Границы крови и любви

Глава 1. Та самая мафия. Начало

***

Мой кабинет я обожала больше всего. С высоты двадцатого этажа я видела город, раскинувшийся подо мной, словно карта, разрисованная моими планами. Не те скучные карты с границами улиц, нет. Мои карты были полны красных точек, стрелок, обозначающих пути отхода, и заштрихованных зон, куда ступала нога моих людей. На стенах висели не картины, а фотопортреты целей — застывшие мгновения чужих жизней, которые я либо спасала от гибели (за внушительную плату, разумеется), либо… убирала. Рядом — схемы зданий, чертежи охранных систем, распечатки переписки, которые я с такой тщательностью добывала. Мой стол — не место для бумажной волокиты, а рабочий инструмент. Острые, словно лезвия, досье, пустые гильзы, которые я коллекционировала как сувениры. Я можно сказать консильери. В свои двадцать два я прошла путь, который другим не осилить и за три жизни. Я не искала легких путей, я их прокладывала. Меня не ставили на должности, я их брала. Управление — это было мое. Здесь мои правила, здесь мои законы.

Я умела драться. Ни элегантно, ни грациозно. Я дралась как зверь, загнанный в угол, но с безупречной техникой. Каждый удар, каждый блок, каждый поворот корпуса был просчитан. Я чувствовала тело противника, предвосхищала его движения, находила мельчайшие бреши в его обороне. Мои противники часто недооценивали меня. Ошибались. Глупо.

Меня посылали. Не в том смысле, имеется виду на задания. Я никогда не просилась. Мне говорили — я делала. И делала так, что потом даже самые опытные оперативники других фирм мной восхищались, а те, кто был целью, предпочитали забыть о моем существовании. Скоро я должна была стать начальником управления. Я всегда старалась выполнять все безошибочно. Ну или не совсем всегда?.. Все же, каждому человеку свойственно ошибаться.

***

Я смотрела на очередной отчет, и уже чуть ли не засыпала за столом. Последнее время я не высыпалась. Меня донимали ночью то кошмары, то тревога. Но моё сонное состояние потревожил звук. Звонок раздался внезапно. На экране телефона высветилось имя: «Кольцова Дарья Александровна». Мой генеральный директор, человек, который знал меня прекрасно.

— Риверс, — её голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Как всегда. — Мне нужно, чтобы ты зашла ко мне. Немедленно.

Я отложила в сторону распечатку с новыми данными по одному из моих текущих проектов, над которыми довольно долгое время раздумываю.

— Проблемы, Дарья? — спросила я, не вставая со своего места. — Или ты решила поделиться впечатлениями с последней твоей встречи в Москве?

На том конце провода последовала короткая пауза. Дарья Александровна не любила мои колкости, но и не наказывала за них.

— Обязательно. Вроде умная, а манер нет. — она недовольно цыкнула. — Есть новое задание, Лия. Очень… деликатное. И только ты справишься.

Я усмехнулась. Деликатное. Как будто в нашем деле бывает что-то нежное.

— Встретимся в моем кабинете. Через десять минут, — сказала Кольцова и сбросила вызов.

Я прошла через лабиринт коридоров, где люди, занятые своими делами — кто-то заполнял документы, кто-то изучал чертежи, кто-то ругался по телефону — кивали мне с уважением, смешанным с опаской. Это я ненавидела больше всего. Совсем скоро мне должны дать новую должность. Тогда я всех поставлю на свое место.

Кабинет начальницы был полной противоположностью моего. Светлый, просторный, с панорамными окнами, выходящими на другую сторону города. Минималистичная мебель, никаких карт, никаких следов деятельности. Только два кресла напротив массивного стола из белого дерева. Кольцова уже ожидала меня, ее лицо было непроницаемо.

— Присаживайся, — кивнула она на одно из кресел.

Я села, положив руки на подлокотники. Ожидание. Самое неприятное.

Кольцова наконец подняла взгляд и медленно, словно нехотя, пододвинула по столу глянцевую фотографию.

Я взяла снимок. С фото на меня смотрел парень, который казался случайным гостем в этом жестоком мире. Светлые, будто выгоревшие на солнце волосы, пронзительно голубые глаза. Он улыбался. Спортивное телосложение угадывалось даже под простой рубашкой.

— Его нужно убрать, — коротко бросила Кольцова, наблюдая за реакцией своей лучшей исполнительницы. — Быстро. Чисто. Без лишних вопросов.

Я перевела взгляд с фото на Директора. Внутри меня не шелохнулось ни сострадание, ни сомнение. Только профессиональный азарт. Парень выглядел слишком… легко. Почти как игра.

— Слишком красив для этого мира, не так ли? — я небрежно подбросила снимок на ладони. — Когда я получу полный адрес?

— Как только его след проявится на наших радарах, — Кольцова чуть прищурилась. — Он умеет исчезать, когда это нужно, но мои люди работают. Его координаты придут тебе на телефон.

Я усмехнулась, пряча фотографию в карман пиджака.

— Вы же знаете, Дарья Александровна, для меня это будет не сложнее, чем утренняя пробежка. Зачем такая секретность? Любой из ваших новичков справился бы с этим «золотым мальчиком».

Директор медленно встала, опершись сухими ладонями о стол. В её взгляде мелькнуло нечто, похожее на предостережение.

— Ошибаешься, Лия. Только ты сможешь это сделать. У него есть… особенность. Иди. И жди сигнала.

Я лишь кивнула, развернулась на каблуках и вышла, не прощаясь. И в моей голове уже зрел план. Я не просто уберу его. Я сделаю это красиво.

Глава 2. Цена самоуверенности

Запах кофе в привокзальном кафе был таким ароматным, что я просто зависла над ним, чуя ароматы зерен. Я сидела за столиком, где солнечный луч, пробиваясь сквозь пыльное стекло, рисовал на моей руке золотистую полосу. Горячий кофе с карамелью казался единственным, что могло удержать меня на грани реальности, не давая погрузиться в свой мир. Сообщение от Дарьи Александровны пришло, как всегда, без предупреждения, но с четким указанием: «СВЕДЕНИЯ ПО ЦЕЛИ. ПОЛУЧЕНО»

Адрес. Склад на окраине. Старая текстильная фабрика. Место, идеально подходящее для того, чтобы в тишине и темноте совершить то, что должно быть совершено.

Когда я приехала туда, склад встретил меня почти абсолютной темнотой, пронизанной лишь редкими, бледными лучами света, пробивающимися сквозь мутные окна. Я двигалась, как призрак, ступая по бетонному полу так тихо, что мои шаги казались неотличимыми от шороха собственной одежды. Каждый нерв был натянут, каждый мускул готов к действию. Я чувствовала его. Не видела, но чувствовала. Сильное, напряженное присутствие, как перед бурей.

— Здесь кто-нибудь есть? — мой голос, усиленный эхом, разнесся по пустому пространству. — Я знаю, что ты здесь. Не усложняй. Выходи.

Тишина. Долгая, гнетущая тишина. Казалось, даже время здесь остановилось. Я держала пистолет наготове, пальцы обхватывали рукоять с привычной уверенностью.

В темноте появилась фигура, которая подходила все ближе и ближе. Он вышел на свет. Я увидела лицо парня. Именно его я видела на фото. Высокий, широкий в плечах, симпатичный. В рубашке с галстуком, а сверху черная куртка. Его глаза, блеснули голубым огнем. В них не было ни страха, ни удивления. Мягкий взгляд и спокойный. Он усмехнулся.

— Девчонка, ты потерялась? Здесь ходить опасно, — юноша ухмыльнулся.

— Какая я тебе «девчонка»? — я разозлилась. Мне давно не 15.

— Ты, похоже, решила поиграть в героев? Или палачей, — он сделал шаг вперед ко мне. — Значит ты тут не просто так, да? Угадал.

— Я делаю свою работу, а ты белокурый принесешь мне деньги, — спокойно сказала я, надевая черные перчатки.

Мы стояли друг против друга, взгляды были полны решимости. Я направила на него пистолет, а он рванул. Молниеносно. Я была готова, но его скорость превзошла мои ожидания. Выстрел. Я целилась в ногу, чтобы вывести его из строя. Но он увернулся с нечеловеческой ловкостью, пуля лишь чиркнула по его куртке, оставив на ткани рваный след. Он уже был рядом, его кулак врезался в мою руку, выбивая пистолет. Оружие с грохотом упало на бетон.

— Игра началась! — прорычал он, и в его глазах вспыхнул огонь.

Это была уже не просто схватка. Это был танец, где каждое движение означало либо жизнь, либо смерть. Он бил сильно, с яростью человека, который привык побеждать. Его удары обрушивались на меня, как молоты, но я уворачивалась, парировала, искала брешь в его обороне. Я чувствовала, как каждая клетка моего тела напряжена до предела. Его хватка была как стальные тиски, его удары — как удары кувалды. Он был намного сильнее меня. Я не ожидала этого. Мне было сложно с ним драться без оружия. Я все больше уставала, вот-вот и я сдамся. Не могу… Обязана сделать хоть что-то.

Я сделала выпад, привычно целясь в горло, чтобы перебить дыхание. Мои движения всегда были отточены до автоматизма, быстры и смертоносны. Но он просто… сместился. Легко, почти лениво, словно мы были на танцполе. Мой кулак рассек пустоту.

Я развернулась, пытаясь достать его ногой в развороте, но он перехватил мой удар. Его ладонь сомкнулась на моей лодыжке как стальной капкан. В его голубых глазах больше не было той солнечной радости с фотографии — там была ледяная, расчетливая пустота профессионала.

— Ты слишком самоуверенна, — выдохнул он.

Резкий рывок. Я полетела на асфальт, больно ударившись плечом. Рывком перекатившись, я потянулась к кобуре. Мне повезло, что я очутилась рядом с ней. Но звук выстрела раздался раньше, чем мои пальцы коснулись рукоятки. Мир на мгновение побелел. Мою правую ногу обожгло чем-то невыносимо горячим, а затем пришла тупая, пульсирующая боль. Я вскрикнула, прижимая ладонь к бедру. Сквозь пальцы тут же толчками хлынула густая, темная кровь. Пуля прошла навылет, дробя мои планы на легкую победу вместе с костью.

— Черт… — прохрипела я, захлебываясь собственной яростью.

Я не могла сдаться. Только не я. Я попыталась подняться, опираясь на здоровую ногу, выхватила нож из скрытого чехла. Я бросилась на него снова, ведомая чистым адреналином и нежеланием признавать очевидное. Я била наотмашь, пытаясь достать хотя бы его лицо.

Но он был везде и нигде. Он перехватил мою руку, вывернул её так, что нож со звоном улетел в темноту. Удар под дых выбил из меня остатки воздуха. Я повалилась на колени, хватая ртом холодный ночной воздух, который теперь пах порохом и железом. Боль была невыносимой. Я чувствовала, как что-то горячее стекает по моему телу. Кровь. Бетонный пол показался мне мягким как подушка.

Он подошел ближе. Я пыталась ударить его по голени, пыталась вцепиться ногтями в его ботинки, но силы покидали меня быстрее, чем я успевала осознать это. Перед глазами поплыли черные круги. Звуки фона стали глухими, будто я оказалась под водой. Моя рука, испачканная в собственной крови, бессильно соскользнула с его штанины и упала в лужу.

Так вот как это бывает… Пронеслась в голове пугающе ясная мысль.

Я всегда думала, что умру в бою, забрав с собой десятки врагов. Но сейчас я лежала у ног парня, которого считала легкой добычей. Мое эго, моя гордость, моя непобедимость — всё это вытекало на землю вместе с кровью.

Холод забирался под ребра. Веки стали неподъемными. Я смотрела на его размытую фигуру, и последним, что я почувствовала, был не страх, а горький, ядовитый вкус поражения.

Я проиграла. Впервые. И, кажется, в последний раз. Тьма сомкнулась над моей головой, окончательно и бесповоротно.

Глава 3. Чужой дом

— О, проснулся боец… ха-ха, — послышался голос из двери. Там стоял он. Тот самый парень, с которым я дралась!

Я попыталась встать, но молодой человек меня остановил.

— Ну уж нет, останься лежать. Не рыпайся, тебе нельзя пока ходить. Твои раны ещё не зажили. Ты ещё слишком слаба, чтобы ходить.

— Что я тут делаю?..

— Ты в моем особняке. У меня пока нет важных дел, поэтому я принес тебя сюда, чтобы подлечить тебя, — спокойно он ответил.

— Но… зачем?.. Мы ведь разве не…?

Не дав мне договорить, он продолжил:

— Враги? Знаю. Но у меня мелькнуло чувство жалости, когда ты отключилась.

Я нахмурилась и поджала губы, осматривая его вид. Мне не нравилась эта затея. Я стала уже придумывать план побега. Сначала он меня чуть ли не убил, а потом лечить собрался?! А еще говорят, что только у меня такая быстрая смена настроения…

Он стал внимательно смотреть на меня, оценивая мое лицо, будто изучая каждую деталь моего лица и продолжил:

— Как тебя зовут, собственно говоря?

— Лия… Лия Риверс, — повторила я неуверенно.

— Лейка значит, — бодро усмехнулся и покачал головой.

— Слушай, ты, перекошенный…

Повисла тишина. Только за окном было слышно, как чирикают птицы.

— Договаривай уж. Чего замолчала? — он улыбнулся и поднял бровь.

— Слова цензурные подбираю, — хмуро ответила я.

Что-то мне не нравится этот тип. Нужно сваливать отсюда, и поскорее. И почему-то я подумала, что отвлечь его и сбежать станет лучшим планом.

— Я хочу пить.

— Я сейчас принесу тебе воды, только не смей пытаться встать пока меня нет. У тебя серьезная рана, не стоит давать телу еще больше нагрузки. Я скоро вернусь.

Парень покинул комнату, чтобы принести воды. Шаги слышны с коридора, как он ушёл в сторону этажа.

Это мой шанс. Я уперлась о тумбочку и попыталась встать. Дверь ведущая из комнаты была приоткрыта, так что мне не трудно будет тихо покинуть это логово пока этот белокурый еще на кухне.

Шаг. И я оказалась на полу, да и ещё с таким шумом. Ноги заныли от боли.

И тут на горизонте появился этот межеумок со стаканом воды. Он тут же подбежал ко мне чтобы помочь мне встать.

— Я же говорил, что не нельзя. Ты глупая или что? — парень поставил стакан на тумбу и протянул руку помощи.

— Отвали, — встать у меня получилось самостоятельно, но вот сделать шаг у меня снова не удалось.

Парень резко схватил меня за руки и вжал в стену. С силой схватил руки и прижал их над моей головой.

— Слушай, ты меня начинаешь бесить, Лейка. Столько проблем с тобой.

Мои щёки порозовели от такой близости и позы. Как некстати! Меня с детства выдают мои щеки. Стоит мне засмущаться, то я становлюсь как помидор. И эта зараза это заметила.

— Ты покраснела? Из-за меня? — он ухмыльнулся, заметив, что мое лицо горит.

— Нет. Душно тут, — вырвалась я из его хватки.

— Ха, очень душно, — улыбался он, стоя позади меня, видя, как я пытаюсь скрыть покрасневшие лицо.

— Чего лыбишься?! — повернулась и злобно на него посмотрела.

— Ты очаровательно краснеешь от меня дорогуша, — он держал руки в карманах, стоя чуть дальше от меня.

— Очень смешно. Стой, а я даже не спросила, как тебя зовут? — вопросительно я посмотрела на юношу.

— А я-то думал ты все про меня знаешь, раз лезешь в бой, — он захлопал глазами и улыбнулся. — Шрам. Возможно, видела меня. По телевизору показывали.

— А имя нормальное есть?

— Обойдешься.

Вот же! Какой упрямый! И как мне с этим придурком разговор вести. А я ему уже чуть все не рассказала, какая я наивная все-таки!

Раны еще были свежими. Из моего правого бока выступила кровь, белые бинты окрасились в красный цвет. Голову закружило.

Он быстро среагировал и подхватил меня, не давая упасть на пол от головокружения.

— Я же говорил не вставать. Вот скажи, ты идиотка? Я тебя спасти пытаюсь, чтобы ты жила! — он аккуратно опустил меня на кровать. — Ты сама себя губишь. Ты слишком упёртая. Сейчас от усталости можно потерять сознание, а уж ты ещё сильнее себя изматываешь. Дура!

Пока он мне грубил, я все думала, а почему я вообще ещё жива? Последнее, что я помню это везде кровь, и я с последними силами стремлюсь в бой. Зачем он мне помогает? Зачем сейчас залечивает мои раны? Что его так повлекло на этот поступок. Скорее всего ничего хорошего. Сейчас будет расспрашивать откуда я и чего. А он хитрый получается.

Его рука тянулась к ране, но он не сразу начал её перевязывать.

— Это… Ну прости меня. Хотя ты первая полезла ко мне драться. Я хотел убить тебя тогда, но сейчас… Теперь я хочу помочь тебе. Честно говорю, — в его голосе была слышна насмешка.

— Какой… ты дружелюбный оказывается, — сказала я с сарказмом и закатила глаза. — Лучше бы убил.

Достав аптечку, парень вынул сверток бинтов и принялся перевязывать ранение.

— Ты заткнешься сегодня или нет? — спокойно ответил на моё замечание, сосредоточено продолжая работать с повреждением.

— Руки свои убери. Мне больно! — заныла я.

Каждое его прикосновение казалось болью. Бок сильно болел и ныл. Я ели как справлялась, чтобы не стонать от терзания. Самое главное, чтобы я показалась ему сильной в его глазах. Все-таки я проиграла один раз, я не допущу второго. Только получалось плохо. Единственное, что выдавало колоссальное напряжение — это едва заметная пульсация в области челюсти. Это было похоже на титаническое усилие, которое выжигало изнутри. Я пыталась сыграть равнодушие.

— Бесполезно пытаться казаться сильной. Я прекрасно понимаю, что тебе больно, но это было твоим собственным решением, что ты полезла ко мне драться, когда я сильнее тебя, — он продолжил перевязывать рану, довольно аккуратно касаясь кожи.

— Я и не пытаюсь. С чего ты решил? — зло посмотрела на него, закусывая губы. Не выдержав его взгляд, отвернулась в окно.

— Ну-ну, посмотри на меня, — Шрам мягко прикоснулся к моему подбородку, пытаясь повернуть моё лицо к нему.

Я повернулась к нему. И наши глаза встретились. Его глаза были цвета раннего неба, ещё не тронутого солнцем. Голубые, такие чистые и глубокие, что казалось, в них можно утонуть. И кажется, что я уже утонула в них. Они смотрели на меня. И в этой бездонной синеве таилось нечто большее, чем просто отражение света — какое-то чувство нежности и сострадания. Мои губы раскрылись, и я застыла.

— Что ты на меня вылупилась? — он посмотрел на меня как на психопатку.

— А? Что?.. Я просто задумалась, — я лишь отвела взгляд.

— Ага, только рот закрой, а то галки залетят. Всё. Я перевязал. Теперь ложись и отдыхай.

— Спасибо, — я натянуто улыбнулась ему и повернулась на бок, закрыв глаза.

Молодой человек вышел из комнаты и закрыл тихо дверь.

У меня совсем не осталось сил, и я провалилась в сладкий сон от усталости. Только вот это продлился недолго. Мне снился кошмар. Это было не просто сновидение — это будто реальность, затянувшая меня в свою трясину. Я стояла на краю пропасти, а передо мной, возникли зловещие фигуры.

Дарья Александровна, её обычно мягкие черты искажены гримасой отвращения, её глаза метали молнии, обвиняя меня безмолвно, но так ясно, что в моём горле появился комок. Мне было стыдно, а за что не знаю. Затем появились они — родители. Они не кричали, нет, это было хуже. Они смотрели на меня с таким глубоким разочарованием, такой отчужденностью, что казалось, их взгляды пронзали меня насквозь, оставляя зияющие раны. Я металась перед ними, пытаясь дотянуться до их рук, их сердец, умоляя о прощении, объясняясь, спотыкаясь о слова, которые застревали в горле, горькие и бесполезные. Я знала, что виновата, но в чём — это оставалось за гранью понимания, лишь всепоглощающее чувство вины душило меня. Потом появился Шрам, тот самый тип. Его лицо было безразличное. Глаза горели хищным голубым огнем. Он ухмылялся, смотря на меня. Я чувствовала себя пойманной, окруженной со всех сторон.

Я вынырнула из этой чёрной бездны резко, словно выброшенная на берег волной. Сердце колотилось так дико, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Холодный пот струился по спине, остужая кожу, но не успокаивая бешено танцующие внутри нервы. Глаза распахнулись в кромешной тьме, и первое, что я почувствовала — это жгучий укол облегчения. Кошмар отступил, растворился, оставив лишь дрожащую тень.

Я медленно огляделась. Очертания комнаты постепенно проявлялись из мрака: незнакомый потолок, чужие занавески, непривычные тени от мебели. Это осознание ударило меня с новой силой, вытеснив остатки ночного ужаса. Тревога, загнанная на время сном, вернулась с удвоенной мощностью. Это не мой дом. Чужие стены, чужой запах, чужая тишина, которая была тяжелее любого шума. Каждое волокно моего существа кричало о побеге. Бежать. Сейчас же. Но я знала, чувствовала каждой клеткой, что это бесполезно. Он не даст. Я была здесь заперта, пленница чужой воли, и эта реальность была страшнее любого сна.

Глава 4. Привыкни жить по-другому

Утро встретило меня нежным, но настойчивым прикосновением солнечных лучей. Они проникали сквозь тонкие занавески, рисуя золотые узоры на стенах и пола, и казались единственным движением в этом застывшем мире. Дом был окутан глубокой, торжественной тишиной. Воздух был прохладным и свежим, принося с собой легкий аромат утренней росы и еще не распустившихся бутонов из сада. Я лежала, глядя в потолок, и собирала волю в кулак. Вчерашняя попытка подняться закончилась провалом, оставив после себя лишь горькое послевкусие беспомощности и боль в ослабших мышцах. Но сегодня я решила дать себе еще один шанс. Отчаяние — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Сквозь боль, я сосредоточилась на желании встать, на твердом убеждении, что я должна попробовать, пока не иссякнут все силы. Я медленно, с усилием перевернулась на бок, опираясь на локоть, потом на дрожащие руки, пытаясь оттолкнуться от матраса. Каждый мускул протестовал, но я игнорировала их, сосредоточившись на цели. Тело не слушалось. Ноги, казавшиеся невесомыми еще мгновение назад, вдруг налились болью. Ощущение равновесия, некогда само собой разумеющееся, исчезло, уступив место предательской шаткости. Мгновение — и вот я уже не стою, а снова лежу на полу, болезненно ударившись коленом. Воздух выбило из легких. Какое-то горькое чувство бессилия подступило к горлу, но я сдержала его, стиснув зубы.

В тот самый миг, когда я собиралась собраться с силами для очередной попытки, дверь моей комнаты бесшумно отворилась. На пороге возникла девушка. Ее присутствие было столь неожиданным, что я невольно вздрогнула. В ее облике сразу бросались в глаза светлые, почти пшеничного цвета, волосы, собранные в высокий, аккуратный хвост, который каскадом струился по спине. Изумрудные глаза с любопытством и легкой тревогой смотрели на меня. Пухлые губы были слегка приоткрыты, словно она собиралась что-то сказать. Одета она была просто, но опрятно: темное платье с белым передником, чистые, выглаженные манжеты. Все в ней выдавало домработницу, и я почти не сомневалась, что это именно так. Не тратя ни секунды на размышления, девушка подскочила ко мне с удивительной ловкостью и силой. Ее руки бережно, но уверенно подхватили меня, помогая снова сесть на край кровати. Она действовала профессионально, но при этом с такой искренней заботой, что я почувствовала мгновенное облегчение.

— Ну что же вы делаете? Вам нельзя вставать, — с уверенным голосом, проговаривала она.

Я с опаской на нее посмотрела. Первоначально я думала, что этот идиот живет один.

— Меня зовут Анна, — произнесла она мягким, мелодичным голосом, будто поняла, о чем я думаю, — я тут работаю. Вы, должно быть, очень устали. Вам нужно что-нибудь?

Итак, мои предположения подтвердились. Аня, как оказалось, была не просто домработницей, а удивительно доброй и чуткой девушкой. Ее присутствие наполнило комнату теплом и какой-то неуловимой поддержкой. Недолго думая, я решила воспользоваться моментом и, немного смущаясь, попросила дать мне телефон, чтобы позвонить, но она тут же отказала, оправдываясь, что хозяин дома запретил мне давать в руки любые средства связи. Потом я попросила ее рассказать о хозяине дома. Мне отчаянно хотелось понять, кто этот человек, чьим гостем я оказалась, и что он из себя представляет. Анна немного замялась, потом, понизив голос, начала рассказывать.

— Он… не со всеми добр, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Только с теми, кто к нему относится хорошо. С теми, кто уважает его правила. Он очень… требовательный, да. И очень закрытый. Любит порядок во всем, до мелочей. Но при этом он справедливый, если что-то обещает, то всегда исполняет. И.… он очень любит уединение. Редко бывает дома, но, когда возвращается, любит тишину.

Она продолжала описывать его характер, создавая в моем воображении образ человека сложного, возможно, даже сурового, но не лишенного своих принципов, хоть мне и не сильно хотелось слушать, что он любит, а что нет. Я надолго здесь оставаться не собираюсь. Свалю при первой возможности. Только пока такой нет.

Мне не терпелось спросить его имя, где он работает, но я не успела. Внезапно, из глубины дома донесся звук отпираемой двери, а затем тяжелые, уверенные шаги эхом прокатились по холлу. Парень вернулся с дел. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, наполнившись невидимым напряжением. Аня резко замолчала, ее глаза расширились. Момент для вопросов был безвозвратно упущен. И вот он, возник в дверном проеме. Высокий, с осанкой, выдающей привычку к власти, и взглядом, который проникал в самую суть. Его глаза скользнули по Ане, задержались на мне, и на губах появилась легкая, едва заметная усмешка.

Он неторопливо подошел к кровати, не отводя от меня пристального взгляда. В его движениях чувствовалась кошачья грация, опасная и притягательная одновременно. Остановившись рядом, он протянул руку и провел кончиками пальцев по моему лбу. Прикосновение было неожиданно легким, почти невесомым, но по телу пробежала дрожь — не от холода, а от смутного беспокойства. На такой жест я невольно нахмурилась. Я ребенок что ли?

— Ну что, наша беглянка снова решила пощекотать нервы себе и окружающим? — произнес он, и в его голосе прозвучали те самые дразнящие нотки, которые я уже успела возненавидеть. — Снова попытки геройства? Не слишком ли рано для подвигов, учитывая твой… хрупкий статус?

Я молчала, лишь крепче стиснув челюсти. Отвечать ему не хотелось. Его шутки были острыми, колкими, всегда на грани, и чаще всего высмеивали мою беспомощность.

— Молчишь? Ну что ж, молчание — золото. Особенно когда у тебя нет ничего, кроме этого золота, правда? — он усмехнулся, явно наслаждаясь моей реакцией, или, точнее, её отсутствием.

Аня, кажется, немного осмелела.

— Сэр, если позволите, я бы хотела спросить мисс… — она запнулась, не зная, как меня назвать. Шрам перебил ее, бросив на меня насмешливый взгляд.

— Она у нас Лейка садовая. Или Царевна-Несмеяна, учитывая ее угрюмый вид? Нет, она у нас лисица. Уж очень хитрая и шустрая.

Я ощутила, как прилив возмущения обжигает щеки, но держала себя в руках.

— Я Лия Дмитриевна, — безразлично сказала я, обижаясь на слова этого межеумка.

Аня тут же обернулась ко мне, ее зеленые глаза выражали неподдельное участие.

— Лия Дмитриевна… что бы вы предпочли сегодня на обед? Я могу приготовить что-то легкое, например, запеченную рыбу с овощами. У нас прекрасная форель.

При одной мысли о рыбе меня передернуло. Я никогда не любила ее запах и вкус, причем с самого детства.

— Нет, спасибо, — тихо, но твердо ответила я. — Рыбу я не ем.

В тот же миг раздался низкий, раскатистый смех. Белокурый наклонился ближе, его глаза искрились весельем.

— Ого, у нас тут гурман! Даже в таком… положении. Ну-ну, рыба не по нраву? А что же по нраву, лисенок?

Я сжала кулаки под одеялом. Что бы я ни сказала, какую бы просьбу ни высказала, он всегда найдет повод посмеяться. Его смех был не злым, скорее снисходительным, но от этого не менее унизительным.

Он выпрямился, повернулся к домработнице.

— Что ж, Аня, раз наша дама так капризна, тогда можете быть свободной. Я сам справлюсь с обедом. Сегодня я никуда больше не поеду.

Аня удивленно подняла брови, но быстро кивнула. Она поклонилась и поспешно вышла, оставив нас двоих наедине.

— Теперь понятно, почему ты такая слабая. Рыбу не ешь то, — растянулся в улыбке юноша.

— Очень смешно.

— Тебе родители не говорили, что рыба полезна для костей и иммунитета.

— Все детство только это и слышала, — закатила я глаза.

После еще очередных насмешек надо мной, молодой человек вышел из комнаты. Я слышала, как он хозяйничал на кухне — звон посуды, приглушенный стук ножа, запах чего-то жареного, постепенно наполнявший дом. Некоторое время спустя он вернулся, неся поднос. На нем красовалась тарелка с ароматным картофелем и сочной курицей, от которой исходил аппетитный пар.

Он поставил поднос на прикроватный столик и сел на край кровати, вновь оказавшись опасно близко.

— Вот, — сказал он, указывая на тарелку. — Пришлось импровизировать, раз рыба не подошла. Картофель и курица. Ничего особенного, но вкусно и сытно. Ешь — не подавись.

Я взглянула на еду, затем на него. В его глазах не было прежнего смеха, лишь какая-то мрачная решимость. Мое сердце забилось быстрее. Что, если он что-то подмешал? Какой-нибудь препарат, который сделает меня еще более покорной? Ведь скорее всего он этого только и хочет! Паранойя шептала мне самые жуткие сценарии.

— Я… я не буду, — прошептала я, отворачиваясь. — Я не голодна.

Тень пробежала по его лицу. Улыбка исчезла, и глаза стали жесткими, от чего мне стало не по себе.

— Не будешь есть? — Его голос понизился, стал угрожающим. — Реально, идиотка. Ты давно не ела. Ешь, пока дают.

Он взял тарелку и ложку.

— Я для кого готовил? Что ж, придется мне помочь тебе осознать важность приемов пищи.

Прежде чем я успела что-либо возразить, он зачерпнул ложку картофеля с курицей и поднес ее к моим губам. Его глаза, голубые и непроницаемые, смотрели прямо в мои. Отказаться было невозможно. Он был слишком близко, слишком решителен. Бесцеремонность его жеста, властная сила, которая от него исходила, не оставляли мне выбора. Я почувствовала, как он легонько сжал мою челюсть, и ложка оказалась во рту, заставляя меня проглотить пищу. Каждый кусок был не просто едой, а горьким напоминанием о моей абсолютной беспомощности.

Я боролась, отчаянно мотала головой, пытаясь увернуться от ложки, но он был сильнее, и главное — абсолютно невозмутим. Каждый мой протест встречался его спокойным, настойчивым взглядом, а рука не дрогнула. Ложка за ложкой, еда оказывалась у меня во рту, а я чувствовала себя, как на принудительном кормлении. Это было унизительно, нелепо, и в то же время невероятно приятно. Что со мной происходит? Не знаю. Скорее всего, что он добавил туда, начало туманить мне разум.

В голове вихрем проносились самые жуткие мысли. Это конец, — паниковала я, мысленно крича. Вот так, в чужом доме, от рук этого типа, который сначала издевается, а потом насильно кормит. Наверняка подсыпал что-то. Какую-нибудь дрянь, чтобы я стала смирной и узнать информацию о моей работе. Или еще хуже — чтобы окончательно добить. Прощай, моя счастливая жизнь! Хотя, какая уж тут счастливая, когда ты лежишь, не можешь пошевелиться, а какой-то самодовольный тип пичкает тебя едой! Не такой я жизни себе хотела! Каждая ложка казалась ядовитой, каждый глоток — предвестником конца. Я была уверена, что вот-вот почувствую слабость, головокружение, и это будет финал моей короткой, хоть и не слишком примечательной истории.

Но… ничего не происходило. Это пока. Я все еще была в сознании, все еще чувствовала вкус картошки и курицы, и, к моему огромному удивлению, вкус этот был… вполне съедобным. Даже аппетитным, признаться честно.

Когда тарелка почти опустела, а я уже еле дышала от переедания и напряжения, он отодвинул ее в сторону и, слегка наклонившись, спросил, не отрывая от меня цепкого взгляда:

— Ну что, Принцесса-Несмеяна, не по вкусу? Смотришь на меня так, будто я тебе таракана в пюре подкинул.

Я хмуро уставилась на него, не в силах скрыть свое возмущение.

— Я, между прочим, очень старался, — продолжил он, заметив выражение моего лица. — Лично для вашей капризной персоны.

— Если ты пытаешься меня убить, — слова вырвались сквозь стиснутые зубы, и я сама удивилась, какой хриплой оказалась интонация. — То у тебя это не выйдет! Я так просто не сдамся! — я ждала от него чего угодно.

Он откинулся назад и… расхохотался. Это был не легкий, ехидный смешок, а глубокий, раскатистый смех, который сотрясал его грудь и заставлял его плечи подрагивать. Он смеялся так искренне и заразительно, что я невольно ощутила легкое раздражение, смешанное с растерянностью.

Потом он, все еще смеясь, поднес ложку ко рту и демонстративно облизнул ее, медленно, с каким-то озорством, глядя мне прямо в глаза.

— Видишь? Я не пытаюсь тебя убить.

Смех не унимался, он лишь становился глуше, переходя в хихиканье. Он все еще посмеивался надо мной, над моей паранойей, над моим пафосным заявлением о том, что он пытается меня убить. И эта его непосредственная реакция, этот искренний, чуть ли не детский смех, совершенно выбили меня из колеи.

— Знаешь, — я сама себя не узнала. Мой голос звучал почти примирительно, а ведь я только что клялась его ненавидеть, — а ведь… вкусно. Правда. Если ты сам это приготовил, ты реально шеф-повар? Серьезно, это… неожиданно хорошо. Я думала, будет хуже.

Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то… сложное. Удивление? Признательность? Я не могла понять. На долю секунды его обычная маска слетела, и я увидела в нем нечто человеческое, нечто более мягкое.

— У меня… другая работа, — произнес он чуть хрипло, словно все еще давя в себе остатки смеха.

— Какая? — не удержалась я, чувствуя, как внутри зарождается нечто вроде любопытства.

Он лишь неопределенно повел плечом.

— Не твое дело, — ответил он, но без прежней резкости, скорее как констатацию факта.

Затем он просто встал. Поставил поднос обратно на столик. И, не сказав больше ни слова, повернулся и вышел из комнаты, оставив меня в абсолютном недоумении. Запахи жареной курицы и картофеля еще витали в воздухе, смешиваясь с ощущением только что пережитого абсурда, страха, а затем — неожиданного тепла, оставленного его смехом и странным, неловким признанием, что еда была, черт возьми, действительно вкусной.

Я стала раздумывать. Кем же он все-таки работает? Что я знаю о нем в итоге? Он хорошо дерется, уж слишком… А также умеет управлять оружием. Замечательно готовит. И то, что он добр не ко всем и требователен, по словам Ани. Так и плюсом любитель пошутить и сам посмеяться с этого. Больше ничего. Что он может скрывать? Нужно узнать.

Глава 5. Осенняя прогулка

Почти месяц я провалялась в кровати. Было невыносимо скучно. Этот дурень запрещал мне делать абсолютно всё! И делал всё за меня! А самое главное не давал мне телефон. Мало ли я захочу кому не надо позвонить, тем самым нарушая его планы. Идиот. Я обязательно выберусь отсюда.

Острые боли утихли, слабость отступила, оставив лишь легкое, но назойливое напоминание о пережитом. Я больше не нуждалась в его и Анниной постоянной опеке, не чувствовала себя хрупкой вазой, которую они бережно хранили. Мое тело, хоть и ослабленное, вновь обрело силы, а разум — ясность. Я снова могла заботиться о себе сама.

Шрам, казалось, тоже это почувствовал. Он больше не напоминал мне о необходимости есть, не проверял температуру каждые полчаса. Между нами возникло некое негласное понимание — я в порядке, и мне нужно вернуться к своей жизни. Но он, словно чувствуя, что я все еще не до конца оправилась, не спешил выставлять меня за дверь. Честно, то я начала немного привыкать к нему. Но даже несмотря на это, я все ровно не оставляла попыток сбежать. И эти попытки постоянно обрывали!

Однажды утром, когда солнце уже заливало комнату золотистым светом, парень вошел ко мне, держа в руках два стакана с чем-то ароматным.

— Травяной чай, — сказал он, протягивая мне один. — Специально для восстановления сил.

Он сел на стул рядом с моей кроватью. И мы стали пить чай.

— Тебе нужно выбраться на свежий воздух, — внезапно сказал он, глядя куда-то вдаль. — Хотя бы ненадолго. Ты слишком долго пробыла взаперти.

— Я? Так это ты меня не выпускал! — чуть не подавилась чаем. Будто мне нравится у него тут отсиживаться.

— Значит плохо просила, — ухмыльнулся он и сделал глоток напитка. — Сейчас мы пойдем с тобой гулять.

— Я не хочу, потом как-нибудь, — промямлила я.

— Тебя никто не спрашивал, — Шрам зло улыбнулся. — я тебе уже всё купил. Пойдешь как миленькая. Отказы не принимаются.

Он вынудил меня пойти с ним.

И правда, он приготовился. Купил мне много вещей, на его вкус, которые мне могли бы подойти. Ну конечно, денег много же у некоторых и спрашивать меня о моем мнение не надо.

Я переоделась, и уже стояла в коридоре, крутясь возле зеркала в новой симпатичной курточке, укутанная в шарф.

— Готова? — юноша уже завязывал шнурки на кедах.

— Да. Пошли, — потянулась, я, к ручке двери.

— Стоп, — потянул меня за руку обратно. — Где шапка?

— Какая шапка? — мой взгляд нахмурился.

— Одевай шапку. Быстро.

— Не буду я надевать! Она мне не нравится.

— Лейка, на-де-вай. Иначе сам одену тебе, — видно, что он стал раздражаться.

— Я не ребенок. Сама решу. И к тому же там не холодно, — я направилась к двери.

Шрам, стоя рядом, с интересом наблюдал за моими попытками уклониться от этой необходимости. Его голубые глаза сверкали от веселья, а губы слегка приподнялись в улыбке, которая обещала, что он не оставит меня в покое.

— Ты ведь знаешь, что на улице холодно, — произнес он с легким насмешливым тоном, делая шаг ближе. Я лишь покачала головой, уверенная в своем праве на свободу выбора.

— Я не хочу! — упрямо ответила я, чувствуя, как внутри меня разгорается огонёк непокорства. Он похоже всегда знал, как вывести меня из себя, но в этот раз его настойчивость была почти игривой.

— Я сам тебе ее сейчас напялю.

Не дождавшись моего ответа, парень аккуратно притянул меня к себе, и я почувствовала, как его руки нежно обхватили мою голову. Я попыталась сопротивляться, но он был решителен. С лёгкостью он надел мне шапку.

— Вот так лучше, — произнес он с удовлетворением, отступив на шаг назад, чтобы оценить результат своего труда. Я не могла сдержать улыбку: он выглядел таким довольным собой. — Ты правда странная. Улыбаешься просто так, — рассмеялся молодой человек.

Мы отправились в лес, который раскинулся неподалеку от его частного двухэтажного дома. Воздух был наполнен ароматами хвои и влажной земли, солнце пробивалось сквозь густые кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. Птицы заливались на все голоса, и их пение казалось музыкой, исцеляющей душу. Я шла, чувствуя, как каждый вдох наполняет меня новой силой, как каждый шаг по мягкой лесной подстилке возвращает мне ощущение жизни.

Шрам шел рядом, его присутствие было ненавязчивым, но успокаивающим. Он рассказывал мне о лесе, о деревьях, о птицах, о своих детских воспоминаниях, связанных с этими местами. Я слушала, улыбаясь, чувствуя, как напряжение покидает мое тело, а на душе становится легко и спокойно. Оказалось, он и не очень-то необычный. Такой же, как и все. Но это не отменяет, что он странный тип, я все еще не понимаю его намерений!

Но лес, как известно, полон неожиданностей. Увлекшись разговором, я не заметила корень, который коварно выступал из земли. Нога моя задела этот корешок, и я, потеряв равновесие, упала. Падение было несильным, но для меня достаточно болезненным, чтобы напомнить мне о недавней слабости.

— Осторожнее! Ты под ноги будешь смотреть или что? — воскликнул, тут же бросаясь ко мне.

Он помог мне подняться, его руки были сильными и заботливыми.

— Ты не ушиблась? — спросил он, внимательно осматривая меня.

— Все в порядке, — ответила я, чувствуя, как легкий румянец заливает мои щеки. — Просто нога зацепилась.

— Что? Опять душно тебе? — заметив мой румянец, расхохотался.

— Не смешно, дурак, — я закатила глаза.

Подул холодный ветер, и мне резко вспомнилось, как я в юном возрасте любила именно осенью пить какао. Всегда себе покупала большую банку растворимого порошка. Добавляла туда маленькие маршмеллоу и сидела под пледом. Таких кружек я могла выпить за день штук десять.

Идти пешком до города было не просто далеко, а абсурдно далеко. Часы, проведенные в пути, не стоили ни кружки какао. Ведь дом межеумка находился значительно далеко от черты города.

И тут я придумала. Если он отвезет меня в город, то я смогу сбежать, позвать на помощь. И все!

Шрам, увидев, что я зависла о чем-то думая, дал мне подзатыльника по шапке, заставляя обратить на него внимание.

— Скучаешь по городским благам, Лейка?

— Какао хочу, — с наигранной тоской, сказала я.

— Какао у нас дома нет. Можно купить в кофейне. Дорога к городу, конечно, не близкая, но, если ты не устала от моих… развлечений, — он озорно подмигнул, — могу подбросить до города. Прогуляемся, выпьем чего-нибудь.

Мое сердце радостно подпрыгнуло. Да! Мой план сработал! Возможность выбраться в город и сбежать у меня была в кармане.

— Только попробуй убежать куда-то. Все равно найду.

Я его сердито передразнила и тут же получила подзатыльник.

Шрам направился к отдельно стоящему строению в стороне от дома — большому, современному гаражу. С лязгом поднялись автоматические ворота, и я замерла. Мой рот открылся от удивления. Внутри, под мягким светом ламп, стояла… не просто машина, а настоящее произведение искусства. Глянцевый черный корпус, сверкающие диски, идеально чистые стекла. Казалось, каждый сантиметр этого зверя был отполирован до зеркального блеска. Было видно, что за ней не просто ухаживали — ее лелеяли.

— Вот это да… — выдохнула я, не в силах оторвать взгляд.

Парень лишь самодовольно улыбнулся, наблюдая за моей реакцией. Он обошел машину, открыл пассажирскую дверь, приглашая меня внутрь. Я осторожно опустилась на кожаное сиденье. Салон пах новизной и дорогой кожей.

Шрам устроился за рулем. Его сильные пальцы обхватили толстый, обтянутый кожей руль, и я невольно засмотрелась на них. Длинные, сильные, они излучали какую-то уверенную силу. Стоп. О чем я думаю?!

— Знаешь, — ляпнула я, сама не понимая, к чему я это. — я тоже умею водить. И по любому, даже лучше тебя!

Он усмехнулся, бросив на меня быстрый взгляд в центральное зеркало заднего вида.

— Ах, лисенок-гонщица, значит? Боюсь, мои нервы не выдержат такой проверки. Так что нет, рулить я тебе не дам. Сиди смирно и наслаждайся поездкой.

Его отказ был мягким, но твердым. Только вот «лисенок» разозлил меня больше всего. Я лишь закатила глаза, но спорить не стала. Все равно это было бы бесполезно.

Через какое-то время город начал оживать за окнами. Мы оставили машину на парковке и вышли на набережную. Я уже чествовала вкус свободы, которая была так близко — буквально в десяти шагах, за углом того торгового центра, где толпа становилась достаточно густой, чтобы я могла раствориться в ней навсегда. У меня в голове уже был проложен маршрут: три поворота, проходной двор, смена куртки, ищи-свищи.

Но была одна проблема. И эта проблема весом под восемьдесят килограммов сейчас мертвой хваткой вцепилась в мою ладонь.

Белокурый шел рядом как ни в чем не бывало. Его пальцы переплелись с моими, но в этом жесте не было ни грамма нежности. Это был замок. Стальной, нерушимый замок. Он знал, о чем я думаю. Он видел меня насквозь со всей моей жаждой побега, и это бесило.

Я попыталась резко дернуть руку, делая вид, что поправляю волосы. Ноль реакции. Его ладонь даже не дрогнула, только хватка стала чуть жестче, напоминая мне, кто здесь на самом деле ведет игру.

— Тварь, — прошипела я, чувствуя, как лицо заливает краска гнева.

Я — лучшая ищейка Кольцовой. Я — та, чье имя заставляло шептаться в страхе. И вот я здесь, иду по центру города, привязанная к этому парню, как чертов домашний пудель на коротком поводке.

Мы прошли мимо витрины, и я мельком увидела наше отражение. Нас со стороны можно было принять за парочку, но нет — я видела всё иначе. Из-за разницы в росте и того, как уверенно он меня тащил, притормаживая на поворотах, мы выглядели либо как влюбленные, где парень — жуткий собственник, либо — что еще унизительнее — как отец, который ведет за руку капризного, нашкодившего ребенка.

