Граймхоль.

Пролог.

В трактире раздался резкий стук.

Деревянная кружка с глухим звуком врезалась в дубовую стойку, расплескав по сторонам янтарное пиво. Пена осела, оставив на столе мокрый след, напоминающий карту незнакомой земли.

Толстый мужик пыхтел, румянец злобы проступил сквозь его красное лицо. Костяшки пальцев побелели от напряжения, с которым он сжимал ручку кружки, словно пытаясь задушить её.

— …Я повторю это вновь: мы — никто, вообще ничто! — взревел он, окидывая взглядом трактирщика и двух мужчин по бокам. — Мы всего лишь скот, разменная монета, которую можно бросить в огонь. Знаете, по какой причине? Из-за этого абсурдного правительства и грёбаных кланов: Вейгардов, Рейвудов, особенно Блэквудов. Они должны были защищать нас от чудовищ, но что мы имеем? Вейгарды утратили Черноспуд, Рейвуды сбежали в лес, а Блэквуды просто исчезли. — Почувствовав, как ком злости давит горло, он выпил, чтобы подавить гнев. — А к тому же люди опять начали сходить с ума: рисуют странные знаки, города вновь превращаются в пепел, и люди уже начали считать, что вернулась Серая…

— Налейте мне ещё пива, — перебил его нетерпеливо мужчина с чёрными волосами и раскрасневшимися от алкоголя щеками. Он скучал в трактире, потягивая пиво, зря слушая этого мужика. — У меня уже пустая кружка.

Трактирщик с тяжёлым вздохом перевёл взгляд на мужчину с чёрными волосами, который, похоже, с трудом держался на ногах.

— Денежки-то у тебя есть? Сначала покажи, потом я тебе налью!

Тяжело вздохнув, черноволосый начал шлёпать себя по карманам брюк, с улыбкой осознав, что там только пустота. Решив, что в кармане рубашки может быть лучше, он потянулся туда и, конечно, ничего не нашёл. Рыская по поясу, он чуть не задел ножны с клинком. В конце концов, его рука наткнулась на мешочек, и с пьяной ухмылкой он достал его, повращая перед лицом, как будто это был трофей.

— Надеюсь, хватит и на кружку, и на комнату… — тихо проговорил черноволосый, тяжело опершись на стойку. — Ведь в трактирах… еще можно найти ночлег, верно?

— Можно, — сухо ответил Трактирщик, взяв мешочек. Убедившись в его содержимом, он без лишних движений достал из-под стойки ключик с номерком. — Второй этаж. Имя назови сначала. Положено мне знать, кто занимает мои комнаты.

— Уильям Блэквуд, — пробормотал он, чувствуя, как разум словно растворяется в алкогольном тумане. Слова выскочили, прежде чем он успел их остановить.

Тишина. Три мужика, что стояли у стойки, резко, словно по команде, вскинули головы и впились взглядами в черноволосого, и в этих взглядах читалось нечто жуткое. Самый крупный, тот, что говорил, начал быстро приближаться, и каждый его шаг эхом отдавался в наступившей мертвой тишине. Двое его сообщников, словно хищники, занимающие позиции, бесшумно встали по обе стороны от него: высокий справа, худой слева.

— Повтори, — медленно, с нарочитой угрозой произнес самый крупный, почти нависая над черноволосым. — Что ты только что сказал?

— Имя, — отрывисто бросил он, прищурившись с явным раздражением. Нетерпеливо повернувшись к трактирщику, он резко стукнул кружкой по стойке. — Ещё одну, и я отправлюсь наверх. Честное слово, больше ни слова от меня не услышите.

— Эта фамилия… — Толстый мужик почти подскочил к нему, его лицо исказилось от внезапно вспыхнувшей злобы. — Случаем ты не из тех Блэквудов?! Из трусов, что бросили нашу страну на растерзание монстрам и этой проклятой Серой Вдовы?!

— Я не знаю, о чём речь, — устало, но твердо ответил он, избегая взгляда толстяка. — Обычный однофамилец. Трактирщик, пожалуйста, ещё кружку и ключи от комнаты, я просто хочу подняться наверх и отдохнуть.

