Грешная справедливость
Глава пятнадцатая
Это было как море, о котором говорил Брарэн. Сначала слабой волной окатила тревога, затем начался шторм — боль, вина, счастье, радость, страх и отчаяние. Волна за волной, они окутывали меня, смешиваясь в разномастные запахи. Вскоре я уже не могла отличить одну эмоцию от другой, чужую душу от своей. Всё стало будто бы неважным, а я — лишь песчинкой в этом водовороте людских чувств. Да и осталось ли что-нибудь от меня самой?
Но искоркой в сознании оставался Брарэн, я пыталась зацепиться за его голос, за тепло его рук, за воспоминания о защитнике. Всё ускользало будто сквозь пальцы, медленно и неотвратимо. А потом я почувствовала его. Губы, тёплые, почти горячие, чуть шершавые. Почти солёный запах его отчаяния, учащённое дыхание и осторожные прикосновения. Я потянулась к этому свету, сквозь тьму пучины чужих душ. Мне казалось, что я всё ещё тону, что мне катастрофически не хватает воздуха, поэтому поцелуй Брарэна мне казался спасительным, я пила его, как горький и терпкий мёд.
Мир возвращался медленно, или, вернее сказать, я в него. Эвина, живой человек, неумелая душеведка, которую поглотил собственный дар, та, которая смогла найти путь назад. Спустя ровно миг я поняла, что губы Брарэна, чуть грубо сминающие мои, оказались реальностью, а не наваждением. Когда он отстранился от меня, в нутре моём было столько страха и растерянности, что перепутать с чужими эмоциями это уже не удалось бы.
– Ты... — слова застряли в горле, тяжёлые, будто насыпь камней. Сердце, вопреки разуму, стало жечь от щемящей тоски и пустоты. Оно открыло мне суть — мне хотелось ещё.
Брарэн ничего не сказал, взял меня за руку и повёл за собой. Не ощущая земли под ногами, я всё же пошла за ним, как мотылёк летит на огонь. Я не видела ничего, кроме его широкой и напряжённой спины перед глазами, и этого мне было достаточно. Пока он был рядом, я знала, что в безопасности.
Он не извинился, не стал оправдываться, будто было не за что. Будто он не знал, что украл мой первый поцелуй, а я не стала обвинять его в этом, потому что врать самой себе уже не могла.
Я шла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мои. Не различая дороги, не запоминая лиц прохожих, я думала только о его губах — и то, как внутри меня что-то оборвалось и собралось заново, словно разноцветный витраж из маленьких стёклышек. А потом в голову пришли слова, словно набат, которые я слышала, заучивала и произносила сама всю жизнь.
«Тело женщины — это храм, в котором обитает её непорочная душа, не оскверняй его. Женщина должна быть скромной. Сдержанной. Незримой. Если ты позволишь мужчине прикоснуться к себе, ты потеряешь свою непорочность и богиня отвернётся от тебя».
Я слышала их голосом сестры Еисы, голосом матери-настоятельницы Винифреды, а также голосом каждой послушницы, которые, как и я когда-то, готовились к постригу.
Я закрыла глаза, чувствуя, как непрошеный стыд поднимается к горлу. Я позволила ему прикоснуться ко мне, не отстранилась, а наоборот — жадно прильнула к нему. Не ведая себя, не думая о последствиях. Значит ли это, что я согрешила? Что я предала свою веру, отлучена от неё?
Но вопреки всему я не чувствовала себя грязной. Сейчас я чувствовала себя живой, может быть, впервые по-настоящему.
Я чувствовала его губы — и в них не было ни боли, ни страха. Только тепло, что вернуло меня. Может быть, это и есть грех? То, что меньше всего на него похоже?
«К падению ведут ваши же страхи и желания, отрекитесь от них и грех не коснётся ваших душ». Винифреда говорила это не раз, но, кажется, я никогда не понимала этих слов истинно верно ранее.
Я чувствовала тепло его руки, которая твёрдо сжимала мою, и не хотела лишаться его прикосновений. Я ещё ощущала отголоски того поцелуя и, не слушая внутренних запретов, хотела его повторения. Когда я призналась себе в этом, грех коснулся моей души, но мне было уже не страшно и не хотелось вымаливать себе прощения.
***
Вечером у камина мы сидели вдвоём, каждый поглощённый в свои мысли. Я не стал давить на Эвину своим присутствием, когда мы вернулись в дом, поэтому несколько торопливо скрылся в своей спальне. Будто юнец, я бежал от ответственности, которая, должно быть, легла на меня после того, как я поцеловал послушницу монастыря. Не было сомнений, что это был первый поцелуй для Эвины, но в тот момент я совершенно не думал о ней как о служительнице веры, а лишь как о девушке, которой требуется моя помощь. А потом, когда не смог остановиться, я вовсе ни о чём не думал, занят был.
Она ничего не спрашивала, не обвиняла, не плакала и не причитала. Мне даже показалось, что когда я отпустил её руку в доме, она как-то разочарованно вздохнула, будто не хотела этого. Или же я придумал себе эту реакцию.
Уже в комнате, когда я смог остыть в одиночестве, пришло осознание того, что я сделал. Было неправильным не посвятить Эвину в подробности её дара, это было моей ошибкой. Да, я знал мало, но точно больше, чем она, мне следовало предупредить её о том, что душеведство бывает коварным и может обращаться против своего носителя. Может быть, этого бы и не произошло, если бы она была готова. Слабо в это верится, конечно, но хоть какая-то предосторожность должна была быть.
Я понимал, что девушке нужно будет побыть одной, осмыслить произошедшее, поэтому до вечера не тревожил её. До прихода защитников в этот дом ещё оставалось время, так что я дал и себе, и ей отдохнуть в тишине.
Когда стемнело, я спустился вниз и с удивлением обнаружил Эвину, которая, не двигаясь, смотрела на пустой камин. Она почти по-ребячески сидела в кресле, забравшись в него с ногами. Платок она так и не вернула на свою светловолосую голову, поэтому пшеничные волны вольно спадали на плечи и спину. Сейчас, в полумраке, она казалась светлячком — светлая, почти сияющая, чистая. Усилием воли заставил себя отвлечься от этого зрелища и разжечь огонь в камине. Вечера в Шаине пусть и были теплее, чем на Вейнском хребте, но в доме всё же было прохладно, всё-таки не лето.
Мы всё так же молчали, когда отблески огня причудливыми бликами заиграли на стенах гостиной. Я не встретил сопротивления, когда сел в соседнее с Эвиной кресло, поэтому решил, что она не была против моей компании. Молчание наше не было тяжёлым или напряжённым, наоборот, почти уютным. Потрескивающие дрова в камине, слабый шум ветра и наше дыхание, умиротворение скользило по комнате почти как свет от огня.
Я сидел в кресле, глядя на камин, но не видел его. Перед глазами вновь было её лицо — когда она смотрела на меня перед поцелуем, потерянно и отрешённо, будто её уже не было в нашем мире. Пусть я и не был уверен в том, что всё сделал верно, я верил в то, что она бы потерялась в пучине своего дара, а я не мог позволить этому случиться.
Я смотрел, как она сидит, прижав колени к груди, как свет танцует на её лице. Она казалась такой маленькой, хрупкой. И я понял, что боюсь, но отнюдь не за себя. Я боюсь за неё, хочу защитить её, но не могу быть уверенным в том, что смогу.
Тогда же я впервые подумал: если она сейчас скажет, что хочет уйти, что боится, что не готова — я отпущу её. Я не заставлю её идти со мной, представляться императору. Мне не хватит сил остановить её и сказать ей, что она мне нужна для плана. Но она ничего не говорила, сидела рядом, и я чувствовал, как она начинает доверять мне. И теперь я боялся однажды разрушить это доверие.
Я хотел сказать ей что-то. Что-то, что могло бы объяснить мой поцелуй, но я не мог найти слов. Я просто сидел и смотрел на огонь, чувствуя, как она спокойно дышит рядом со мной. Сейчас этого было достаточно.
– Помнишь, тогда, у Дарии, ты сказал, что расскажешь о душеведах, когда будет время, — молчание всё же было нарушено любопытством Эвины. Я хмыкнул от того, насколько это было предсказуемо.
