дверь, пугая Джун приведениями, что живут там.

А может, родители просто боялись, что Джун вылезет на крышу, упадет и свернет себе шею.

Из-за двери доносился шепот. Тихий. Почти ласковый.

– Я расскажу тебе кое-что интересное.

Джун подошла ближе. Протянула руку. Пальцы коснулись двери и толкнули ее. Дверь тихо, без скрипа, открылась.

Джун прошла во вторую комнату мансарды

(ту, что служила своего рода еще одной гостиной).

Свет из прямоугольного окна был слишком ярким для привычного дневного света. Он выхватывал темный силуэт, замерший в дальнем углу рядом с лестницей на чердак.

Лица Джун не видела. Не могла. Но знала, что он смотрел на нее. И ждал.

Тень едва заметно шевельнулась, словно откликнувшись на ее присутствие.

– Ты вернулась, – прозвучал голос.

Маленькая Джун замерла.

Свет за окном дрогнул, на секунду став ослепительно белым, и тень словно вытянулась. Стала ближе, чем должна была быть.

– Ты забыла, но я – нет, – мягко сказал голос.

Сердце в груди затрепыхалось, как крылья крошки колибри.

Она не понимала.

(И не помнила).

– Ты всегда возвращаешься, – снова сказала тень, становясь плотнее, словно хотела поглотить свет, что проникал в пыльную мансарду.

И в этот момент все резко погасло.

Джун проснулась, резко сев в кровати. Воздух рвано ворвался в легкие. Она сжала одеяло и посмотрела в окно, за которым уже брезжил рассвет, заполняя город мягким серым светом.

Слова из сна все еще звучали в голове, будто это был не сон, а воспоминание. Старое и забытое. А теперь вернувшееся ощущением, что она и правда что-то пообещала, и просто забыла.

Кажется, когда-то в этом старом доме в конце Грейв-роуд уже было что-то, что смотрело на нее из темноты, и оно запомнило все лучше, чем она.

И, возможно, оно все это время никуда не исчезало, дожидаясь ее возвращения.

[1]Популярный хоррор-прием, используемый для поддержания напряжения и внезапного испуга зрителей. Представляет собой внезапное появление монстра, сопровождаемое громким криком или звуком.

Глава 5. Звуки из подвала

Джун хотелось поломать голову, чтобы разгадать то, что притаилось в ее чудаковатом сне, но ей было не до этого.

Деньги на карте заканчивались, а жить на что-то было нужно. Чем быстрее она завершит перевод романа Роми Моро, тем скорее получит обещанный гонорар.

Джун решила поработать сегодня в городе.

После завтрака она упаковала ноутбук в специальную сумку и повесила ее на плечо. Телефон и ключи засунула в карман пальто.

В салоне «кадиллака» она включила магнитолу и на нее оглушительно громко обрушились слова про святого духа группы The Neighbourhood. Джун убавила звук и завела двигатель.

Она направилась в центр Торнхейвена. Проезжая по Мейн-стрит, она высматривала свободные парковочные места, поближе к кофейне «Корица», где она собиралась обосноваться и продолжить заниматься переводом.

Джун припарковалась чуть дальше от кофейни. На секунду она задержалась в машине, глядя на лобовое стекло, слегка запотевшее от ее дыхания.

Серое небо в контрасте с белым снегом делало улицу похожей на черно-белый снимок.

Она заглушила двигатель, обрывая музыку. Тишина стала слишком резкой, но доносился шум улицы. Гудение машин, людские разговоры – город продолжал вращаться, наполненный жизнью.

(Чего не скажешь о доме).

Джун взяла сумку с ноутбуком и вышла из машины. Холод сразу же пробрался под пальто, кусая за щеки и нос. Она заперла «кадиллак» и быстрым шагом направилась к дверям кофейни, все еще украшенным рождественским венком с красными шариками и серебряными бантиками с блестками.

Стеклянные круглые столики и плетеные кресла, что обычно стояли на улице, убрали. В зимнюю пору люди хотели греться внутри кофейни.

Теплый воздух окутал Джун, едва она зашла внутрь. Пахло кофе и шоколадом. В кофейне было шумно. Люди сидели за столиками, разговаривали, смеялись. Кто-то работал за ноутбуком. Кофемашина шипела, перемалывая зерна.

Джун невольно выдохнула и подошла к стойке. Девушка в фирменном темно-зеленом фартуке с бейджиком, где было отпечатано «Кэрол», улыбнулась.

– Раф с шоколадным сиропом, пожалуйста, – сделала заказ Джун.

– Семь долларов, – сказала Кэрол, выбивая чек.

Джун сразу же рассчиталась банковской карточкой и прошла к одному из свободных столиков у окна. Сняла пальто, перевесив его через спинку соседнего стула, и достала из сумки ноутбук.

– Раф готов, – выкрикнула Кэрол.

Джун вернулась к стойке и забрала картонный стаканчик с логотипом кофейни. Черная крышечка прятала его содержимое.

Джун поставила стакан справа от ноутбука и села на стул. Она откинула крышку, и компьютер тихо загудел. Она открыла файл с переводом. Пальцы на секунду зависли над клавиатурой.

Ничего не произошло. Текст оставался таким же, каким она его сохранила вчера.

Отпив кофе, Джун открыла второй файл с романом и принялась печатать.

Работа пошла легче, чем дома. Здесь, в кофейне, было слишком много звуков, чтобы тишина могла превратиться во что-то иное

(пугающее).

Ни шепота. Ни скрипа. Ни странных вытянутых теней. Только чужие разговоры. Обрывки фраз персонала кофейни. Смех.

Это успокаивало.

Джун даже не заметила, как прошел час. Потом второй. Картонный стаканчик опустел, когда Джун попыталась из него отпить.

Она встала из-за стола и заказала еще один раф. Сразу же расплатилась карточкой, о чем завтра пожалеет. Деньги таяли, как снег в теплых ладонях.

Пока бариста готовил кофе, Джун решила сходить в туалет. Возвращаясь, она забрала готовый раф и вернулась к работе.

Время пролетело незаметно.

(А главное – спокойно, без тревоги, что ощущалась в доме).

В какой-то момент Джун замедлилась. Пальцы все реже ударяли по клавиатуре. Она чувствовала усталость.

Оторвав взгляд от мягкого свечения экрана, Джун глянула на свое отражение в панорамном окне. На нее смотрело ее отражение

(а не чужое).

Джун снова посмотрела на текст. Сохранила. Закрыла файл с переводом и файл с романом, а затем выключила ноутбук и закрыла его.

Она не спеша засунула ноутбук в сумку и поднялась со стула. Пустые стаканчики Джун выбросила в большой мусорный контейнер, стоявший у дверей. Затем надела пальто и, схватив сумку, вышла на улицу.

День уже клонился к вечеру. Свет стал холоднее, как и температура. Длинные тени растянулись по утоптанному прохожими снегу.

Джун медленно пошла к машине, кутаясь в пальто, что никак не согревало. Мороз пробирался через его тонкую ткань, словно хотел укусить побольнее.

День прошел удачно. Она хорошо поработала и продвинулась с переводом на треть от всего объема книги. Но мысли возвращались к тому, что происходило в доме 639.

Если не усталость, то, что тогда с ней творилось?

Старый дом, который издает звуки, как пожилой дедушка. Но ошибки в тексте? Странный шепот?

(Или ей все кажется?)

Галлюцинации?

(Нет).

Джун остановилась у машины. Огляделась по сторонам и только потом открыла дверь и забралась в салон.

– С тобой все нормально, – буркнула она и завела двигатель.

Но от самоутешения легче не стало. Джун чувствовала себя подопытной в каком-то извращенном эксперименте. У нее не было врагов, которые желали бы свести ее с ума.

(Или она хотела думать, что не было).

Джун выехала на Мейн-стрит и направилась к Грейв-роуд. Она ехала медленно, от того дорога домой казалась длиннее, чем утром.

Фары выхватывали куски дороги, засыпанной снегом, который уже успели утрамбовать другие машины. Деревья стояли по обочинам, раскинув кривые ветки, как неподвижные фигуры.

Джун крепче сжала руль.

Воспоминание ворвалось непрошенным гостем. И она не смогла от него отмахнуться и захлопнуть дверь.

Через год после смерти бабушки Джун бродила по дому, словно впервые его исследовала, хотя и знала каждую комнату так хорошо, что с закрытыми глазами могла сказать, где и что находиться. Тогда она впервые решила нарушить папин запрет и подняться на мансарду

(с Каспером).

Теперь Джун думала, что папа специально выдумал эту глупую историю, чтобы Джун не ходила туда и не мешала дедушке работать над стихами и эссе.

Она помнила, как стояла в маленьком холле, разделявшим мансарду на две комнаты. Кто-то смотрел на нее. Тем же взглядом, что был во сне. И тогда она чувствовала холод. Почти такой же, как стоял сейчас на улице.

Вот только на мансарду она осмелилась подняться в середине жаркого июльского дня.

***

Джун стиснула зубы, отгоняя прочь чертово воспоминание. Память будто нарочно подкидывала ей пугающие образы, от которых она и в реальности не могла отделаться.

Она припарковала машину перед домом и направилась к крыльцу, размышляя о жареной курице, что она собиралась съесть на ужин с овощным салатом.

Дом встретил Джун молчанием. Она закрыла за собой дверь и заперла ее.

Щелк.

Звук прозвучал слишком громко в пустом доме.

Джун положила сумку, сняла пальто и повесила его на крючок. Она замерла, прислушиваясь.

Тишина была все той же. Обычной.

Она подхватила сумку и направилась в сторону кухни. И в этот момент снизу раздался звук. Глухой. Как будто что-то ударилось о пол.

Джун замерла. Сердце резко ускорилось. Казалось, что оно застряло в горле, не давая своим стуком даже нормально дышать.

Звук донесся из подвала. Дверь в него пряталась под лестницей. И со дня переезда в дом Джун ни разу туда не спускалась, зная, что ничего не найдет там кроме пыли и старого хлама, который разбирать она даже не собиралась.

Она медленно повернула голову в сторону двери, ведущий вниз. Заперта на щеколду.

Джун постояла, вслушиваясь. Больше ничего не происходило. Она уже готова была выдохнуть,

(показалось)

когда тишину прорезал еще один звук.

Скрежет. Как будто внизу что-то двигали. Что-то очень тяжелое и металлическое.

Джун почувствовала, как сердце пропустило удар, а тело обволакивала ледяная корка страха. В глубине души билась тревога, вопящая о том, что Джун преследуют не призраки прошлого, а сталкер.

Кто-то мог проникнуть в дом, пока ее не было. Дом 639 в конце Грейв-роуд – легкая добыча для воров.

Да. Так и есть.

Джун огляделась. Телефон остался в кармане пальто. Нужно позвонить и вызвать полицию.

Она уже двинулась к вешалке, но остановилась.

А если там никого нет?

Если это снова

(нет)

призраки?..

Ее оштрафуют за ложный вызов!

(Не должны).

Джун сжала губы. Нужно проверить.

Джун прокралась на кухню на цыпочках, но в двух местах старый деревянный пол все равно предательски скрипнул. Она достала из ящика самый длинный нож с широким лезвием. Рука дрожала, сжимая деревянную рукоятку.

– На всякий случай, – прошептала она, пытаясь успокоить себя.

(Ну конечно).

Джун никогда не была трусихой, но почему-то вернувшись в дом детства, вся ее храбрость куда-то улетучилась. Она чувствовала себя беспомощной маленькой девочкой, о которой некому позаботиться и встать на защиту.

– Не сходи с ума, – велела она себе, медленно двигаясь к двери.

Затем она остановилась. Прислушалась. Ничего. Точнее, тихо. Даже слишком.

Джун потянула за рычажок. Выдвижной засов сдвинулся с места с противным скрипом, от которого она зажмурилась, как от оскомины, сцепившей зубы.

Она положила руку на ручку. Холодный металл обжег ладонь. Джун медленно повернула ее. Дверь тихо пискнула, открывая перед ней погружение в темноту. Джун пошарила по стене слева, пока пальцы не нащупали выключатель. Щелчок, и лестницу осветил свет тусклой лампы.

Джун стояла на ступеньке, не решаясь сделать следующий шаг. Темнота внизу не была пустой – в ней чувствовалась глубина, как у воды, в которую можно провалиться, если подойти слишком близко. Она медленно выдохнула и тихо прошептала:

– Там никого нет.

Повторила несколько раз, словно эта мантра могла обернуться правдой. Затем спустилась еще на одну ступень. Скрип показался оглушительным. Она замерла, прислушалась – ничего. Только собственное дыхание, слишком быстрое и неровное.

Она спустилась ниже, пока не оказалась на последней ступени. Подвал встретил ее сыростью и холодом. Воздух был тяжелым, с привкусом ржавчины и застоявшейся воды.

Тусклый свет выхватывал стеллажи вдоль стен, старые коробки, пыльные банки и трубы под потолком. Все выглядело так, как и должно было. Ничего лишнего. Ничего… чужого.

Она сделала шаг вперед.

И в этот момент сзади, наверху, тихо скрипнула дверь.

Джун резко обернулась. Лестница. Темный проем. Дверь в кухню. Она не помнила, закрывала ли ее. Сердце сжалось.

– Сквозняк? – с сомнением прошептала она, понимая, что воздух в подвале застоялся, был тяжелым и неподвижным.

Она прислушалась. Тишина стала плотнее.

Джун сделала еще один шаг – и вдруг заметила на полу след. Едва различимый, влажный, как будто кто-то прошел здесь совсем недавно, оставив за собой лужицу талого снега.

Она опустилась на корточки, коснулась бетона пальцами, чтобы убедиться, не очередная ли это галлюцинация или игра воображения.

(Это реально).

Джун резко выпрямилась.

Следы тянулись вглубь подвала, к дальней стене, где стоял старый шкаф, накрытый брезентом. Джун сглотнула. Горло пересохло. Она знала, что должна уйти. Подняться наверх, закрыть дверь, позвонить в полицию, сделать хоть что-то разумное. Но ноги не слушались.

Она шагнула вперед. Еще.

Следы становились четче, будто тот, кто их оставил, не пытался скрыться. Джун остановилась у шкафа. Брезент едва заметно колыхнулся. Словно от дыхания. Она крепче сжала нож. Рука дрожала.

Пальцы коснулись шершавой ткани. Она задержала дыхание и резко дернула брезент на себя.

Ткань соскользнула. Шкаф был пуст.

Джун выдохнула – слишком резко, слишком громко.

И в этот момент за ее спиной что-то едва слышно сдвинулось. Она застыла. Не оборачиваясь. Сердце ударилось о ребра.

Медленно, почти против воли, Джун повернулась.

Подвал был пуст. Оставался тем же, что и раньше. Но ощущение не исчезло. Оно осталось – четкое, тяжелое, как знание, от которого нельзя отмахнуться.

Она была здесь не одна.

И, возможно, все это время кто-то стоял у нее за спиной – просто ждал.

Глава 6. Кто здесь?

– Кто здесь?! – крикнула она, вкладывая в слова оставшуюся смелость.

Но ей никто не ответил.

– Я знаю, ты прячешься, – продолжила она, сжимая нож так сильно, что костяшки пальцев побелели от напряжения. – Покажись, не будь трусом.

Она полагала, что это заставит того, кто играет с ней, вылезти из темного угла и показаться.

Но этот таинственный некто не спешил. Будто хотел насладиться ее страхом, упиться ее беспомощностью.

Джун шагнула вперед. Медленно. Все еще сжимая нож, онемевшими от боли, пальцами. Сердце билось слишком быстро. Слишком громко. И от этого тишина вокруг становилась гуще, вязче, как сироп.

– Выходи, – крикнула она, и голос дрогнул.

Из темноты у дальней стены донесся шорох. Легкий, но отчетливый. И это были не старые трубы. И не ветер, задувающий в щели.

От стены отделился силуэт. И с каждым шагом он становился четче. Высокая мужская фигура. Темно-каштановые волосы. Длинное черное пальто с поднятым воротником.

Джун уставилась на мужчину. Она видела его впервые. И судя по всему он был

(убийца или сталкер)

грабитель.

– Кто вы и какого черта делаете в моем доме? – Джун старалась, чтобы голос звучал ровно, без намека на страх, который сковал внутренности.

Она выставила вперед руку с ножом, показывая, что ее намерения серьезны. Что если он вздумает напасть, она будет обороняться.

(Вот только получится ли?)

Мужчина стоял на расстоянии нескольких шагов. Он тоже ее разглядывал, но не приближался. Не делал резких движений.

– Вы не подумайте, – начал он дружелюбно и улыбнулся.

Но Джун только нахмурилась.

– Я не хотел вас пугать, – продолжил он так, будто они столкнулись на улице.

Но он находился в подвале ее дома. Вечером, когда солнце уже давно спряталось за горизонт, отдавая господство тьме.

– Я спросила, что ты делаешь в моем доме, – произнесла она, начиная нервничать и не зная, чего ждать от незнакомца.

– Я живу в соседнем доме, – ответил он. – Услышал шум и решил проверить.

Его слова звучали неубедительно. А от того, что он все еще смотрел на нее

(слишком внимательно, будто изучал)

становилось и вовсе не по себе. Это раздражало.

– Дверь оказалась не заперта, – снова заговорил незнакомец. – Подумал, что в дом влезли воры. Позвал хозяев, но мне никто не ответил, вот я и решил проверить дом.

Он немного помолчал. Затем улыбнулся и сказал:

– Кто бы в ваш дом не проник, кажется, я его спугнул.

Джун долго глядела в его карие глаза, словно хотела найти в них правду. Она не верила. Любой, кого застукали на месте преступления, начнет себя выгораживать и сочинять на ходу оправдательную речь.

Джун почувствовала, как страх внутри становится острее. Переходит во что-то другое.

(Ярость. Гнев. Злость.)

– Убирайся, – тихо сказала она сквозь стиснутые зубы.

Незнакомец не двинулся. Продолжал стоять, будто надеялся на слова благодарности. Секунды начинали перерастать в минуты.

– Убирайся вон! – чуть громче сказала Джун, указав ножом в сторону выхода.

Ей хотелось кричать, но сил хватило только на то, чтобы повысить силу голоса на октаву выше.

Незнакомец кивнул. Медленно он развернулся и направился к лестнице. Джун не опускала нож, пока он поднимался. Следила за каждым его движением. За каждым шагом.

Когда последняя ступенька под его весом скрипнула, Джун опустила руку с ножом вниз и медленно выдохнула. И только потом пошла следом. Поднялась по лестнице. Выключила свет в подвале. Она оглядела холл и увидела, как дверь за непрошенным гостем закрылась, впустив внутрь морозный воздух и мелкие снежинки.

Джун заперла дверь в подвал на щеколду и направилась к входной двери, чтобы запереть ее. Замок щелкнул громче, чем должен был.

Джун осталась одна. Но ощущение чужого присутствия не исчезло.

***

Сон не шел. Мысли крутились по кругу, возвращаясь к одному и тому же. Темному подвалу и подозрительному незнакомцу, вломившемуся в дом.

Джун лежала, уставившись в потолок, на котором ветки вяза растущего перед домом отбрасывали причудливые, искореженные тени. Она пыталась собрать картину в нечто логичное, но куски не сходились, как будто были деталями от разных мозаик.

Она не могла понять.

(Или не хотела).

Джун перевернулась на правый бок. Закрыла глаза. Но перед ними снова возник незнакомец в длинном пальто.

Он сказал, что дверь была открыта. Но Джун помнила, как вернувшись из кофейни, отпирала замок ключом.

Он сказал, что осмотрел дом, думая, что в него кто-то проник. Но Джун открывала щеколду на двери, ведущей в подвал.

Он сказал, что живет по соседству. Но Джун не видела его прежде.

Слишком много не состыковок. Слишком многое он упустил, когда пытался пустить ей пыль в глаза.

Он лгал ей.

И от этого становилось жутко.

Джун укуталась в одеяло, ощущая, как холод пронизывает тело. Даже ноги в теплых зеленых шерстяных носках заледенели.

Когда же все-таки ее сморил сон, она не видела сновидений. Ночь пролетела слишком быстро и показалась короткой и пустой. Выматывающей. И от этого Джун проснулась не выспавшейся, лишенной сил и отдыха, будто она и вовсе не спала.

Утро выдалось серым. Свет за окном казался тусклым, будто солнце тоже не выспалось.

Ни теплый душ, ни горячий, бодрящий кофе не помогли Джун прийти в себя и вернуть работоспособность.

К счастью, сроки по переводу романа Роми Моро были назначены на конец февраля, и поэтому пропустить один день в работе над переводом Джун могла себе позволить.

Она решила немного посмотреть телевизор в гостиной. Плазменный телевизор до сих пор не привезли, но Джун не хотелось разбираться с магазином по задержке товара после всех тех кошмарных ночей, наполненных жуткими снами.

Джун улеглась на диване, укрывшись пледом. Она остановила выбор на «Энимал Планет», по которому транслировали «Монстры внутри меня»[1]. В серии рассказывали про черную вдову, укусившую подростка.

Вскоре Джун задремала. Разбудил ее настойчивый, непрекращающийся стук в дверь.

Джун резко открыла глаза и села на диване. Старенький телевизор продолжал бубнить, а в дверь по-прежнему стучали. Джун напряглась. Она никого не ждала. И от этого в душе поселилась тревога.

Она встала с дивана и вышла в холл. Стук продолжался. Джун медленно шла к двери. Сердце в груди билось быстро-быстро, повышая в крови адреналин и усиливая чувство страха.

Вдруг стук прекратился, а за дверью послышались мужские неразборчивые голоса. Джун прислушалась, но не смогла разобрать слов.

– Кто там? – спросила она настороженно, пожалев, что не захватила с кухни нож.

– Доставка телевизора, – раздался грубый голос.

Джун облегченно выдохнула и повернула замок. Открыла дверь и увидела на крыльце двух высоких и крепких мужчин в расстегнутых дутых куртках, под которыми прятались черные комбинезоны с логотипом магазина «Брэмблс».

– Извините, что задержали доставку, – сказал второй мужчина с приятным голосом и добродушным лицом. – У нас оформляет бланки новая сотрудница и она перепутала дату доставки.

Он широко улыбнулся, словно его улыбка могла стереть неприятности от долгого ожидания и вины другого человека.

(Но она такая красивая, что смогла).

– Сейчас набирают, кого не попадя, – вмешался его напарник, протискиваясь через дверной проем с огромной коробкой. – Куда нести?

– Налево, – указал Джун, закрывая дверь за вторым рабочим, и последовав за ними в гостиную.

Чуть меньше, чем через час новенький плазменный телевизор висел на стене. Под ним так и осталась стоять тумбочка, а старый телевизор рабочие забрали на утилизацию после того, как Джун подписала соответствующие документы.

Когда они ушли, Джун решила отправиться в супермаркет и закупиться продуктами на неделю. Запасы в холодильнике истощились, а пополнять их требовалось.

Потратив два часа на посещение магазина и выбор продуктов, Джун вернулась домой. Стоя на крыльце, она подергала ручку двери, чтобы убедиться в том, что она действительно ее запирала.

Оказавшись внутри, Джун прошла на кухню и оставила на столе пакеты. После чего она прошлась по всему дому. Окна закрыты и целы. Все вещи на своих местах

(так, как она их и оставляла).

Ничего не изменилось. И ничего не произошло.

Она вернулась на кухню и разобрала продукты, запихивая овощи и фрукты в выдвижные ящики, а готовые блюда в морозильную камеру.

Затем она сделала себе кофе и решила выйти через заднюю дверь во двор. Просто чтобы вдохнуть холодный воздух и насладиться уходящим днем.

Джун стояла на крыльце. На плечи она накинула клетчатый плед. Двумя руками сжимала чашку с кофе, грея руки. Изо рта вырывался пар, когда она выдыхала тепло в морозный январский воздух.

Снег на заднем дворе был нетронутым. Лежал ровным полотном, за которым несколько деревьев скрывали дома на соседней улице.

Снег скрипнул под чьими-то шагами. Резко и громко.

Джун замерла. А потом увидела его. Вчерашнего незнакомца, бесцеремонно вломившегося в ее дом. Он вышел из-за угла. Сделал несколько шагов к ней и остановился.

– Я хотел поговорить, – сказал он.

– Мы уже поговорили, – бросила Джун сердито. – В подвале.

Он снова посмотрел на нее так же внимательно, как вчера в тусклом свете подвала.

– Верно, – кивнул он и чуть поморщился.

Будто ему самому было тошно от вранья, которым он ее пичкал.

– Ты вломился в чужой дом, – процедила Джун. – А теперь хочешь об этом поговорить? Уходи, пока я не вызвала полицию.

Но он остался на месте. Зачем-то посмотрел на дом. Долгим, пристальным взглядом. Как будто видел не стены, а что-то за ними.

– Ты давно здесь? – вдруг спросил он.

Вопрос показался Джун неуместным.

– Это мой дом, – ответила она.

– Я не об этом, – он покачал головой.

– Почти две недели, как вернулась.

– Тогда ты еще не привыкла, – произнес он.

Пальцы, держащие теплую чашку, вдруг кольнуло холодом. Джун посмотрела на незнакомца и прищурилась. Ей не нравился ход их разговора. Он будто знал что-то, чего не знала сама Джун о собственном доме.

– К чему я должна привыкнуть? – нахмурилась она.

– К нему, – он кивнул на дом.

Джун сжала губы в тонкую линию.

(Да он же полный псих!)

Ей надо бы уйти. Вернуться в дом и запереться на замки. Но она оставалась стоять на заднем крыльце, ожидая объяснений. Или чего-то, что сложит все куски пугающей головоломки в одно целое.

Но незнакомец продолжал молчать.

– Может, объяснишься? – не вытерпела Джун, сверля его взглядом.

– Я думал, мне показалось, – заговорил он после того, как снова посмотрел на дом. – Я видел что-то. Или кого-то. В окне мансарды.

Джун замерла.

Выходит, что в день, когда она вернулась, она и правда кого-то видела в окне мансарды. И все эти звуки, тени…

(не могли быть правдой)

…ей не причудились.

– Это всего лишь старый дом, – произнесла она, но знала, что лжет не столько ему, сколько самой себе.

– Конечно, – спокойно согласился он. – Но я не враг тебе, Джун Браун.

– Нам не довелось представиться друг другу. Откуда ты знаешь мое имя?

– Я много чего знаю, – он пожал плечами.

Джун вгляделась в него более внимательно. В свете уходящего дня он выглядел почти так же, как и вчера в подвале. На нем было то же длинное пальто. Темно-каштановые волосы чуть ниспадали на карие глаза, требуя чтобы их состригли. Чуть полные губы, над которыми была едва заметная щетина. Он выглядел так же обыденно, как и сотни других мужчин. На вид этот незнакомец был примерно одного с Джун возраста,

(ей-то всего тридцать)

но, все же на несколько лет старше, чем она. В его облике угадывалось что-то знакомое. Едва уловимое сходство с кем-то, кого Джун могла знать раньше. До того, как уехала из Торнхейвена.