Я снова попыталась вывернуться, на этот раз используя хитрый захват, которому меня учили для освобождения из наручников. Но он даже не повернул головы. Просто чуть сильнее сжал мою кисть, так, что косточки жалобно хрустнули, и я невольно прикусила губу, чтобы не шипеть от боли.

— Даже не думай, Лейка, — негромко произнес он, продолжая улыбаться прохожим своей этой дурацкой, «солнечной» улыбкой. — Мы просто гуляем. Наслаждайся видами.

— Я тебя ненавижу, — процедила я сквозь зубы, глядя прямо перед собой. — Я вырву эту руку вместе с твоим плечом, как только представится случай.

— Охотно верю. Но пока что ты идешь со мной.

Его спокойствие доводило меня до исступления. Я чувствовала себя беспомощной, и это было самое мерзкое чувство в мире. Каждый встречный зевака, который смотрел на нас и, возможно, думал: «Какая милая пара», вызывал у меня желание достать нож и перерезать всем горло.

Я снова дернулась, уже почти откровенно, плечом пытаясь оттолкнуть его от себя. Данил просто притянул меня ближе, так что я почти врезалась в его бок. Теперь это выглядело еще более «мило».

Пока что мне приходилось переставлять ноги в такт его шагам, глотая унижение и мечтая только об одном: увидеть его кровь на своем ноже. Поражение в драке было ударом по телу, но эта прогулка «за ручку» была ударом прямо по моей душе. И этот счет я собиралась закрыть очень скоро.

А осень уже вовсю хозяйничала, но здесь, в городе, она была другой. Набережная была украшена разноцветными флажками, гирляндами, а фонари, казалось, включатся раньше обычного, чтобы создать уют. Я давно не была в городе. Улица была для меня лишь коридором между метро и пунктом назначения.

Я разглядывала все вокруг. Вот пожилая пара, рука об руку, медленно прогуливается вдоль реки, бросая крошки уткам, которые шумно плещутся у берега. Чуть дальше, группа малышей в ярких куртках бегает друг за другом, заливаясь звонким смехом. Две девушки, обхватив стаканчики с напитками, оживленно болтают, не обращая внимания на окружающих. Этот калейдоскоп жизни был таким далеким от моей недавней реальности, таким… нормальным.

Мы подошли к небольшому киоску, откуда доносился аромат кофе и горячего шоколада. И тут меня осенило. Деньги. У меня их не было. Вообще. Ни копейки. Мне стало не по себе, а за этим чувством пришла волна стыда. Заставлять Шрама платить за меня… это было ужасно. Я не хотела наглеть.

— Мне, пожалуйста, самый маленький стаканчик какао, — пробормотала я, стараясь говорить как можно более уверенно.

Продавец кивнул. Потом Данил начал заказывать себе, все держа меня за руку. Я задумалась, смотря в одну точку. Мне нужен срочно новый план, как отвязаться его.

Вдруг Шрам протянул мне какао. Я подняла глаза и увидела… огромный стакан. Мои брови взлетели вверх от удивления.

— Я… я это не заказывала, — промямлила я. — Я просила самый маленький.

Он лишь усмехнулся.

— Я видел, что ты этого хотела. Не прикидывайся скромницей, лисенок. Я за тобой присматриваю лучше, чем ты думаешь.

Я взяла стакан. Тепло от него приятно согрело ладони. Запах был божественный. Он же прихлебнул из своего стакана.

— Карамельный латте, — пояснил он, заметив мой взгляд.

И тут я почувствовала легкий шок. Карамельный латте — это был мой любимый напиток, который я всегда заказывала, когда позволяла себе такую маленькую радость. Неужели мы с ним похожи больше, чем мне кажется? Хотя нет, мы сильно отличаемся. Я адекватная, а он нет.

С горячими стаканами в руках, источающими душистый пар, мы продолжили нашу «милую» прогулку по набережной. Аромат какао и латте смешивался с прохладным, влажным запахом реки, создавая удивительную гармонию осеннего дня. Неподалеку от старинного кованого моста, перекинутого на другой берег, притягивая взгляд своей ажурной красотой, сидела бабушка. Она была удивительно милой и лучистой, с морщинками, рассыпавшимися вокруг глаз от частых улыбок. На ее коленях лежал старый, но аккуратный плед, а вокруг стояли ведра, наполненные цветами. Казалось бы, поздний октябрь — не время для буйства красок, но в ее ведрах царила настоящая весна. Ярко-желтые, огненно-рыжие, нежно-розовые хризантемы выглядели так свежо и нарядно, что я невольно засмотрелась, очарованная этим маленьким оазисом света посреди серого дня. Они словно бросали вызов холоду, привнося в хмурую осень нотки неунывающей радости.

Бабушка, заметив мой долгий, восхищенный взгляд, звонко прокричала, обращаясь к Шраму:

— Молодой человек! Купи своей красавице девушке цветы!

Ее слова заставили меня моментально вспыхнуть. От шеи до кончиков ушей меня залил предательский румянец. Я его девушка?! Шрам же, к моему удивлению, лишь легко улыбнулся бабушке в ответ. Его улыбка была теплой, искренней, без тени привычной насмешки. Он подошел к ней, понятное дело и тянув меня за собой, и, протянул несколько купюр старушке, наклонился над ведрами, выбирая. Шрам выбрал небольшой, но пышный букет хризантем — кажется, черными, но на самом деле были темно-бордовыми. Они были свежими, с еще влажными от росы лепестками. Он повернулся ко мне и протянул их, легко и непринужденно, словно это было самым естественным жестом в мире. Я осторожно приняла букет, ощущая прохладу стеблей и мягкость бархатистых лепестков. Аромат, чуть горьковатый и терпкий, щекотал ноздри.

— Спасибо большое, но не стоило, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не выдал смущения.

Бабушка, сияя, одобрительно кивнула.

— Вот так! Правильно! Очень хорошо вы смотритесь вместе, милые. Прямо глаз радуется.

Мне снова стало жарко от смущения. Я не могла оставить ее в заблуждении.

— Мы… мы не пара, — поспешно сказала я, обращаясь к ней. Я все пыталась вырвать свою руку из его хватки, но он не давал мне этого сделать. — Просто знакомы. Спасибо за цветы.

Женщина лишь хитро прищурилась, ее улыбка стала еще шире, словно она знала что-то, чего не знала я. Она не стала спорить, лишь добродушно махнула рукой, возвращаясь к своему товару.

Словно под влиянием момента, или быть может, от неожиданного прилива храбрости, я зачем-то сильнее сжала его руку и потянула его прочь от косящихся взглядов.

— Пойдем-пойдем! — пробормотала я.

Мы шагали по набережной, и я, кажется, тащила его за собой. В голове же творился настоящий хаос. «Ну вот, теперь уж точно мы смотримся как пара!» — вопил внутренний голос. На мою реакцию, вернее, на мои пылающие щеки и нервный жест, парень лишь ухмыльнулся. Эта его фирменная ухмылка, полная снисходительности и какой-то чертовской уверенности, только подливала масла в огонь моего смущения.

Пока я пыталась спрятать свои розоватые щеки, которые, казалось, горели огнем, привлекая всеобщее внимание, Шрам вдруг остановился. Он нежно, но настойчиво потянул меня в сторону, вглядываясь куда-то вдаль.

— Смотри, — произнес он, и в его голосе проскользнула необычная мягкость.

Я подняла глаза и увидела толпу, собравшуюся у старого развесистого дерева. Дети, щебечущие, как стайка воробьев, обступили ствол, протягивая крошечные ладошки. И тут я увидела ее. Маленькая, рыжая, пушистая — настоящая лесная красавица — белка. Она сидела на нижней ветке, ловко орудуя лапками, и принимала угощение из рук восторженных малышей. Я стояла, завороженная, забыв обо всем, о своих горящих щеках, о какао, о букете и даже о Шраме. Просто смотрела на это маленькое рыжее чудо, как оно воплощало собой всю прелесть и непосредственность дикой природы.

Мы постояли так какое-то время, молча, любуясь этой идиллической сценкой. Затем мы отправились обратно к машине. Дорога домой прошла в тишине.

И вот, сидя дома, переваривая впечатления этого дня, я сделала окончательный вывод из всей этой «прогулки». Мой мозг работал с удвоенной силой, отметая все романтические флюиды, которые могла вызвать прогулка с букетом и горячим напитком. Я никогда вместе с ним не выйду больше на улицу.

Глава 6. Кукловод

За последние недели я изучила в этом доме каждый угол. Я даже начала чувствовать себя здесь… хозяйкой. И это пугало меня больше всего. Вечерами, сидя в глубоком кресле с книгой, которую я не читала, я ловила себя на мысли, что тишина этого дома становится мне привычной. Но потом я вспоминала Кольцову. Вспоминала холодный блеск её глаз, запах сигарет в нашем офисе, резкий юмор парней из группы захвата. Моя настоящая жизнь была там. А здесь… здесь была затянувшаяся галлюцинация. Мне нужно было выйти на связь. Хоть как-то. Но Шрам вычистил всё: ни одного рабочего телефона, ноутбуки под паролями, даже стационарный телефон был отключен от внешней линии.

Сегодня удача наконец была на моей стороне.

— Лия Дмитриевна, список продуктов огромный, я задержусь в гипермаркете, — Анна поправляла платок у зеркала. — Обед в духовке. Пожалуйста, не обожгитесь.

Она улыбнулась мне той доброй, почти материнской улыбкой, которая заставляла меня чувствовать себя предательницей. Как только входная дверь захлопнулась, я сорвалась с места.

Я была одна дома. Шрам каждый день уезжает утром и возвращается вечером. У меня был час, может, чуть больше, пока не вернулась домработница. Я знала, куда идти. На первом этаже была дверь, в которой я никогда не была. Это моя последняя надежда, чтобы хоть как-то связаться с Дарьей Александровной.

Щелчок. Дверь поддалась. Это был кабинет Шрама. Тяжелый стол из темного дуба, на стенах — карты, какие-то логистические схемы.

Я бросилась к столу. Мне нужен был телефон, хоть какой-то зацеп, но мой взгляд упал на массивную кожаную папку, лежащую прямо по центру. На обложке не было ничего. Я открыла папку. Документы, отчеты, печати… И имя. Оно было повсюду. В каждой подписи, в каждом распоряжении.

Вольф Данил Сергеевич. Владелец компании «Синдикат»

— Нет… — выдохнула я, отшатнувшись от стола, словно папка могла меня укусить. — Только не это.

Перед глазами всплыло лицо Кольцовой. Её голос, охрипший от гнева, когда она рассказывала о «Синдикате».

«Это звери, Лия. Они не играют по правилам. Они пожирают компании, ломают жизни и выходят сухими из воды. Вольф — это не человек, это машина. Если ты когда-нибудь пересечешься с ними — беги. Они наш главный враг, наша раковая опухоль».

Всё это время я жила в доме чудовища. Я ела его еду, я спала на его простынях, я… Я едва не начала ему доверять.

— Красивое имя, правда? — голос раздался из тени у окна.

Я едва не вскрикнула, резко развернувшись. Он стоял в дверном проеме кабинета. Данил — теперь я знала, как его зовут — медленно поднялся.

— Ты… ты хозяин «Синдиката», — мой голос дрожал от ненависти. — Ты тот самый Вольф.

— Я смотрю, ты зря времени не теряла, — он сделал шаг к свету. Его лицо было непроницаемым, как гранитная маска. Ни тени вины, ни капли смущения.

— Зачем я здесь?! — я сорвалась на крик. — Ты похитил меня, чтобы шантажировать Кольцову? Чтобы выведать наши схемы? Почему ты просто не убил меня тогда?!

— Твоя самоуверенность меня забавляет, — он подошел ближе, и я невольно вжалась в край его рабочего стола. — Ты думаешь, что мир вращается вокруг твоих шпионских игр и архивов Кольцовой? Ты слишком высокого мнения о своей значимости для моей компании.

— Тогда почему?! Зачем ты держишь меня здесь как домашнее животное? Зачем эти прогулки за руку, зачем это притворство?! Зачем это все?!

Я схватила со стола тяжелое пресс-папье и замахнулась, но он перехватил мою руку в воздухе с такой легкостью, будто я была ребенком.

— У меня есть свои причины, — отрезал он. Его глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то опасное, чего я не видела раньше. — И они тебя не касаются.

— Ты мразь, Вольф! — я вырвала руку, едва не плюнув ему в лицо. — Кольцова была права. Ты — гниль. Ты вор, который строит свое величие на чужих костях. Я ненавижу этот дом, я ненавижу этот воздух, которым ты дышишь, и я ненавижу то, что я вообще на тебя смотрела!

Его челюсть сжалась так, что желваки заходили ходуном. Он резко сократил расстояние между нами, вдавливая меня в стол.

— Хватит, — его голос упал до ледяного шепота. — Ты ничего не знаешь ни о моей компании, ни о том, почему ты еще жива. Ты сидишь в этом доме только потому, что я так решил. И ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не закончу то, что начал.

— Я вырвусь, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза, несмотря на удушающий страх. — Я найду способ тебя уничтожить. Я расскажу им всем, кто ты такой. Если ты меня лечишь это не означает, что я теперь буду подчиняться тебе.

— Если бы я хотел тебя подчинить — ты бы уже стояла передо мной на коленях. Но я вижу… тебе нравится играть с огнём. Интересно, что ты скажешь, когда узнаешь правду о своей организации?

В нем я видела только врага. Мой пазл о нём начался складываться. Он просто будет шантажировать мою компанию мной, и просить огромные средства. Я ценный работник, на мне держится половина офиса. Им придется пожертвовать. Вот черт!

— Что за чушь?! — я смотрела ему прямо в глаза.

— Ты реально думаешь, что я такой же идиот как вы там в своей конторе? — его глаза засверкали опасным огнем. — Я знаю о тебе всё и о твоей работе.

Он резко развернулся и направился к выходу.

— Чтобы я больше не видел тебя в этом кабинете. Никогда.

Дверь захлопнулась с такой силой, что зазвенели хрустальные подвески на люстре. Я осталась стоять в кабинете. Каждая секунда, проведенная в этом доме, теперь казалась мне пыткой. Я знала его имя. Я знала его лицо. И теперь я знала, что моя жизнь превратилась в бесконечную войну с человеком, который не умеет проигрывать.

Глава 7. Теплый кофе с горчинкой

Ночь после ссоры превратилась в бесконечную пытку. Стены комнаты теперь еще сильнее давили, напоминая о том, что я заперта в логове врага.

Утро ворвалось в окна наглым, ослепительно ярким светом. Я долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть ощущение бессилия, и в конце концов заставила себя спуститься вниз. Голод был единственным, что связывало меня с реальностью.

На кухне было непривычно тихо. Анны не было видно, зато у панорамного окна, спиной ко мне, стоял Данил. Он был без пиджака, в одной серой рубашке с закатанными рукавами. Запах свежемолотого кофе и поджаренного хлеба наполнял пространство, создавая иллюзию домашнего уюта, от которой меня едва не стошнило.

— Решила выйти из заточения? — не оборачиваясь, спросил он. Его голос после вчерашнего крика казался пугающе спокойным.

— Решила, что не доставлю тебе удовольствия наблюдать за моей голодной смертью, — я прошла к столу, стараясь держаться как можно дальше от него. — Или в «Синдикате» принято морить пленников голодом, чтобы они стали шелковыми?

Данил обернулся. Его лицо выглядело уставшим. Он поставил передо мной тарелку с идеально приготовленным омлетом и чашку кофе.

— Если бы я хотел твоего послушания через боль, Лия, ты бы узнала об этом в первую же минуту, — он сел напротив, пристально глядя на меня. — Ешь. Нам нужно поговорить без криков.

— О чем? — я вызывающе вскинула подбородок. — О том, как ты планируешь использовать меня против Кольцовой? Или о том, сколько стоит моя голова на черном рынке? Ты — чудовище, Вольф. И никакие завтраки этого не исправят.

Он медленно отпил кофе, не сводя с меня глаз.

— Твоя проблема в том, что ты видишь мир только в черно-белом цвете. Кольцова — святая, я — дьявол. Но мир состоит из теней, Лия. И прямо сейчас в этой тени стоишь ты. Живая. Целая. И сытая.

Мы молчали несколько минут. Тишина была острой, как лезвие, но постепенно напряжение начало спадать. Может быть, виной тому было мирное утреннее солнце, или то, как методично он резал свой тост, не пытаясь на меня напасть. Мой желудок предательски заурчал. Я с ненавистью схватила вилку и начала есть.

Омлет был нежным, с нотками пряных трав. Мы сидели в этом странном, навязанном перемирии, двое врагов, разделяющих хлеб.

— Почему ты так преданна ей? — вдруг спросил он, отставляя пустую чашку. — Кольцовой. Что она дала тебе такого, чего ты не могла получить сама?

— Она дала мне цель, — ответила я, глядя в окно, где ветер качал верхушки сосен. — И семью. Когда у тебя ничего нет, такие вещи становятся бесценными.

Данил нахмурился. Он подался вперед, положив сильные руки на стол. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на искреннее любопытство, лишенное его обычной насмешки.

— Расскажи мне, — тихо произнес он. — Каким было твое детство?

Я хотела съязвить, оттолкнуть его, но что-то в его голосе — какая-то странная, почти человеческая нотка — заставила меня заговорить.

***

Моё детство пахло не сахарной ватой и не сказками на ночь. В нашем доме слово «любовь» заменяли словом «соответствие». Я росла в бесконечной погоне за призраком идеала, который мои родители соорудили из своих несбывшихся амбиций.

— Лия, четверка за контрольную по алгебре? А почему не пять? Ты была невнимательна, — говорил отец, даже не поднимая глаз от газеты.

— Твоя осанка, Лия. Твои манеры. Девочка из приличной семьи не может позволить себе быть… обычной, — вторила мать.

Я старалась. Боже, как я старалась. Я расшибала локти в кровь, чтобы быть первой в спорте, я засыпала над учебниками, чтобы быть лучшей в классе. Я тянулась к ним, как растение к холодной лампе, надеясь на каплю тепла, на один одобряющий взгляд. Но мои усилия утекали сквозь пальцы как песок. Я всегда «почти» доходила до их идеала, но это «почти» было для них хуже провала.

Моя жизнь изменилась не потому, что я сама свернула на скользкую дорожку. Я не искала приключений, не бунтовала. Я всё еще была той самой девочкой с заплетенными косами, которая мечтала о том, чтобы её просто обняли. Но однажды я оказалась не в то время и не в том месте. Случайная свидетельница, маленькая деталь в большой игре Дарьи Александровны. Я увидела то, что не должна. Потом она сделала со мной нечто более страшное и милосердное одновременно — она забрала меня к себе, чтобы я никому ничего не рассказала.

Тогда я не понимала, что у меня не было выбора. Дарья Александровна мягко, но властно ввела меня в свой мир. Она окружила меня вниманием, которого я никогда не видела дома. Она смотрела на меня и видела не «почти идеал», а инструмент, который можно наточить. Она ставила задачи, и когда я справлялась, я впервые в жизни чувствовала себя нужной. Она вылепила из меня то, чем я являюсь сейчас, — свою правую руку, свою тень. В её мире — мире теней, мафии и жестких решений — я наконец-то нашла свое место. Она научила меня, что преданность не покупается оценками, она доказывается делом. Когда мне исполнилось восемнадцать, родители попытались «вернуть» меня. Они прислали официальное письмо, полное сухих упреков о «семейной чести». Я даже не дочитала его. Я просто сожгла его в пепельнице в кабинете Дарьи Александровны, глядя, как серый пепел оседает на ковер.

Я отказалась от них так же легко, как они когда-то отказывались от меня каждый день моего детства. Я сменила номера, адреса, саму свою суть. Они годами звонили, пытались найти каналы связи, когда поняли, что их «проект» стал опасным и влиятельным, но для меня их больше не существует.

***

Данил долго молчал, переваривая мои слова. Его взгляд скользнул по моим рукам, сжатым в кулаки, и на мгновение мне показалось, что он хочет коснуться моих пальцев. Но он лишь тяжело вздохнул.

— Знаешь… мы с тобой похожи больше, чем ты думаешь.

Он встал, забирая пустую посуду. На мгновение он задержался рядом со мной, и я почувствовала тепло, исходящее от его тела.

— Отдыхай. Попробуй не искать новых секретов в моем доме. Иногда правда ранит сильнее, чем неведение.

Он вышел из кухни, оставив меня наедине с остатками завтрака и странным, саднящим чувством в груди. Он не сказал, зачем я здесь. Не раскрыл своих планов. Но этим вопросом о детстве он сделал то, чего не смог сделать шторм — он заставил меня увидеть в нем человека. И это было самое страшное открытие за всё утро.

Глава 8. Клуб

Я села за стол, готовясь ужинать. Передо мной дымился плов с курицей. Рис был зернышко к зернышку, золотистый от куркумы и пропитанный ароматом чеснока, а рядом, в красивой салатнице был салат «Цезарь». Я не спеша ела, наслаждаясь вкусной едой, приготовленной Анной. Аня тем временем заканчивала уборку на кухонной тумбе. Ей позвонили.

— Да, — Аня прижала трубку к уху, мгновенно выпрямив спину. — Да, хорошо. Всё сделаю. Конечно, присмотрю. Будет исполнено.

Она бросила на меня короткий, странно сочувствующий взгляд. Когда звонок завершился, Аня сложила руки на фартуке и торжественно объявила:

— Лия Дмитриевна, Данил Сергеевич сегодня будет отсутствовать. Сказал, дела затянулись. — она замялась на секунду, а потом добавила. — И он настоятельно попросил меня посмотреть за вами. Чтобы вы… ну, были на виду.

Я чуть не подавилась сухарем из салата.

— Посмотреть за мной? — я медленно отложила вилку, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Он серьезно? Я что, пятилетний ребенок, который может засунуть пальцы в розетку?

У меня за всю жизнь опыта на три пожизненных срока, а он нанимает няньку с поварешкой.

— Он просто беспокоится, — примирительно пробормотала Аня, но я уже не слушала.

Мое «самостоятельное я» внутри метало молнии. Значит, «дела затянулись»? Присматривать за мной? Пока я тут сижу, он решает серьезные проблемы?

Аня ушла в подсобку, что-то ворча себе под нос, и забыла на столе свой рабочий блокнот, где она записывала поручения. Я, чисто из профессионального любопытства, скользнула взглядом по открытой странице. Последняя строчка была выведена размашистым почерком:

«Забронировать стол. Бар „Черный лебедь“. 20:00. Сопровождение не требуется»

— Ах, значит, «дела», — прошипела я, чувствуя, как азарт и легкая обида смешиваются в опасный коктейль. — Значит, каша и нянька для Лии, а для Данила Сергеевича — виски и «Черный лебедь»?

Сидеть здесь и ждать, пока мне почитают сказку на ночь, было выше моих сил. Через десять минут я уже стояла в прихожей.

Мне очень хотелось утереть нос Данилу, поэтому приняла такое решение, что я поеду в этот бар, по выпендриваюсь перед ним, он будет очень зол, и свалю к себе домой. Там ведь столько людей! Не найдет.

Я накинула черную кожаную куртку и тихо выскользнула за дверь. Если Данил Сергеевич так хотел, чтобы за мной присматривали, то он получит это. Только присматривать сегодня буду я.

Выйдя за ворота, я поняла, что до города мне идти и идти, а мои легкие кроссовки явно не были предназначены для такой погоды и расстояний. Прекрасно, Лия. Сначала делаю, потом только думаю. Вот надо было Вольфу строить дом в лесу каком-то?!

Минут через двадцать активного передвижения между соснами я наконец выбралась к трассе. Фонари светили тускло, а лес за спиной шелестел так, будто обсуждал что-то. Я встала у обочины, надеясь, что кто-то остановит и подвезет меня. Такси я не могла вызвать, нет адреса.

Мне повезло. Минут через пять притормозила аккуратная малолитражка. Стекло опустилось, и на меня глянула симпатичная женщина лет тридцати пяти с добрыми, но подозрительно любопытными глазами. Я выдохнула. Ехать в закрытом пространстве с каким-нибудь «четким пацаном» на тонированной девятке мне хотелось меньше всего — профессиональные привычки заставляли в каждом мужчине видеть потенциальную угрозу или объект для броска через плечо.

— Девушка, вам куда? — звонко спросила она.

— В город, если можно. К «Черному лебедю», — я постаралась придать лицу максимально невинное выражение.

— Ого! — женщина присвистнула и кивнула на пассажирское сиденье. — Прыгай. Нам по пути.

Я села, и машина тронулась. В салоне пахло лавандовым освежителем. На салонном зеркале висел брелок собачки. Моя спасительница, которую, как выяснилось через три минуты, звали Лена, оказалась из той категории людей, которые за одну поездку успевают рассказать биографию своей кошки и выспросить твою.

— А зачем тебе в такой бар? — Лена покосилась на меня, перестраиваясь в левый ряд. — Там же цены — как путевка в Мальдивы.

— Да так… знакомый там один, — неопределенно ответила я, глядя в окно на мелькающие огни.

— Парень, что ли? — Лена понимающе заулыбалась, аж подмигнула. — Поссорились? Решила устроить ему сюрприз и проверить, не слишком ли много он там пьет?

Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза так сильно, чтобы увидеть собственный мозг. Да почему всегда парень-то?! Почему никто не может предположить, что я еду туда, чтобы, например, выпить и встретиться с друзьями или просто профессионально набить кому-нибудь лицо за излишнюю опеку? Но я только выдавила кривую усмешку.

— Вроде того.

— Ой, милочка, они все такие! — Лена пустилась в пространные рассуждения о мужской инфантильности, а я прикрыла глаза, мечтая о тишине.

Когда мы наконец затормозили у сверкающего неоном входа, я поблагодарила Лену и вышла.

«Черный лебедь» оправдывал свое название. Это было не просто заведение, это был храм пафоса и излишеств. Зеркальные стекла, массивные двери, у которых стояли два огромных охранника с лицами, высеченными из гранитного булыжника. У входа толпились лакированные автомобили, стоимость каждого из которых равнялась бюджету небольшого африканского государства.

Бар славился тем, что сюда не заходили «просто выпить». Здесь проворачивали сделки, заводили нужные знакомства и тратили деньги.

Я поправила куртку, стерла остатки лесной грязи с ботинка и направилась к дверям. Внутри меня все еще кипело возмущение: Данил Сергеевич думал, что я буду сидеть дома и доедать салат, пока он тут наслаждается атмосферой «дорого-богато»? Ну уж нет.

Я подошла к массивным дверям, и пара «шкафов» в идеально сидящих костюмах синхронно преградила мне путь. Тот, что был чуть пошире в плечах, окинул меня таким взглядом, будто я была пятилетним ребенком.

— Девушка, закрытое мероприятие. Вход по спискам, — его голос был сухим.

— Я в курсе, — ответила я, максимально копируя ледяной тон Данила Сергеевича. — Я к Вольфу. Он меня ждет.

Охранник усмехнулся — едва заметное движение уголков губ, полное пренебрежения.

— Все к нему. Но в списке вас нет. И дресс-код, знаете ли… — он выразительно посмотрел на мою кожанку. — У нас тут не байк-шоу.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулаки. Мне стоило больших усилий не продемонстрировать ему парочку приемов из арсенала «как уложить амбала за три секунды». Вместо этого я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Это был чистый психологический прием — войти в личное пространство, заставить его почувствовать угрозу, которую он не может объяснить.

— Послушай, — тихо, почти шепотом произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Если ты сейчас меня не впустишь, через пять минут Шрам выйдет сюда сам. И поверь, он будет очень недоволен тем, что ты заставил его личную… помощницу мерзнуть на улице. Ты ведь знаешь, какой у него характер, когда его отвлекают от дел?

Охранник на секунду замер. Он явно пытался сопоставить мой дерзкий вид и ту уверенность, с которой я произносила имя, судя по всему, очень важного гостя. Второй охранник, который до этого молчал, что-то быстро прошептал в микрофон на воротнике.

Секунд десять длилась дуэль взглядов. Наконец, в его наушнике что-то щелкнуло. Он нахмурился, снова оглядел меня — на этот раз с легким оттенком сомнения — и медленно отступил в сторону.

— Проходите. Но если устроите проблемы — вылетите быстрее, чем успеете заказать воду.

— О, проблем не будет, — я ослепительно улыбнулась, проходя мимо него. — Я сама — решение всех проблем.

Как только двери за мной закрылись, меня накрыла волна тяжелого, дорогого люкса. Полумрак, подсвеченный янтарными огнями, звон хрусталя, приглушенный джаз и запах духов, цена которых могла бы оплатить мой перелет в один конец до Бали.

Людей в «Черном лебеде» было — не протолкнуться. Густой, вибрирующий бас прошивал воздух насквозь, заставляя внутренности дрожать в такт музыке. Вспышки неонового света выхватывали из темноты то чье-то обнаженное плечо, то сверкание бриллиантов, то взмахи холеных рук. Я честно пыталась высмотреть Данила среди этого хаоса масок и дорогих костюмов, но толпа поглощала всех без разбора.

В какой-то момент я замерла у колонны и почувствовала, как во мне закипает глухое раздражение, которое тут же сменилось неожиданным пофигизмом. А собственно, зачем он мне сдался? Бегаю за ним как привязанная, плов бросила, через лес тащилась… А он, небось, уже в вип-зале с какой-нибудь моделью коньяк за миллион дегустирует. Я тоже человек. В конце концов, в такие места меня по работе не водят, а за свой счет я сюда и зайти побоюсь, а с картой Данила — все можно. Сам виноват, что он мне ее дал. «На всякий случай» говорил он.

Я решительно направилась к барной стойке — массивному монолиту из черного мрамора. Бармен, парень с каштановыми волосами, вопросительно приподнял бровь.

— Лимонад, — четко произнесла я, перекрывая музыку. — И сделайте его безалкогольным.

Бармен кивнул. Пока я ждала, рассматривая свое отражение в зеркальной стене, на соседний высокий стул буквально рухнула девушка.

От нее пахнуло смесью дорогих духов, а на лбу поблескивали капельки пота. Светлая челка прилипла к вискам, платье на тонких бретельках сползло, но её это, кажется, совершенно не волновало. Похоже она танцевала долго.

Блондинка повернулась ко мне и расплылась в широкой, немного пьяной, но чертовски обаятельной улыбке.

— Привет! — крикнула она, перекрывая очередной бит. — А ты чего такая хмурая? Как будто на экзамен пришла, а не в «Лебедь»!

— Просто присматриваюсь, — отозвалась я.

— Хватит присматриваться! Тут смотреть не на что, тут чувствовать надо! — Она махнула рукой в сторону танцующей толпы. — Погнали танцевать? Там такой диджей сегодня, он просто душу вынимает!

В этот момент бармен поставил передо мной запотевший бокал с лимонадом и веточкой мяты. Блондинка посмотрела на мой напиток, потом на меня, и её глаза округлились от искреннего ужаса.

— Это что… лимонад? Серьезно? — Она рассмеялась, хватаясь за край стойки. — Нет, дорогая, так дело не пойдет. Ты слишком красивая, чтобы пить воду с сахаром в такую ночь. Сегодня мы будем жечь.

Она стрельнула глазами бармену и что-то быстро ему прошептала. Я хотела возразить. Я не пью алкоголь, да и Данила искать надо, а не танцевать… Стоп, что я снова так переживаю?

— Ладно, — выдохнула я, чувствуя, как внутри расслабляется какая-то пружина. — Один танец.

— Вот это по-нашему! — блондинка схватила меня за руку, её ладонь была горячей. — Меня Марго зовут, кстати.

Она потянула меня в самую гущу людей. Марго двигалась неистово, как будто внутри неё работал вечный двигатель, и я, сама того не замечая, поддалась этому ритму. Жар бил в лицо, неоновые лучи резали полумрак, превращая людей в мечущиеся тени. Адреналин от танца смешался с усталостью, и когда мы, запыхавшиеся и мокрые, через полчаса вернулись к бару, я едва стояла на ногах.

— Во-о-от! — Марго торжествующе ткнула пальцем в мою сторону, пытаясь отдышаться. — Видишь? А ты «лимонад, лимонад»…

На стойке нас уже ждали два бокала. Внутри колыхалась подозрительно красивая жидкость ярко-бирюзового цвета с россыпью ледяной крошки.

Я замерла. Всю свою сознательную жизнь я была против алкоголя. В моей работе ясная голова — это единственный шанс выжить. Алкоголь — это слабость, это потеря контроля, это брешь в броне. Я всегда презирала тех, кто заливает проблемы спиртным. И я не перестану это повторять.

— Марго, я не пью. Принципиально, — мой голос прозвучал неуверенно даже для меня самой.

— Ой, да брось свои принципы в сумочку и застегни её! — Марго подтолкнула ко мне бокал. — Это просто «Голубые Гавайи». Там сока больше, чем всего остального. Один глоток — за знакомство. Или ты боишься, что я тебя перепью?

Она хитро прищурилась, взяла свой бокал и лихо осушила его наполовину.

Я посмотрела на бокал. Яркий, манящий, холодный. В голове промелькнула мысль о Даниле, который сейчас наверняка наслаждается жизнью, пока я тут «мысли заумные» гоняю. Злость на него, на этот дурацкий день и на вечное напряжение перевесила.

Один раз не считается.

Я взяла бокал и сделала глоток. Сначала — сладость ананаса и прохлада, а потом… потом по горлу разлилось обжигающее тепло. Оно было странным, непривычным, но чертовски приятным. Оно мгновенно расслабило плечи, которые ныли от вечного ожидания удара.

— Ну как? — Марго сияла.

— Неплохо, — выдохнула я, чувствуя, как мир вокруг стал чуть менее колючим.

Через десять минут бокалы опустели. Потом на стойке появились какие-то шоты — маленькие, разноцветные, похожие на конфеты.

— За свободу! — крикнула Марго, всовывая мне в руку рюмку.

Я выпила. Потом еще одну. И еще.

Принципы Лии? Они остались где-то там, в лесу. Теперь была только музыка и Марго, которая за пять минут стала мне роднее, чем все бывшие коллеги.

Мир начал медленно, но, верно, терять четкие контуры. Стойка бара стала казаться мягкой, а свет ламп — невероятно красивым. Мы снова пошли танцевать, но теперь это больше походило на попытки удержаться на плаву в шторм. Мы сталкивались с людьми, хохотали до икоты, а когда ноги окончательно отказались подчиняться, буквально приползли обратно к бару.

— Знаешь… — я облокотилась на стойку, чувствуя, что моя голова весит не меньше тонны. — А Даня… он вообще… ну такой… серьезный слишком. Бесит меня прям…

— Кто такой Даня? — Марго пыталась сфокусировать взгляд на моей переносице. — Забудь про Даню! Давай еще по одной… за тех, кто в море!

— За море! — согласилась я, неся полный бред.

Перед глазами всё плыло. Я видела две Марго, три бармена и примерно бесконечное количество бутылок. Грохот музыки превратился в сплошной гул. В какой-то момент я поняла, что сижу на полу, прислонившись спиной к чьим-то ногам, а Марго рядом пытается спеть что-то из классики рока, но получается только невнятное мычание.

Мы перепили. И не просто «чуть-чуть», а до состояния, когда ты становишься себе личным врагом. Контроль был потерян окончательно, а Данил Сергеевич… ну, если бы он сейчас прошел мимо, я бы, наверное, просто предложила ему свой пустой бокал.

Я тянулась за стаканом, который, казалось, уплывал от меня в другое измерение. Пальцы не слушались, они были ватными и чужими. Музыка больше не радовала — она превратилась в методичные удары молотом по черепу.

«Зачем… зачем я это сделала?» — билась единственная связная мысль.

Мир вокруг окончательно рассыпался на цветные пиксели. Марго где-то рядом что-то бессвязно шептала, но я её уже не слышала. Я просто хотела, чтобы пол перестал качаться. Хочу домой. Хочу спать.

И тут сквозь этот неоновый туман проступил силуэт. Высокий, темный, неподвижный. Он стоял прямо передо мной.

— Ой, Вольф? — пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд, но получалось плохо. — Приветик…

Я зажмурилась, понимая, что, когда открою глаза, передо мной снова будет пустой бар, и все это мне просто кажется. Но вместо этого я почувствовала на своем лице чужие, холодные ладони.

— Лия, посмотри на меня! — голос Данила разрезал гул клуба как скальпель.

Я попыталась мотнуть головой, но он зажал мое лицо в своих руках. Его пальцы впились в мои щеки. А потом последовали хлесткие, но не сильные удары. В глазах на мгновение прояснилось, и я увидела его взгляд. В нем не было привычной насмешки. Челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки.

— Ты хоть соображаешь, что ты сделала? — процедил он, но при этом его пальцы, продолжавшие держать мои щеки, едва заметно подрагивали.

Он не ждал ответа. Данил резко обернулся к бармену, и тот, побледнев под его взглядом, тут же отставил в сторону бутылку, которую собирался открыть. Одним резким движением Данил смахнул мой недопитый стакан со стойки — тот со звоном разлетелся где-то внизу.

— Вставай, — скомандовал он.

Я попыталась опереться на стойку, но ноги превратились в вату. Мир снова качнулся, и я начала заваливаться назад. Я ожидала удара о холодный пол, но вместо этого почувствовала, как его рука стальным обручем перехватила мою талию, прижимая к себе. Мои пальцы судорожно сжимали лацканы его пиджака — белокурый был единственной твердой точкой в этом качающемся мире.

Вдруг прямо за барной стойкой, над рядами дорогих бутылок, раздался сухой, электрический треск. Короткая голубая вспышка полоснула по глазам, а через мгновение за спиной бармена посыпались искры. Одна из них попала на пролитый алкоголь, и пламя, будто только того и ждало, с ревом взметнулось вверх.

— Ой… — прошептала я, наблюдая, как огонь мгновенно перекидывается на деревянные полки.

Звук лопающегося стекла смешался с внезапно смолкшей музыкой. В следующую секунду свет в зале погас, оставив нас в пугающем оранжевом полумраке, который разрезали только языки пламени. Кто-то закричал. Толпа, секунду назад танцевавшая, превратилась в обезумевшую массу, которая ломанулась к выходу.

Я ничего не понимала. В голове стоял гул, перед глазами всё плыло. От резкого жара и едкого запаха гари меня охватил парализующий ужас. Я только сильнее вжалась в Даню, пряча лицо у него на груди. Мне казалось, что если я отпущу его хотя бы на миг, пламя поглотит меня.

— Лия, не отпускай!

Он не стал ждать, пока я приду в себя. Даня резко развернулся, закрывая меня своей спиной от жара, исходящего от стойки. В воздухе уже летали куски горящей обивки. Он обхватил меня за талию так сильно, что я почти перестала чувствовать ноги, и буквально рванул сквозь толпу.

— Голову вниз! — скомандовал он.

Дым начал заполнять пространство под потолком, опускаясь всё ниже. Даня действовал жестко: он плечом расталкивал людей, которые в панике преграждали путь, не давая никому сбить нас с ног. Я чувствовала, как его сердце колотится под моими пальцами — быстро, ритмично, но без тени паники.

Сверху что-то грохнуло — огромная люстра, не выдержав жара, рухнула в паре метров от нас, разлетаясь на тысячи искрящихся осколков. Я вскрикнула, зажмурившись, но Даня даже не замедлил шаг. Он рывком перекинул меня через какое-то препятствие, кажется, опрокинутый столик, и я почувствовала, как в лицо ударил первый поток относительно прохладного воздуха из коридора.

— Еще немного, лисенок, держись, — прохрипел он.

Он буквально вынес меня через служебный вход, подальше от главного выхода, где образовалась давка. И только когда под подошвами вместо липкого пола клуба оказался холодный асфальт переулка, он наконец остановился.

Холодный ночной воздух ударил в легкие, заставляя меня закашляться. После едкого дыма и удушающего жара бара, эта прохлада казалась почти болезненной. Колени окончательно подогнулись, и я бы просто осела на грязный асфальт переулка, если бы Даня не прижал меня к кирпичной стене здания, удерживая за плечи. Мне стало еще хуже.

Он тяжело дышал. Его лицо, испачканное сажей, в свете тусклого уличного фонаря выглядело хищным и пугающим. Рубашка на груди была расстегнута, а по виску текла тонкая струйка пота, оставляя чистый след на закопченной коже.

— Смотри на меня! — приказал он, встряхнув меня. — Лия, глаза открой!

Я с трудом подняла веки. Перед глазами всё еще плыли цветные пятна, а в ушах стоял гул от криков и треска пламени. Я видела его зрачки — расширенные, дикие. В них всё еще полыхали отблески того ада, из которого он меня только что вырвал.

— Я… Я в порядке, — прошептала я, хотя голос сорвался на хрип. — Даня, ты… у тебя рука…

Я заметила, что рукав его пиджака обгорел, а на тыльной стороне ладони вздулся ожог. Видимо, когда та люстра рухнула, он закрыл меня собой.

— Плевать на руку, — отрезал он, и в его голосе прорезалась ярость. — О чем ты думала, черт возьми?! Какого черта ты делала в баре? А если бы я нашел тебя позже? Ты хоть понимаешь, что я мог тебя не найти в этом дыму?

Его пальцы впились в мои плечи почти до боли. Он был в ярости. Я почувствовала, как по моим щекам потекли слезы, смывая копоть.

— Прости…

Даня резко выдохнул, глядя на меня сверху вниз. Его взгляд на мгновение смягчился, скользнул по моим губам, а затем он внезапно притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы, пропахшие гарью. Он обнял меня. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, отдаваясь в моей груди.

— Идиотка, — глухо повторил он мне в макушку. — Маленькая, глупая идиотка.

Где-то вдалеке завыли сирены пожарных машин и скорой помощи. Улицу заполнили отсветы мигалок. Нам нужно было уходить, пока нас не заблокировала полиция или пресса.

— Идем, — он отстранился, но не выпустил мою руку. Его ладонь, горячая и надежная, сжала мои пальцы. — Машина за углом. Дома придешь в себя.

Он повел меня к своей машине, и я шла за ним, абсолютно опустошенная и ничего до конца непонимающая из-за алкоголя. Но одно я понимала точно: он спас меня.

Глава 9. Злая лисица

Я лежала на кровати в уже слишком теперь знакомой мне спальне. В голове было пусто, как после сильного удара. Последнее, что я помнила — это удушливый дым, крики. А дальше — темнота. Провал. Сколько же я вчера выпила?

Я попыталась подняться, опираясь на локти. Комната тут же поплыла перед глазами, а к горлу подступила тошнота. С трудом сев на край кровати, я дождалась, пока мир перестанет вращаться, и медленно встала. Ноги были ватными, словно чужими. Кое-как я вышла в коридор.

Особняк встретил меня тишиной, нарушаемой только тихим звоном посуды снизу. Держась за перила и стараясь не делать резких движений, я спустилась на первый этаж.

На кухне возилась Анна. Она сосредоточенно мыла посуду, но, услышав шаги, тут же обернулась. Её лицо мгновенно изменилось, отражая искреннее беспокойство. Она вытерла руки о передник и поспешила ко мне.

— Лия Дмитриевна! Ну зачем же вы встали? Вам бы еще полежать, бледная совсем, — Аня осторожно придержала меня за плечо, не давая пошатнуться.

— Что-то мне не хорошо… — прошептала я.

Стены начали медленно съезжаться, а пол уходить из-под ног. В глазах потемнело, и я уже приготовилась к жесткому удару о мрамор. Но падения не случилось.

Сильные руки подхватили меня поперек талии, прижимая к твердому, горячему телу. Резкий, знакомый запах ванили ворвался в сознание, проясняя его лучше любого нашатыря.

— Я держу, — негромкий, вибрирующий голос Дани раздался прямо над моим ухом.

Он легко подхватил меня под колени и пересадил на кухонный стул, не разрывая контакта. Одна его рука всё еще поддерживала меня за спину, а вторая легла на мой лоб, проверяя температуру.

— Анна, принеси стакан воды и ту аптечку, что я оставил в кабинете, — бросил он через плечо, не сводя с меня пристального, тяжелого взгляда.

— Сейчас, Даниил Сергеевич, сию минуту! — Аня тут же испарилась, гремя чашками.

Даня опустился на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. На нем была простая черная футболка, открывающая бинты на правой руке. Его лицо выглядело уставшим, под глазами залегли тени, но взгляд был серьезным.

— Ты помнишь, как мы приехали? — тихо спросил он.

Я покачала головой, чувствуя, как каждое движение отдается тупой болью в висках. Я правда не помнила. Почти ничего. Не помнила сколько пила, как танцевала, как вообще что-либо произошла дальше. Только кусочки фрагментов, и то затуманенные.

— Нет. Помню только отдаленно какой-то переулок… и звук сирены.

— Ты отключилась в машине, — он едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Твой организм решил, что на вечер впечатлений достаточно. Плюс два литра коктейлей и порция дыма.

Он протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся прядь с моего лица. Его пальцы были прохладными и сухими, и от этого прикосновения по моей коже пробежала дрожь.

— Лейка, — его голос стал серьезнее. — Вчерашнее… это был не просто несчастный случай. Короткое замыкание в баре — слишком вовремя.

— Какая я тебе «лейка»? — возразила я, а потом до меня дошли его последние слова — Ты хочешь сказать, что… что кто-то хотел?..

— Я хочу сказать, что теперь ты не выйдешь из этого дома без моего ведома, — отрезал он, и его глаза снова превратились в два холодных куска льда. — Ты чуть не сгорела там по моей вине, потому что я не уследил. Больше я такой ошибки не совершу.

В этот момент вернулась Анна с подносом. Даня взял стакан и поднес его к моим губам.

— Пей. Медленно. А потом мы поедем к врачу.

Я сделала глоток, и посмотрела на его забинтованную руку. Хоть о нем я и не так сильно волновалась, но ради приличия сказала:

— Тебе тоже нужен врач, Даня.

В этот момент тишину кухни разрезал резкий голос диктора из гостиной — там работал телевизор.