Ни единым мускулом не пошевелился мужчина за стойкой. Кружка перед черноволосым так и стояла пустая, а ключик от комнаты замер в его руке, недвижим.

— Ладно, слушайте, — произнес он медленно, собираясь с мыслями. — Давайте я просто…

Слова застряли в горле черноволосого: он не успел договорить и половины фразы, когда толстая ладонь мужика сокрушительно обрушилась ему на лицо. От удара его отшвырнуло на целый метр назад, и он, спотыкаясь на подгибающихся от алкоголя ногах, чудом удержал равновесие.

— Я вытрясу из тебя всю дрянь! И верну себе каждый грош, что из моих налогов вы, твари, прожрали! — взревел толстый, делая еще один угрожающий шаг.

— Ты серьёзно пытаешься меня запугать? У меня под рукой клинок, а если ты считаешь меня членом клана Блэквудов, то должен знать, что у меня есть и...

Толстяк не дал ему договорить — внезапный удар в живот сбил дыхание. Пьяный скрючился, судорожно ловя воздух, глаза его расширились от боли и удивления.

— Ты ответишь за все грехи своего рода! Ты будешь умолять, чтобы твоя мать никогда тебя не рожала!

Толстяк вновь занёс кулак, намереваясь ударить по спине, но черноволосый с неожиданной ловкостью увернулся: он проскользнул под рукой противника, развернулся, крепко схватил его за запястье и молниеносно подставил спину. В одно движение перекинув здоровяка через плечо, он грохнул его на скрипучий деревянный пол трактира. Не теряя времени, черноволосый вскинул ногу и резко ударил толстяка под рёбра.

Он уже был готов нанести ещё один удар, но тут неожиданно в драку вмешался тощий из их компании. Его удар был резким, но слабым — Уильям легко увернулся, а затем ловко подставил подножку и толкнул противника, заставив того растянуться на полу. Черноволосый быстро приблизился, намереваясь вырубить его ударом, но в этот момент почувствовал, как чьи-то сильные руки сомкнулись у него на шее.

Обернувшись, он увидел трактирщика, который, похоже, тоже решил принять участие в потасовке. Трактирщик начал его душить, но черноволосый, задыхаясь, изо всех сил ударил его локтем в бок. Трактирщик вскрикнул и ослабил хватку. Воспользовавшись моментом, черноволосый схватил его за волосы и со всей силы впечатал его голову в ближайший стол.

Тощий попытался подняться, но черноволосый, едва восстановив равновесие, резко ударил его носком сапога по лицу. Раздался характерный хруст — нос был сломан. Тощий, зажимая лицо руками, с воплем повалился на пол и начал кататься по грязным доскам трактира.

Черноволосый тяжело перевёл дух и на мгновение позволил себе поверить, что всё наконец закончилось. Пьяная дымка затуманивала мысли, стирая детали происходящего и притупляя инстинкты. Он не заметил, как к нему сзади тихо приблизился дылда. Тот внезапно занёс ногу и со всей силы ударил его в пах. Боль пронзила всё тело — Уильям сгорбился, едва не вылезая глазами из орбит.

Не давая опомниться, дылда тут же попытался ударить его локтем, чтобы пригвоздить к полу. Однако черноволосый, действуя на автомате, перехватил его за предплечье и резким движением выкрутил руку в сторону. Раздался глухой хруст — дылда рухнул на пол, истошно вопя и уставившись на свою руку, которая теперь больше напоминала кривую палку, чем человеческую конечность.

— Я Уильям, мать его, Блэквуд, — прохрипел черноволосый, с трудом выпрямляясь и борясь с болью в паху. Его голос дрожал, но в глазах вспыхнул упрямый огонь.

Подойдя к трактирщику, который теперь лежал почти под самым столом, в который только что впечатался лицом, черноволосый нагнулся и протянул к нему руку.

— Мешочек мне отдай.

Трактирщик, дрожа от страха, поспешно кивнул и медленно потянулся рукой к карману штанов. Нащупав там небольшой мешочек, он с неуверенностью протянул его черноволосому. Тот не стал церемониться — резко выхватил мешочек с деньгами из его рук и, даже не заглянув внутрь, сунул его в собственный карман.