– Я сам знаю не очень много, большая часть моих познаний опирается на легенды. Но в одной истории я стойко уверен, так что расскажу её тебе. Один из императоров был душеведом, – я услышал, как она поворачивается в кресле, чтобы лучше меня видеть. Пусть девушка молчала, но я чувствовал, что она очень внимательно слушает.
— Его звали Иктавиас Первый. Он был великим правителем, поверь мне, великим... Но его дар сломал его. Он слышал и страх, и ненависть, и боль — всё, что люди носили в себе. Он, как и ты на той улице, не мог закрыться от своего дара. Император видел души всех, кто приближался к нему, и это медленно сводило его с ума.
— И что с ним случилось? Он стал безумен? — спросила она тихо, будто боясь спугнуть меня. Но её страх, пробежавший в голосе, заставил меня усомниться в дальнейшем рассказе. В итоге я всё же решил не скрывать правды.
— В конце своей жизни, да. Он перестал верить людям, боялся каждого, кто входил в его комнату. Он запирался в своих покоях и никого не пускал. Говорят, что он умер в полном одиночестве.
Я повернулся к ней и увидел, как её лицо побледнело, став почти фарфоровым. Я поспешил её успокоить.
— Но я не поэтому рассказываю тебе это, чтобы ты боялась. А для того, чтобы ты знала: ты не такая, как он. Он был один, окружён врагами короны и дворцовыми интригами. Защитников тогда ещё не существовало как ордена, поэтому у Иктависа не было никого, кто мог бы остановить его, когда он начинал тонуть в чужих душах, кому он мог бы доверить бремя своего дара. Я это знаю лишь по тому, что сохранилось в архивах, без подробностей.
Эвина отвернулась от меня, будто в попытке спрятать страх, исказивший её лицо. Но сейчас я не собирался молчать. Я был нужен ей, это ощущалось ясно. Поэтому решился взять девушку за руку. Она не отдёрнула ладонь, поэтому я продолжил рассказ.
— Ты должна научиться использовать свой дар в пользу себе. Ты ведь чувствуешь ложь, когда слышишь её? А ещё ты можешь видеть правду, так ведь? Это не проклятие, Эвина, но только в том случае, если ты знаешь, как этим управлять.
— А как им управлять? А если я не справлюсь? Чужие души такие тяжёлые, глубокие, что мне кажется, будто я могу утонуть в них, если посмотрю чуть глубже, чем нужно... – казалось, что Эвина наконец ощущает тот дар, что жил в ней всё это время, совсем по-другому. Это уже были не просто запахи, которые, как она думала, чувствовали все. Это были эмоции душ тех, кого она встречала ранее. И это осознание пугало её.
— Я не знаю. Но я знаю, что ты сможешь. Потому что ты сильнее, чем думаешь. И потому что у тебя есть выбор, которого не было у него, – я стойко был уверен в своих словах. Эвина действительно обладала силой, и это вовсе не про её дар.
— Какой выбор? — спросила она в недоумении после недолгой паузы.
— Ты можешь бояться этого дара и позволить ему сломать тебя. Или ты можешь принять его и использовать так, как он и должен быть использован. Чтобы говорить правду, когда другие молчат. Чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам.
— Как ты? — в её голосе мелькнула едва заметная улыбка. Я усмехнулся.
— Да, как я.
Нас прервал короткий, почти неразличимый стук в дверь. Я встрепенулся, собрался с мыслями и поспешил встать, чтобы встретить визитёра лицом к лицу. Эвина недоуменно покосилась на меня, но после моего сигнала послушно спряталась в тень книжного шкафа.
Я узнал сразу этот условный знак, который мы использовали в молодости, когда не хотели привлекать внимание. Подойдя к двери, я открыл её, надеясь увидеть знакомое лицо.
Там стоял Церик. Без лишних слов он скользнул внутрь, прикрыв за собой дверь, и сразу осмотрел комнату — привычный, отработанный жест, впитанный будто с молоком матери. Его блуждающий взгляд задержался на тени, в которой пряталась Эвина, лишь на мгновение, потом он перевёл его на меня.
— Ты живой, — скорее утверждение, чем вопрос. Но облегчение в его словах я всё же уловил.
— Живой. Остальные? — я знал, что Церик не пришёл бы один. Точнее, надеялся на это. Но он ничего не ответил, молчаливо попросив меня подождать.
Защитник подошёл к дальнему окну гостиной и открыл его. Показалась светлая голова Низмы. Он почти бесшумно скользнул внутрь, не потревожив листву, на которой стоял всё это время. Я сдержанно кивнул младшему, получив слабую улыбку в ответ.
Через минуту раздался тихий скрип, и я услышал, как открывается окно. Одесит спустился по лестнице бесшумно, как всегда, остановился на нижней ступеньке и оглядел комнату. Его лицо не выражало ничего, но я знал: он уже заметил каждую деталь, каждую тень. Но место, в котором пряталась Эвина, и его внимания не привлекло.
Кериг же появился из кухни, скользнув через дверь так тихо, что я услышал его только по тому, как скрипнула половица. Он не улыбнулся мне, не кивнул, а сразу встал у стены, рядом с Цериком и Низмой, ожидая последнего.
Здрарор появился чуть позже, спустя несколько минут, так же, как и Церик, через парадную дверь с коротким стуком.
– Хвоста не было, я проверил, чисто, – после его слов напряжение, до этого витавшее в воздухе комнаты, рассеялось. Все слаженно, едва слышно, облегчённо выдохнули и чуть расслабились.
Я смотрел на своих названных братьев, которые пришли каждый своим путём, и в этой тишине, в этих коротких фразах, я чувствовал больше тепла, чем в любых словах. Спокойствие блаженной негой разлилось внутри, когда мы снова были вместе.
– Можешь выходить, это свои, – Эвина не заставила себя долго ждать: доверившись мне, девушка вышла из тени, в которой пряталась всё это время. Ни один мускул на лице защитников не дрогнул, но я всё же заметил промелькнувшее на их лицах удивление. И досаду — заметить девушку удалось не каждому.
Мы не сорвались с места, стремясь в объятия друг друга, не было места этому мальчишескому ребячеству. Вместо этого мы сдержанно приблизились, пожали руки и наконец-то улыбнулись друг другу, слаженно, почти одновременно.
– Брарэн Могучий, великий воин, тебя бы пристыдить за внешний вид! Ты до чего себя довёл? – Церик растянул губы в улыбке шире, в своей фирменной звериной манере. Его верхние клыки чуть царапнули нижнюю губу, и я спиной почувствовал, как дёрнулась в испуге Эвина. Да уж, этот оскал мало кого может оставить равнодушным.
– Он прав, брат, мог бы и привести себя в порядок перед нашей встречей. Тем более когда в твоей компании дама! – Низма чуть извернул шею, чтобы разглядеть Эвину подробнее, а я, на удивление, почувствовал резкий укол ревности. Но очень быстро прогнал это чувство прочь.
– Вы не хуже меня знаете, как тяжело бывает держать лицо, когда ты в бегах. Ах, погодите, вы же не знаете, – сейчас, когда я наконец-то окружён людьми, которым всецело могу доверять, язвить получалось на редкость легко.
– Отправляйся-ка, братец, бриться. Знаю, водопровод тебе сюда должны были провести, отговорок не приму. А мы пока познакомимся с твоей спутницей ближе, – Кериг пригладил рыжие с сединой волосы и твёрдой рукой подтолкнул меня к лестнице. Перед тем как оставить девушку на растерзание этому старому стервятнику, я отвёл Эвину чуть в сторону.
– Не бойся их, я же говорил, что они все мне как братья, ты можешь им доверять, – Эвина не хотела меня отпускать, вцепившись тонкими пальцами в рукав рубашки, поэтому я продолжил. – Они правда не причинят тебе вреда, да и ты сама можешь это почувствовать.
Эвина оглядела защитников испуганными и большими, похожими на оленьи, глазами, тяжело сглотнула, но всё же отпустила меня. Правильно, ей нужно учиться управлять своим даром, а защитники — отличная кандидатура для проверки.
– Да иди уже! Ну не съедим же мы её, право слово! – Одесит подошёл ко мне со спины и взял за плечи. Не встретив сопротивления, он развернул меня к лестнице и подтолкнул, чтобы я наконец ушёл. И я не стал спорить.