Даня не сводил с меня глаз, но я инстинктивно повернула голову на звук. На экране мелькали кадры, от которых кровь застыла в жилах: обугленный скелет здания и яркие ленты полицейского ограждения. Это был тот самый бар.

— «…пожар, вспыхнувший вчера поздно вечером в популярном заведении в центре города, полностью локализован», — рассказывала журналистка на фоне пепелища. — «По предварительным данным экспертов пожарной лаборатории, причиной трагедии стала неисправная электропроводка. Старые кабели не выдержали нагрузки, что привело к короткому замыканию в подсобном помещении…»

Я замерла со стаканом в руках. «Проводка?» Но Даня только что сказал, что это был поджог. Что нас хотели убить. Я перевела взгляд на него. Он даже не взглянул на экран — официальная ложь, похоже, не была для него сюрпризом.

Даня медленно выпрямился, возвышаясь надо мной. Тень от его фигуры полностью накрыла меня, создавая иллюзию защищенного кокона.

— Проводка, — почти бесшумно повторил он. — Как удобно.

Он резко отставил стакан в сторону и посмотрел на часы.

— Вставай, — сказал он. — Тебе нужно в больницу. Провериться. Ты наглоталась угарного газа, и я хочу, чтобы тебя осмотрели лучшие врачи.

— Данил, я в порядке, просто голова немного… — начала я, но он не дал мне договорить.

Он подошел вплотную и обхватил мое лицо ладонями.

— Это не просьба. Мы едем в частную клинику. Мой водитель уже ждет у входа.

— А как же ты? — я коснулась его забинтованной руки. — Твой ожог…

— Со мной всё будет хорошо, — отрезал он, но на секунду задержал дыхание от моего прикосновения. — Сейчас главное — ты. Иди переодевайся. Аня подготовила вещи. У нас мало времени.

Частная клиника встретила нас тишиной. Здесь не было очередей и суеты — только приглушенный шепот персонала и запах антисептика. Даня шел впереди, и охранники на входе лишь молча склоняли головы, пропуская его без лишних вопросов.

— Лия Дмитриевна, проходите в кабинет номер четыре, доктор Аристов уже ждет вас для обследования легких, — вежливо произнесла подошедшая медсестра.

Я обернулась к Данилу. Он прижал телефон к уху — аппарат в его руке вибрировал не переставая. Лицо его было серым от усталости, но глаза по-прежнему горели темным, недобрым голубым огнем.

— Иди, — бросил он мне, прикрывая микрофон ладонью. — Мне нужно ответить на этот звонок. Это по поводу «проводки».

Я кивнула и зашла в кабинет. Обследование тянулось бесконечно долго: спирометрия, анализы, рентген. Доктор Аристов, пожилой мужчина с цепким взглядом, качал головой, изучая снимки, но заверял, что серьезных повреждений нет.

— Вам нужно поставить капельницу с детокс-раствором, — сказал он, указывая на ширму в углу. — Полежите полчаса, и станет легче.

Когда доктор вышел, чтобы подготовить препарат, я осталась одна. Тишина в кабинете начала давить на уши. Я подошла к окну, глядя на пустую парковку. Вдруг дверь кабинета тихо скрипнула.

— Данил? — позвала я, оборачиваясь.

Но это был не он. В кабинет вошел рослый мужчина в белом халате, лицо которого наполовину закрывала медицинская маска. Его глаза — холодные, водянистые — не выражали ничего, кроме делового интереса.

— Доктор Аристов занят, я поставлю вам катетер, — глухо произнес он.

В его движениях было что-то неправильное. Слишком резкие, слишком уверенные. И обувь — на нем были тяжелые армейские ботинки, которые никак не вязались с образом врача. Это подстава.

— Где врач? — я инстинктивно попятилась к стене. — Кто вы?

— Врач очень занят, его позвали на прием к пациенту. К пациенту, у которого гораздо все хуже, чем у вас, — мужчина вытащил из кармана небольшой шприц с прозрачной жидкостью. — Не кричите, Лия. Сделаем всё быстро, и вы просто уснете.

Он сделал шаг ко мне. Пульс забарабанил в висках. Данил был всего в тридцати метрах отсюда, за двумя тяжелыми дверями, обсуждая предательство своих людей, пока настоящая опасность уже тянула ко мне руки.

Я схватила со стола тяжелый металлический лоток с инструментами и замахнулась.

— Попробуй только, подойди! — мой голос сорвался на хрип.

Мужчина лишь усмехнулся, медленно снимая маску.

— Вольф всегда выбирал красивых, но глупых. Ты ведь понимаешь, что отсюда нет другого выхода?

— Ты обалдел меня глупой называть?!

Мужчина сделал резкий выпад, отбросив напускную вежливость. Шприц в его руке блеснул под лампами дневного света.

Я не стала ждать. С диким криком, в котором смешались ужас и ярость, я швырнула металлический лоток ему прямо в лицо. Грохот инструментов о кафель был оглушительным. Пока он на секунду закрылся рукой от летящих зажимов, я рванулась к манипуляционному столику.

Пальцы наткнулись на холодную сталь. Скальпель. Маленький, невероятно острый и пугающий.

— Не подходи! — я выставила лезвие перед собой, тяжело дыша.

— Глупая девчонка, — прошипел неизвестный, сокращая дистанцию. — Ты только делаешь себе хуже.

Он попытался перехватить мою руку. Когда его пальцы сомкнулись на моем запястье, я резко дернулась и полоснула сталью по его предплечью. Белый халат мгновенно окрасился ярко-алым.

Мужчина взвыл от неожиданности и боли, выпуская мою руку. В этот же миг дверь в кабинет не просто открылась — она буквально влетела внутрь, ударившись о стопор с такой силой, что посыпалась штукатурка.

На пороге стоял Данил. Его телефон лежал на полу в коридоре — видимо, он отбросил его, как только услышал шум в палате.

— Уйди от неё, — голос Дани был пугающе тихим, низким, вибрирующим от ярости.

Похититель, прижимая раненую руку к груди, попытался выхватить что-то из-за пояса, но Данил оказался быстрее. В два прыжка он пересек комнату. Последовал глухой удар, затем звук ломающейся кости. Мужчина в халате рухнул на колени, а затем и на пол. Даня навис над ним, методично и жестоко нанося удары, пока тот не перестал сопротивляться.

— Вольф! Хватит! Ты убьешь его! Нам же хуже, — закричала я, выронив окровавленный скальпель.

Он замер. Его руки были в крови, грудь тяжело вздымалась. Белокурый обернулся ко мне, и на мгновение в его глазах еще плескалось безумие боя, но, увидев меня он мгновенно смягчился.

Даня бросился ко мне, прижимая к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— Ты в порядке? Он тронул тебя? Скотина, как я мог упустить… — его голос дрожал от напряжения.

— Я его порезала… — прошептала я, утыкаясь ему в плечо. Я пыталась аккуратно выбраться из его объятий, но мне он этого сделать не дал. — Он хотел усыпить меня.

— Клянусь, он позавидует мертвым, — прорычал Даня, бросив короткий взгляд на стонущее тело на полу. — Мои люди уже здесь.

Он вывел меня из кабинета за руку, игнорируя сбегающийся персонал. В дверях показались охранники клиники и перепуганный доктор Аристов, за спинами которых толпились медсестры. Увидев разгром в кабинете, кровь на полу и Даню, который тяжело дышал, прижимая меня к себе, Аристов побледнел.

— Даниил Сергеевич… что здесь произошло? Мы услышали шум… — голос доктора дрожал.

— Что произошло? — Даня вскинул голову, и в его глазах вспыхнула такая ярость, что охрана клиники непроизвольно сделала шаг назад. — В вашей «элитной» клинике, где безопасность стоит как крыло самолета, на пациентку вашу напали. Этот ублюдок был в вашей форме!

Даня кивнул на стонущего на полу похитителя. Один из охранников подошел к мужчине и сорвал с него маску.

— Это не наш сотрудник, — прошептал охранник. — Я его никогда не видел.

— Осмотрите её! Живо! — приказал Даня, усаживая меня на кушетку, но не выпуская моей руки. Его ладонь была горячей и влажной от адреналина.

Врачи засуетились. Аристов дрожащими руками проверил мой пульс, осмотрел царапины на запястьях и убедился, что я не ранена серьезно. Я сидела как в тумане, глядя на окровавленный скальпель, который всё еще лежал на полу. Я смотрела на свои руки, и в голове набатом билась одна мысль: я теряю хватку.

Запах крови всегда был для меня чем-то обыденным, почти родным. Я сама — порождение этой системы, часть мафии, её тень и её карающая рука. Я убивала. Делала это хладнокровно, расчетливо, не глядя в глаза. Но раньше… раньше я была стрелком. А теперь, рядом с Вольфом, я превратилась в самую желанную мишень.

Ирония ситуации жгла изнутри. Эти люди — шестерки, мстители, тени из прошлого — они ведь не меня хотят уничтожить. Им плевать, кто я и сколько жизней на моем счету. Для них я просто слабое место Вольфа. Рычаг, на который можно надавить, чтобы, как они думают, сломать его. Они пытаются добраться до него через меня, и это происходит всё чаще.

Рядом с ним я совершила самую страшную ошибку для себя — я расслабилась. Позволила себе на мгновение забыть, что в нашем мире тишина — это лишь затишье перед бойней. Я что-то привыкла к его защите, привыкла к тени, которую он отбрасывает, и мой собственный инстинкт самосохранения заснул, убаюканный ложным чувством безопасности.

Сегодняшняя стычка стала ледяным душем. Если бы не этот чертов скальпель, случайно оказавшийся под рукой… В рукопашную я бы не вывезла. Мои движения стали медленнее, реакция почти пропала.

— С Лией Дмитриевной всё будет хорошо, — прервал мои мысли Аристов, промокая пот со лба. — Но этому человеку… — он взглянул на нападавшего, — нужна срочная помощь. У него перелом челюсти и, кажется, разрыв связок.

— Помощь ему окажут мои люди, — отрезал Даня. — Они уже на парковке. В полицию заявлять не советую, Аристов. Ты же знаешь, я не люблю официальных протоколов. Мы сами во всем разберемся.

Даня поднял меня на руки, словно я ничего не весила.

— Мы уезжаем. Сейчас же.

— Но капельница… детокс… — попытался вставить доктор.

— Сделаете это у меня дома. Собирайте оборудование, берите медсестру, которой доверяете, и за мной. Если через десять минут вас не будет в машине — пеняйте на себя.

Мы вышли из клиники через черный ход. Воздух на улице показался мне невероятно сладким после запаха спирта и крови. Даня аккуратно усадил меня в бронированный внедорожник, захлопнул дверь и сел рядом, тут же набирая чей-то номер.

— Готовьте дом. Усилить периметр. И найдите мне того, кто слил график. Я хочу его голову на блюде до рассвета.

Приехав домой, меня сразу же уложили на диван первого этажа. Врач и медсестра начали процедуру. Капельница — это мерзко. Я смотрела на иглу с большим подозрением.

— Ну всё, — сухо констатировал врач, закрепив пластырь.

Я лишь фыркнула. Из кабинета Данила доносился его голос. Он с кем-то ругался по телефону. Данил в гневе — это отдельный вид искусства, с которым лучше не сталкиваться. По крайней мере так говорили окружающие. Его боялись, может даже и не уважали, но не позволяли себе сказать лишнего в его сторону.

Когда экзекуция наконец закончилась, мене больше не тревожили.

— Вот, Лия Дмитриевна, — появилась Анна в комнате, ставя на столик поднос.

Она принесла кружку с чаем. Чай пах травами и спокойствием. Рядом примостилась баночка малинового варенья и тарелка с овсяным печеньем.

Я зарылась в плед, превратившись в огромный и очень недовольный кокон. Щёлкнул пульт. Мультики.

Взрослые люди смотрят новости или аналитические шоу. Люди вроде меня смотрят, как кот пытается поймать мышь уже сорок лет и терпит фиаско. Это стабильность. Это база. В раннем детстве мама всегда включала мне их перед сном. Тогда мир казался огромным коробком с леденцами.

Экран мерцал, Том в очередной раз получил сковородкой по физиономии, а мои веки слипались. Малиновое варенье оставило сладкое послевкусие, тепло пледа убаюкивало… Я уже почти провалилась в сон, но мне послышался незнакомый голос с коридора.

Я, проигнорировав это, лишь плотнее закуталась в плед. Мне было слишком лень нарушать свою уютную изоляцию, ради этого гостя.

Мультики продолжались. Мышь как раз закладывала динамит под рояль. В самый кульминационный момент, когда на экране мышонок Джерри подорвал целую гору динамита и гостиную заполнил мультяшный «БА-БАХ!», прямо над моим ухом раздалось приглушённое, но крайне ехидное:

— Бу!

Я подпрыгнула так, что овсяное печенье едва не свалилось на пол. Обернувшись, я увидела незнакомца. Напротив дивана стоял парень, и, честно говоря, если бы я не была так занята попытками вернуть сердце из пяток обратно в грудную клетку, я бы признала, что он чертовски хорош собой. Темные, как вороново крыло, волосы были художественно растрепаны, а глаза… Боже, это были не глаза, а два огромных граненых изумруда, которые буквально светились от плохо скрываемого веселья. Он не просто улыбался — он сиял.

— А это кто у нас тут такая притаилась? — он прищурился, окидывая взглядом мой «штаб» из подушек, баночку малинового варенья и мой боевой раскрас из крошек на щеке. — Новая девчуля для развлечений?

— Я не девчуля для развлечений, — отрезала я, облизывая ложку с вареньем, что, вероятно, не добавило мне солидности. — Ты вообще кто?

Он проигнорировал мой вопрос и, резко обернувшись в сторону шагов в коридоре, внезапно заговорил неестественно тонким, почти писклявым голосом, явно пародируя кого-то:

— Дани-и-ил! Это ещё кто? Я, как-никак, твой лучший друг, а ты до сих пор не познакомил меня с такой прекрасной девчулей! Ай-яй-яй, как некрасиво прятать сокровища!

Он еще и подмигнул мне. Так нагло, что у меня возникло дикое желание запустить в него подушкой.

В зале появился Данил. Вид у него был очень уставший. Увидев этого парня, он тяжело вздохнул.

— Максим, угомонись, — устало бросил Данил, даже не глядя на него. — И смени тональность, у меня от твоего писка зубы сводит. Не докапывайся до неё.

Данил перевел взгляд на меня, на мой плед и на мультики. В его глазах промелькнуло что-то среднее между раздражением и усмешки надо мной.

— Она не моя девушка, — добавил он холодным тоном, который заставил меня на секунду замереть. — Так что свои подкаты оставь для клуба.

— Не твоя? — Максим снова расплылся в улыбке, бесцеремонно усаживаясь на подлокотник дивана, на котором я сидела. — Значит, вакансия «развлекателя» свободна?

— Вакансия «получить по шее» всегда открыта специально для тебя, — отрезал Данил.

Максим поудобнее устроился на подлокотнике, бесцеремонно стащив у меня одно печенье.

— Какие же мы злые, — весело сказал он, с хрустом откусывая край. — Я вот этого, — он кивнул в сторону Данила, и говорил тихим голосом. — знаю с тех пор, когда мы ещё в песочнице не могли поделить один экскаватор. Мы с ним через такое прошли, что его нынешняя физиономия «я-очень-занятой-бизнесмен» на меня вообще не действует. Я видел, как он плакал из-за сломанного лего в шесть лет, так что его авторитет для меня навсегда подорван.

Данил лишь закатил глаза, но я заметила, как уголки его губ едва заметно дрогнули. Видимо, Максим был единственным, кому позволялось напоминать ему о прошлом.

— Ладно, развлекайся со своими мультиками, — Максим подмигнул мне ещё раз и поднялся. — А нам с хозяином этого мавзолея нужно перетереть пару серьезных дел.

Он похлопал Данила по плечу, и тот, коротко кивнув мне, развернулся и направился к лестнице. Максим последовал за ним, на ходу что-то насвистывая.

***

Как только тяжелые дубовые двери кабинета закрылись, весёлая маска Максима немного сползла. Он закинул ноги на журнальный столик и внимательно посмотрел на друга, который уже наливал себе виски.

— Так, а теперь серьезно, — Максим понизил голос, и его «писклявый» тон сменился на обычный, мужской и довольно проницательный. — Данил, выкладывай. Откуда в твоем доме взялась эта девчонка? Она же вообще не в твоем вкусе. Твои обычно — это длинноногие модели с холодными глазами и амбициями на миллион, а тут… плед, мультики и малиновое варенье по всему лицу. Она выглядит так, будто заблудилась по дороге на детский праздник.

Данил сделал глоток, глядя в окно на засыпающий сад.

— Она не заблудилась, — сухо ответил он. — Это… стечение обстоятельств. Она попала в неприятности, и сейчас ей безопаснее находиться здесь, под моим присмотром.

— Безопаснее? — Максим усмехнулся, прищурив изумрудные глаза. — Ты теперь у нас благотворительный фонд «Спасение принцесс»? Дань, я тебя двадцать лет знаю. Ты пальцем не пошевелишь, если в этом нет твоего интереса. Так в чем интерес? Она свидетель? Или ты просто решил, что в этом доме слишком тихо и тебе не хватает кого-то, кто будет крошить печенье на твои итальянские ковры?

— Максим, не лезь. Она — моя ответственность. И это всё, что тебе нужно знать.

— О-о-о, «моя ответственность», — протянул Максим, явно наслаждаясь моментом. — Какие громкие слова. Смотри, как бы эта «ответственность» не превратилась в твою главную головную боль. Потому что девчонка с характером, я это за версту чую. Она тебя не боится, Даня. А это уже начало конца твоей спокойной жизни.

***

Я дождалась, когда звуки шагов на этаже стихнут, а дверь кабинета плотно закроется. Да, решила подслушать, о чем они о таком важном говорят. Я замерла у высокой дубовой двери. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно во всём доме. Прижавшись ухом к прохладному дереву, я затаила дыхание.

— …ты же понимаешь, что это опасно? И для тебя, и для нее, — голос Максима звучал серьезно. — Если те люди узнают, что она у тебя, они не посмотрят на твой авторитет. Для них она — рычаг давления.

— Именно поэтому она здесь, — послышался глухой голос Данила. Послышался звон льда о стекло. — В моем доме — единственное место, где они её не достанут. Пока что.

— И как долго ты собираешься играть в «доброго самаритянина»? — Максим усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Ты же сам сказал: она — твоя ответственность. Но мы оба знаем, что в твоем мире «ответственность» часто превращается в «мишень». Она хоть знает, почему Кольцова так поступила?

Я замерла. Кольцова? Чего? О чем они?!

— Она ничего не знает, — отрезал Данил. — И не должна. Чем меньше она понимает, тем естественнее себя ведет.

— Ну-ну, — протянул Максим. — Только учти, когда она узнает правду — а она узнает, такие девочки всегда находят способ всё испортить — она тебя возненавидит еще сильнее.

От возмущения и страха я качнулась назад, задев локтем тяжелую напольную вазу, стоявшую в нише у двери. Она не упала, но противно звякнула, издав звук, который в тишине коридора оказался слишком громким. В кабинете мгновенно воцарилась тишина.

— Кто здесь? — строго спросил Данил.

Шаги. Стремительные, тяжелые шаги к двери. У меня было всего пара секунд, чтобы исчезнуть… Дверь распахнулась так резко, что поток воздуха заставил мои волосы взметнуться. Данил замер на пороге. Его фигура полностью закрывала дверной проем, а взгляд был таким острым, что я физически почувствовала, как по коже пробежал мороз. Ничего я сделать не успела.

— Ты… — он прищурился, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Что ты здесь делаешь?

— А что, по этажу тоже запрещено ходить? Я вроде не заходила в кабинет, — я постаралась, чтобы голос не дрожал. — Внизу в гостиной стало невыносимо скучно.

Данил не шелохнулся. Его рука всё еще сжимала ручку двери, костяшки побелели. Из-за его спины показалось любопытное лицо друга.

— Я пришла спросить, — продолжила я, делая шаг вперед, прямо в его личное пространство, чтобы он не успел первым задать вопрос, — у тебя в этом огромном склепе есть хотя бы одна библиотека? Или ты только контракты и меню элитных ресторанов читаешь? Мне нужно что-то почитать, иначе я к утру начну разговаривать с мебелью. И ваза у тебя стоит крайне неудобно, я чуть не снесла её локтем.

— Слышишь, Дань? Твой особняк не прошел проверку на интеллектуальный досуг. Девочке скучно! — Максим за его спиной засмеялся.

Данил медленно выдохнул. Напряжение в его плечах чуть спало, но взгляд остался подозрительным. Он долго смотрел мне прямо в глаза, будто пытался прочитать, о чем я сейчас думаю.

— Библиотека в конце коридора, направо, — наконец холодно произнес он. — И в следующий раз, если тебе что-то нужно, просто позови Аню. Не стоит меня отвлекать от важных вещей.

Я развернулась и пошла в сторону библиотеки, все еще чувствуя его взгляд на своей спине, пока дверь за ними снова не закрылась. Только тогда я позволила себе выдохнуть и прислониться к стене. На самом деле я прекрасно знала где она. Я все давно уже обследовала без его ведома.

Библиотека встретила меня запахом старой кожи, дорогого табака и тишиной, которая буквально давила на уши. Я опустилась в глубокое кресло у массивного дубового стола. Лампа с зеленым абажуром бросала тусклый свет на мои подрагивающие пальцы.

Наживка. Я просто наживка. Эта мысль пульсировала в висках.

Даниил Сергеевич. Холодный, расчетливый, непробиваемый. Пытаться с ним говорить — не пойдет мне на руку. Уже это сама пеняла.

А вот Максим… Он другой. В его глазах, когда он смотрел на меня в коридоре, не было этой ледяной отстраненности. Скорее — любопытство и что-то похожее на жалость. Он смеялся над «склепом» Данила, он вел себя проще. Если кто и может проговориться, то только он.

Но как подойти к нему? Он — человек и друг Данила. И если Данил узнает, что я пытаюсь «вскрыть» его правую руку, мне не поздоровится.

Я прислушалась. Из коридора снова донеслись голоса. Дверь кабинета открылась, послышались шаги. Один человек пошел в сторону лестницы — тяжелая, уверенная походка Данила. А второй… второй задержался. Я услышала щелчок зажигалки и тихий вздох совсем рядом с библиотекой.

Это мой шанс. Я быстро вскочила, стараясь не шуметь, и приоткрыла тяжелую дверь библиотеки. Максим стоял у окна в конце коридора, глядя на сад. Он выглядел спокойным, его пиджак был расстегнут, а в руке дымилась сигарета.

— Книгу так и не выбрала? — не оборачиваясь, спросил он. Видимо, услышал, как скрипнула дверь. Его голос был гораздо мягче, чем у Вольфа.

Я вышла в коридор и подошла к нему, остановившись в паре метров.

— Здесь нет того, что я ищу, — тихо сказала я, глядя на его профиль. — Там много классики, но нет… правды.

Макс медленно повернул голову. Он усмехнулся, выпустив струйку дыма.

— Правда — это не то что обычно держат в домашних библиотеках, красавица. Это слишком опасный товар.

— На счет Кольцовой… это правда? — я решила бить в лоб, пока Данил не вернулся. — Я слышала ваш разговор. Я знаю, что я наживка.

Максим замер. Улыбка медленно сползла с его лица. Он бросил сигарету в стоящую рядом напольную пепельницу и внимательно посмотрел на меня.

— Ты слишком много слышишь для своего же блага, — серьезно сказал он. — Даня тебя прибьет, если узнает, что ты подслушивала.

— Он и так меня «прибил», заперев здесь. Использует меня как кусок мяса для хищников! — мой голос сорвался на шепот, полный ярости. — Максим, пожалуйста… Ты не кажешься таким же сухарем, как он. Что она сделала?

Макс почесал затылок, оглянувшись на дверь кабинета Данила. Видно было, что в нем борется преданность другу и обычное человеческое сочувствие.

— Твоя начальница придумала уж очень хороший план, — наконец тихо произнес он. — Она хочет убрать тебя. Кольцова специально отправила тебя на задание с Вольфом. Ему приказала убить тебя. И как видишь… Он этого не сделал. Данил… он не плохой парень. Он реально пытается тебя вытащить из-под удара, но… — он резко замолчал.

— Какое «но»? — я сделала шаг ближе, почти касаясь его руки. — Максим, расскажи, пожалуйста…

— Ты не понимаешь, во что вляпалась, — Макс резко посерьезнел и схватил меня за плечо, заставляя замолчать. Он отвел взгляд. — Если Данил узнает, что я тебе это сказал…

— Макс? Ты еще здесь? — ледяной голос Даниила заставил нас обоих вздрогнуть.

К нам резко подошел Данил. Его взгляд медленно сканировал нас, задерживаясь на каждой детали, словно он пытался понять наши эмоции. Я уже открыла рот, чтобы выдать какую-нибудь вежливую глупость, но Максим среагировал быстрее. Он по-хозяйски закинул руку мне на плечо.

— А мы тут, видишь, за ум взялись, фолианты изучаем, — Макс расплылся в своей улыбочке. — Слушай, Данька, а девчуля-то реально стоящая. Интересная, смешная… В общем, чувак, тебе крупно повезло, что она на тебя не лает.

«Повезло?!» — внутри меня вскипел маленький, но очень гордый вулкан. Мне дико захотелось либо вмазать Максиму по локтю, либо закрыть его рот. Что я — лотерейный билет? Акционный товар в супермаркете?

Не дожидаясь, пока Данил сделает выводы, я резко перебила:

— Да, Данил, представь себе. Оказывается, твой друг тоже вполне пригоден для общения. Если закрыть глаза на то, что он слегка… ну, альтернативно одарен в плане ума.

Макс тут же ощутимо пихнул меня плечом. Данил же просто стоял и молча наблюдал за этой пантомимой. Он смотрел на это как на дешевый цирк, где клоуны забыли сценарий и начали импровизировать.

Я заставила себя улыбнуться, хотя щека предательски дергалась. В голове пульсировала только одна мысль: «Пожалуйста, просто смотри на наш идиотизм и не пытайся анализировать». Главное, чтобы за всем этим балаганом он не разглядел ту самую гору вопросов, которыми я только что пытала Макса. Если он догадается, что именно я выведывала у его дружка — цирк закончится, и начнется настоящий триллер. А к главной роли в нем я сегодня явно не готова.

— Ясно, я не удивлен. Макс, нам пора. — спокойно отреагировал на наш спектакль Даня и удалился.

— А ты хорошая актриса, — прошептал мне на ухо Максим. — Ладно, я пошел. Не скучай, красотка. Еще увидимся.

Парень подмигнул мне и пошел вслед за Вольфом. Уж лучше бы больше не виделись. Вот и дружок, конечно, у Данила, такой же идиот. Два идиота — это сила, все дела.

Я вернулась снова в библиотеку, чтобы почитать какую-нибудь книгу, но сейчас лишь был звон в ушах от слов Максима. Я брела между стеллажами, механически проводя пальцами по корешкам книг. В голове, как заезженная пластинка, крутились обвинения в адрес Кольцовой. Они лгут. Ну не могла она так со мной поступить. Кольцова всегда была для меня чем-то вроде маяка в тумане, воплощением доброты и здравого смысла. Абсурд. Чистейшей воды провокация.

Я рухнула за массивный дубовый стол в самом дальнем углу и схватила первую попавшуюся книгу из стопки, лишь бы занять руки.

Секунду спустя я уставилась на обложку. Любовный роман. Из тех самых, где на обложке мускулистый красавец с развевающимися волосами прижимает к себе красивую барышню на фоне заката. Боже, ирония судьбы.

В моей жизни был период — назовем его «эпохой розовых очков и дефицита реальности» — когда я буквально жила такими книжками. Я скупала их пачками, зачитывала до дыр и искренне верила, что жизнь — это длинный пролог к встрече с тем единственным. В тех романах парни были идеальными: они всегда вовремя появлялись, спасали от плохих героев, говорили стихами и защищали от любого сквозняка. Настоящие принцы. О таких оставалось только мечтать, вздыхая над страницами в три часа ночи.

Я открыла книгу и начала читать. Сюжет затянул меня, как зыбучий песок. На пару глав я даже забыла о Даниле, Максиме и их странных играх. Я провалилась в мир, где всё просто: злодеи носят черное, а любовь побеждает всё, включая логику.

Но сказка не сработала. К середине книги строчки начали расплываться. Видимо, лимит на драмы на сегодня был исчерпан. До конца я так и не дочитала, слишком устала.

Сил на раздумья больше не осталось. Я закрыла книгу, оставив выдуманного принца разбираться со своими проблемами самостоятельно, и поплелась к себе. Как только голова коснулась подушки, сознание просто выключилось.

Только сон, в который я провалилась, быстро превратился в липкий, холодный кошмар.

Мне снилось, что я иду по дороге, засыпанной ослепительно белым снегом. Он падал огромными хлопьями, мягко укрывая путь. Вокруг раскинулась какая-то глухая, заброшенная деревня: покосившиеся домики с темными окнами, полное отсутствие звуков, ни лая собак, ни скрипа деревьев. Абсолютная, звенящая тишина.

Я шла вперед, и поначалу это чувствовалось правильным. Снег под ногами казался пушистым, а холод — почти приятным. Но внезапно воздух вокруг стал густым и тяжелым. Спиной я почувствовала чье-то присутствие. Кто-то возник сзади так стремительно, что я не успела даже обернуться.

Я не видела его лица, но ощутила жар чужого дыхания у самого уха.

— Оставайся здесь навсегда, — прошелестел ледяной голос, от которого кровь застыла в жилах.

В ту же секунду я почувствовала, как к моему горлу прижалась полоска ледяной стали. Острое лезвие ножа коснулось кожи, угрожая в любой миг прервать мой вдох.

Я резко дернулась и распахнула глаза. Темнота моей комнаты. Я сидела в кровати, судорожно хватая ртом воздух, а сердце колотилось в ребра так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Ладони были влажными.

Прошло несколько минут, прежде чем я окончательно осознала: это был всего лишь сон. Просто игра воображения, перегруженного стрессом и недомолвками Максима. Библиотека, романы, Данил, странные намеки — всё это сплелось в один уродливый узел, который развязался в моем подсознании этим кошмаром.

Постепенно дыхание выровнялось. Я вытерла пот со лба и снова легла, натянув одеяло до самого подбородка. Страх еще копошился где-то внутри, мешая расслабиться, но дикая усталость в конце концов взяла верх. Мне едва удалось снова забыться тяжелым, прерывистым сном, в котором больше не было ни снега, ни острых ножей. Только пустота.

Глава 10. Сказка и игрушки

Пробуждение было тяжелым. Кошмары прошлой ночи оставили после себя гудящую голову и стойкое нежелание возвращаться в реальность. Солнце уже вовсю заливало комнату, бесстыдно намекая, что утро давно превратилось в разгар дня.

Я заставила себя встать и, пошатываясь, как зомби в поисках еды, доплелась до двери. Мой внешний вид в этот момент наверняка мог бы напугать даже того призрачного убийцу из сна: всклокоченное гнездо на голове, заспанные глаза и помятая пижама.

Стоило мне нажать на ручку и приоткрыть дверь, как мир вокруг внезапно ускорился до режима форсажа.

В образовавшуюся щель влетело нечто шумное. Это была девчушка лет пяти — с двумя задорными хвостиками и копной золотистых волос. Она пронеслась мимо меня, впечаталась в дверь, захлопывая её моим же телом, и вцепилась в мои штанины.

— Тетенька, миленькая, только не сдавайте меня! — прошептала она, глядя на меня огромными зелеными глазами.

«Тетенька?!» — эта мысль пронеслась в моей голове громче набата. В мои-то годы? И самое главное, я для некоторых девочка, а для других уже тетя?! Я едва успела возмутиться про себя, как девочка уже отлепилась от меня и нырнула за штору. Штора подозрительно задергалась, а из-под неё выставились носки маленьких ножек в розовых носочках.

Не успела я даже моргнуть, как дверь снова распахнулась. На пороге стоял Вольф. То есть Данил. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон за очень быстрым и очень хитрым зверьком.

— Привет… — выдохнул он, оперевшись рукой о косяк и оглядывая мою комнату. — Слушай, тут мимо тебя девочка не пролетала?

Я стояла посреди комнаты, хлопая ресницами, и ничего не понимала. Посмотрев на Данила, потом на подозрительно шевелящуюся штору, я медленно и очень старательно покрутила головой. Мол, нет, никого не видела, и вообще меня тут не было.

Данил прищурился. Его взгляд упал на розовые носки, торчащие из-под ткани. Он усмехнулся, и начал медленно ходить по комнате, нарочито громко заглядывая под кровать и в пустой шкаф.

— Хм, странно. А я-то думал, она здесь… Ну, раз нет, пойду съем все конфеты сам.

Штора не выдержала. С криком «Конфеты мои!» девчушка выскочила из засады и тут же попала в плен. Данил ловко подхватил её под мышки и подбросил в воздух. Комната наполнилась звонким, заливистым смехом и восторженным визгом.

Я стояла в ступоре, переводя взгляд с Данила, который сейчас выглядел удивительно мягким и домашним, на эту маленькую фурию.

— Это твоя дочь? — выпалила я, прежде чем успела подумать.

Данил застыл с ребенком на руках, и его брови медленно поползли вверх. Пять секунд мы просто смотрели друг на друга в абсолютной, звенящей тишине. Я уже начала его представлять папашей и его женушку.

Данил открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередили. Малышка по-хозяйски обхватила его за шею, прижалась щекой к его щеке и с гордостью заявила:

— Вообще-то, это мой самый любимый дядя Данил! А вы, тетенька, всё перепутали!

Данил наконец рассмеялся — открыто и искренне, глядя на моё лицо.

— Да, — протянул он, подмигивая мне. — Познакомься, это Лиза, стихийное бедствие моей семьи. Лиза, а это… тетенька, которая очень любит поспать и кем-то поспорить.

Я закрыла лицо руками. Кажется, этот октябрьский день обещал быть еще более странным, чем предыдущий

— Слышь, Даниил Сергеевич, ты не обалдел случайно? — я, наконец, обрела дар речи и стряхнула с себя остатки сонного оцепенения. — Какая еще «тетенька, которая спит»? У этой «тетеньки» есть имя, и оно — Лия.

Данил только хмыкнул, явно наслаждаясь моим праведным возмущением. Но продолжить словесную дуэль нам не дала Лиза. Почувствовав, что хватка «дяди» ослабла, она с ловкостью маленькой обезьянки вывернулась из его рук.

— Раз вы всё равно проснулись, значит, пора есть кашу! — провозгласило это белокурое бедствие. — Дядя Данил сказал, что если я буду кушать кашу, то стану такой же сильной, как он и самой крутой!

И с этими словами Лиза умчалась на первый этаж, оглашая коридор топотом маленьких пяток. Данил проводил её взглядом, в котором читалась смесь обожания и крайнего истощения. Он тяжело, почти по-стариковски вздохнул и прислонился плечом к дверному косяку, запустив пятерню в свои растрепанные волосы.

— Племянница это моя, — негромко пояснил он, когда топот в коридоре стих, сменившись грохотом кастрюль на кухне. — Сестра вчера вечером позвонила в истерике. Форс-мажор на работе, муж в командировке в другом городе, няня внезапно уволилась. «Спасай, Данечка, ты же лучший брат в мире…» Вот я и спасаю. С семи утра гоняюсь за ней по всему дому.

Я оперлась о косяк, с другой стороны, стараясь не смотреть на то, как эффектно он выглядит даже в состоянии полной «родительской» деформации.

— Слушай, а как же Аня? — вопрос вылетел прежде, чем я успела его обдумать. — Мог бы её попросить помочь. Она же вроде как… — я неопределенно помахала в воздухе рукой, стараясь не уточнять, что именно я имею в виду под этим «вроде как». — Мастер на все руки, наверняка и с детьми ладит.

Данил посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В уголке его губ заиграла едва заметная, чуть усталая улыбка.

— Аня, конечно, могла бы, — медленно проговорил он. — Но, во-первых, её сегодня нет, попросила дать ей выходной. А во-вторых… — он выпрямился, и в его голосе прозвучало что-то непривычно мягкое. — Меня попросили, я и сижу. Выполняю, так сказать, священный долг дяди. Сестра доверила её мне, а не кому-то еще. К тому же, Лиза — девочка с характером. Она признает только «своих».

Из кухни донесся подозрительный звон разбитого стекла, а следом — жизнерадостное «Ой-ёй!».

— Господи, дай мне сил, — прошептал Данил, закатывая глаза. — Ну что, «Лия-не-тетенька», идем?

Я невольно улыбнулась. Моё раздражение улетучилось, сменившись странным теплом, которое разлилось в груди при виде этого большого, сильного мужчины, который так самоотверженно и так комично пытается справиться с одной маленькой девочкой.

— Идем, «дядя Данил», — подмигнула я ему. — Но учти, за моральный ущерб и звание «тетеньки» ты мне должен самый большой кофе в этом городе. С двойным сиропом.

— Договорились, — хохотнул он, пропуская меня вперед. — Хоть с тройным, только помоги мне дожить до вечера!

Кухня встретила нас запахом завтрака. На плите что-то подозрительно шипело, на столе красовалось пятно от пролитого молока, а в центре этого хаоса восседала Лиза, вооружившись огромной ложкой.

— Садитесь! — скомандовала она, указывая ложкой на стулья, как заправский генерал. — Дядя Данил сварил «кашу-малашу», но я проверила — она съедобная.

Данил со вздохом поставил передо мной тарелку с овсянкой. Выглядела она вкусно. На тарелке Лизы красовалась сверху клякса черничного варенья, а у меня тыквенные семечки.

— Я старался, — прошептал он мне на ухо, придвигая свой стул.

Мы принялись за еду. Лиза ела с большим азартом. Каждые две минуты она прерывалась, чтобы сообщить нам какой-нибудь важный факт из своей жизни.

— А вы знаете, что у моей мамы есть помада, которая пахнет как настоящая малина? — спросила она, размазывая варенье по щеке. — Но есть её нельзя. Дядя Данил один раз попробовал, и у него был розовый язык! Мне так мама сказала.

Данил поперхнулся кашей и его на щеках появился почти незаметный румянец.

— Лиза! Это было один раз, и я был маленький! — попытался оправдаться он, но я уже вовсю хохотала.

— Розовый язык, значит? — я ехидно посмотрела на сурового Вольфа. — Белокурый, ты открываешься мне с совершенно новых сторон.

— Ешь кашу, Лейка, — проворчал он.

Тишина продлилась ровно три секунды.

— Тетенька Лия, а почему вы в пижаме? — Лиза уставилась на меня своими огромными глазами. — Уже же солнце высоко. Дядя Данил сказал, что только ленивые панды спят так долго. Он вас пандой называл, когда вы спали!

Я медленно повернула голову к Данилу. Тот внезапно опустил голову, улыбаясь.

— Пандой, говоришь? — вкрадчиво переспросила я.

— Ну… панды милые, — не оборачиваясь, пробормотал он. — И вымирающий вид. Их надо беречь.

— Да! — подхватила Лиза. — Дядя Данил сказал, что вас нельзя будить громко, а то вы можете «откусить голову». А я хотела посмотреть, как вы это делаете!

— Сегодня я добрая панда, Лиза, — я вытерла салфеткой капельку варенья с её носа. — Сегодня я буду кусать только дядю Даню. И исключительно за его длинный язык.

Данил наконец поднял взгляд. В его глазах плясали смешинки, а усталость будто немного отступила. Мы сидели на этой разгромленной кухне, ели овсянку и слушали бесконечную болтовню маленькой девочки.

— Дядя Данил! — вдруг спохватилась Лиза, вскакивая со стула. — Мы забыли про самое главное! Мы же хотели построить форт из подушек! Тетенька Лия, вы будете главным стражником? У вас и прическа подходящая… такая… боевая!

Данил посмотрел на моё «гнездо» на голове и не выдержал — расхохотался в голос. Я схватила кухонное полотенце и шутливо замахнулась на него.

Я быстро шмыгнула в свою комнату. Первым делом я взялась за волосы. Расческа с трудом продиралась сквозь колтуны, но через пять минут на плечи легли ровные, мягкие волны. Умылась ледяной водой, чтобы окончательно согнать остатки сна, и сменила помятую пижаму на уютные легинсы и объемный свитер оверсайз цвета пыльной розы. Капля блеска на губы, чуть-чуть крема — и из зеркала на меня посмотрела вполне себе симпатичная девушка, а не персонаж фильма про зомби-апокалипсис.

— Ну, держись, Данил Сергеевич, — прошептала я своему отражению и решительно вышла в гостиную.

Гостиную было не узнать. Кажется, за те десять минут, что я отсутствовала, в доме пронесся мебельный смерч. Все диванные подушки, пледы и даже пара стульев были задействованы в строительстве монументального сооружения. Это было не просто укрытие, а настоящий двухкомнатный «пентхаус» из одеял, закрепленный по углам тяжелыми энциклопедиями.

Из недр этого матерчатого замка доносилось сосредоточенное сопение и приглушенный голос Данила:

— Нет, Лиза, здесь нужна дополнительная балка. Неси синюю подушку, иначе крыша рухнет.

Я остановилась в дверях, сложив руки на груди.

— Кхм-кхм. Стража вызывали?

Данил выглянул из-под края пледа. Когда его взгляд скользнул по мне — от свежего лица до кончиков расчесанных волос — он на секунду замер. Его брови удивленно приподнялись, а в глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее восхищение, которое он тут же попытался замаскировать привычной усмешкой.

— Ого, — выдохнул он, медленно выбираясь из форта. — Кажется, наша панда прошла стадию эволюции и превратилась… ну, как минимум, в очень симпатичного эльфа.

— Тетенька Лия! — Лиза высунула голову следом за парнем. Глаза её округлились. — Вы теперь такая красивая! Как настоящая принцесса! А волосы… они теперь как настоящие, а не как у моей старой куклы!

— Спасибо за сомнительный комплимент, Лизонька, — я рассмеялась и присела на корточки перед их постройкой. — Ну, и как мне попасть в ваше секретное логово? У стражников есть особые привилегии?

Данил, который уже успел оценить мой новый вид «на все сто», протянул мне руку, помогая опуститься на пушистый ковер.

— Просто так не пустим. Пароль! — строго сказал он, но его пальцы на долю секунды дольше положенного задержались на моей ладони.

— Хм… Пароль… — я сделала вид, что задумалась. — Может быть, «Вольф — идиот»?

— Неправильно! — авторитетно заявила Лиза изнутри, а Даня закатил глаза. — Пароль: «Мы любим конфеты и не любим спать»! Залезайте быстрее, у нас там уже база обустроена, и есть фонарик!

Я посмотрела на Даню. Мы сидели совсем рядом, и я чувствовала тепло, исходящее от него. Весь этот утренний хаос, ребенок, подушки — всё это было таким странным и в то же время удивительно… приятным.

Внутри было на удивление уютно и пахло кондиционером для белья. Лиза уже включила маленький карманный фонарик, и на «потолке» из пледов заплясали причудливые тени. Мы с Данилом сидели, подогнув колени, потому что места для двоих взрослых и одной гиперактивной девочки было маловато.

— Так, — Лиза разложила перед нами три сушки, — это наши запасы на случай долгой осады. Дядя Данил — главный по разведке, тетенька Лия — защищает ворота. А я — королева, я просто красивая.

Данил хмыкнул, едва не задевая головой крышу нашего убежища.

— Значит, разведка? А если разведка докладывает, что на горизонте показался враг?

— Какой враг? — шепотом спросила Лиза, округлив глаза.

— Грозный Подушечный Монстр! — внезапно прорычал Данил и, не давая нам опомниться, легонько ткнул племянницу маленькой подушкой.

Лиза взвизгнула от восторга, перекувыркнулась и тут же схватила свой снаряд.

— В атаку! Тетенька Лия, помогайте! Он предал королеву!

Я не заставила себя ждать. В азарте я схватила ближайшую подушку и с размаху треснула ей Данила.

— Получай, изменник!

— Ах, вот вы как? — Данил сощурился, и в его глазах вспыхнул такой мальчишеский задор, которого я никак не ожидала увидеть у этого серьезного парня. — Объединились, значит? Ну, держитесь!

В следующую секунду наш уютный «пентхаус» перестал быть мирным убежищем. Данил, несмотря на свои габариты, оказался невероятно маневренным. Он увернулся от удара Лизы и «обстрелял» нас мягкими снарядами.

— Защищай, Лия! — кричала Лиза, заливаясь смехом и пытаясь залезть Данилу на спину.

Мы сражались самозабвенно. Подушки летали по всей гостиной, форт начал стремительно разрушаться: сначала рухнула «балка» из энциклопедий, потом съехала крыша из пледа. Но нам было уже всё равно.

— Это нечестно! У него руки длиннее! — задыхаясь от смеха, прокричала я, когда Данил в очередной раз заблокировал мой удар и прижал меня подушкой к ковру, не давая подняться.

— На войне как на войне, — тяжело дыша, ответил он. Его лицо было совсем близко, волосы растрепались еще сильнее, а на щеке остался след от пуха.

Лиза воспользовалась моментом и с победным криком обрушила на голову Дани финальный удар самой большой диванной подушкой. Это стало последней каплей для нашего строения — остатки форта окончательно накрыли нас мягким лавинообразным сугробом из одеял и пуха.

Мы затихли, погребенные под слоями ткани. Было слышно только наше частое дыхание и приглушенное хихиканье Лизы где-то в районе моих ног.

— Кажется, королева победила, — пробормотал Данил откуда-то сверху. Его рука в темноте под пледом случайно коснулась моего плеча и осталась там.

Я лежала на ковре, глядя в темноту надвинутого на лицо одеяла, и чувствовала, как бешено колотится сердце — и совсем не от беготни.

— Королева победила, а замок разрушен, — отозвалась я, улыбаясь во весь рот.

— Ничего, — голос Данила стал тише и как-то теплее. — Мы построим новый. Лучше прежнего.