Уильям уже выпрямился и собирался было уйти, как вдруг толстяк неожиданно вцепился ему в ногу. Он раздражённо дёрнул ногой, стряхивая с себя цепкие пальцы, и бросил на толстяка грозный взгляд. Правда, из-за усталости и алкоголя этот взгляд получился скорее растерянным и чуть глуповатым, чем по-настоящему угрожающим.

— Козёл... — пробурчал он, едва удерживаясь на ногах, и плюнул в толстяка, промахнувшись.

Шаркая ногами, черноволосый медленно направился к выходу и, не оглядываясь, покинул трактир. На улице его встретил пронизывающий ночной ветер — тот сразу пробрался под одежду, заставив его поёжиться. Над деревушкой висело низкое облачное небо, редкие капли дождя стучали по крышам. Черноволосый остановился, вглядываясь в темноту, и с досадой подумал, где же ему теперь переночевать в этой глухомани и как добраться до города.

Граймхоль.

Уильям пришёл в город ранним утром. На пустынных улицах его сразу окутал прах — неотъемлемый спутник жизни после Разлома, случившегося более тысячи лет назад. Люди давно перестали замечать его, прах стал частью их быта, как воздух или тень, чем-то, что невозможно отменить или забыть. Всё вокруг — люди, дома, целые города — медленно рассыпалось в этот прах, и столь же неотвратимо вновь собиралось из него.

Жизнь текла по кругу: люди рождались и умирали, города разрушались и возрождались. Всё было подчинено неписаному закону циклов, и, как бы ни пытались люди избежать этого, каждые сто лет Серая Вдова устраивала своё торжественное шествие — Столетнюю Жатву. Она беззвучно смеялась над человечеством, ускоряя старение, стирая лица и судьбы. Люди шутили с горечью: «Не тому не повезёт, кто погибнет от Столетней Жатвы, а тому, кого она пощадит.»

Черноспуд стал первым городом, который подвергся Столетней Жатве, и теперь на очереди оставался Граймхоль, вместе с ещё восемью подобными городами, населёнными обычными людьми. Но для Уильяма это не имело значения — в его сердце горела лишь одна цель. Он искал человека, без которого жизнь в этом мире казалась бы пустой и бессмысленной. Этот человек был здесь, в Граймхоле, и Уильям был готов сделать всё, чтобы найти его.

Выйдя на главную площадь, Уильям оглядел её. Множество маленьких ларьков и шатров, словно яркие пятна на фоне серых камней, привлекали внимание прохожих. Здесь продавали всё: от свежих фруктов и ароматной еды до яркой одежды и старинных книг. Уильям медленно пробирался между рядами, всматриваясь в лица людей, надеясь увидеть знакомое, но его сердце било тревожно.

Наконец, он наткнулся на ларёк, который привлёк его внимание. Цветы. Подойдя ближе, он увидел за прилавком грозную женщину с проницательным взглядом. Она внимательно следила за покупателями, но Уильяму это не мешало. Он начал рассматривать разнообразие цветов, которое казалось безграничным: тюльпаны с их яркими лепестками, розы с нежным ароматом, хризантемы, как будто собравшие в себе всю палитру осени, и, наконец, ромашки — простые и искренние.

Женщина за ларьком откашлялась, и её пристальный взгляд пронзил Уильяма, словно он был каким-то подозрительным вором.

— Так брать будете? — прозвучал неприятный голос.

— Да, конечно, — ответил мужчина, стараясь звучать уверенно. — Мне, пожалуйста, пятнадцать ромашек.

— Пятнадцать роз? — переспросила женщина, будто не желая вникнуть в его слова. — Вы собираетесь извиняться?

— Пятнадцать ромашек, — поправил Уильям, но женщина уже резанула его взглядом, будто видела насквозь.

— Ромашки? — фыркнула она. — Значит, не просто извиняешься, а ещё и веришь, что тебя простят. Смешно. — Её пальцы, покрытые прахом, сжали стебли так, что хрустнули прожилки.

— Я хотя бы попытаюсь.

Достав из мешочка одну золотую монету, Уильям взял в руки букет, ощущая, как его сердце наполняется тоской. Он кивнул продавщице и отошел от ларька, осознавая, что даже самые красивые цветы, возможно, не в силах вернуть утерянное счастье. В их ярких лепестках он видел лишь отражение своих сожалений, и каждый вдох напоминал ему о том, что некоторые утраты невозможно восполнить.