***
Они смотрели на меня, как на диковинную зверюшку — с интересом и опаской. Между ними не было никакого внешнего сходства, незнающий человек не вычленил бы ничего общего, но их братская связь, словно невидимая ниточка, что витает над каждым из них, объединяет и связывает воедино.
Страх тугим кольцом сжал тело, не давая сдвинуться с места. Хотелось убежать, скрыться от их внимательных изучающих глаз, остаться в одиночестве. Они напомнили мне стражников ктитора Кохелида, к которым я никогда не приближалась без острой на то нужды. И о моём преступлении они тоже напомнили, походили на суровых палачей, что вот-вот занесут свои мечи над моей шеей. От расслабленности не осталось и следа. Пусть я и радовалась тому, что оставила стены монастыря позади, сейчас бы с радостью в них вернулась в поисках убежища.
Как жаль, что Брарэн ушёл, оставив меня наедине со своими названными братьями. Да, я чувствовала, что непосредственного вреда они мне не причинят, от них пахло тревожностью, осторожностью и подозрением, но никак не злобой. Но всё равно было не по себе. Последняя встреча с таким количеством мужчин одновременно кончилась моим ранением, повторения я, конечно же, не желала.
– Душеведка, как твоё имя? – обратился ко мне самый неприметный из них, невысокий и худощавый, с тёмными волосами и глубокими чёрными глазами. Он походил больше на монаха, чем на воина, но я чувствовала, что его внешность сильно обманывает меня, не стоило сомневаться в его силе из-за одного лишь вида.
– Эвина, господин, – я, вопреки наставлениям сестры Еисы, не опустила взгляд, почти смело встретившись с вопрошающим защитником глазами. Правда, очень быстро эта напускная бравада пала, и я отвернулась. Показалось, что он пытается забраться мне прямо в душу, чтобы вывернуть её наизнанку и вычленить всё, что хотел бы знать обо мне. Этого я вытерпеть не смогла.
– Мы не можем быть в ней до конца уверенной, пусть она и беззащитна на вид, кто знает, вдруг она шпонка Горста, – тот, чей звериный оскал напугал меня чуть ли не до икоты, отвёл своих соратников в сторону и сложил сердито руки на груди.
– В твоих словах правда, Церик. Что мы вообще о ней знаем? Как они оказались с Брарэном вместе? Что их связывает? – самый взрослый на вид защитник в задумчивости пригладил рыжую бороду. А я набрала в грудь побольше воздуха.
Говори, Эвина! Скажи, что они заблуждаются, скажи, что ты спасла Брарэна и он дал тебе клятву, что будет защищать ровно до того момента, пока ты не попросишь об обратном! Собери волю в кулак и покажи, что ты не очередная тень в этой комнате, полной отблесков огня, что гарцуют по стенам и мебели.
– Я — послушница монастыря святой Мавеонф, мне воспрещается лгать. Брарэна я нашла раненным у стен моей оставленной обители, – после моих слов защитники не изменились в лице, да и меньшей опаской пахнуть не стали. А я больше не собиралась молчать.
Они говорили обо мне так, словно меня здесь не было. Как будто я не слышу, не чувствую и не понимаю. Как будто я — не человек, а вещь, которую можно рассматривать, оценивать и обсуждать. Я ощущала, как внутри меня поднимается нечто, чего я раньше не испытывала. Не страх. Не злость. Что-то иное — почти обида, смешанная с желанием быть услышанной.
— Я здесь, — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. — Я слышу вас. И я не пустое место, чтобы говорить обо мне так, будто меня нет в этой комнате, хотя бы потому, что это невежливо.
Они замолчали. Кто-то поднял бровь, а кто-то чуть наклонил голову, разглядывая меня с новым интересом. Тот, кто спрашивал моё имя, не изменился в лице, но я чувствовала, как его внимание стало острее.
— Если вы хотите что-то спросить — спросите. Если вы хотите проверить меня — проверяйте. Но не стоит думать обо мне так, будто я тень, которая не может ответить.
Я замолчала, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра, как кровь, до этого кипевшая в жилах, отхлынула от лица. Я не знала, откуда во мне взялись эти слова, но они были сказаны. И я не жалела о них. Где была эта смелость раньше, я не понимала, но была горда тем, что смогла её проявить сейчас.
Тишина длилась несколько мгновений. Потом тот, кого до этого назвали Цериком, усмехнулся — не зло, а почти с уважением, принимая мой выпад.
— У тебя всё-таки есть характер, — сказал он, обращаясь ко мне, но оглядывая защитников. — Это хорошо.
– Вы знаете моё имя, так назовите же свои, это было бы... честно, – голос мой всё же ослаб — надолго моей смелости не хватило. Защитники не спешили, но после недолгих раздумий всё-таки представились.
Тот, кто спросил моё имя, назвался Одеситом, а мужчина с длинными передними клыками, что напугали меня сначала, был Цериком. Самого старшего из них, с рыжей бородой и чуть покрытыми инеем седины волосами, представился Керигом. Низма, чьи волосы, напротив, были не с отблеском платины, а будто бы покрытые золотом, самый младший из них, единственный, кто улыбнулся мне искренне. А вот светловолосого Здрарора я уже, как оказалось, заочно знала. Правда, как бы ни старалась, сходства с Дарией не рассмотрела.
– Ты сказала, что мы можем тебя проверить, чтобы убедиться в твоей принадлежности к душеведкам, – Здрарор остался стоять на месте, тогда как другие защитники разошлись по комнате, кто-то уселся в кресло, представляясь обманчиво расслабленным, кто-то с напускным вниманием вчитывался в потрёпанные корешки книг, пытаясь прочитать названия, а Церик и вовсе ушёл на кухню, видимо, в поисках съестного. Но я понимала, что хоть они и делают вид, что потеряли ко мне интерес, за каждым моим вздохом неотрывно следят.
– Можете, господин, правда, я знаю, как это сделать. До того, как Брарэн сказал мне о природе моего дара, я не осознавала его наличия, – после моего ответа Здрарор чуть скривился, как от кислых ягод, что своим соком царапают горло.
– Впредь обращайся к каждому из нас «сэр», как полагается, а не господин.
– В монастыре не было учений по чинам и сословиям, следовало обращаться только исключительно уважительно, то есть «господин» и «госпожа», – моё пусть слабое, но возражение прервал Низма, который отвлёкся от изучения книжного шкафа.
– Довольно, – Низма хлопнул раскрытой книгой и чуть отмахнулся от взметнувшейся пыли. – Ты покажешь нам, на что способна.
Не просьба, не предложение, не вопрос, а почти приказ. Низма шагнул ко мне — лёгкий, почти танцующий, с той нарочитой небрежностью человека, который привык к особому вниманию к своей персоне. У женщин, полагаю.
Низма и Здрарор встали напротив меня, к ним присоединился Одесит. Втроём они стояли передо мной, сложив руки на груди. Будто пытались закрыться от меня. В комнате стало пугающе тихо.
— Один из нас скажет правду, другой — ложь, третий — спросит, что чувствует, — сказал Здрарор тоном, не терпящим возражений. — Ты должна определить каждого.
Создавалось ощущение, что они спланировали эту проверку заранее, ещё до встречи со мной. Но несправедливости тут не было — Брарэн же предупредил и меня о грядущем знакомстве.
Я осмотрела каждого из них, задерживая взгляд лишь на пару мгновений. Мне казалось, что я чувствую, как их души касаются моей. Кроме запаха их эмоций добавлялось что-то новое, почти горькое, как послевкусие отвара из можжевельника. Тягучая слюна наполнила рот, сглатывать её не хотелось.
– Я хочу, чтобы ты осталась с нами. Ты мне нравишься, Эвина. Я чувствую, что ты — одна из нас, – Низма начал проверку первым, его голос стал мягче, почти ласковым.
Я смотрела на него, но его слова не находили отклика в моей душе, а огонь обмана, ничем не прикрытого, обжёг горло. Он хотел, чтобы я поверила, но в его голосе не было искренности. Я чувствовала его душу, как ноты. Первая — лёгкая, почти мальчишеская, но за напускной разнузданностью была вторая — сложная и омрачённая болью.