– Себастьян Райт, – сказал незнакомец, прерывая молчание. – Я живу в доме 637. Уже года четыре.

Дом по соседству. Когда Джун покидала Торнхейвен, он пустовал и в нем никто не жил. Видимо, его купили, раз двор и крышу все еще украшали рождественские гирлянды.

– Приятно познакомиться, Джун, – добавил Себастьян.

– Еще приятнее будет, если ты перестанешь вламываться в чужие дома, – ответила она.

Себастьян улыбнулся. Затем развернулся и пошел прочь, огибая угол дома. Джун еще постояла немного, пока скрип похрустывающего снега не стих, а Себастьян полностью не скрылся из вида.

Она почувствовала странное спокойствие, будто хаос понемногу выстраивался в порядок, который она так любила. Но в то же время тревога никуда не делась. Наоборот, стала глубже. Будто это спокойствие было обманом, и вместе с ним она впустила в дом нечто, что уже не получится просто выставить за дверь.

[1]Документальный сериал, который рассказывает реальные истории людей, заразившихся редкими паразитами, насекомыми или микроорганизмами.

Глава 7. Комната, которой не было

Джун долго размышляла о разговоре с Себастьяном. В сегодняшнем разговоре он казался честным и искренним. И все же Джун сомневалась в том, что его намерения остаются чисты так же, как первый выпавший снег.

После ужина Джун отправилась в столовую и включила ноутбук. Она зашла в поисковой сервис и написала:

Себастьян Райт, Мэн.

Через несколько секунд ей выдали результат.

По запросу Себастьян Райт, Мэн ничего не найдено.

А ниже приведены рекомендации, что нужно сделать, чтобы найти нужный запрос.

Джун стиснула челюсти и закрыла ноутбук. Дальнейшие поиски в интернете ни к чему не приведут. А это значило, что Себастьян не тот, за кого себя выдает

(лжец).

Джун вернулась в гостиную и решила насладиться просмотром какого-нибудь фильма на новеньком телевизоре. Это отвлечет ее от ненужных

(и гнетущих)

мыслей.

Джун посмотрела несколько старых комедийных фильмов, чтобы разгрузить голову, и не заметила, как под один из них уснула.

Проснулась Джун в полной темноте. Телевизор почему-то оказался выключенным, хотя Джун и не помнила, как нажимала красную кнопку на пульте.

Она несколько минут еще лежала в полной темноте, затем откинула плед в сторону и встала. Шерстяных зеленых носков с красными остроносыми ботинками эльфов и их полосатыми шапочками на ней не оказалось. Джун сонно нахмурилась. Она не помнила, чтобы стягивала их.

Прошлепав босыми ногами по холодному полу, Джун поднялась на второй этаж. Она дошла до своей спальни и уже потянулась к двери, когда услышала шум сверху. Кто-то бродил по мансарде.

На удивление Джун не чувствовала страха. Будто она привыкла к нему. Или привыкла к тому, что дом играет с ней. Что в доме будто всегда кто-то есть.

Может это снова Себастьян?

Мелькнула мысль.

Джун развернулась и прошла к лестнице на мансарду. Ступеньки скрипели, но тихо, будто боялись разбудить призраков дома 639.

Лестничный пролет тянулся дальше, чем должен был. Туда, где ничего не было.

Она сделала шаг. Потом еще один. Ступени под ногами были холодными, словно их припорошил снег, залетевший в открытое окно. С каждым шагом воздух становился тяжелее и гуще. Будто Джун исследовала пещерные гроты.

Лестница закончилась большой широкой дверью. Она была чуть скошена под углом крыши.

Но Джун знала – ее здесь никогда не было.

Она коснулась холодной металлической ручки и толкнула дверь от себя. Она открылась беззвучно, словно кто-то недавно смазал петли.

Изнутри тянуло холодом. Не зимним. Другим.

(Могильным).

Джун переступила порог, и дверь за ней быстро закрылась, едва слышно щелкнув. Джун обернулась, но позади нее никого не оказалось. Дверь закрылась сама по себе

(как по волшебству).

И, в без того холодной комнате, Джун зябко поежилась в тонкой фланелевой клетчатой пижаме.

Изнутри дверь была испещрена засечками, будто кто-то вырезал метки, отсчитывающие дни, проведенные в этой странной чердачной комнате. Будто кто-то пытался выбраться, но так и не смог.

Джун отвернулась, не в силах смотреть на дверь, за которой могло твориться черти что.

Помещение оказалось довольно просторным, хотя потолок и уходил под наклоном, давя сверху, как будто пространство хотело сжать ее в свои тиски и никогда не выпускать.

Пыль толстым слоем лежала на полу. На старом кресле у овального окошка. На узком столе, заваленном пожелтевшими бумагами.

А потом она увидела следы ботинок на пыльном полу. Будто тут кто-то ходил совсем недавно.

Джун сделала несколько шагов вперед. Доски под ногами тихо скрипнули. И в этот момент она поняла, что находится на чердаке не одна.

Она всмотрелась в темноту. В дальнем углу, там, где тьма была плотнее всего, кто-то стоял. Не то тень, не то человек. Высокий и неподвижный. Его лицо нельзя было разглядеть.

Он не двигался. Не приближался. Просто стоял и смотрел. Джун чувствовала на себе его взгляд. Холодный и

(мертвый)

пристальный.

Прошла секунда. Или минута. Человек

(тень)

чуть наклонил голову. И заговорил. Слова были тихими. Почти шепот. И Джун не могла их разобрать. Они были искаженными. Нечеткими. Будто звучали на другом языке. На том, какой Джун не знала. И напоминали латынь, с помощью которой вызывают дьявола.

– Что? – переспросила она, сделав еще один шаг вперед.

Человек

(тень)

продолжал говорить. Затем он вышел вперед, и Джун удалось разглядеть его. Это был Себастьян. Он по-прежнему говорил, но Джун не понимала ни слова.

Голос Себастьяна звучал спокойно и ровно. Он говорил долго и размеренно. И с каждым непонятым словом Джун осознавала, что должна понимать его, но не может. Что смысл будто скрыт от нее, зашифрованный древним шифром. И что смысл ускользает от нее, как слово, что крутится на языке и никак не вспоминается.

Себастьян сделал шаг вперед. Комната словно сжалась под его выросшей фигурой, что хотела заполнить собой все пространство.

Себастьян сделал еще один шаг. И что-то сказал. А затем его силуэт разросся и стремительно понесся на Джун, словно хотел вселиться в нее, как это делали темные сущности из фильмов ужасов.

Джун зажмурилась, ожидая худшего.

Несколько минут она стояла с закрытыми глазами, сжавшись от испуга. С каждой минутой она ждала, что вот-вот упадет на пыльный деревянный пол и будет биться в конвульсиях, борясь с тем, что овладеет ее душой, телом и разумом.

Но ничего не произошло.

Джун открыла глаза. Себастьян исчез, растворившись в воздухе.

(Или покинул комнату, выйдя через дверь).

Джун огляделась. Следов на полу стало больше. Пылинки летали в воздухе и щекотали нос.

Она громко чихнула, зажмурившись.

А когда снова открыла глаза, комната чердака преобразовалась. Она оставалась все той же. Потолок под наклоном. Но вместо стен с выцветшими обоями были зеркала, как в балетной студии.

Все они отражали Джун. Но каждое отражение отличалось, как в комнате кривых зеркал. На одном Джун выглядела маленькой девочкой. На другом – женщиной, державшей на руках младенца, что истошно орал, открывая маленький рот в безмолвном крике. Еще одно отражение показывало Джун – изможденную и уставшую, какой она чувствовала себя в то время, когда мама доживала последние дни. Другое показывало Джун с окровавленными руками и брызгами крови на белой майке и лице. Следующее – Джун с испуганными глазами и перекошенным от страха лицом бежала без оглядки неведомо куда.

Еще одно зеркало отражало Джун такой, какой она была сейчас. Та же клетчатая пижама. Та же поза. Вот только глаза – черные.

Как в тот раз, когда Джун среди ночи смотрела в зеркало в холле.

Джун хотелось уйти из этой непонятной комнаты

(которой никогда в доме не было).

Но она оставалась стоять, пригвожденная к месту, не в силах пошевелиться или сделать малейшее движение.

Джун еще раз оглядела зеркала с разной версией самой себя. И только сейчас заметила, что в последнем зеркале она не отражалась. Словно стала призраком. Приведением.

Она смотрела в зеркало, не видя себя. И вдруг заметила, что остальные отражения будто замерли. Они смотрели на нее

(даже маленькая Джун)

а затем бросились к внутренней стороне зеркал, молотя руками, стараясь разбить стекло и выбраться из зазеркалья. Некоторые из отражений молча молотили кулаками, другие же кричали, широко раскрывая рты, но Джун не слышала их воплей.

Несколько зеркал треснуло, и на пыльные доски посыпались осколки.

Сердце в груди дернулось. Резко и больно, ударив по ребрам. Комната чердака вдруг потемнела.

Джун судорожно втянула воздух и села на диване.

Телевизор тихо шумел, рассеивая блеклый свет по гостиной. На экране люди что-то говорили и что-то делали, но смысл

(как и во сне)

ускользал от Джун.

Плед сполз на пол. Она посмотрела на ноги. Зеленые носки с рождественскими рисунками надеты на ноги. Сердце колотилось так, будто она бежала марафон.

– Всего лишь сон, – успокоила себя Джун, проведя руками по лицу, словно хотела согнать остатки ночного кошмара.

(Чертовски реалистичного).

Но ощущение от него осталось. Слишком четкое. Слишком настоящее.

Джун встала с дивана и направилась к лестнице, сама не до конца понимая зачем. Но мысль уже появилась и от нее нельзя избавиться.

Она поднялась на второй этаж. Зажгла свет, чтобы не было так страшно. Дважды свернула по коридору, пока не оказалась перед лестницей на мансарду.

Она сглотнула.

– Это глупо, – сказала она.

И все же поднялась по лестнице. Зашла во вторую комнату мансарды и поднялась на чердак. Он пах пылью и старым деревом. Паутина свисала с балок, в углах стояли старые коробки, которые Джун еще не успела разобрать.

Обычный чердак. Никаких зеркал с пугающими отражениями.

Джун выдохнула.

– Просто сон, – сказала она пыльному чердаку.

Она спустилась в комнату мансарды и двинулась к выходу. Но перед дверью остановилась и медленно повернула голову. К углу, где стоял телевизор.

Тумба под ним стояла под другим углом, будто его кто-то пытался передвинуть в другое место. Но Джун точно знала, что не делала этого.

Она прошла к тумбе и присела на корточки. Тумба была сдвинута немного, но достаточно, чтобы между ней и стеной образовалась щель. Как будто там было пространство, которого не должно было быть.

Джун почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она покачала головой, отгоняя прочь плохое предчувствие.

Стиснув зубы и заталкивая страх поглубже, она провела рукой по доскам. Затем по стене. Постучала кулаком, выискивая полость, где могло что-то скрываться. Тайник дедушки

(или призрака, которым тебя пугали).

Удары отвечали короткими и тяжелыми звуками. В одном месте доска отозвалась легким, полым и чуть звенящим звуком, словно под напольной доской скрывалась воздушная камера.

Джун замерла. Она не должна этого делать, но пальцы уже потянулись к краю доски. Ноготь осторожно нащупал тонкую щель, почти невидимую, и, поддев ее, она едва слышно сдвинула древесину. Дощечка поддалась неохотно,будто сопротивляясь чужому прикосновению, и с сухим, приглушенным шорохом отошла в сторону. Под ней открылось темное углубление, узкое и аккуратное, как спрятанное дыхание самого дома.

Джун засунула внутрь руку. Пальцы нащупали что-то прямоугольное и твердое. Она ухватилась за находку и потянула к себе. Из темноты показался предмет, обтянутый потертой кожей то ли красного, то ли бордового цвета.

Старый дневник. Тяжелый, со стертыми уголками. Обложку украшали инициалы, которые Джун не различала в темноте. А между страниц затаилась пыль чужих мыслей и забытых дней.

Джун резко отдернула руку, словно ее обожгло, а дыхание сбилось. Дневник с глухим стуком упал на пол, раскрывшись посередине, где черными чернилами были выведены буквы, складывающиеся в слова и предложения чужих наблюдений.

Она дышала. Равномерно и глубоко, восстанавливая дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как советовала в подкастах Барбара Гловер. Живя в Бангоре, Джун часто включала ее медитации, чтобы расслабиться перед или после работы.

Джун снова посмотрела на дневник. Протянула руку и захлопнула его. Снова взглянула на инициалы, которые будто стали отчетливее после ее прикосновения.

DG

Джун открыла рот. И тут же его закрыла.

Она знала, кого так звали. Знала всегда. Знала раньше. Но забыла, оставив это далеко в прошлом. И теперь оно возвращалось. Медленно и постепенно как что-то, что слишком долго ждало своего часа

(часа истины).

Джун сидела на корточках в темноте мансарды, глядя на старый и позабытый дневник. На щель в полу, где долгие годы скрывался тайник. И впервые за все время пребывания в доме ей стало по-настоящему не по себе. Словно она забыла часть чего-то важного, а дом всеми силами старался ей напомнить. Как бы сильно она не сопротивлялась.

Глава 8. Шоу призраков

Она подняла дневник и вернулась в гостиную, бросив старую потрепанную временем книжку на журнальный столик. Телевизор по-прежнему работал, и теперь там показывали фильм про торнадо.

Подняв с пола плед, Джун легла на диван. Она решила остаток ночи провести в гостиной, под шум телевизора, что убаюкивал своим бормотанием, как старый друг. Здесь было спокойнее.

Проснулась Джун поздно. Часы показывали одиннадцать утра. К счастью, после ночных кошмаров и хождений по дому, голова у Джун не болела, что не могло не радовать.

На кухне она сварила кофе и позавтракала омлетом с помидорами и зеленью. Затем направилась в столовую, чтобы поработать над переводом.

Зимний серый свет падал на стол блеклыми полосами сквозь занавески. Снег за окнами отражал хмурое небо, и от того дом казался выцветшим, будто старая черно-белая фотография, которую слишком долго держали на солнце.

Джун поставила чашку рядом с ноутбуком и открыла его. Экран засветился мягким светом, и когда система загрузилась, на нем появился рабочий стол со значками. Белый двухэтажный домик, окруженный зеленым лесом, стоял на берегу озера, темные воды которого так и манили нырнуть. Обои рабочего стола Джун поставила так давно, что даже и не вспомнить. Картинка приносила умиротворение

(которого так не хватало, когда она переехала в дом на Грейв-роуд)

и спокойствие.

Джун открыла файл с романом Роми Моро. Французский текст уже не вызывал у нее прежнего напряжения. Наоборот. Работа казалась единственным, что еще удерживало ее разум в порядке. Пока она корпела над переводом, мысли выстраивались ровнее и мир становился проще. Предложения подчинялись логике, слова вставали на свои места.

(В отличие от всего остального в доме).

Джун открыла второй файл. Пролистала его до конца, перечитав последние два абзаца, чтобы освежить память.

Она сделала глоток кофе и начала печатать. Пальцы быстро застучали по клавиатуре. Джун смотрела в экран, то на французский текст, то на английский, почти не глядя на клавиатуру.

За окном медленно опадал снег с веток деревьев. Где-то проехала машина, но звук сразу растворился в дневной тишине.

Джун работала до четырех часов вечера, когда почувствовала, как желудок скрутило от боли. Но ей хотелось закончить главу, а уже потом прерваться на трапезу. Живот недовольно заурчал.

Она перевела несколько абзацев, когда наверху что-то скрипнуло. Звуки старого дома. Тихий и привычный скрип досок.

Она продолжила печатать.

Скрип повторился. На этот раз громче.

Джун прекратила печатать. Пальцы зависли над клавиатурой. Она задрала голову и глянула на потолок. Над столовой находилась спальня

(не та, где спала Джун).

Она прислушалась. Тишина. Только слабое гудение холодильника, доносившееся с кухни, разряжало обстановку пустого дома.

Джун опустила голову и уставилась в экран. Она нервно усмехнулась и потерла переносицу. После чего снова вернулась к работе.

Одно предложение. Второе. Третье.

Сверху снова раздался звук.

Шаг. Потом еще один. Медленный и тяжелый.

У Джун внутри все похолодело.

Неужели снова Себастьян решил проникнуть в дом, потому что ему что-то почудилось?

Джун издала истеричный смешок и покачала головой. Абсурд.

И все же внутри поселилось неприятное чувство. Сердце забилось чаще, когда шаги сверху снова повторились. Теперь они доносились из коридора второго этажа, и, кажется, направлялись в сторону ее спальни.

Джун сохранила текст перевода и закрыла ноутбук. Медленно встала со стула и медленно прошла на кухню.

Сверху раздался тихий стук. Словно наверху что-то уронили. Или пытались открыть дверь.

Джун вытащила из ящика кухонного стола нож с широким лезвием

(тот же, каким она угрожала Себастьяну)

и направилась в холл к лестнице.

Ноги казались тяжелыми. Ватными. Она медленно вышла в холл и остановилась перед лестницей. Поглядела на свое отражение в зеркале – бледное с огромными синими глазами, в которых застыл страх. Затем она перевела взгляд на лестницу. Пусто. И темно.

– Есть кто-нибудь? – крикнула Джун.

Голос прозвучал натянуто. Ответа не последовало.

Джун шагнула на первую ступеньку. Она медленно поднималась наверх, и каждая ступенька скрипела под ее весом, словно дом предупреждал незваного гостя о ее приближении.

Джун зажгла свет в коридоре второго этажа. И принялась заглядывать в каждую комнату. Спальня, детская и ванная оказались пусты.

Дверь в комнату родителей

(ее комнату)

была приоткрыта ровно настолько, насколько она оставила ее вчера. Джун толкнула ее левой рукой и шагнула внутрь.

Пусто.

Она зажгла свет и осмотрелась. Одеяло лежало так же, как она его застелила после своего пробуждения. Часы на прикроватной тумбочке стояли в том же положении, как и обычно. Книга Стивена Кинга «Сияние»

(которую она уже дочитала)

лежала на полу у окна. Хотя Джун помнила, как положила ее рядом с часами на тумбочку.

Она нахмурилась. А затем стремительным шагом подошла к окну и наклонилась, чтобы поднять книгу.

Из коридора до нее донесся топот детских ног.

Джун часто-часто задышала. А сердце и вовсе пропустило пару ударов.

– Ты одна, – попыталась успокоить она себя.

Но это не сработало. Холодный липкий страх покрыл кожу тысячей мурашек ужаса.

Джун сжала в левой руке книгу, а правой покрепче стиснула рукоятку ножа. Она выглянула в коридор, будто на нее мог кто-то выпрыгнуть. Но коридор был пуст.

Джун положила книгу на край кровати, а затем вышла из спальни и посмотрела на дверь в последнюю комнату.

Она направилась к ней, бросив взгляд через перила на холл первого этажа. Там было пусто.

Джун толкнула дверь и, щелкнув выключателем, замерла на пороге. Все было на своих местах. Она уже собиралась выключить свет и закрыть дверь, но нахмурилась. Взгляд зацепился за картину в бронзовой раме с изображением влюбленной пары на балконе, откуда открывался вид на реку и холмы в лучах закатного солнца. Она висела криво, перекосившись на одну сторону.

Джун прошла к стене и поправила картину. Отошла чуть назад, чтобы убедиться, что та висит ровно. Удовлетворенно кивнув, она выключила свет и вышла в коридор.

Она направлялась к лестнице, когда снова услышала звук шагов. Теперь это был не детский топот и не тяжелая мужская поступь. Они звучали легко, будто шла женщина в теннисных туфлях легкой порхающей походкой.

Страх не покидал Джун ни на минуту. Что бы ни происходило в доме, это уже дошло до предела.

Джун резко вдохнула и быстро спустилась вниз. Она ворвалась на кухню и бросила нож на стол. Зажгла конфорку на плите и поставила чайник. Уперевшись ладонями о стол, Джун склонила голову вниз.

– Ты просто себя накручиваешь, – сказала она вслух.

Но от этого легче не стало.

Она простояла так несколько минут, пока не засвистел чайник. От этого звука Джун вздрогнула, а затем повернула выключатель на плите, и чайник тут же недовольно замолчал.

Джун достала прозрачную чашку и заварила чай. Достала из холодильника наггетсы и подогрела их в микроволновке. Перекусив, она решила вернуться к работе.

В столовой стало темнее и пришлось включить свет. С чашкой чая в руках Джун огляделась. Ноутбук все еще стоял на столе закрытым.

Она села на стул и несколько секунд смотрела на ноутбук и стопку словарей. Открыла крышку и на экране тут же высветились два незакрытых документа. Джун прокрутила текст с переводом. Все выглядело так же, как и было. Те же слова и строки, которые она переводила. Но потом она заметила новое предложение. Совсем короткое.

Вспомни.

Она не помнила, чтобы печатал его.

(Или печатала?)

Джун вернулась в документ с оригиналом романа. Нашла нужный абзац. Перечитала. Этой строки там не было.

Во рту пересохло. Она перечитала предложение еще раз. И еще раз.

Курсор мигал рядом, будто ждал продолжения. Джун резко стерла слово дрожащими пальцами.

А затем проверила остальной текст. Он остался нетронутым. Но ощущение никуда не исчезло. Уже второй раз текст

(кто-то)

менял…

(что-то)

менялся сам.

Джун отхлебнула остывший чай. Продолжать работать ей уже расхотелось. Шагов больше не было слышно, да и столовая выглядела вполне обычной.

Джун еще раз сохранила документ с переводом и закрыла документ, как и текст романа. Выключила ноутбук и закрыла его. Со стула она встала резко. Стул с неприятным скрежетом отъехал назад.

Выключив свет, она вышла на кухню и поставила чашку с недопитым чаем рядом с раковиной. Она направилась в гостиную, прислушиваясь к каждому шороху. Но дом молчал.

В гостиной она подошла к дивану и потянулась за пультом, но замерла. Плед лежал на полу, хотя она оставляла его на диване.

Джун медленно подошла ближе. Подняла плед и несколько секунд просто стояла, глядя на него. Потом бросила его на диван и посмотрела на журнальный столик.

Дневник лежал иначе. Не посередине, как она вчера его положила,

(она это отчетливо помнила)

а на самом краю.

Внутри все неприятно сжалось и скрутилось в тугой узел. Она точно начала сходить с ума. Или ее пытались свести с ума.

Недосып. Стресс. Возвращение домой. Проникновение Себастьяна. Чердак с тайником в полу. Странные, а порой и жуткие сны. Все навалилось одновременно. И мозг просто не выдерживал.

Джун провела ладонями по лицу и медленно выдохнула. Она сделала дыхательную технику «квадрат», как рекомендовала в подкастах Барбара Гловер. На четыре счета вдох, задержка дыхания, на четыре счета выдох, снова задержка дыхания. И так несколько раз.

После чего Джун почувствовала, как мышцы расслабились, и к ней вернулась ясность мысли и потерянное спокойствие.

Она села на диван. Включила телевизор, чтобы звуки фильма или передачи создавали ощущение чьего-то присутствия.

Затем она взяла в руки дневник. Провела пальцами по инициалам DG. Забытое воспоминание тут же ворвалось в память.

Когда Джун было лет тринадцать или четырнадцать, она завела дневник, в котором решила описывать все, что с ней происходило в школе. Кто из мальчиков нравился, кто из одноклассников раздражал, а кого она и вовсе ненавидела.

Тогда Джун придумала себе прозвище Темная Джун

(Dark June).

Но когда писала инициалы на обложке, ее кто-то отвлек, и вместо J она написала G.

Джун улыбнулась, вспомнив об этом. Она открыла дневник и пролистала его. Корявые буквы скакали по страницам под разным наклоном. Тогда Джун писала торопливо, размашистым почерком. Это сейчас она выводила буквы мелко, и выглядели они вполне прилично, хотя подписывая документы на дом, она видела лицо юриста, на котором так и читалось: пишет, как курица лапой, а еще переводчик.

Но Джун любила свой почерк. Мелкий и аккуратный. Разборчивый и читабельный.

Она словила себя на том, что улыбается. Закрыв дневник и положив его снова на журнальный столик, Джун откинулась на спинку дивана. Ей не хотелось ностальгировать по школьным дням, когда единственной проблемой было то, что родители не пускали ее ночевать к подруге, а историк задал написать реферат про гражданскую войну.

Джун резко встала с дивана и направилась на кухню. Она забыла, выключала ли там свет или нет.

Войдя на кухню, Джун убедилась в том, что забыла выключить свет не только там, но и в столовой

(хотя она вроде его выключала).

В дверях она остановилась. Ноутбук был развернут в другую сторону. Его крышка открыта, а экран светился с открытым текстом перевода романа.

Внутри все похолодело. Она точно помнила, что выключила его. Закрывала крышку.

Джун медленно подошла к столу. Пальцы коснулись крышки. Курсор в документе стоял внизу страницы. И под последним абзацем появилась новая строка.

Он помнит. Он знает. И ты должна.

Джун резко отшатнулась. Сердце в груди колотилось так сильно, что начало подташнивать, и съеденные наггетсы вот-вот грозились выйти наружу в переваренном виде.

Она смотрела на экран, не моргая. Строка не исчезала. Черные буквы. Стандартный шрифт. Ничего необычного. Кроме того, что она этого не писала.

Джун сильно надавила на кнопку удаления. И держала до тех пор, пока не исчезла вся строка. Она закрыла документ, сохранив его несколько раз для убедительности. А затем резко захлопнула ноутбук.

Дыхание сбилось. В ушах шумело. Она нащупала выключатель и щелкнула им. Проделала то же самое с выключателем на кухне и уже направилась в гостиную, когда снова услышала шаги.

В этот раз они доносились из холла.

Джун замерла на месте.

Шаг. Еще один. Скрип половиц.

Теперь Джун уже не была уверена, что в доме кроме нее действительно никого нет.

Затем наступила тишина. Глухая. Как будто ничего не произошло.

Но это продлилось одно короткое мгновение.

Снова скрипнули половицы. А затем раздалась чья-то тяжелая поступь. И этот кто-то

(судя по звуку шагов)

приближался к ней.

Теперь Джун по-настоящему было страшно. Потому что вся оставшаяся храбрость испарилась окончательно, словно ее запасы иссякли.

Глава 9. Тотемы

Джун развернулась и выбежала через черный ход на задний двор. На крыльце она споткнулась и рухнула лицом в снег. Ледяной снег мгновенно обжег лицо. Джун судорожно втянула воздух. Оперевшись ладонями о снег, она поднялась, тяжело дыша.

Холод сразу пробрался под одежду. Но это было лучше, чем оставаться в доме.