В этот момент Лиза наконец выбралась на свет и стащила с нас одеяло. Мы с Данилом так и лежали на полу среди хаоса из перьев и раскиданной мебели, глядя друг на друга. И в этой нелепой, детской ситуации было столько жизни и искренности, сколько мне не доводилось чувствовать уже очень давно.

— Ну что, побежденные? — Лиза торжествующе уперла руки в бока. — Идемте пить чай. Королева проголодалась!

— Королева приказала — подданные выполняют, — усмехнулся Данил, поднимаясь с пола и протягивая мне руку, чтобы помочь встать.

Мы переместились на кухню, оставив позади «поле битвы». Пока Данил возился с чайником, я достала из холодильника коробку с пирожными. Это были изящные эклеры, щедро украшенные сливочным кремом и свежими ягодами.

Атмосфера была удивительно уютной. Солнце заливало кухню, чай в прозрачных чашках красиво золотился, а Лиза с серьезным видом сосредоточенно выбирала самый большой эклер.

— М-м-м, божественно, — зажмурилась я, откусив кусочек. Крем был легким как облако.

— Согласен, — тихо сказал Данил. Но когда я открыла глаза, то увидела, что он смотрит вовсе не на пирожное, а на меня. У него на переносице всё еще белела крохотная пушинка из подушки, и это делало его суровый мужской профиль до смешного милым.

Я не выдержала и потянулась к нему:

— Стой, у тебя тут…

Мои пальцы на секунду коснулись его кожи, убирая пушинку. Данил замер. Мы оба на мгновение забыли и про чай, и про Лизу.

Но Лиза, как истинный стратег, бдительно следила за обстановкой. Она переводила взгляд с дяди на меня, методично слизывая крем с пальцев. В её маленькой голове явно шла серьезная аналитическая работа.

— Тетенька Лия, — вдруг звонко произнесла она, нарушив тишину.

— Да? — я отстранилась от Данила, стараясь, чтобы мой голос звучал естественно, хотя щеки предательски заалели.

Лиза склонила голову набок, прищурилась и задала вопрос с той прямолинейностью, на которую способны только пятилетние дети:

— А тетя Лия любит дядю Данила?

Из моей кисти выпала ложка. Звук упавшей на блюдце ложечки показался громом. Я застыла, чувствуя, как внутри всё сжалось от боли и абсурдности этой ситуации. «Любить его?» — пронеслось в голове. Человека, который руководит «Синдикатом»? Того, кто стоит по другую сторону баррикад, где нет места прощению?

Данил замер. Его челюсти сжались так сильно, что на щеках проступили желваки. Он медленно поднял глаза. В них не было нежности — только ледяная настороженность и та самая глухая стена, которую я уже видела, когда я только с ним встретилась на поле боя.

— Глупости не говори, Лиза, — мой голос прозвучал суше и резче, чем я планировала. Я даже не посмотрела на него. — Мы просто соседи. И то — временно.

— Но вы так весело играли! — надулась девочка, не понимая, почему атмосфера вдруг стала такой тяжелой. — Мама говорит, что если люди играют вместе, они дружат. А если дружат — значит, любят!

— Взрослый мир устроен иначе, — Данил наконец заговорил. Его голос был холодным. Он отодвинул от себя тарелку с наполовину съеденным пирожным. — Бывают люди, которые не могут дружить. Как огонь и вода.

Я почувствовала, как под столом его колено случайно коснулось моего. Я тут же отпрянула, словно от удара током. Это прикосновение обожгло.

— Мы не любим друг друга, Лиза, — повторила я, заставляя себя посмотреть Данилу прямо в глаза. Я хотела увидеть в них подтверждение, что он согласен со мной. У нас разные роли. — У нас… слишком много причин для обратного.

Данил выдержал мой взгляд.

— Видишь? — он криво усмехнулся, обращаясь к племяннице, но не сводя глаз с меня. — И вообще, ты еще маленькая.

Резкая вибрация телефона на столе заставила нас обоих вздрогнуть. Данил бросил взгляд на экран, и его лицо мгновенно изменилось. Это был не тот человек, который только что отбивался от нас подушками.

— Мне нужно ответить, — коротко бросил он, вставая из-за стола.

Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Его приглушенный, низкий голос доносился из-за стены, но разобрать слова было невозможно. Мы остались с Лизой вдвоем. Пятилетняя девочка смотрела на меня, зажав в руке недоеденный эклер. В её глазах застыло недоумение — дети всегда чувствуют, когда у взрослых внезапно портится настроение.

— Тетя Лия… — тихо позвала она. — А мы еще будем играть? Когда дядя Данил закончит говорить по телефону?

Я заставила себя улыбнуться, но эта улыбка стоила мне огромных усилий. Внутри всё ныло.

— Будем, Лиза. Обязательно будем.

Но в этот момент я сама себе не верила. В груди разливалась холодная тревога. Весь этот уют — чай, пирожные, солнечные блики на столе — казался мне декорацией в дешевом театре. Я чувствовала себя воровкой, которая пробралась в чужую жизнь и пытается примерить её на себя. Я не на своем месте. Мы с Данилом не можем просто сидеть и пить чай. Мы — это невысказанные обвинения и фамилии, которые стоят по разные стороны судебных исков. Так не должно быть.

Я резко встала. Мне нужно было занять руки, чтобы не дать себе окончательно расклеиться. Я начала быстро собирать тарелки. Гул посудомоечной машины немного заглушил мои мысли. Подойдя к Лизе, я легонько потрепала её по макушке, взъерошив мягкие волосы.

— Ты доедай, солнышко.

Дверь открылась, и вошел Данил. Он больше не смотрел на Лизу. Его взгляд был прикован ко мне, и в нем было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холодок. Это был взгляд охотника, который наконец напал на след.

— Лиза, посиди пока одна в комнате, — сухо произнес он. — Включи мультики. Нам с Лией нужно поговорить. Наедине.

Девочка, почувствовав его тон, не стала спорить. Она молча спрыгнула со стула и убежала. Данил кивнул в сторону своего кабинета. Видимо разговор был важным. Зайдя в кабинет, парень прикрыл дверь и подошел ко мне почти вплотную.

— Только что звонили из службы безопасности, — сказал он тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости голосом. — Подняли записи с камер соседнего здания.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо, словно искал в нем ответную реакцию.

— Мне только что передали, кто на самом деле устроил тот пожар в баре.

Глава 11. Карусель неожиданностей

Голос Данила внезапно утратил ту пугающую ноту и зазвучал глухо, почти сбивчиво. Он смотрел на меня так, словно видел впервые — без прежней брони и сарказма.

— Тебе не стоит переживать, — произнес он, и я заметила, как расслабились его плечи. — Это всё произошло из-за меня. Ты попала туда совершенно случайно, Лия. Мои конкуренты решили, что пришло время меня убрать, и бар был идеальным местом.

Он прервался, тяжело вздохнул и отвел взгляд на окно, где за стеклом медленно падали пожелтевшие листья деревьев.

— И в каком-то смысле… ты меня спасла, — его слова прозвучали почти как признание. — Если бы в тот вечер мне не позвонила домработница и не сказала, что ты пропала и я бы не пошел тебя разыскивать, то не факт, что успел бы выйти из горящего здания. Я был в зале, в самом эпицентре. Твое присутствие там вытащило меня из ловушки.

В кабинете повисла тишина, но теперь она не так сильно давила. Все кусочки мозаики, которые мучили меня последние недели, наконец-то встали на свои места.

— Мои люди допросили виновника, — продолжил Данил, снова возвращая свой взгляд к моему лицу. — Тот случай в больнице, когда ты видела того человека, тоже напрямую связан с этим. Они пытались замести следы и проверить, не видела ли ты чего лишнего. Но теперь уже всё решено. С ними покончено, их убрали с шахматной доски. Главаря посадили в тюрьму, и он оттуда уже не выйдет.

Но договорить нам не дали. Пронзительный, полный неподдельного ужаса крик Лизы донесся из глубины коридора, из кухни.

Данил сорвался с места мгновенно. Я никогда не видела, чтобы человек так быстро переходил из состояния задумчивости в режим боевой готовности. Сбив по пути стул и едва не задев плечом дверной косяк, он рванул на кухню. Я полетела следом. В голове пронеслись самые страшные картины: от открытого окна до внезапного приступа.

Мы ворвались в кухню почти одновременно. Данил затормозил так резко, что я чуть не врезалась ему в спину.

— Лиза! Что случилось?! — голос Данила сорвался на хрип. Он уже опустился на колени рядом с ней, ощупывая ее плечи, проверяя, цела ли она.

Лиза стояла посреди кухни, вцепившись в край стола. Ее глаза были расширены от ужаса, нижняя губа дрожала, а на щеках блестели слезы. Она указывала дрожащим пальчиком на пол.

Там, на солнечном полу рассыпались осколки большой фарфоровой вазы — той самой, которую Данил вроде как привез из какой-то важной поездки и которой, как я помню, очень дорожил. Но пугал Лизу не только погром.

— Она… она сама! — всхлипнула девочка. — Я просто хотела поставить туда листики! Красивые, октябрьские! Которые я сегодня утром собирала, когда мы с мамой шли. А она как прыгнет!

В центре этого керамического побоища сидел… кот. Огромный, дымчато-серый, с невероятно пушистым хвостом и крайне недовольным выражением морды. Он невозмутимо вылизывал лапу, окруженный обломками дорогого фарфора, и смотрел на нас так, словно это мы ворвались в его личные покои без приглашения.

— Откуда здесь кот? — выдохнула я, чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя легкую дрожь.

Данил замер, все еще прижимая к себе всхлипывающую Лизу. Его взгляд переместился с племянницы на кота, потом на остатки вазы, а затем — на открытую створку окна, через которую, видимо, и пробрался этот «октябрьский сюрприз». Он закрыл глаза на секунду, прислонившись лбом к макушке Лизы, и я увидела, как его пальцы, еще минуту назад сжатые в кулаки, расслабились. Он не злился. На его лице отразилось такое колоссальное облегчение, что мне стало почти неловко.

— Лиза, маленькая, ты напугала меня до смерти, — негромко сказал он, и в его голосе было столько нежности, что я невольно отвела глаза. — К черту вазу. Ты не поранилась?

— Нет, — шмыгнула носом Лиза. — но он на меня шипел! Он сказал, что это теперь его кухня!

Я не выдержала и тихо хмыкнула. Октябрьское солнце играло в осколках фарфора, Данил сидел на полу, утешая ребенка, а наглый кот продолжал игнорировать всех присутствующих.

— Кажется, — Данил поднял на меня взгляд, и в нем промелькнула тень довольной улыбки. — у нас новый противник. И он гораздо опаснее моих конкурентов.

— По крайней мере, он не пытается нас взорвать, — заметила я, проходя вглубь кухни. — Только захватить территорию.

Я осторожно перешагнула через крупные осколки вазы. Кот тут же выгнул спину, и прошипел.

— Осторожнее, — негромко предостерег Данил. Он уже поднялся на ноги, продолжая придерживать Лизу за плечо, но его взгляд был прикован к моим рукам.

Я только вскинула брови, не сбавляя шага. Желтые глаза кота — яркие, как две монетки — блеснули, когда он снова зашипел, демонстрируя острые клыки.

В памяти мгновенно всплыл Барс — мой кот из детства. Он был такой же масти: густая серая шерсть и эти янтарные, вечно недовольные глаза. Барс терпеть не мог ласку, презирал обнимашки и деликатно уходил, если кто-то пытался его потискать. Но при этом он был самым верным слушателем — часами сидел на углу моего стола, пока я делала уроки, и смотрел на меня с таким наплевательским видом, словно проверял правильность решения задач по алгебре.

Я подошла к холодильнику. Данил наблюдал за мной с нескрываемым интересом. Достав упаковку ветчины, я отрезала тонкий ломтик.

Вернувшись к «захватчику», я не стала протягивать руку — это была бы ошибка. Вместо этого я присела на корточки на безопасном расстоянии и положила кусочек ветчины на чистый участок пола.

Кот замер. Шипение прекратилось, сменившись коротким, оценивающим принюхиванием. Он выждал пока я отойду на нужную ему дистанцию, по-царски неспешно, подошел к угощению. Понюхал, удостоверился, что это можно есть, и в два счета расправился с ветчиной.

— Вот и всё, — я смотрела на кота, отряхивая руки. — Конфликт исчерпан.

Лиза, которая всё это время стояла, затаив дыхание, восторженно выдохнула:

— Лия, он тебя даже не съел!

Я невольно улыбнулась и посмотрела на Даню. Он стоял, прислонившись к столешнице.

Кот вдруг изменил тактику. Видимо, решив, что образ грозного захватчика не так выгоден, как роль домашнего любимца, он подошел ближе. Его мягкий бархатный бок коснулся моей ноги, и он начал тереться о мои лосины, оставляя на них серебристые шерстинки. А потом и вовсе сделал то, чего я от него не ожидала: встал на задние лапы, доверчиво опираясь передними о мои колени, и требовательно заглянул в лицо.

В его желтых глазах теперь не было злобы — только бесконечное, чисто кошачье «дай еще». Он официально признал, что я ему не враг.

Я рискнула и аккуратно коснулась ладонью его макушки, между ушами. Шерсть оказалась удивительно густой и мягкой. Кот зажмурился и издал короткое, звонкое «мяу», в котором слышалось явное одобрение.

Я посмотрела на Лизу. Девочка всё еще стояла чуть поодаль, завороженно глядя на это превращение. Страх в ее глазах медленно уступал место любопытству.

— Держи, — я протянула ей следующий кусочек ветчины. — Попробуй дать ему сама. Только не бойся, он уже почти добрый.

Лиза сделала осторожный шаг вперед. Ее рука немного дрожала, когда она опустила угощение на пол. Кот, не теряя достоинства, тут же переключился на новую порцию. Он ел жадно, с аппетитом, забавно подергивая ушами.

Пока он был занят едой, Лиза неспешно, почти затаив дыхание, протянула руку и коснулась его спины. Кот замер на секунду, а потом… он замурлыкал — громко, на всю комнату, вибрируя всем своим телом.

Лиза просияла. На ее лице расцвела такая широкая и искренняя улыбка, какую я не видела у нее с самого приезда. Она начала гладить кота смелее, пропуская пушистую шерсть сквозь пальцы.

— Смотри, дядя Данил! — восторженно прошептала она. — Какой он милый!

Данил, который всё это время наблюдал за нами, не шевелясь, наконец выдохнул. В его взгляде появилась не большая радость.

Вечер медленно вползал в дом, окрашивая стены в глубокие синие и фиолетовые тона. Кот, окончательно разомлевший от еды и ласки, вдруг встрепенулся. Он спрыгнул с колен Лизы, подошел к входной двери и требовательно мяукнул, глядя на ручку. Его висит к нам подошло к концу — зов улицы оказался сильнее домашнего уюта.

— Дядя Данил, ну пожалуйста! Пусть он останется! — Лиза схватила Данила за руку, и в ее глазах заблестели слезы. — Он же такой хороший… Он меня полюбил! Мама никогда не разрешит, у нее сразу глаза краснеют, и она чихает… Ну почему он должен уходить?

Данил присел перед племянницей на корточки, мягко убирая прядь волос с ее лица.

— Лиза, послушай. Этот кот — вольный охотник. Он привык к небу над головой и к своим делам во дворе. Ему будет плохо взаперти, даже если мы будем кормить его лучшей ветчиной.

Даня был тверд, и Лиза, всхлипнув, поняла, что спорить бесполезно. Когда дверь открылась, кот даже не обернулся. Он грациозно выскользнул в сумерки, растворившись в тенях сада, будто его здесь и не было. Только несколько серых шерстинок на ковре осталось после него.

Оставив Даню утешать расстроенную девочку, я почувствовала, как навалилась усталость. День выдался слишком насыщенным на эмоции. Мне отчаянно хотелось смыть с себя этот день, запах кошачьей шерсти и пыль старых углов.

Я заперлась в ванной. Пар быстро наполнил комнату, оседая на зеркале густой пеленой. Сбросив одежду, я встала под тугие струи горячей воды. Она обжигала кожу, заставляя мышцы наконец-то расслабиться. Я закрыла глаза, подставляя лицо под капли.

Дом казался огромным и тихим, и только шум воды нарушал эту тишину. Я намылила волосы, наслаждаясь ароматом дорогого шампуня с нотками кокоса. Я провела в ванной больше получаса, наслаждаясь этой редкой возможностью побыть в абсолютной тишине. Тщательно умылась, смывая остатки усталости, высушила волосы до зеркального блеска и, наконец, облачилась в чистую одежду.

Когда я вышла из ванной, была абсолютная тишина, которая немного даже стала пугать. Ни звука телевизора, ни звонкого смеха Лизы, ни приглушенных разговоров. Только мерное тиканье часов где-то в глубине коридора.

Я начала медленно спускаться по лестнице. Мои шаги тонули в мягком ковре. С каждой ступенькой во мне росло странное волнение, смешанное с любопытством. И вот, не успев ступить на последнюю ступеньку, я замерла.

В гостиной на первом этаже горел лишь тусклый торшер, отбрасывая длинные, мягкие тени. На широком диване, в самом центре этой сонной обители, лежали они — Даня и Лиза.

Картина была настолько трогательной, что у меня перехватило дыхание. Даня лежал полу боком, его сильная рука собственнически и в то же время невероятно нежно обнимала девочку, словно защищая её от всего мира. Лиза прижалась к нему, уткнувшись носом в его плечо, и тихо, мерно сопела. Они оба спали, сморенные этим длинным, сумасшедшим днем.

Я затаила дыхание и на цыпочках подошла ближе. Я не хотела их будить, но и уйти была не в силах. В полумраке лицо Дани казалось другим. Он выглядел… спокойным. Его широкая грудь медленно поднималась и опускалась в такт дыханию.

В этот момент в моей груди что-то предательски дрогнуло. Необъяснимый порыв, почти осязаемое желание коснуться его лица, провести пальцами по его волосам, почувствовать тепло его кожи, заставило мои руки непроизвольно дернуться вперед. Черт! О чем я только думаю?! Я резко занесла руку и несильно, но ощутимо ударила себя по щеке. Хлёсткий звук собственного хлопка привел меня в чувство. Соберись, Лия! Но ноги словно приросли к полу. Я стояла так несколько минут, не в силах отвести взгляд от спящего Данила, гадая, какой человек скрывается за этой стальной броней на самом деле.

Идиллию разрушил резкий, требовательный стук в дверь. Я вздрогнула, испугавшись, что этот звук разбудит их, и быстро бросилась к входу. Я приоткрыла тяжелую дверь и замерла.

На пороге стояла девушка. Она была ниже меня ростом, но в ней чувствовалась порода и невероятная уверенность. Светлые волосы идеальными волнами спадали на плечи, а холодные серые глаза смотрели прямо, изучающе. Её губы, подчеркнутые ярко-красной помадой, были плотно сжаты. Она одета с иголочки: строгая юбка-карандаш, идеально подчеркивающая фигуру, яркая красная рубашка в тон помаде и изящные черные сапоги на каблуке. В ушах поблескивали дорогие серьги, а на плечи была небрежно наброшена роскошная черная норковая шубка. От нее веяло холодом улицы и ароматом очень дорогого парфюма.

Она окинула меня быстрым взглядом с головы до ног, и в этом взгляде не было ни капли дружелюбия. Я стояла, не в силах шелохнуться, и удивленно смотрела на нее. В голове за секунду пронеслось сотни догадок, но я лишь выдавила из себя вежливое:

— Здравствуйте…

И в этот момент тишину дома разорвал звонкий, полный восторга крик:

— Мама-а-а-а!

Лиза, которая еще минуту назад казалась крепко спящей, появилась словно из ниоткуда. Она пронеслась мимо меня маленьким вихрем. Незнакомка тут же преобразилась: холод в ее глазах на мгновение отступил, уступая место мягкости. Она присела, распахивая объятия, и Лиза с разбегу уткнулась в ее роскошную норковую шубку.

— Мамочка, ты приехала! — щебетала девочка, прижимаясь к ней.

Позади меня раздались тяжелые, ленивые шаги. Я обернулась. В проеме показался Данил. Сон еще не до конца отпустил его: волосы были забавно растрепаны, футболка помялась, а взгляд был мутным и расслабленным. Он выглядел таким домашним и уязвимым, что я снова на секунду засмотрелась.

— Здравствуй, братец, — голос девушки зазвучал иронично, когда она подняла взгляд на парня. — Спасибо, что посидел. Вижу, ты тут не скучал.

Она снова перевела свой цепкий, изучающий взгляд на меня. В воздухе повисло напряжение. Девушка приподняла одну бровь.

— А это у нас кто…? — протянула она, не скрывая любопытства.

— Я Лия.

На лице незнакомки расплылась улыбка. Она была ослепительной, но какой-то слишком правильной, насквозь наигранной.

— О-о, я Карина, сестра Данила. Очень приятно познакомиться… — Она грациозно протянула мне руку в тонкой перчатке, которую тут же сняла, обнажая безупречный маникюр.

Я протянула свою в ответ. Ее рукопожатие было коротким, сухим и властным. Я почувствовала холод её колец и странную дистанцию, которую она сразу же установила между нами.

Лиза, не замечая этих взрослых игр, буквально запрыгала от счастья, дергая мать за руку.

— Мама, мама! А можно на мой день рождения мы пригласим тетю Лию? Пожалуйста! Она очень-очень хорошая! Она со мной играла!

Я невольно улыбнулась. Ага, еще и кашу ела. Оказалось, у этой маленькой принцессы праздник уже в ноябре. Карина на секунду замерла, её взгляд скользнул по Данилу, который теперь уже стоял, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, а затем снова вернулся ко мне.

— Ну, раз ты так этого хочешь, то, конечно, можно, — пропела она, погладив дочь по голове.

Лиза запрыгала еще веселее, её радостный смех заполнил холл. Но Карина быстро сменила тон на деловой. Она снова присела на корточки перед дочерью, поправляя ей воротничок пижамы.

— А теперь, золотце, беги наверх и собирай свои вещи. Мы сейчас поедем домой. У нас еще много дел, а завтра важный день. Давай, живее!

Лиза, все еще сияя, послушно кивнула и умчалась наверх, а в холле снова повисла тишина. Карина медленно выпрямилась, и её улыбка тут же погасла, стоило Лизе скрыться из виду.

Карина повернулась к брату, и в её глазах вспыхнул озорной, почти колючий огонек. Она картинно сложила руки на груди, отчего мех её шубки мягко колыхнулся

— Что же ты, братец, молчишь? — протянула она, явно наслаждаясь моментом. — Ничего не рассказываешь, в гости не зовешь… На свадьбу-то хоть пригласите? Или решите тайком расписаться, чтобы родственников не баловать?

Данил недовольно цокнул языком и закатил глаза. Его сонная расслабленность мгновенно сменилась привычным раздражением.

— Карин, не начинай, — отрезал он холодным, предостерегающим тоном. — Хватит строить свои теории. Это Лия, моя знакомая.

Я быстро закивала, подтверждая его слова, хотя внутри всё клокотало от возмущения. Да, просто знакомая, которая живет у него. Как удобно он всё упростил!

Только сейчас, глядя на них двоих в тусклом свете прихожей, я по-настоящему заметила, как сильно они похожи. Та же безупречная лепка лица, те же высокие скулы и этот особый, фамильный взгляд — уверенный, слегка надменный, смотрящий на мир так, будто он принадлежит им по праву рождения. Брат и сестра, тут и сомневаться не приходилось.

Но больше всего меня бесило это повальное заблуждение. Почему каждый встречный — от случайного прохожего до родной сестры — с ходу записывает нас в пару? «Свадьба»? Серьёзно?

Если бы эта холеная красавица в норке знала, какой идиот её брат на самом деле! Если бы она хоть на секунду представила, какими методами этот «заботливый дядюшка» удерживает меня в этом доме, как он манипулирует и не дает мне уйти — она бы, наверное, не про свадьбу спрашивала, а полицию вызывала. Ну, или посочувствовала бы мне. Хотя, глядя на её холодную улыбку, я сомневалась, что сочувствие — это то, что знакомо этой семье. Возможно, эта девица занимается тем же, как и ее брат.

Для них я была лишь деталью интерьера, «знакомой», которая почему-то оказалась в пижаме в доме их неприступного Данила десять вечера.

— Знакомая, значит? — Карина прищурилась, переводя взгляд с Данила на меня и обратно. — Ну-ну. У тебя, Данечка, всегда были очень… интересные «знакомые». Но Лия мне хотя бы нравится, у неё глаза честные.

В этот момент сверху послышался топот — Лиза, тяжело дыша, тащила свой розовый рюкзачок, из которого торчали уши плюшевого зайца.

— Я всё! — радостно объявила она. — Тетя Лия, ты же придешь ко мне, честно-честно?

— Обещаю, — мягко ответила я, стараясь не смотреть на Данила.

Карина подхватила рюкзак дочери и кивнула брату.

— Ладно, поехали мы. Завтра созвонимся, расскажешь мне подробнее о своей «благотворительности», — она бросила на меня еще один многозначительный взгляд и направилась к выходу.

Дверь за ними закрылась. Я осталась стоять в холле, чувствуя на себе тяжелый взгляд Данила.

— Свадьба, значит? — тихо проговорила я, повернувшись к нему и скрестив руки на груди. — У твоей сестры отличное чувство юмора. Или она просто тебя слишком хорошо знает? Выходишь за первого встречного?

Данил ничего не ответил сразу. Он лишь медленно выдохнул, потирая переносицу, будто у него внезапно разболелась голова. Вся его сонная мягкость испарилась, как только за сестрой закрылась дверь. Теперь передо мной снова стоял тот человек, который диктовал условия и не принимал отказов.

— У Карины богатая фантазия и слишком много свободного времени, — сухо произнес он, наконец опустив руку. — Не бери в голову.

— Трудно не брать в голову, когда меня выставляют твоей невестой перед твоей же семьей, — я сделала шаг назад, подальше от него. — Тебе не кажется, что это заходит слишком далеко? Твоя племянница привязалась ко мне, твоя сестра строит планы на нашу свадьбу. А я здесь даже не по своей воле.

— Ты здесь, потому что мы так договорились, Лия. Считай это временными неудобствами.

— Договорились? — я нервно усмехнулась. — Ты называешь «договором» ситуацию, когда у меня нет выбора? Это шантаж, Данил. Чистой воды.

Он сделал шаг в мою сторону, и я инстинктивно напряглась. Но он не пытался подойти ближе — просто остановился, глядя мне прямо в глаза своим тяжелым, непроницаемым взглядом.

— Выбор есть всегда. Ты выбрала сидеть здесь, в тепле и безопасности. Так что не строй из себя жертву ситуации.

— Безопасности? — я обвела рукой пустой холл. — Я чувствую себя здесь как в золотой клетке. И то, что твои родственники принимают это за идиллию, только подливает масла в огонь. Что ты будешь делать, когда Лиза спросит, почему «тетя Лия» не пришла на её день рождения, потому что наконец-то сбежала от её сумасшедшего дяди?

— Ты никуда не сбежишь, пока я не решу, что вопрос закрыт. А насчет дня рождения… Ты права в одном: Лиза к тебе привыкла. Так что тебе придется там быть. Это не обсуждается.

— Ты серьезно? Ты потащишь меня на семейный праздник?

— Именно. И там ты будешь улыбаться и играть роль «хорошей знакомой», как и сегодня. Мне не нужны лишние вопросы от матери и сестры.

Он развернулся и направился в сторону лестницы, бросив через плечо:

— Иди спать. Завтра тяжелый день, и мне не нужно, чтобы ты ходила с кругами под глазами.

Я смотрела ему в спину, сжимая кулаки. Этот человек был абсолютно непробиваем. Его не волновали мои чувства, его не волновала ложь, которой он опутывал своих близких. Всё, что его заботило — это контроль. И самое паршивое было то, что сейчас я действительно не могла ничего сделать.

— Идиот, — тихо прошипела я, когда он скрылся на втором этаже.

Глава 12. Вальс под звёздным небом

На следующий вечер, когда луна только начинала пробиваться сквозь облака, освещая сад серебристым светом, Даня подошел ко мне. Его лицо было серьезным, в глазах — то, что я уже видела раньше, — отчаяние, смешанное с какой-то решимостью.

— Мне нужна твоя помощь, только без шуток, — сказал он, его голос звучал тихо, но настойчиво.

— Тебе тоже здравствуйте.

— Очень важная встреча. По работе. Ресторан. Там будут… люди, от которых многое зависит. И мне нужен кто-то… рядом. На пару дней. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Мне нужна девушка.

— А я то что? У тебя денег много, иди подцепи какую-нибудь в клубе. А, поняла… Ты хочешь, чтобы я тебе актрису нашла для этого? Максим отлично подходит для этого. Лучше всех сыграет. — сказала я, и зачем-то добавила — Ты совсем обленился, Данька. Уже меня заставляешь работать.

— Я про тебя говорю, идиотка. Прошу тебя стать моей девушкой. Это шанс, который нельзя упустить. Всего на пару дней. Ты поможешь мне?

Я застыла. Так, стоп. Я девушка? Девушка этого придурка?! Данил действительно считал, что я просто возьму и соглашусь разыгрывать перед его важными партнерами роль влюбленной дурочки? Какой же он все-таки идиот. Самоуверенный, непрошибаемый дурак, привыкший, что мир вращается вокруг его прихотей. Я ненавидела его манеру распоряжаться моей жизнью, его холодность и ту ауру насилия, которая всегда следовала за ним по пятам. Он был монстром, который запер меня в золотой клетке, и мысль о том, чтобы добровольно стоять с ним рядом, улыбаться и позволять ему касаться моей талии на публике, вызывала тошноту.

Но в этой ненависти была какая-то уродливая, пугающая трещина.

Как это работало? Почему, ненавидя его каждой клеткой мозга, я всё равно ловила себя на том, что прислушиваюсь к его шагам в коридоре? Почему в моменты, когда он оказывался слишком близко, мой гнев смешивался с чем-то другим — тягучим, липким и совершенно неуместным? Эта странная, болезненная привязанность пугала меня больше, чем его враги. Это было похоже на безумие: я не хотела быть с ним, я мечтала оказаться как можно дальше от этого человека, но какая-то часть меня, словно сломанный компас, продолжала указывать в его сторону.

Я не понимала себя. Это чувство было неправильным, грязным, оно противоречило всему, во что я верила. Как можно чувствовать тепло рядом с тем, кто олицетворяет холод? Я злилась на свою слабость, на то, что моё тело предательски замирало под его взором, вопреки всем логическим доводам разума.

В итоге я заставила себя успокоиться, выстраивая в голове холодный, расчетливый план. Хорошо, если он хочет игру, он её получит. Я пойду на эту встречу. Надену красивое платье, буду играть роль его идеальной спутницы и улыбаться так искренне, что он сам поверит в собственную ложь. Но я сделаю это не ради него. Это будет мой шанс. Пока он будет занят своими переговорами, пока его бдительность будет усыплена моей внезапной покорностью, я смогу разузнать больше, осмотреться, найти те лазейки, которых не вижу здесь, взаперти. Я помогу ему провернуть эту сделку, стану его лучшим алиби, а потом, когда шум бокалов стихнет, я просто исчезну. Это не капитуляция. Это стратегия. Я использую этот вечер как трамплин для своего побега. Пусть он думает, что приручил меня — тем больнее для него будет осознание, что всё это время я лишь выжидала момент, чтобы нанести удар и уйти навсегда.

Ненависть никуда не делась. Она просто затаилась, ожидая своего часа. А эта странная привязанность… я просто вырву её из сердца, как только окажусь на свободе. Она — лишь побочный эффект страха, ничего больше. Так я себя убеждала. Так мне было легче дышать.

— Так уж и быть, — наконец сказала я, сама удивляясь своей смелости. — Только есть договор. Без каких-либо нежностей и «лисят». Иначе я не сдержусь и врежу тебе!

— Боюсь‒боюсь, — с довольным видом сказал Даня.

— Помолчи уже, — закатила я глаза и пнула своей ногой, по его ноге.

Мы обговорили детали. Он объяснил, как себя вести, что говорить, какой образ создать. Он говорил о своих партнерах, об их привычках, о том, как произвести нужное впечатление. Я слушала, пытаясь запомнить все, чувствуя себя героиней какого-то странного фильма.

— Стоп, ты умеешь танцевать вальс? — внезапно спросил он, его взгляд стал более серьезным.

— Нет. Никогда не училась, — я пожала плечами.

— Вот это ты деревенщина конечно. Ладно, не переживай. Научу.

— Да я и не переживаю. Это тебе надо, а не мне.

— Ты дура или прикидываешься? — он, как всегда, любитель пошутить.

— Беру пример с тебя.

Еще поспорив, мы пошли ужинать.

И вот, луна разлила свой серебристый свет по всему саду, мы оказались на небольшой поляне. Данил включил музыку — тихий, плавный вальс.

— Смотри и запоминай, показываю один раз, — сказал он, беря меня за талию. — Спину выпрями, а то ты как креветка. И вот так… шаг, два, три. Шаг, два, три.

Он пытался вести меня, но я была неуклюжей. Мои ноги заплетались, я постоянно наступала ему на ноги.

— Ты хоть слушала меня?! Я кому показываю? — воскликнул он в очередной раз, когда я наступила ему на ногу. — Нога сюда, потом сюда! Ты должна чувствовать музыку, чувствовать меня! Ты просто создана, чтобы косячить.

— Это ты плохо объясняешь! Как я должна понять куда идти?!

Его раздражение было очевидным, но в его голосе, помимо злости, слышалась какая-то странная, непривычная страсть. Он пытался объяснить, показать, его руки сжимали мою талию сильнее, его дыхание касалось моего лица. А я только и спотыкалась об свои же ноги. Я ощущала себя абсолютно нелепо.

— Ещё раз, — прошипел Данил, пытаясь скрыть свое раздражение, но оно просачивалось сквозь его слова, как вода сквозь трещины. — Сосредоточься. Представь, что ты — королева, а я — твой принц. И мы кружимся в первом танце на балу.

— Да с таким принцем я далеко уйду… — после этих слов, я тут же получила подзатыльник от Дани.

Я едва могла удержать равновесие, не говоря уже о том, чтобы изображать королевское достоинство. Я снова попыталась следовать его шагам, но мои ноги, казалось, жили своей жизнью. Одна из них предательски выскользнула, и я, потеряв равновесие, начала падать.

— Боже, ты всегда падаешь на ровном месте? — вскрикнул он, успев подхватить меня буквально в последний момент. Мы оказались в неловкой позе, а его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. Я поспешила встать на дистанцию.

— А ты всегда такой тупой?

Мы снова начали танцевать. Он вел меня, и я следовала за ним, словно повинуясь невидимой силе. Мы кружились и кружились, под луной, под звуки вальса. И с каждым оборотом я чувствовала, как моя неловкость уходит, как тело наполняется новой грацией.

— Вот видишь, — сказал он, когда музыка затихла, и мы остановились, наши тела все еще соприкасались. — Ты можешь.

— Понял?! Кто лучше кого танцует?! — я заулыбалась, гордясь собой.

— Ладно, давай чуть-чуть отдохнем и продолжим.

Мы сели на траву, и я, не в силах сопротивляться засмотрелась на бескрайнее, усыпанное бриллиантами небо. Каждая звезда казалась крошечным огоньком, пульсирующим в вечной темноте, и я чувствовала, как моя собственная жизнь, со всеми ее бурями и потрясениями, кажется такой незначительной перед лицом этого бесконечного великолепия. Данил продолжил разговор по поводу гостей на мероприятия.

Мои веки уже становились тяжелее. Слова его растворялись в наступающей тишине, а звездное небо плавно покачивалось перед глазами. Я прикрыла глаза.

Он, не заметив мое состояние, тихо произнес, его голос был полон нежности, которая совершенно не вязалась с его обычным, несколько резким обликом:

— Луна сегодня красивая. Правда? — он повернул на меня голову, а я неосознанно положила голову на его плечо. Он подумал, что я заснула.

Он не стал меня будить. Он увидел и подумал, что я уснула, застигнутая врасплох волной усталости и покоя. Он осторожно подхватил меня на руки. Я была для него так легка, словно перышко, и он нес меня, как самое драгоценное сокровище, через сад, озаренный лишь бледным светом луны. Мне очень хотелось открыть глаза и посмотреть на его выражение лица. Какое оно? Но не могла этого сделать, уже слишком поздно. Подумает себе лишнего. Его шаги были бесшумными, словно он ступал по воде. Я чувствовала его сильные руки, его тепло.

Шрам внес меня в дом, уложил в постель, бережно укрыв одеялом. Потом, Данил, убедившись, что я «крепко сплю», еще некоторое время стоял у моей кровати. Я чествовала, что он смотрел на мое спящее лицо. Когда он ушел, я открыла глаза и устало вздохнула. Полежав еще немного в своих мыслях, в конце концов уснула.

На следующий день, когда пришло время, я надела его. Красное платье, которое я выбрала из своего гардероба, которое было полностью куплено Данилом Сергеевичем, казалось, оживило меня. Оно облегало фигуру, подчеркивая мои изгибы, а глубокий вырез смело обнажал ключицы. Каблуки, которые я едва носила, очень красиво смотрелись с моим платьем, придавая виртуозности каждому шагу. Также, Данил купил услуги визажиста. И молодая девушка красила меня дома. Макияж получился очень красивым, мягким. Я чувствовала себя преображенной, готовой к любой роли.

Вольф же оделся по деловому стилю. Белая рубашка, идеально сидящая на его широкоплечей фигуре, черная бабочка, придающая ему элегантность, и безупречный черный пиджак — он выглядел как истинный аристократ. В его глазах, обычно полных скрытой силы, сейчас читалось предвкушение.

Мы сели в его шикарный автомобиль, и он, не говоря ни слова, уверенно повел нас по улицам ночного города. Дорога казалась бесконечной. Город окончательно сдался осени. Деревья вдоль проспектов стояли полуобнаженными, их ветки, словно тонкие пальцы, цеплялись за низкое, тяжелое небо. Золото на кленах померкло, превратившись в глубокую медь и охру, а пожухлая листва под колесами взлетала вверх маленькими вихрями, едва машина проносилась мимо. Редкие прохожие прятали носы в широкие шарфы. Октябрьская природа застыла в этом странном ожидании. И вот, наконец, мы подъехали к цели.

Здание, которое предстало перед нами, было не просто рестораном, а настоящим дворцом. Огромное, величественное, с колоннами, уходящими в темное небо, и освещенное тысячами огней, оно сияло, словно драгоценный камень, на фоне ночного города. На парковке стояли роскошные автомобили, и из окон доносилась музыка и гул голосов — там проходило какое-то грандиозное мероприятие. Я открыла рот от таких масштабов.

— В шоке? — спросил он, глядя на меня.

— Да… — ответила я.

— Нам пора. Уже начинается, — его рука мягко легла на мою спину, направляя меня к парадному входу. Мы уже начали играть роль пары.

Войдя внутрь, мы оказались в огромном зале, наполненном людьми. Их было так много, что казалось, они заполняют все пространство. Богатые, успешные, уверенные в себе — они сверкали драгоценностями, их голоса звучали громко и уверенно.

Даня, словно рыба в воде, легко ориентировался в этой толпе. Его встречали с уважением, многие подходили, чтобы поздороваться, и он, представляя меня, произносил: «Это моя девушка». Каждый раз, когда он произносил эти слова, я чувствовала легкий трепет, смесь волнения и какого-то странного удовлетворения. Я играла роль, но эта роль начала приносить мне удовольствие. Не каждый день становишься девушкой, какого-то дорогого и красивого парня.

Нас провели к столику, где уже сидел какой-то мужчина. Его лицо было знакомым — он был одним из тех миллиардеров, чьи фотографии я видела в журналах. Он встретил нас с улыбкой, в которой читалось любопытство.

— Данил Сергеевич! Рад вас видеть! А это кто у нас? — он с интересом посмотрел на меня. — У вас с этой прекрасной дамой роман?

Да, «Война и мир». Что за вопросы вообще?

— Да. Это моя девушка, — произнес Даня, и я почувствовала, как он сжимает мою руку под столом. — Лия Риверс.

Начался разговор. Миллиардер, казалось, был по-настоящему заинтригован. Он расспрашивал нас о нашей карьере, о том, как мы познакомились, о наших планах. Данил отвечал уверенно, рассказывал о своих успехах, о проектах, а я, следуя его инструкциям, дополняла его рассказы, добавляя штрихи, которые делали нашу историю еще более убедительной.

Я чувствовала себя частью чего-то большого, важного. Мне нравилось это ощущение. И, признаться честно, мне нравилось, как Данил смотрел на меня, когда я говорила, как его глаза светились гордостью, либо же он надеялся, чтобы я ничего лишнего не ляпнула. А ведь я могу, признаю.

Ресторан наполнял гул голосов, звон бокалов и аромат изысканных блюд. Огни города, проникающие сквозь огромные окна, создавали призрачную, мерцающую атмосферу.

Внезапно, словно по волшебству, музыка изменилась. Мелодия стала плавной, нежной, вальсовой. Она разлилась по залу, окутывая гостей, заставляя их подниматься со своих мест. Юноши, галантные и уверенные, протягивали руки дамам, приглашая их на танец. Зал наполнился крутящимися парами, словно ожившая картина.

Шрам посмотрел на меня, в его глазах читался вызов и некое предвкушение. И он протянул мне руку.

— Пойдем, Риверс, — его голос прозвучал мягко, но уверенно. — Все как учили.

Да, мы учили, но я не думаю, что я сделаю все идеально как надо. Я вложила свою руку в его ладонь. Его прикосновение было теплым, сильным, обжигающим. Мы поднялись, и в этот момент все взгляды в зале обратились к ним.

Мы встали в центр зала, и музыка подхватила нас. Данил взял меня за талию, его рука легла на её спину, притягивая ближе. Я положила свою руку ему на плечо, чувствуя тепло его пиджака. Шаг, ещё шаг. Как учили. Он двигался плавно, уверенно, словно родился с этим вальсом. Он вел меня, направляя, и я, сама того не замечая, начала подстраиваться под его ритм.

И это получалось. Удивительно, но получалось. Наши движения стали более свободными, наши шаги — более точными.

Пары вокруг замедляли свой ход, их взгляды были прикованы к ним. Я чувствовала их восхищение, их удивление. В их глазах мы были не просто актёрами, играющими роль. Мы были парой. Настоящей парой. И в этот момент, кружась в объятиях юноши, я забыла обо всём. О фальшивой игре, о том, что я вовсе не его девушка, о том, что это всё понарошку. Я забыла обо всём, кроме музыки, его рук и того, как сильно её сердце билось в унисон с его.

Танец закончился так же внезапно, как и начался. Под аплодисменты гостей вернулись на свои места. Я была взволнована, мои щеки горели. Я посмотрела на Даню, и он, словно читая мои мысли, улыбнулся.

— Я же говорил, Лия, — тихо сказал он. — Ты способна на многое.

Однако, чем дальше, тем больше я чувствовала, как вино начинает действовать. Вино, которое я пила, чтобы снять напряжение, чтобы лучше вжиться в роль, начало играть со мной злую шутку. Я не любитель пить алкоголь, как я говорила ранее. Только сейчас возникли какие-то проблемы. Стоило мне сделать глоток — так я уже несу бред и меня не остановить. До этого пила очень редко, по праздникам.

Слова миллиардера начали звучать как-то размыто, а музыка — слишком громко. Я чувствовала, как мое сознание ускользает, а вместе с ним — и моя способность контролировать себя. Я начала говорить что-то несвязное, перескакивая с темы на тему, смешивая реальность и фантазии. Я видела, как Данил пытается меня остановить, как он бросает на меня обеспокоенные взгляды, но я уже не могла остановиться. Я говорила о звездах, о танцах под луной, о своих мечтах — о том, что совершенно не соответствовало нашей роли.

Миллиардер, казалось, был озадачен, но, к его чести, он держался с достоинством. Даня, поняв, что ситуация выходит из-под контроля, мягко прервал разговор.

— Прошу прощения, — сказал он, глядя на меня с еле заметной улыбкой, которая, однако, не могла скрыть его беспокойство. — Уже поздно. Мы, наверное, поедем.

Он пытался поднять меня, но я сопротивлялась.

— Никуда я не пойду. Отстаньте от меня, Даниил Сергеевич! О, а вы знали, что… — я говорила бессвязные вещи, смеясь и пытаясь удержаться на ногах.

Вольф с трудом, но все же сумел меня вывести из здания и усадить в машину. Он был зол, я чувствовала это.

— Ты очень меня подвела, — проговорил он, когда мы были в дороге домой. Его голос был напряженным.

— Какие мы злые…

Я, кажется, даже не услышала его слов. Мой разум был погружен в туман, и я видела только яркие вспышки воспоминаний о танце, о звездах, о его глазах, полных неведомых мне чувств.

— А знаешь, Вольф… — прошептала я, глядя в окно на мелькающие огни города. — Знаешь, ты ведь на самом деле… не такой уж и плохой.

Данил ничего не ответил. Он просто крепче сжал руль, и машина помчалась вперед, унося нас прочь от дворца, от роскоши, от мира, который на несколько часов стал нашим. Унося нас в ночь, где нас ждало протрезвление. А точнее меня.

Добравшись до дома, парень помог мне выйти из машины. Каждый мой шаг был неуверенным, но он поддерживал меня, его рука крепко обхватывала мою талию. Он не произнес ни слова, но в его глазах читалось целое море эмоций. Какие же у него красивые глаза… Как голову сорвало. Я уставилась на него, осматривая его лицо.

— Иди спать, — сказал он, увидев мой взгляд. Его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. — Тебе нужно отдохнуть.

— Не указывай мне. Сама разберусь, — я показала ему язык.

Но я не хотела спать. Я хотела говорить. Я хотела выплеснуть все, что накопилось внутри, все, что алкоголь так подло вытащил наружу.