– Вы лжёте, сэр, – обращение я чуть ли не выплюнула, до этого перекатывая новое для себя слово на языке, как маленькую ягоду клюквы. Теперь я знала, какая ложь — я опробовала её на вкус. Вязкая, терпкая, невыносимо горькая, что мне как будто бы стало дурно и потянуло прочистить желудок. Интересно, это ли чувствовал император, о котором говорил Брарэн?
Низма ничего не ответил, вместо него заговорил Одесит.
– Мне абсолютно наплевать, что ты чувствуешь и что думаешь о нас, ведь ты здесь только потому, что можешь оказаться полезной, – каждое слово как удар ножа. Защитник не врал, его неприязнь ко мне была почти осязаемой. Правда теперь тоже имела вкус — почти фруктовый, лёгкий, но почему-то болезненный. Полезной...
– Это правда, сэр, – ответ дался мне трудно, голова начала кружиться. Это последствия использования дара в новом ключе, или я восприняла его правду слишком близко? А что будет со мной, когда я перестану быть полезной Брарэну? Этот вопрос я всё-таки пока не готова была задать себе, чтобы в полной решимости понять ответ.
– Это всё слишком просто, парни, любой понял бы, говорите ли вы правду, или же лжёте, это же даже по жестам и мимике можно разгадать, – Здрарор даже ухмыльнулся, будто бы от абсурдности происходящего. – Вглядись же внимательнее, Эвина, что ты чувствуешь в моей душе?
Внешне он был спокоен, как стоячая вода в колодце. Как статуя, одно лишь отличало — он дышал. Что я должна почувствовать? А что должна сказать? Чего он ждёт от меня?
Я оглядела защитника с головы до ног. Светлые русые волосы, почти как мои, острые черты лица, лишённые всякой мягкости, но не такое угловатое, как, например, у Церика. Холодные и цепкие глаза, цвета небесной глазури в ясную погоду. Но это всё снаружи, что же было у защитника внутри? Я пыталась увидеть, почувствовать, чуть ли не пощупать.
Будто кустистое дерево с пышной кроной, мне представилась душа защитника. Где-то чувствовался едкий запах, будто дыма, так, как если бы это дерево когда-то горело, но его успели вовремя потушить и дать вырасти с новой силой. Я попыталась выразить своё видение в словах.
– Когда-то вы были сломлены, вашу душу ранили очень сильно, но кто-то оказался рядом очень вовремя, так что вы справились с былой болью и стали ещё крепче, – нос защипало, почти как от приближающихся слёз, но глаза мои были сухими. Я едва сдержалась от того, чтобы самозабвенно почесаться, ведь момент был явно неподходящий.
– Это можно сказать о каждом, кто сталкивался с войной или гибелью людей во всяком её проявлении, что ещё? – но моих слов защитнику оказалось недостаточно, поэтому я попыталась посмотреть ещё глубже и увидела что-то новое, но сразу же почувствовала невероятную слабость во всём теле.
– Вам горько и даже обидно, как бывает детям, когда их не признают или не ценят, — я почувствовала горячую дорожку от носа к губам, и когда коснулась её, пальцы окрасились багровыми разводами крови. Я попыталась стереть её рукавом, но меня остановил Церик, вернувшийся с кухни. Он протянул мне небольшой платок, пахнущий душистым мылом.
– Я думаю, что она сказала достаточно, чтобы поверить в истинность её дара, – только когда Церик подхватил меня под локоть и усадил в кресло, я осознала, что вообще едва стою на ногах от слабости. Кровь из носа пошла, видимо, из-за этого же, или я что-то перестаралась с изучением новых граней моего дара.
Здрарор теперь старался и вовсе на меня не смотреть, а я и не решалась спросить. Я говорила так уверенно о том, что мне открылось, потому что чувствовала то же самое. Каждый раз, когда я думала о настоящей матери, о причинах, заставивших её бросить меня, во мне поднималась такая же волна обиды, что я ощутила в душе Здрарора. Но я свою глушила много лет, так что остались лишь тлеющие угли, а защитник пытается с ней справиться до сих пор.
– Прости нас за грубость, прислужница. Но как всё-таки вышло так, что ты не со своей паствой? Ты покинула свой монастырь вместе с раненым человеком, который, к тому же, в бегах. Не отрицай, что не знала. Он не мог тебе этого не сказать, – Кериг, сидевший до этого тихо в кресле, соседнем от меня, теперь же перестал притворяться безучастным. А я испуганно сжалась.
– У неё были на то свои причины, Кериг, и сейчас не лучшее время, чтобы это спрашивать, – Брарэн вернулся из омывальни как раз вовремя. Своим появлением он спас меня от признания в моём страшном грехе.
Он спустился по лестнице со второго этажа, и я чуть не забыла, как дышать.
Брарэн, выбритый, с влажными волосами, зачёсанными назад, открывающими лицо, стоял, облокотившись на перила лестницы. Без щетины, без дорожной пыли, без той усталой маски, которую он носил все эти дни, он казался сильно моложе — и в то же время более суровым. Резкие линии скул, твёрдая линия губ, тёмные глаза, которые теперь были больше похожи на янтарь, будто чуть сверкали в полумраке комнаты. Он был чистым, свежим. И от этого почему-то ощущался почти чужим, но в то же время притягательным.
Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло, но не от страха. Что-то совсем другое, будто трепет, смешанный с любопытством и удивлением. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, и в то же время капли, успевшие стечь на губы под прижатым платком, на моих губах становились холоднее.
— Что здесь произошло? — голос его был ровным, обманчиво расслабленным, но в нём чувствовалась острая сталь, будто бы Брарэн на миг сам стал мечом.
Он перевёл взгляд с меня на защитников, потом снова на меня. Я видела, как его глаза сузились, когда он заметил кровь на моих пальцах, на платке, который я прижимала к лицу.
— Просто проверяли, — ответила я тихо, чувствуя, как голос снова дрожит, но уже не от страха. — Я, кажется, перестаралась, ничего страшного.
Он не ответил, подошёл ко мне, опустился на корточки перед креслом, и я почувствовала, как его рука коснулась моей щеки. Его пальцы были всё ещё чуть мокрыми, но тёплыми, они осторожно убрали платок от моего лица, проверяя, остановилась ли кровь. Я не отстранилась, без лишнего стеснения признаваясь себе, что нуждалась в его заботе.
— Ты бледная, — сказал он, и в его голосе я услышала то, что я же слышала раньше — беспокойство, почти такое же, как было в доме знахарки. Оно было искренним, придавая душе защитника запах терпкой хвойной смолы. Брарэн смотрел на меня так, будто я могла исчезнуть, если он отведёт взгляд.
— Я в порядке, — слова мои всё же вышли слишком слабыми, чтобы звучать убедительно.
Он повернулся к защитникам. Я не видела его лица, но я чувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее.
— Что вы с ней сделали? — тихо, без угроз, но почти устрашающе. В тот момент мне подумалось о том, что я бы никогда не хотела бы услышать такой тон его голоса в свой адрес.
— Ничего такого, чего бы она не выдержала, — ответил Низма, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы проверяли её дар, а она справилась. Ну не могли же мы поверить на слово?
— Она едва ли на призрака не похожа, нельзя было повременить с этой проверкой? Я же писал вам, что она ранена, а значит, ещё слаба! – рука Брарэна сжалась на подлокотнике кресла так, что костяшки побелели. Я же решила не вмешиваться, отчего-то ощущая почти злорадство. Будто избежала наказания от сестры Еисы за общий проступок.
— Этого не должно было случиться, — в голосе Здрарора я услышала, к своему удивлению, что-то похожее на вину. — Я не знал, что проверка так скажется на ней.
Брарэн не ответил. Он теперь смотрел только на меня, будто в комнате мы были одни, и я видела, как его лицо меняется — становится мягче, почти уязвимым. Таким я его ещё не видела.
— Ты можешь встать?
Я кивнула, хотя не была уверена, что смогу. Он помог мне подняться, и я почувствовала, как его рука обнимает меня за плечи, прижимая к себе. Ноги ощутимо тряхнуло от слабости, но я постаралась собрать оставшиеся силы в кулак, чтобы не показать большей уязвимости перед защитниками.