Джун пошатнулась, и быстро оглянулась на темные окна. За стеклами ничего не двигалось. Никаких темных силуэтов.

И все же ей казалось, что кто-то смотрит на нее. Оттуда. Изнутри дома.

Она обогнула угол дома, почти не чувствуя замерзшие пальцы, и резко остановилась. У крыльца стоял Себастьян. Его пальто было расстегнуто, словно он надевал его наспех.

Джун вздрогнула так сильно, что едва не поскользнулась. Но каким-то чудом успела вовремя раскинуть руки в стороны и удержать равновесие.

– Осторожно, – только и успел выкрикнуть Себастьян.

Джун дышала ртом. Пар от дыхания растворялся в холодном воздухе. Она уставилась на Себастьяна.

– Какого черта ты тут делаешь? – нахмурилась она.

Себастьян выдохнул, внимательно разглядывая ее. Наверное, она выглядела ужасно. Босиком, в домашней одежде, с растрепанными волосами, на которые налип снег. Бледная и напуганная.

– Зашел проведать тебя, – сказал он.

– Проведать?! – она нервно усмехнулась, а в голосе прозвучали истеричные нотки.

Теперь страх выместила злость. Но не на него. На дом, что казался слишком огромным для одного человека. На себя, что боялась любого шороха, и, кажется, боялась доверять всему происходящему.

Она обернулась и посмотрела на окна. Мягкое свечение от включенного телевизора чуть освещало гостиную. Но Джун по-прежнему чувствовала липкий страх.

– Там кто-то есть, – тихо сказала она.

Себастьян проследил за ее взглядом. Осмотрел дом до самой крыши.

– Ты его видела? – спросил он, посмотрев на нее.

– Нет. Только слышала.

Голос дрогнул. И это разозлило Джун еще сильнее. Она ненавидела звучать испуганно.

– Я слышала чьи-то шаги, – быстро продолжила она, в попытках совладать со страхом, что никак не отпускал ее из объятий своих скользких щупалец. – И вещи… они двигались. Сами по себе. А в ноутбуке появились слова, которые я не печатала.

Джун поглядела на Себастьяна. Она ждала, что он начнет смеяться, ведь сама понимала, насколько безумно звучат ее слова. Но Себастьян оставался серьезным. Будто верил ей.

– Оставайся здесь, – спокойно сказал он и направился к крыльцу.

– Подожди, – окликнула она его. – А если он вооружен?

Себастьян остановился на предпоследней ступеньке и обернулся.

– Если я не вернусь через десять минут, беги к соседям и вызывай полицию.

Он ступил на крыльцо и шагнул. Дверь тихо открылась. Темнота внутри показалась Джун зловещей и таящей в себе смесь страха и опасности. Но Себастьян без колебаний переступил порог и скрылся внутри дома.

Джун осталась стоять на улице, обхватив себя руками. Холод пробирал до костей, но возвращаться внутрь не хотелось.

Темнота на улице казалась намного безопаснее темноты в доме.

Джун смотрела на дверь. Шли долгие минуты ожидания, но ничего не происходило. Ни криков, ни топота, ни шума драки. Ничего. И это настораживало.

Джун начала думать о том, что делать, если Себастьян не вернется. Мысль была настолько дикой, что Джун едва не рассмеялась. Когда она начала переживать за человека, которого встретила всего несколько дней назад? Человека, который вломился к ней в дом посреди ночи? Человека, которого она считала лжецом и психопатом?

Но в сложившейся ситуации Себастьян казался тем, на кого можно положиться. Ведь в отличие от того

(кошмара и ужаса)

что творилось в доме, он выглядел вполне безобидно.

Джун снова посмотрела на темные окна. От холода зубы начали выбивать дробь. Она вздрогнула, когда дверь резко открылась, и на крыльцо вышел Себастьян.

– В доме никого нет, – произнес он, спускаясь по ступенькам.

– Ты уверен?

– Проверил все комнаты.

Она посмотрела на него, пытаясь понять, лжет ли он. Вдруг он в сговоре с теми, кто решил пробраться в дом? Вдруг они хотят ее запугать?

Но лицо Себастьяна не дрогнуло. Каждая морщинка олицетворяла спокойствие.

– Ты замерзла, – вдруг сказал он, скользнув взглядом по ее дрожащим рукам.

Только сейчас Джун поняла, что у нее от холода клацают не только зубы. Ее всю трясло. Мороз пробрался внутрь, сковывая не только мышцы, но и кости. Она обхватила себя руками крепче, будто это могло помочь согреться.

– Я н-не х-хочу з-за-х-ходить т-туда од-д-на, – жалобно произнесла она.

Слова на мгновение повисли в воздухе вместе с выдыхаемым паром. Джун тут же пожалела о них.

– Я могу остаться, если ты не против, – предложил Себастьян, нисколько не удивленный ее просьбой.

Что-то внутри неприятно кольнуло. Будто он хотел втереться к ней в доверие. Но сил думать об этом уже не осталось. Джун чувствовала только усталость и окоченение.

Она посмотрела на Себастьяна. В тусклом свете ночных фонарей он выглядел почти нереальным. Слишком спокойным для человека, который второй раз рыскал по ее дому, пусть в этот раз и по ее просьбе. Казалось, будто он что-то знает, чего не знает она. И это было странно.

Нормальный человек не вел бы себя так в подобной ситуации. Но что сейчас вообще было нормальным?

Джун медленно выдохнула и тихо сказала:

– Только сегодня.

Себастьян едва заметно улыбнулся.

На негнущихся ногах Джун двинулась к дому. С трудом поднялась по ступенькам и буквально заставила себя перешагнуть порог собственного дома.

Себастьян шел за ней следом.

Оказавшись внутри, Джун почувствовала, что страх никуда не делся. Стоило двери за спиной закрыться, как внутри снова все сжалось.

Джун медленно прошла в гостиную. Ноги все еще дрожали после падения в снег. Она села на диван, укутавшись в плед.

– Я сделаю чай, – крикнул из холла Себастьян.

Она слышала, как его шаги стихли на кухне. Свист чайника, звон чашек, открывание кухонных дверец, скрип половиц неожиданно успокаивали. Эти звуки казались живыми и знакомыми, как в те времена, когда Джун еще была маленькой девочкой.

Вскоре вернулся Себастьян и протянул ей большую чашку горячего чая. Джун обхватила ее двумя руками, чувствуя, как тепло чашки передается и ей. Она начала согреваться.

Себастьян сел на край дивана, оставляя между ними приличное расстояние. Он не стал задавать вопросы. Не пытался успокоить. Просто оставался рядом.

Телевизор бормотал на фоне. Кровь снова циркулировала с полной силой. Глаза закрывались от усталости и пережитого стресса. Напряжение, наконец, отпустило тело.

Последнее, что увидела Джун, прежде чем провалиться в сон, молчаливый Себастьян все так же сидевший рядом, будто охраняя ее от чего-то, что пряталось в темноте дома и ждало, когда Джун снова останется одна.

***

Джун проснулась резко. Как после сна, где падаешь с большой высоты и летишь вниз слишком долго.

Она посмотрела на угол дивана, где еще вчера сидел Себастьян. Теперь его там не было. Видимо, ушел, когда она крепко заснула.

Телевизор был выключен. Сквозь окна лился серый свет, делая гостиную блеклой и холодной.

Джун села и несколько секунд прислушивалась. Привычная тишина. Без звука чужих шагов. Без скрипа половиц. Без ощущения чужого присутствия.

И все же внутри оставалась тревога. Тонкая. Почти незаметная. Как трещина под слоем краски, которую видно лишь под определенным углом.

Джун встала с дивана и отправилась в ванную комнату на втором этаже. Она приняла горячий обжигающий душ. Переоделась в чистую одежду, выбрав джинсы и черную толстовку с капюшоном. После чего спустилась на кухню.

Пока она готовила завтрак, взбалтывая в миске яйца для омлета, вспоминала вчерашний вечер. Теперь, когда за окнами светило тусклое зимнее солнце, все, что произошло вчера, казалось нелепым. Будто все это происходило не с ней.

Джун вылила взбитые яйца на сковородку и глянула в окно на задний двор. Там по-прежнему оставались следы ее безумного бегства. Она поймала свое отражение в стекле и отошла от окна. После истории с зеркалом Джун старалась не смотреть на свое отражение слишком долго.

После завтрака Джун собиралась вернуться к работе, но бросив взгляд на закрытый ноутбук, ей расхотелось. Будто если она откроет файл с переводом, то вместо текста

(он помнит)

увидит чужие слова,

(он знает)

которые не писала,

(и ты должна)

которые вызывали тревогу

(вспомнить).

Содрогнувшись, Джун решила прогуляться по городу. Может, заехать в супермаркет. Или лучше в кондитерскую «Кэнди шоп», чтобы купить что-нибудь сладкое и снять нервное напряжение мучным с большой порцией шоколада.

Хотя в данном случае не помешало бы приговорить бутылку вина, а лучше виски. Но Джун решительно отмела эту мысль. Алкоголь лишь все усугубит.

Она помнила, как три года назад пила чуть ли не каждый день, пытаясь утопить в бутылке горе и боль, что разрывали сердце и душу на части. Тогда это казалось единственным верным выходом. Она потеряла всех, кого любила.

Вокруг нее смерть одна. Ничего живого нет. Все мертвое.

Вот как ощущались те дни, из которых она с трудом выкарабкалась, словно ползла наверх оврага, цепляясь руками за торчащие корни, и вместо того, чтобы ухватиться за них крепче и подтянуться наверх, она вырывала их с корнем.

Джун навела на кухне порядок, сложив вымытую посуду на сушилку. Окинула кухню взглядом, чтобы убедиться,

(на всякий случай)

что все вещи стоят так,

(и будут стоять так)

как она их оставила.

На крыльце она несколько раз подергала дверную ручку, чтобы удостовериться, что дверь действительно заперта на замок.

Это попахивало паранойей. Но лучше так, чем потом думать о том, делала ли она это или память сыграла с ней злую шутку.

Чуть позже Джун ехала по заснеженным улицам Торнхейвена. Магнитола тихо шипела «В секрете» группы The Neighbourhood. Дворники лениво смахивали налипший снег с лобового стекла, а город казался непривычно сонным.

Джун крепче сжала руль, так и не определившись, куда ехать. Она свернула на Торн-стрит, проехала промышленный район и двигалась к южной части города.

Ей нужен был хоть кто-то, кто скажет, что с ней происходит. Или хотя бы убедительно соврет.

Она свернула на Хейвен-стрит, где старые дома теснились друг другу, а голые ветви тянулись над дорогой, словно черные пальцы, перемазанные известкой.

Проехав еще несколько кварталов, Джун сбавила скорость. Теперь

The Neighbourhood пели «Бедненький я». И Джун выключила магнитолу, чтобы совсем не впасть в отчаяние и уныние, что и так тяготели над ней.

Зеленый дом она заметила сразу. Он выделялся ярким пятном посреди блеклых однотипных белых домов.

Джун нажала на тормоз, и старенький «кадиллак» остановился, продолжая урчать мотором.

Окна с белой рамой обрамляли черные ставни. Сбоку на крыше виднелась кирпичная труба, но вряд ли владельцы ею пользовались при топке камина. Низкий зеленый заборчик окружал дом. Перед крыльцом стоял невысокий черный фонарь, скорее как декорация, чем прибор для освещения.

Рядом с дверью размещалась какая-то табличка. Но из машины Джун не могла разглядеть, что на ней было написано.

Заглушив двигатель, она выбралась из машины. Снег тихо поскрипывал под ногами, когда Джун поднималась по ступенькам.

Табличка выглядела выцветшей. Один уголок обломан, и все же текст оставался читабельным.

Спиритические сеансы Ленорман

Ежедневно с девяти вечера и до полуночи

Ниже мелкими буквами был выведен номер телефона для записи на сеанс.

Джун и не знала, что в Торнхейвене есть медиумы. Может, это то, что ей нужно?

Она поежилась, хотя не чувствовала холода. Если бы кто-то месяц назад сказал ей, что она добровольно явится на порог медиумов, она бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Теперь ей было не смешно.

Она нажала кнопку старомодного звонка отлитого из бронзы и местами потускневшего.

За дверью послышались шаги. Затем раздался лязг металлического замка. На пороге стояла женщина с короткой стрижкой. И хотя она пыталась выглядеть моложе, в морщинах угадывался настоящий возраст. Около сорока пяти, если не больше. На ней был белый свитер и штаны-клеш. Она смерила Джун стальным взглядом холодных серо-синих глаз.

– Запись ведется по телефону, если только вам не назначено, – усталым, но в то же время холодным тоном сказала женщина.

– Я готова заплатить, если вы меня выслушаете, – уверенно заявила Джун от отчаяния, которое подступало к глазам и грозило вырваться потоком слез.

Женщина несколько секунд молчала, изучающе глядя на незваную посетительницу. Потом чуть отступила в сторону.

– Заходите.

Джун переступила в порог. Дверь за ней тут же закрылась. Хозяйка свернула налево в просторную гостиную. Джун оставалось только следовать за ней.

Внутри пахло травами, воском и горелыми спичками. Дом Ленорманов выглядел странно, но в то же время уютно. Обои в темных тонах с вензелями, старые фотографии в тяжелых рамах, покрытых бронзовым напылением, тяжелые шторы, приглушенный свет, антикварная мебель. И зеркала в винтажной оправе.

Из гостиной они прошли в смежную комнату, чуть поменьше. Из мебели был только большой круглый стол и с десяток стульев с овальной спинкой, обитой тканью. Стол стоял в центре комнаты, накрытый черной скатертью. А у стены напротив окна располагался французский готический шкаф-буфет из орехового дерева с резьбой, где хранились всякие мешочки, склянки и еще невесть какая ведьмовская атрибутика.

Кажется, это был кабинет для проведения спиритических сеансов.

– Садитесь, – кивнула женщина на один из стульев.

Джун нервно оглянулась и опустилась на стул. Теперь она могла разглядеть то, что размещалось на столе. Доска Уиджи, как в фильмах ужасов, с помощью которой можно призвать мертвых, несколько черных и белых свечей, пучок шалфея и карты Таро.

Хозяйка дома села напротив Джун. Она держала спину прямо, словно королева на троне.

– Меня зовут Урсула, – представилась она. – Обычно, я всем клиентам рассказываю о нашей семье, чтобы они не думали, что мы шарлатаны и наживаемся на чужой беде.

Джун не ответила. Лишь поджала губы. Урсула между тем продолжила:

– Наша семья – основоположники спиритуализма в Америке. В девятнадцатом веке три сестры Ленорман открыли в себе способности медиумов и стали на этом зарабатывать деньги. Правда, охотники на ведьм, вынудили их сказать, что все сеансы – это умело подстроенная игра.

Урсула остановилась, наблюдая за реакцией Джун. Она удовлетворительно кивнула, когда гостья не стала со скепсисом хмыкать или поджимать губы.

– Сестры Ленорман на самом деле обладали даром говорить с умершими, – продолжила Урсула. – Мы же их потомки. И этот дом до сих пор известен по всей стране, и многие люди приезжают к нам.

Из глубины дома донеслись шаги, и в импровизированный кабинет вошла еще одна женщина. Моложе Урсулы лет на десять. Черные волосы собраны в высокий хвост. Такие же серо-синие глаза, как у Урсулы. Но одета не так элегантно. Простенькие джинсы из секонд-хенда и красная клетчатая рубашка, надетая поверх белой майки.

– О, не знала, что мы сегодня работаем так рано, – удивленно воскликнула она. – Мне позвать Эдгара?

Урсула посмотрела на нее ледяным взглядом и спокойно ответила:

– Справлюсь и без него.

Женщина пожала плечами и отодвинула стул, чтобы сесть. Джун взглянула на Урсулу, и по ее виду поняла, что та не особо довольна вмешательством своей родственницы.

– Я ее младшая сестра, – словно прочтя ее мысли, ответила женщина. – Кассандра.

– Джун Браун, – представилась Джун.

Ей внезапно стало не по себе. Будто она пришла не на ту вечеринку, ошибившись адресом.

Молчание затягивалось, постепенно становясь тяжелым и угнетающим. Урсула сверлила сестру взглядом, а та изучала Джун, как подопытного кролика на лабораторном столе.

– Вас что-то преследует, – наконец сказала Кассандра.

У Джун внутри неприятно сжалось от ее утверждения.

– Я не уверена, – она нервно сцепила пальцы между собой.

Урсула едва заметно улыбнулась уголками губ.

– Именно поэтому у нас есть клиенты.

Джун отвела взгляд. Несколько секунд она думала, стоит ли вообще рассказывать, чтобы не выглядеть в глазах незнакомых женщин сумасшедшей.

Но раз она здесь – то, что ей терять?

И она начала говорить. Про шаги в пустом доме. Про отражение в зеркале. Про перемещение вещей. Про строки в ноутбуке, которые она не печатала. Про странные, жуткие сны. И про ощущение, будто дом за ней наблюдает.

Чем дольше Джун рассказывала, тем тише становилось в комнате. Кассандра больше не выглядела жизнерадостной и беспечной, какой показалась на первый взгляд. Лицо ее стало серьезным. А Урсула хмурилась все сильнее.

Когда Джун замолчала, сестры Ленорман переглянулись. Очень быстро. Но она успела это заметить.

– Что? – тут же спросила она.

– Иногда старые дома удерживают воспоминания и эмоции людей, которые жили до нас, – произнесла Урсула, сцепив пальцы.

– Не понимаю, – покачала головой Джун.

– В викторианскую эпоху люди застилали зеркала после того, как кто-то умирал. Любая отражающая поверхность способна пленить душу.

– Хотите сказать, что в моем доме обитают призраки?! – Джун нервно усмехнулась.

Теперь рассказы папы о Каспере на мансарде обретали другой смысл. Не шутливый. Зловещий.

– Когда в доме появляется призрак, все становится сложнее. В таких историях не обязательно счастливый финал. Призраки всего лишь хотят, чтобы их истории услышали.

Джун потерла виски. Слова Урсулы звучали

(бредом)

загадкой, которую невозможно было разгадать.

– Зачем ты пугаешь нашу гостью? – вмешалась Кассандра.

Она поднялась из-за стола и подошла к готическому шкафу. Достала небольшую черную коробку без крышки и вернулась обратно.

Кассандра поставила ее на стол. Внутри лежали странные вещи. Связки сушеных трав. Маленькие серебряные колокольчики, обвязанные красной нитью, ловцы снов, миниатюрные мешочки с вышитой ладонью, в центре которой располагался глаз.

Кассандра достала каждый предмет и положила перед Джун.

– Ловец снов повесьте там, где вы спите, – заговорила она. – Это оберег от кошмаров. Колокольчик тоже можете поставить рядом с кроватью. Если что-то услышите ночью, то позвоните в него. Это отпугнет призраков.

Затем она достала с десяток, если не больше, мешочков, и тоже разложила на столе.

– Рука Фатимы уберегает от темных сил, – продолжила говорить Кассандра. – Внутри сушеные травы полыни, зверобоя, чеснока, можжевельника, шалфея, лаванды, чабреца, чеснока и руты.

– Их разложите по всему дому, – подхватила Урсула.

Джун смотрела на все эти вещи и чувствовала себя полной идиоткой. И все же после всего, что происходило в доме, привычная логика начинала трещать по швам.

– А если это не призраки? – спросила она. – Если я просто схожу с ума?

В это ей верить хотелось еще меньше, чем в приведений и злых духов.

– Одно другому не мешает, – улыбнулась Кассандра.

Джун невольно усмехнулась.

– И это должно помочь?

– Это поможет не дать ему подойти ближе, – ответила Урсула.

Ее слова нисколько не утешили Джун. Казалось, что все эти обереги и талисманы лишь способ усыпить бдительность и не дать ей окончательно сойти с ума.

Кассандра уложила все вещи в бумажный пакет и закинула туда же визитку.

– На случай, если ничего не поможет, – сказала она.

Джун почувствовала, как внутри шевельнулась тревога. Темная и глубокая. Словно речь шла не о доме и призраках, а о чем-то старом и личном, что все это время ждало ее возвращения в дом 639 на Грейв-роуд.

Глава 10. Снова, снова и снова

Джун пришлось заплатить сто долларов этим Ленорманам. Она даже боялась представить, сколько бы они запросили, если бы она попросила изгнать призраков из дома.

С Хейвен-стрит Джун свернула на Мейн-стрит и заглянула в кондитерскую, где взяла коробку вафельные трубочки. Сегодня она собиралась объесться сладостями под какую-нибудь комедию, чтобы не думать об ужасах последних дней.

Джун вернулась домой уже когда на улице начало смеркаться. Фонари желтым светом освещали снег, лежавший истрепанными клочьями на тротуарах.

Коробка с вафельными трубочками с кремом лежали на пассажирском сиденье рядом с бумажным пакетом от Ленорманов.

Джун несколько раз косилась на него по дороге. Она ехала не торопливо, все еще сомневаясь, что ловцы снов, колокольчики мешочки с травами помогут ей избавиться от навязчивого состояния. Все это выглядело как реквизит для дешевого фильма ужасов. И все же она везла их домой.

Это раздражало

(бесило и злило).

Страх быстро заставил ее цепляться за вещи, в которые она никогда не верила

(в здравом уме и трезвой памяти).

Джун припарковалась у тротуара. Подхватила коробку с трубочками и бумажный пакет с пассажирского сиденья. Заперла машину, несколько раз проверив, заблокированы ли дверцы. Затем направилась к дому.

Он встретил ее привычной тишиной. Джун поставила коробку и пакет на тумбочку в холле и скинула пальто. Повесила его на крючок, прислушиваясь к звукам. Но ничего странного не происходило. Ни шагов. Ни скрипов. Ни ощущения чужого взгляда или присутствия.

(Это пока).

Она медленно выдохнула.

Может, Ленорманы все же шарлатаны?

Джун разулась. Отнесла коробку с трубочками на кухню и поставила чайник на плиту. Затем достала содержимое бумажного пакета и разложила на столе. Серебряный колокольчик тихо звякнул. От этого звука по рукам пробежали мурашки.

– Господи, – пробормотала она. – Ты взрослый человек.

Схватив ловец снов и колокольчик, она вернулась в холл и поднялась по лестнице на второй этаж. Прошла в спальню и поставила колокольчик на прикроватную тумбочку. Колокольчик снова едва слышно затрезвонил, но на этот раз этот звук успокоил Джун, а не испугал.

Забравшись на кровать, она осмотрела стену и нашла гвоздик, где раньше висела

(если память не изменяла ей)

икона какого-то святого. Джун не верила ни в бога, ни в дьявола, поэтому вернувшись сюда, избавилась от всего, что ей не нужно было, убрав в подвал, либо отправив на свалку.

Кое-как Джун повесила на хлипкий гвоздик ловец снов, оплетенный голубой лентой. Чуть потрепанные перья коричнево-белого цвета колыхнулись от ее движения.

– Бред, – покачала головой Джун, слезая с кровати.

Она вернулась на кухню. Все мешочки с травами она снова сложила в бумажный пакет, чтобы не тащить все в руках.

Начать она решила с подвала. Два мешочка спрятала на пыльных полках старых ржавых стеллажей. По одному мешочку она разложила в каждой комнате первого и второго этажей. Оставшиеся три она пристроила в комнатах мансарды и на чердаке.

Она снова вернулась на кухню под свист закипевшего чайника, трубившего так, будто в доме пожар. Выключив конфорку, Джун заварила себе чай, чувствуя себя полной идиоткой, купившейся на старые сказки Урсулы с Кассандрой.

И все же она чувствовала себя спокойнее. Будто то, что она разложила все эти ведьмовские атрибуты давало ей ощущение контроля, который она явно утратила вернувшись в дом на Грейв-роуд.

А Джун отчаянно нуждалась хоть в чем-то, что можно контролировать. Словно она была той самой женщиной в казино, что решилась поставить все фишки на красное.

Устроившись на диване перед телевизором, Джун под романтическую комедию съела все вафельные трубочки из коробки, сладко причмокивая и запивая их чаем. Крем, оставшийся на пальцах, она слизнула языком, но пальцы все равно остались липкими, и она вытерла их о край домашней растянутой футболки

(фу, Джун, нельзя так делать!),

все равно ее нужно бросить в стирку.

И впервые за долгое время Джун почувствовала себя нормально

(почти).

Этой ночью она уснула в собственной спальне, не подпирая дверь стулом. И ей ничего, абсолютно ничего, не снилось.

***

Утром Джун проснулась удивительно отдохнувшей. Она сладко потянулась и повернула голову к окну. Серый свет казался мягким и успокаивающим. За окном снова сыпал снег. Крупными хлопьями, возвращая Джун в детство, когда на Рождество все дети с Грейв-роуд ждали долгожданного снегопада, чтобы кататься на санках и лепить снеговиков.

Джун улыбнулась. Ей не хотелось вылезать из-под теплого одеяла. В доме было тихо и спокойно. Она будто снова вернулась в те дни, когда стены дома 639 были наполнены голосами родителей, бабушки с дедушкой, и гостей.

Она даже поймала себя на мысли, что чувствует легкий стыд за собственное поведение. С момента переезда сюда ей мерещились шаги и чудились злобные отражения. Все это казалось результатом дикой усталости и одиночества.

(Нет-нет-нет. Об этом лучше не думать).

Но вихрь мыслей уже начал выстраиваться в цепочку

(от наручников),

что вели в тюремную камеру паранойи и страха умереть в одиночестве.

Джун прикрыла глаза, стараясь об этом не думать. Но навязчивый голос в голове продолжал подкармливать подсознание.

Еще до смерти мамы она уехала в Бангор. Влюбилась в удивительного мужчину, которого считала своей родственной душой. Тем, с кем можно вместе состариться и умереть в один день. Но

(замолчи)

он изменил ей.

(Ублюдок!)

И она решила вернуться в Торнхейвен. Город, где она прожила всю жизнь. В дом, где она родилась.

Джун резко откинула одеяло в сторону и встала с кровати.

– Хватит! – громко сказала она.

А затем закрыла глаза, чувствуя себя полной идиоткой. Она разговаривает сама с собой, словно одна из тех городских чокнутых.

Она отправилась в ванную комнату и умылась горячей водой. После завтрака она с огромным удовольствием, которого давно не испытывала, поработала над переводом романа Роми Моро.

Текст больше не менялся. Слова оставались на своих местах. И это не могло не радовать.

После обеда Джун решила почитать Стивена Кинга. У нее оставались две непрочитанных его книги, и она долго смотрела на обложки, пытаясь сделать выбор. «Доктор сон» продолжение «Сияния», либо «Институт». Но в итоге Джун решила посмотреть сериал.

Она выбрала «У меня очень плохое предчувствие[1]» и залпом посмотрела его. А когда взглянула на часы, поняла, что уже перевалило за полночь.

Джун легла в спальне, уснув моментально, едва голова коснулась подушки. И снова ей ничего не снилось.