Достав листочек из кармана, Уильям сверился с ним, его сердце колотилось в груди. Выйдя с главной площади, он посмотрел на знаки на домах, чтобы понять, где он. «Аллея спящих лиц. Я здесь. Не бойся», — пробормотал он, но голос его дрожал от страха. Подойдя к нужному дому, он зашёл в подъездную дверь. Коридор казался бесконечным, и с каждым шагом его ноги становились всё более ватными, а руки дрожали так, что он едва мог держать листок. Ком в горле рос, как будто кто-то сжимал его изнутри. «Седьмая квартира. Вот она», — прошептал Уильям, подойдя к двери. Он замер, его рука зависла в воздухе, словно предчувствуя ужас, который может произойти дальше. Наконец, собравшись с силами, он постучал в дверь трижды, и звук отразился в его голове, как удар колокола.

Уильям молился, чтобы её память оказалась короче, чем его совесть. Заклинания, которые она когда-то знала, могли разорвать города. Или сердца.

«Сейчас, подождите!» — произнесла женщина за дверью, и у Уильяма сердце забилось быстрее от волнения. Звуки шагов приближались, и он уже начал представлять её теплую улыбку.

Дверь открылась с лёгким щелчком, и на него взглянула женщина с рыжими волосами, словно медь. Её голубые глаза сияли добротой и нежностью. Улыбка на её лице была такой искренней, что он почувствовал прилив радости.

Но вдруг её взгляд изменился; она нахмурилась, и улыбка быстро исчезла, оставив лишь след горечи. Глаза, цвета мирного океана, наполнились печалью и недоумением. Она долго смотрела на него, как будто искала ответы на вопросы, которые мучили её душу. В этом молчании витала нежность, смешанная с горечью утраты.

— Ты... — её голос дрогнул, но не от гнева. От чего-то хуже. От презрения. — Ты пришёл ровно через год. Как по часам. Надеялся, что я уже разложилась в прах, как всё в этом городе?

Она стояла на пороге, её рыжие волосы развевались, словно пламя, а глаза сверкали яростью. В этот момент он понял, что его присутствие вызвало бурю эмоций, и он не знал, как успокоить её.

— Я… — начал он, но слова застряли в горле.

Женщина смотрела на него с таким презрением, что он почувствовал себя мелким насекомым под её ногами.

— Прости меня, — тихо произнес Уильям, сжимая букет ромашек в руке так, что стебли чуть не сломались. Он поднял взгляд, стараясь встретиться с её глазами, полными ожидания и боли. — Я не должен был убегать. Я так испугался… испугался потерять свою свободу, возможность путешествовать и жить так, как мне хочется. Я думал, ты не поймёшь и не отпустишь меня.

Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится в груди.

— Но я изменился. Я готов к жизни, которая ждет нас. Я прошу тебя, прости меня. Я все еще тебя…

Не успел он закончить фразу, как женщина резко попыталась закрыть дверь. Глаза Уильяма расширились от ужаса, и он инстинктивно выставил руку между дверью и проёмом, надеясь остановить её. Но в этот момент деревянная дверь с глухим стуком зажала его пальцы о косяк. Боль пронзила его, и он застонал, его рот раскрылся в немом крике. Из горла вырвались громкие ругательства, смешанные с ощущением растерянности и ярости.

Рейна замерла, увидев, как он корчится от боли. В её глазах мелькнуло что-то неуловимое — досада, растерянность, может, даже капля раскаяния. Но она тут же сжала губы, будто ругая себя за эту слабость.

— Ты сам виноват, — пробормотала она, но голос уже звучал не так резко.

Сжав челюсти, Уильям прижал лоб к стене рядом с дверью. Он осторожно пошевелил пальцами, проверяя, не сломаны ли они.

— Всё в порядке, — произнёс он сквозь сжатые зубы. — Со мной случалось и похуже.

Он вытянул руку с букетом.

— Это, кстати, тебе.

Женщина распахнула дверь шире, слегка наклонившись вперёд из проёма. Взяв букет в руки, она небрежно бросила его на тумбочку возле входа.

— Заходи.