— Мы поговорим об этом позже, — это было последним, что он сказал мужчинам перед нашим уходом, и в его голосе не было места для спора.
Он повёл меня к лестнице, и я была рада тому, что его руки, трепетно держащие меня, не дадут мне упасть.
— Ты как? — спросил он, когда мы поднялись на второй этаж и остановились у дверей в комнату, которую я выбрала для себя.
— Я видела больше, чем когда-либо, Брарэн, честно, я смогла увидеть душу Здрарора. И это было… как заглянуть в колодец. Словно в кромешной тьме я увидела свет чего-то очень важного.
Но Брарэна мой ответ не успокоил, наоборот, будто бы сильнее напряг.
– Не стоило погружаться в него так сильно, особенно после того, что было сегодня.
— Я не могла отказаться, – мне пришлось перебить защитника, чтобы он случайно не зашёл на ту тему, что обсуждать сегодня я ещё не готова. — Они ведь должны были поверить мне.
— Ты справилась, — он позволил себе ещё одну вольность и погладил меня по волосам, а я не дёрнулась в испуге, наоборот, захотела задержать его ладонь на голове. — Но в следующий раз не делай этого без меня, хорошо?
Я замерла. Моё тело — то, что привыкло сжиматься от прикосновений, — не знало, как реагировать. Я ждала страха, ждала, что внутри меня поднимется старая, знакомая волна отвращения, которая осталась после Кохелида. Но её не было.
Вместо этого я почувствовала, как его пальцы касаются моих волос, и внутри меня просыпался трепет. Тёплый, почти невесомый, как свет, проходящий сквозь витраж.
Я не понимала, что со мной происходит. Почему я не отстраняюсь? Почему я хочу, чтобы он продолжал? Меня не одаривали лаской, не обнимали, не трогали просто так. Все прикосновения в моей жизни имели цель — наказать, выказать одобрение и проверить здоровье.
Это было так странно и приятно, что я даже дышать старалась осторожно, чтобы не спугнуть.
Глава шестнадцатая
Эвина уснула почти сразу, как я проводил её до комнаты. Видимо, истощена оказалась настолько, что стоило её голове коснуться подушки, как девушка сразу же провалилась в объятья сновидений.
Я ещё немного постоял у двери, убеждаясь, что все шорохи за ней стихли. Когда я спустился на первый этаж, приглушённые голоса защитников донеслись до меня из кухни. Зайдя туда, я увидел, что Церик решил вопрос с пятью голодными мужчинами в моём доме — на столе обнаружилось его фирменное рагу, которое защитники ели прямо из котелка, не утруждая себя тем, чтобы разложить еду по тарелкам.
– Ты тоже присоединяйся, сегодня тебе пригодятся силы, – Низма протянул мне ложку, которая, как я надеялся, была чистой. Спорить не стал, уселся на последний оставшийся свободным стул и с удовольствием погрузил ложку в густое овощное варево. Сначала утолить голод, а потом говорить на серьёзные темы, таков был негласный уговор.
Ели все молча, быстро, еда даже не успевала остыть, приятно обжигая язык и горло. Кулинарные способности Церика были не в пример выше моих, подобное рагу он часто готовил нам в походах. Пусть подобное и было уже давненько, забыть вкус дорожного рагу не удалось бы никогда.
– Ты же понимаешь, что мы не могли позволить оставаться рядом человеку, которого бы не проверили? Особенно после того, как выяснилось, что печать из тайника украла твоя же служанка, – когда голод был утолён, Здрарор подсел ближе и сжал моё плечо крепкой ладонью.
– Служанка, значит... – зная о людской корысти, меня почти не удивило сказанное Здрарором, наоборот, убедило в том, что, если назвать хорошую цену, продаться может кто угодно. А Горст всё-таки не был бедным дураком.
– Мы и так потеряли много времени, сбивая шпионов советника с нашего следа, так что не стоило бы упрощать ему задачу и довериться малознакомой девушке, – Церик отставил котелок со стола в сторону. Я для себя отметил, что рагу не было съедено подчистую, чего обычно не случалось. Ответ был прост — оставили для Эвины.
– Всё понимаю, но она и так слаба после ранения, да ещё и этот случай на торговой площади... – я осёкся, когда несколько пар внимательных глаз обратились ко мне. Эту деталь лучше упустить из рассказа. – Кхм, впрочем, сейчас лучше подумать о том, как нам представить Эвину при дворе в качестве верховной матери-настоятельницы.
Защитники собрались, разительно изменившись в лицах. До этого спокойные, почти расслабленные, они подобрались и приготовились слушать.
– Верховная мать-настоятельница — главный лидер нашего духовенства, её слова никто на правдивость не проверяет. Она настолько давно не вмешивалась в дела империи, что вы, как и я, вероятно, забыли о такой ступени в иерархии, благо Эвина напомнила. Знаю, времени было немного, но вы успели найти что-нибудь про верховную? – обычно Кериг брал на себя роль главного в моё отсутствие, поэтому сейчас я ждал ответа от самого старшего защитника. Он, впрочем, не заставил себя ждать.
– Ты-то, может, и забыл, если вообще знал о ней, но я помню. Появление при дворе верховной было, по моей памяти, последний раз ещё при покойном отце Цестауса Третьего. Это было точно ещё до вашего рождения, парни, как сейчас вижу, какое пышное празднество тогда было в столице — инаугурация новой верховной матери-настоятельницы, событие чуть ли не первой величины, почти как коронация, – Кериг прикрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям. С возрастом с ним такое нередко случается. Низма же недовольно прицокнул, вырывая старшего из ностальгических мечтаний.
– Да-да, и вода тогда была чище, да и трава зеленее. А теперь к сути. Постоянная обитель и, по совместительству, паства верховной во Владисе, о чём, в целом, догадаться не трудно, столица же.
– Эвина сказала, что верховную от прочих отличает знак сана — платиновый ключ. И, думаю, особые одежды тоже есть, может, что-то триумфальное? – я задумчиво потёр непривычно гладкий подбородок. Разумным ли решением было то, что, сбрив бороду, я стал более заметным для стражников? Но выглядеть чистым мне всё же нравилось больше, так моя прежняя жизнь уже не казалась такой уж далёкой от реальности, в которой мне приходится жить теперь.
– Значит, нам нужен ключ и одежды, где их взять — дело ясное, в столичной обители верховной. Как туда добраться? Тихо и незаметно, разумеется. Не думаю, что это место сильно охраняется, по моей памяти, обкрадывать монастыри и храмы никто не прорывался, всё-таки истово верующими жителями Владис полнится, – Здрарор достал из-за пазухи карту. Когда он разложил её на столе, в знакомых очертаниях я увидел Владис.
– Вот здесь, – Церик обвёл пальцем небольшой участок на карте, сильно севернее дворца императора, – обитель верховной. Пусть нам и кажется, что особо охранять храм никто не будет, давайте лучше разведаем обстановку, прежде чем действовать?
С Цериком все согласились. Это казалось обманчиво простым, мы такое видели и не раз, конечно же, даже попадались, но быстро могли выбраться из таких передряг. Поэтому сейчас решили изучить всё как следует.
– Значит, отправляемся. Ночью город уже не такой шумный, сможем незамеченными проскочить, – защитники после слов Одесита засобирались, проверяя, всё ли на местах в многочисленных карманах их одежд, а я пребывал в недоумении.
– Как? Сейчас? Вы предлагаете прорваться в столицу, пусть и не шумной, но определённо заметной толпой, на которую стража точно обратит внимание? Может, вы забыли, что моё лицо висит чуть ли не на каждой доске объявлений с надписью «Внимание, разыскивается»? – я попытался не отстать от товарищей и распихивал по карманам несколько острых и надёжных ножей и набор отмычек, который они мне услужливо предложили. Пусть я и не был уверен в надёжности нашего плана, останавливаться никто не стал.
– Нас будут ждать у восточного прохода. Проверенный человек, не переживай. Успеем в пересменку стражи, останемся незамеченными. Так же и выйдем, – Одесит набирал питьевую воду в несколько баклажек и раздал нам. Больше было решено не брать.