Наутро она чувствовала себя в превосходном настроении. Снова посвятила себя работе над переводом.

Страх отступил. И Джун начала думать, что постепенно приходит в себя.

Все, что случилось в доме, теперь казалось разыгравшимся воображением. Последствием возвращения туда, где каждая комната была набита воспоминаниями, как старый шкаф забытыми вещами. Джун поймала себя на мысли, что, возможно, страх способен обрастать подробностями быстрее любой сплетни.

После плотного ужина из картофельного пюре и овощного салата, Джун поднялась на второй этаж. Сегодня она решила почитать перед сном, а прежде, отправилась в ванную комнату почистить зубы.

Она смотрела на отражение, точь-в-точь повторяющее за ней каждое движение. Щетка двигалась вверх, вниз, вправо, влево. А отражение тут же повторяло за ней.

Джун наклонилась к раковине, чтобы прополоскать рот. А когда выпрямилась, заметила движение в зеркале. Едва заметное.

Она резко наклонила голову влево. Отражение повторило движение. Ничего необычного.

Джун несколько минут смотрела на себя. Потом нервно улыбнулась.

– Показалось.

Она выключила воду.

И в этот момент отражение улыбнулось. Словно с запозданием повторив ее мимику.

Джун застыла. Сердце резко ударилось о ребра. Она смотрела в зеркало, не моргая. Но не замечала ничего необычного. Из зазеркалья на нее смотрела молодая женщина. Слегка испуганная.

Джун резко развернулась и почти выбежала из ванной в темный коридор второго этажа. Лишь слабый свет из спальни падал через открытую дверь большим прямоугольником на пол.

Объятый страхом мозг подкидывал картинку, как злобное отражение вылезает из зеркала, как девушка из телевизора в «Звонке», и бежит за ней, вытянув вперед руки, чтобы схватить и свернуть шею.

Оказавшись в спальне, Джун резко захлопнула за собой дверь. Стекла в окнах встревоженно задребезжали. На всякий случай она подперла дверь стулом и забралась в кровать.

Она потянулась к выключателю настольной лампы, бросив взгляд на серебряный колокольчик. Казалось, что этого было достаточно, чтобы развеять закравшиеся сомнения.

Джун щелкнула кнопкой-выключателем, и спальня погрузилась в темноту. Сквозь окно в комнату проникал свет от уличного фонаря.

Снег уже не шел несколько дней. Лишь изредка с деревьев слетали снежинки, потревоженные ветром.

Джун провалилась в сон.

***

Все повторялось снова. И снова. И снова.

Ночью Джун разбудил грохот, словно где-то упал шкаф. Она открыла глаза и прислушалась к ночным звукам. Но все казалось тихим.

Джун подумала, что может, мимо проезжал грузовик тракера[2], и это он издавал такой шум.

Убедив себя в этом, она закрыла глаза. Но тут из коридора, почти рядом с дверью в спальню раздались приглушенные шаги.

Джун в темноте покосилась на дверь. Сердце бешено колотилось в груди, моля бежать прочь из этого дома, но мозг предпочитал оставаться в кровати, ленясь напрягать тело лишний раз.

(Бей. Беги. Или замри).

Джун в панике решила замереть. Она снова почувствовала себя маленькой девочкой, что боится темноты и просит маму оставить в коридоре свет, потому что монстры боятся света. Да и в кровати под одеялом безопаснее всего. Закрой глаза, а лучше накройся одеялом с головой, тогда тебя не увидят.

(Глупость).

Но Джун не хотела спорить со своей рациональной частью.

Половицы рядом с дверью скрипнули. Дверная ручка начала дергать вверх-вниз, под нажатием чьей-то руки по ту сторону. И с каждым нажатием, она дергалась все яростнее и яростнее. Будто человек за дверью не терял надежды сломить баррикады и ворваться в комнату.

Джун часто задышала. Паника овладела ею, но она по-прежнему оставалась лежать в кровати, парализованная страхом, чтобы что-то делать. Она лишь смотрела на дверь.

Ручка опустилась вниз в последний раз, снова столкнувшись с преградой. Стулом. А затем замерла.

Снова скрипнула половица под весом чужака. Шаги начали удаляться вглубь коридора, ведущего к лестнице на первый этаж. Затем все стихло.

Джун судорожно сглотнула накопившуюся во рту слюну. Сердце все еще быстро-быстро стучало в груди, постепенно замедляясь, как после продолжительной пробежки.

Тишина, вновь наползшая на дом, была слишком оглушительной и неподвижной. Застывшей, словно жирная гусеница в растворе формальдегида.

Джун пролежала остаток ночи без сна. Она боялась лишний раз шелохнуться, будто ее движения могли пробудить того, кто ломился к ней в спальню с настойчивым рвением.

Когда за окном начало светлеть, Джун облегченно выдохнула, радуясь свету так же сильно, как человек, заблудившийся в лабиринте пещер на несколько дней.

Джун встала с кровати и пробежала к двери. Отодвинула стул и помчалась в ванную комнату, где с огромным облегчением справила нужду.

И, пожалуй, долгое сдерживание отодвигало ночной кошмар на задний план, ведь ничто не могло сравниться с облегчением, которое она испытала просто помочившись.

Но стоило Джун поднять взгляд на зеркало, как удовольствие от опорожнения медленно начало исчезать. Под глазами пролегли темные тени, а в синих глазах застыло что-то затравленное, словно за одну ночь она постарела на несколько лет.

Джун стоило бояться не того, кто ходит по дому, а того, в кого этот дом постепенно превращает ее саму.

[1]Сериал вышел в марте 2026 года, тогда как события романа происходят в январе 2026 года. Это авторское допущение, ведь действие книги может происходить и в январе 2027 года. Но кому какое дело?

[2]Дальнобойщик (англ.).

Глава 11. Разрушение

Прежнее возвышенно настроение испарилось так же быстро, как лед тает в горячей воде.

Ленорманы ошиблись.

От того утро началось плохо. Кусок в горло не лез, а состояние было как после встречи с зернодробилкой. Не выспавшаяся, Джун все же решила вернуться к работе.

Она сидела за столом в столовой, уставившись в открытый ноутбук. Рядом стояла большая чашка кофе, но даже он сегодня не помогал сосредоточиться. Роман Роми Моро ждал перевода. Сроки медленно поджимали. Но Джун никак не могла себя заставить начать работу.

Вместо этого она уже десять минут перечитывала одно и то же предложение. Слова расплывались, словно на нижней строчке таблицы Снеллена[1] в кабинете окулиста.

Мысли то и дело возвращались к кошмарной ночи. К чужим шагам. К тому, что стояло по ту сторону двери и пыталось вломиться в ее спальню.

Джун поежилась.

Она закрыла файл и с романом Роми Моро, и с переводом. Вместо этого она открыла браузер и напечатала в поисковой строке то, что с ней творилось.

Спустя несколько минут Джун уже читала о скандальном эксперименте Милтона Рокича[2], который хотел доказать, что бред разрушается при столкновении с реальностью. Он поместил в палату трех пациентов, страдающих шизофренией, каждый из которых был твердо убежден в том, что является Иисусом Христосом. Эксперимент провалился. Каждый из пациентов считал другого ненормальным.

Но Рокичу удалось доказать другое – разум защищает себя любой ценой. Он скорее объявит весь мир безумным, чем признает, что ошибся сам.

Кажется, разум

(подсознание)

Джун проделывал тоже самое.

Потом Джун начала читать про эксперимент Джованни Капуто[3], который он провел в 1982 году. «Иллюзия странного лица» – так назывался эксперимент – позволял изучить восприятие собственного лица. Он был не таким жестоким, как эксперимент Рокича, но все же не каждый выдержит десять минут смотреть на собственное отражение неотрывно при свете тусклой лампочки.

Мозг начинал достраивать и изменять черты лица, вызывая галлюцинации. Испытуемые описывали деформации собственных лиц, некоторые даже видели умерших родственников, а кто-то и вовсе несуществующих людей, а то и вовсе жутких чудищ из мифов и легенд.

Джованни Капуто приводил веские доказательства, почему это происходит. Мозг заполнял пустоту окружающим фоном, когда неподвижное отражение размывалось. Зрительная система переставала собирать отдельные черты лица в привычный образ. Потеря чувства «Я», когда грань между собственным отражением и чужим стиралась.

Джун закрыла браузер и несколько минут смотрела на рабочий стол экрана ноутбука. Неужели и ее мозг достраивал и выстраивал нечто подобное?

Но почему?

Ответа на этот вопрос она не знала.

Ленорманы

(чертовы шарлатаны)

не помогли. Вернутся к ним снова и сказать, что их амулеты не сработали, Джун не хотела. А идти к психологу, чтобы попытаться понять, что с ней происходит, Джун боялась. Боялась нарваться на очередного обманщика, который даже не имеет лицензии на частную практику.

Джун закрыла ноутбук. И в доме стало тихо.

Настолько, что Джун захотелось немедленно куда-нибудь уехать. Хотя бы на несколько часов.

Она быстро собралась, даже не пытаясь скрыть изможденный вид. Джун предпочитала обходиться без косметики. Но сегодня она бы ей точно не помешала, чтобы скрыть залегшие темные круги под глазами и придать коже лица не такой болезненный вид.

Она направилась в супермаркет. «Кадиллак» тихо урчал, медленно продвигаясь по улицам города. Снова пошел снег. Легкий, будто кто-то осторожно стряхивал муку с огромного сита прямо над Торнхейвеном.

Людей на улицах было немного. А те, что решили выбраться из домов, такие же фрилансеры, как она, пенсионеры или вовсе безработные иждивенцы, стремительным шагом пытались добраться до пункта своего назначения и быстрее вернуться в теплый дом.

Джун припарковалась у супермаркета и вошла внутрь. Теплый, удушливый воздух ударил в лицо, едва автоматические раздвижные двери за ней закрылись.

Она медленно ходила между рядами, разглядывая товары, которые покупать не собиралась. Консервы. Шоколад. Рождественские украшения со скидкой, оставшиеся после праздников.

Какого черта ее понесло в супермаркет, Джун не знала. Она собиралась сделать запасы продуктов только перед выходными. И все же, чтобы не выглядеть глупо

(в собственных глазах)

она взяла консервированные ананасы. В последний раз Джун их ела на последнее Рождество, проведенное вместе с мамой. От этого стало тошно. Будто мозг специально подкидывал печальные воспоминания, чтобы добить ее окончательно.

(Раз призрак или некто, проникший ночью в дом, этого сделать не смог).

Джун прошла к свободной кассе. Перед ней стояла старушка в меховом пальто и красном берете. Лицо ее Джун не видела, но была уверена, что бабуля принарядилась так, словно собиралась встретиться с самим президентом.

Кассир, зеленый паренек, только окончивший школу, уже пробил чек, когда старушка начала с ним спорить, что он ее обсчитал на огромном пакете с мятными леденцами. Он собирался ответить ей, когда магазин потонул в детском вопле.

На соседней кассе стояла молодая женщина с пятилетним сыном. Мальчик ревел так, словно мир разрушил гигантский тираннозавр, и указывал куда-то вглубь магазина, где находился стеллаж с игрушками.

– Купи! – истошно просил он.

– Нет, Томми.

– Ну купи! У меня такого нет!

– Я сказала: нет, – дернула его за маленькую ручонку мама.

Старушка в меховом пальто быстро расплатилась картой, перестав спорить с молоденьким кассиром, и поспешила ретироваться из магазина, на ходу покачивая головой. Видимо, детский плач был ее ахиллесовой пятой, что она удержалась даже от колких замечаний в сторону молодой мамы с капризным сыном.

Джун поморщилась, когда плач маленького Томми стал еще громче и настойчивее, переходя в истошную истерику.

Женщина потерла переносицу. Выглядела она измученной, но сохраняла терпимость. Она опустилась перед ребенком на корточки и что-то начала говорить ему ласковым успокаивающим тоном, проскальзывающим в ее мимике. Она погладила сына по волосам. Подобрала с пола брошенную им шапку.

И внезапно Джун почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. К горлу вдруг подкатила тошнота. Она посмотрела на кассира. Он шевелил губами, но Джун не могла разобрать слов. Забыв о консервированных ананасах, Джун побежала к выходу.

Оказавшись на улице, она согнулась пополам у ближайшего дерева. И ее вывернуло утренним кофе вместе с желчью. Горло тут же засаднило от спазмов.

Джун сплюнула и выпрямилась. Вытерла рот тыльной стороной ладони и заковыляла к машине.

Забравшись в салон, она почувствовала навалившуюся усталость от бессонной ночи. Джун включила магнитолу. Сразу же сделал звук громче. Ритмичные звуки песни «С закрытыми глазами» Imagine Dragons тут же ударили по барабанным перепонкам.

Джун вырулила с парковки и направилась к дому, пытаясь сосредоточиться на дороге и не уснуть.

***

Джун прошла в гостиную и взяла дневник. Долго смотрела на инициалы DG и потрепанные уголки страниц, прежде чем написала сегодняшнюю дату и первое предложение.

Если я теряю рассудок, то вот доказательства.

Почерк получился неровным. Одни слова были слишком большими, другие – маленькими. Буквы плясали, как пьяные девицы на танцполе.

Джун написала про все, что с ней случилось со дня возвращения в дом 639 на Грейв-роуд. Про чужие шаги. Про отражение злобного двойника в зеркале. Про кошмарные сны и странные находки. Про слова в ноутбуке, которые она не печатала.

Она записывала все. Каждый звук. Каждую мелочь. Каждое ощущение. Потому что начала бояться собственного разума сильнее, чем призраков.

Что если дело не в самом доме, а в ее голове?

Эта мысль пугала. Вызывала первородный страх. Дневник словно был способом успокоиться. Или доказательством того, что она медленно сходит с ума, не понимая чему можно верить, а чему нет.

Джун отложила ручку и перечитала написанное, твердо решив записывать каждый новый инцидент паранормального.

Резкий стук в дверь заставил Джун подскочить на диване. Она нервно рассмеялась. Теперь ее будет пугать каждый шорох. Каждый звук.

Захлопнув дневник, она встала и вышла в холл. Не подходя к двери, она с опаской выкрикнула:

– Кто там?

Сердце ускоряло ритм, начиная биться быстрее и чаще. Ей не хотелось думать, что за порогом никого нет.

– Себастьян, – раздался приглушенный голос из-за двери.

– Сейчас открою.

Она облегченно выдохнула и подошла к двери. Замок щелкнул, когда Джун его повернула, а затем открыла дверь. На крыльце и в самом деле стоял Себастьян. Как ни странно, Джун даже обрадовалась его появлению. Его присутствие успокаивало ее, хоть он все еще и казался подозрительным. Ведь она по-прежнему о нем ничего не знала

(кроме того, что он писатель).

Но нищим выбирать не приходиться. Когда дело касается страха, даже незнакомец кажется куда дружелюбнее ночных чудищ.

Себастьян переступил порог. Джун закрыла за ним дверь и скрестила руки на груди. Несколько минут они стояли в холле, глядя друг на друга.

– Может, чаю? – Джун нарушила первой неловкое молчание, повисшее между ними.

– Нет, спасибо.

Она пожала плечами, задумавшись о том, зачем он явился.

– Пришел узнать, как ты, – сказал он, словно прочел ее мысли. – Выглядишь уставшей.

– Спасибо, – скорчила мину Джун.

Он смотрел на нее чересчур долго. И слишком внимательно. Как всегда.

– Что-то случилось?

Джун невесело улыбнулась.

– Что-то случается каждый день.

Теперь она смотрела на него. Так же долго и внимательно.

– Себастьян Райт – это твой псевдоним? – вопрос даже ей самой показался неуместным. Но она должна удовлетворить свое любопытство, если хочет начать доверять ему.

– Почему ты спрашиваешь? – в его голосе проскользнуло удивление.

– Поискала тебя в интернете. О тебе ничего нет. А это странно.

Себастьян рассмеялся.

– Да уж, в наше время не так легко войти кому-то в доверие, – он улыбнулся. – Тебя сначала вычислят по твоим соцсетям.

Джун не ответила. Она почувствовала себя не такой одинокой, как десять минут назад. Хоть между ними не было дружбы и доверия, но простое человеческое общение возвращало Джун уверенность в себе. А все страхи отступали за линию фронта.

– Хотел тебя спросить, – начал Себастьян. – Твоя семья ведь всю жизнь жила в этом доме?

– Почему ты спрашиваешь? – Джун нахмурилась.

– Никто никогда не рассказывал тебе странных вещей про этот дом?

– А должны были? – она коротко рассмеялась. – Надеюсь, ты не из тех людей, кто верит в потусторонний мир, призраков и проклятья?

(Сказал человек, ходивший к медиумам и поверивший их словам).

– Нет, – теперь рассмеялся Себастьян. – Я думаю, что некоторые дома не отпускают прошлое.

– Это такая писательская метафора?

– Возможно.

Джун прислонилась спиной к стене. Себастьян выжидательно ждал ее ответа, но на ум Джун не приходило ничего. Папа в детстве пугал ее рассказами про приведение, живущее на чердаке. Но это было лишь для того, чтобы она не мешала дедушке работать.

– К чему ты клонишь? – наконец спросила она.

– Некоторые люди после себя оставляют вещи похуже призраков.

– Только не говори, что ты нашел на чердаке своего дома кинопленки с записью убийства всей семьи[4].

Себастьян улыбнулся.

– Было бы проще, если бы все сводилось к преступлениям с участием призраков или злых духов.

– О чем ты?

Джун слишком устала, чтобы играть в «Угадайку[5]» и отгадывать задуманное слово.

– Воспоминания, Джун. Они живут намного дольше людей.

Она посмотрела ему в глаза. Карие, цвета молочного шоколада, обычно теплые, сейчас смотрели холодно и недружелюбно, вызывая дискомфорт и желание убраться подальше.

– Объясни нормально, – она устало потерла лоб.

Себастьян покачал головой.

– Тебе стоит узнать, что именно произошло в этом доме.

– Я прожила здесь почти всю жизнь. И поверь, о собственном доме я знаю достаточно.

– Знать и помнить – разные вещи, Джун.

Она нахмурилась.

– Я думаю, что ты знаешь гораздо больше, чем тебе кажется, – продолжил он. – Просто не помнишь. Спокойной ночи, Джун.

Он направился к двери. Входная дверь закрылась за ним, а Джун осталась посреди холла, уставшая и раздраженная его недомолвками сильнее, чем всеми историями про призраков.

И все же слова Себастьяна продолжали крутиться в голове. Она что-то забыла. Что-то, что могли рассказать родители об этом доме. Но как можно вспомнить то, о существовании чего даже не подозреваешь? Как искать потерянную вещь, не зная ни названия, ни формы?

Джун раздраженно потерла виски. Казалось, что привычный порядок вещей медленно разрушается, обнажая что-то глубоко похороненное. Что-то, чему лучше было оставаться погребенным.

[1]Таблица для проверки зрения в странах с латинским алфавитом.

[2]Американский психолог.

[3]Итальянский психолог.

[4]Речь о фильме «Синистер».

[5]В Америке эта игра называется «20 вопросов».

Глава 12. Зеркало в коридоре

Не слишком плотно поужинав, Джун забралась в кровать и тут же провалилась в глубокий сон. Спала она без пробуждения до самого утра. Поэтому если ночью и были какие-то шаги и посторонние звуки, она не слышала

(к счастью).

Отдохнувшая и отоспавшаяся, Джун почувствовала прилив сил и решила посвятить день работе над переводом. Она даже открыла ноутбук и вывела на экран роман Роми Моро. Несколько минут смотрела на первую строку новой главы, но смысл слов упорно не желал задерживаться в голове.

Мысли возвращались к вчерашнему разговору с Себастьяном. К дому. К тому, что происходило по ночам.

В конце концов Джун раздраженно закрыла документ с романом и открыла браузер. Она не знала, что хочет найти, и просто бесцельно листала новостные сайты, даже не читая о том, что творится сегодня в мире. Джун предпочитала оставаться в неведении, чтобы сберечь нервы и не винить коррумпированных чиновников. И без нее желающих найдется на отдельный штат.

Ее внимание привлекла ссылка на городскую легенду про эффект ноцебо. Или другими словами – самовнушение.

Джун нажала на ссылку и стала читать о несуществующем эксперименте, в котором участвовал приговоренный к смертной казни мужчина. Его должны были казнить на электрическом стуле, но один ученый предложил поучаствовать ему в психологическом эксперименте, пообещав, что заключенного ждет смерть через вскрытие вен.

Заключенный согласился. Ему завязали глаза, сделали небольшой порез на запястье и поставили под руку металлическую чашу. А над ней водрузили бутылку с водой, откуда медленно, капля за каплей, падала вода. Заключенный был уверен, что это его кровь. Ученый постепенно уменьшал скорость капель, создавая иллюзию ослабления потока крови.

Со временем заключенный побледнел, дыхание стало прерывистым, сердце забилось чаще. Когда упала последняя капля, он умер. Хотя на самом деле не потерял ни единой капли крови.

Это доказывало, что человеческий разум верит в то, что воспринимает как реальность.

Джун откинулась на спинку стула. Она открыла комментарии. Многие писали что это вымысел и бред собачий. Но и автор сразу сказал, что это городская легенда.

Она уже хотела закрыть сайт, когда ее внимание привлек комментарий от мужчины. Он описывал реальный случай, который произошел с его друзьями.

Один парень захотел покончить жизнь самоубийством, наглотавшись антидепрессантов. Проглотил целую упаковку, и когда почувствовал, что ему становится плохо, вызвал службу спасения. Позже выяснилось, что его друг подменил таблетки похожими конфетами, чтобы помочь слезть с «колес». Но организм все равно отреагировал так, словно человек действительно умирал.

Джун закрыла браузер и выключила ноутбук. Она посмотрела на чашку с недопитым и холодным кофе. Оглядела столовую. Бросила взгляд на окно.

А что, если все происходящее с ней работает точно так же? Что, если призраков нет? Что, если дом ни при чем? Что, если она сама убедила себя в том, что здесь происходит нечто сверхъестественное?

Мысль одновременно успокоила и вызвала новые вопросы.

Призраки существовали отдельно от нее. А если все, что творится в доме – находится внутри ее же головы, тогда от этого не сбежать. И единственное, что ей может помочь – это визит к психотерапевту.

Джун медленно выдохнула.

Она встала из-за стола и прошла в гостиную. Записала об этом в старом дневнике. Как очередное доказательство того, что ее разум ненадежен и ему не стоит верить.

(А причина – затянувшееся одиночество в огромном доме).

Джун вдруг вспомнила, как ей не хотелось возвращаться из Бангора в Торнхейвен. Там она была счастлива. Там у нее был любимый человек, с которым ей было настолько комфортно, что она порой думала, что больше не встретит такого мужчину. Может, родственная душа дается всего один раз за все существование человека, а после лишь жалкие подделки и копии, от которых воротит.

Джун посмотрела в черный экран телевизора.

До разрыва с ним

(до его измены)

она никогда не чувствовала себя одинокой. Даже когда работала удаленно, из дома – никогда не чувствовала себя настолько уязвимой. А теперь…

Иногда она чувствовала, как пустота огромного дома давит на нее, как стены давят на того, кто страдает клаустрофобией. Она ощущала пустоту в груди, будто оттуда вырвали сердце и вместо него вставили пластиковый муляж.

Все ее близкие

(бабушка, дедушка, папа, мама)

были мертвы. Подруги разъехались. Любимый человек предал. И в целом мире у Джун не осталось никого.

Порой ей казалось, что она единственная выжившая в мире, что поглотила глобальная природная катастрофа, и на Земле больше не осталось людей. Так она ощущала свое одиночество.

И, может, именно поэтому, ей мерещилось всякое?

Джун не знала.

Порой ей хотелось, чтобы в ее жизни был хоть один человек, который бы понимал и принимал ее

(а не только призраки)

такой, какой она есть. Но это казалось чем-то недостижимым. Может, именно поэтому она так часто с момента переезда на Грейв-роуд вспоминала о своем детстве и о том, что когда-то она была по-настоящему счастлива и любима?

Джун моргнула несколько раз, прогоняя непрошеные слезы, вызванные приятно-горькими воспоминаниями.

***

Остаток дня прошел беспокойно. Джун несколько раз пыталась вернуться к переводу. Открывала документ. Читала абзац. Закрывала. Снова открывала. Снова читала. И снова закрывала.

Каждый шорох отвлекал. Ворона каркнула за окном и Джун тут же бросала взгляд на грязное стекло, за которым стелился серый день. Трубы загудели на кухне, она тут же смотрела в дверной проем, ожидая появления незримых духов или прорыва канализационной трубы.

Не выдержав, Джун захлопнула ноутбук и вышла в холл.

Она переоделась и вышла на улицу. Сначала ей хотелось расчистить снег перед домом, которого было не так уж много. Но вместо этого она решила пройтись пешком по улице.

Джун шла вперед, глядя себе под ноги. Заметив это, она выпрямилась и стала разглядывать прохожих, дома в округе и припаркованные машины.

Она дошла до дома 573, когда на противоположной сторону улицы раздался детский плач. У небольшого одноэтажного дома стояла молодая мама с коляской, в которой плакал младенец, возвещая весь мир о том, что либо он описался, либо чертовски голоден.

Сердце в груди Джун замедлилось. Дышать стало трудно. Ей вдруг стало так же плохо, как и вчера в супермаркете.

Она развернулась и едва ли не бегом бросилась обратно к дому. И пока она бежала по рыхлому снегу, ее преследовал детский плач, раздирая барабанные перепонки.

Джун запыхалась от бега и замедлилась. Перешла на быстрый шаг и прислушалась. Теперь детский плач остался далеко позади. Она выдохнула и вдохнула. Снова выдохнула и зашагала к дому 639.

Ей вдруг сделалось стыдно за то, что она так отреагировала на младенца. Почувствовала себя старой, злобной, угрюмой каргой, которая привыкла к тишине и уединению. Или человеком, который не любит детей

(в особенности их дьявольские вопли).

Нет-нет-нет.

Джун тряхнула головой, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Она всегда считала себя человеком терпеливым. Да, детский плач громкий и неприятный, но сейчас дело было вовсе не в раздражении на младенца и его мать.

Просто за последние недели она настолько привыкла прислушиваться к каждому звуку в доме, что любой громкий шум теперь действовал на нервы сильнее, чем должен был.

А плач младенца прозвучал слишком громко, слишком резко для улицы в предвечерний час.

Словно кто-то дернул натянутую до предела струну.

Джун чувствовала себя вымотанной. Усталой. Раздраженной. И ей совершенно не нравилось, что обычный детский плач заставил ее броситься бежать прочь, словно ее преследовал маньяк-убийца.

Это было ненормально. Ненормально реагировать таким образом.

Но что осталось в ее жизни нормального?

***

Джун вернулась домой. Обошла весь дом, проверяя закрыты ли окна, заперты ли двери, все ли вещи находятся на своих местах.