Уильям кивнул, укусив губу, и последовал за хозяйкой в квартиру. Новый дом он изучал украдкой, а когда они оказались на кухне, позволил себе разглядеть её внимательнее. Женщина усадила его на табурет, придвинутый к кухонному столу. Сама кухня была обставлена по последней моде: всё сверкало белизной эмали и блестело никелированными деталями, навевая ощущение чистоты и опрятности. Посреди кухни высился разделочный стол, на котором небрежно покоились нож и деревянная доска. В воздухе витал знакомый запах «Лепёшек Граймхоля». Когда-то их пекли, чтобы отвадить Хромофагов – жутких жнецов, крадущих годы жизни. Теперь же это стало местным деликатесом, и, как вспоминал Уильям, даже весьма приятным на вкус, хотя последний раз он пробовал их лет пять назад.

Женщина суетилась на кухне, в поисках нужной тряпочки. Открыв тумбочку, она с радостью наткнулась на небольшое белое полотенце, которое с облегчением вытащила и положила на стол. Тяжело выдохнув, она немного успокоилась, готовясь к следующему шагу.

— Я давно не занималась колдовством, — произнесла она, поднимая руки над полотенцем. — Так что, прости, но, похоже, нормального льда не получится.

— Ненавижу магию.

Женщина кивнула, произнося заклинание, её руки плавно сложились в сложный знак. Уильям завороженно наблюдал за её движениями: как её пальцы танцуют в воздухе, как свет играет в её глазах, как волосы струятся, словно в невидимом потоке. Вдруг его охватил холод, пробежавший по спине, заставивший его вздрогнуть. Он перевёл взгляд на полотенце и увидел, как вокруг её рук закружился ветер, поднимая облачка пыли и мелкие частицы льда. Через мгновение на полотенце появился кусок льда — но не обычного, а ярко-зелёного, с переливами, словно внутри него заключена какая-то тайна. Женщина опустила руки, и теперь зелёный лед сверкал, словно содержал в себе загадку, которую только им предстояло разгадать.

— Я же говорила, что давно не практиковалась, — произнесла она, осторожно завернув лед в полотенце. — Теперь давай свои пальцы.

Уильям медленно протянул к ней руку, демонстрируя четыре пальца на левой руке. Они были опухшими и посиневшими, создавая ощущение, что любое неверное движение может привести к перелому. Когда она прикоснулась к его пальцам с завернутым льдом, он едва сдержал всхлип.

— Да, понимаю, это больно. Но не стоило лезть к моей двери, когда я её закрываю.

— Но я не хотел, чтобы ты закрывала её, Рейна.

Женщина промолчала.

Уильям собирался продолжить разговор, но странное ощущение в пальцах отвлекло его. Легкость наполнила Уильяма, как будто он вырвался из тисков. Убрав лёд, он внимательно осмотрел пальцы — они были в полном порядке.

— Разве ты не говорила, что не умеешь применять целебные заклинания?

Рейна с удивлением уставилась на пальцы Уильяма. Забрав у него лёд, она решила внимательно его рассмотреть, словно пытаясь разгадать загадку. Однако, к её большому разочарованию, ледяной кусок внезапно испарился в воздухе, как только она его коснулась.

— Не могу объяснить, как это произошло.

Между ними повисла тишина.

— Зачем ты пришёл? — спросила она, с недовольством приподняв бровь. — Стало так скучно, что решил ещё больше разрушить мою жизнь?

— Рейна… — произнёс Уильям, всё ещё смотря на свои пальцы. Подняв взгляд, он попытался встретиться с её глазами, но увидел лишь холодное недовольство. — Здесь очень опасно. Тебе нужно покинуть Граймхоль. Хромофаги уже в пути, и Черноспуд подвергся атаке. Выжило очень мало людей. Я понимаю, что ты только что сюда переехала после… — он осёкся и отвёл взгляд, чтобы скрыть свою растерянность. — Пожалуйста, ради твоей безопасности. Пойдём со мной.

— Никуда я с тобой не поеду, — резко заявила Рейна, нахмурившись и скрестив руки на груди. — Ради моей безопасности? А разве не ты оставил меня одну в том незнакомом городе с невыполнимыми планами на жизнь? Не ты ли сбежал, как только почуял опасность?