— И вообще, не трогай меня! — вырвалась из его хватки — У меня парень вообще-то есть.

— И кто же он? — насмешливо посмотрел на меня, зная, что его нет.

— Этот… Как его там… Даниил… Сергеевич Вольф. Во! Да-да, тот самый. Боишься?! Он тебя на кусочки…!

Я увидела, как его брови слегка приподнялись. Он смотрел на меня, пытаясь понять, что происходит. Видел, что это не я, что это алкоголь говорит за меня.

— Лейка, ты перебрала, — мягко сказал он. — Тебе нужно лечь спать.

— Белокурый, закройся! — я злобно глянула на него, подходя к нему. Я хотела ему вдарить.

Парень взял меня за руку и мягко потянул к кровати. Я сопротивлялась, но его сила была неоспорима. Он усадил меня на кровать, и я, чувствуя, как силы покидают меня, упала на мягкие подушки. Он сел рядом, наблюдая за мной.

— Мне страшно, — прошептала я, и это была чистая правда. Страх быть одной, страх перед будущим, страх перед самой собой. — Останься, — попросила я, мой голос был едва слышен. — Пожалуйста, останься. Мне не страшно, когда ты рядом.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я останусь.

Он положил руку мне на плечо, и я, чувствуя его тепло, его спокойствие, наконец-то погрузилась в сон.

Глава 13. Лужи

Новый день начался с дождя. Огромные, тяжелые капли с такой силой барабанили по панорамным окнам, что казалось, будто кто-то снаружи настойчиво пытается пробиться внутрь. Небо затянуло плотной, серой пеленой, и мир за стеклом превратился в акварельный набросок, где всё — деревья, забор, дорога — расплывалось в серых и темно-зеленых пятнах

Удивительно, но проснулась я на удивление светлой головой. После вчерашней «пьянки» я чувствовала себя абсолютно нормально — видимо, мой организм окончательно адаптировался к стрессу и дорогому алкоголю. На этот раз я знала меру и не дошла до той степени беспамятства, как в прошлый раз. Я помнила всё, что надо и не надо. Кровать была пуста. Данил видимо ушел сразу, как убедился, что я уснула. Злился он на мою вчерашнюю выходку или нет? Честно говоря, мне было плевать. Это была его вина — он сам выбрал такую актрису, сам втянул меня в этот театр. А у любой хорошей актрисы бывают импровизации, к которым режиссер не всегда готов.

В голове зазвучали отголоски школьных времен, когда мы с девчонками верили в святую истину: «Если гуляешь с кем-то под дождем без зонта — это дружба до гроба». Мы тогда носились по лужам, промокая до нитки, и хохотали так, что прохожие крутили пальцем у виска. А потом, хлюпая мокрыми кроссовками, грелись дешевым чаем в ближайшем кафе, чувствуя себя самыми счастливыми на свете. Сегодня мне отчаянно захотелось этого чувства. Проблема была одна. Даниил Сергеевич. Великий Инквизитор местного масштаба, который запретил мне даже нос высовывать за порог без его высочайшего соизволения.

Я натянула джинсы, уютный оверсайз-худи и, набрав в грудь побольше воздуха, направилась к его кабинету.

Дверь была приоткрыта. Внутри пахло крепким кофе с ванилью и дорогим табаком — хотя я ни разу не видела, чтобы он курил в доме, да и вообще где-либо, этот аромат, казалось, впитался в сами стены его дома. Данил сидел за массивным столом, полностью погруженный в экран ноутбука.

Я постучала костяшками пальцев по косяку. Ноль реакции. Только пальцы быстро застучали по клавиатуре.

— Даниил Сергеевич? — ехидно позвала я.

— Если ты пришла сказать, что в холодильнике закончились йогурты, то напиши список и оставь на кухне, — сухо бросил он.

— Йогуртов завались, — я прошла вглубь кабинета и остановилась перед столом. — Я пришла спросить разрешения на прогулку.

Данил медленно поднял взгляд. Его глаза на мгновение расширились, когда он посмотрел в окно, где в этот момент сверкнула молния и громыхнуло так, что задрожали стаканы на полке.

— Прогулку? — переспросил он, будто я прошу что-то незаконное. — Ты в окно смотрела, Лейка? Там дождь льет.

— Вот именно! — я воодушевленно всплеснула руками. — Знаешь, в школе говорили, что если погулять под таким ливнем, то… — я вовремя осеклась, понимая, что аргумент про «дружбу до конца» на этого сурового парня не подействует. — В общем, мне нужно проветриться. Физически и морально.

Данил откинулся на спинку кресла, устало потирая переносицу.

— Ты хочешь выйти на улицу. Сейчас. Без зонта? Правильно я понимаю?

— Именно. Прыгать по лужам, ловить капли ртом и всё в таком духе. Можешь даже выставить охрану по периметру, чтобы я не уплыла в сторону границы, — я не удержалась от шпильки.

— Лия, ты вроде взрослая. Или я чего-то не знаю, и тебе на самом деле двенадцать?

— В душе нам всем двенадцать, когда начинается настоящий ливень, — я упрямо вздернула подбородок. — Ну так что? Выпустишь узницу на волю на полчаса? Или боишься, что я растаю, как сахарная?

Данил молчал несколько секунд, переводя взгляд с моего решительного лица на бушующий за окном поток воды. В его глазах промелькнуло нечто похожее на усмешку — короткую и почти незаметную.

— Ладно, — наконец произнес он, снова надевая очки. — Иди. Но если ты сляжешь с ангиной, я не буду приносить тебе чай с малиной. Даю тебе пол часа.

— Идет! — радостно выкрикнула я и уже развернулась, чтобы убежать, как его голос настиг меня у самой двери.

— И еще, Лия…

Я обернулась.

— Надень хотя бы кроссовки, а не домашние тапочки. — Даня довольно улыбнулся.

Я фыркнула и пулей вылетела из кабинета. Через минуту я уже стояла на крыльце, вдыхая запах мокрой земли. Стоило мне сделать всего один шаг за пределы козырька, и на мне не осталось ни одной сухой ниточки. Худи мгновенно потяжелело килограммов на пять, кроссовки весело хлюпнули, а волосы были полностью мокрые.

Но боже, как же это было круто! Воздух возле леса был таким густым и вкусным, что его хотелось не вдыхать, а пить большими глотками. Пахло хвоей, мокрой корой, озоном и какой-то первобытной свободой. Вековые сосны стояли, как огромные стражи, окутанные сизым туманом, и шум дождя в их кронах сливался в настоящий океанский гул.

Я раскинула руки в стороны и завертелась волчком прямо посреди лужайки. Вода летела во все стороны, капли разбивались о мои щеки, я смеялась, закинув голову к серым облакам. Я прыгала через лужи, танцевала. В эту минуту для меня не было никакой работы, была только я, лес и этот безумный, прекрасный хаос.

Я кружилась, пока голова не пошла кругом, и в какой-то момент, остановившись, чтобы перевести дух, я случайно мазнула взглядом по окнам первого этажа. Там, за стеклом кабинета, стоял Данил. Он не работал. Он стоял у самого окна, сложив руки на груди, и наблюдал за моим водным перформансом. На его лице не было раздражения.

Я замерла на секунду, вытирая воду с глаз, а потом — сама не знаю, что на меня нашло — вызывающе поклонилась ему, как артистка после грандиозного финала, и, показав язык, снова прыгнула в самую глубокую лужу, обдав брызгами всё вокруг.

Из окна донесся едва слышный стук. Данил постучал пальцем по стеклу и указал на часы, мол, «время вышло, сумасшедшая».

— Ну что, Даниил Сергеевич, — прошептала я, выжимая край худи, сверкая глазами в сторону окна, — шах и мат. Попробуй теперь вернуть меня в образ серьезной пленницы!

Я направилась к дому, оставляя за собой цепочку мокрых следов. Как только за мной захлопнулась дубовая дверь, адреналиновый купол, который держал меня в тепле, с грохотом рухнул. Тепло помещения ударило в лицо, и я вдруг осознала, что все это время мне было холодно.

Челюсти стучали. Одежда, весившая теперь тонну, противно липла к телу. Я нагнулась, чтобы расправиться с обувью. Стянула один кроссовок — из него на чистый паркет вылилось большое количество воды. Пока я снимала второй, из-за угла, ведущего к лестнице, бесшумно вышел Данил.

Он закатал рукава рубашки. Увидев меня, он замер. Его взгляд медленно — слишком медленно! — проскользил от моей промокшей макушки, с которой на нос как раз упала большая капля, вниз, к луже.

— Ну что, — его голос прозвучал бархатисто и пугающе спокойно. — Морская царица вернулась?

— Я… я п-п-просто… — я попыталась выпрямиться, но мокрая прядь волос прилипла к губам. — Погуляла.

— Очень хорошо погуляла, — Данил сделал шаг ко мне, улыбаясь.

Я непроизвольно отступила, оставив на полу мокрый след ноги, и тут же содрогнулась от мощного приступа озноба. Трясло меня так, что казалось, я сейчас развалюсь на части.

Данил вдруг перестал улыбаться. Его взгляд стал острым и каким-то… обволакивающим. Я ожидала лекции о вреде таких прогулок и ценности здоровья, но вместо этого почувствовала, как меня окутывает волна жара. Он подошел вплотную, и от него пахло теплом, ванилью, что мне на секунду захотелось просто прислониться к его сухой груди и замерзнуть там окончательно.

— Ты же совсем замерзла, дуреха, — тихо сказал он.

Прежде чем я успела вставить свои «пять копеек» про закаливание, он схватил с банкетки огромный, невероятно мягкий шерстяной плед (откуда он там взялся? Неужели подготовил, пока наблюдал из окна?) и одним масштабным движением, обернул меня в него.

Плед был теплым, пах его парфюмом, и я моментально превратилась в огромный бесформенный кокон, из которого торчал только мой нос и пара серых глаз.

— А теперь слушай меня внимательно, — Данил наклонился к моему лицу, так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. — Сейчас ты идешь наверх. В ванную. И если через пять минут я не услышу шум горячей воды, я зайду и включу её сам. Вместе с тобой. Вопросы есть?

Мой мозг, превратившийся в кашицу от холода и его близости, смог выдать только одно:

— А ч-чай с малиной? Ты обещал, что н-не будешь…

Данил коротко и как-то очень по-мужски усмехнулся, глядя на то, как я смешно кутаюсь в плед.

— С малиной не обещаю. Но если не хочешь, чтобы я добавил в твой чай немного коньяка для дезинфекции — бегом наверх. Живо!

Он легонько подтолкнул меня в плечо. Я, хлюпая мокрыми носками и шурша пледом, двинулась к лестнице. На полпути я обернулась. Данил стоял в центре коридора и смотрел мне вслед. В этом огромном, холодном доме, где всё всегда было «по линейке», я впервые почувствовала, что нарушила не только его правила, но и какую-то внутреннюю броню, за которой он прятался. И, черт возьми, это было даже круче, чем танцевать под ливнем!

Я буквально ввалилась в ванную комнату. Сбросила с себя плед и мокрую одежду, которая прилипла к телу.

Горячая вода… О, это было божественно. Сначала кожа горела и покалывала от резкого перепада температур, но через пару минут я начала чувствовать свои пальцы. Пар заполнил всё пространство, окутывая меня. Я стояла под струями, закрыв глаза, и в голове крутился только один образ: Данил, стоящий у окна. Его взгляд. Я слишком много стала думать о нем.

Выйдя из душа, я обнаружила на мраморной столешнице стопку чистых вещей. Мои домашние штаны и… огромная мужская толстовка. Тёмно-синяя, из плотного хлопка. Стоп, такого в гардеробе у меня нет. И зачем он мне ее дал?

Я натянула её. Рукава были настолько длинными, что полностью закрывали ладони, а подол доходил почти до колен. От ткани пахло им — дорогим парфюмом и свежестью. Толстовка. Его толстовка. Я опустила взгляд на свои руки, утонувшие в темно-синей ткани. Почему он отдал её мне? За это время, что я провела в его доме, мой гардероб пополнился. Платья от известных дизайнеров, туфли, которые стоили больше, чем моя годовая зарплата. Он покупал меня. Или перекупал?

Когда я спустилась на кухню, там было тихо. Данил сидел за широким столом, листая что-то в планшете. Перед ним стояли две дымящиеся чашки.

Я замерла в дверях, не зная, стоит ли заходить. В его вещах я чувствовала себя как-то по-особенному беззащитной. Он поднял глаза. Медленно оглядел меня — от растрепанных влажных волос до босых ног. На мгновение его пальцы замерли над экраном.

— Ожила? — он кивнул на стул напротив себя. — Садись. Малины не нашлось, но я заварил имбирь с лимоном и медом. Если завтра проснешься с температурой — я заставлю тебя пить горькие порошки.

Я села на стул, поджав под себя одну ногу. Чашка была обжигающе горячей.

— Спасибо, — тихо сказала я, делая первый глоток. Имбирь приятно обжег горло. — За плед… и за толстовку.

Данил отложил планшет и внимательно посмотрел на меня. В кухонном освещении его черты лица казались мягче, но взгляд всё равно оставался пронзительным.

— Ты странная, — вдруг произнес он. — Любая другая на твоем месте сидела бы в комнате, рыдала или строила планы побега. А ты прыгаешь по лужам и показываешь мне язык в окно. Тебе совсем не страшно?

Я замерла с чашкой у губ. Страшно? Конечно, нет. Он думает если я раз его не победила, то он в моих глазах теперь не свергаемый?

— А что толку бояться? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Ты запер меня здесь. Ты лишил меня выбора. Но ты не можешь запретить мне радоваться. Это… это единственное, что ты не можешь контролировать. Моё настроение. Моё сумасшествие.

Данил усмехнулся. Он вдруг протянул руку и поправил капюшон его толстовки, который нелепо съехал мне на плечо. Его пальцы на секунду коснулись моей шеи, и я вздрогнула — не от холода, а от этого прикосновения.

— Контролировать тебя — задача не из легких, — негромко сказал он, не убирая руки. — Но, кажется, это становится интересным.

Он вдруг резко встал

— Пей чай. Мне нужно по делам.

Он уже направился к выходу, но у самых дверей остановился и обернулся:

— И да… Толстовка тебе идет больше, чем мне.

Он ушел. Я осталась одна на кухне, сжимая в руках теплую чашку и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кажется, эта прогулка под дождем изменила правила игры. Только я пока не понимала — в мою пользу или в его.

Я медленно поднялась и пошла к себе. В спальне, в огромной гардеробной, рядами висели вещи — все идеально подобранные по размеру, все новые, с нетронутыми бирками. Это пугало. Он знал мои параметры до миллиметра. Он знал, какие цвета мне идут. Он создавал мой образ с нуля. Зачем человеку, который просто удерживает кого-то силой, покупать столько вещей? Для пленницы достаточно одной смены одежды и замка на двери. Но Данил строил золотую клетку с такой тщательностью, что от этого становилось не по себе.

— Что ты замышляешь, Данил? — прошептала я, глядя на свое отражение в зеркале.

А вот следующие утро ворвалось в комнату вместе с резким звуком раздвигаемых штор. Я вздрогнула и приподнялась на локтях, щурясь от непривычно яркого солнца.

— Десять минут на то, чтобы умыться, — раздался холодный, деловой голос.

Данил стоял у окна, заложив руки в карманы идеально отглаженных брюк. На нем была белоснежная рубашка с расстегнутым воротником.

— Что? Куда? — я запуталась в пододеяльнике.

Он обернулся. Его взгляд скользнул по моему сонному лицу и задержался на темно-синей ткани худи, которая за ночь изрядно помялась. Я вчера даже не заметила, как уснула. Даже не переодевалась. На губах Данила промелькнула тень странной улыбки — не то насмешливой, не то довольной.

— Мы едем в город. В гардеробной на центральной вешалке висит чехол. Наденешь то, что внутри. Никаких споров, — он взглянул на часы. — Теперь уже девять минут. Жду внизу.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

В город? Зачем я ему там? Опять Данька балуется со своими секретиками…

Я вошла в гардеробную. На самом видном месте действительно висел черный чехол. Расстегнув молнию, я ахнула. Это было платье цвета горького шоколада, из тончайшей ткани шелка, невероятно элегантное, закрытое, но облегающее тело как вторая кожа. К нему прилагалось строгое кашемировое пальто и туфли на шпильке, которые выглядели как произведение искусства. Это не был наряд для прогулки. Это был наряд для выхода в свет. Для того чтобы стоять рядом с ним. Ведь я должна выглядеть как из обложки журнала, по-другому никак. Да, я злюсь на него. Если у него много денег — это не означает, что ему все позволено.

Через двадцать минут я осторожно спускалась по лестнице. Шпильки непривычно цокали по мрамору. Я чувствовала себя так, будто надела доспехи — красивые, дорогие, но сковывающие каждое движение.

Данил ждал у подножия лестницы. Когда я подошла ближе, он молча протянул руку и поправил воротник моего пальто. Его пальцы задержались на моей кожи на секунду дольше, чем требовали приличия.

— Ты выглядишь именно так, как мне нужно, — негромко сказал он.

— А как тебе нужно? — я смотрела в его глаза. — Как дорогая декорация? Как трофей? Зачем мы едем в город?

Он усмехнулся, открывая передо мной входную дверь. На подъездной дорожке уже урчал двигателем черный седан. Он помог мне сесть в машину и сел рядом, захлопнув дверь.

— Ты едешь со мной на деловой обед. Мои партнеры ценят… семейные ценности.

Я резко повернула к нему голову.

— Семейные ценности? Ты хочешь выдать снова меня за свою…?!

— За мою невесту, — закончил он, глядя в окно на проплывающие мимо кованые ворота поместья. — И ты будешь играть эту роль безупречно. Потому что от успеха этой сделки зависит, насколько «золотой» останется твоя клетка.

— Можно было и сразу сказать.

Ничему его жизнь не учит. Пусть только попробует мне сказать после, что я что-то сделала не так. Машина выехала на шоссе и на бешеной скорости понеслась в сторону сверкающих небоскребов города

Город встретил меня шумом машин, криками чаек у набережной и запахом влажного асфальта. Вчерашний ливень оставил после себя не просто лужи — он превратил тротуары в сплошное зеркальное полотно.

Машина замерла у входа в зеркальный небоскреб, фасад которого слепил отраженным солнцем. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, и выставила одну ногу из салона. Кончик тонкой шпильки коснулся влажного камня. Вторую ногу я приставила рядом, пытаясь найти равновесие, и мир под моими ногами просто поплыл.

Эти двенадцать сантиметров тончайшего каблука были созданы для красных дорожек, а не для реальности. Мои лодыжки предательски качнулись, и я почувствовала, как теряю опору. Гравитация безжалостно потянула меня вниз, прямо в грязную, широкую лужу, разлившуюся у самого порога машины.

Я уже зажмурилась, представляя, как элитное платье цвета шоколада мгновенно превращается в мокрую тряпку, но сильная рука железным обручем обхватила мою талию, буквально вдергивая меня обратно в вертикальное положение. Я больно вписалась плечом в твердую грудь Данила. Он вышел из машины следом, каким-то чудом оказавшись рядом в ту самую долю секунды, когда я начала заваливаться.

— Ну, как всегда, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и вибрирующий. — И даже не думай падать.

Я вцепилась в его локоть, пальцы в перчатках судорожно сжали дорогую ткань его пиджака.

— Данил, я не могу, — прошептала я. — Я не умею ходить на таких шпильках. Я сейчас растянусь прямо здесь в шпагате, на глазах у твоих партнеров. Пожалуйста, давай вернемся…

— Исключено, — отрезал он.

Он не отпустил мою талию, наоборот, прижал меня к себе еще плотнее, заставляя буквально опираться на него всем весом.

— Смотри на меня, — приказал он.

Я подняла взгляд.

— Сейчас ты выпрямишь спину. Твоя задача — просто переставлять ноги. Весь твой вес — на моей руке. Если ты упадешь, я упаду вместе с тобой, а я этого не допущу. Поняла?

Я сглотнула, глядя на огромную лужу, которую нам предстояло пересечь по пути к входу. Мимо проходили люди в строгих костюмах, кто-то оборачивался, разглядывая эффектную пару у черного седана.

— И улыбайся, — добавил он, наклонившись так близко, что его дыхание опалило мне щеку. — Ты — невеста Вольфа. Ты не боишься луж. Ты даже не замечаешь их наличия. Ты выше этого.

Он сделал первый шаг, уверенно и мощно, буквально переставляя меня вместе с собой. Каблук снова скользнул по влажной плитке, но железная хватка на моей талии не дала мне даже пошатнуться. Мы двигались медленно, как в замедленной съемке. Каждое движение было пыткой для моих непривыкших стоп, но поддержка Данила была настолько абсолютной, что через несколько шагов я поймала ритм. Я чувствовала себя марионеткой в руках опытного кукловода, но в этот момент я была ему благодарна.

Когда мы достигли сухой зоны под навесом небоскреба, он на секунду остановился. Его взгляд прошелся по мне — от растрепавшейся пряди волос до носков туфель.

— Видишь? — тихо сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на гордость. — Ты можешь всё, если я держу тебя.

Он перехватил мою ладонь и устроил её на своем предплечье. Шпильки всё еще казались мне пыткой, но теперь пути назад не было. Огромные стеклянные двери разъехались перед нами, открывая вид на роскошный холл, где нас уже ждали.

— Идем, — скомандовал он. — Пора показать городу, кого я привез из леса.

Глава 14. Дрессированный зверь

Я резко замерла, едва не вывернув лодыжку во второй раз. Во мне вспыхнуло возмущение. Я вцепилась в его локоть уже не ради опоры, а чтобы заставить его остановиться и посмотреть мне в глаза.

— Ты на что намекаешь?! — прошипела я, стараясь не привлекать внимания швейцаров, которые застыли в официальных поклонах. — «Привез из леса»? Я тебе не медведь с балалайкой и не диковинный зверек, которого ты выставишь напоказ ради забавы своих олигархов!

Данил остановился. Он медленно повернулся ко мне, и я увидела, как в его глазах, холодном сером омуте, было веселье. Он не отпустил мою талию. Напротив, он притянул меня ближе.

— Медведи с балалайками — это для туристов в ушанках, — его голос стал тихим и опасным, как шелест змеи в сухой траве. — А ты… ты — мой самый тщательно охраняемый секрет. Единственная девушка, которую я прятал от этого города столько времени.

— Прятал? — я горько усмехнулась. — Ты держал меня под замком!

— В глазах этих людей, — он кивнул в сторону сверкающего зала ресторана, где уже виднелись силуэты мужчин в дорогих костюмах, — «под замком» означает «только для личного пользования». Для них ты — тайна, за которую они готовы отдать миллионы.

Он слегка наклонил голову, изучая мою реакцию.

— А теперь убери это выражение оскорбленного достоинства с лица. Оно тебе очень идет, но сейчас мне нужна твоя лояльность. В этом зале сидят люди, которые улыбаются тебе, пока держат нож за спиной. Держись меня, не отпускай мою руку и делай вид, что ты безумно влюблена в меня.

Я хотела что-то возразить, но он не дал мне вставить ни слова.

— Если сыграешь свою роль до конца, вечером я отвечу на любой твой вопрос. Один вопрос — честный ответ. Идет?

Это была сделка с дьяволом, но цена была слишком заманчивой. Я сглотнула гнев, расправила плечи и заставила свои губы растянуться в подобии светской улыбки, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

— Один вопрос, — повторила я. — И ты не посмеешь солгать.

— Даю слово, — Данил выпрямился, поправил манжет и, снова взяв меня под руку, повел вперед. — А теперь пошли. Нас ждет «обед с акулами». Постарайся не стать их десертом.

Мы вошли в зал. Гул голосов мгновенно стих, и десятки оценивающих взглядов вонзились в нас. Я почувствовала, как пальцы Данила на моем плече слегка сжались. Он нервничал? Наверное, а может и нет, ведь именно он здесь ведет игру.

Я сделала шаг на своих проклятых шпильках, молясь только об одном: чтобы мой единственный вопрос вечером стоил этого унижения. Я мягко, почти невесомо, прижалась к его плечу. Мои пальцы, до этого судорожно сжимавшие его пиджак, теперь нежно поглаживали его ладонь.

— Данил, милый, — пропела я, глядя на него снизу вверх взглядом, полным фальшивого обожания. — Ты помнишь, что обещал, что мы не задержимся здесь дольше необходимого. Ты же знаешь, как я не люблю делить тебя с кем-то еще.

Вольф на секунду запнулся — видимо, не ожидал такой резкой смены декораций. Но он быстро сориентировался. На его лице расплылась та самая самодовольная, победная улыбка. Он явно наслаждался моментом: я — красивая, покорная и якобы влюбленная — была лучшим аксессуаром к его статусу. Он чуть сильнее прижал меня к себе, демонстрируя всем присутствующим: «Смотрите, я приручил эту строптивую девчонку». Только пока они не знают, что я с тяжелым характером, но ничего страшного.

— Конечно, радость моя, — отозвался он, и в его голосе прозвучало столько приторного тепла, что меня едва не стошнило. — Буквально пара слов с партнерами, и мы уедем.

Мы подошли к центральному столу. Начался раунд вежливого вранья, в котором я собиралась стать чемпионом. Я видела, как за столом переглянулись трое мужчин. В их глазах читалось недоверие, смешанное с завистью.

Внутри меня шевельнулось неприятное воспоминание. Прошлый раз, когда он просил меня о том же самом — стать его не настоящей девушкой. Тогда я тоже пыталась играть «идеальную пару», но всё пошло прахом. Стоило мне выпить пару бокалов вина для храбрости, как язык развязался, и я наговорила лишнего какому-то важному человеку. Честно, даже вспоминать не хочется… Но сегодня всё будет иначе.

Официант в белых перчатках подплыл к нам с подносом, на котором искрились высокие бокалы с жидкостью.

— Шампанского, мадам? — вкрадчиво спросил он.

Данил уже протянул руку, чтобы взять бокал для меня, но я опередила его.

— Нет, спасибо, — я лучезарно улыбнулась официанту, даже не глядя на алкоголь. — Предпочитаю минеральную воду с лимоном. Сегодня слишком прекрасный вечер, чтобы затуманивать его чем-то, кроме общения с моим будущим мужем.

Вольф замер с поднятой рукой, его улыбка стала чуть менее уверенной. Он ожидал, что я сейчас начну «заливать» стресс, как обычно, и стану легкой мишенью. Но нет. Сегодня я буду трезвой. Сегодня я буду идеальной. Я сделаю всё «по красоте» — так, что даже самые прожженные акулы бизнеса поверят, что я без ума от этого тирана. Но я бы не отказалась от бокальчика… Так, стоп. Мне нельзя!

— Воду, так воду, — хмыкнул Данил, забирая для себя бокал шампанского. — Моя невеста сегодня в строгом режиме, господа.

Он подмигнул партнерам, вызывая у них сальные смешки. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но маску не сняла. Я лишь чуть сильнее сжала его руку, изображая смущенную улыбку. Смейся, Данил. Смейся. Только смеяться будешь недолго.

За столом сидели трое. Самым неприятным был старик Ольшанский — человек, который видел в женщинах либо инкубаторы для наследников, либо украшение интерьера. Он смотрел на меня так, будто высчитывал мою рыночную стоимость по блеску моих серёжек. Пару раз я слышала о нем в заголовках статей в интернете. Писали о нем не самое лучшее, тем не менее он был важным человеком.

— Так вот она, та самая тайна Вольфа, — проскрипел Ольшанский, отпивая коньяк. — Красива. Данил Сергеевич, вы всегда умели выбирать… породистых.

Данил довольно «давил лыбу», развалившись в кресле. Он положил руку на спинку моего стула, едва касаясь моих волос. Этот жест выглядел покровительственно, почти по-хозяйски. Он буквально светился от самодовольства.

— Породистые требуют твёрдой руки, Виктор Захарович, — лениво отозвался Данил, глядя на меня с нежностью. — Но результат того стоит, не так ли?

Да что он несет? Могла бы я сейчас кинуть в него тарелку, но нельзя. Мне нужен этот вопрос. Он обещал.

— Он преувеличивает, — я мягко накрыла его ладонь своей, переплетая наши пальцы. — Твёрдая рука нужна только тем, кто не хочет идти рядом добровольно. А я просто не могу представить себя где-то ещё.

Я поднесла его руку к своим губам и легко коснулась костяшек пальцев. Секундный поцелуй, почти невесомый, но в зале будто воздух сгустился. Данил на мгновение замер — я почувствовала, как пульс под его кожей участился. Его улыбка стала ещё шире, почти торжествующей. И чему он так рад?

— О, как! — хохотнул Ольшанский. — Сдаюсь. Вольф, вы либо колдун, либо просто чертовски везучий сукин сын.

Вечер потек своим чередом. Мужчины обсуждали порты, логистику и откаты, а я сидела рядом, идеальная, тихая, время от времени шепча Данилу на ушко какие-то глупости, от которых он буквально расцветал. Я подкладывала ему лучшие кусочки, поправляла его галстук и смеялась над его шутками. Я делала всё по красоте.

В какой-то момент Ольшанский наклонился ко мне:

— Скажите, милочка, а вам не скучно с этим деспотом? Он же, небось, и шагу ступить не дает без охраны?

Данил напрягся, его пальцы на моем плече чуть сжались. Он ждал, что я скажу. Какой же этот дед противный! Я лишь пригубила воду, оставив на стекле едва заметный след помады, и посмотрела на старика с искренним сочувствием.

— Виктор Захарович, охрана — это не забор. Это рамка для картины. Разве вы бы оставили шедевр в пустой комнате без присмотра? Данил просто ценит то, что принадлежит ему. А я ценю то, как он умеет это защищать.

Данил довольно откинулся на спинку кресла. Если бы он был котом, он бы, наверное, замурлыкал. Наслаждайся. Мой честный ответ сегодня вечером будет стоить каждого твоего фальшивого вздоха.

Разговор за столом плавно перетек в другое русло. Ольшанский подал знак, и официанты, словно тени, растворились в глубине зала, оставив нас в своеобразном вакууме тишины.

Речь зашла о «Северном транзите» — масштабном портовом контракте, за который в этом году грызлись крупнейшие холдинги страны.

— Данил Сергеевич, — заговорил третий собеседник, мужчина помоложе, с бегающими глазами и слишком туго затянутым галстуком. Кажется, его фамилия была Котов. — Мы слышали, что министерство всё еще колеблется. Есть риск, что тендер продлят. А это… ну, вы понимаете, лишние траты и ненужные вопросы.

Как только он произнес это, за столом воцарилась такая тишина, что было слышно, как лопаются пузырьки в моем стакане с минералкой. Ольшанский замер с вилкой в руке. Котов побледнел, осознав, что, возможно, ляпнул лишнее. Данил не ответил сразу. Он медленно взял нож, отрезал кусочек идеально прожаренного стейка и так же медленно начал жевать. Тишина затягивалась, становясь густой, почти осязаемой. Даню уважали? Безусловно. Но сейчас я видела другое: его боялись. Боялись его молчания больше, чем чьих-либо криков.

— Колеблется? — наконец тихо переспросил Данил. Голос был ровным, лишенным эмоций, но от этого тона у Котова на лбу выступила испарина. — Министерство не колеблется, Котов. Оно ждет. А те, кто заставляет министерство ждать слишком долго, обычно обнаруживают, что их собственные активы начинают… таять.

Данил взглянул на Котова в упор. Тот судорожно сглотнул и опустил глаза в тарелку. Больше никто не решался вставить ни слова. Даже старик Ольшанский предпочел сосредоточиться на своем коньяке, не рискуя прерывать Данила. В этом кругу Данил был не просто бизнесменом, он был хищником, который уже пометил территорию. Я поняла, что это мой выход. Нужно было разрядить эту свинцовую тяжесть, но сделать это так, чтобы возвысить Данила еще больше.

— Милый, — я мягко коснулась его предплечья, привлекая внимание к себе. Все за столом уставились на меня. — Не будь так строг к ним. Не все обладают твоим стальным терпением и умением просчитывать ходы на десять шагов вперед.

Я повернулась к Котову и ослепительно улыбнулась, словно прощая ему его маленькую слабость.

— Данил Сергеевич просто не любит пустых слов о «рисках», когда всё уже решено. Ну, я думаю вы и так хорошо это знаете. Разве ты не говорил мне утром, дорогой, что бумаги по «Транзиту» — это лишь формальность, которая будет улажена к пятнице?

Данил повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнул интерес. Я только что подтвердила его статус «всемогущего» перед партнерами, при этом сославшись на некий приватный, интимный разговор, которого на самом деле не было. Я сделала вид, что он доверяет мне свои самые важные тайны.

Для мужчин за столом это был сигнал: эта девушка — не просто кукла. Она — его доверенное лицо. А значит, ее ценность (и его власть над ней) возрастает в разы.

— Говорил, — Данил накрыл мою руку своей ладонью и сжал её чуть сильнее, чем требовалось. В этом жесте была и благодарность за поддержку, и предупреждение не заигрываться. — К пятнице вопрос будет закрыт. Окончательно.

— Ну, раз сама прекрасная леди так спокойна, то и нам нечего волноваться, — Ольшанский попытался вернуть беседе непринужденный тон, но его голос всё еще слегка дрожал.

Данил победно обвел взглядом присутствующих. Он был королем этого вечера. А я была его идеальной королевой — трезвой, преданной и невероятно опасной в своей покорности. Я чувствовала на себе его тяжелый, горячий взгляд. Он явно был впечатлен моим «выступлением».

Оставшаяся часть ужина прошла спокойно. Вопрос с контрактом был решён парой его коротких, резких фраз, которые не оставляли места для дискуссий. Ольшанский и Котов лишь кивали, стараясь не смотреть Вольфу в глаза. Данил был в своей стихии — он упивался страхом и уважением, которые источали эти люди.

— Нам пора, — Данил отодвинул стул, не спрашивая, а констатируя факт.

Мы ушли первыми. Это был ещё один жест его силы — он не дожидался финала вечера, он сам был его финалом. Все остальные остались сидеть, провожая нас взглядами, полными благоговения и тихой зависти. Когда мы вышли в холл, я почувствовала, как предательски дрогнули колени. Эти каблуки были настоящим орудием пыток. Чтобы не влететь носом в зеркальный пол, я вцепилась в его локоть так крепко, как только могла. Для Данила это выглядело как высшее проявление слабости и привязанности. Он накрыл мою ладонь своей, чуть приобняв меня за талию, помогая сохранить равновесие.

— Ты сегодня превзошла себя, — негромко сказал он, когда мы вышли на ночной воздух. — Мне нравится эта твоя новая… покорность. Она тебе к лицу.

Я промолчала, лишь кротко опустив ресницы. Мы шли к машине, но мой взгляд зацепился за яркие огни неподалеку. Прямо на площади у ресторана раскинулась вечерняя ярмарка. Деревянные лавки, украшенные гирляндами, пахли хвоей, корицей и свежим деревом. Это выглядело так контрастно после холодного пафоса ресторана, что я не удержалась.

— Данил, подожди секунду, — я потянула его за рукав в сторону огней.

Он недовольно нахмурился, глядя на часы, но, видимо, сегодняшний триумф сделал его необычайно щедрым.

— Пять минут. Не больше.

Мы медленно пошли вдоль рядов. Здесь были изделия из кожи, авторская посуда, какие-то кованые подсвечники. Настоящие безделушки.

Я остановилась у лавки с игрушками ручной работы. Мастер явно вкладывал душу в каждое изделие. Мой взгляд замер на одной из них.

Это была лисица. Небольшая, сшитая из качественной рыжей ткани, с пушистым хвостом и невероятно хитрыми глазами-бусинками. В её облике было что-то такое… знакомое. Она выглядела мягкой и безобидной, но этот лукавый прищур выдавал в ней хищника, который просто ждет своего часа.

— Смотри, какая милая, — прошептала я, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев мягкой ткани.

Я засмотрелась на неё, на мгновение забыв о роли, о каблуках и о человеке, который стоял за моей спиной. Лиса — символ хитрости. Она всегда находит выход из капкана, даже если для этого приходится оставить в нем часть себя.

— Хочешь эту ерунду? — голос Данила прозвучал над ухом, возвращая меня в реальность

— Она просто… особенная, — ответила я, не отрывая взгляда от игрушки. — Посмотри на её глаза. Она точно знает какой-то секрет, о котором мы даже не догадываемся.

Данил усмехнулся, доставая бумажник. Для него это было очередным актом «кормления питомца». Купить игрушку, чтобы я была довольна.

— Забирай свою лису, — бросил он, расплачиваясь с продавцом, даже не глядя на сумму.

Продавец протянул мне игрушку, и я прижала её к себе. Она была теплой.

— Спасибо большое, — я снова посмотрела на Данила той самой «влюбленной» и «благодарной» девушкой, которую он хотел видеть.

Мы сели в машину. Дверь тяжело захлопнулась. В салоне воцарилась тишина. Я устроилась на заднем сиденье, прижимая к себе пушистую лисицу. Я смотрела в её черные глазки-бусинки, которые поблескивали в свете пролетающих мимо фонарей. В них отражался холодный блеск моих собственных глаз.

— Прям как ты, — раздался тихий, бархатный голос Данила.

Я вздрогнула и подняла на него взгляд. Он смотрел на меня через салонное зеркало. Его локоть покоился на подлокотнике, а пальцы лениво постукивали по рулю.

— О чем ты? — я притворилась, что не поняла, и слегка наклонила голову, заставляя прядь волос упасть на лицо. — О лисе?

— О ней, — он кивнул на игрушку, но его взгляд продолжал сканировать моё лицо. — Такая же на первый взгляд безобидная, милая…, и такая же хитрая. Ты сегодня на ужине была просто великолепна. Знаешь, я ведь на секунду почти поверил, что ты действительно переживаешь за мои контракты.

Он потянулся ко мне и медленно, кончиками пальцев, провел по уху игрушечной лисы, а затем перевел руку на мою щеку, заправляя волосы мне за ухо. Его прикосновение было властным, собственническим.

— Ты очень умная девочка, — в его голосе проскользнула опасная нотка. — И эта твоя «лисица» внутри… она мне нравится. Главное, чтобы она не забывала, кто её хозяин.

— Разве у лис бывают хозяева, Данил? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Их можно только приручить. Или думать, что приручил.

Он усмехнулся, и в этой усмешке была неприкрытая охотничья азартность. Он явно наслаждался этой игрой.

— Мы это еще проверим, — он убрал руку и откинулся на спинку сиденья, не сводя с меня глаз. — Но сегодня ты заслужила награду. За лояльность. И за то, что сделала меня в глазах этих идиотов еще могущественнее.

Я крепче прижала к себе игрушку, чувствуя, как внутри нарастает решимость. Момент был идеальным: он был доволен, он чувствовал себя победителем, и он сам загнал себя в ловушку собственного обещания.

— Данил, — я позвала его тихо, но твердо. — Ты помнишь наш уговор? — я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Ты обещал мне один вопрос. Честный ответ на любой мой вопрос. Без уверток и лжи.

Данил замер. Он явно не ожидал, что я воспользуюсь этим купоном прямо сейчас.

— Помню, — медленно произнес он, и в его голосе послышался интерес. — Слово Вольфа стоит дорого. Спрашивай, лисица. Только подумай хорошо — второго шанса не будет.

— Почему ты меня спас? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела подумать. — Тогда… у тебя было тысячи причин избавиться от меня. Я была лишней, я была угрозой, я была свидетелем того, чего видеть не должна была. Ты мог убить меня одним движением руки, и никто бы никогда не нашел тела. Но ты вытащил меня. Зачем? Для чего я тебе на самом деле?

Тишина в салоне стала осязаемой. Данил не ответил сразу. Он продолжал смотреть на меня.

— Убить тебя было бы слишком просто, — его голос стал едва слышным шепотом, от которого по коже пошли мурашки.

Он протянул руку и коснулся пальцами моего подбородка, заставляя смотреть на него. Его слова меня стали пугать.

— Я увидел в твоих глазах тогда не только страх. Я увидел там готовность перегрызть горло любому, кто к тебе прикоснется. Мне, в том числе. Ты была как редкий клинок, который затупился в плохих руках. Мне захотелось узнать — смогу ли я тебя перековать. Смогу ли я приручить то, что по определению приручить нельзя.

Он сделал паузу, и его глаза хищно блеснули.

— Ты спрашиваешь, для чего ты мне? Ты — мой самый рискованный проект. Моя личная авантюра. Я спас тебя не из жалости, забудь об этом слове. Я спас тебя, потому что хотел посмотреть, как ты будешь пытаться меня уничтожить, когда поймешь, что я — единственное, что отделяет тебя от бездны.

Данил отстранился, его лицо снова стало непроницаемой маской.

— Ответ получен? — холодно спросил он и отвернулся.

Я лишь кивнула, чувствуя, как похолодели кончики пальцев. Он не просто спас меня. Он выбрал меня в качестве своей самой опасной игры. И теперь я знала: он ждет моего хода. Он ждет, когда я нападу. Все слишком странно и запутано.

— Слушай, а зачем ты вообще меня брал на этот обед? Я там не особо-то и нужна была. Сидела, как красивая ваза, пока вы терли свои терки.

Данил тогда даже не повернул головы. Он только тонко улыбнулся и завел мотор, слушая его мощное урчание.

— Ха, просто так, — бросил он, выруливая на трассу. — Было интересно посмотреть.

— Ты в своем уме?! — я тогда даже дар речи на секунду потеряла. — То есть ты потащил меня в это логово просто ради своего любопытства?

— А что? — он на мгновение отвел взгляд от дороги и посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было столько самодовольства, что мне захотелось его ударить. — Мне понравилось. Как ты держишься, как говоришь, что любишь меня… Это было увлекательное зрелище.

Глава 15. Моя гламурная лисица. Даниил Вольф

Лия Риверс. Моё личное проклятие и моё самое сильное искушение.

Она сумасшедшая. В самом прекрасном и пугающем смысле этого слова. Вчера в ресторане она снова это доказала — она сначала бросается в бой, делает, говорит, ранит, а уже потом, возможно, задумывается о последствиях. Она — чистое пламя, которое не поддается контролю. И каждый божий день я чувствую, как влюбляюсь в неё всё сильнее, вопреки здравому смыслу, вопреки правилам «Синдиката», вопреки самому себе.

Я закрываю глаза и вижу её лицо. Эти глаза… серые, как утренний туман над рекой. В них можно затеряться, в них можно утонуть, и я, кажется, уже на самом дне. Она считает меня врагом. Она смотрит на меня с такой нескрываемой ненавистью, что это должно бы меня отталкивать, но вместо этого я схожу по ней с ума.

Мне нельзя её касаться. Я не имею права даже на один поцелуй, потому что в её мире я — чудовище, которое заперло её в золотой клетке. Я вижу, как дрожат её губы, когда она злится, и всё, чего я хочу в этот момент — это прижать её к себе, заставить замолчать и просто чувствовать её тепло. Но я остаюсь холодным. Я надеваю маску отстраненности, как броню, потому что боюсь: если я дам слабину хотя бы на секунду, она увидит, насколько она надо мной властна.

Я соврал ей. Гнусно и расчетливо соврал, сказав, что спас её только ради какого-то «проекта», ради «перевоспитания». Я видел, как её это задело, как погас огонек надежды в её глазах, и это едва не разорвало мне сердце. Но я не могу рассказать ей правду.

Правда в том, что в тот день я вытащил её из ада, едва не заплатив за это собственной жизнью. Я стоял на грани, я чувствовал дыхание смерти, но единственное, что имело значение — чтобы она дышала. Я не могу рассказать ей, через что мне пришлось пройти, чтобы она сейчас сидела в этой безопасности, пусть и ненавидя меня. Истинная история того спасения слишком черная, слишком болезненная. Она ранит её нежное сердце, а я больше всего на свете не выношу её слез. Мне проще быть для неё тираном, чем позволить ей узнать, насколько она уязвима в этой игре теней.

Я пытаюсь защитить её всеми силами. Каждое моё решение, каждый резкий приказ, каждый охранник приставленный за ней — это попытка удержать её на плаву. Но чем сильнее я сжимаю кольцо защиты, тем яростнее она сопротивляется. Гордая лисица. Она злится, она царапается, она ищет способы ударить меня побольнее, не понимая, что это все ради нее.

Лия Риверс — туман, в котором я заблудился добровольно. И я готов оставаться в этом тумане вечно, лишь бы знать, что она жива и однажды, возможно… когда-нибудь… она посмотрит на меня без тени вражды в этих невероятных серых глазах.

А пока я буду играть свою роль. Буду холодным, буду расчетливым. Буду её врагом, который готов сжечь весь мир, лишь бы она продолжала в нем улыбаться. Даже если эта улыбка будет предназначаться не мне.

А в ресторане? Когда она там, перед всеми этими хищниками, вдруг обернулась ко мне и назвала «милым» я едва не расклеился. В тот момент весь мой ледяной фасад, который я тяжело выстраивал, дал трещину. Это слово, сорвавшееся с её губ таким мягким, сахарным тоном, ударило меня сильнее, чем любая пуля. Каждое её слово о том, как она «любит» меня, заставляло моё сердце вздрагивать. Я задыхался от этой иллюзии. Мне так отчаянно, до боли в груди хотелось, чтобы это было правдой. Хотя бы на секунду. Но я видел её насквозь. Я знал, что это лишь роль. Очередная её дерзкая выходка, манипуляция ради собственной выгоды. Она играла мной, как дорогой скрипкой, зная, на какие струны нажимать. Слишком смелая, слишком безответственная… и слишком, до безумия красивая.

Лия, посмотри на меня! Я не тот монстр, которым ты меня считаешь. Я тот, кто готов сжечь этот город ради твоего спокойствия». Но я молчал. Момент был не тот. Я найду другой, когда она будет готова слушать, а не только обвинять. Эта любовь… она доводит меня до грани. Я — человек дела, стратег, но когда она рядом, я не могу думать о работе. Все цифры, графики и угрозы «Синдиката» превращаются в белый шум, стоит мне только почувствовать ее запах.