Никого и ничего необычного.

Только чашка с кофе, оставленная ею возле ноутбука, стояла не справа, а слева. Будто ее кто-то трогал.

– Ты сама ее переставила, – пыталась успокоиться себя Джун.

Но собственные слова ее не утешили.

Она взяла чашку и отнесла в раковину. Сразу же ее вымыла. А когда ставила на сушилку, заметила, что чайник на плите стоит не так, как она привыкла его оставлять. Обычно его носик смотрел на стену позади плиты. А теперь смотрел в сторону двери.

Джун нахмурилась и поставила так, как должно быть. Она точно знала, что не ставила его по-другому. Каждая вещь имела свое место и стояла так, что даже малейший сдвиг хоть на дюйм бросался в глаза.

– Попахивает паранойей, – буркнула Джун.

С момента возвращения в этот чертов дом Джун была просто одержима тем, что вещи должны стоять так, как она их первоначально ставила. Будь занавеска на окне задернута не так, Джун тут же это заметит. Будь ручка на окне повернута не в ту сторону, она это заметит. Будь банка с кофе повернута этикеткой с названием к стене в подвесном шкафчике, она ее поставит в прежнее положение.

– Ты слишком одержима порядком, – шепнула Джун.

Обессивно-компульсивное расстройство. Вот как это называется в психиатрической практике. Тревога и невозможность уснуть, если порядок вещей нарушен.

Но это пугало ее меньше всего

(по сравнению с тем, что творилось в доме).

Джун даже точно бы не сказала, когда с ней начались перемены по одержимостью порядка. Когда она переехала сюда.

Или

(когда он изменил тебе)

когда начала работать над переводом. «Дом тишины» был историей про молодого историка, получившего грант на исследование дома, сменившего не один десяток владельцев за последние сто лет. Каждый из владельцев оставлял после себя одну и ту же фразу. Это похоже на совпадение. Но историк и несколько его студентов начинают видеть воспоминания, которые им не принадлежат, слышат разговоры давно умерших жильцов.

К заказу на перевод романа прилагался синопсис, и Джун уже знала конец истории.

«Дом тишины» – история про следы человеческих жизней. И те, кто остается в доме слишком долго, теряют грань между собственной памятью и памятью других людей, превращаясь в тишину, которую никто не слышит.

Может, это тоже оказывало влияние на то, что происходит с Джун.

К вечеру ей стало казаться, что кто-то постоянно ходит по дому. Она еще раз обошла каждую комнату. Никого. Но стоило ей вернуться на кухню, как где-то снова раздавался скрип половиц под чьим-то весом.

Дом будто издевался на ней.

(Или это делал ее разум).

Тревога превратилась в постоянный зуд под кожей, который невозможно было снять просто почесавшись.

После ужина Джун решила лечь пораньше.

Она направилась к лестнице. И проходя мимо большого зеркала в старой деревянной раме, невольно посмотрела в него. Обычное отражение ее собственного уставшего и бледного лица с растрепанными волосами.

На мгновение Джун показалось, что отражение изменилось. Словно кто-то подменил кадр в фильме.

Джун замерла.

В зеркале стояла она же. Но другая. С опухшими от слез глазами. Такая, какой она была после измены человека, с которым собиралась встретить вместе старость.

Джун моргнула.

И отражение снова стало обычным.

Джун резко отвернулась. Сердце неприятно кольнуло. Память все еще хранила ту боль, что навечно похоронена в ее закоулках.

Она шагнула к лестнице. Но снова бросила взгляд на зеркало.

Теперь в отражении она была одета в черное платье с горлышком. В таком она была на похоронах мамы. Бледная. Разбитая. Опустошенная.

Джун отшатнулась. Отражение снова стало нормальным, показывая Джун ее собственное испуганное лицо и часть холла.

Она на секунду прикрыла глаза, пытаясь взять себя в руки и заставить сердце биться ровнее. Затем выдохнула и снова посмотрела в зеркало.

Отражение снова изменилось.

Теперь Джун видела свою самую страшную версию. Посеревшее лицо, покрасневшие глаза то ли от слез, то ли от бессонницы. В зеркале она стояла неподвижно, глядя куда-то мимо, словно внутри что-то навсегда сломалось.

Джун затрясла головой и торопливо поднялась по лестнице.

Дверь спальни Джун по привычке подперла стулом и забралась на кровать. Она долго сидела, пытаясь успокоиться и найти рациональное объяснение.

Усталость. Недосып. Стресс. Тревожность. Подсказывала логика.

Но внутри росло другое чувство. И последнее отражение зеркала словно давало подсказку. Рано или поздно Джун сойдет с ума. Она уже не доверяла себе

(реальности).

Джун забралась под одеяло и погасила свет. Она закрыла глаза. Но перед ними все равно стояло зеркало. И лица. Ее собственные лица. Одно за другим. Словно кто-то по ту сторону зазеркалья перебирал самые болезненные страницы ее жизни. Чтобы окончательно убедить ее в том, что прошлое никуда не исчезло. Что человек состоит не из счастливых воспоминаний, а из потерь. Словно искал то, на котором она окончательно сломается. И получал от этого странное, почти болезненное удовольствие.

Глава 13. Шаги в пустом доме

Джун проснулась рано утром. Она сходила в туалет пописать и обнаружила на трусах маленькое кровавое пятнышко. Ей пришлось снять трусы и надеть чистые, куда она тут же приклеила прокладку.

Кажется, из-за стресса последних дней ее менструальный цикл сбился, и месячные пошли с задержкой на два дня. В привычном ритме жизни она тут же отправилась бы к врачу, но сейчас такая мелочь, как сбитый цикл, волновали ее меньше всего.

Джун вернулась в спальню и снова забралась под одеяло. Она подоткнула его со всех сторон и тут же провалилась в сон. Ей снился конец света или его некое подобие. Во сне она все время куда-то бежала. То в темноте под мерцающие ночные огни, то переправлялась по воде с группой людей, а то и вовсе взбиралась по бесконечным лестницам заброшенных зданий.

Окончательно она проснулась в полдень. Но еще долго лежала под одеялом, глядя в потолок. Сон оставил после себя неприятную тяжесть. Усталость. Будто она на самом деле куда-то бежала и карабкалась по лестницам.

Через полчаса Джун все же заставила себя выбраться из постели. Она приняла горячий, почти обжигающий душ.

Выйдя из ванной, она увидела на полу влажные следы босых ног. И явно не ее. Дорожка вела к лестнице на мансарду. Джун, покрепче придерживая полотенце у груди, поднялась наверх. Следы обрывались в маленьком холле, но не вели ни к одной из дверей. Она всмотрелась в пол. Следы начали уменьшаться и высыхать. Джун провела по полу рукой. Он был сухим.

(Показалось?)

Джун покачала головой и вернулась в спальню, чтобы одеться. Потом она спустилась на кухню и приготовила завтрак, который больше напоминал обед.

Горячий кофе немного привел ее в чувство. По крайней мере, настолько, чтобы открыть ноутбук и вернуться к переводу романа Роми Моро.

Работа неожиданно пошла хорошо. Словно после сна и кофе у Джун появился прилив сил и небывалой энергии.

Слова больше не менялись. Предложения оставались в том же порядке, в котором Джун их писала. Никакие посторонние фразы не появлялись между строк.

Джун даже несколько раз перечитала готовые страницы, ожидая увидеть очередную выходку собственного

(а может и нет)

воображения.

Но на экране высвечивался только обычный текст, который она набирала, быстро перебирая пальцами по клавиатуре

Джун работала без остановки. Час за часом. Абзац за абзацем. В какой-то момент она настолько погрузилась в перевод, что перестала следить за временем. Казалось, что оно застыло восковой фигурой. Перед глазами существовали только французские предложения и их английский аналог.

В какой-то момент герои романа «Дом тишины» перешли на латынь.

Veritas nunquam perit.

Fallaces sunt rerum species.

Две фразы, которые слишком отчетливо выделялись из французского текста. В романе стояли сноски, и Джун тут же добавила их в документ с переводом.

Правда никогда не исчезает.

Не все то, чем кажется

Допечатав, Джун снова их перечитала и несколько минут смотрела на фразы. В контексте романа они смотрелись весьма удачно, раскрывая главного героя

(историка),

как человека, который много чего знает. А умные персонажи всегда восхищают читателей.

Вот только его фразы заставили Джун задуматься. Словно они предназначались ей.

Правда никогда не исчезает. Даже Себастьян на это намекал. Вот только Джун не знала, о какой правде идет речь. И где ее искать и кого спрашивать, если из всей семьи Браун среди живых осталась лишь она одна?

Не все то, чем кажется. Джун уже и сама подозревала, что разум сыграл с ней злую шутку, подкидывая слуховые и зрительные галлюцинации, будто она сидела на наркотиках. И она уже сомневалась, что реальность, а что плод ее больного воображения.

Джун решила не зацикливаться на этом. Она продолжила работу над переводом. Но роман словно назло подкидывал фразы, которые откликались Джун.

Il savait qu'il devenait fou. Du moins c'est ce qu'il voulait croire.

Она, не задумываясь, напечатала перевод. Перечитала предложение. И замерла.

Он знал, что сходит с ума. Или хотел так думать.

И снова, будто речь шла о Джун. Она начинала видеть в Этьене

(главном герое)

себя.

Совпадение?

Джун не знала. С момента возращения в этот дом все казалось странным. Не поддающимся логике и здравому смыслу.

Сохранив документ с переводом, Джун выключила ноутбук и глянула в окно. Ночь наползла на Торнхейвен незаметно.

Джун потерла уставшие глаза. Размяла затекшую шею. Казалось, что тело задеревенело от долгого сидения, а мозг размяк и превратился в жидкую кашу.

Джун закрыла крышку ноутбука и откинулась на спинку стула. В доме стояла тишина. Спокойная. И не привычная.

Она прикрыла глаза, стараясь не о чем не думать. Но мысли будто получили зеленый сигнал и снова стали свободно бродить в голове.

Отчего-то ей вспомнился Бангор с его кофейнями, милыми магазинчиками и красивой набережной, где было многолюдно даже зимой.

Вспомнился он. Ее бывший.

Джун поморщилась. Даже спустя месяцы воспоминание о нем вызывало неприятный привкус разочарования. Будто она купила красивую картину в позолоченной раме, а потом однажды, подойдя ближе, увидела, что краска облупилась, а на раме трещины.

Она встала из-за стола и прошла на кухню. Достала из холодильника мясо и овощи, и начала готовить ужин. Монотонная работа отвлекала. Мозг расслабился, погруженный в рутину.

Когда Джун закидывала нарезанную картошку, морковь и лук на сковороду, где уже томились несколько ломтиков мяса, разум снова подбросил ей забытое воспоминание.

Оно было странным. И казалось нереальным, словно принадлежало вовсе не ей.

Джун замерла посреди кухни с разделочной доской в одной руке и ножом в другой.

Ей вспомнилось, что она держала на руках младенца. Совсем маленького, с носом-кнопкой. Он мирно сопел в ее руках, завернутый в голубое одеялко. Джун будто ощущала его вес. Его тепло. Запах детской присыпки под подгузником.

Джун нахмурилась. Воспоминание казалось размытым. Неясным, как попавшая под воду фотография, где расплылись краски.

Она не могла понять, где находится и чей это ребенок. Память ускользала, становясь похожей на сон.

Джун несколько раз моргнула и двинулась к раковине. Положила в нее доску и нож. Вернулась к плите и перемешала жаркое.

У многих знакомых

(по большей части это были друзья бывшего)

были дети. У кого-то совсем крохи

(как в этом воспоминании),

у кого-то уже готовились пойти в школу.

Она не раз могла держать чужих младенцев на руках. Могла даже не запомнить такую мелочь. Но отчего-то грудь наполнилась тяжестью. Сожалением, что у них так и не получилось стать родителями.

Джун потерла виски.

Да уж, память страшное оружие. Хуже атомной бомбы. Всегда умудриться подкинуть то, что вызывает противоречивые чувства, со смесью боли, тоски и разочарования.

***

После ужина Джун хотела почитать книгу, но мозг и так был слишком перегружен. Работа над переводом, забытые воспоминания

(совсем как в романе Роми Моро)

и бесконечные попытки понять, что с ней происходит, выжали ее досуха. Даже простые действия вызывали тяжесть, словно отдых требовался не только мозгу, но и телу.

Джун прошла в гостиную и включила телевизор. Минут тридцать она следила за действиями и разговорами героев на экране, но словила себя на том, что не понимает происходящего.

Она выключила телевизор. Дом моментально погрузился в тишину. Такую же, какая окутала ночной город за стенами дома.

Она поднялась в свою спальню. Забралась в кровать, но сон не шел, хотя она и чувствовала усталость.

Она повернулась на правый бок. Потом на левый. Легла на живот, словно искала удобную позу для сна и никак не могла найти. Перевернулась на спину и уставилась в потолок, где ветви вяза бросали причудливые тени в свете уличных фонарей.

Так она пролежала минут тридцать. Затем откинула одеяло в сторону и стала бесцельно бродить по комнатам второго этажа. Потом спустилась вниз.

Ей казалось, что она проверяет дом. Заперты ли двери, закрыты ли окна. На самом деле Джун и сама не знала, что делает.

Она не могла уснуть и бродила по дому как беспокойный дух.

Усталость наваливалась на плечи, но сон не шел. Словно организм забыл, что нужно выработать мелатонин.

Около полуночи Джун стояла в холле первого этажа. Она, наверное, проверила входную дверь раз в пятый, чтобы окончательно убедиться в том, что она заперта на замок.

И тогда она услышала шаги. Тихие. Едва различимые.

Они доносились со второго этажа.

Джун замерла. Сердце сжалось до размера грецкого ореха.

Шаг. Еще один.

Скрипнула половица.

Джун подняла голову. Темный лестничный пролет уходил вверх. Туда, где царил мрак.

Джун прислушалась.

Тишина.

Несколько секунд ничего не происходило. Она уже решила, что ей показалось. Почудилось.

И тогда шаги прозвучали снова. Медленно. Неторопливо. Словно кто-то ходил по коридору возле ее спальни.

Джун почувствовала, как холодеют босые ступни.

Старые дома скрипят. Оседают. Шумят. Повторяла она себе в десятый раз. Но шаги не были похожи на скрип дерева. Они звучали размеренно.

Шаг. Пауза. Еще шаг. Пауза.

Будто кто-то прогуливался по второму этажу.

Джун продолжала стоять. Не двигаясь. Не убегая.

Она вдруг поняла, что боится увидеть источник этих звуков. Человека. Или призрака. Потому что тогда ей придется признать одно из двух. Либо в доме действительно кто-то есть. Либо никого нет. И второе пугало гораздо сильнее.

Наверху снова скрипнула половица. Потом еще одна. Шаги медленно переместились к дальнему концу коридора. Туда, где располагалась лестница на мансарду.

Джун сглотнула.

Какое-то время не доносилось ни звука.

Джун ждала. Прислушивалась, глядя на потолок и на перила. Слабый источник света от ночной лампы, стоявшей на тумбочке у ее кровати, тонким лучом падал в коридор второго этажа. Но это не давало возможности увидеть в темноте что-либо.

В холле горела лампа у зеркала. Но и она была тусклой. Так что можно было только догадываться о том, кто притаился в ночной тьме.

Снова скрипнула половица.

Шаг. Еще один. Пауза.

Джун перестала дышать.

Легкий, почти невесомый топот, пронесся по коридору рядом с ней, а затем затих у двери, что находилась перед лестницей.

Джун ощутила, как волна холода проскользнула по спине, обволакивая шею и покалывая затылок.

Дом погрузился в тишину. Мертвую и неподвижную, как лес под снегом. И в этой тишине Джун отчетливо услышала собственное дыхание.

Прошла минута. Затем другая. Джун неподвижно стояла в холле и прислушивалась. Она ждала. Ждала, что некто спуститься вниз и впечатает ее в стену, как это показывают в фильмах ужасов.

Но ничего не происходило.

Осталось только ощущение чужого присутствия. Оно расползалось по дому невидимым туманом. Просачиваясь между стен. Прячась в углах.

Джун еще долго стояла у лестницы, не решаясь подняться наверх. Наконец она заставила себя сделать шаг вперед. Затем еще один. Доски под ногами тихо поскрипывали, и каждый звук заставлял вздрагивать.

Она медленно подошла к лестнице и положила ладонь на перила, крепко вцепившись пальцами в дерево.

Поднималась она не спеша, стараясь не думать о том, что ждет ее наверху, в темном коридоре.

Но когда Джун переступила последнюю ступеньку, там никого не оказалось. Ни человека. Ни открытых дверей. Ни следов чужого присутствия. Двери в комнаты закрыты. Все выглядело обычным.

Джун стояла у лестницы и прислушивалась. Дом молчал. Только где-то в стенах тихо гудели трубы.

И все же у нее осталось чувство, что кто-то успел уйти за секунду до ее появления.

Она еще несколько секунд смотрела в темный коридор с тонкой полоской света из спальни, пытаясь убедить себя, что это всего лишь игра ее собственного уставшего разума. Но когда Джун вернулась в спальню и закрыла дверь, ей никак не удавалось избавиться от ощущения, что тот, кто разгуливал по второму этажу, знал о ее присутствии не меньше, чем она о его.

Глава 14. Потерянный день

Она проснулась, когда за окном еще было темно. Сходила пописать, а потом спустилась вниз, чтобы попить воды. Вернулась в спальню, забралась под одеяло и тут же провалилась в сон.

Когда она проснулась снова, за окном светило яркое солнце, какое бывает только летом.

Первое время Джун просто лежала, глядя в потолок. Вместо привычной тревоги она ощущала спокойствие, какого не испытывала с момента своего возвращения в этот дом.

Через приоткрытую дверь до Джун долетали обрывки голосов. Она нахмурилась и тут же села в постели.

Отбросив одеяло в сторону, она соскользнула с кровати и на цыпочках подошла к двери. Отодвинула стул и медленно открыла дверь, молясь, чтобы та предательски не скрипнула.

Только стоило подумать о спокойствии, как его вытеснял позабытый страх.

Джун вышла в коридор и прислушалась. Голоса не смолкли. Наоборот стали громче.

Она подошла к лестнице и медленно стала спускаться. На пути к кухне Джун уловила запах крепкого кофе, какой обычно варил по утрам папа. Пахло жареным беконом. Настолько аппетитно, что в животе у Джун заурчало.

Хлопнула дверца подвесного шкафчика. Загремела посуда. Скрипнули половицы. Раздался знакомый до боли мамин смех.

Сердце болезненно дрогнуло и сжалось.

Джун медленно вошла на кухню и замерла.

Папа раскладывал по тарелкам яичницу с помидорами и беконом. Мама сидела за столом и держала в руках чашку

(свою любимую)

с женщиной в красном платье, державшей над головой факел.

Родители

(в особенности мама)

выглядели так же, как и много лет назад

(когда еще были живы).

Темные волосы собраны в конский хвост. Домашняя футболка с логотипом папиной любимой бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс». Легкая улыбка застыла в уголках губ.

Джун помнила ее такой, хоть память со временем и стирала воспоминания и образы, словно в мозговом компьютере заканчивалась память, и ненужные файлы требовалось удалить для оптимизации мыслительных процессов.

– Доброе утро, соня, – улыбнулся папа, чуть повернувшись к ней.

На глазах Джун навернулись слезы. Ей пришлось их сморгнуть, чтобы не разрыдаться.

Она бросилась к папе и поцеловала его в щеку. Затем подошла к маме и наклонилась, чтобы обнять ее.

Все выглядело так, словно ничего не произошло. Словно смерть никогда не приходила в этот дом.

– Что это с тобой сегодня?! – удивилась мама.

– Давай садись завтракать, – папа поставил на стол три тарелки. – Бабушка грозилась, что если мы не уложимся в двадцать минут, то останемся без блинчиков. А ты знаешь, как я обожаю ее блинчики с вишневым джемом.

Он села на стул и тут же стал уминать яичницу. Мама стала над ним подшучивать. Даже когда на кухню вошел дедушка с неизменным блокнотом и газетой в руке.

Джун молчаливо наблюдала за тем, как он наливает в чашку кофе, не обмолвившись ни с кем ни словом, погруженный в собственный мир. Она почти все время молчала, медленно ковыряя свой завтрак. Смотрела на родные лица и боялась лишний раз моргнуть. Боялась, что все исчезнет. Словно все это – мираж в пустыне.

Но все оставалось по-прежнему.

Когда они доели, папа убрал со стола посуду, а мама принялась ее мыть. После на кухню заявилась бабушка, сердито и нарочно уперев руки в бока. Папа лишь рассмеялся и тут же ретировался с кухни, боясь отхватить от бабушки полотенцем.

Все выглядело так, словно иначе и быть не могло. Словно та жизнь, где Джун потеряла всю семью

(одного за другим)

было страшным кошмаром, а это – и есть реальность

(которую ей не довелось увидеть).

После завтрака они с мамой взяли корзину с бельем и вышли на задний двор, чтобы развесить белье на свежем воздухе. Теплый летний день обещал быть жарким. Скромный ветерок обдувал их лица. Солнце слепило глаза. Влажные вещи пахли приятной свежестью и чистотой.

Джун вдруг поняла, что давно уже не думает о доме и всех его странностях. Все это казалось бесконечно далеким. Словно происходило не с ней, а с кем-то другим.

За обедом она молчала. Но никто не спрашивал, почему она молчит. Они говорили о погоде, о соседях

(семейной паре, что не могла иметь детей).

Папа рассказывал историю, случившуюся у него на работе. Дедушка спорил с ним и вставлял колкости. Бабушка наоборот возмущалась, что мужчины вечно говорят глупости. Мама только смеялась над ними. И этот смех звучал громче всех слов. Джун хотелось слушать его вечно.

Именно в этот момент Джун поняла, что чувствует себя безмерно счастливой. По-настоящему. Тихо и спокойно. Как люди, которым больше ничего не нужно.

И вдруг ей стало страшно. Потому что такие моменты не длятся долго. Потому, что она не хотела уходить отсюда. Никогда. Словно она обрела рай внутри себя.

После обеда они всей семьей сыграли в настольные игры. Дедушка настаивал на шахматах, но большинство проголосовало за «Монополию».

Время текло плавно и спокойно. Словно стрелки часов навсегда остановились или перестали существовать.

Джун выглянула в окно. Солнце все еще висело в полуденном положении, хотя должно было клониться к закату. Оно висело над деревьями и почти не двигалось.

Джун нахмурилась. Но кажется, никто не зацикливался на этом. Никто кроме нее.

Она пожала плечами. Мало ли в мире странностей. Есть вещи и похуже, чем застывшее на небе солнце.

День продолжался.

После ужина вся семья собралась в гостиной. Дедушка уединился в кресле с книгой Эдгара Алана По. Бабушка села в другое кресло и вязала спицами носки, словно заранее готовилась к холодной и лютой зиме. Джун сидела на диване рядом с мамой и папой. Он включил какой-то старый фильм, но Джун не особо следила за развитием сюжета. Она наслаждалась моментом в кругу родных и любимых людей.

Джун посмотрела на маму. В очередной раз убеждаясь в том, что самая опасная болезнь обошла ее стороной. Словно не было тех тяжелых дней, когда мама выглядела изможденной и постаревшей сразу на десяток лет, когда врачи поставили смертельный диагноз.

Мама поймала ее взгляд и повернула голову.

– Что такое? – спросила она, и в ее голосе прозвучала теплая забота.

Джун пожала плечами.

– Ничего, – ответила она и улыбнулась.

Но внутри появилось неприятное чувство. Будто она что-то забыла. Не важное, но необходимое. Как выключить из розетки утюг перед дальней поездкой.

Мама улыбнулась и ничего не ответила. Лишь продолжала смотреть на нее.

Джун ощутила какую-то перемену. Оглядела остальных. Дедушка, бабушка, и даже папа будто застыли. Словно кто-то нажал на стоп-кадр, и картинка перестала проигрываться.

– Все будет хорошо, – вдруг сказала мама.

Она взяла Джун за руку. Ладонь оказалась теплой и мягкой.

– Ты о чем? – нахмурилась Джун.

Она снова оглядела остальных. Все смотрели на нее. Будто прощались. И сердце неприятно кольнуло.

– Мам?

– Не бойся, милая.

– Чего?

Мама убрала руку. И расстояние на диване между ними увеличилось, словно диван был сделан из пластилина и его кто-то удлинил.

– Не бойся, милая, – снова повторила мама. – То, что потерялось, не всегда исчезает.

– О чем ты? – не поняла Джун.

Но ответа не последовало. Комната начала растворяться. Лица размывались, как на плохо проявленном снимке. Исчезли звуки. Стены осыпались вниз грудой песка и цементной пыли.

– Мам! – закричала Джун и бросилась вперед.

Мир рассыпался на части.

Джун резко открыла глаза. Несколько секунд она не понимала, где находиться. За окном спальни было темно. На город наползли зимние сумерки. Те, что приходят слишком рано, проглатывая тусклый серый день.

Часы на прикроватной тумбочке показывали четыре часа пополудни. И Джун поняла, что проспала почти весь день. А еще поняла, что ее глаза намокли от слез. Тех самых, что бывают только в моменты, когда снится что-то настолько хорошее и реальное, но туда никак нельзя вернуться.

***

Джун долго сидела за кухонным столом, глядя в одну точку на стене. Кофе остыло раньше, чем Джун выпила половину. За окнами уже окончательно стемнело.

Сон не выходил у Джун из головы.

Но это был не кошмар. Наоборот. Прекрасный, чудесный сон, в который хотелось вернуться и остаться там навсегда.

Все последние недели некто преследовал ее в собственном доме. Снились кошмары. А теперь от воспоминаний болезненно сжималась грудная клетка, что становилось трудно дышать.

Она видела не призраков. Она видела живых родителей. Бабушку с дедушкой. Свою семью. По которой, надо признаться, чертовски сильно скучала.

Джун сидела, обхватив холодную чашку руками, и пыталась понять, почему сон оставил после себя такую тяжесть.

Может, потому что она впервые за долгое время чувствовала себя счастливой. Пусть даже во сне. Все было настолько реальным, что часть ее до сих пор отказывалась принимать пробуждение. Будто настоящий мир остался там. В ее подсознании. А этот мир являлся лишь его бледной копией. Подделкой.

Джун невесело усмехнулась.

Странно было после долгих дней страха и бессонницы увидеть нечто доброе. Родное.

Раздался настойчивый стук, и Джун невольно вздрогнула, расплескав на поверхность стола холодный кофе. Стучали в заднюю дверь.

Джун покосилась на кухонные ножи, когда направилась к двери, но все же решила обойтись без холодного оружия.

– Это Себастьян, – раздалось из-за двери.

Джун даже не удивилась и открыла дверь.

– Решил проведать тебя, – произнес Себастьян, дыша на замерзшие пальцы.