— Рейна, пожалуйста, пойми меня. Я изменился и очень скучаю по тебе. Если бы не ты, я бы никогда не вернулся в этот город.

— Скучаешь по мне? — воскликнула она, подскакивая на стуле. — Какую ерунду ты несешь! Наверняка развлекался с какими-то…

Нецензурная брань Рейны была заглушена громким и отчаянным криком с улицы. Обернувшись к окну, они оба взглянули наружу. Через стекло пахнуло пеплом и прахом, всё резко потемнело, а за окном образовался туман, который мешал разглядеть, что находится за ним. Уильяму стало некомфортно — он знал, что это означает.

Вдруг в голове раздался резкий щелчок, и он почувствовал его. Быстро вскочив с места, он схватил Рейну за талию и накрыл её своим телом, укрывшись под подоконником. Стекла резко затрещали и разбились, почти долетев до входной двери квартиры. Рейна взвизгнула, закрыв рукой рот.

В комнату влетело покрытое трещинами существо. Хромофаг. В некоторых местах трещины были такими глубокими, что можно было увидеть, что внутри: шестерёнки и стеклянные сосуды с черной жидкостью. Глаза у существа были тёмные, без зрачков — просто черные дырки. У него не было губ, только оскал, как у куклы; вместо зубов были острые осколки стекла.

Уильям встал с места, крепко сжав рукоять клинка, который вытащил из ножен с резким скрежетом. Он обернулся через плечо и взглянул на Рейну.

— Спрячься. Ни в коем случае не пытайся мне помочь, даже если он меня достанет.

Обернувшись, Уильям стремительно бросился к существу. Занеся клинок, он замахнулся в сторону его глаз, но тот ловко уклонился. Существо резко отскочило в дальний угол кухни. Уильям крепче сжал рукоять клинка, когда оно вновь ринулось к нему с расправленными когтями. Он выполнил полуоборот, заставив противника врезаться в стену.

Существо, будто окончательно обезумев, изрекло оглушительный рев при столкновении с бетонной стеной. Мгновенно развернувшись в полете и направляясь обратно к Уильяму, оно раскрыло свою пасть, показывая неровные зубы, сделанные из стекла и сверкающие на свету.

В этот раз Уильям не стал уклоняться, позволяя существу приблизиться. Существо с невероятной силой повалило его на пол, прижав к земле. Уильям, держа меч в одной руке и стараясь сохранить дистанцию, другой потянулся к ржавому гвоздю на поясе. В этот момент он заметил Рейну. Женщина произносила заклинание, взмахивая руками, и глаза Уильяма расширились от удивления, а рука замерла в воздухе.

— Не нужно этого делать! Беги!

— Я сама разберусь! — крикнула она, заклинание уже зрело на её губах.

Рейна не послушалась. Её руки заискрились, и спустя несколько мгновений она вызвала огонь, который заставил существо пронзительно зарычать. Быстро повернув голову в её сторону, оно в мгновение ока бросилось к Рейне. Уильям даже не успел среагировать.

Хромофаг впился пальцами в шею Рейны, и Уильям услышал, как её кожа зашипела, словно касалась раскалённого металла. Из открытой пасти чудовища вырвался звук — не рык, а скрежет шестерёнок, будто где-то внутри него ломались часы. Вдруг, резко поднявшись, Уильям схватил его за голову и приложил к стене кухни.

Упав, существо зарычало, но Уильям быстро прижал его к полу. Выхватив ржавый гвоздь из пояска, он всадил его глубоко в глотку существу. Существо резко замерло, после чего вздулось и с громким хлопком взорвалось, оставив после себя только песок.

Уильям, пытаясь восстановить дыхание, всунул гвоздь обратно и, обернувшись к Рейне, быстро подбежал к ней.

— Ты как? — торопливо произнёс он, осматривая её. Убедившись, что она осталась такой же, как прежде, он с облегчением выдохнул и обнял её. — Боже, спасибо!

Рейна оттолкнула его, создавая дистанцию, через которую осуждающе взглянула на него. Отряхнувшись, она резко замерла и посмотрела на своё запястье.

— Что это за отметина? — произнесла она, голос её дрожал, когда она провела пальцем по запястью. — Как она тут оказалась?