А потом была Лиза… Моя маленькая племянница. Я был искренне рад, что она полюбила Лию. Лиза чувствует людей чистым сердцем, и то, что она потянулась к этой строптивой девчонке, значило для меня больше, чем я готов признать. Но когда Лиза задала тот вопрос… «Тетя Лия, а ты любишь дядю Даню?» — я буквально замер.

В тот миг я испытал первобытный страх. Я, человек, не боящийся смерти, испугался ответа хрупкой девушки. Я знал, что она скажет. Знал, что она меня ненавидит. И всё же её «нет», произнесенное в такой легкой, почти небрежной форме, полоснуло по мне острой бритвой. Она не видит во мне спасителя. Для неё я враг. Но Боже, как же невыносимо быть рядом с ней. Каждое случайное прикосновение к её коже — в машине, когда я помогаю ей выйти, или когда наши пальцы сталкиваются за столом — превращается в пытку. Это невыносимо приятное чувство, ток, который прошивает меня насквозь, напоминая, что я всё еще жив. И что я абсолютно, безнадежно болен этой лисицей.

Без неё я уже не смогу. Даже если она будет ненавидеть меня вечно, я буду рядом. Буду её тенью, её невидимым щитом. Потому что её ненависть — это всё же связь. А я слишком жаден, чтобы отпустить даже эту тонкую нить, связывающую нас. Лия — это мой личный хаос. С ней я схожу с ума от её выходок, но без неё мой мир превращается в стерильную, мертвую пустыню. Она бывает такой глупой в своей неосторожности, такой нерассудительной, но в этой её непосредственности и есть вся жизнь, которой мне так не хватает.

Когда она выпивает лишнего — а это происходит слишком быстро — она становится еще более неуправляемой. Я злюсь, я ворчу, я пытаюсь привести её в чувство, но на самом деле… на самом деле в эти моменты её броня спадает. Она перестает выстраивать между нами баррикады из колкостей. И тогда мне приходится брать всё на себя, заботиться о ней, нести её на руках, чувствуя её дыхание на своей шее. Это мука, потому что она так близко, и это блаженство, потому что в эти минуты она принадлежит только мне.

Но тот ее танец под дождем… Я никогда этого не забуду. Я должен был увести её, отругать за то, что она промокнет и заболеет, но я просто замер. Я смотрел на неё, как на какое-то божество, сошедшее с небес в этот грязный, порочный мир. Капли воды на её коже, промокшая одежда, которое облепило её тело, подчеркивая каждый изгиб… Она выглядела такой свободной. Такой настоящей. В тот момент мне плевать было на «Синдикат», на врагов и на свои правила. Я просто стоял и смотрел, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это мгновение. Она танцевала, не замечая ничего вокруг, а я понимал, что готов отдать всё своё состояние, всё своё влияние просто за то, чтобы она когда-нибудь вот так же искренне рассмеялась, глядя мне в глаза.

Она — моя слабость, которую я не могу себе позволить, но и от которой никогда не откажусь. Пусть она дерзкая, пусть не ответственная, пусть она ненавидит меня — мне плевать. Пока я могу видеть её, пока могу чувствовать её запах, я буду продолжать этот танец на краю пропасти. Потому что без неё эта пропасть — всё, что у меня останется.

Я смотрю на неё и в голове только одна мысль: «Где ты была раньше?». Она — мой личный сорт безумия. Вся такая неправильная, колючая, вечно ищет проблемы на свою голову, но, черт возьми, как же она притягивает.

В клубе или на приеме — неважно — на неё смотрят все. Мужчины сворачивают шеи, а я просто стою в тени, сжимаю стакан с виски и чувствую, как внутри закипает собственнический инстинкт. Хочется подойти, накинуть свой пиджак на её плечи и сказать всем: «Глаза в пол. Она моя. Была, есть и будет». Она — моя лучшая ошибка. Мой самый красивый грех.

Пусть ты «глупая», пусть с тобой сложно, пусть ты напиваешься и мне приходится не спать ночами, присматривая за тобой. Мне это нравится. Мне нравится быть твоим единственным берегом. Ты — та самая, ради которой хочется бросить всё и просто ехать по ночному городу, слушая, как ты сопишь на пассажирском сиденье.

Глава 16. Возвращайся

Дни, проведенные в его доме, стали для меня уже чем-то вроде уютного, но все же временного пристанища. Комфорт, забота — все это было так приятно, но где-то глубоко внутри, как заноза, сидело острое желание вернуться домой. Туда, где все было привычно, где моя собственная жизнь, мои дела, моя компания, которая, казалось, забыла обо мне, ждали моего возвращения. Я чувствовала себя чужой в этом благополучию, словно цветок, вырванный из родной почвы.

Вечер опустился на город, окутав все мягким, бархатным сумраком. Дома я была одна. Данил, похоже, как обычно, задержался. Я сидела у окна, глядя на мерцающие вдалеке огни, когда раздался стук в дверь. Это точно не Даня, он бы не стал стучаться, у него есть ключи. Ани сегодня тоже не должно быть. Она взяла выходной. Кто мог прийти в такую позднюю пору? У меня не было оружия, так что мой выбор пал на сковороду. Всегда рабочая вещь. Осторожно подойдя, я приоткрыла дверь.

На пороге стояла незнакомка. Ее полуоткрытое платье, казалось, было соткано из теней и шелка, облегая ее стройную фигуру. Ее темные кудрявые волосы спадали с плеч. Она удивленно подняла бровь, увидев меня, и в ее глазах мелькнуло замешательство, быстро сменившееся холодным недоверием.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — ее голос был обманчиво мягким. Её взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивая. — Грабительница? Или, может новая служанка, приставленная убирать и готовить?

Ее слова ударили по моему самолюбию. Я служанка этому засранцу?! Ни за что! Не за какие деньги. Так и плюсом я готовить плохо умею. Сам гляжу справляется не плохо.

Её взгляд стал более настороженный, она явно начала подозревать что-то другое. В ее глазах читалась новая волна недоверия.

— Ах ты мерзавка!.. — вдруг она громко закричала на меня — Сколько ты с ним встречаешься?

— С кем?.. — устало посмотрела на неё.

— С Данюшей! Он мой! Я уже с ним 3 месяца, — завопила девушка.

«С Данюшей»?! Меня затошнило от таких ласковых кличек этого белокурого. Я и он?! Да я с ним спать не лягу рядом! Что за абсурд?

— Вы неправильно все… — попыталась я рассказать ситуацию, но она мне не дала договорить.

— Что он в тебе нашел? Ты же доска.

Я держалась из последних сил, чтобы этой сковородой, которую я все держала при себе, не вдарить ей со всей силы. Она как будто красавица. Всё нарощенное. Это уже вопрос к «Данюше», что ОН в ней нашёл.

Мы стояли пару секунд, обмениваясь недоверчивыми взглядами, пытаясь понять, кто есть кто в этой запутанной игре. Дверь снова распахнулась. Данил вошел, уставший, но с привычной легкой улыбкой, которая, однако, тут же сползла с его лица, когда он увидел нас.

— Варя?.. Ты что тут делаешь?.. — удивленно он посмотрел на неё.

Не успев опомниться, девушка бросилась к нему, обвивая его шею руками. Ее объятия были полны страсти и… требования. А я стояла в стороне, наблюдая за этой сценой, и закатила глаза.

— Вы еще поцелуйтесь, — усмехнулась я.

Девица повернула на меня голову, и недовольно цыкнула. И поцеловала его. Да так страстно, что я не могла ничего сказать. Я стояла, словно приросшая к полу, наблюдая за этой картиной, которая разворачивалась передо мной, как театральная постановка, которая была ну уж слишком профессиональной.

Внутри меня бушевала буря. Не любовь, нет. Я отчетливо понимала это. Я не любила Данила. Наши отношения были чем-то иным — смесью благодарности, привязанности, возможно, даже восхищения, но не той глубокой, всепоглощающей любви, которая рождает ревность. И все же… что-то внутри меня сжималось, словно от удара. Злость. Необъяснимая, иррациональная злость, которая поднималась из глубины души, обжигая мои легкие.

Почему я злилась? Ведь это не моя забота. Это его жизнь, его право выбирать, с кем он проводит вечера, кого он обнимает и целует. Я была здесь «гостьей», зависимой от его милости, и мое место было молча наблюдать, не вмешиваясь, не претендуя. Но по реакции девушки, она не знала, что в этом доме появился новый временный «жилец». Почему он не сказал ей? Она как-никак его девушка или быть может и жена. Почему он не сказал мне? Хотя, кто я такая чтобы он говорил мне о своей личной жизни? Правильно, никто.

Но где-то глубоко, за пеленой обиды и злости, таилось что-то иное. Что-то, что я не смела признать даже перед собой. Возможно, это было страх. Страх потерять это хрупкое равновесие, эту безопасность, которую он мне дарил.

Я смотрела на них, чувствуя, как внутри меня поднимается волна отвращения. Не к нему, не к ней, а к самой себе, к этим непонятным, неуправляемым эмоциям. Я чувствовала себя слабой, беспомощной, заложницей собственных чувств. И в тот момент, когда я ощутила, как мои глаза начинают щипать от подступающих слез, я приняла решение. Это было не решение из любви, не решение из обиды. Это было решение из самосохранения.

Я развернулась, стараясь не выдать своего внутреннего смятения, и ушла. Ушла, оставив их наедине, оставив бурю своих чувств наедине с собой. Потому что в этот момент я поняла: я не могла больше оставаться свидетельницей этой сцены, не поддавшись разрушительному огню своих эмоций. Мне нужно было время. Время, чтобы разобраться в себе, понять, что движет мной, и вернуть контроль над своими эмоциями.

Я поднялась в свою спальню. Упав на кровать, я позволила себе глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Осмотревшись по сторонам, будто в первые, мне показалось, что комната стала сужаться и потолок вот-вот упадет на меня.

Я заставила себя посмотреть на свои руки. Они все еще дрожали. Дрожали от злости, от обиды, от того необъяснимого чувства, которое разъедало меня изнутри. Это было похоже на яд, который медленно, но верно проникал в каждую клеточку моего существа. Почему я злилась? Этот вопрос бился в моей голове.

В тот же вечер, когда я погрузилась в пучину своих размышлений, в гостиной разыгралась другая сцена. Звуки приглушенных голосов достигли моей комнаты, но я не обратила на них внимания, погруженная в свой внутренний мир. Однако, спустя некоторое время, тишину нарушил резкий, возмущенный голос Дани, а затем — приглушенный плач. Это я услышала прекрасно.

Я приоткрыла дверь, прислушиваясь. Слова Шрама были полны холодной решимости:

— Варя, это бессмысленно. Ты должна понять. Я никогда не любил тебя. Не тогда, не сейчас.

Ее голос, дрожащий от слез, попытался возразить:

— Но Данюш… Мы же знакомы с тобой много лет… Ты был моей первой любовью! Я так любила тебя, когда мы учились в школе. Я ждала тебя все эти годы…

— Ты ждала не меня, — перебил ее Даня, его голос стал еще более твердым. — Ты ждала образ, который сама себе создала. А я… я никогда не был тем, кем ты себе представляла. Это было давно, и прошло. А теперь уходи.

— То есть, — всхлипывая и со злостью высказывала ему девушка — вот ее ты любишь, — указала на мою дверь в спальню. Мне повезло, что они меня не заметили. — Она лучше меня?!

— Что ты несешь, Варь? Успокойся и поезжай домой.

Любовь со школьной скамьи. Как банально. Как приторно и жалко. Столько лет прошло, а она всё еще бьется в закрытую дверь, за которой живет человек с ледяным сердцем. Неужели она не видит, что для него она лишь досадная помеха?

Ее всхлипывания становились громче, но Данил был непреклонен. Он вытолкнул ее за дверь, захлопнув ее перед носом барышни.

Когда я, наконец, вышла из комнаты, и то мне пришлось, потому что я хотела пить, Данил сидел в гостиной, глубоком кресле. По телевизору что-то транслировалось без звука — просто мелькающие кадры, которые, кажется, его совершенно не интересовали. В отсветах пламени его профиль казался высеченным из камня, суровым и опасно красивым.

На кухне я налила стакан ледяной воды и выпила его залпом, чувствуя, как внутри всё постепенно остывает. Но его присутствие за спиной ощущалось как натянутая струна.

— Прости за этот театр, — вдруг произнес он. — Я не планировал, что сегодня нас посетят призраки моего прошлого. Тем более такие шумные.

— Театр? Скорее, дешевый фарс. Твои поклонницы такие же утомительные, как и ты сам. Держать их на коротком поводке — твоя обязанность, а не моя проблема. Мне неинтересно смотреть на эти брачные танцы из средней школы.

Данил медленно повернулся в кресле, и я увидела на его губах ту самую ироничную ухмылку, которая всегда заставляла меня хотеть что-нибудь в него бросить.

— Вот как? — он прищурился. — А, по-моему, ты выглядишь… скажем так, излишне взвинченной для человека, которому «неинтересно».

Он поднялся и медленно, по-хищному лениво, направился в мою сторону. Я инстинктивно отступила назад, пока не уперлась спиной в столешницу.

— К чему эти колючки? — он остановился в паре шагов, и я почувствовала тепло, исходящее от него. — Только не говори мне, что ты ревнуешь. Это было бы слишком… лестно для меня.

Я выдавила из себя короткий, сухой смешок, глядя ему прямо в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всю свою неприязнь.

— Ревную? Единственное чувство, которое я испытываю, когда вижу, как тебя кто-то целует — это глубокое сочувствие к этой несчастной. И острое желание пойти и тщательно вымыть руки с мылом, просто потому что я нахожусь с тобой в одном помещении.

— О, как официально, — он наклонился чуть ближе, вторгаясь в моё личное пространство. — «Сочувствие». «Неприязнь». Ты так старательно подбираешь слова, будто пытаешься убедить в этом саму себя.

— Мне не нужно себя убеждать, — прошипела я, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. — Ты мне противен. Весь твой мир, твои тайны, твои бывшие девицы, которые вешаются на тебя при каждом удобном случае… Ты просто напоминание о том, как несправедлива жизнь, раз она позволяет таким людям, как ты, чувствовать себя хозяевами положения.

— Но всё же, — он протянул руку и едва коснулся пряди моих волос, заставляя меня вздрогнуть, — Ты всё еще смотришь на меня так, будто хочешь либо убить, либо…

— Либо убить, — перебила я, отпихивая его руку. — Второго варианта не существует, даже не надейся. Твои фанатки могут и дальше поклоняться твоему алтарю, а я предпочитаю помнить, кто ты есть на самом деле.

Он не двигался, лишь следил за мной тяжелым, непроницаемым взглядом, от которого по коже пробежал неприятный холодок.

— Завтра, — произнес он ровным, лишенным всяких эмоций голосом, — я отвезу тебя обратно. Со всеми твоими вещами.

Я замерла, едва не выронив стакан.

— Ты можешь идти на все четыре стороны, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, словно вопрос нашего «сожительства» был для него такой же рутиной. — Возвращайся к своей старой жизни, к своим делам. Ты больше здесь жить не будешь.

Внутри меня что-то оборвалось. Сначала — шок. Острый, колючий, как удар током. Я смотрела на него, пытаясь осознать услышанное. Это же то, чего я хотела! Это был мой шанс. Вернуться к Кольцовой, окунуться в привычный хаос нашей компании, снова стать собой — той, у которой нет проблем, нет этого «белокурого дьявола» рядом, нет бесконечного напряжения, которое сжирало меня изнутри.

Я представила себе эту свободу, и губы невольно дрогнули в предвкушении. Наконец-то. Никаких допросов, никаких слежек, никакой игры в «идеальную спутницу».

Но, к моему ужасу, радость оказалась какой-то блеклой, словно выцветшая фотография. Где-то глубоко, под слоями облегчения, заворочалось тягучее, неприятное чувство. Оно было смутным, липким — я не могла его поймать, не могла назвать. Это было похоже на то, как будто ты привыкаешь к шуму дождя за окном, а когда он вдруг стихает, становится невыносимо неуютно. Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к этому раздражающему присутствию. К его запаху, к его язвительным комментариям, даже к этой чертовой золотой клетке, которая почему-то стала почти… привычной.

— Рада это слышать, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Давно пора было прекратить этот фарс.

Я развернулась, чтобы уйти, но ноги стали словно ватными. Каждый шаг к лестнице давался с трудом. Я не хотела признавать это даже самой себе, но эта «привязанность», которую я так отчаянно гнала от себя, оказалась намного сильнее, чем я думала. Я ненавидела его, это была чистая правда. Но я вдруг отчетливо поняла, что в моей привычной, старой жизни теперь чего-то будет катастрофически не хватать. И от этой мысли стало по-настоящему страшно.

Глава 17. На краю

Следующее утро встретило меня той же осенней тишиной, но с легким привкусом тревоги. Данил снова уехал. Его деловые поездки были такой же неотъемлемой частью его жизни. Он обещал вернуться вечером. Вечером я вернусь домой. И начну снова жить как жила. Надеюсь, я больше не пересекусь с Вольфом, и его компанией. Пусть с ними разбираться будут другие. Да. Так и скажу Дарье Александровне. На такие задания я больше не клюну.

Спустившись на кухню, я увидела, что солнце уже высоко. Его лучи пробивались сквозь высокие окна, играя на резной поверхности стола.

Примерно через час, когда я уже почти забыла о том, что я одна, в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Стук, который прозвучал как эхо в этой лесной глуши.

Я замерла. Данил уехал всего час назад. Он не мог вернуться так быстро. Его дела всегда требовали времени, а дорога сюда была неблизкой. Кто это мог быть? Грибники? Туристы? Или кто-то… другой? Опять его Варвара любезная приехала? Я встала, осторожно подошла к окну. Сердце сжалось. Никого. Только деревья, усыпанные золотыми листьями, и пустая дорога, ведущая в чащу. Может, мне показалось? Или стук был слишком тихим, чтобы его можно было точно локализовать? Но стук повторился. На этот раз громче. Более уверенно.

Я подошла к массивной входной двери. Прислушалась. Сквозь дерево доносился тихий мужской голос. Он был незнакомым. Точно не Вольфа.

— Эй! Есть кто-нибудь? — голос был вежливым, но с ноткой нетерпения.

Я глубоко вдохнула. Пора было решать. У меня был выбор: остаться в безопасности, делая вид, что меня нет дома, или узнать, кто там. Моя жизнь, построенная на смелости и принятии решений, требовала от меня второго. Я мельком огляделась, в поисках оружия, чтобы если что защититься. Но этот балбес всё спрятал от меня! Даже сковороды! Ладно, Лия, будешь в рукопашную. О чем я в дальнейшем пожалела.

Я осторожно повернула массивный ключ в замке. Механизм отозвался глухим щелчком. Затем, крепко сжимая дверную ручку, я медленно приоткрыла дверь.

На пороге стоял мужчина. Среднего роста, с рыжими волосами, уложенными в аккуратную прическу. На нем был строгий костюм, который, казалось, идеально сидел на его фигуре. Его лицо было гладко выбритым, с проницательными зелеными глазами, которые сейчас смотрели на меня с явным любопытством.

— Доброе утро, — произнес он, его голос был спокойным и деловым. — Прошу прощения за беспокойство. Я, кажется, ошибся адресом. Я ищу господина Даниила Сергеевича Вольфа. Он здесь проживает, не так ли?

Я прищурилась. Он знал Даню. Но почему тогда он приехал сюда, а не к нему в офис?

— Он уехал, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Он будет вечером.

— Уехал? — мужчина слегка нахмурился. — Это… неожиданно. Я должен взять кое-какую папку с документами.

Он сделал шаг вперед, и я невольно отступила, снова прикрыв дверь. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем по гостиной, залитой солнечным светом. Мне показалось, что в его глазах мелькнул какой-то интерес, едва уловимый, но от этого еще более тревожный.

— Простите, — сказал он, — но я должен быть уверен, что попал именно туда. Вы, случайно, не… новая сотрудница господина? Или… возможно, кто-то, кого он временно приютил?

Его вопрос застал меня врасплох. «Временно приютил». Это звучало так унизительно. Снова та самая роль, которую я так старательно пыталась играть.

— Я… — начала я, но осеклась. Что я могла ему сказать? Что я здесь временно? Что я — никто?

— Я понимаю, что это может быть неудобно, — продолжил он, заметив мою растерянность. — Это очень важные бумаги, они связаны… с определенными сделками.

«Сделки». Слово, которое в нашей работе бурю эмоций. Связанные с мафией. И вот этот человек, в дорогом костюме, явно имел к этому отношение.

— Может быть, вы заедите потом? — предложила я, пытаясь вернуть себе контроль. — Когда Данил вернется, я передам, что вы заходили.

Мужчина посмотрел на меня внимательно, словно пытаясь прочитать мои мысли. В его глазах я увидела холодную оценку.

— «Данил»? — переспросил он меня. — Как я понимаю, вы очень близки, что называете господина по имени.

Во какой он у нас важный, только по фамилии и называй, либо по кличке как собаку. Этот человек, этот незнакомец, приехал с очень важными делами. И мое присутствие здесь, в этом доме, который теперь стал для меня чем-то большим, чем просто временное убежище, было, по его словам, связано с «делами» Данила.

Не дождавшись моего ответа, он схватил ручку двери и открыл её полностью и вошёл внутрь.

— Я… — начала я, но он снова прервал меня.

— Раз вы хорошо знакомы с господином Вольфом, то скорее всего знаете, где лежат мне нужные документы, — посмотрел он с презрением на меня.

— Извините, но я не знаю. Зайдете позже, когда он будет дома, — сомнений насчет этого человека, становилось все больше и больше.

— Врешь, — насмешливо протянул человек. И резко заломил мои руки.

Тишину комнаты нарушило настойчивое скрежетание двери, и в помещение вошли ещё двое. Их присутствие мгновенно сгустило воздух, предвещая беду. Второй, подойдя вплотную, наклонился ко мне, его голос прозвучал как змеиный шепот:

— Где секретные документы?

— Я не в курсе. Я даже не знаю, кто вы и что вы от меня требуете, — отвечала я уверенно.

В тот же миг острая боль пронзила горло. Холодное прикосновение металла, и я почувствовала, как острый край лезвия надавливает на мою кожу. Защитный рефлекс, заставил меня инстинктивно дернуться, и я почувствовала, как по шее стекает жидкость. Капля крови упала на холодный кафель.

Все трое мужчин, их взгляды, словно хищные, впились в меня. Второй, усмехнувшись, его глаза сверкнули злорадством, произнес:

— Ха-ха, маленькая и хрупкая. Совсем не похожа на работника серьезной компании. Что ты здесь делаешь?

Его слова были ядовитыми стрелами, целящимися в мою самооценку.

Не успела я ответить, как первый, его грубая сила не знала пределов, схватил меня за волосы. Я почувствовала, как моя голова резко дернулась вверх, ноги отрываются от пола. Его лицо, искаженное злобой и кровью, оказалось прямо передо мной.

— Последний раз спрашиваем. Где документы? — его голос был низким рыком, обещавшим смерть.

Он был готов убить меня на месте, если я не скажу то, что они хотят услышать.

Паника захлестнула меня. Я не могла им противостоять. У меня не было ни оружия, ни сил на это, но где-то в глубине души зародился протест.

— Да я не знаю! Отвалите от меня! У своего директора спрашивайте! — выкрикнула я, мой голос дрожал.

Второй рассмеялся, и в ответ я получила пощечину.

— Ты ведь тоже на него работаешь, а значит, у тебя есть доступ к документам! Не ври нам!

— Я не работаю на него.

В ответ на мое отрицание, рыжий ударил меня по животу, на этот раз с большей силой. Я согнулась пополам, едва удерживаясь на ногах, воздух вырвался из легких сдавленным стоном.

— Я понял. Так ты просто спишь с ним, да? Ради денег… ха-ха. А нам такие услуги предоставишь?

Его слова, полные грязных намеков, были как пощечина, унижающая меня до предела. Лезвие спустилось с моей шеи, и вроде даже ослабла хватка, но этот человек не рассчитывал на жалость. Он нанес удар ножом в грудную клетку. Я упала на колени перед ними.

— Я ничего подобного не делаю!.. — по моим бледным щекам закапали невольные слезы от боли.

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что, казалось, слетит с петель. В комнату ворвался Даня. Его глаза горели ледяной яростью. Он резко окинул взглядом помещение, а потом увидел меня на полу.

— Отпусти ее. Сейчас же.

Он пронёсся между ними, и воздух зашипел от разлетающихся предметов, от ударов и ударов по воздуху, которые превратились в единственный реальный язык, понятный всем присутствующим — язык силы.

Я вцепилась в пол, и рана в груди снова стала пульсировать. Мои пальцы, чтобы уменьшить боль, сжавшие ткань толстовки, пытались остановить кровь.

Рыжий вытащил клинок и пошёл на Данила, словно охотник напал на жертву. Но Данил был как волк, который понимает лес: мгновенно считал расстояния, выверял позиции, и его удары казались заранее продуманными, выверенными до последнего жеста. Он сорвал оружие из рук рыжего парня, опрокинув его на ладони и локоть. Затем — ещё шаг, и незнакомец уже катался на полу, а Данил принялся за одного за другим, словно разрывал сгустившееся молчание на мелкие кусочки.

Я пыталась двигаться, пыталась собраться с силами, останавливала кровь, чтобы не потерять сознание. Я сжалась ещё сильнее, облокотившись на пол, чтобы не упасть.

Данил, не теряя времени, ринулся к другим двоим, будто они были лишь дымкой, которую можно размазать пальцами. Его удары были резкими и безжалостными. Глухие удары о предметы стучали по стенам. Я снова коснулась раны и почувствовала, как кровь теплеет сквозь ткань, как дыхание становится тяжёлым от боли и тревоги.

Но Данил не сдавался. Он двигался в такт моему пульсу — один шаг вперёд, другой назад, чтобы не потерять ни секунды в контроле над ситуацией. В каждом его движении была чёткая цель: быстро сбить с ног, обездвижить, остановить угрозу.

И вот — тишина. Три фигуры лежат на полу, в глазах каждого — глухой шок, а их дыхание становится всё тише и тише. Данил стоит над ними, рядом — моя рука, ещё сжимавшая рану, но уже не так сильно, чем раньше. Его взгляд невидимо скользит по моему лицу, и я вижу в нем не только усталость, но и некий холод, который не даёт ему уйти за пределы главной дороги — дороги защиты, которая держала меня сейчас живой.

Мне оставалось только тихо дышать, пытаясь не плакать и не кричать от боли. Мой голос спрятался где-то под гулким эхом травмы, и я не хочу ни звучать жалобой, ни просить о чьей-либо милости. Но внутри всё равно нарастают волны переживаний: как долго это еще продлится? Данил медленно наклоняется ко мне, он бережно снимает с раны мою руку, осторожно расправляет ткань на груди, чтобы проверить рану без лишних слов. В моем горле застрял комок, и я только смогла закашляться, выплевывая алую кровь. Она капала на пол, оставляя за собой следы страха и боли. Его сильные руки бережно обняли мое тело, поднимая меня с земли, словно я была хрупким стеклом.

Я совсем ничего не понимала. Кто это? Для чего они пришли в этот дом? Зато чувствовала тепло Данила, даже несмотря на всю ту жестокость, что окружала нас. Выйдя на улицу, он посадил меня в черное авто, и крикнул водителю:

— Отвези её к Марии. Как можно быстрее. — взглянул на меня через стекло машины и ушел, полагаясь на своих рабочих.

***

Тем временем Данил вернулся в особняк, где царила тишина. Внутри он обнаружил рыжего незнакомца — того самого, кто был безжалостным исполнителем. Живой, но беззащитный. Вольф начал допрос:

— Зачем ты здесь? Кто тебя послал? — его голос звучал угрожающе, но с нотками любопытства. Рыжий нервно заёрзал под взглядом владельца «Синдиката», но слова не шли из его уст. — Говори! Ты у меня за всё ответишь! — Данил пнул лежащего парня по животу. Тот только стонал от дискомфорта. — Что? Не приятно?! — Данил разошёлся, и чуть не добил его до смерти. Злость взяла контроль.

— Погоди!.. — юноша остановил Вольфа, своим криком — Это все они! «Горные калеки» приказали мне достать и убить девчонку, и достать документы.

— Как у них появилась информация, что она тут? — Данил наступил на преступника ногой. Тот сжался от боли и закричал.

— Я не знаю! Честно! Мне сказали — я сделал.

— Никакой от тебя пользы. Вы так хотите нас победить, но забываете, с кем играете.

Раздался громкий крик от боли.

***

Кажется, я очнулась в больнице. Больничный запах. Белый потолок. Писк аппаратуры. Я медленно приходила в себя, словно выныривая из темной, вязкой бездны. Вокруг стоял запах антисептиков. С трудом открыв глаза, я увидела Даню — он сидел рядом с моей койкой, уставший и изможденный. Его голова была опущена, а светлые волосы спадали на лоб. Он спал.

Я невольно закашляла из-за запаха спирта в палате. И он проснулся.

— Ты проснулась… — нежно он улыбнулся. — У тебя голова не кружится? Нормально всё?

Он говорил о моих травмах, о том, что он узнал про нападение. Слова его были полны боли, но и непоколебимой решимости. Он был рядом, когда я была самой уязвимой, когда я была полностью во власти чужой воли.

Потом Данил взял с тумбочки стакан, с жидкостью.

— На, пей. До дна. Это лекарство.

Стоило мне это понюхать, как мое лицо скривилось. Пахло цитрусовой химозой.

— Это обезбол, Лейка. Пей, — он не удержался от короткого вздоха.

Выпив все залпом, попыталась его не выплюнуть обратно. Мерзкий вкус.

— Какая гадость… фу… — я высунула язык.

— Если будешь ныть — добавлю вторую порцию, — хитро приподнял бровь парень.

Пока он говорил, открылась дверь, и в палату вошла девушка в белом халате, со светлыми волосами до плеч. Молодая, с добрыми глазами и уверенными движениями. Мария. Она представилась, и ее голос, спокойный и деловой, сразу внушил мне доверие. Она начала перевязывать мои раны, ее прикосновения были легкими, но точными.

— Снимаем повязки через три дня. И никаких активностей, тренировок — минимум месяц, — врач строго посмотрела на Данила. — Ты тоже не провоцируй ее. У меня достаточно работы без ваших дуэлей.

— Я?! Да она сама гоняется! — возмущенно развел руками Вольф.

Пока врач отвернулась, Данил мне подмигнул и шепотом произнес: «терпи, лисенок». Мне хотелось ему вдарить. Сколько раз говорила так не называть! Вообще меня не слышит.

Он прекрасно понимал мое раздражение, его взгляд заискрился от предвкушения. Наклонился поближе и произнес тихим голосом:

— В следующий раз назову рысёнком, если ты продолжишь скалить зубы.

Врач резко обернулась — Даня принял невинное выражение лица, будто и ничего не было. Но в какой-то момент Мария, закончив перевязку, посмотрела на Данила с каким-то особым выражением.

— Данил, — сказала она, — пойдем выйдем? Мне нужно поговорить с тобой о некоторых важных вещах.

Его лицо на мгновение омрачилось, но он кивнул. Данил бросил на меня последний, полный беспокойства взгляд, и вышел, оставив меня одну в палате.

***

В коридоре, залитом холодным светом люминесцентных ламп, царила гнетущая тишина.

Парень и девушка направились к кабинету врача. На двери висела табличка: «Снетская Мария Николаевна». Маша лаборант, но не простой, а та, кого называли «черным доктором» — специалист по темным делам, чьи услуги стоили дорого, но были безотказны.

Врач зашла в кабинет и села за свой стол. Мария кивнула, указывая на кресло напротив себя. Она повернулась к парню, ее взгляд стал острым, словно скальпель.

— Ты ее любишь? — спросила она прямо, без предисловий.

Данил оттолкнулся от спинки кресла, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

— Это не имеет никакого значения.

— Еще как имеет, — возразила она, ее голос стал жестче. — Ты очень изменился. Именно с того момента, как она появилась у тебя дома. Зачем ты возишься с ней? У нас сотни наемников, ты мог отдать ее кому-нибудь, но вместо этого сам занялся лечением, откладывая из-за этого важные задания.

Вольф молчал, его пальцы нервно барабанили по подлокотнику кресла. Он знал, к чему она ведет.

— По-хорошему, ты должен был ее убить, — произнесла Мария, не подавая признаков жалости. — Это было условие. Они должны были убедиться, что ты не будешь проявлять сантиментов. Но ты этого не сделал. И теперь, когда «Горные калеки» поняли, что ты не выполнил свою часть сделки, они хотят сделать это за тебя. И плюсом у нас проблемы, что мы не выполнили условия.

— Я привык к ней, — тихо сказал он, признаваясь в том, чего не мог отрицать. — Я просто не могу…

Мария прервала его.

— Делай как знаешь, Данил. Но знай, если ты действительно ее любишь, то ты должен отказаться от нее.

Она поднялась, показывая, что разговор окончен. Данил остался сидеть, поглощенный своими мыслями. Он знал, что теперь ему предстоит сделать выбор. Выбор, который определит не только его судьбу, но и судьбу девушки, которая так неожиданно вошла в его жизнь. Девушки, которую он действительно начал любить.

— Лучше будет если я ей расскажу всю правду.

***

Данил вернулся в мою палату. Я заметила, что Данил поменялся в лице. Что-то случилось? Видимо Мария его расстроила разговором.

— Лисенок, — начал он, его голос был хриплым. — Я должен тебе кое-что рассказать. Ты в опасности, — сказал он прямо. — Все это время… нападения… — он запнулся, подбирая слова. — Это не случайность. Это работа одной компании. Компании, которая давно пытается тебя убить.

— Что за компания? — со спокойным голосом спросила я его.

— «Горные калеки».

— Что?! Что за чушь? Ты ничего не перепутал? Я там работаю если что.

— Причина… — Даня сделал глубокий вдох. — Причина кроется в чем-то, что принадлежит тебе. Кольцова Дарья… она была автором этой затеи.

— Дарья Александровна?! Это невозможно! — я отшатнулась как от удара.

— Подожди, давай я расскажу все с самого начала.

Глава 18. Расколотое сердце. Даниил Вольф

Наследие — это не то, что тебе дают в день рождения вместе с поздравительной открыткой. Это цепь, которую куют годами, и иногда она становится слишком тяжелой, чтобы ее носить, но слишком ценной, чтобы сбросить.

В нашей семье фамилия «Вольф» всегда звучала как рычание. Я не был единственным ребенком, на чьи плечи легла эта тяжесть. У меня есть сестра — Карина Сергеевна Вольф. Если нас поставить вместе, то можно было бы увидеть сходство: те же резкие, словно высеченные из мрамора черты лица, тот же холодный, голубой блеск в глазах, та же хищная грация. Но на этом наше сходство заканчивалось. Мы были как две стороны одной медали, отлитой из разного металла.

Наше детство прошло в огромном, гулком доме, где тишина была единственным постоянным гостем. Отец, Сергей Вольф, был занятым человеком. Он пропадал в «Синдикате» — корпорации, которая была больше похожа на тайную империю, чем на обычный бизнес. В те годы нас воспитывала мать. Она была мягким буфером между нами и холодным миром, который ждал нас снаружи. Но чем старше мы становились, тем отчетливее проступали наши истинные натуры.

Когда нам исполнилось по пятнадцать, отец вдруг «опомнился». Словно внезапно осознав, что время течет сквозь пальцы, он решил взяться за наше воспитание самолично. Ему не нужны были просто дети. Ему нужен был достойный наследник. Тот, кто сможет удержать в узде «Синдикат», когда его собственная хватка ослабнет.

И вот здесь начался наш негласный раскол.

Карина… она всегда смотрела на верхушку компании как на сверкающий трон, который принадлежит ей по праву рождения. Она хотела власти, хотела этого пьянящего чувства контроля, хотела, чтобы все склоняли головы при упоминании ее имени. Но она хотела получить это как подарок, завернутый в шелковую ленту. Карина не понимала, что «Синдикат» не прощает слабости и не терпит лени. Она капризничала, плела интриги, но пальцем не шевелила, чтобы изучить механизмы нашей империи изнутри.

А я… я пахал. Пока Карина выбирала наряды для очередного раута, я засиживался до рассвета над отчетами, которые отец подбрасывал мне, как куски сырого мяса голодному псу. Я вгрызался в юриспруденцию, в логистику, в психологию ведения переговоров. Я старался угодить отцу в каждом жесте, в каждом слове, в каждой сделке. Я хотел доказать ему, что я — это он, только моложе и злее. Я ковал себя сам, слой за слоем, превращая живого человека в инструмент, идеально подходящий для управления «Синдикатом».

Отец наблюдал за нами своим нечитаемым, тяжелым взглядом, сталкивая нас лбами, проверяя, кто из нас первым сломается. Карина злилась, видя мои успехи, и эта злость превращалась в яд. А я продолжал идти вперед, понимая: в этом мире либо ты ведешь стаю, либо тебя скармливают ей на завтрак.

Так создавался Данил Вольф. И цена, которую я заплатил за это место, была гораздо выше, чем кто-либо мог себе представить.

Наследие, которое я так тщательно выстраивал, в один миг превратилось в пепел. Говорят, что сильные люди не ломаются, они лишь дают трещину. Моя трещина пролегла глубоко внутри, там, где я прятал остатки того мальчишки, который просто хотел, чтобы отец хотя бы раз посмотрел на него с гордостью, а не с оценкой.

Тот день начался как сотни других. Отец ехал на международную конференцию — очередная шахматная партия на доске мирового бизнеса. Он любил скорость, любил контроль, любил быть впереди всех. Но на этот раз дорога решила иначе.

Это не было просто несчастным случаем. Это было сделано намеренно, я уверен. На трассе произошло столкновение. Вторая машина — призрачный силуэт, влетевший в бок отцовского лимузина, — испарилась, словно её никогда не существовало. Ни следов торможения, ни обломков, ни свидетелей. Только пустая дорога и раскуроченный металл, летящий в пропасть

Машина отца перевернулась несколько раз и ушла под темную, холодную воду. Глубина поглотила всё: его амбиции, его планы, его невысказанные слова. Когда его нашли, отец был мертв.

Дом превратился в склеп, наполненный звуками, которые я ненавидел больше всего на свете — женским плачем. Мама не выходила из спальни, её горе было тихим и иссушающим. Карина же, напротив, плакала громко, картинно, словно само небо должно было содрогнуться от её потери. Но за её слезами я видел не только скорбь, но и панику: трон опустел, а она так и не научилась на него садиться. А я… я стоял посреди этого хаоса как каменное изваяние. Внутри меня выла буря, но лицо оставалось непроницаемой маской. «Вольфы не плачут», — чеканил мне отец с детства. И я не плакал. Я сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови, пытаясь удержать этот крик внутри.

Чертовски больно. Это была не та боль, что бывает от раны. Это была пустота. Я видел его редко, наши разговоры сводились к цифрам, стратегии и сухому анализу. Мы никогда не были друзьями, мы были учителем и учеником, королем и принцем. И теперь, когда учитель исчез, я остался в огромном классе один, с недописанным уроком в руках.

Все мои усилия, все эти бессонные ночи, всё это желание «пахать» ради его одобрения — всё потеряло смысл. Кому теперь доказывать, что я достоин? Перед кем отчитываться за каждый шаг?

Я смотрел на темную воду реки на месте аварии и понимал: мой мир надломился. И в этот раз я не был уверен, что смогу склеить его обратно, не порезавшись об острые края своего нового одиночества.

Теперь я был главой семьи. Теперь я был «Синдикатом». Но в ту ночь я был просто сыном, чей отец ушел под воду, так и не сказав самого главного.

Когда нотариус зачитал последнюю волю Сергея Вольфа, в кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. «Синдикат» переходил мне. Весь. Целиком. Со всеми его активами, долгами, связями и грехами.

Карина сорвалась мгновенно. Она обвиняла отца в несправедливости, меня — в манипуляциях, юристов — в подлоге. Она кричала, что она — лучше понимает светскую сторону бизнеса, что она лицо семьи. Она топала ногами и требовала своей доли, не понимая одной простой истины, которую отец вбивал мне в голову годами: «Синдикат» — это не про лицо. Это про хребет. И её хребет сломался бы под тяжестью первой же «грязной» сделки. Я просто смотрел на неё, пока она не выдохлась. Мой взгляд был таким же холодным, как вода в той реке, где погиб наш отец. Когда она замолчала, я произнес лишь одну фразу:

— Ты хотела власти, Карина. А я получил работу. Иди, купи себе новое платье и забудь дорогу в мой кабинет.

Она ушла, громко хлопнув дверью. Я стал Данилом Вольфом, главой теневой империи.

Я прекрасно знал, что скрывается за блестящими фасадами офисных зданий «Синдиката». Это не были просто инвестиции или логистика. Это были каналы поставок оружия, это был контроль над портами, это были теневые рынки, где человеческая жизнь стоила дешевле, чем грамм чистого продукта. Отец строил эту империю на крови, и я не собирался ничего менять.

Многие думают, что марать руки в крови — это тяжело. Что совесть должна грызть по ночам, а тени убитых — приходить во снах. Глупости. Моя совесть умерла вместе с отцом. Когда я подписал свой первый приказ об «устранении помехи» в порту, я не почувствовал ничего, кроме холодного удовлетворения. Работа должна быть сделана. Механизм должен работать.

Я начал зачищать тех, кто посчитал смерть отца шансом на независимость. Один за другим они исчезали или «случайно» попадали в аварии, удивительно похожие на ту, что унесла жизнь моего старика. Я не парился. Каждая капля чужой крови на моих руках лишь делала мою хватку крепче.

Так я и работал. Но вдруг мне пришло одно заманчивое предложение, которое теперь, как кажется, изменило полностью мою жизнь.

Я сидел за массивным столом из черного дуба, и единственным звуком в этой тишине был сухой скрип пера по плотной бумаге. Перед глазами плыли отчеты о поставках, графики отгрузок и списки «непредвиденных расходов». Власть — это не только пули, это, прежде всего, бесконечные цифры.

Тишину разрезал звук распахнувшейся двери. Я даже не вздрогнул, лишь рука на мгновение замерла.

— Данил Сергеевич… — голос моей секретарши, Лены, дрожал так, будто она стояла на краю пропасти. — Простите, я пыталась остановить… К вам там девушка пришла…

Я не поднял взгляда. Моё внимание по-прежнему было приковано к пункту о логистике в северном порту.

— Я никого сейчас не принимаю, Елена. Выставьте её за дверь, — мой голос прозвучал ровно, с той ледяной вежливостью, от которой у подчиненных обычно холодело внутри.

— Поздно, Даниил. Твоя охрана слишком медленно соображает, а секретарша — слишком вежлива для этого гадюшника.

Я медленно поднял глаза. Дарья Александровна Кольцова. Женщина, которая не знала слова «нет». Она вошла в кабинет так, словно это была её гостиная. На ней был безупречно сидящий брючный костюм цвета ночного неба, а в глазах полыхал холодный огонь.

Не дожидаясь приглашения, она легким, почти кошачьим жестом бросила свою тяжелую сумку из крокодиловой кожи в глубокое кожаное кресло, и сама опустилась в него, закинув ногу на ногу.

— Эй, ты, — бросила она через плечо застывшей в дверях Лене, даже не удостоив её взглядом. — Принеси чашку кофе. Крепкий, без сахара. Живо.

Секретарша бросила на меня испуганный взгляд, и, получив мой едва заметный кивок, пулей вылетела из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. В кабинете снова воцарилась тишина.

— Здравствуйте, Данил Сергеевич, — произнесла она, смакуя каждое слово, словно дорогое вино. — У меня есть к вам одна очень интересная сделка.

Я отложил ручку в сторону и скрестил пальцы, глядя прямо ей в глаза. Лена принесла кофе. Чашка глухо звякнула о мраморную столешницу. Дарья даже не кивнула ей, её взгляд — цепкий, изучающий — был прикован ко мне. Как только дверь за секретаршей закрылась, она подалась вперед, и шлейф её парфюма — терпкого, с нотами горького апельсина и пороха — заполнил пространство между нами.

— Вы ведь знаете, Даниил, что в нашем бизнесе нет места сантиментам, — начала она, её голос стал тише и опаснее. — Только холодный расчет.

— Переходите к делу, Дарья, — я откинулся на спинку кресла, сохраняя маску ледяного безразличия. — У меня мало времени на светские беседы. Что за сделка?

Она сделала глоток кофе, поморщилась и поставила чашку обратно.

— Мне нужно, чтобы ты убрал человека. Но так, чтобы «Синдикат» стоял за этим тенью.

— С каких это пор Кольцова просит помощи у Вольфа в таких деликатных вопросах? Почему бы не поручить это дело твоим работникам? Или ты решила сменить сторону?

Дарья усмехнулась, но в её глазах не было ни капли веселья. Она достала из сумки тонкий планшет и пододвинула его ко мне. На экране было фото девушки, с длинными каштановыми волосами, разделённые на прямой пробор. Глаза серые с длинными ресницами. Лия Дмитриевна Риверс.

— Лия? — прочитал я вслух имя девушки. — Подожди, та самая Лия, которая последние пять лет была твоей тенью? Твоя «верная подруга», которую ты вытащила из нищеты и сделала своей правой рукой?

Дарья улыбнулась, но глаза оставались холодными, как арктический лед.

— Именно, Даниил. Та самая Лия. Видишь ли, игрушки имеют свойство ломаться. Или, что еще хуже, они начинают требовать слишком много внимания. Она стала… навязчивой. Начала задавать вопросы, которые её не касаются. Начала думать, что её преданность дает ей право на искренность.

— Она была под твоим крылом, Дарья. Весь город знал: тронешь Лию Риверс — будешь иметь дело с Кольцовой. Почему ты просто не отправишь её в бессрочный отпуск на другой конец света?