– Если выйдем сейчас, поедем по объездному тракту, и всё пройдёт без происшествий, которых не было в плане, то к обеду уже вернёмся, – первым дом покинул Низма, так же как и пришёл. Так же поступили остальные защитники. Было решено встретиться на лошадях у заброшенной башни охранной крепости Шаина.
Я задержался, раздумывая над тем, не нужно ли предупредить Эвину. Мысль о том, что я оставляю её одну без присмотра, меня очень сильно тревожила. Но и остаться я не мог. А если мы вернёмся до её пробуждения, то и предупреждать не придётся? Но я всё же написал пару слов о том, что, если она проснётся, а меня не будет в доме, то пусть не переживает. Засунув маленькую записку в щель двери в комнату, где спала Эвина, я отправился на встречу с братьями.
Столица обманчиво молчала, притворяясь сонным городом, где все жители отправились в свои дома, скрываясь от ночной тьмы в уютном свете масляных ламп и свеч. Но такой была лишь видимость, я прожил во Владисе достаточно, чтобы понять, что город никогда не затихает.
На восточной границе столицы было пустынно — редкие патрули сонно сновали по оборонной крепости, поток торговцев, пытающихся прорваться в город до утренней ярмарки, ещё не прильнул к городским стенам, а обыватели к этим воротам не суются по ночам.
Мы спешились с лошадей незадолго до того, как показалась крепостная стена. Добрались от Шаина до столицы очень быстро — гнали наших скакунов нещадно. Притаившись в небольшом пролеске так, чтобы видеть восточные ворота и всех, кто выходит из них или входит, мы ждали знака от проверенного человека, о котором говорил Одесит. Я не спрашивал ничего, решил, что, если защитники захотят, то расскажут сами, а причин не доверять им у меня не было. Надеюсь, никогда и не появятся.
Низма, распластавшись на земле по-пластунски, держал раскрытую ладонь чуть поднятой над землёй, а когда опустил — это было знаком мне и остальным, что пора двигаться. По плану мы должны были успеть войти в город, пока шла пересменка караула, поэтому счёт шёл на несколько минут, так что медлить никто не стал.
За стеной мы оказались без происшествий. Пусть и нешумной, но всё же толпой, у нас был риск быть замеченными, но этого не произошло. По крайней мере, сигнальных огней никто не зажёг, а по тревоге не подняли весь арсенал. Мы пробрались в столицу.
Из проулка, средь маленьких домов, стоявших на окраине города, к нам вышла фигура в капюшоне. У меня не осталось сомнений в том, кто же мог помочь нам, ведь ещё в Шаине у меня появились догадки насчёт личности этого человека, а уж когда я увидел характерную походку, то окончательно убедился.
Уонрет дал знак молчать и дальше, махнул рукой в сторону незнакомого мне дома, велев идти за ним. Ни приветствий, ни коротких переговоров мы не могли себе позволить, пока не оказались в тихом месте, где нас, хотелось бы быть уверенным, не смогли бы подслушать.
– Хвост был за вами? – капрал заходил в дом последний, спиной медленно двигаясь внутрь, чтобы осмотреть мощёную улочку напоследок.
– Лошадей оставили подальше от стены, в пути ни с кем не столкнулись, а патруль нас не засёк, так что не должно быть преследователей, — Здрарор замыкал нашу процессию, поэтому его задачей было кратко доложить обстановку Уонрету. Тот молчаливо кивнул и осмотрел каждого из нас, отмечая для себя, все ли на месте. Моё присутствие для него, конечно же, не оказалось неожиданностью. Значит, они вместе готовили этот план, капрал всё знал заранее.
Был ли я удивлён? Не думаю, скорее, надеялся на то, что кто-то из защитников сможет открыть глаза нашему капралу на мою невиновность. Ведь, увидев на его лице искажённую маску презрения и недоверия, я бы отдал всё, чтобы не увидеть этого снова. Даже был готов лишиться головы, лишь бы не слышать слов разочарования и горьких обвинений от него. Поэтому само присутствие Уонрета здесь было почти как мёд на сердце.
– Знаю, время не ждёт, но, думаю, оно сможет потерпеть небольшую задержку, – Уонрет подошёл ко мне ближе и положил свою широкую и сухую ладонь на моё плечо. – Для того чтобы просить прощения, может быть, уже поздно, но я всё же попробую. Как мог я усомниться в тебе, Брарэн?
Тугой комок застрял в горле, не давая сглотнуть. Всё время от тюремной камеры до этого дома я представлял, как Уонрет говорит эти слова мне. Но сейчас, когда услышал их не в своих мыслях, а наяву, то будто бы разучился говорить. Он понял, он узнал, он верит мне. Это дороже и ценнее всех сокровищ мира.
– Сам до сих пор не понимаю, почему поверил Горсту, а не тебе. Эта змея давно вилась вокруг наших шей, затягивая петлю. А ты видел его насквозь всегда, ещё с первых дней службы, я помню, как ты пытался уверить меня в его истинной сущности, – старые глаза Уонрета на миг заблестели от удерживаемой влаги, он моргнул, прогоняя непрошеные слёзы. – Прости меня, Брарэн.
Он притянул меня к себе за плечо и сжал в крепких и надёжных, как стена, объятьях. Последнее такое проявление чувств было, когда мы вернулись с войны, и я думал, что больше не повторится, поэтому несколько оторопел от этого жеста. Куртка капрала пахла холодом металла. Я крепко сжал его в ответ, пряча лицо в складке твёрдого плеча. Мимолётно, всего лишь на миг, мы позволили себе эту слабость в проявлении чувств. Он никогда не хотел привязываться к нам, но всё равно считал своими сыновьями, а мы, пусть и связаны клятвой, в нём видели не только наставника и командующего, но и свою главную опору.
Мы отстранились друг от друга так же быстро, как и сблизились. Уонрет снова стал капралом — собранным, сухим, деловым. Я снова стал защитником, у которого нет времени на чувства.
— Времени мало, — пробурчал он, проходя вглубь дома. — Я подготовил всё, что смог, из того, о чём вы просили. Карта обители Верховной, расписание смены стражи, пути отхода. Информации мало, никто прежде не собирался красть представительницу веры.
Он разложил на столе несколько листов бумаги. А я чуть было не споткнулся на месте, глядя на Уонрета и остальных защитников, собравшихся вокруг него.
– Горацх вас дери! Вы что подумали, что мне пришло в голову украсть мать-настоятельницу? За кого вы меня принимаете? – я искренне возмутился тому, каким в глазах своих названных братьев являюсь, раз они предположили подобный исход моего плана. Все слаженно пожали плечами и вернулись вниманием к лежащим на столе бумагам.
– Особо и не думали, Брарэн. Ты сказал, что нужно всё про неё узнать, ну мы и подошли к этому как к военной операции по похищению стратегически важного заложника. Мы воины, брат, стратеги, так что не стали размениваться на такие мелочи, как кража одеяний или символов веры, – Низма хохотнул, будто объясняя что-то само собой разумеющееся. Я, недолго размышляя, понял, что в сложившейся ситуации, которую можно назвать даже комичной, виноват всё же я. Нужно было подробнее описать задумку до того, как отправлять письмо.
– Значит, распорядок дня верховной не нужен в итоге? Ну и хорошо, эта старуха и так почти не встаёт с постели, так что его можно не учитывать, – Уонрет убрал в карман обратно неприметный и изрядно помятый лист бумаги во внутренний карман куртки.
Мы собрались вокруг небольшого деревянного стола и при свете единственной свечи старались разобрать написанное Уонретом на небольших желтоватых листах. Кривые буквы заметок и схемы, начертанные второпях.
— Обитель находится в северной части города, — Уонрет указал пальцем на набросок, общими очертаниями похожий на карту города. — Это не крепость, но там есть своя стража. Четверо, не больше. Но молодняк из казарм — сыны богатеньких родителей, которые постарались над тем, чтобы служба их чад прошла в спокойствии.
— Значит, войти будет легче, чем я думал, — заметил Церик, не обратив внимания на презрительный плевок от Уонрета в конце. Да, капрал, мягко говоря, недолюбливал подобное отношение к службе, но, думаю, знати абсолютно было наплевать на его мнение.
— Легче, — согласился Одесит. — Но ты забываешь, что за нами могут следить. Горст не глуп. Если он узнает, что Брарэн в городе…
Он не закончил, да и не должен был, ведь всё было предельно ясно. Ничего хорошего ждать не стоит в случае обнаружения.