– Начинаю думать, что это твое хобби.

– Есть и более странные увлечения.

Он снова дыхнул на пальцы, пытаясь их согреть. Холодный воздух и Джун больно куснул за открытые участки кожи. Она посторонилась, пропуская Себастьяна внутрь. Они прошли на кухню.

– Чай? Кофе? – спросила она, промакивая кофейную лужицу сухой салфеткой, стоявшей в салфетнице тут же на столе.

– Нет, спасибо, – покачал он головой.

– Уверен?

Он кивнул. Огляделся, словно прежде никогда здесь и не был, и сунул руки в карманы. Джун села за стол и отодвинул в сторону чашку. Себастьян долго глядел на нее, затем занял место напротив.

– Выглядишь так, будто тебя переехал грузовик.

– Спасибо за комплимент.

Он усмехнулся.

Джун вздохнула. И рассказала ему про сон. Про родителей. Про бабушку с дедушкой. Про целый день, которого в реальности никогда не существовало.

Себастьян слушал молча и не перебивал. Все это время он внимательно на нее смотрел и кивал.

– И это было по-настоящему, – закончила она.

(Как и шаги, которые она слышала каждую ночь).

– Иногда людям снится то, чего им не хватает, – произнес Себастьян.

– Звучит как цитата из дешевой книги.

Себастьян усмехнулся.

– Думаю, тебе этого не хватало, – добавил он.

– Моей семьи?

– Покоя. Что остался в прошлом.

Джун хотела бы с ним согласиться. Потому что ответ оказался слишком точным. Но она лишь покачала головой и сказала:

– Прошлое должно оставаться в прошлом. К чему ворошить осиное гнездо? Чтобы осы тебя больно искусали?

Себастьян тихо рассмеялся.

– Порой стоит вернуться к прошлому, чтобы понять, как жить в настоящем.

– Ненавижу, когда люди говорят пафосными речами, – она закатила глаза. – Бесит.

– Учту на будущее.

Джун улыбнулась. И снова почувствовала себя живой. Тем человеком, которым она была до возвращения в

(проклятый)

дом 639.

– Останешься на ужин? – спросила Джун, сама не зная, зачем вдруг это предложила.

Теперь она чувствовала себя так, словно пригласила его на свидание, от которого он откажется с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента. Но ей просто хотелось хоть один вечер побыть в компании с кем-то

(даже в компании этого странного типа),

кто мог бы заполнить тишину этого дома своим голосом. И чье присутствие не заставило бы сомневаться в собственном рассудке.

– Прости, но мне пора.

Джун поджала губы. После прозвучавшего вслух ответа, она еще больше почувствовала себя опустошенной. Ей было так одиноко в этом доме, в этом городе, что все свои вечера она проводила одна. Вот и этот ничем отличаться от предыдущих не будет. Отказ Себастьяна еще живее подчеркнул ее одиночество.

– Ладно, – ответила она.

– Можешь не провожать, – он встал со стула. – И не забудь запереть двери.

Джун вымученно улыбнулась и едва заметно кивнула.

Когда дверь за Себастьяном закрылась, Джун убрала со стола две кружки. На дне второй плавала долька лимона. Она могла поклясться, что пила кофе одна. Может, забыла убрать за собой вчера?

Несколько секунд она смотрела на них, потом слабо улыбнулась, списав все на усталость и разбитость, и открыла воду.

С момента пробуждения ей стало хуже. Не потому что вернулась в мир, где ее преследовали призраки, а потому, что она снова почувствовала себя потерянной. Гостьей в мире, где больше не осталось никого из тех, кто любил ее безоговорочно.

Глава 15. Соседи

До позднего вечера Джун работала над переводом романа «Дом тишины». Перевела всего две главы, но этого хватило, чтобы отвлечься и переключить внимание на что-то более существенное.

Поужинав пастой в сливочно-сырном соусе, Джун набрала ванну и забралась в обжигающе-горячую воду, прихватив с собой бокал красного вина.

Она старалась не зацикливаться на том, что будет происходить в доме, начиная от звука шагов до жутких отражений в зеркалах. Отчего-то ей казалось, что сегодня призраки не будут ее беспокоить. Дадут ей передышку и отдохнут сами, чтобы позже напугать ее до смерти.

Джун сдула пену с левой руки. Сделала глоток вина и подумала о том, что завтра ей обязательно нужно выбраться на свежий воздух. Прогуляться по городу. Купить продуктов. Может, даже накупить йогуртов и объесться ими до тошноты.

Надев чистую пижаму, Джун прошла в спальню и сразу же подперла дверь стулом.

(На всякий случай).

Затем забралась в кровать и тут же заснула. На этот раз ей не снилось ничего. Абсолютно.

(Или она не запомнила).

Утром Джун проснулась с ощущением легкости. Редкое явление за последние несколько недель. Словно передышка, какую испытывает человек после долгой болезни, когда высокая температура спадает.

Она неспешно позавтракала медовыми хлопьями с молоком. Сделала крепкий кофе, что его горечь долго еще ощущалась на языке.

После Джун переоделась в джинсы и свитер, надела сверху черное пальто и обулась. Она прихватила сумку, наспех засунув в нее дневник. Может, зайдет в «Корицу» и перечитает записи.

На улице все еще лежал снег, а в небе бледным диском светило солнце. Словно говорило, что день будет чудесный.

Джун закрыла дверь на ключ и дернула ручку, убеждаясь в том, что та заперта. Она спустилась по ступенькам с бодростью и направилась к машине, припаркованной у тротуара.

Пока двигатель машины прогревался, Джун включила магнитолу. The Score пели о страхе. И их слова снова возвращали Джун в кошмар последних недель.

Она тряхнула головой, прочищая голову.

(Хватит!)

Она медленно выехала с Грейв-роуд и двинулась в сторону супермаркета. Дом 639 постепенно исчезал из поля зрения, когда Джун бросала взгляды в зеркало заднего вида. Вместе с ним и ослабевала тяжесть внутри.

В городе кипела жизнь. Беспрерывно ездили машины. Куда-то торопились люди, кутаясь в шарфы. Рядом с кондитерской «Кэнди шоп» девушка фотографировала витрину с выставленными в ней тортами и пирожными.

Все выглядело настолько обыкновенным, что Джун стало неловко. Словно она чужая на этом празднике жизни. В ее доме было настолько тихо и пусто, что привычная городская суета вызывала тревогу.

В супермаркете Джун долго расхаживала, выбирая продукты так тщательно, словно готовилась к большому приему гостей.

(Иронично, ведь гостей у нее никогда не бывает).

В итоге она провела в магазине добрый час, если не больше. Загрузила пакеты с продуктами в багажник и направилась в сторону дома. Но проезжая мимо городского парка, Джун решила немного пройтись пешком.

Припарковав «кадиллак», Джун взяла сумку и пошла по расчищенным от снега аллеям. Свежий воздух приятно холодил. Возвращал к жизни, отрезвляя от замкнутого пространства дома на Грей-роуд. Ветви деревьев тянулись к небу, напоминая длинные костлявые пальцы.

Она дошла до центра парка. Терновая дева все еще стояла на пьедестале, наблюдая за посетителями парка. От ее каменного взгляда Джун сделалось не по себе, словно она знала то, чего не знала Джун. И она решила вернуться обратно к машине.

Джун едва не сбил бегун в тайтсах, спортивной ветровке и лыжной шапочке. Мужчина не намного старше Джун даже и не подумал извиниться, словно это она, Джун, налетела на него.

Она бросила на него злобный взгляд, надеясь, что тот споткнется и упадет, зарывшись носом в сугроб.

(Грубо, но типы вроде него этого заслуживают).

Джун подошла к свободной лавочке. Стряхнула с нее снег и села. Несколько минут она просто любовалась заснеженным парком и тишиной. Не той давящей, что была в доме, а свободной и умиротворяющей.

Затем Джун достала из сумки дневник и перечитала последние записи. Снова полезла в сумку и начала долго в ней копаться в попытке отыскать ручку. Та лежала на дне сумки, заваленная кошельком, ключами от дома, упаковкой бумажных салфеток, расческой, перчатками и еще бог знает чем.

Джун сняла с ручки колпачок и начала писать о вчерашнем сне. Ей хотелось, чтобы среди бредовых записей было хоть что-то приятное. Даже если это всего лишь сон.

Когда она закончила писать, почувствовала, как пальцы правой руки покалывают от напряжения и холода. Спрятав дневник и ручку в сумке, Джун встала со скамьи и направилась к выходу из парка.

Навстречу ей шел мужчина со шпицем на поводке. Маленький комок шерсти облаял Джун, словно она хотела ограбить хозяина. Почему-то мелкие собаки всегда агрессивнее и злее бойцовских пород.

Выйдя из парка Джун столкнулась с семейной парой. Мужчина катил перед собой коляску, в которой мирно спал младенец. Женщина с уставшим выражением лица шла рядом, спрятав руки в карманах длинной баллоневой куртки. Шапка надвинута на глаза, словно она хотела развидеть коляску, а то и вовсе убежать подальше.

На этот раз Джун не овладела паника. Может, потому что ребенок не надрывался в истошном плаче. Она лишь обернулась, когда парочка оказалась у нее за спиной, и заглянула в коляску. Словно хотела убедиться в том, что в ней вообще есть ребенок.

Одетый в комбинезон и укрытый теплым пледом, младенец тихо лежал в коляске и разглядывал мир большими голубыми глазами.

Джун поспешно отвернулась. Словно подглядывала в окна соседям. Отчего-то глаза малыша показались знакомыми. Хотя, по слухам, все дети рождаются голубоглазыми. Лишь через несколько месяцев их глаза темнеют и меняют цвет.

Да и с чего она вообще об этом думает? Мало ей того, что она итак медленно сходит с ума, не доверяя самой себе?

(Нет).

Она ведь поэтому и вела дневник. Чтобы доказать

(себе),

что не теряет рассудок. Что память не изменяет ей. Что все, что записано в дневнике было на самом деле и в том порядке, в котором она писала.

Она дошла до машины и забралась внутрь, забросив сумку на пассажирское сиденье. По дороге к дому она снова слушала музыку, чтобы не чувствовать давящее одиночество и пустоту. Imagine Dragons пели о вмешательстве призрака. Слова «завел меня, сломал меня» особенно откликались Джун. Ведь ее тоже кто-то

(некто)

пытался сломать. Сломить.

И она вот-то готова была сдаться.

***

Джун припарковала машину у тротуара. Она стояла перед открытым багажником, собираясь достать пакеты с покупками, когда ее кто-то окликнул.

– Господи, Джун!

Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стояла пожилая супружеская пара. Худощавый высокий мужчина в длинном сером пальто и шерстяной кепке. Он держал под руку чуть полную женщину, ниже его головы на две. На ней красовался красный берет и пальто ему в тон. Из-под воротника выглядывал белый хлопковый шарф.

– Давненько тебя не видели, – женщина улыбнулась.

Несколько секунд Джун стояла, как застывшее изваяние. Она всматривалась в их лица, пытаясь вспомнить, отчего они выглядят так знакомо.

Джун всегда плохо запоминала имена. Даже известных голливудских актеров, не то, что людей, с которыми могла учиться вместе или работать. Но на лица у нее память была отличная. Она перебирала в голове знакомые фамилии, пока одна из них, наконец, не всплыла сама собой.

– Мистер и миссис Смит? – с сомнением уточнила она, боясь, что могла ошибиться. Насколько она помнила, так звали соседей из дома 638, что стоял через дорогу.

Женщина широко и добродушно улыбнулась.

– Бедняжка, столько хлопот, что уже и забыла соседей, – произнесла она.

– А прошло-то всего несколько месяцев, – усмехнулся мистер Смит.

Джун непонимающе посмотрела на него.

– Простите?

– Мы тогда с тобой говорили у почтового ящика, – он кивнул на старенький ящичек с облупившейся серой краской и номером дома. – Ты говорила, что скорее всего будешь продавать родительский дом.

Джун медленно покачала головой. Она бы запомнила такое. Если уж не разговор с соседями, то хотя бы мысль о продаже дома. Но этого не было. Не могло быть.

– Вы что-то путаете.

– Ну как же?! – охнула миссис Смит. – Это было в конце осени.

– Я вернулась только в конце декабря, – ответила Джун. – Последние три года я вообще не была в Торнхейвене.

Повисла неловкая пауза. Миссис Смит выглядела ошарашенно. Джун же не могла взять в толк, с чего соседи взяли, что она приезжала сюда осенью?

Мистер Смит негромко кашлянул.

– Хм… – протянул он. – Значит, память нас уже подводит. Возраст, знаешь ли, берет свое.

Он улыбнулся. Джун осторожно выдохнула и улыбнулась в ответ. Но внутри что-то неприятно закопошилось, как черви, шевелящиеся в кишечнике.

Наверное, они ее с кем-то перепутали. С кем-то из соседей вниз по улице. Просто ошиблись. Люди часто ошибаются. Особенно, когда им далеко за семьдесят.

– Наверное, рада вернуться спустя столько времени? – спросила миссис Смит.

Джун пожала плечами.

– Сложно сказать. Все осталось как прежде, но иногда дом кажется чужим.

Особенно, когда по ночам слышен топот, вещи меняют свое место, а зеркала отображают не то, что есть на самом деле.

– Так всегда бывает после потери близких, – кивнула миссис Смит с пониманием.

Мистер Смит поправил воротник пальто, хотя тот и так лежал безупречно.

– Так ты все-таки будешь продавать дом? – поинтересовался он. – Помню, как твой папа вечно что-то чинил. То водосточную трубу, то машину. А твоя мама вечно его подгоняла к ужину, когда он долго возился.

Он усмехнулся.

– А твоя бабушка любила сесть летним днем на крыльце и вязать носки на зиму, орудуя спицами так быстро, что они прямо-таки летали. Всегда этому удивлялась. Я за свою жизнь так и не научилась рукодельничать. Больше выпекать люблю.

– Да, стряпня у тебя что надо. Поэтому-то на тебе и женился.

Джун улыбнулась. Было приятно знать, что кто-то еще помнит семью Браун. Чета Смитов жила на Грейв-роуд столько, сколько Джун себя помнила. Кажется, что они были старожилами этой улицы. Знали всех и про всех.

И тут Джун осенило.

– Вы ведь давно живете на Грейв-роуд? Может, что-то слышали о Себастьяне Райте?

– Себастьян?.. – переспросила миссис Смит.

– Себастьян Райт.

– Новый сосед? – уточнил мистер Смит.

– Да. Из дома 637.

Смиты переглянулись между собой и посмотрели на нее с одинаковым выражением недоумения. Мистер Смит медленно покачал головой.

– Никогда не слышал такого имени.

– Может, недавно переехал.

– Некуда переезжать, – спокойно ответил он. – Соседний дом пустует уже несколько лет.

– Пустует?

– Джун, дорогая, в этом доме уже лет пять, какникто не живет, – пояснила миссис Смит. – Хозяева все никак его продать не могут. Иногда приезжают, чтобы проверить дом, но надолго не задерживаются.

– Но как же гирлянды?.. – не унималась Джун. – Я каждый вечер вижу, как они загораются.

– Это все хозяева. Решили перед Рождеством дом украсить, вдруг риелтору придется кому-то дом показывать, а тут тебе и украшения, и создание уюта.

– Маркетинг, – кивнул мистер Смит.

– Вы уверены? – не сдавалась Джун, надеясь на то, что они все-таки скажут, что на Грейв-роуд живет Себастьян Райт, только в каком-нибудь другом доме.

– Более чем, – ответила миссис Смит. – Если бы в доме 637 кто-то поселился, мы бы точно об этом знали.

Джун молча смотрела на пожилую пару. Ей хотелось что-то сказать. Возразить. Объяснить, что она говорила с этим человеком. Видела его так же, как и их сейчас.

Не может быть, чтобы он е существовал?

(Или может?..)

Но слова застряли в горле.

Если Смиты ошиблись насчет встречи с ней, могли ли они ошибаться сейчас?

(Нет).

Или ошиблась она, доверившись случайному незнакомцу?

Глава 16. Он не тот, кем кажется

Выгружая покупки из бумажных пакетов на кухне, Джун не переставала думать о Себастьяне. Она верила, что Смиты не могли ошибиться. Они прожили на этой улице почти всю свою жизнь. Знали всех из соседних домов. Были летописцами Грейв-роуд и всех ее жителей.

Выходит, Себастьян ей солгал. Но зачем ему это было нужно?

Джун уже пробовала поискать информацию о нем в интернете. В прошлый раз результат не дал абсолютно ничего. Она уже не была уверена в том, что это было на самом деле. Что, если разум снова сыграл с ней злую шутку, фальсифицируя воспоминания и создавая ложные?

(Ты сходишь с ума).

Она бросила разбирать продукты и прошла в столовую. Села за обеденный стол и включила ноутбук. Дождалась пока загрузиться браузер и написала в поисковой строке:

Себастьян Райт, Мэн.

Через несколько секунд на экране ноутбука высветился результат. Всего один. Некролог.

Джун нахмурилась.

Ссылка вела на сайт похоронного бюро «Череп и кости» с соответствующим логотипом в левом верхнем углу. Она открыла страницу. Белый фон. Черный текст. Никаких фотографий. Никаких комментариев. Лишь несколько коротких строк, как данность, что такой человек существовал.

Себастьян Алан Райт

10 августа 1991 – 27 октября 2025

Любимый сын. Верный друг.

Церемония прощания состоялась в Портленде, штат Мэн.

И все.

Джун перечитала текст еще раз. Потом еще. Текст оставался неизменным.

По возрасту все совпадало. Но не могла же она общаться с мертвецом!? Или еще хуже – с призраком…

Джун закрыла страницу и снова ввела имя в поисковик, отказываясь верить увиденному. Наверняка это был другой Себастьян Райт. Ей отчаянно хотелось, чтобы на этот раз результат был менее печальным.

Себастьян Алан Райт, Портленд, Мэн.

На экране снова высветилась ссылка на сайт похоронного бюро. Ниже размещались ссылки на людей с такой же фамилией, но кроме фамилии ничего общего больше не было.

Она попробовала найти страницу в Oppo[1] и Oppo.mini. Но ни в чате друзей, ни в приложении для творческих личностей такого человека никогда не существовало.

Джун открыла архив газет Портленда и местного «Тернового вестника». Пусто. Попыталась найти информацию о выпускниках школ. И снова ничего. Даже поиск по судебным документам ничего не дал. Все сетевые дороги вели к одному и тому же некрологу.

Джун откинулась на спинку стула.

Нет. Так не бывает. Каждый человек оставляет после себя следы. Фотографии. Публикации. А в современном мире у каждого есть страничка хотя бы в одной из социальных сетей, которых множество.

Но у Себастьяна Алана Райта не было ничего. Словно до осени прошлого года его и не существовало. Разве что только в этом долбанном некрологе. Или кто-то очень тщательно стер следы его жизни.

В голову тут же начали лезть мысли про теории заговоров и исчезновение людей, в рамках программы защиты свидетелей.

Джун зажмурилась и выдохнула.

(Черт бы побрал этого Себастьяна Алана, мать его, Райта!)

Алан.

Джун открыла глаза. Кто бы мог подумать, что его второе имя – Алан.

Джун вдруг встрепенулась от странного покалывающего чувства в грудине, там, где расходятся легкие, что-то тревожно шевелилось.

Это имя ей было знакомо. Вот только она не могла вспомнить его носителя. Может, это был кто-то из Бангора.

(Но сейчас это не самое главное).

Кто-то из друзей или знакомых бывшего.

(Так ведь?)

Джун глубоко вдохнула и закрыла ноутбук. Встала из-за стола и вернулась на кухню. Она продолжила разбирать пакеты с покупками, выкладывая на кухонный стол банки с консервами, упаковки с мясом и свежие овощи.

При этом она продолжала думать об Алане. Пытаясь вспомнить, кого так звали? Но память отказывалась дать хоть малейшую подсказку. И чем усиленнее Джун пыталась вспомнить, тем сильнее сопротивлялся разум. В конце концов, Джун сдалась. Рано или поздно она вспомнит этого человека. Тогда, когда будет меньше всего ждать. А пока ей предстояло сосредоточиться на других вещах.

Например, на Себастьяне. Он явно лгал ей обо всем. В частности, о причине своего интереса к ее дому. Если бы вдруг сейчас он заявился на ее порог, она бы высказала все, что о нем думает в грубой форме. Но криками ничего не добьешься. Гнев принесет лишь минутное облегчение. А ей нужны ответы. Если Себастьян действительно что-то скрывал, то Джун придется сохранять спокойствие, даже если внутри все кипело от злости. Сдержать эмоции, будто ничего не произошло.

В доме было тихо. Только холодильник в углу кухни негромко гудел. Джун оглядела продукты на столе, решая из чего приготовить ужин. Оставив куриную грудку, картофель и брокколи, она разложила часть продуктов в шкафчик, а другую часть распихала по холодильнику.

Джун никогда не любила готовку. Больше всего ее напрягал момент, когда надо было придумать, что готовить. Поэтому она предпочитала готовую продукцию, которую можно разогреть в духовке или те блюда, которые не требовали особых усилий.

Она помнила, как бабушка или мама подолгу возились на кухне. Готовить приходилось на семью из пяти человек. Каждые выходные мама что-то пекла. То пироги, то печенье, то сдобные, пышные булочки, от которых по всему дому стоял аромат.

Джун же была практичной, предпочитая экономить время на готовке и посвящать его более интересным занятиям. Чтению, переводу интересной статьи или книги. Но иногда и в ней просыпалась любовь к стряпне.

Вот и сейчас Джун поставила в духовку куриную грудку, высыпав рядом картофель и разложив несколько соцветий брокколи. Пока овощи и мясо покрывались золотистой корочкой, кухня наполнилась ароматом чеснока и розмарина. Но Джун почти не замечала аппетитного запаха.

Мысли снова возвращались к Себастьяну.

Она ведь ничего о нем не знала. Он никогда не рассказывал о себе. Всегда появлялся неожиданно, и на удивление тогда, когда она нуждалась больше всего в чьей-то поддержке.

Конечно, они не были закадычными друзьями, но даже по-соседски они не общались на нейтральные темы, вроде погоды или как прошел день. Только про дом и то, что с ним

(с ней)

что-то не так.

Джун даже не была в его доме. И если Смиты правы… Где он тогда живет? Не в ее ли подвале?..

От этой мысли по телу Джун пробежал мороз.

Она проверила таймер на духовке и решила спуститься в подвал. Вышла в холл и замерла у двери под лестницей. Несколько минут нерешительно смотрела на задвижку. Затем все же отодвинула, повернула ручку и открыла дверь.

Включив свет, Джун спустилась по лестнице, вдыхая застоявшийся подвальный воздух, пахший металлом и сыростью. Она обошла каждый угол, но не заметила чужого присутствия. Вещи стояли на своих местах

(вроде бы).

На полу не валялся матрас или спальный мешок, который свидетельствовал бы о том, что в доме ночует кто-то посторонний. Такое бывает в жилых домах Нью-Йорка или заброшенных зданиях на окраинах больших городов.

Выключив свет, Джун поднялась на первый этаж и закрыла за собой дверь в подвал на задвижку.

(На всякий случай).

Когда таймер духовки пискнул, Джун достала противень с куриной грудкой и овощами и поставила на деревянную доску, чтобы на столешнице не осталось темных подпалин от горячего металла.

После чего Джун вышла в холл, надела пальто и обула ботинки. Входную дверь запирать не стала.

На улице уже стемнело. Воздух стал холоднее. Окна в доме Смитов светились мягким теплым светом. Дом Себастьяна

(если это его дом)

стоял погруженный в темноту. Даже рождественские гирлянды не горели разноцветными огоньками.

Джун подошла к дому 637. На подъездной дорожке виднелись свежие следы шин, словно совсем недавно здесь была припаркована машина, хотя в доме, по словам Смитов никто не жил. Нахмурившись, Джун поднялась по деревянным ступенькам крыльца. Постучала. Никакого ответа.

Нажала кнопку звонка. Тишина. Снова постучала и осторожно, словно боялась обжечься от прикосновения металла к коже, взялась за ручку. Подергала несколько раз. Заперто.

Она подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу, сложив ладони козырьком. Попыталась разглядеть хоть что-то, но внутри угадывались лишь темные силуэты. Тогда Джун подошла к другому окну и снова стала всматриваться в темноту за стеклом.

Гостиная с диваном и креслами спрятались под белыми простынями. На стенах не висело ни одной фотографии. Не было ни телевизора, ни стопки книг на пустой каминной полке. Ни одной вещи, которая говорила бы, что в доме кто-то живет. Все выглядело так, как и говорили Смиты – пустым и покинутым.

Джун спустилась с крыльца и обошла дом. Заглянула в другое окно, что вело на кухню. Та же картина полного запустения. Никаких признаков жизни.

– Нашла что искала?

Голос прозвучал над самым ухом.

Джун вздрогнула, едва не подпрыгнув на месте, и резко обернулась. Себастьян стоял всего в двух шагах от нее. С непроницаемым бледным лицом

(как у покойника)

без намека на улыбку.

– Ты меня напугал, – произнесла она тихо.

– Ты проникла на частную территорию, – его голос звучал спокойно, но холоднее обычного, словно она собиралась забраться в дом и рыскать там, как мелкий воришка.

– Я стучала. Мне никто не открыл.

– И поэтому ты решила подглядывать в чужие окна?

Джун сложила руки на груди.

– Отчитывает меня человек, который не так давно забрался в мой подвал, – сказала она.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Она ждала, что Себастьян что-то скажет. Но он молчал и сверлил ее взглядом.

– Ты мне солгал, – произнесла Джун, не сводя с него глаз.

– В чем именно?

– Я читала твой некролог. В нем говорилось, что ты умер в конце октября прошлого года. Не хочешь объясниться?

– Забавно, – его губы тронула легкая усмешка.

Но Джун не видела в сложившейся ситуации ничего смешного.

(Да и забавного тоже).

– Иногда проще позволить людям считать тебя мертвым, – наконец произнес он.

– Скрываешься от полиции? – она сузила глаза, как полицейский при допросе подозреваемого.

– Если бы, – снова улыбнулся Себастьян. – Это неудачная попытка начать жизнь с чистого листа.

– И ради этого ты устроил собственные похороны? – теперь рассмеялась Джун.

– Для некоторых людей из моего прошлого гораздо спокойнее знать, что я лежу на кладбище.

Джун покачала головой. Если он считает, что она поверит в эту выдуманную только что историю, то он – полный псих.

– Я тебе не верю, – сказала она.

– Жаль, – в его глазах отразилась печаль, но лишь на секунду.

Между ними снова повисло тягучее молчание. Джун смотрела на Себастьяна, пытаясь разгадать его мысли, но он по-прежнему говорил загадками и намеками, от которых Джун скоро начнет тошнить.