Уильям шагнул ближе, чтобы рассмотреть её запястье. На коже ясно выделялось число тридцать, словно вытатуированная, хотя она никогда не делала татуировок. Он осторожно провёл пальцами по её запястью, пытаясь осознать, действительно ли это происходит или это всего лишь игра воображения.

— Уильям, — произнесла она, её голос стал тихим и настороженным, когда она обратила взгляд за его спину, где только что был Хромофаг. — Это… Письмо?

Уильям обернулся. На месте, где только что был песок от Хромофага, лежало письмо. Подойдя к нему, он взял его в руки. Письмо выглядело совершенно обычным: не было ни адреса, ни отправителя. Уильям не знал, что делать, поэтому он его развернул.

Он взглянул на текст и начал читать вслух:

«Дорогие жители Граймхоля, Уильям Блэквуд и Рейна Блэйтмар. Сегодня у кого-то из вас появилась метка. Это происходит каждые сто лет с теми, кто убил Хромофагов. Вы — избраны. Вы избраны для того, чтобы уничтожить Серую Вдову и спасти мир от разрушения. Я понимаю, это звучит довольно странно, но так оно и есть. Эти письма я пишу каждые сто лет в надежде на то, что найдутся люди, способные остановить мою мать. Остановить её и оторвать от смерти. Числа у вас на руках — это…»

Он осёкся, его губы задрожали.

— Это число дней, которые у вас есть, чтобы одолеть её…

Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни искры, ни жизни.

Глаза Рейны распахнулись от удивления. Она быстро подошла к нему, отобрав листок.

«Завтра вам нужно прийти к реке, которая находится недалеко от города, чтобы спасти себя и жизни остальных людей, которые еще не пострадали от Серой Вдовы…» — прочитала она, вздрогнув.

Резко обернувшись, она сжала листок в руке.

— Ты серьезно в это веришь? Серая вдова забирает людей мгновенно, она не дает им шанса на спасение! Это просто абсурд! Это число просто шутка!

Она снова развернула письмо, и ладонь её руки начала искриться.

— Магическое письмо… — произнесла она, закатив глаза с презрением. — Чушь собачья.

Секунда — и в её руке вспыхнуло пламя. Рейна, с отчаянной надеждой, поднесла письмо к огню, намереваясь уничтожить его. Но к её изумлению, бумага осталась нетронутой. Ни малейшего признака горения, словно пламя было всего лишь иллюзией. Недоумение Рейны сменилось тревогой, когда её обоняние уловило едкий запах горелой кожи. Взгляд упал на запястье, где виднелось проклятое число, и ужаснулся — число объяло пламя. С криком отбросив письмо, Рейна погасила огонь на руке. Осталось лишь пылающее, болезненное пятно на коже и липкое чувство надвигающейся беды.

— Невозможно, — прошептала она, вцепившись в обожженное запястье и не отрывая взгляда от зловещего числа. — Значит, все это… правда.

Истошные крики за разбитым окном заставили Рейну и Уильяма в ужасе вглядеться в происходящее. Дом напротив полыхнул ярким пламенем, словно его подожгли изнутри. В безумной панике люди начали вываливаться из окон: дети, женщины, мужчины – их тела с глухим стуком падали на брусчатку, окрашивая её кровью. В небе, словно зловещие тени, кружили Хромофаги. Рейна видела, как их стеклянные зубы безжалостно вонзаются в шеи жертв, высасывая жизнь. Дети мгновенно превращались в дряхлых стариков, а взрослые рассыпались в прах, словно пересушенная глина. Рейна резко отвернулась от окна, зажмурившись.

Уильям обхватил её лицо ладонями, крепко, но осторожно, и слегка встряхнул, пытаясь вырвать её из оцепенения.

— Всё, Рейна, времени больше нет. Мы уходим из города. Сейчас же!

Рейна бросила на него взгляд, полный невысказанных обвинений. Злоба и обида на Уильяма, словно тлеющий уголь, обжигали её изнутри. Она предпочла бы никогда больше его не видеть. Но сейчас, кажется, выбора не было. С трудом взяв себя в руки, Рейна стиснула зубы и последовала за ним, ощущая горечь поражения.