— Мы будем осторожны, – кивнул я в ответ. – Всем идти внутрь не обязательно, пойдём втроём — Низма, Одесит и я, остальные останутся снаружи, смогут дать сигнал к отступлению или отвлекут внимание на себя.
Все молчаливо согласились, думая каждый о своей задаче. Низма и Одесит переглянулись, казалось, будто между ними идёт диалог, но они больше походили на немых магов, которые обмениваются мыслями. Церик и Здрарор придвинули к себе ближе импровизированную карту, разглядывая корявые переулки, в которых могли бы затаиться. Кериг наблюдал за всеми отстранённо, будто сам мыслями был уже далеко от этого дома.
— Ты должен вернуться, — Уонрет постарался сказать это так, чтобы услышал только я, склонившись над моим ухом. — Ты нужен нам, и не только как защитник.
Я не ответил, даже не повернул головы, но я знал, что капрал меня понял — сделаю всё возможное.
— У нас есть два часа, — Кериг, в очередной раз сверяясь с картой и часами, чуть прищурил глаза, словно в недовольстве. — Смена стражи через час, если мы успеем войти в храм и выйти из него до этого времени, то сможем вернуться без происшествий.
— Мы успеем, — отрезал я. Никаких «если» у нас нет, действовать нужно было быстро, и это все понимали. – Нам нужны платиновый ключ и одеяние, не больше и не меньше.
Мы проверили своё оружие, как делали всегда, по привычке и, если честно признаться, чтобы успокоиться, спрятали лица под тяжёлые тёмные капюшоны, и я почувствовал, как напряжение возвращается. Пустой дом, почти блаженная тишина, рукописная карта на деревянном столе — всё это было только передышкой.
Перед тем как уйти, зная, что в этот дом я уже не вернусь, обратился к Уонрету с просьбой.
– Уговори императора на встречу с верховной матерью-настоятельницей, это очень важно. Настаивай на очищении атмосферы в замке, последнем причастии, да на чём угодно, лишь бы он написал прошение в её обитель с просьбой официального визита, – я видел, как множатся вопросы в глазах капрала после моих слов, но он лишь сдержанно кивнул, принимая мою просьбу. Он не давал обещаний, ничего не спрашивал и не уточнял, безмолвно дал понять, что сделает всё возможное.
Уонрет подошёл к двери и выглянул на улицу, а через пару мгновений кивнул и махнул рукой.
— Чисто, идите.
Мы вышли в ночь, сливаясь с её верными слугами — причудливыми и искажёнными тенями. Бесшумно скользили по улицам города, нарочно выбирая самые тёмные переулки. Вскоре, когда показались высокие шпили храма и невообразимых размеров витраж с изображением Мавеонф, мы разделились.
— Ты уверен, что нам нужен именно Низма? — почти беззвучно усмехнулся Одесит, когда мы нырнули в тёмный альков храмовой стены. — Он же так любит внимание, а ты его заставил притворяться собственной тенью.
— Я уже привык притворяться, дорогой друг, – Низма услышал наш тихий разговор и вклинился в него беззлобно.
А я ничего не ответил, да и раньше мои стратегические планы не обсуждались, только если я сам не просил совета со стороны. Всё моё внимание забрал на себя храм, главная обитель всех служителей веры. Место, на которое я до этого дня не обращал внимания.
Она не походила на те убогие монастырские постройки, которые я видел на севере. Это было величественное здание из белоснежного камня, уходящее в небо острыми шпилями, которые пронзали ночную мглу, как копья, вонзённые в нависающие, как ожидающая нас, тучи. Каждая линия фасада стремилась вверх — к богине, к свету, к чему-то недосягаемому. Огромный витраж занимал почти всю центральную стену: на нём была изображена Мавеонф в своём воинственном воплощении, с мечом, поднятым к небу, и с глазами, полными ледяного спокойствия. Даже в темноте, без внутреннего освещения, стекло отражало тусклый свет луны да немногочисленные уличные фонари, и казалось, что богиня смотрит прямо на нас.
Арки и альковы выступали из стен, скрывая статуи девтасов, которые, словно стражи, застыли в каменном молчании. Каждая деталь была продумана до мелочей — резьба на капителях, узоры на дверных проёмах, даже ступени, ведущие к входу, были выложены так, чтобы создавать ощущение величия и святости.
— Двое у входа, — прошептал Низма, выглядывая из-за угла. — Остальных не видно отсюда.
— Значит, двое других ушли на смену караула, скоро появятся остальные, — я выглянул следом, чуть отодвинув Златоглавого.
Мы вдвоём двинулись вдоль стены, всё так же прячась в тенях. Одесит крался чуть позади, осматривая всё, что мы оставляли за спинами. Высокие шпили отбрасывали длинные чёрные мрачные и почти пугающие тени на мостовую, и я чувствовал, как каменные статуи девтасов смотрят нам вслед с высоты.
Двое стражников у входа не доставили больших проблем, мы знали, что есть боковой проход во внутренний двор храма, который успел на плане здания отметить Уонрет. Мы проскользнули внутрь через него, и я на мгновение замер, вглядываясь в пространство.
Представший вид двора обескуражил — он был окружён галереями с колоннами, цветущим садом, луна, словно назло, освещала всё внутри так ярко, что слабо верилось в реальность видения. Лишь на мгновение этот вид заворожил меня.
— Там, — кратко бросил я, указывая на самое верхнее окно, где слабо мерцал свет масляной лампы. Скользнув к ближайшей стене, ведущей к жилым кельям, мы приоткрыли тяжёлую дубовую дверь, надеясь, что слабый, но всё же слышимый скрип не разбудил половину храмовых служителей.
По крутой винтовой лестнице мы поднялись чуть ли не бегом, опасаясь стать замеченными. Удача была на нашей стороне — храм спал, никто не покидал своих келий и не сновал по коридорам от бессонницы.
Дверь в покои верховной была приоткрыта. Я первым заглянул внутрь — старуха спала в кресле, укрытая шерстяным одеялом. Она была почти высохшей, как редкая и узкая пустынная река, в её лице не осталось ни следа былой молодости. Больше походила на труп, нежели на ту величественную силу, о которой говорила Эвина.
На мраморном постаменте посреди комнаты лежал платиновый ключ, поверх белоснежной накидки, расшитой серебристыми нитями. Всё казалось обманчиво простым...
— Она спит, — прошептал Низма, подойдя ближе к креслу со старухой. Я же чуть ли не гипнотизировал взглядом постамент, страшась подойти к нему.
– Опасаешься, что это оказалось слишком легко? Будто кто-то подготовил всё для нас, мол, вот, берите, нам не жалко, – Одесит обошёл постамент по узкой дуге, всматриваясь в напольное покрытие под ним.
– А почему должно быть сложно? Это же символы сана, а не побрякушка какая-то в сокровищнице императорского дворца, – Низма тоже подошёл ближе к ключу, но постоянно оборачиваясь то на окно, то на старуху в кресле. – Берите и пойдёмте.
– Нет, нужно чем-то заменить то, что мы заберём отсюда. Верховная проснётся, заметит пропажу...
Покои Верховной были старыми, но величественными. Высокие потолки, тёмное дерево, тяжёлые шторы, которые почти не пропускали лунный свет. В углу стоял массивный шкаф с резными дверцами, на стенах висели иконы с ликами Мавеонф, а на столе лежали бумаги, покрытые пылью.
— Ищем, — подвёл итог я, спорить никто не стал.
Мы разделились. Одесит бесшумно скользнул к шкафу, открыл его и начал перебирать одежды. Низма решил проверить сундук у кровати, постаравшись открыть его так, чтобы не скрипнуть крышкой.
— Здесь только старая одежда, — чуть погодя Златоглавый недовольно цокнул языком, показывая серые, почти чёрные рясы. — Ничего похожего.
Одесит покачал головой, закрывая шкаф.
— Тоже ничего.
Я подошёл к столу. На нём лежали бумаги, старые письма, потрёпанный молитвенник. Когда ящик поддался, я открыл его — внутри лежал ключ. Не платиновый, но похожий по форме. Медный, с тёмным налётом.