– Ты понимаешь, как все это выглядит со стороны? – она чуть повысила голос. – Соседи говорят, что никогда тебя не видели. В интернете – только некролог. Дом выглядит так, будто в нем никто не живет. Ты говоришь чертовыми загадками. И после этого предлагаешь поверить?

Себастьян ненадолго отвел взгляд, словно пристыженный. Но Джун знала, что ему просто тяжело признаться в том, какие цели он преследует.

Он снова посмотрел на нее и заговорил совсем тихо, едва ли не шепотом:

– Можешь поставить под сомнение мое прошлое. Но есть одна вещь, которую ты должна знать. И которой должна поверить.

Джун выжидательно на него смотрела. Даже стала дышать реже, словно боялась, что любое движение спугнет Себастьяна, и она так и останется в неведении.

– Я здесь из-за твоего дома, – продолжил после паузы Себастьян. – Точнее, хозяина дома.

– Хочешь купить его?

Он покачал головой.

– Тогда зачем ты здесь? – Джун окончательно запуталась. Себастьян по-прежнему говорил загадками, от которых уже голова шла кругом.

– Из-за тебя, – снова тихо ответил он, глядя ей прямо в глаза.

– Меня?! – переспросила она с удивлением.

– Потому что все началось с тебя.

Джун нахмурилась. А Себастьян продолжил, не давая ей задать очередной вопрос, что уже готов был сорваться с языка.

– Есть вещи, которые принадлежат только тебе. Их нельзя забрать. Их можно только вернуть.

Джун молча смотрела на него, пытаясь уловить смысл в его словах.

– Я ничего не понимаю, – сдалась она.

– Ты все равно не поверишь. Пока не увидишь все сама.

Он обошел дом, оставив Джун одну. Она слышала как за ним хлопнула входная дверь. Значит ли это, что он жил в доме незаконно?

(Какая разница?!)

Джун оглядела темные окна дома. Вместо ответов она получила лишь новые вопросы. Фразы Себастьяна о прошлом, о ней самой, о чем-то, что нужно вернуть – все это складывалось в бессмысленную картинку.

(Он не тот кем кажется).

Но и она сама что-то упускала из виду. Тайну, до которой она не могла дотянуться. Докопаться и вытащить на свет божий. И эта тайна была связана с ее домом.

[1]Друг (англ.)

Глава 17. Ш-ш-ш

Возвращаясь домой, Джун поймала себя на том, что злится. Чертовски сильно. Она, конечно же, любила запутанные детективы и головоломки, но не те, где ответ каждый раз ускользает, стоит на шаг приблизиться. Это как погоня за солнечным зайчиком, которого нельзя надолго удержать.

Джун достала из сумки дневник и прошла в гостиную. Она включила телевизор, который больше служил фоном, чтобы заглушить звуки пустого дома. Поставив сегодняшнюю дату, она принялась записывать слова Себастьяна. Не только те, что он говорил сегодня, но и те, что звучали раньше.

Ты должна привыкнуть к дому.

Дом хранит воспоминания. Ты не помнишь, но знаешь.

Вернуться в прошлое, чтобы жить в настоящем.

Вещи, которые нельзя забрать. Можно только вернуть.

Вырванные из разговора фразы Себастьяна на бумаге выглядели бессмысленно. Будто куски разных пазлов, случайно оказавшиеся в одной коробке.

Поставив точку, Джун закрыла дневник и положила его на журнальный столик. Перечитывать и ломать голову над загадками Себастьяна она будет завтра. Ей только головной боли не хватало в довесок к злости.

Она откинулась на спинку дивана и прикрыла глаза. Шепот телевизора смешивался с тиканьем старых настенных часов, висящих в холле. Ведущий вечерних новостей рассказывал о запланированных на следующий год археологических раскопках в штате Колорадо.

Джун его почти не слушала, отрешившись от внешних шумов, позволив себе полностью расслабиться и ни о чем не думать. День выдался слишком насыщенным. А завтра она со всем разберется. Попытается.

Старые стены дома содрогнулись от протяжного скрипа. Дерево рассыхалось. Половицы оседали. Под крышей гулял ветер. Привычные звуки. Но что-то к ним примешивалось.

Очень тихое.

Ш-ш-ш.

Джун открыла глаза. Телевизор продолжал работать, наполняя комнату низким бубнением.

Показалось?

Но звук повторился. В этот раз он звучал отчетливо, напоминая шипение кошки.

Ш-ш-ш.

Джун потянулась к пульту и нажала на кнопку, отключающую звук. Гостиная наполнилась тишиной. Джун услышала собственное дыхание и учащающийся стук сердца. Она прислушалась.

Ш-ш-ш.

Шепот.

Ш-ш-ш.

Едва различимый, будто несколько голосов одновременно пытались что-то сказать, но их слова тонули в густом шуме.

Джун медленно поднялась с дивана. Мышцы в теле отзывались напряжением, как после длительного марафона.

– Есть кто-нибудь? – громко спросила она, чувствуя при этом нелепость собственного вопроса. Даже если в доме кто-то есть, он ведь не дурак, чтобы выдать себя.

Ответом стала тишина. Шепот исчез так же внезапно, как и появился.

(Трубы. Все дело в трубах).

Возможно. Но

(вода в трубах издавала такой звук)

она отчетливо слышала чей-то шепот.

(Показалось).

Джун уже собиралась снова сесть на диван, когда сверху раздался негромкий звук. Будто кто-то ступил на половицу. И она заскрипела.

Джун застыла.

Сверху кто-то сделал еще один шаг. И еще. Медленный. Размеренный. Он шел по коридору второго этажа к лестнице.

Джун бросила взгляд на холл. Темно. И пусто.

Сердце застучало быстрее.

Старые дома постоянно оседают в фундаменте. Особенно ночью. Словно так хотят показать обитателям, что они дышат, что они живые.

Шаги стихли так же внезапно, как и появились.

Джун облегченно выдохнула, но в ту же секунду вздрогнула, едва не подпрыгнув на месте, услышав детский смех. Совсем рядом. Он доносился из холла и прозвучал так неожиданно, что по спине пробежал холодок.

Джун прошла к дверному проему, но никого в холле не увидела. Она переступила порог и щелкнула выключателем. Мягкий теплый свет люстры наполнил холл, разгоняя тьму.

Смех повторился. Теперь он доносился из коридора второго этажа. Короткий и звонкий. Так смеются дети, когда играют в прятки.

Джун задрала голову вверх. Но никого не видела. Лишь темные тени, пляшущие по коридору второго этажа.

Старые часы продолжали размеренно отсчитывать секунды. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Джун закрыла глаза и начала дышать по методике Барбары Гловер. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И так, пока она не досчитала до двадцати.

Она открыла глаза.

Ничего. Ни шагов. Ни смеха.

– Это просто нервы, – буркнула она.

(Или ты сходишь с ума).

Джун тряхнула головой и вернулась в гостиную, погасив свет в холле. Она села на диван и нажала на пульте кнопку. Комната снова наполнилась звуками человеческих голосов из телевизора.

Она снова прикрыла глаза и незаметно погрузилась в сон.

Ей снился он. Человек, которого она любила. Ее муж.

(Бывший муж).

Во сне они шли по улице, вдыхая теплый весенний воздух. Он что-то ей рассказывал, а она улыбалась. Они шли вдоль одной из улиц Бангора. Солнце согревало кожу теплыми лучами.

Джун чувствовала, как чья-то теплая ладонь крепко сжимает ее пальцы. Она посмотрела вниз на руку и увидела, что за нее цепляется детская ручка.

Ребенок.

Второй ручонкой он держался за ладонь мужа, звонко смеясь.

Джун попыталась рассмотреть мальчика

(мальчика?),

но черты ребенка были размытыми. Неточными. И чем дольше она его разглядывала, тем сильнее ребенок расплывался, превращаясь в белое пятно.

Джун резко проснулась, дернув ногой. Она судорожно вдохнула.

Когда-то они с мужем мечтали о детях. Джун всегда хотела, чтобы у нее был мальчик. А муж грезил о прелестной девочке, которая обязательно была бы похожа на Джун.

Вот только их мечтам не суждено было сбыться.

Они познакомились, когда она училась в университете Нью-Гэмпшира на последнем курсе. Через год они поженились, сыграв скромную свадьбу в Бангоре, куда приехала и мама. Два года прожили в любви и гармонии, пока Джун не пришлось вернуться в Торнхейвен, чтобы ухаживать за мамой до ее смерти.

А потом она снова вернулась в Бангор. К мужу. Не стала продавать дом, оставив его как память о семье, которой с ней больше не было. Только в воспоминаниях. А незадолго до того, как Джун вернулась в Торнхейвен

(узнав об его измене)

они развелись.

Их брак продлился всего пять лет. И он стал последним человеком, которого она любила, и который ушел из ее жизни.

(Правда, в отличие от родителей, он не умер, а всего лишь предал).

Так что они так и не обзавелись детьми. Что теперь можно было считать положительным моментом, ведь иначе все было бы гораздо сложнее.

Так почему же Джун приснился сон, где у них был ребенок? Неужели она настолько сильно скучала по прошлому, тому прошлому, где была счастлива, что воображение рисовало радужные картины будущего, которого у нее никогда не будет?

Она горько усмехнулась.

После смерти мамы Джун часто думала о жизни, которая могла бы у нее быть. Та, в которой у нее есть семья. Муж. Ребенок. Или несколько. Воскресные ужины. Поездки к океану.

И сейчас разум словно дорисовал жизнь, которой так не хватало. Словно хотел извести ее не только слуховыми галлюцинациями и кошмарами, но еще и мечтами, которым не суждено стать явью.

Джун потерла глаза, сгоняя с себя остатки сна.

Она встала с дивана и направилась на кухню. Противень с картофелем, брокколи и куриной грудкой все еще стоял на столе. Овощи и мясо давно остыли, так что Джун придется разогревать их в микроволновке.

Она достала тарелку и лопатку, которой наложила еду на тарелку. Поставила тарелку в микроволновку на две минуты и глянула в окно, за которым простиралась ночь. В темноте легко проглядывались белые пятна снега, что еще не скоро растает.

Дзынь.

Микроволновка сообщила о завершении работы. Джун достала из нее тарелку, которая как обычно нагрелась сильнее, чем сама пища. Выудила из ящика вилку и вернулась в гостиную.

Закончив поздний ужин, она отнесла тарелку обратно на кухню и поставила ее в раковину. Возвращаясь в гостиную, Джун вдруг остановилась в холле и прислушалась.

Если не считать работающего телевизора, в доме снова воцарилась тишина. Никаких шагов. Никаких голосов. Никакого смеха. Ничего.

Джун медленно посмотрела на лестницу. Темный коридор второго этажа казался пустым. В нем лишь прятались тени и пыль.

Она перевела взгляд на овальное зеркало в старой деревянной раме. В детстве оно казалось ей огромным, а теперь – просто старым. Таким же старым, как и сам дом.

Джун машинально посмотрела на свое отражение. Бледное лицо. Все те же темные круги под глазами. Растрепанные волосы. В зеркале она выглядело постаревшей и измотанной.

– Нужно хорошенько выспаться, – сказала она себе.

Отражение повторило движение губ.

Джун провела пальцами под глазами, будто хотела стереть с лица темные круги. Отражение проделало то же самое.

Джун еще несколько минут разглядывала черты своего лица, ища недостатки и следы того, что она не в своем уме. Ее отражение глядело на нее из зазеркалья прямым взглядом. Вот только…

Что-то было не так.

Джун моргнула. Женщина в зеркале моргнула. Все нормально. Но… ощущение неправильности не исчезло.

Джун сделала шаг вперед. Отражение приблизилось. Еще шаг. Еще. Она остановилась почти вплотную перед зеркалом. Между ней и собственным отражением оставалось всего несколько дюймов.

Она долго всматривалась в свои глаза. Хотела найти хоть что-то, что убедило бы, что с ней все в порядке. Что произошедшее за вечер было всего лишь игрой воображения. Уставшего разума.

– Ты должна вспомнить, – раздался ее голос.

Вот только Джун ничего не говорила вслух.

– Ты сходишь с ума, – устало сказала она.

Но отражение не стало повторять за ней. Женщина напротив лишь молча смотрела в ответ.

Джун на секунду прикрыла глаза. А когда снова посмотрела в зеркало, отражение улыбалось. Едва заметная улыбка тронула ее губы, напоминая Мону Лизу, знающую какую-то тайну.

Джун резко отшатнулась.

Улыбка исчезла. Перед ней снова стояла испуганная женщина с расширившимися зрачками. Она покачала головой.

– Я просто чертовски устала.

Отражение не повторило движение. Оно продолжало стоять неподвижно по ту сторону стекла. Джун почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Кто ты, черт тебя дери?! – яростно выкрикнула она, сжав кулаки.

Женщина в зеркале склонила голову набок.

– Я – это ты.

Ее голос был похож на голос Джун, вот только звучал ниже и приглушеннее, будто доносился из другой комнаты. А еще голос напоминал тот шепот, который Джун слышала прежде.

– Та ты, которая ничего не забывала.

Джун попятилась. Отошла в сторону. Надеялась, что если не будет отражаться в зеркале, то все прекратиться. Но та вторая

(темная Джун)

никак не хотела замолкать.

– Ты боишься вспомнить, – говорила она.

Джун осторожно сделала несколько шагов. Снова встала перед зеркалом. Оттуда на нее смотрело отражение с черными глазами, вместо привычных синих. Оно не вздрогнуло. Не отвело взгляд.

– Но ты должна.

Джун отчаянно хотелось зажать уши ладонями, чтобы больше не слышать ее слова. Слова злобного двойника из зазеркалья. Но она подавила это желание, оставшись стоять перед старым зеркалом, глядя на саму себя.

– Здесь ты в безопасности, – никак не затыкалось отражение.

– Сомневаюсь, – процедила Джун.

Отражение снова улыбнулось. Но теперь улыбка была похожа на оскал плотоядного хищника.

– Здесь хранятся все воспоминания.

Последние слова эхом прокатились по пустому холлу. Женщина по ту сторону медленно подняла правую руку.

Джун не двигалась. И словно под гипнозом молчаливо наблюдала за ней.

Женщина в отражении приложила указательный палец к губам.

– Ш-ш-ш…

В ту же секунду шепот разнесся по всему дому, словно вторил зеркалу. Он доносился отовсюду одновременно. Из подвала. Из гостиной. Со второго этажа. С чердака. Будто сам дом говорил с ней. Просил прислушаться.

Джун зажмурилась и закрыла уши ладонями. Через несколько минут она открыла глаза. Перед ней в зеркале снова было лишь ее собственное отражение.

Она медленно убрала руки от ушей, наблюдая, как отражение повторяет в точности за ней каждое движение.

Шепот исчез. Дом снова погрузился в тишину, нарушаемую тиканьем старых часов.

Джун еще с минуту стояла перед зеркалом, не решаясь отвернуться. Она больше не знала, что пугает ее сильнее: дом, в котором происходило необъяснимое

(сверхъестественное)

или мысль, что всему этому существует рациональное объяснение. И его определить сможет лишь психиатр.

Глава 18. Сон внутри сна

Она уснула под работающий телевизор, который служил вместо колыбельной песни, что убаюкивает детей перед сном. Голоса людей с экрана становились тише, превращаясь в усыпляющий гул, наполнявший гостиную ощущением чужого присутствия.

Веки Джун становились все тяжелее, а граница между реальностью и сном медленно стиралась, словно рисунок оставленный мелом под дождем. Она чувствовала, как мысли одна за другой растворяются в сонной дымке, теряя четкие очертания.

Последнее, что она успела запомнить – вспышка рекламы, осветившая потолок гостиной. А потом исчезло и это, будто кто-то медленно нажал выключатель, погружая мир в темноту.

Джун открыла глаза.

В доме стояла тишина. Телевизор больше не работал. Экран почернел, превратившись в зеркало, в котором угадывались очертания гостиной. За окном еще лежала ночь. Снег неспешно кружился в свете уличного фонаря, падая на землю мелкими снежинками.

Джун медленно поднялась и села на диване. Она замерзла и плотнее укуталась в клетчатый плед.

Мягкое рассеянное свечение фонаря проникало в комнату сквозь занавески, ложась бледными полосами на пол. Все вокруг выглядело привычным, но в то же время оставалось ощущение, что что-то не так.

Тишина в доме была глубокой, почти осязаемой, словно она проглотила все остальные звуки.

Она уже собиралась откинуть плед в сторону, чтобы подняться с дивана и пройти на кухню, чтобы попить воды, когда уловила какое-то движение справа.

Она резко повернулась. В кресле кто-то сидел. Темный силуэт мужской фигуры. Он смотрел то ли на нее, то ли в окно – в темноте было не различить.

– Я думал, ты проснешься позже, – произнес он.

Сердце глухо ударилось о ребра.

Себастьян.

– Снова пробрался в мой дом, чтобы проверить меня? – попыталась отшутиться Джун, хотя его ночной визит выглядел подозрительно. И пугающе.

Он едва заметно улыбнулся.

– Нет. Сегодня я пришел не за этим.

Джун еще плотнее укуталась в плед. Она уже не чувствовала холода. Скорее это был способ почувствовать себя в безопасности, когда среди ночи обнаруживаешь незваного гостя в собственной гостиной.

– Тогда зачем?

– Ты должна вспомнить. И я здесь затем, чтобы помочь тебе.

– Опять загадки, – она закатила глаза, хотя Себастьян это вряд ли увидел.

– Иначе нельзя.

Она чувствовала на себе его внимательный взгляд. И от этого становилось не по себе.

– Порой ты говоришь так, будто мы знакомы очень давно, – сменила тему Джун.

Порой у нее возникало это чувство, что он знает о ней больше, чем она сама. Знает о доме. И самое странное, что он знает что-то, что она

(возможно)

забыла.

– Возможно, – неопределенно ответил он.

– Но ты точно не мой дальний родственник.

Себастьян не ответил. Вместо этого он задал странный вопрос:

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему тебе так спокойно рядом со мной?

Джун открыла рот, но не нашла нужных слов. Они вертелись на кончике языка, но она забыла каждое.

Но Себастьян прав. Она не боялась его. Злилась. Да. Подозревала. Но никогда не чувствовала настоящей угрозы. Рядом с ним было безопасно, как в доме.

(Только не в доме 639 на Грейв-роуд).

Джун посмотрела на Себастьяна. Он неторопливо поднялся с кресла и подошел к дивану. Встал в нескольких дюймах от него, не сводя глаз с Джун.

– Скоро ты все поймешь, – произнес он.

Тишина снова заполнила комнату. Снег за окном все так же медленно кружился, словно время в доме остановилось.

Джун снова взглянула на Себастьяна.

Стена за его спиной начала медленно таять, как снег сходит с полей и лугов с приходом весны. Мебель растворялась. А Себастьян превращался в полупрозрачный блеклый силуэт.

– Просыпайся.

Последнее, что он сказал, прежде чем полностью исчезнуть.

***

Джун открыла глаза. Телевизор работал, но звук был выключен. Она тут же обернулась и посмотрела на кресло.

Сердце ударилось о ребра с такой силой, что заболела грудь. Дышать стало тяжело. Внутри будто все оборвалось.

В кресле кто-то сидел. В слабом отсвете телевизора она различила лицо.

Себастьян.

Он не двигался, наблюдая за героями вестерна. Руки лежали на подлокотниках, словно он не вломился в чужой дом, а сидел на сеансе в кинотеатре.

Она крепко зажмурилась.

(Она спит. Это сон).

Открыла глаза, но Себастьян никуда не делся. Он все так же сидел в кресле. И теперь смотрел на нее.

– Какого черта?! – выпалила Джун, вскочив с дивана.

Она же не сошла с ума? Нет?

(Или да?)

Она уже не знала, чему верить.

– Я тоже рад тебя видеть, – спокойно произнес Себастьян, едва заметно улыбнувшись.

– Ты мне только что снился, – быстро заговорила Джун, едва успевая делать вдохи между словами. – Ты сидел в этом самом кресле и как обычно говорил дурацкими загадками. Умолял, чтобы я что-то вспомнила.

Джун провела ладонью по лбу, словно это могло помочь собрать мысли в последовательную и логичную цепочку. Но все казалось иррациональным. Бредом больного, воспаленного разума.

(Ты спятила, детка).

Возможно, так оно и было. Она уже не могла отличить правду от вымысла. Ей стало страшно от того, что она больше не была уверена в том, кому

(чему)

еще можно доверять.

– Ты снова пытаешься найти простое объяснение, – наконец ответил Себастьян.

– Тогда скажи, что, черт возьми, происходит, – потребовала Джун. – Потому что либо ты настоящий, либо я разговариваю сама с собой. А это уже пахнет клиникой.

– А если и то, и другое? – он ухмыльнулся.

Джун сжала ладони в кулаки. Врезать бы ему по его самодовольной физиономии! Но она сдержалась.

(Пока что).

Выдохнув, Джун вернулась и села на диван, не сводя с Себастьяна взгляда. Они долгое время молчали. Свет с экрана телевизора то становился ярче, то темнее, бросая на их лица причудливые тени.

– За деревьями ты не видишь лес, – произнес Себастьян.

Джун невольно фыркнула.

– Скорее призраков на кладбище, – ответила она.

Уголки его губ дрогнули.

– Давай без твоих метафорических загадок, – устало сказала Джун.

Себастьян отвел взгляд к темному окну.

– Правда может ударить больнее, чем ложь, – он посмотрел ей в глаза. – И ты уже готова принять ее.

Джун нервно рассмеялась.

– Это вряд ли, – покачала она головой. – Я ведь сумасшедшая.

И засмеялась еще сильнее и громче. Когда приступ истеричного смеха прошел, она снова взглянула на Себастьяна.

– Я слишком устала от всего, что происходит в доме, – тихо заговорила она. – И я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось. Вот только…

Она снова покачала головой.

– Закончится ли это?..

Себастьян поднялся с кресла. Но в отличие от сна, он не стал подходить к ней. А остался стоять в другом конце комнаты.

– Закончится, – заверил он. – Когда до тебя дойдет, что ты упустила одну очень важную вещь.

Глаза Джун наполнились слезами. Ей хотелось расплакаться. От всего, что навалилось на нее в последнее время. Не только измена некода любимого челова, но и одиночество в большом доме, где когда-то царили любовь и безмятежное счастье. А еще эти жутки мистические проявления.

– Какую? – спросила она, сдерживая себя из последних сил, чтобы не разрыдаться.

Себастьян сделал шаг назад. Его рот открылся, но слов Джун не услышала.

– Что? – переспросила она.

И в этот момент телевизор громко зашипел. На экране замелькали черно-белые точки, как бывает всегда, когда пропадает сигнал. Затем вдруг экран вспыхнул белым светом, заполняя собой всю комнату. Настолько ярким, что Джун пришлось невольно зажмуриться.

***

Когда она открыла глаза, то первое, что увидела – работающий телевизор. Герои мелодрамы оживленно о чем-то спорили с экрана. Джун посмотрела на кресло. Оно было пустым.

В доме было тихо. За окном пробивался мягкий серый свет наступающего дня.

Джун медленно села на диване и потерла лицо ладонями. Сон все еще не отпускал. Казалось, что стоит закрыть глаза, она снова услышит голос Себастьяна.

Она поднялась и подошла к окну.

Ночью снова выпал снег. Дорога, тротуары, крыши домов и ветки деревьев скрылись под ровным белым покрывалом. На противоположной стороне улицы шли несколько человек. Мужчин и женщин. Может, на несколько лет младше самой Джун.

Они громко говорили и смеялись. Один мужчина толкнул другого в плечо, а женщина рядом с ними покачала головой, улыбаясь.

Джун следила за ними до того момента, пока они не скрылись из виду.

Эти люди не делали ничего особенного. Просто шли мимо. Говорили. Были рядом друг с другом.

И это угнетало.

Потому что ей хотелось того же самого. Не большого праздника. Не шумной компании. А просто одного

(единственного)

человека, который всегда был бы рядом. Которому можно было бы позвонить ранним утром и сказать, что мне приснился странный сон. Человека, который не стал бы на нее смотреть, как на поехавшую.

В груди болезненно сжалось.

Джун прислонилась лбом к холодному стеклу. Будто оно могло унять разгоряченные мысли в ее голове.

Она слишком долго убеждала себя, что у нее все нормально. Что она привыкнет жить одной. Быть свободной. Наслаждаться жизнью. Что ей никто не нужен.

Но она врала себе.

Дом 639 был слишком огромным. И пустым.

Она продолжала смотреть в окно, хотя смотреть было уже не на что, кроме пустой улицы. Люди давно скрылись за соседними домами, оставив после себя лишь ощущение жизни, которая проходила рядом, но уже без нее.

Джун почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Потом еще одна. Она не стала их вытирать. Закрыла глаза и беззвучно расплакалась. Впервые за долгое время признавшись самой себе, насколько устала быть одной. Без любви и поддержки.

Глава 19. Эхо прошлого

В подавленном настроении Джун провела весь день за переводом романа «Дом тишины». Казалось, что он еще сильнее усугубляет ее состояние, выкручивая отчаяние до минуса.

Она даже включила любимый плейлист. Но когда заиграла песня «Боль» группы Three Days Grace, ей стало совсем тошно. Слова о том, что лучше чувствовать боль, чем совсем ничего, лишь усилили ее тоску.

Джун поймала себя на странной мысли. Все эти дни

(недели)

она боялась призраков. Сходила с ума от шагов и жутких отражений. Они занимали все ее мысли. Вытеснили все остальное. Даже одиночество. Страх заполнил собой каждую клеточку тела, не оставляя места боли, что жила внутри слишком давно. Страх оказался анестетиком. Он на время обезболил одиночество. Но анестезия прошла. Реальность осталась.

И была куда хуже.

Джун сохранила документ и закрыла его вместе с романом Роми Моро. Она наспех перекусила сэндвичами с ломтиками копченого мяса, запив их сладким чаем.

Посуду мыть она не стала. Выключила свет и через холл направилась в гостиную. Под звуки телевизора гнетущие сознание мысли должны покинуть разгоряченную

(бредом)

голову.

Проходя мимо зеркала, Джун вдруг остановилась. На секунду ей показалось, что она заметила в отражении несоответствие

(как обычно).

Она развернулась и посмотрела в зеркало. В нем отражалась она. Растрепанная, в помятой пижаме. Вот только на руках она держала сверток. Голубой тонкий плед, в который что-то было завернуто. На нем проступали темные пятна.

Джун присмотрелась.

Пятнами был покрыт не только плед, но и ее руки. И даже лицо. И это были не просто грязные пятна, оставленные жирными руками или уличной грязью. Это были пятна крови.

Отражение вдруг оскалилось в улыбке, демонстрируя зубы.

Джун резко отшатнулась. Будто двойник из зеркала мог преодолеть стекло и вылезти из зазеркалья в реальный мир.

– Посмотри, – не прекращая улыбаться, произнесло отражение, медленно разворачивая сверток.