Дарья подошла к столу и оперлась на него руками, сокращая дистанцию.

— Потому что она слишком много видела, Вольф. Слишком много слышала. И, в отличие от профессионалов, у неё есть совесть. А совесть в нашем мире — это детонатор, который может сработать в любой момент. Я не могу просто «уволить» человека, который знает, где зарыты мои скелеты.

Она сделала паузу, и её лицо на мгновение исказилось от брезгливости.

— И, честно говоря… она мне просто надоела. Ее вечные ухмылки, уверенность, что она лучше всех… Это стало утомительным. Я хочу, чтобы это закончилось. Быстро и окончательно.

— И почему это должен сделать я? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Убивать врагов — это одно. Убивать преданных псов ради развлечения хозяйки — совсем другое.

— Потому что я не могу запачкать руки об неё, — отрезала Дарья. — Если я её убью, это будет выглядеть как предательство внутри компании. Мой имидж «милосердной покровительницы» пострадает. А если она погибнет от рук «Синдиката», я смогу устроить великолепные похороны, пролить пару слез на камеру и получить полный карт-бланш на уничтожение твоих структур в качестве мести. Ты получишь коды, о которых мы говорили. А я получу свободу от этой обузы и идеальный повод для начала агрессивной экспансии. Ты ведь понимаешь, Даниил? Лия — всего лишь пешка, которую я жертвую, чтобы поставить тебе шах. Но в этой партии… ты тоже выигрываешь, если примешь правила.

Она направилась к двери, её каблуки сухо стучали по паркету.

— Избавься от неё. Сделай так, чтобы она не разочаровалась в моей «доброте» до самого конца.

Когда за ней закрылась дверь, я долго смотрел на портрет Лии. Она еще не знает, что человек, которому она отдала пять лет жизни, только что оценил её голову в несколько офшорных счетов.

План Дарьи Кольцовой был изящен в своей жестокости, как тонкое лезвие, спрятанное в бархатной перчатке. Она разыграла эту партию как по нотам, отправив Лию Реверс на «ликвидацию» — обычное задание, ставшее для девушки смертным приговором. Лия верила, что идет убивать очередную цель, мешающую интересам какого-то важного и делового миллионера. Она не знала, что целью в этой игре была она сама.

Дарья позвонила мне заранее. Она попросила меня встретить Лию. «Проучи её, Данил. Покажи ей её место», — шептала она, зная, что я сильнее Реверс в несколько раз, и зная, что я не привык оставлять дела незавершенными.

Встреча произошла. Лия двигалась как тень — грациозно и уверенно. Она была великолепным стрелком; её первый выстрел едва не прошел сквозь мою куртку, заставив меня уйти в перекат. Но стоило мне сократить дистанцию, как её преимущество растаяло.

В ближнем бою она была лишь напуганной девчонкой, чьи навыки пасовали перед моей грубой, отточенной годами силой. Я видел в её глазах не страх смерти, а уверенность. Она еще не понимала, что её предали.

Последний выстрел пришелся ей в ногу, выключив сознание от боли как рубильник. Она обмякла в моих руках, тяжелая и легкая одновременно. Когда я опустился с ней на холодный пол, глядя на её бледное лицо, порезанное осколками стекла и испачканное пороховой гарью, во мне что-то надломилось.

Это не была жалость в обычном смысле слова. Это было осознание колоссальной несправедливости. Хорошая девчонка, преданная как собака, была выброшена на помойку той, кому она верила больше жизни. Дарья не просто хотела её убрать — она хотела, чтобы это сделал я, превращая нас обоих в соучастников своей маленькой драмы.

Лия дышала рвано, на грани. Жизнь уходила из неё по каплям через рану, которую она получила в перестрелке. Она буквально умирала у меня на руках, пачкая мои ладони теплой, липкой кровью.

— Не сегодня, Риверс, — прохрипел я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость на Дарью.

Я решил, что не отдам её смерти. И уж точно не верну Кольцовой. Я подхватил её на руки. Дождь смывал кровь с её лица, пока я нес её к машине. В ту ночь я привез её не в областную больницу, где её бы легко нашли люди Дарьи, а к себе домой. Укладывая её на свои простыни, я понимал, что перешел черту. Теперь она — моя ответственность.

Я прекрасно осознавал, что тот миг, когда я решил оставить её в живых и забрать в своё убежище, стал точкой невозврата. Это было не просто милосердие — это был смертный приговор, который я подписал нам обоим. Если Кольцова узнала правду, она бы не просто уничтожила нас. Она бы методично, с холодным наслаждением, выжгла всё, что мне дорого, прежде чем позволить смерти забрать Лию, а следом и меня.

Процесс её восстановления был долгим и мучительным. В те дни Лия напоминала мне маленького тигрёнка: напуганного, израненного, но отчаянно пытающегося казаться опасным. Она шипела, выпускала свои еще слабые когти и смотрела на меня с диким недоверием, не осознавая, что за этим фасадом скрывается абсолютная беззащитность. Чтобы не спугнуть её, чтобы не позволить ей узнать правду о том, кто я и что нас связывает, мне приходилось быть кем угодно, только не самим собой. Я стал мастером перевоплощений, примеривая маски, которые позволили бы ей чувствовать себя в безопасности в стенах моего дома.

Но самым невыносимым было слушать её.

Когда она с горящими глазами начинала защищать свою компанию, когда её голос дрожал от преданности, пока она превозносила Кольцову — ту самую женщину, что хладнокровно вычеркнула её из списка живых — внутри меня всё вскипало от горькой иронии. Это было сродни физической боли. Мне было до одури жаль её. Жаль, что вся её жизнь была выстроена на фундаменте лжи и служения монстру, который видел в ней лишь расходный материал.

Однако тени прошлого всегда длиннее, чем кажется. В конце концов, Кольцова узнала. Она узнала, что её «преданный сотрудник», её идеальный инструмент, каким-то чудом уцелел. Гнев этой женщины был подобен лесному пожару — неуправляемым и всепожирающим. Она начала свою охоту.

Один за другим к нам приходили те, чьим единственным ремеслом была смерть. Она посылала людей, чтобы закончить то, что не удалось в первый раз. Но каждый раз, когда холодная сталь или прицел винтовки оказывались слишком близко к Лии, на их пути возникал я. Я стал её щитом, её тенью-хранителем, всегда появляясь за секунду до того, как удача могла отвернуться от неё навсегда.

Настал день, когда прятаться в тенях стало недостаточно. Чтобы прекратить эту бесконечную череду покушений, я должен был взглянуть в глаза самому дьяволу. Я посчитал нужным закончить эту игру.

Мы с Максимом, моим другом детства, шли по стерильно чистым коридорам головного офиса. Макс был человеком, кому я мог доверять так же, как самому себе. Мы выросли в одних подворотнях, делили последний кусок хлеба и вместе учились убивать, чтобы выжить. Его присутствие рядом, его тяжелая, уверенная походка давали мне ту самую крупицу ледяного спокойствия, которая была необходима, чтобы не сорваться и не разнести это логово в щепки.

Стеклянные двери кабинета разъехались с едва слышным шипением, напоминающим предсмертный вздох. Она ждала нас. Кольцова сидела в своем массивном кресле на фоне панорамного окна, за которым расстилался город — её личная игровая площадка. Она не обернулась сразу, продолжая смотреть на город, и в этой тишине я слышал лишь стук собственного сердца, бьющегося в такт с шагами Макса.

— Ты всегда был склонен к драматизму, Данил, — начала Кольцова, а потом развернулась к нам лицом. — Прийти сюда, в самый центр моей империи, вместе с… — она на мгновение перевела взгляд на Макса, и в углу её губ промелькнула тень презрительной усмешки, — со своим верным псом. Ты ведь понимаешь, что этот визит ничего не изменит?

Я сжал кулаки. В моей голове всплыл образ Лии. И мысль о том, что эта женщина, сидящая передо мной в шелковой блузке, отдавала приказы о её ликвидации, заставила мою кровь превратиться в жидкий азот.

— Я здесь не для того, чтобы договариваться, — произнес я, и мой голос прозвучал на удивление глухо и жестко. — Я здесь, чтобы обозначить черту.

Макс чуть качнулся вперед, перенося вес тела, готовый к любому развитию событий. Напряжение в кабинете стало почти осязаемым. Кольцова медленно наклонила голову набок, и в её взгляде блеснул искренний, почти исследовательский интерес.

— Лия — моя собственность, — просто сказала она, словно речь шла о забытой в кафе перчатке. — А я не привыкла разбрасываться вещами. Особенно теми, что знают слишком много.

— Я не собираюсь убивать тебя, — сказал я, и эти слова, казалось, разочаровали её. — По крайней мере, не сегодня.

Кольцова замерла на мгновение, а затем её лицо исказила короткая, сухая усмешка. Она медленно откинулась на спинку кресла, переплетя тонкие пальцы.

— Как благородно, Данил. Неужели жизнь с этой девчонкой сделала тебя мягким? Или ты думаешь, что твоё милосердие купит тебе освобождение за всё, что ты совершил, работая на меня?

— Я пришел сказать одно: оставь её в покое. Лия для тебя мертва. Сотри её из своих баз, из своей памяти. Забудь о её существовании.

Кольцова молчала. В её глазах не было ни страха, ни понимания — только холодный расчет и абсолютная уверенность в своей правоте.

— Ты просишь о невозможном, — тихо произнесла она. — В моём мире нет понятия «забыть». Есть только «порядок» и «хаос». Лия — это хаос, который ты вытащил из могилы. И пока она дышит, мой порядок находится под угрозой.

Она встала, медленно подошла к окну и повернулась к нам спиной, демонстрируя полное пренебрежение к нашей угрозе.

— Можешь уходить, Даниил. Твой визит ничего не изменил. Ты не убил меня, а значит, завтра на твой порог придут новые люди. И послезавтра тоже. До тех пор, пока ты не устанешь. А ты устанешь раньше, чем у меня закончатся деньги на наемников.

Мы с Максом переглянулись. Я видел в его глазах немой вопрос: «Почему мы всё еще не закончили это?». Но я знал — смерть Кольцовой в этом здании превратила бы нашу жизнь в бесконечный побег от всей её корпоративной машины. Это была шахматная партия, где мат еще не был поставлен, но все фигуры уже застыли в патовой ситуации.

Мы вышли из офиса так же молча, как и вошли. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но он не принес облегчения. Встреча, на которую я возлагал столько надежд, оказалась пустышкой. Зверь не испугался — он лишь еще сильнее оскалил зубы.

— Что теперь? — спросил Макс, когда мы сели в машину.

— Теперь мы будем готовы, — ответил я, глядя на светящиеся окна верхнего этажа. — Теперь война официально объявлена.

Глава 19. Торт с ядом

— Понимаешь… Я не смог тебя убить. Я не знаю почему. Со мной впервые такое, — он снова поднял на меня глаза. — Вместо этого я притащил тебя к себе, где, как я думал, ты будешь в безопасности. Но я ошибся. Компания узнала, что я не справился. Они были крайне недовольны.

Его голос стал напряженным.

— Последнее нападение… это было сделано ими. Они решили, что если я не справлюсь, они сделают это сами. Теперь они хотят отнять твою жизнь уже напрямую. Потому что они знают, что я не выполнил свою часть сделки.

Я слушала его. Слова «Дарья Александровна» и «убить» звучали как приговор.

— Я не верю, — прошептала я. — Не могу поверить, что Дарья Александровна… она всегда казалась такой доброй. Такой… любящей. Она всегда нахваливала меня, что я хорошо справляюсь со своей работой.

— Любовь бывает разной, — ответил Даня. — Иногда она оборачивается ненавистью. Особенно, когда на кону огромные деньги.

— Она мне все это время врала…

Он протянул руку, но остановился, не касаясь меня.

— Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы ты поняла, что теперь твоя жизнь в еще большей опасности. Потому что они не остановятся. И ты это сама прекрасно знаешь.

Я закрыла глаза, пытаясь осознать услышанное. Мой мир, который и так казался хрупким, теперь рушился окончательно. Дарья Александровна… та, кого я считала близким человеком, оказалась палачом. А Вольф, тот, кто должен был меня убить, теперь, похоже, единственный, кому я могу доверять.

— Что нам делать? — даже на мое удивление, мой голос звучал уверенно.

— Нам нужно действовать, — сказал Данил, его голос снова обрел решимость. — Они идут за тобой. Слушай внимательно, лисенок, ситуация предельно ясна: «Горные калеки» не остановятся. Дарья Александровна, движимая жадностью и, возможно, какой-то извращенной формой прагматизма, уже подписала тебе смертный приговор. Моя роль в этом была… отвратительной. Я был инструментом. Но я отказался им быть. И теперь мы оба — мишени. Но мишени могут стать охотниками. И именно это мы и будем делать. Мы не можем позволить им диктовать нам условия. Мы перехватим инициативу, — парень резво улыбнулся.

Прошло несколько недель или даже больше, я не знаю. Я потеряла счет времени. Времени, которое казалось вечностью, было проведено в тишине, вдали от суеты и опасности. Шрамы на теле медленно затягивались, а душа, израненная предательством все подло ныло. Маша, помимо медицинских навыков, обладала удивительным даром успокаивать и вселять надежду. Хоть она и говорила мне всего лишь пару слов, но это правда мне помогало.

На календаре уже был настоящий ноябрь — месяц графитовых облаков и пронзительного одиночества. За окном больничной палаты мир постепенно терял краски. Когда коридоры затихали, а медсестры скрывались за своими постами, я так скажем хулиганила. Каждое движение было вызовом. Откинуть тяжелое одеяло — первая победа. Опустить босые ноги на ледяную плитку — вторая. Иногда коварная слабость брала верх: голова кружилась, и я бессильно опускалась обратно на койку, задыхаясь от собственной немощи. Все же не просто так мне запретили вставать с койки.

Но в удачные дни мне удавалось дойти до окна. Эти несколько метров казались марафонской дистанцией, но награда того стоила. Я прижималась лбом к холодному стеклу и смотрела, как природа засыпает. Ноябрьская природа завораживала своей честностью: без прикрас, без лишней листвы, она стояла обнаженной перед наступающей зимой. Я видела, как ветер гоняет по асфальту остатки жухлых листьев, и чувствовала странное родство с этим увядающим миром. Больница с её запахом хлорки и стерильной белизной выпила из меня все соки. Я жаждала коснуться этого серого, живого неба.

В один из таких бесконечных, тягучих дней дверь палаты открылась без стука. Это был Даня. Он остановился у края моей кровати, критически осмотрел мой бледный вид и чуть заметно смягчился в лице. Данил протянул мне коробку. Телефон. Чтобы мы были на связи, как он пояснил.

— Мария сегодня была в хорошем настроении, — начал он, присаживаясь на неудобный стул. — Сказала, что твои показатели выравниваются. Если так пойдет и дальше, скоро выписка. Тебе пора возвращаться в мир живых. Есть еще кое-что, — Даня внимательно посмотрел мне в глаза. — Скоро тринадцатое ноября. День рождения у Лизы.

Точно. Лиза. При упоминании этого имени внутри что-то дрогнуло. Маленькая Лиза, которая за короткое время привязалась ко мне и хочет видеть меня на празднике.

— Она ждет тебя, — добавил он тише. — Каждый день спрашивает у Карины про тебя. Тебе нужно быть там, Лия. Ты для неё теперь не просто человек со стороны. Ты — та, без кого этот праздник для неё не будет полным.

Я снова перевела взгляд на окно.

Даня на мгновение замолчал, и в этой тишине я услышала, как за окном бьется об стекло холодный ноябрьский дождь.

— Я всё еще волнуюсь за тебя, — произнес он, и его голос прозвучал непривычно глухо. — Ты едва держишься на ногах, хотя и пытаешься казаться сильнее, чем есть на самом деле. Больница выжала тебя.

Его большая ладонь накрыла мою руку, лежащую на одеяле.

— Пообещай мне одну вещь, — он чуть сжал мои пальцы. — Если что-то пойдет не так… если ты почувствуешь, что силы уходят, или если швы начнут тянуть, или просто станет страшно — скажи мне сразу. Не вздумай играть в героя. В этой игре у нас нет права на ошибку.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле встал ком от того, как просто и в то же время весомо звучала его забота.

— Завтра утром я заеду за тобой, — Даня выпрямился, снова возвращая себе привычный деловой вид. — Оформим документы, заберем вещи. И поедем за подарком для Лизы. Я не силен в девчачьих радостях, так что вся ответственность за выбор ложится на тебя.

Он направился к выходу, но у самой двери обернулся.

— Отдыхай. Завтра будет длинный день. И, Лия… постарайся сегодня больше не сидеть у окна. Оставь немного сил для завтрашнего города.

Дверь тихо закрылась, оставив меня наедине с мерцающим светом больничного коридора и предвкушением завтрашнего дня.

Следующее утро началось с беготни. Данил пришел рано, когда больничные коридоры только начинали оживать. Процесс выписки прошел как в тумане: подписи, печати, сухие напутствия врача. Когда мы, наконец, вышли на крыльцо, я невольно зажмурилась. Ноябрьский воздух, колючий и свежий, ударил в легкие, заставляя голову кружиться сильнее прежнего. Даня тут же оказался рядом, подхватывая меня под локоть.

— Осторожно, — негромко сказал он, буквально донося меня до машины. В салоне, как всегда, пахло кожей и его парфюмом, работал обогреватель, и я почувствовала, как тепло начинает медленно возвращать меня к жизни.

Мы поехали в центр города. Город за окном казался непривычно быстрым, шумным и ярким после стерильной тишины палаты. Даня припарковался у большого магазина игрушек, фасад которого был украшен большими цветами и огнями.

Внутри магазин напоминал сказочное королевство. Полки ломились от яркого пластика, пушистого меха и блестящих коробок. Я шла медленно, едва касаясь пальцами стеллажей, чувствуя, как силы по капле покидают меня, но азарт — найти то самое — поддерживал меня.

— Как насчет этого? — Даня с сомнением указал на огромного, в половину его роста, розового медведя.

Я не удержалась от слабой улыбки.

— Лиза любит сказки. Ей нужно что-то, что можно наделить душой, а не просто гору поролона.

Мы бродили между рядами, пока я не остановилась у витрины с авторскими куклами и ночниками. Мой взгляд упал на удивительный светильник в виде маяка, внутри которого, если включить, начинала кружиться метель из золотых звезд. Рядом лежала небольшая, сшитая вручную кукла-путешественница в крошечном плаще и с маленьким чемоданчиком.

— Смотри, — прошептала я. — Это же про неё. Она всегда ждет чуда. Маяк будет освещать ей путь по ночам, когда ей будет страшно, а эта кукла… она будет её верным спутником.

Даня подошел сзади, заглядывая через мое плечо.

— Ты права. Это именно то, что ей нужно. Она будет в восторге.

Пока он расплачивался на кассе, я прислонилась к колонне, чувствуя, как перед глазами поплыли черные круги. Честно, мне это надоело. Всегда именно со мной что-то случается, и я по случайности все порчу. Даня вернулся мгновенно. Он не стал ничего спрашивать — просто увидел мою бледность. Одним движением он перехватил пакет в левую руку, а правой обнял меня за талию, практически неся к выходу.

— Всё, пока твоих подвигов достаточно, — отрезал он, когда мы снова оказались в машине. — Едем домой. Тебе нужно лечь.

Он завел мотор. Домой. Ну, как домой? В его дом.

Двор особняка встретил нас тишиной. Даня осторожно подтолкнул тяжелую входную дверь, и она открылась с едва слышным щелчком. Я сделала шаг внутрь дома. Я шла медленно, почти не дыша. Каждый звук — скрип половицы, шорох пальто Дани — отдавался в ушах громом. И вот я остановилась.

Ноги словно налились свинцом. Я смотрела в одну точку на полу, прямо здесь, в коридоре, между зеркалом и вешалкой. Плитка была идеально чистой, вымытой до блеска, на ней не осталось ни единого следа того ужаса, который произошел здесь всего пару недель назад. Но в моей памяти это место всё еще было залито багровым.

Я снова почувствовала тот неестественный холод, который разливался по телу, когда сталь вошла в плоть. Фантомная боль ожгла грудь так сильно, что я невольно прижала руку к шву, пошатнувшись. Воздух застрял в горле. Стены коридора начали медленно сужаться, а свет лампы стал невыносимо ярким.

— Лия? — голос Дани прозвучал откуда-то издалека, хотя он стоял совсем рядом.

Я не могла ответить. Я видела только ту тень, которая возникла тогда передо мной, и чувствовала полное, парализующее бессилие. Мои пальцы впились в ткань свитера, костяшки побелели. Казалось, если я сделаю еще шаг, я снова провалюсь в тот бесконечный мрак. Я не понимаю, что со мной. Раньше никогда такого не происходило. Мне было наплевать на все, на всех. На себя.

Даня мгновенно оказался передо мной, перекрывая собой это злосчастное место. Его ладони легли мне на плечи — теплые, тяжелые, заземляющие.

— Посмотри на меня, — его голос был тихим, но в нем звучала сталь, не дающая мне окончательно упасть в панику. — Лия, посмотри на меня. Их здесь нет. Это просто коридор. Просто пол. Ты дома. Со мной.

Я подняла глаза, встречаясь с его пристальным, тревожным взглядом. Мое дыхание было прерывистым, короткими всхлипами.

— Здесь была моя кровь, Дань… — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Я до сих пор чувствую этот запах. Холодный металл…

— Всё закончилось, — он притянул меня к себе, прижимая мою голову к своей груди. — Я больше никогда не оставлю тебя здесь одну. Слышишь? Но сейчас просто дыши. Ты жива. И ты в безопасности.

Я закрыла глаза, вцепившись в его куртку, и постепенно ледяной зажим в груди начал отпускать. Запах его парфюма и тепло тела вытесняли липкий страх, возвращая меня в реальность. Так странно, но так тепло, когда я рядом с ним.

Даня не позволил мне долго стоять в коридоре. Он мягко, но настойчиво увел меня в гостиную, усадил на диван и укутал пледом. Пока он на кухне возился с чайником, я наблюдала за его силуэтом в дали.

В голове набатом стучал один и тот же вопрос: почему? Зачем этот человек, чья жизнь обычно наполнена жесткими решениями и холодным расчетом, сейчас тратит свое время на меня? Почему он ловит каждый мой вздох, почему его глаза темнеют от тревоги каждый раз, когда я бледнею? Для меня это до сих пор не понятно. Не понятны его цели и действия. Я не привыкла, чтобы меня так «хранили». В моей жизни всё всегда добывалось с боем, а тут… Даня казался крепостью, которая добровольно раскрыла передо мной ворота.

— Пей, — он вернулся, протягивая мне кружку, от которой исходил аромат липового цвета и меда. — Нам нужно выходить через час. Лиза ждет. Если ты чувствуешь, что не справишься, мы останемся. Я всё ей объясню.

— Нет, я обещала, — я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Она ждет праздника. Я не хочу быть той, кто его испортит.

Поднявшись в спальню, чтобы переодеться, я долго стояла перед зеркалом. Платье, которое я выбрала из гардероба — нежно кремового цвета — мягко облегало фигуру, но я знала, что под этой тканью, скрытый слоями бинтов, прячется уродливый шрам.

Когда я пыталась застегнуть молнию на спине, пальцы предательски задрожали. Рана заныла, ограничивая движения.

— Позволь мне, — тихий голос Дани заставил меня вздрогнуть. Он вошел в комнату так бесшумно, что я не заметила.

Я замерла, когда его теплые пальцы коснулись моей кожи. По спине пробежала волна мурашек. Он действовал медленно, намеренно осторожно, застегивая платье миллиметр за миллиметром. В отражении зеркала я видела его лицо — сосредоточенное, почти суровое.

— Ты выглядишь… потрясающе, Лия, — негромко произнес он, встречаясь с моим взглядом в зеркале.

Данил, кто я для тебя? Игрушка, которую ты пытаешься починить, или беспомощный щенок, за которым так приятно ухаживать? Но я промолчала.

Ресторан, выбранный семьей Вольфа, больше напоминал современный дворец из стекла и золота, чем просто место для ужина. Огромные панорамные окна отражали огни вечернего города, а тяжелые дубовые двери открывались перед гостями с бесшумным почтением.

Я вышла из машины, чувствуя себя немного странно. Моё платье колыхалось при каждом шаге, а внизу, вместо изящных шпилек, были обычные белые кеды. После того как я едва не потеряла способность просто стоять на ногах, комфорт стал моим единственным приоритетом. Я не была готова рисковать равновесием ради красоты. Даня, вопреки моим опасениям, даже не взглянул на мою обувь с осуждением — напротив, он предложил мне руку так уверенно, будто я была в хрустальных туфельках на балу.

В центре зала стоял бесконечный стол, накрытый белоснежными скатертями, а вокруг него уже вовсю кипела жизнь. Маленькие гости Лизы с громким смехом носились между рядами стульев, их яркие наряды мелькали, как всполохи конфетти. В стороне группами стояли взрослые — статные мужчины в дорогих костюмах и женщины, чьи украшения поблескивали в мягком свете люстр. Семья Вольфа не умела делать что-то наполовину.

Я замерла на мгновение, и в груди болезненно кольнуло. Моя маленькая внутренняя девочка, та самая Лия, которая когда-то пряталась в углу обшарпанной кухни, сейчас широко раскрытыми глазами смотрела на всё это великолепие. В памяти всплыли мои собственные дни рождения. Никаких ресторанов, никаких гор подарков. Только тесная кухня, запах перегара и рыбы, которую я не любила. Родители, которые вспоминали о моем празднике только к вечеру, когда уже были изрядно «подогреты» алкоголем. Мой «торт» часто заменял хлеб с вареньем, а поздравлениями были пьяные объятия матери, из которых всегда хотелось выбраться и крикнуть ей: «Не трогай меня. Отойди!». Я любила объятия. Очень. Любила своих родителей, любила как папа гладит по макушке, мама целует в носик. Любила только тогда, когда они трезвые.

А здесь… здесь было торжество жизни.

— Эй, — Даня наклонился к самому моему уху, его дыхание опалило кожу. — Ты снова зависла. Всё в порядке?

Я посмотрела на него — на его безупречный профиль, на то, как он встревоженно смотрит на меня. Почему он это делает? Зачем окружает меня этой роскошью, зачем защищает от малейшего дискомфорта? Он мог просто оплатить мои счета в больнице и забыть, но он все ровно еще со мной. Когда это все кончится…

— Да, — я заставила себя улыбнуться. — Просто здесь так… много всего.

— Привыкай, — коротко бросил он.

Мы направились к столу, и Лиза, заметив нас, с радостным визгом бросилась навстречу. Лиза подбежала к нам, как маленький, светящийся вихрь. Её радость была настолько чистой и осязаемой, что на мгновение я забыла и о боли в боку, и о своих переживаниях. Она обхватила нас обоих, заставляя Даню немного наклониться, и в этот миг мы, должно быть, выглядели со стороны как настоящая семья. От этой мысли я быстро избавилась.

— Вы пришли! Я думала, вы меня обманули! — прозвонил её голосок, перекрывая гул музыки.

Даня усмехнулся — той самой, обезоруживающей улыбкой, которую он берег только для неё. Он протянул ей небольшую, но изысканно упакованную коробочку с ее подарком.

— Я обещал, Лиза. А свои обещания я держу.

Пока девочка с восторгом возилась с лентами, к нам подошла Карина. Она мягко улыбнулась мне. Но следом за ней, медленно и величественно, из толпы гостей вышла женщина, при виде которой разговоры вокруг, казалось, стали на тон тише.

Похоже это была мать Дани и Карины. Статная, с идеальной осанкой, которую не согнули годы. Её волосы были тронуты сединой, уложенной в безупречную прическу, а темно-синий костюм из тяжелого шелка подчеркивал её высокий статус. Она была воплощением этой семьи — холодной, недосягаемой и бесконечно уверенной в своем праве здесь находиться.

Даня заметно подобрался.

— Мама, познакомься. Это Лия.

Мать Дани не спешила с приветствием. Её взгляд медленно скользнул по мне. Она задержалась на моем лице, потом опустилась ниже, к изумрудному подолу платья, и, наконец, замерла на моих белых кедах. Ну, уж извините, что я не в каблуках!

— Так вот ты какая, — негромко произнесла она. Голос у неё был низкий, с приятной хрипотцой, но в нем чувствовалась сталь. — Даниил много о тебе… молчал. А когда мой сын о ком-то так выразительно молчит, это всегда повод для знакомства.

Она не протянула руки, не улыбнулась. Она просто стояла и смотрела на меня.

— Мне очень приятно, — выдавила я, хотя голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Посмотрим, дитя, — загадочно ответила она, и уголок её губ дрогнул в тени улыбки, которая не предвещала ничего простого. — Посмотрим, насколько тебе здесь будет «приятно».

Крик Лизы разорвал наэлектризованную тишину, которая на мгновение повисла между мной и матерью Дани. Девочка наконец справилась с бантами и упаковочной бумагой, и её восторг был настолько громким, что на нас начали оборачиваться люди за соседними столиками.

— Дядя Данил! Тетя Лия! Какая красота! — Лиза выхватила из коробки ночник в форме маяка. — Спасибо! Спасибо-спасибо-спасибо!

Она бросилась к нам, обнимая нас с Даней. Внимание гостей переключилось на именинницу. Лиза, сияя от счастья, схватила меня за руку своими маленькими ладошками и с неожиданной для её возраста силой потянула в сторону огромного фуршетного стола.

— Тетя Лия, пойдем! Ты должна это увидеть! Мама сказала, его везли через весь город!

Я едва поспевала за ней, стараясь не морщиться от резких движений. Мы остановились перед настоящим произведением кондитерского искусства. Это был не просто торт, а многоярусный замок, покрытый нежно-розовой глазурью, украшенный съедобными цветами и жемчужинами. На самой вершине гордо возвышалась золотая цифра «6», усыпанная мерцающими искрами.

Шесть лет. Целая маленькая жизнь. Я смотрела на Лизу — такую яркую, защищенную любовью и деньгами своих отца и матери, — и невольно думала о том, какой огромный путь ей предстоит. Она была уже «совсем взрослой», как она сама любила говорить, но всё еще такой хрупкой в этом огромном мире.

Но чувство необъяснимой тревоги не покидало меня. Я инстинктивно обернулась назад, туда, где мы только что стояли. Даня не сдвинулся с места. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел мне вслед. Рядом с ним, словно две тени, замерли его мать и Карина. Они не смеялись, не обсуждали торт и не радовались вместе со всеми. Мать Дани что-то негромко говорила сыну, не сводя с меня своего тяжелого, изучающего взгляда, а Карина внимательно слушала, иногда кивая. Трое Вольфов, связанных кровью, тайнами и чем-то еще, чего я не могла понять. Даня коротко ответил матери, и его лицо при этом осталось абсолютно непроницаемым, как каменная маска.

Меня обдало холодом. В этом роскошном зале, полном цветов и смеха, я вдруг почувствовала себя невероятно одинокой. Лиза тянула меня за руку, показывая кремовые башенки, а там, за моей спиной, решалась моя судьба. Я была уверена — они говорили обо мне. И судя по лицу его матери, этот разговор не сулил мне ничего доброго.

Глава 20. Враждебная сторона. Даниил Вольф

Я смотрел, как Лиза тащит Лию к столу. Лия оглянулась — в глазах тревога, поиск опоры. Я хотел сделать шаг к ней, но ледяной голос матери пригвоздил меня к месту.

— Даже не думай идти за ней, Даниил.

Я медленно повернул голову. Мать стояла, выпрямившись, как натянутая струна. Карина рядом с ней выглядела бледной и непривычно серьезной. Праздник вокруг продолжался, но здесь, в нашем кругу, температура упала до нуля.

— Маша мне всё рассказала, — продолжала мать. — Каждое слово. О том, кого ты притащил в дом, о Кольцовой, о том, во что ты вляпался, пытаясь её «спасти». Ты хоть понимаешь, какую мишень ты нарисовал на нашей семье?

Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Предательство пришло оттуда, откуда не ждали. Маша. Подруга детства, которая, видимо, решила, что верность моей матери важнее моей головы.

— Это не касается семьи, мама. Это мои дела, — мой голос звучал глухо, как из-под земли.

— Твои дела?! — она сделала полшага вперед, понизив голос до яростного шепота. — Кольцова уже рыщет вокруг нас. Она же знает, что девчонка у тебя. Ты подставил под удар бизнес, свою сестру, Лизу! И ради чего? Ради этой… случайной девчонки из трущоб?

Карина отвела взгляд, и я понял — она согласна с матерью. Они обе считали меня безумцем.

— Она не «случайная», — отрезал я.

— Послушай меня внимательно, — мать впилась пальцами в мой локоть. — Есть только один выход, пока не стало поздно. Отдай её Кольцовой. Прямо сейчас, или завтра утром. Позвони и скажи, где она. Кольцовой нужна она, сделай пока это не поздно. Как только девка окажется у них, от нас отстанут. Это просто мусор, Даниил. Не смей рисковать империей ради мусора.

Я посмотрел через зал. Лиза смеялась, указывая Лии на сахарные башни торта. Лия улыбалась ей в ответ — вымученно, едва заметно, но так искренне. Для меня она была единственным живым человеком в этом склепе из золота и амбиций. И мысль о том, чтобы отдать её в лапы Кольцовой — женщине, которая не знает слова «милосердие», — отозвалась во мне такой физической болью, будто мне заживо вырывали сердце.

— Ты закончила? — я высвободил руку. Мой взгляд стал таким же холодным, как у неё. — Если ты еще раз назовешь её мусором или попытаешься связаться с Кольцовой за моей спиной… ты забудешь, что у тебя есть сын.

Я развернулся и пошел к столу, чувствуя, как в спину мне летит испепеляющая ненависть собственной матери. Я заставил свои ноги двигаться. Каждый шаг к Лии и Лизе казался мне прогулкой по минному полю, где под ногами не земля, а битое стекло. Я чувствовал на своей спине два обжигающих взгляда — матери и сестры. Они ждали, что я сломаюсь, что я развернусь и признаю их правоту. Хрена с два.

Когда я подошел к столу, Лия сразу подняла на меня глаза. У неё был этот чертов дар — считывать малейшие колебания воздуха вокруг меня. Она увидела всё: и мои сжатые кулаки, и ту серую тень, которая, я уверен, проступила у меня на лице.

— Данил? — тихо спросила она, сделав полшага мне навстречу. — Всё в порядке? Твоя мама… она выглядит расстроенной.

Я выдавил из себя улыбку. Это была самая фальшивая гримаса в моей жизни, но сейчас она была мне необходима как щит.

— Всё отлично. Просто семейные пустяки, — я коснулся её плеча, ощущая под пальцами тонкую ткань платья и её едва заметную дрожь. — Ты видела этот замок? Лиза говорит, что собирается съесть башню целиком.

Я переключил внимание на племянницу, которая в этот момент пыталась аккуратно пальцем подцепить кремовую розу.

— Дядь Данил, смотри! — Лиза сияла. Для неё этот мир всё еще был полон чудес, а не сделок и угроз. — Мы с тетей Лией решили, что первый кусок — тебе!

— Спасибо, хорошая моя, — я присел рядом с ней, стараясь не смотреть в ту сторону, где стояла мать.

Я чувствовал, как внутри меня медленно закипает ледяной коктейль из ярости и паранойи. Маша… Значит, крыса была прямо у меня под боком. Подруга, которая знала, когда я прихожу, что люблю и ненавижу, лечит. Каждое моё действие было под микроскопом у матери. И самое паршивое — Кольцова. Мать может сама связаться с ней. Нет, я не допущу. Мы начнем первые.

Лия стояла рядом, такая хрупкая в этом свете софитов и блеске хрусталя. Если бы она знала, что прямо сейчас за её спиной обсуждали её выдачу врагу, как ненужного товара… Она бы разозлилась, ушла бы хлопнув дверью. И я не мог её винить.

— Ты очень бледный, — Лия подошла ближе. Её голос был едва слышен за шумом музыки. — У тебя глаза… они темные, Данил. Что случилось на самом деле? Ты мне врешь?

Я посмотрел на неё. В этот момент мне больше всего на свете хотелось схватить её, забросить в машину и увезти подальше от этого города, от матери, от «Горных калек». Но вместо этого я просто поправил прядь волос, выбившуюся из её прически.

— Ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — соврал я. — Просто устал. Праздник в разгаре, давай не будем портить Лизе вечер. Потанцуешь со мной?

Я видел, что она мне не поверила. Ни на секунду. Но она была достаточно мудра — или достаточно напугана — чтобы не задавать лишних вопросов при гостях.

Музыка сменилась на что-то медленное и тягучее. Я взял её за руку, чувствуя холод её ладони, и повел в центр зала. Мы танцевали, окруженные сотнями людей, но я чувствовал себя так, будто мы на краю обрыва. Я прижал её к себе чуть крепче, чем следовало бы, закрывая собой от взглядов матери, от Карины, от всего этого ядовитого мира Вольфов. Я отвратителен себе, что я ношу эту фамилию.

Праздник продолжался. Официанты разносили шампанское, Лиза смеялась с подругами, а я кружил в танце девушку, которую должен был защитить ценой всего, что у меня есть. Даже если для этого мне придется пойти войной на собственную кровь.

Рассадка за столом была строго выверена — всё по протоколу, как любила мать. Лизу, мою маленькую племянницу, усадили в самое центре длинного стола, на импровизированный «трон» из белого бархата. Она была похожа на сказочную принцессу, окруженную толпой таких же нарядных детей. Смех, звон маленьких бокалов с детским шампанским, шуршание подарочной бумаги — для неё это был лучший день в году.

Я сел по правую руку от неё, Лия — рядом со мной. Напротив нас, как живое воплощение угрозы, расположились мать и Карина. Карина, мать Лизы, старалась улыбаться гостям, но я видел, как её пальцы нервно сжимали ножку бокала. Она знала, что между мной и матерью только что произошел взрыв, и теперь ждала, куда полетят осколки.

— С днем рождения, Лиза! — кричала рыжая девочка с другого конца стола, протягивая коробку с огромным бантом. — Ты самая красивая сегодня!

Лиза сияла. Она что-то весело отвечала подругам, а я смотрел на её профиль и думал о том, что эта маленькая девочка — единственное светлое пятно в нашей прогнившей фамильной истории. Я сделаю всё, чтобы её детство не закончилось так же внезапно, как моё.

Лия сидела тихо, почти не притрагиваясь к еде. Может ей плохо, а она молчит? Ее присутствие за этим столом было вызовом всей нашей семье. Каждый раз, когда какой-нибудь бизнес-партнер отца или старый «друг» матери поднимал тост за Лизу, их взгляды неизбежно соскальзывали на Лию.

Я накрыл ладонь Лии своей под столом. Она вздрогнула, но руку не убрала. Её пальцы были ледяными.

— Попробуй десерт, — негромко сказал я ей на ухо, игнорируя пристальный, полный яда взгляд матери. — Тебе нужно поесть.

— Данил, я не могу, — так же тихо ответила она. — Нет аппетита.

— Не смотри на неё, — отрезал я, чуть кивая в сторону матери. Я прекрасно понимал, что она чувствует себя лишней. — Смотри на Лизу. Сегодня праздник только для неё. Остальное — шум.

Я врал. Это не был шум, это был гул приближающегося шторма. Пока гости поздравляли Лизу, а зал наполнялся аплодисментами, я в уме перебирал варианты. Какой придумать план, чтобы Кольцова больше не лезла? Но как сделать это тихо, чтобы не вызвать подозрений у Лии? Дарья Александровна… эта старая сука не остановится.

Мать подняла бокал, её голос зазвучал над столом, перекрывая детский щебет:

— Наша Лизонька — гордость семьи Вольф. И я верю, что мужчины нашей семьи сделают всё, чтобы её будущее было в безопасности, какие бы глупости они ни совершали сейчас.

Она смотрела прямо мне в глаза. Это был открытый ультиматум. Гости зааплодировали, не понимая истинного смысла её слов, а я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно оборвалось.

Двери ресторана распахнулись с таким пафосом, будто в зал входила как минимум королевская особа. Но это был всего лишь Гена.

Муж Карины, отец Лизы и ходячее воплощение термина «маменькин сынок». Глядя на то, как он поправляет свой идеально сидящий пиджак, я невольно поморщился. Гена был из тех миллионеров, которые не заработали ни копейки сами, но очень гордились своим умением тратить родительское состояние.

Я до сих пор помнил, как Карина привела его знакомиться. Мать сначала кривила губы — Гена казался ей слишком мягкотелым, «без стержня». Но как только в разговоре всплыла фамилия его отца и размер их семейного бизнеса, выражение лица матери сменилось на благостное. Деньги для неё всегда были лучшим парфюмом — они перебивали любой запах дерьма.

— Лизонька! Принцесса моя! — Гена почти подбежал к столу, сияя голливудской улыбкой.

Лиза спрыгнула со своего трона и бросилась к нему.

— Папа!

Он подхватил её на руки, закружил, и на мгновение сцена выглядела почти искренней. Если не знать, что Гена опоздал на два часа из-за «очень важных переговоров», которые, скорее всего, проходили в элитном баре с друзьями.

— Извини, милая, папа немного задержался на работе, — он опустил её на пол и щелкнул пальцами. Двое охранников внесли в зал коробку размером с небольшой холодильник, обернутую в золотую бумагу. — Это тебе. Самая последняя модель, эксклюзив!

Лиза радостно закричала, а Гена, наконец, поднял взгляд на стол.

— Добрый вечер, Елена Васильевна, — он почтительно кивнул моей матери. Та благосклонно кивнула в ответ — любимый зять, кошелек на ножках.

Затем его взгляд переместился на меня, а потом замер на Лии. В его глазах промелькнуло типичное для него масляное любопытство. Гена всегда любил красивые вещи, и Лия в этом зале была самым редким экземпляром.

— О, Данил, не познакомишь? — Гена протянул мне руку, но его глаза продолжали изучать Лию с бесцеремонностью оценщика антиквариата. — Неужели наш вечный холостяк наконец-то сдался?

Я почувствовал, как мышцы на моей челюсти каменеют. Что за фальшь? Ненавижу его манеру общения.

— Это Лия, — коротко бросил я, не спеша отвечать на рукопожатие. — Ген, ты опоздал к тостам. Садись.

Карина подошла к мужу, приобняла его за плечи, но взгляд её оставался холодным.

— Ну что ты, Даня, не будь таким букой, — сказала Карина. Гена всё же уселся рядом с сестрой, напротив нас.

Гена не умолкал. Его голос, звенящий самодовольством, казался мне скрежетом металла по стеклу. Он расписывал детали своей последней сделки в Дубае, хвастался новой яхтой и то и дело подмигивал матери, ища её одобрения. Мать в ответ благосклонно улыбалась, а Карина сидела с отсутствующим видом, механически ковыряя вилкой салат.

В какой-то момент звук их голосов слился для меня в неразличимый гул. Лия рядом со мной почти не дышала. Я видел, как она сжимает края своей салфетки, стараясь быть невидимой. Вся эта фальшь, этот запах дорогого парфюма, смешанный с лицемерием, стали душить меня физически. Всё. С меня хватило. Я резко встал. Стул с тяжелым скрипом отодвинулся по паркету, заставив Гену осечься на полуслове. Наступила внезапная, звенящая тишина. Все взгляды — недоуменные, раздраженные, холодные — скрестились на мне. Я не удостоил их ни словом. Обогнул край стола и подошел к Лизе. Она подняла на меня свои большие чистые глаза, в которых еще не было ни капли той гнили, что пропитала взрослых за этим столом.

— Лизонька, — я присел перед ней на корточки, и мой голос, к собственному удивлению, прозвучал мягко. — Еще раз с днем рождения. Будь счастлива, маленькая принцесса.

— Ты уже уходишь, дядя Даня?

— Да, дела.

Я поднялся, поправил пиджак и посмотрел на Лию. Она уже стояла, готовая бежать отсюда в ту же секунду. Я взял её за руку — её пальцы всё еще были ледяными, но теперь они крепко вцепились в мою ладонь.

— Мы уходим, — бросил я в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Данил, это просто неприлично! Вернись, — голос матери догнал меня уже у самого выхода, но я даже не обернулся.

Мы вышли из душного, залитого золотым светом зала в прохладу вечернего холла, а затем — на улицу. Только когда двери ресторана закрылись за нашей спиной, я почувствовал, что наконец-то могу вдохнуть полной грудью.

Мы поехали обратно в особняк. Я вел машину уверенно, но внутри всё кипело. Лия сидела рядом, прижавшись к двери, и смотрела на мелькающие огни ночного города. Она выглядела разбитой.

— Лия, послушай меня внимательно, — я сбросил скорость, сворачивая в тихий переулок, где нас никто не мог подслушать. — Этот цирк в ресторане был последним. Я больше не позволю им втягивать тебя в свои игры.

— Данил…

Я остановил машину и повернулся к ней, перебивая:

— Кольцова — профи в создании проблем другим, но она сама погрязла в махинациях. У неё в домашнем сейфе, в кабинете, хранятся документы. Это её «страховка» на случай проверок, но на деле — это прямой билет в тюрьму. Там всё: от ухода от налогов до подкупа чиновников.

— Ты хочешь их украсть?

— Именно. Мы выкрадем эти бумаги. Как только они будут у меня на руках, правила игры изменятся. Это будет шантаж, да. Грязный, низкий, но единственный эффективный способ заставить её замолчать навсегда. С этим компроматом я пойду в полицию, если она хотя бы посмотрит в твою сторону. Её посадят. И поверь, за такие дела садят надолго.

— А я? Если всё вскроется… я ведь работала на неё. Я соучастница? Я убивала людей.

— Послушай меня. О тебе никто не узнает. У меня есть люди, которые вычистят всё. Все записи, все контракты, все упоминания о том, что ты когда-либо переступала порог её офиса или дома. Я сотру твой след в её делах так, будто тебя никогда не существовало. Ты будешь чиста.