— Может, сойдёт, — прошептал Одесит, бесшумно оказавшийся за моей спиной.
Я снова посмотрел на ключ, лежащий в моей руке. Слова Эвины вспомнились как раз вовремя. Она говорила, что в монастырях и храмах не носят ключи каждый день, это же святая земля, они под присмотром богини. Если никакого праздника веры или официального визита не ожидается в ближайшее время, то старуха и не обратится к символам веры. Этим я поделился с защитниками.
– Должно сработать. Да и она же почти слепая, ты только посмотри на неё, как она вообще двигается? Кстати, я тут кое-что всё же нашёл, – Низма держал в руках платок — расшитый серебром, почти как парадная одежда верховной. — Он лежал в ящике, под другими вещами. Наверное, старый, но он выглядит достаточно торжественно, как считаете?
— Берём нужное, кладём на это место найденное и уходим, времени больше нет! — Одесит аккуратно сложил в мешок ключ и накидку, а я и Низма, не тратя больше драгоценные моменты, что мы оставались внутри незамеченными, положили на постамент подмену.
Перед тем как уйти, решили на всякий случай проверить, не проснулась ли верховная, пока мы рылись в её келье. Либо старуха хорошо притворялась, либо не только ослепла, но и оглохла, раз наши действия не нарушили даже слабой вязи дремоты.
Мы вышли так же бесшумно, как вошли. Снаружи нас уже ждал Кериг — он стоял в тени и смотрел на нас так, будто мы просто прогулялись.
— Без проблем, — ответил он на мою просьбу доложить обстановку. — Стражники даже не поняли, что что-то произошло. Один даже задремал на посту.
Я чувствовал, как в груди разрастается холодное облегчение, расслабляя сжатое тисками опасности сердце.
— Возвращаемся в Шаин, — бросил я на бегу, стремясь как можно быстрее покинуть крепостные стены столицы. — У нас есть то, зачем пришли.
***
Уонрет шагнул в тронный зал, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь высокие витражные окна, окрашивая каменный пол в багряно-золотые разводы. В это время дворец ещё не успевал проснуться окончательно — слуги бесшумно скользили по коридорам, советники не успели заполнить приёмные, а император, по давней привычке, принимал первых просителей в одиночестве. Капрал знал этот ритуал и сделал всё, чтобы оказаться здесь именно сейчас — в тот короткий промежуток, когда голос одного человека мог быть услышан без помех.
Он замер у входа, дожидаясь, пока его допустят. Стража у дверей узнала его и без лишних слов пропустила внутрь.
Император Цестаус Третий сидел в приёмной, чуть ссутулившись, будто тяжесть короны давила на плечи сильнее, чем обычно. Его лицо было бледным, с сероватым оттенком, который не могли скрыть даже дорогие одежды и тщательно расчёсанная борода. Он выглядел старше своих лет — болезнь, о которой шептались во дворце, оставляла на нём свои следы. Но глаза его, вопреки всему, оставались ясными и цепкими. Он смотрел на вошедшего Уонрета с тем спокойствием, которое даётся только тем, кто привык видеть лица подданных каждый день и различать их намерения ещё до того, как они откроют рот.
— Ты пришёл не с докладом, Уонрет, — произнёс император, и голос его звучал ровно, без лишнего тепла, но и без холода. — Я уже как будто чувствую, когда ты хочешь о чём-то просить. Знаешь как? Ты становишься тяжелее на шаг и медленнее в поклоне.
Уонрет поклонился чуть ниже, чем требовал этикет.
— Ваше Величество, вы всегда были внимательны к тем, кто служит вам верой и правдой, — сказал он, чувствуя, как каждое слово ложится на язык с осторожностью. — Сегодня я пришёл не для себя. Я пришёл говорить о том, что тревожит меня уже много дней. И, смею думать, не только меня.
Император поднял бровь — едва заметное движение, но Уонрет знал, что это означает интерес.
— Говори.
— Ваша болезнь… — продолжил осторожно Уонрет, но замолчал на мгновение, подбирая слова. Он не хотел говорить о том, что император и так знал. — Лекари бессильны. Они дают вам снадобья, которые лишь приглушают боль, но не убирают её корень. Это уже замечают слуги и придворные.
Император не перебивал. А Уонрет чуть замедлился, собираясь с мыслями. Следующие слова должны были быть сказаны с особой осторожностью.
— Ваше Величество, я знаю, что вы совершенно не терпите, когда говорят о вашей смерти. Но народ уже говорит. Слухи ползут по улицам быстрее, чем мы можем их остановить. Империя ждёт… знака. Уверенности в том, что, даже если свет погаснет, он не уйдёт навсегда.
Капрал перевёл дыхание и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:
— Если верховная мать-настоятельница появится при дворе и проведёт с вами обряд последнего причастия — отпущения грехов, очищения души перед уходом, — это покажет народу, что их император не боится смерти. Что он встречает её с достоинством. Это укрепит веру, Ваше Величество. Она пошатнулась в последние годы. Люди нуждаются в знаке того, что их правитель — не просто человек, а тот, кто избран богиней и держит ответ перед ней.
Император молчал. Его лицо окаменело, и Уонрет почувствовал, как воздух в зале стал тяжелее, будто сама приёмная затаила дыхание.
— Ты говоришь о моём последнем причастии, Уонрет, — произнёс Цестаус, голос его стал походить на сталь — холодный и резкий. — Ты хочешь, чтобы я сам признал, что умираю? Чтобы я благословил свою смерть ещё до того, как она наступит? Напомнить тебе, что ты поклялся охранять мою жизнь, а теперь предлагаешь смириться с участью и просишь снять с тебя все обязательства?!
Уонрет выслушал выкрикнутые обвинения, встретил гневный взгляд императора и не отвёл глаз.
— Я хочу, чтобы вы укрепили свою душу, Ваше Величество, — ответил капрал чуть погодя. — И чтобы империя видела — вы уходите не побеждённым, а с достоинством. Это не признание смерти, это проявление силы.
Он замолчал, давая императору время осмыслить его слова. Сердце Уонрета билось ровно, но он чувствовал, как капли пота выступают на ладонях. Если он перегнул палку — если император увидит в этом намёк на то, что его уже хоронят, — всё будет кончено.
Цестаус смотрел на него цепко, почти зло, долго, что Уонрет почти поверил — он откажется. Но потом император медленно кивнул.
— Ты всегда умел говорить опасные вещи так, чтобы они звучали как забота, — слабая усмешка на бледных губах исказила лицо венценосной особы. – Даже не знаю, благодарить тебя за это или ненавидеть.
Он помолчал ещё мгновение, тягуче долгое, что Уонрет уже не знал, куда себя деть от громогласного набата у виска.
— Хорошо, напиши ей письмо, официальное, конечно, от имени короны, а я подпишу. Пусть приезжает, – Цестаус тяжело сглотнул и потёр напряжённую переносицу, перед тем как продолжить. — Ты говоришь о вере, Уонрет. А сам в неё веришь?
Вопрос повис в воздухе, как лезвие, как неминуемый рок. Уонрет встретил его смело, будто ожидая подобного.
— Я верю в то, что вижу, Ваше Величество. Я верю в традиции и скрепы, которые долгое время удерживали империю от смуты. И сейчас я вижу, что Альдорану, как и его жителям, нужен знак, что нужно напомнить о том, что вера и корона — два нерушимых столпа, на которых держится мир. Знак того, что власть ближе к людям, чем они думают.
Цестаус ничего не ответил, повелительно махнул рукой и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. По лицу императора было видно, что последние слова капрала возымели нужный эффект.
Уонрет поклонился, чувствуя, как внутри него поднимается холодное напряжение. Он сделал первый шаг. Осталось только надеяться, что этот шаг не окажется последним.
Он не знал, что в соседней комнате, за тяжёлой портьерой, скрывался Горст. Советник стоял там неподвижно, будто каменное изваяние, и слышал каждое слово. Его лицо оставалось бесстрастным, но на губах застыла тонкая, едва заметная улыбка. Он ничем не выдал своего присутствия, пусть и чувствуя подвох так явственно, будто он был почти осязаемым. Советник дал капралу спокойно уйти, чтобы узнать, куда этот разговор приведёт их всех.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