Джун закричала. Она схватила с тумбочки, что стояла рядом с зеркалом, лампу и со всей силы швырнула в злополучное зеркало. Ударившись о стекло, лампа грохнулась на пол. Свет нервно мигнул и погас. По зеркалу пошли трещины, разделяя злобного двойника на десятки. Они продолжали смотреть на Джун и скалиться в зловещей, пугающей улыбке.

Джун развернулась и влетела в гостиную. Она рухнула на диван и разрыдалась от отчаяния, уже не понимая, когда грань между реальностью и воображением стерлась окончательно.

Сквозь рыдания Джун услышала чьи-то шаги, доносящиеся со второго этажа. Они то стихали, то снова раздавались. Но Джун не обращала на это внимания.

Она плакала долго. Но легче от этого не становилось. Слезы перестали течь по щекам, но Джун еще изредка содрогалась всем телом, не переставая шмыгать носом.

Сделав глубокий вдох, она выпрямилась и села на диване, утирая рукавом пижамы нос и щеки.

– Джун? – позвал кто-то из холла.

Она вздрогнула от неожиданности. И если бы не знала, кому принадлежит голос, то закричала бы.

– Я здесь, – хрипло отозвалась она.

Из-за рыданий и жалости к самой себе она не услышала, как в дом кто-то зашел.

Послышались шаги, и в гостиную вошел Себастьян. Наверху снова раздались шаги. Они были легкими, словно там проделывала пируэты и па балерина.

Себастьян задрал голову и уставился в потолок. Он прислушивался до тех пор, пока шаги снова не стихли. Затем он подошел к дивану и сел рядом с Джун.

– Я окончательно свихнулась, – горько усмехнувшись, произнесла она, покосившись на него.

– Ты так и не поняла? – спросил он, глядя на нее пристальным взглядом, словно коп на допросе обвиняемого в убийстве.

Джун нахмурилась.

– А что я должна понять?! – разозлилась она и вскочила с дивана. – Что такого могло случиться в этом гребаном доме, что теперь сводит меня с ума?!

Она остановилась и посмотрела на Себастьяна.

Она уехала из Торнхейвена три года назад. После смерти мамы. Неужели она…

(Нет. Нет. Нет.)

…могла…

(Не могла!)

Но навязчивая мысль продолжала свербить мозг.

Могла ли она облегчить страдания мамы, убив ее? Избавить от боли, которую та испытывала на смертном одре?

(Нет!)

Джун затрясла головой.

(А может?)

Может, она убила бывшего мужа? Может, он решил попросить прощения за измену? Может, он был слишком настойчивым, и ей пришлось его обезвредить навечно?

(Это не так!)

Она еще сильнее затрясла головой, отгоняя прочь мерзкие, отвратительные мысли.

(Но что же тогда случилось в этом доме?)

Джун крепко зажмурилась. Стала дышать по технике Барбары Гловер, пытаясь восстановить внутреннее спокойствие. Она уже отказывалась что-либо понимать. Лишь сильнее путалась в собственных мыслях, как птица в расставленных силках.

Сделав глубокий вдох, Джун открыла глаза и посмотрела на Себастьяна. Как только он появился в ее доме, все пошло наперекосяк. Так, может быть, он и есть причина всех ее бед?

– Как ты сюда попал? – требовательным тоном спросила она, скрестив руки на груди.

– Ты снова забыла запереть дверь, – пожал плечами Себастьян.

Джун кивнула, словно поверила ему.

– Зачем ты явился? – она говорила грубо, даже не думая о том, что подумает о смене ее настроения посторонний

(к которому она успела привязаться)

человек.

– Убедиться, что ты в порядке, – он улыбнулся, но его улыбка тут же погасла, когда Джун прищурила глаза, глядя на него с нескрываемым подозрением.

– Итак! Очевидно, я – сумасшедшая.

Ей хотелось рассмеяться. Произнеся это вслух, ей чуть-чуть стало легче.

– Но ты не сошла с ума! – горячо возразил Себастьян.

Она склонила голову на бок. Она уже не понимала кому верить. Соседям, Себастьяну или самой себе.

– А что тогда по-твоему здесь происходит? – усмехнулась Джун. – Призраки мертвых терроризируют меня? Потому что я решила вернуться?

Себастьян покачал головой.

– Воспоминания и есть настоящие призраки.

Джун цокнула языком. Она опустила руки и двинулась в сторону окна, за которым подкрадывались зимние сумерки. Она оглядела пустую Грейв-роуд. В доме 638 Смиты уже включили свет и наверняка готовили яблочный пирог. Может, даже по рецепту ее мамы или бабушки.

– Я выставлю дом на продажу и уеду из этого проклятого места, – вдруг произнесла Джун.

Нужно было это сделать раньше. Еще после похорон мамы. Или когда она вернулась в Торнхейвен. Слишком много горьких воспоминаний хранят стены дома 639.

– Не делай этого!

Джун обернулась. Себастьян вскочил с дивана и смотрел на нее впервые за все время их знакомства по-другому. Жалобно. Как щенок, что выпрашивает лакомство.

– Пообещай, что останешься, – попросил он.

И голос его прозвучал плаксиво, как у маленького ребенка.

Джун прикрыла глаза. Ей до смерти надоели его фразы-загадки. И уж точно она не пойдет на поводу незнакомца.

Она открыла глаза, собираясь сообщить ему об этом, но гостиная оказалась пуста. Себастьян ушел так же внезапно, как и появился.

Стихшие шаги кого-то потустороннего

(может, все-таки призрака?)

снова донеслись со второго этажа.

Джун вышла в холл. Входная дверь закрыта. Но не заперта. Она направилась к двери. Дернула ручку, и дверь поддалась, чуть приоткрывшись. Джун закрыла ее и заперла на замок.

Она решила не смотреть телевизор, а принять снотворное и уснуть крепким беспробудным сном. Завтра она займется продажей дома. Может, временно поселиться в апартаментах «Блу эйр».

Проходя мимо зеркала, Джун резко остановилась. Оно было целым, хотя Джун готова была поклясться, что разбила его, швырнув в него лампой.

Она посмотрела на пол. Лампа и правда лежала на полу. Лампочка в ней разбилась, а шнур извилистой змейкой скрутился у плинтуса. Осколков от зеркала нигде не было видно.

Джун подошла ближе к зеркалу и дотронулась до его зеркальной поверхности пальцами. Стекло холодом обожгло руку.

Сверху раздался топот, будто по коридору второго этажа кто-то пробежал. Джун отдернула руку от зеркала, подняла голову и посмотрела наверх.

Никого.

Из темной части второго этажа раздался смех, похожий на детский. Или на смех впавшей в истерику женщины.

Джун бросила взгляд на зеркало. Отражение улыбнулось ей, словно замыслило что-то недоброе. Джун отвернулась и направилась к лестнице.

Поднимаясь по ступенькам, она снова услышала шаги. С каждой преодоленной ступенькой они приближались, и Джун испугалась, что призрак злобного мертвеца столкнет ее с лестницы, она полетит вниз, пересчитывая копчиком ступеньки, а когда приземлиться на пол, с громким хрустом свернет себе шею.

Кожу покрыл липкий пот. Сердце в груди замедлило бег, будто готовилось к скорой смерти. Джун крепче вцепилась пальцами в перила.

Шаги стихли у закрытой двери, что находилась напротив лестницы. Чья-то невидимая рука нажала на ручку, и дверь слегка приоткрылась.

Джун сглотнула вязкую слюну, скопившеюся во рту, и преодолела последние несколько ступенек. Остановившись перед дверью в детскую, она в нерешительности протянула руку вперед. Пальцы тряслись. Она не решалась толкнуть дверь. Боялась, что там ее ждет нечто невообразимое.

Так она простояла несколько минут. Снова сглотнула и резко толкнула дверь.

В тусклом свете уходящего дня Джун увидела детскую кроватку. Колыбельку, что стояла посреди комнаты рядом с окном.

Она подошла к ней. Дотронулась пальцами до дерева. Оно оказалось гладким и неожиданно теплым, будто кроватка все еще хранила дыхание того, кто в ней спал.

Джун уже хотела убрать руку, когда перед глазами вспыхнули яркой чередой воспоминания.

***

Когда Джун выходила замуж, мама сказала ей, что хочет понянчить внуков. Она уже тогда знала, что больна и времени ей отведено не столь уж и много.

Хотя болезнь и могла впасть в ремиссию, но кто его знает?

Джун тогда едва не закатила глаза. Ей хотелось насладиться беззаботной бездетной жизнью как можно дольше. Насладиться временем вдвоем. С любимым человеком.

Она никогда не задумывалась всерьез о детях. Не то, чтобы она их не любила. Но считала, что материнство не для нее.

Однако, судьба решила распорядиться иначе.

Через год после свадьбы Джун родила мальчика. Темноволосого, синеглазого, с пухлыми щечками и задорной улыбкой.

Они назвали его Алан.

В день выписки Джун встречал не только муж. В Бангор приехала и мама, увидеть маленького человечка и поагукать с ним.

Когда Алану исполнилось два, маме стало хуже. Джун пришлось взять сына с собой и вернуться в Торнхейвен, чтобы ухаживать за мамой. Муж остался в Бангоре. Из-за работы он не мог поехать с ними.

Мама, хоть и стала чувствовать себя плохо, а выглядеть и того хуже, все же не могла налюбоваться на внука. В дни, когда она чувствовала себя лучше, она проводила время с Аланом.

Раньше Джун навещала маму каждый месяц, приезжая на выходные с Аланом и мужем. Они заранее оборудовали детскую, купив туда колыбельку и комод для памперсов и одежды. А сами спали в комнате Джун, чтобы по ночам быстрее добраться до плачущего сына.

Когда мама умерла, Джун решила не продавать дом. Словно тогда каким-то внутренним чутьем знала, что спустя время ей придется вернуться в отчий дом.

После похорон она вернулась с сыном в Бангор. К мужу. Они жили в полной гармонии и счастье. По выходным, а особенно в летние теплые дни, много гуляли. Наслаждались любовью их маленькой семьи.

(До определенного момента).

Муж пошел гулять с Аланом, которому уже исполнилось пять. Телефон забыл дома. А на него без конца приходили уведомления о сообщениях с признаниями в любви и жаждой скорой встречи.

Джун, считавшая, что в их отношениях все прекрасно, не могла осознать, понять, почему он так поступил. Что толкнуло его начать отношения с другой женщиной?

Но разбираться в этом ей не хотелось.

Разговоры ни к чему бы ни привели. Его извинения ничего бы не исправили. Ее сердце разбилось, и никакой целебный пластырь из тысячи «прости» не починил бы его. Не склеил и не собрал заново в единое целое.

Джун было больно. Чертовски больно. И чтобы унять боль хоть ненамного, она забрала Алана и уехала из Бангора, когда цвели липы.

А когда начали опадать осенние листья, она похоронила Алана на Торнхейвенском кладбище.

***

Джун резко отдернула руку от колыбельки и часто заморгала. Дыхание в груди перехватило, и она стала хватать воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

Она попятилась назад, не сводя взгляда с кроватки.

– Нет…

Голос сорвался на едва слышный шепот.

– Нет…

Снова повторила она, не веря самой себе. Своей памяти.

Алан.

Имя эхом ударилось о сознание. Такое знакомое. И родное. Но в то же время совершенно немыслимое.

У нее был сын. И он

(ей не хотелось это признавать)

умер.

Джун прижала ладонь ко рту.

Перед глазами вспыхивали короткие обрывки забытых воспоминаний. Маленькая ладошка, сжимавшая ее палец. Детский задорный смех. Первые неуверенные шаги по гостиной их квартиры в Бангоре. Синяя куртка с динозавром, вышитым на спине. Нежный тонкий голосок, называющий ее мамой.

Джун снова попятилась. Уткнулась спиной в стену и медленно сползла на пыльный пол.

Если у нее был сын, почему она его не помнила? Почему прожила последние месяцы так, будто его никогда не существовало?

Джун почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она судорожно втягивала воздух, пытаясь подавить в зародыше приступ подступающей рвоты.

Колыбелька вдруг качнулась, словно палуба корабля в открытом море. Стены детской начали медленно расходиться в стороны, расширяя комнату до невообразимых размеров. А затем так же медленно сжимались обратно.

Она глубоко задышала ртом. Закрыла глаза, но от этого стало только хуже. Перед ними тут же замелькали белые точки, похожие на мириады звезд в летнем небе.

Джун резко открыла глаза. Уставилась прямым, немигающим взглядом на колыбельку.

Все, что она считала правдой, с глухим треском рушилось, подобно разрывающейся по шву ткани.

Она приехала в Торнхейвен после измены мужа осенью.

(Весной).

Она приехала одна.

(С сыном).

Нет.

(Что было потом?)

Джун изо всех сил пыталась вспомнить. Но ей не хватало всего лишь фрагмента. Важной детали. Без которой механизм памяти не может работать полноценно.

Джун попыталась подняться, но ватные ноги будто приросли к полу. Она опустилась на четвереньки и подползла к кроватке. Схватилась за перекладины и подтянула себя вверх. Поднявшись во весь рост, не отцепляя пальцев от колыбели, она несколько минут стояла, склонив голову вниз.

Дверь за ее спиной резко захлопнулась, как от сквозняка, хотя все окна были закрыты. Джун резко обернулась.

В ту же секунду в коридоре раздался топот детских ног, постепенно удаляясь. Из дальней части дома, там, где находилась ее спальня, раздался смех. Но тут же стих. Топот сменился на громкую мужскую поступь, замершую перед детской. Кто-то по ту сторону двери начал дергать ручку.

(Но ведь дверь не заперта).

А затем громко топать на месте. Капризно и требовательно.

– Впусти, – закричал взрослый голос.

– Ты готова, – завторил ему голос злобного двойника из зеркала.

– Вспомни, – жалобно просил ребенок.

Дверь затряслась под натиском. Ручка дергалась вверх-вниз. Словно сам дом уберегал ее от того, что поджидало за закрытой дверью.

В груди громко стучало сердце, отдаваясь шумом в ушах. Джун смотрела на дверь, за которой ни на секунду не прекращался топот нескольких пар ног.

Она медленно опустилась на колени рядом с колыбелькой. В носу защипало от подступающих слез. И больше не в силах сдерживаться она тихо заплакала, ступая на давно заминированную территорию, где всюду боль.

Глава 20. Лабиринт сознания

Звуки за дверью стихли, напуганные плачем Джун. Топота ног больше не было слышно. Дверная ручка перестала дергаться. Голосасмолкли, словно их поглотил сам дом.

Но Джун продолжала тихо плакать, больше не в силах бороться с собственным разумом.

Слезы будто очистили память, и Джун начала вспоминать то, что вытеснил, заблокировал ее мозг.

Это были не полноценные воспоминания, а обрывки. Кусочки разных фрагментов, которые приходилось склеивать в единую картину.

Первые дни, когда Джун ушла от мужа, были покрыты тьмой, как зеркала закрытые простынями после чужой смерти. Боль раздирала изнутри. Сердце разбивалось на тысячи, миллионы хрупких осколков каждый раз, когда она думала о том, как ей теперь жить.

(Без него).

И каждый раз глядя на Алана, она не могла взять в толк, как ей в одиночку растить сына. Джун сразу же подала на развод. Она хотела оборвать все его шансы на возвращение назад.

Да и он сам особо не стремился наладить отношения между ними после почти восьми лет, проведенных вместе. Даже к сыну не приезжал, полностью сосредоточившись на создании новой семьи.

(Без них).

Джун много плакала. А вечерами, когда Алан уже спал в детской, не той, где сейчас стояла колыбель, а той, которая когда-то принадлежала ей самой, Джун коротала одинокие и тоскливые вечера за бокалом

(или бутылкой)

вина.

Она пыталась справиться. И алкоголь в этом помогал. По крайней мере первые несколько недель. Потом Джун решила сосредоточиться на сыне и работе, раз личная жизнь покатилась под откос. Пала жертвой мужской неверности.

И вроде все наладилось, но…

Алан часто спрашивал, когда придет папа. И каждый раз, отвечая на вопрос сыну, Джун говорила, что у папы много работы. Что он занят

(Что он не хочет)

хотелось добавить ей, но она стискивала челюсти и сдерживала себя.

Воспоминания разрывали сердце. Заставляли грудную клетку сжиматься, что не оставалось места на то, чтобы вдохнуть.

Но самое худшее ворвалось в сознание слишком ярко. Слишком болезненно. Словно она долго блуждала по лабиринту и теперь нашла выход, который озарился яркой ослепительной вспышкой.

***

– Мама, а когда папа придет? – спросил Алан.

Они стояли на втором этаже. У самой лестницы. Алан вышел из детской, в которой были разбросаны по всему полу игрушки и царил невообразимый хаос.

Джун держала в руках корзину с грязным бельем. Она направлялась в свою спальню, чтобы собрать вещи для стирки. Была суббота. На улице шел дождь. Не самая лучшая идея, чтобы устроить стирку, ведь белье будет долго сохнуть.

Часы в холле показывали десять утра. Значит нужно поторопиться, потому что Алан потребует обед через каких-то жалких два часа, а она как назло ничего не успевала.

– Милый, давай позже вернемся к этому разговору, ладно? – ласково попросила она.

Но Алан не собирался ей уступать. Он схватил ее за запястье, пытаясь удержать. Джун через плечо бросила на него удивленный взгляд.

– Мам, когда папа придет? – повторил вопрос Алан.

– Солнышко, мама сейчас занята, – Джун пыталась оставаться спокойной, хотя внутри уже начинало бурлить от закипающей злости.

Этот ребенок совсем не похож на ее сына. Обычно он не был таким настойчивым. Может, в новом садике дети говорили о своих отцах? Или ее бывший все же решил наведаться к сыну без ее ведома?

Джун качнула головой. Он не настолько глуп. Да и не стал бы этого делать за ее спиной.

(Или стал?)

Но ей не хотелось копаться в причинах, почему сегодня Алан так настойчив. Ей нужно закончить домашние дела, чтобы вернуться к переводу, иначе следующий месяц они будут жить впроголодь. Ей нужно заботиться о сыне. Сделать так, чтобы он ни в чем не нуждался. Те жалкие крохи, называемые алиментами, которые платил бывший муж, уходили на оплату сада и покупку вещей. Джун не сомневалась, что он убедил адвоката, что его доходы малы, чтобы покрывать полностью расходы на ребенка. Но доказать этого не могла.

– Ма-а-ам, так когда папа придет? – Алан несколько раз дернул ее за руку.

Джун уже начала терять терпение. Она резко выдернула руку из слабой детской хватки и сделала шаг по направлению к спальне.

– Я же сказала, что мы обсудим это позже! – процедила она сквозь зубы и обернулась.

Она думала, что увидит, как из больших синих глаза Алана текут крупные слезы по его все еще пухлым щечкам. Но вместо этого перед ней предстала другая картина.

Алан потерял равновесие и начал падать вниз. Глаза наполнились страхом.

– Мама!

Это было последнее, что он прокричал. Его слова громким эхом отзывались в барабанных перепонках.

Джун бросила корзину с бельем. Она перевернулась, и на пол вывалилось несколько детских носков.

Она стала спускаться, перешагивая через ступеньку, в надежде, что успеет схватить Алана за руку. Как-то удержать его, но…

Алан упал на пол. При ударе о дерево его голова глухо стукнулась. Джун услышала хруст костей. Это точно были кости.

Добравшись до конца лестницы, она опустилась рядом с лежавшим без сознания Аланом и потрясла его. Перед глазами мерцала картинка, как он открывает глаза и говорит едва слышно, что ему очень больно.

Но этого не произошло. Глаза Алана оставались закрытыми. Тело обездвижено. Джун трясла его, и без конца повторяла:

– Милый, солнышко, очнись! Открой глазки!

По щекам потекли слезы. Голос срывался на крик. Но Алан уже был мертв.

***

Джун прислонилась головой к колыбели. Она снова заплакала. Сначала тихо, а потом зашлась в громком плаче, сжимающем грудину до острой боли, будто ее пронзили стрелой. Слезы текли вперемешку с соплями, и она размазывала все это по лицу, не замечая ничего вокруг.

Трагичная случайность.

Вот что сказала полиция.

А ее раздирало чувство вины.

Она не должна была так резко выдергивать руку. Она должна была обернуться сразу. Она должна была после первого вопроса Алана затолкать его в комнату и просить не мешать ей. Она должна была взять его с собой, и пока собирала бы грязное белье, то ответила бы ему.

Она виновата.

Джун всхлипнула. Шмыгнула носом. А потом в ярости ударила по не в чем неповинной колыбельке. Та со скрежетом отъехала на несколько дюймов к окну.

В конце октября она похоронила Алана.

Его отец даже не соизволил явиться, чтобы попрощаться с сыном. Проводить его в последний путь.

(Конечно, ведь он был занят, трахая новую жену!)

Джун хотелось умереть. Она даже подумывала о том, что закрыть все окна и оставить на ночь включенной газовую плиту. Но так и не сделала этого. Не смогла.

Месяц она жила как сомнамбула. Ела, не чувствуя вкуса еды. Ходила по улицам города, не замечая куда идет. И много пила. Особенно в те дни, когда складывала вещи Алана в коробки и относила их на чердак или в подвал. Выкинуть его игрушки, его одежду, его обувь – у нее не поднималась рука.

В какой-то момент Джун поняла, что хочет уехать из этого проклятого дома подальше. В нем умерли родители, включая бабушку с дедушкой. Так теперь дом забрал и ее сына. Словно в отместку за то, что она оставила его заброшенным на три года.

Джун собрала чемодан. Решила, поехать в Портленд для начала, а там перебраться в более тихое место. Может, в Айлсборо[1].

Проходя мимо комнаты Алана, Джун остановилась. Дверь была закрыта, а признаки того, что там когда-то жил ребенок исчезли. Не было букв на двери, из которых складывалось слово «Алан». И детских рисунков с Мстителями[2].

Несколько минут она простояла, глядя на дверь, а затем спустилась вниз. Подхватила чемодан и вышла с ним на улицу. Затолкала его в багажник «кадиллака», и уже собиралась забраться в салон, когда решила в последний раз взглянуть на дом.

Дом 639 замыкал пространство в конце Грейв-роуд, как точка в конце предложения, за которой следует не тишина, а пауза перед чем-то неизбежным.

***

Джун не заметила, как заснула. Когда она открыла глаза, тело ломило от боли, сковавшей его после долгого пребывания в неудобной позе на полу детской.

Она села и прикоснулась к колыбельке. Боль снова стиснула грудь. Но теперь не от того, что случилось с Аланом, а от того, что она забыла его. Стерла из своей памяти, как ненужную информацию с жесткого диска.

Поднявшись, Джун направилась в ванную. Она долго стояла под обжигающе-горячими струями душа, пытаясь смыть из сознания то, что перевернуло жизнь последних недель с ног на голову. Она запуталась в собственном разуме. Потерялась не в силах понять, как выбраться из лимба, в который она угодила как в ловушку.

За завтраком из простого омлета и крепкого кофе Джун снова и снова прокручивала в голове, как на повторе, то, что она вспомнила.

(Забыла).

То, что пряталось от нее, маскируясь под сверхъестественное.

(То, что она стерла).

Ей не верилось, что человеческий разум способен на подобные вещи, хоть она когда-то и читала о чем-то подобном.

(Вытеснение).

Она жила в выдуманном мире, не признавая реальность. Как один из пациентов психиатрической лечебницы

(где ей и место).

Джун отодвинула тарелку в сторону. Она съела совсем немного. Да и есть особо не хотелось. Она отпила из чашки кофе и глянула в окно, за которым день уже вступил в свои права, отгоняя прочь все ночные кошмары.

Качнув головой, Джун снова сделала глоток кофе.

Теперь ей долго придется осознавать то, что произошло с ней. С Аланом. Учиться жить с тем, что она не только потеряла сына, но и полностью о нем забыла.

(Только не в этом доме).

Джун твердо решила, что продаст его. Со всеми вещами. Соберет только самое необходимое и нужное. И уедет из Торнхейвена навсегда. Куда угодно. Может, в другой штат. Лишь бы избавиться от места, в котором похоронены все самые страшные воспоминания ее жизни.

***

Тринадцать дней спустя

Дом 639 на Грейв-роуд уже через три дня обзаведется новыми жильцами.

Джун никогда бы не подумала, что его так скоро купят. Но это и к лучшему. Сегодня она уедет отсюда и больше никогда не вернется.

В салоне «кадиллака» на заднем сидении уже громоздилось несколько коробок с фотоальбомами ее семьи и сына, несколько книг, любимая чашка и личные вещи. А еще любимые игрушки Алана

(динозавр на батарейках, который не только рычал и светился в темноте, но еще и ходил, несколько миниатюрных моделек машинок и робот-трансформер),

которые Джун решила оставить себе, как напоминание, что у нее есть

(был)

сын.

В багажник она засунула два чемодана с одеждой, а на переднее пассажирское сиденье положила сумку с ноутбуком.

Джун вернулась в дом, чтобы забрать телефон и ключи. Она уже направилась в гостиную, когда увидела, что ключи и телефон лежали на тумбочке в холле. А рядом с ними ее потрепанный дневник с инициалами DG. Джун провела по ним пальцами и взяла в руки. Открыла на последних записях.

После того вечера, когда утраченные воспоминания вернулись, она записала в дневник все, что случилось. На случай, если мозг снова сыграет с ней злую шутку.

Через строчку под последними словами, что она оставила, чужой рукой была выведена фраза:

Теперь ты помнишь. С.А.Р.

Джун захлопнула дневник и улыбнулась. С того дня она больше не видела Себастьяна. Но не сомневалась в том, что эту запись оставил он. Словно добившись своего, он просто перестал быть ей нужен.

Она зажала дневник под мышкой, взяла телефон и засунула его в карман пальто. Схватила ключи и направилась к выходу. Главное, не забыть отдать их риэлтору перед тем, как она окончательно покинет Торнхейвен.

Закрывая входную дверь на ключ, Джун замерла и прислушалась. Где-то в глубине дома скрипнула половица. Просела под чьим-то весом.

Джун тряхнула головой. Дом старый. Он издает звуки. И даже, если в нем и обитали призраки, теперь это не ее забота.

Она спустилась по ступенькам и забралась в салон машины. Вставила ключи в замок зажигания. Мотор низко загудел. Джун развернула машину. Отъезжая от дома, она бросила на него последний взгляд. На секунду ей показалось, что в одном из окон мансарды мелькнул мужской силуэт.

Она отвернулась и прибавила газу, оставляя дом 639 на Грейв-роуд позади.

(Окончательно?)

Когда шум двигателя растворился в зимнем воздухе, на Грейв-роуд снова стало тихо. А в доме 639 где-то наверху снова скрипнула половица.

[1]Маленький остров округа Уолдо, штат Мэн.

[2]Франшиза о супергероях Марвел.