— Это опасно, Данил… — прошептала она.

— Жить под её каблуком — еще опаснее. Я прикрою тебя собой. Мы сделаем это быстро. Ты поможешь мне попасть в дом, когда там никого не будет, а остальное — моя забота.

Но я правда не ожидал, что я буквально прикрою ее и спасу ее жизнь.

Глава 21. Кровавый натюрморт

Время шло. Золото октября окончательно смыло ледяными дождями, оставив после себя лишь голые, черные кости деревьев и хрустящую корку льда на лужах по утрам.

Мои раны больше не напоминали о себе той острой, пульсирующей болью, что мешала дышать в первые недели. Тело постепенно привыкало к тишине, а разум — к мысли, что прежней жизни больше нет.

В доме стало необъяснимо пусто. Анна, наша домработница, уволилась недавно, почти внезапно. Она хороший человек, пыталась мне искренне помочь, выполняла задания, беспокоилась, как и обо мне так, и Даниле. Теперь её комната пустовала, а на кухне больше не пахло её выпечкой. Данил сказал, что она просто собрала вещи и уехала, не объяснив причин. Просто исчезла, как будто её тепло было слишком чужеродным для этого холодного бетонного замка, где полно опасности. Интересно, а она знала, что человек, у которого она работала, является крупной городской мафией?

Мы с Данилом обсуждали детали плана, склонившись над картой офиса Кольцовой, словно над чертежами запретного механизма. Каждый шаг, каждый поворот камеры, каждая секунда, когда охрана меняет пост — всё было проверено.

Данил снова и снова повторял: «Я всё вычищу. Твоё имя исчезнет из её архивов. Ты начнешь с чистого листа». И я верила ему, потому что у меня не оставалось иного выбора. Либо этот прыжок в бездну, либо медленное угасание в когтях этой грязи.

Шахматные фигуры замерли на доске. Наступило время ломать игру.

— Время пришло, — однажды сказал Вольф, его голос был низким и решительным. — Ты снова готова действовать.

— Я теперь снова и побить могу, не забывай. Без «лисят», — я хмуро посмотрела на него.

— Хорошо, рысёнок, — он расплылся в улыбке.

— Я тебя сейчас сковородкой ударю! Идиот!

Под покровом ночи, когда город погрузился в сон, началась операция. Данил, словно тень, скользил по темным улицам, его глаза сканировали каждый угол, каждый подозрительный звук. Он был сталкером, ведущим свою подопечную через лабиринты вражеской территории.

Маша, на этот раз не как врач, а как боец, заняла свою позицию. Я заметила, что между Данилом и Машей отношения как-то испортились. Поругались? Я не спрашивала, не мое дело.

Ее задача была критически важна: наблюдать, сообщать о приближении патрулей, прикрывать отход. Она стояла на окраине территории компании, ее глаза, обостренные ночным зрением, следили за каждым движением. Рядом с ней был Максим, а также и другие «воины» — люди, которых Данил смог привлечь на свою сторону, те, кто тоже пострадал от «Горных калек» и жаждал справедливости.

Я, облаченная в темную, облегающую одежду, двигалась быстро и бесшумно. Мне, кстати, нравится этот костюмчик. Я прям будто в фильме. Данил показал мне путь, который не был нанесен ни на одну карту — узкие служебные проходы, заброшенные вентиляционные шахты.

— Попробуй пройти на этаж Дарьи Александровны, — передал Вольф по рации. — По вентиляции. Она не охраняется.

Я пробралась по вентиляции на верхний этаж, используя навыки, которым меня как-то научил Данил, быстро и бесшумно открыла дверь офиса. Внутри царил полумрак, лишь тусклый свет от уличных фонарей проникал сквозь стекла окон. Сердце билось в груди, но страха не было. Была лишь цель.

Я скользнула внутрь кабинета, а Данил и другие остались снаружи, обеспечивая прикрытие. Я знала, что ищу: папка с документами, касающимися проекта «Феникс» и другими штучками. Это было сердце всего.

Мои пальцы быстро перебирали бумаги. Вот она! Тяжелая, кожаная папка. Я прижала ее к себе, чувствуя, как под ней скрываются ключи к прошлому и будущему. Нужно было уходить. Но тут…

Внезапно, в коридоре послышались шаги. Меня обнаружили.

— Чёрт! — злобным шепотом рявкнула я.

Может прыгнуть с окна? Идея сумасшедшая, но что я могу еще придумать?! Я метнулась к окну, но было поздно. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла фигура охранника.

— Стой! Не двигайся! — раздался крик охранника.

Данил, увидев, что я в ловушке, действовал мгновенно. Он бросил дымовую гранату, которая мгновенно заполнила коридор густым, едким дымом. В образовавшемся хаосе послышались крики, звуки борьбы. Я, воспользовавшись моментом, попыталась спрыгнуть через окно, но было слишком высоко. Я бы не выжила. Нет. Послышались выстрелы. Пули со свистом проносились мимо, рикошетом отскакивая от стен. Я начала отстреливаться.

— Лисенок, держись! — послышался голос Данила из рации.

— Если мы выберемся отсюда живыми, я тебя сама убью!

Началась перестрелка. Ночь, которая должна была стать актом проникновения, превратилась в полномасштабное сражение. Враги были готовы, они знали, что кто-то вторгся, и они не собирались упускать свою добычу. Крепко сжимая папку, я стреляла. Патронов становилось всё меньше. Я была не одна. Вольф, Маша, Максим и другие сражались снаружи, пытаясь прорваться и прикрыть ее отход.

Это был не тот конец, который мы планировали. Но это был только начало.

Воздух наполнился едким дымом, смешанным с запахом пороха. Крики, треск выстрелов, лязг металла — всё слилось в единый, оглушающий рёв. Я, зажатая в кабинете, отстреливалась, используя каждый угол, каждую тень как укрытие. Инстинкт самосохранения, обостренный годами работы, вкупе с яростью, заставили меня действовать. Один за другим, враги падали, поверженные меткими выстрелами. Патроны таяли, как снег под весенним солнцем, но каждый выстрел был точным, каждый — смертельным. Конечно, были и моменты, когда и в меня попали, но они были не слишком тяжелыми ранами.

Я чувствовала, как адреналин разливается по венам, заглушая боль и усталость. Остался последний патрон. Один. И вот, когда казалось, что коридор перед ней очистился, она увидела свет в конце туннеля — лестничную клетку. Шанс.

— Прием-прием! Зона почти чистая! — раздался в рации голос Данила. — Выбегай!

Не раздумывая, я бросилась к лестнице, папку с документами крепко прижимая к груди. Каждый шаг отдавался эхом в её ушах, ускоряя темп, подгоняемый предвкушением свободы. Я почти у выхода, вот он, спасительный дверной проём…

И тут, словно из ниоткуда, на пороге возникла фигура. До ужаса знакомая фигура, которую я больше никогда бы не предпочла видеть в своей жизни. Дарья Александровна. В её руке был пистолет, направленный прямо на меня. Лицо её, обычно такое властное и уверенное, исказилось гримасой злобы и решимости.

— Куда же ты, Лиюш? — прошипела она, её голос был тих, но полон ледяной угрозы. — Вроде долго работала тут, а так и не выучила, что так просто ничего не даётся.

Я замерла, сердце остановилось, а затем забилось с бешеной скоростью. Я держала пистолет наготове. Она не выстрелит в меня. Не верю.

— Зачем? — прошептала я со злостью. — Я ведь… я ведь работала на тебя. Я была предана тебе.

— Предана? Нет, дорогая. Ты была инструментом. И ты стала опасна. Я всегда знала, что в тебе есть искра. Та самая искра, которая когда-то привлекла меня. Я видела в тебе себя. Молодую, амбициозную, готовую свернуть горы. Я взяла тебя под своё крыло, ведь так?

Воспоминания хлынули потоком, обрушиваясь на меня как волна. В воспоминаниях я увидела себя, осторожную, наивную, полную надежд, входящую в этот блестящий, казалось бы, мир. Как Дарья Александровна, с улыбкой, обещала ей звёзды с неба, как хвалила ее первые успехи, как она, Лия Риверс, была счастлива, что нашла такого наставника, такого… друга.

— Ты была лучшей, — продолжала Дарья Александровна — Твои идеи, твоя работоспособность… Я восхищалась тобой. Но со временем… ты стала слишком независимой. Слишком упрямой. Ты стала все делать по-своему. Возомнила из себя нечто стоющее. Ты стала угрозой моему положению, моей империи. И я не могу позволить, чтобы кто-то разрушил то, что я так долго строила. Я решила, что тебя нужно убрать. Тихо, незаметно. Чтобы никто не заподозрил. Но тебе повезло.

Дарья подняла пистолета улыбкой.

— Поэтому теперь я сделаю это сама. Чтобы быть уверенной, что всё закончится.

— Ты не сможешь, — заявила я.

— Я же говорю. Ты слишком самоуверенна в себе. Ты никому не нужна.

«Ты никому не нужна». Эти слова не просто прозвучали эхом — они вонзились в меня, как осколки каленого стекла, разрывая саму суть моего существования. Мир вокруг начал стремительно рассыпаться, теряя краски и формы. Нет… Это ложь! Еще как нужна! Я всем нужна.

Я отказывалась верить. Это должен быть сон, один из тех липких кошмаров, что преследовали меня долгими ночами. Сейчас я открою глаза, увижу знакомый потолок, почувствую тепло одеяла… Но реальность была беспощадна. Она стояла передо мной — величественная, холодная, лишенная всякого сострадания. В её глазах не было ненависти, там была лишь ледяная пустота, пугающая своей окончательностью.

Отголосок её слов продолжал биться в моем сознании, как раненая птица в клетке. Ты никому не нужна…

Мир замер. Нет! Пожалуйста… Не убивай меня

Она нажала на курок. Щелчок механизма прозвучал в этой мертвой тишине оглушительным взрывом, возвещающим конец всему. Пуля, казалось, летела в замедленной съёмке. Я не успела бы увернуться. Прощай мир.

Я зажмурила глаза, как маленькая девочка. В ту долю секунды, когда свинец должен был вонзиться в мою плоть, пространство между мной и Кольцовой исказилось.

Рывок. Вспышка движения. Темный силуэт, возникший из ниоткуда, словно сотканный из теней этого проклятого дома. Но вместо удара, я услышала грохот. И почувствовала, как кто-то с силой оттолкнул меня в сторону. Открыв глаза, я увидела Даню. Он стоял между мной и Дарьей Александровной, его тело приняло на себя пулю.

Вдруг Даня дернулся. Его спина, такая широкая и надежная, на мгновение замерла. Я видела, как на его костюме, прямо между лопаток, расцветает стремительно растущее алое пятно. Оно было неестественно ярким на фоне серого ноября.

— Даня… — мой шепот утонул в звоне, стоявшем в ушах.

Он медленно начал оседать, его колени подогнулись. Весь мир сузился до его судорожного вдоха и запаха жженого пороха, который смешался с металлическим ароматом свежей крови. Он обернулся ко мне, и в его глазах, затуманенных резкой, невыносимой болью, я прочитала только одно: «Живи».

Ты никому не нужна. Но Даня только что опроверг это самым страшным и неоспоримым способом. Он отдал свою жизнь за мою.

Я упала на колени рядом с ним, мои руки мгновенно стали липкими и красными. Пуля попала ему в грудь.

— Даня, смотри на меня! Не закрывай глаза! Слышишь?!

Дарья Александровна, ошеломлённая, вскинула пистолет для второго выстрела, но в этот момент из тени выскочили люди Данила. Они с ловкостью, отточенной годами, заломили ей руки, вырвав оружие.

— Данил! Нет! — мой голос сорвался на крик. Я попыталась остановить кровь, мои пальцы предательски дрожали, впиваясь в рану. — Держись! Пожалуйста! Только попробуй умереть сейчас! Я тебе не прощу это.

— Угроза принята к сведению, — хрипло шепотом произнес парень, мягко улыбаясь мне, лежа головой на моих коленях.

Я посмотрела на Дарью Александровну, которую уводили, её лицо было искажено яростью и бессилием. Но сейчас я не могла думать о ней. Единственное, что имело значение — Данил, лежащий у моих ног, его дыхание становилось всё слабее, его глаза, полные боли, но и какого-то странного спокойствия, смотрели на неё.

— Лисенок, — прошептал он, его голос был едва слышен. — Ты большая умничка… ты справилась, — его рука коснулась моей щеки.

Слезы текли по моим щекам, смешиваясь с кровью Данила. Кажется, я потеряла всё. Свою работу, свою безопасность, свою прежнюю жизнь. Но сейчас, глядя на белокурого парня, я понимаю, что потеряю нечто гораздо более ценное. И я не могла позволить ему уйти. Не сейчас. Не так. Конец фильма должен быть другим.

— Прекрати реветь, — он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезы. — Нытик.

Я невольно улыбнулась его словам.

Его веки медленно опускались, словно тяжелые занавеси, скрывая последние отблески жизни. Каждый вздох становился всё более поверхностным, каждый удар сердца — всё более слабым.

— Нет! Живи! Слышишь меня?! Дань…

В этот момент, когда реальность грозила раствориться в бездне отчаяния, к нам подлетела Маша. Ее движения были быстрыми, отточенными, в них чувствовалась уверенность профессионала, знающего, как бороться со смертью.

Маша лихорадочно работала, используя аптечку, которую, как оказалось, всегда носила с собой. Я парализованная ужасом, могла лишь наблюдать, как её руки, быстрые и точные, пытаются остановить неумолимое.

Дальнейшее было как в тумане. Бесконечные часы, проведенные в стерильной тишине больничного коридора. Свет ламп казался невыносимо ярким, запахи лекарств — удушающими. Я сидела на жесткой скамье. Вольф боролся за жизнь. Он, такой же, как и я, погруженный в мир мафии, опасных игр и вечной борьбы, не раз оказывался на грани жизни и смерти.

Маша подошла ко мне, и села рядом.

— И долго ты сидеть тут будешь? Тебе нужно отдохнуть. Я дам тебе ключи от особняка. Водитель тебя отвезет.

Я проигнорировала ее. Моя голова была занята другим. Кольцова… её имя по-прежнему скользит по краю моей памяти как ледяной клинок. Предательство — слово не хватает веса для того, что она устроила: обманула нас, разделила доверие, вывела за пределы того, во что мы верили. Она попала в Вольфа, и зная это, мне становится ещё тяжелее дышать. Я ненавижу её за то, как она переломила мой мир, за то, как она сомкнула губы на лжи и как она улыбалась, будто всё идёт по плану. Но даже эта ненависть не может заполнить пустоту вокруг Данила. Она всё ещё рядом — и в какой-то странной форме привязана к нему, к его присутствию, к тому, как он дышит на расстоянии шага от меня, к тем редким моментам, когда он не кажется врагом, а просто человеком, который тоже попал в это безумие.

Эта привязанность не говорит мне, что я люблю его. Она говорит о долге и о том, что мне всё ещё хочется, чтобы он был в этом мире рядом, чтобы он мог держать мою руку, когда мне становится слишком тяжело ходить по краю пропасти, чтобы он мог спокойно дышать рядом, даже если мы оба знаем, что он не идеальный спутник моей жизни. Я пытаюсь не думать о будущем и не строить из него дом. Но каждый раз, когда он рядом, внутри меня что-то рвётся к нему: не влюблённость, не благодарность как к герою, а чувство, которое сложно назвать — и которое, вероятно, никогда не станет понятно.

Я понимаю, что так продолжать нельзя. Я не могу позволить себе жить на грани между ненавистью к предательнице и к привязанности к человеку, который оказался частью моего кошмара. Я не могу позволить себе быть тенью вдоль его пути, не могу позволить себе опираться на него без разбитого сердца и без риска снова оказаться на краю пропасти в следующий раз, когда мир снова перевернется. Мне нужна другая граница, другой план: не держать оборону до последнего, не откладывать решение на завтра, не оставаться в этом двусмысленном состоянии, где любая искра может превратить меня в ту же жертву, в которую превратился наш мир. Я думаю о будущем и пытаюсь найти в нём хоть одну реальную дорогу, по которой можно идти без оглядки на чужие планы.

Я снова прижалась к скамье, мой взгляд невольно был прикован к двери палаты.

Глава 22. Возвращение домой

Гулкий стук колес поезда остался позади, словно отголосок прошлой жизни, уносящийся в никуда. Я смотрела в окно такси, по которому стекали капли дождя, как на сменяющие друг друга кадры из чужого фильма. Зеленые поля уступали место кирпичным зданиям. Я приехала в другой город, небольшой и тихий, тот самый, что когда-то считала своим домом. Приехала, чтобы построить город мечты, но не из бетона и стали, а из тишины, покоя и забвения.

Забыть. Просто забыть. Забыть пыль дорог и мертвую тишину в лесах. Забыть лица, искаженные страхом, и глаза, полные ненависти. Забыть собственные руки, которые когда-то были запачканы чужой кровью, способными сломать чужую жизнь одним движением, одним решением. Или спасти. Тонкая грань, которую я давно стерла, растворив в ней собственную душу. Я не буду больше прикасаться к этому. Нет, ни за что. Не возьму больше в руки оружие, холодное и безмолвное. С меня хватит. С тех пор как я провалила последнее «задание», мир казался фальшивым, липким, пропитанным кровью и ложью. Каждый день был попыткой отмыться, но грязь въелась слишком глубоко, под кожу, в самую суть существа. Я решила оставить все там, за сотни километров, в том городе, что был свидетелем моего падения и моей жестокости. Оставила и тех, чьи жизни я разрушила, и тех, кто разрушил мою собственную. И Вольфа тоже оставила. Надеюсь, он меня простит за это.

Как и предсказывал Вольф, содержимое той папки было важным документом. Кольцову приговорили к пожизненному заключению, и стены тюрьмы сомкнулись вокруг неё, заживо похоронив под тяжестью собственных грехов. Вместе с ней на дно ушли и все те, кто был частью её механизма, кто знал слишком много и делал слишком мало, чтобы остаться людьми. Система, которую она строила годами, сожрала саму себя.

Вольф сдержал и второе обещание. Я больше не числилась в списках, не значилась в отчетах, не существовала для камер слежения. Мое имя стерли из баз данных, словно случайную опечатку.

Почему я уезжала? В этом городе каждый кирпич пропитан запахом страха и воспоминаниями, которые я не хотела больше нести на своих плечах. Жизнь с чистого листа не начинается там, где старые страницы залиты кровью и слезами. Мне нужно было место, где никто не знает моего взгляда, где у неба другой оттенок, а у тишины — другой смысл. Перед тем как сесть в поезд, я встретилась с Машей. Мои руки дрожали, когда я передавала ей этот конверт.

— Отдай ему, когда он откроет глаза, — тихо попросила я.

В этом письме были все мои «прости» и «спасибо». Я написала Данилу всё. О том, как бесконечно я благодарна ему за то, что он раз за разом вытаскивал меня из лап смерти, подставляя свою спину там, где должна была стоять я. О том, что его храбрость стала для меня единственным светом в том кошмаре. Но в конце я поставила самую тяжелую точку: я попросила его никогда не искать меня. Нам нельзя видеться. Больше никогда. Мой поступок может показаться глупым, трусливым, неосознанным. Легко сказать, что я просто бегу от проблем, вместо того чтобы встретить их лицом к лицу. Я не знала, как поступить иначе. Я не знала, как смотреть ему в глаза, зная, какую цену он заплатил за мое спасение. Я уходила в неизвестность, оставляя за спиной человека, который кажется был готов на все лишь спасти эту глупую Риверс, совсем незамечающую, что враг был с ней всегда. Пусть у него все будет хорошо.

Поезд тронулся, и вместе с ним ушло мое прошлое. Впереди была пустота. И, пожалуй, это было самое прекрасное, что я видела за последние годы.

Такси остановилось у невысокого пятиэтажного дома, утопающего в зарослях шиповника. Все было точно так же, как в моем детстве, словно время замерло в ожидании моего возвращения. Захлопнув дверцу, я вытащила из багажника единственную сумку — небольшую спортивную, вместившую в себя лишь самое необходимое. Солнце уже склонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды, и золотой свет проливался на старую деревянную веранду. Дыхание перехватило. Сколько лет я не видела этого дома? Счет был потерян где-то между отчетами и миссиями, между болью и анестезией.

Мои пальцы дрожали, когда я подняла руку и постучала в дверь. Три коротких, робких стука. Долгое молчание. Мне хотелось уйти отсюда. Мысленно я пожалела, что уже пришла сюда. Ожидание было невыносимым, каждая секунда растягивалась в бесконечность. Наконец, послышался шорох за дверью, затем легкий скрип. Дверь медленно, очень медленно, приоткрылась. В щели показался чуть растерянный, но до боли знакомый взгляд. Глаза, в которых читались годы забот и непролитых слез.

— Лия…? — голос прозвучал тихо, почти шепотом, полный невероятного удивления.

Это была мама. Моя мама. Время оставило на ее лице тонкую сетку морщин, но глаза остались теми же — бездонными, любящими. Серые. Я пошла в папу по внешности, а только глаза мамины. Я крепко сжимала в руке лямку спортивной сумки от стресса.

— Привет, мам… — мой голос прервался. Он был чужим, хриплым.

Ее лицо, такое родное, вдруг озарилось, словно сквозь тучи пробилось солнце. И в следующее мгновение я оказалась в ее объятиях. Крепких, нежных, пахнущих домом и теплом. В объятиях, которых мне так не хватало все эти годы, и о которых я даже не смела мечтать. Барьер, который я выстраивала вокруг себя кирпичик за кирпичиком, мгновенно рухнул. И я заплакала. Заплакала так, как не плакала много лет. Не сдержанными, скупыми слезами, а навзрыд, отдаваясь каждой эмоции, каждому отзвуку той прошлой жизни, что теперь казалась далекой и нереальной. Словно все, что я прятала, все, что подавляла, вырвалось наружу мощным потоком. Я уткнулась ей в плечо, ощущая тепло ее кожи, запах ее старого домашнего халата. А она гладила меня по голове, словно маленькую девочку, заблудившуюся в большом и страшном мире.

Когда слезы наконец отступили, оставив лишь легкое жжение в глазах, мама отстранилась, нежно поглаживая меня по щеке.

— Моя девочка… Зачем же ты так долго? — ее голос дрожал, но в нем не было упрека, только бесконечная нежность. И тут же, словно проснувшись от долгого сна, ее глаза наполнились жалостью. — Прости меня, Лия. За все, что было. За то, что не удержала, не поняла тогда…

Мне нечего было ответить. Все слова застряли где-то глубоко в груди, превратившись в ком. За что именно она извинялась? Неважно. Сейчас это было неважно. Важно было лишь это тепло, эти слова, которые стерли годы молчания и отчуждения. Она взяла мою сумку, легко, словно пушинку, и жестом пригласила войти. Впервые за много лет я переступила порог этого дома. Внутри пахло травяной заваркой, старыми книгами и едва уловимым ароматом маминой пасты, даже если она не готовила ее сегодня. Старые обои с мелким цветочным узором на стенах, потертый ковер в прихожей, вешалка с отцовской курткой — каждый предмет был воспоминанием, живой картиной из детства. Этот дом был убежищем, неприступной крепостью, и стены его, казалось, впитали в себя все детские смех и слезы, все семейные тайны и радости. Мама, убрав с себя следы эмоций, кивнула на кухню.

— Проходи, моя хорошая. Сейчас чай поставлю. Ты, наверное, голодная и замерзла. Ливень то какой на улице!

Пока она суетилась у плиты, я прошла на кухню. Все осталось по-прежнему: старый деревянный стол, выцветшие занавески на окне, чайник, который свистел так громко, что его было слышно на улице. Мама ловко достала из шкафчика пачку печенья. Моё любимое овсяное с шоколадной крошкой. Сердце сжалось от нежности и боли одновременно.

— Я до сих пор его покупаю, — тихо произнесла она, не глядя на меня. — Мало ли. Вдруг приедешь, или просто… захочется.

И в этой простой фразе было столько любви, столько неизбывной веры, что я с трудом сдержала новый приступ слез. Мало ли. Она ждала. Ждала, даже когда я перестала ждать сама. Чайник закипел, наполняя кухню уютом. Запах свежезаваренного чая и тепло печенья создавали вокруг нас невидимый кокон покоя. Я сидела за столом, вдыхая эти знакомые ароматы, и чувствовала, как напряжение, накопившееся годами, постепенно отпускает. Кажется, вот он — первый кирпичик моего нового города. Города, построенного на теплоте, на запахе овсяного печенья, на тихом шепоте матери. В этот момент дверь входной веранды скрипнула, и раздались тяжелые шаги. Папа. Он, видимо, только что вернулся с работы.

— Наташ, я дома! — его голос прозвучал привычно громко, но тут же оборвался. Он замер в дверном проеме кухни, увидев меня. На его лице промелькнула целая гамма эмоций: недоверие, шок, а потом — невыразимая радость. — Лия?.. — он произнес мое имя так же, как и мама, словно проверяя, не мираж ли я.

Я поднялась, и прежде, чем успела сказать хоть слово, он уже был рядом. Крепкие, надежные руки обхватили меня, прижимая к широкой груди. Это был тот самый, его, особенный запах — смесь табака, дерева. Папа совсем не изменился. В его объятиях я почувствовала себя маленькой, беззащитной девчонкой, какой была когда-то. Я снова почувствовала себе в безопасности, прям как с Данилом… Зачем я снова его вспоминаю…?

За чаем, с печеньем, которое оказалось таким же вкусным, как в детстве, они смотрели на меня, ожидая ответов. Я знала, что не могу рассказать им правду. Не могу разрушить эту хрупкую идиллию, этот вновь обретенный покой. Моя прошлая жизнь была слишком грязной, слишком темной для этого светлого дома, для этих любящих глаз.

— Ну, как ты там? Где была все эти годы? — осторожно спросила мама, поглаживая мою руку.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и начала плести свою новую историю — тщательно выверенную, лишенную всякой тени той, прежней Лии. Город мечты нужно было строить на прочном фундаменте лжи.

— Я работала… графическим дизайнером, — начала я. — В одной большой, ну, очень известной компании. Там были такие классные проекты, мы делали рекламу, оформление сайтов… Все так динамично, интересно. — я старалась говорить с энтузиазмом, как будто это действительно была моя жизнь. — А потом… кризис. Компания развалилась, многих сократили. И я… решила, что хватит с меня этого. Захотелось тишины, чего-то настоящего. Подумала… а почему бы не домой?

Я смотрела в их лица. Папа кивал, его глаза были полны сочувствия. Мама слушала внимательно, ее взгляд немного потускнел, словно она что-то почувствовала, что-то уловила между строк. Но не сказала ни слова. Возможно, ей было достаточно того, что я здесь. Что я вернулась. Папа начал говорить о своей работе, о соседях, о том, как купил новый гараж. Мама рассказывала о новой кошке, которая прибилась к дому, и о том, что в городе открыли маленькую пекарню с невероятным хлебом. Я слушала, кивала, изредка задавала вопросы, и каждая их фраза, каждый их рассказ о простой, обыденной жизни был для меня глотком свежего воздуха. Я чувствовала себя чужой в этом раю, спрятавшись за щитом из слов. Но одновременно, я чувствовала себя как никогда дома. Это было странное, противоречивое чувство — быть рядом с самыми родными людьми, скрывая от них всю свою суть, и при этом ощущать, как заживают старые раны, как в самом центре моей души начинают прорастать первые, слабые ростки надежды. Когда чай остыл, а печенье почти закончилось, мама встала, чтобы убрать со стола.

— Ты, наверное, пока ехала в поезде устала, — сказала она. — Пойдем, я постелю тебе в твоей комнате. Все там осталось, как было.

Я сидела на своей старой кровати, утопая в мягких подушках. За окном царила глубокая ночь, лишь лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стенах причудливые узоры. Нежность к родителям переполняла. Они приняли меня без вопросов, без упреков, лишь с бесконечной любовью и готовностью утешить. Спасибо им. Это было так важно. Хоть тогда в своем подсознании я сделала их врагами. Я просто не хотела их видеть, когда у меня появилась возможность уехать из этого города. Они только и хотели от меня, чтобы я стала самой лучшей, говоря мне все детство: «Сама сделай», «Ну, ты самостоятельная». Возможно, они поменялись и поняли свою ошибку, что в тот момент мне нужна была поддержка.

В голове роились планы, яркие и манящие, как обещание далекого солнца. Пока что я поживу у них. Это даст мне время отдышаться, оглядеться. А потом… потом я найду работу. Какую именно — пока было неясно. Мои настоящие навыки были слишком специфичны и слишком опасны, чтобы их использовать в этой мирной, спокойной жизни. Но я что-нибудь придумаю. Я всегда умела адаптироваться. Заработаю денег, сколько понадобится, и куплю себе квартиру. Я начну жить. Начну жить так, как мечтала в детстве, до того, как мир показал мне свою жестокую изнанку. Жить для себя. Гулять по парку, не оглядываясь. Сажать цветы на балконе. Читать книги до поздней ночи, не боясь пропустить тревожный звонок. Пить утренний кофе, наслаждаясь каждым глотком, а не торопясь на очередную миссию. Просто жить. Дышать полной грудью, чувствовать солнечный свет на коже, слышать смех, не заглушенный грохотом выстрелов. Я даже не заметила, как постепенно стала засыпать. Сон накрыл меня, унося в мир, где не было прошлого, а только бесконечный горизонт новых возможностей.

Утро встретило меня нежным, рассеянным светом, проникающим сквозь тонкие шторы. Я проснулась от щебета птиц за окном и запаха свежеиспеченных блинчиков. Я потянулась, чувствуя приятное расслабление в мышцах. Встала с кровати, ощущая под ногами мягкий ковер, и подошла к окну. Мир за стеклом был залит золотистым светом восходящего солнца. Улица стала выглядеть по-другому, отличается чем вчера вечером. Шумная, оживленная. Все спешили по делам. Только лишь одинокая кошка, нежащаяся на солнце, лежала на лавочке и никуда не спешила. Надев старые, еще сохранившиеся в шкафу джинсы и мягкую хлопковую футболку, я пошла на кухню. Мама уже хлопотала у плиты, а папа, как всегда, сидел за столом, погруженный в телефон, читающий новости и попивая чашку кофе. От одной этой картины сердце сжалось от тепла.

— Доброе утро, соня! — улыбнулась мама, оборачиваясь. — Как спалось?

— Отлично, мам, — я села за стол, чувствуя себя немного неуклюже, но в то же время невероятно легко. — Лучше, чем когда-либо.

Она поставила передо мной тарелку с горячими блинчиками, политыми сгущенкой, и кружку ароматного чая. Я ела медленно, наслаждаясь каждым кусочком, каждым мгновением этой простой, но такой ценной обыденности. Во время завтрака мы не говорили о прошлом, не задавали лишних вопросов. Мы просто были вместе, как будто не было всех этих лет разлуки. Пока папа читал новости, а мама рассказывала о планах на день — полить цветы, сходить на рынок — я начала мысленно составлять свой собственный план.

Сначала нужно привести себя в порядок. Купить что-то из одежды, хотя бы самое необходимое. Просмотреть местные объявления о работе. Что я умею? Что я могу предложить этому спокойному миру, не раскрывая своих темных секретов? Может быть, курсы графического дизайна? Или что-то связанное с флористикой — я всегда любила цветы. Администратор в каком-нибудь уютном кафе? Мысли метались, но уже без паники, без отчаяния. В каждой из них был проблеск надежды. Я доела последний блинчик. Этот город, мой город мечты, не построится сам по себе. Его нужно будет возводить кирпичик за кирпичиком, день за днем, собственными руками. Опять, только уже использовать другой материал кирпича. И пусть дорога будет долгой, и пусть на ней будут свои трудности. Но теперь у меня был фундамент — тепло родительского дома, их вера и мой твердый, нерушимый план. Я знала, что справлюсь. Начну с малого. С улыбки. С первого шага. И с твердого решения никогда больше не оглядываться назад.

Я мягко отодвинула стул, почувствовав приятное тепло от только что съеденных маминых блинчиков, которые, казалось, смогли немного развеять утреннюю сонливость.

Я поблагодарила маму за завтрак, направляясь к своей комнате, где я собиралась искать в интернете работу. Но стоило мне сделать всего несколько шагов, как мой слух уловил обрывок фразы, доносящейся из гостиной. «…Вольф…» Слово прозвучало в моей голове ещё несколько раз, заставив меня резко остановиться. Я замерла на полпути, вслушиваясь. Могло ли мне послышаться? Или у меня уже галлюцинации насчет него? Сердце вдруг забилось быстрее, предчувствуя что-то важное, тревожное. Не в силах сопротивляться внезапному, необъяснимому любопытству, я осторожно вошла в гостиную. Телевизор, был включен. Папа, как всегда, его включил и ушел на кухню. По каналу шли новости, которые произошли недавно. Я приблизилась к экрану, пытаясь понять в чем дело.

Мой взгляд остановился на молодой женщине в строгом деловом костюме, которая с серьезным выражением лица зачитывала сводку новостей. Ее голос был четким и уверенным, но когда она произнесла ту самую фамилию, я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

«…сегодня утром стало известно о трагической кончине одного из самых влиятельных и загадочных бизнесменов современности, Данила Сергеевича Вольфа,» — произнесла девушка, и каждое слово, казалось, врезалось мне в память. — «Его неожиданный уход стал шоком для многих, ведь информация о его жизни всегда была окутана тайной…»

Я почувствовала, как ноги перестали меня слушаться. Слово «кончина» повисло в воздухе, отзываясь глухим эхом где-то внутри. Даня. Умер? Мой мозг отказывался принимать эту информацию. Это было похоже на плохую шутку, на чью-то жестокую фантазию. Девушка-диктор продолжала говорить, но я уже не слышала ее. В ушах звенело, а перед глазами мелькали обрывки воспоминаний, связанных с этим именем — мимолетные встречи, загадочные взгляды, едва уловимые намеки на его присутствие в моей жизни. Все это, казалось, принадлежало другой мне, другой жизни. Но, как? Человек, который был для меня одновременно и опасным хищником, и спасителем, который оберегал меня и содержал. Этот человек умер? Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Зал, еще секунду назад наполненный обыденным шумом новостей, превратился в бездонную пропасть. Колени подогнулись сами собой, и я рухнула на пол, не в силах удержать равновесие. Пол был холодным, но я не чувствовала этого. Я чувствовала только пульсирующую боль в груди, словно кто-то с силой сжал мое сердце. Воспоминания, яркие и противоречивые, хлынули потоком. Его взгляд, пронизывающий насквозь, его голос — низкий, бархатный, способный внушить страх или доверие. Его руки, которые однажды чуть не лишили меня жизни, а затем нежно, но властно, оберегали. Он был моей тайной, моей защитой, моей самой большой опасностью. И теперь его не стало. Это невозможно! Я не верю! Это было немыслимо. Данил Вольф, человек, казалось, обладающий безграничной властью, человек, способный перевернуть мир одним лишь словом, — разве мог он просто… умереть? Это было похоже на дурной сон, на жестокую шутку. Мой разум отказывался принимать эту информацию. Ведь только недавно мы с ним были у Кольцовой. Разве он не выжил? Но Маша говорила, что он вы выкарабкается, для него это не впервой. И? Ты не смог?

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого страшного известия. Но образы не исчезали. Его силуэт, его резкие черты лица, даже тот холодный, голубой блеск в глазах, который раньше меня пугал, — все это было так живо, так реально. Он обещал. Обещал, что будет рядом, что оберегает. И вот он ушел. Куда? Зачем? Слеза, горячая и одинокая, скатилась по щеке, оставляя мокрый след. Затем вторая, третья. Я не пыталась их остановить. Они были единственным, что я могла сейчас чувствовать, единственным подтверждением того, что это не сон. Я помнила его глупые шутки, которые меня выбешивали, но с которых он искренне хохотал. Его резкость, граничащую с жестокостью, но всегда направленную на то, чтобы защитить меня. Его неожиданную заботу, которая порой сбивала с толку. Он был моим ангелом-хранителем и моим самым темным кошмаром одновременно. И теперь этот кошмар, или, может быть, ангел, исчез. Трудно осознавать, что ты недавно видел человека, а потом узнаешь, что его уже больше не увидишь. Никогда и никто. Я потеряла еще одного уже близкого мне человека. Все ушли и предали меня.

— Почему? — прошептала я, обращаясь, казалось, к пустоте. — Это моя вина…

В следующую секунду я почувствовала, как на мои плечи легли чьи-то руки. Теплые, заботливые. Мамины. Она присела рядом, обняла меня, уткнувшись лицом в мои волосы. Она ничего не спрашивала. Ее задачей было меня успокоить.

— Тише, милая, тише, — шептала она, ее голос был полон боли, но и нежности. — Мы здесь. Мы с тобой.

Папа тоже был рядом. Его присутствие чувствовалось в твердом, но мягком сжатии моей руки. Он не говорил ничего, но его молчание было красноречивее любых слов. В нем читались понимание, поддержка и та же горечь, что и у меня.

— Это я, — повторила я, слова вырывались сквозь всхлипы. — Он ослушался. Не смог меня убрать… И теперь, сам же поплатился за это.

Я, не понимая, что я делаю, чуть ли не рассказала все родителям. Они думают о моей работе совсем по-другому. Не буду портить им красивую картинку. Мама крепче обняла меня.

— Мы будем оберегать тебя, солнышко, — сказала она, и в ее голосе звучала непоколебимая решимость. — Всегда. Ты не одна.

Я подняла голову, встречаясь взглядом с мамиными заплаканными, но полными любви глазами. В них я видела не жалость, а силу. Силу матери, готовой на все ради своего ребенка. И в этот момент, несмотря на всю боль, я почувствовала крошечный лучик надежды.

— Спасибо вам… — прошептала я.

Глава 23. Новая работа

Время, казалось, потеряло свою привычную линейность. Дни тянулись, наполненные гулом новостей, которые теперь звучали из каждого утюга, но для меня они были лишь фоном.

Мир не просто остановился — он рассыпался на осколки, острые и холодные. Когда я узнала, что Вольфа больше нет, внутри что-то оборвалось. Сначала была тишина, такая густая и давящая, что уши заложило, как при падении с высоты. А потом пришла пустота.

Я сижу, глядя в одну точку, и перед глазами — этот бесконечный, страшный кадр.

Я помню его взгляд. В этом взгляде было не отчаяние — в нём была какая-то странная, пугающая спокойная решимость. Он знал. Он всегда знал больше, чем позволял себе произнести.

Его руки… Я помню, как дрожали мои, когда я пыталась зажать рану. А его руки были тяжёлыми, даже в бессознательном состоянии. Я до сих пор чувствую на своих коленях тяжесть его тела. Кровь, густая и тёплая, всё никак не останавливалась, она пропитывала ткань, оставляя на руках липкие, багровые следы, которые, казалось, въедались прямо в кожу.

Боже, как это было больно. Не физически — физическую боль я почти не чувствовала, — а где-то глубоко, под рёбрами, там, где душа пытается свернуться в комок, чтобы выжить. Я не понимала ничего. В голове шумело, реальность плавилась, и я просто пыталась удержать его, будто это могло что-то изменить. Будто если я буду держать его крепче, если буду шептать, что всё хорошо, смерть пройдёт мимо, побоится забрать его у меня.

Но она забрала.

Я не верю. Я просто отказываюсь верить. Мне кажется, что это дурной сон, что сейчас я открою глаза — и он будет стоять рядом, усмехнётся своей привычной, немного язвительной улыбкой, и этот кошмар закончится. Но тишина не уходит.

Вольф… Прости меня. Прости за то, что я не успела сказать главного. Прости, что я была слишком гордой, слишком закрытой, что боялась довериться тебе до конца. Я виновата в том, что мы тратили время на недомолвки, пока часы неумолимо отсчитывали наши последние секунды. Я закрываю глаза, и снова вижу его, такого живого, такого настоящего — и такого далёкого теперь. В груди разливается холод, и слёзы, которые я так долго сдерживала, наконец прорываются — горячие, бессильные. Они не вернут его. Они ничего не исправят. Но больше у меня нет ничего, кроме этой тишины, в которой навсегда замер его голос, и этой нестерпимой боли, которая теперь — моя единственная спутница.

Родители, видя мое не могли остаться в стороне. Их обеспокоенные взгляды, их вопросы, полные нежности и тревоги, не давали мне покоя. «Кто он тебе, дочка?» — спрашивал папа, его голос звучал непривычно тихо. «Почему ты так переживаешь?» — добавляла мама, осторожно гладя меня по плечу. Придумывать «сладкую историю» было нелегко. Сложно говорить о человеке, который был для тебя одновременно и ангелом-хранителем, и призраком, окутанным тайной, как о ком-то обычном, кто просто «случайно» вошел в твою жизнь. Но я справилась. Я сплела кружево из полуправды и вымысла, рассказав им о давнем знакомстве, что этот парень помог мне устроиться на работу, что он был ко мне добр и честен, а также я уж слишком стала чувствительной. Я говорила сбивчиво, стараясь не встретиться с ними взглядом, чувствуя, как на щеках разгорается краска стыда за эту ложь, но одновременно и облегчения от того, что мне удалось уберечь их от истинной сложности моих отношений с Данилом Вольфом. Они слушали, и, кажется, поверили. Или, по крайней мере, решили не настаивать. Их главное желание было — видеть меня спокойной, а эта «сладкая история» казалась им лучшим выходом.

Я смотрю на экран телефона — гладкий, бездушный, отражающий моё собственное лицо, искажённое надеждой, которая сейчас выглядит как безумие. Пальцы дрожат, когда я набираю его номер. Просто, чтобы услышать этот голос, который — я знаю — не ответит, но вдруг?

Гудки. Длинные, тягучие, отмеряющие каждый удар моего сердца.

На пятом гудке внутри что-то надламывается. Это не просто ожидание. Это попытка дотянуться до того, что уже рассыпалось в прах. Ответь. Пожалуйста, просто сними трубку и скажи, что это глупая шутка.

— *Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети…*

Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, но я успеваю подхватить его, прижимая к груди.

Потом первой мыслью было позвонить Маше. И понять, что все же произошло. Но она не взяла трубку. Звонить Анне не было смысла. Она ушла слишком давно, перечеркнула нас всех и, скорее всего, даже не догадывалась, в какой кровавый узел затянулись наши жизни.

Данил. Он стал мне слишком близок — ближе, чем стоило позволять. И теперь я чувствовала себя гнидой. Самой настоящей, ничтожной тварью. Он не заслуживал того, как я с ним обошлась. Я видела в нем врага, клеймила убийцей, не верила ни единому слову, возводя между нами стены из ненависти. Хотя, если быть честной с самой собой… Я всегда была той самой гнидой. Я забирала чужие жизни за шорох купюр, оправдывая себя тем, что у меня не было выбора. Глупая ложь. Выбор есть всегда, просто мой всегда падал на тьму. Я вспомнила про Макса — вечного шутника, еще один друг детства Дани. Странный, нелепый, верный друг. У меня не было его контактов, я не знала о нем ничего, кроме имени, которое теперь тоже казалось призрачным.

Придется оставить всё как есть. Раны не заживут, долги не закроются. Мне жаль. Искренне, до дрожи жаль… Но в тот город я больше не вернусь. Нельзя возвращаться туда, где ты собственноручно сожгла все мосты, оставив догорать на другом берегу тех, кто тебе доверился.

С чувством опустошения и пониманием того, что я осталась совсем одна, я решила, что нужно чем-то занять руки и голову. Работа. Мне срочно нужна была работа. Я стала рассылать резюме, обзванивать компании, где обещали достойную оплату и интересные задачи. Но каждый раз, стоило мне только начать говорить, как разговор обрывался. «Извините, мы уже нашли кандидата», «К сожалению, на данный момент вакансия закрыта», «Мы вам перезвоним» — эти фразы звучали как издевательство. Отказы сыпались один за другим, будто я была каким-то нужным, но почему-то очень неудобным кандидатом. Неужели у меня настолько плохое алиби?

Время шло, и мои амбиции таяли с каждым новым отказом. Надежда на «хорошую работу» сменилась отчаянным желанием просто найти хоть что-то. И вот, после долгих поисков, я нашла. Официантка. В непонятном ресторане, недалеко от центра города. Да… Лучше не нашла. От слова совсем. Это было совсем не то, о чем я мечтала. Но выбора не оставалось. Придется идти. Нужен хоть какой-то заработок, а не сидеть на шее родителей.

Я договорилась обо всем с главными лицами заведения. Мне рассказали все в крации и назначали встречу.

Первый день, пробный. Слово «пробный» звучало как приговор. Главное не облажаться, иначе и здесь откажут. Я сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с силами, и направилась к указанному адресу. Ресторан, если можно было назвать его так, снаружи выглядел… терпимо. Не вызывал восхищения, но и отторжения тоже. Никакой показной роскоши, никакой нарочитой простоты. Скорее, золотая середина, что в моей ситуации уже было большим плюсом. Переступив порог, я оказалась в полумраке, который сразу же окутал меня плотной завесой. Воздух был наполнен смесью ароматов — специи, что-то сладкое, и запах алкоголя. Меня встретила девушка, чья улыбка казалась слегка натянутой, словно она работала здесь уже целую вечность и отточила этот жест до автоматизма, кажется мне не очень рады. Она провела мне краткую экскурсию, показав основные зоны: кухню, где царил оживленный хаос; зал, где уже сидели первые посетители, поглощенные своими трапезами; и, наконец, служебное помещение.

— Вот, это твоя униформа, — сказала она, протягивая мне аккуратно сложенный комплект.

Одежда, к моему удивлению, оказалась вполне симпатичной. Темно-синяя рубашка и черная юбка чуть ниже колена, сшитая из приятной на ощупь ткани, выглядела достаточно стильно. Зачетная. После долгих месяцев неопределенности, даже такая мелочь казалась маленькой победой.

— Тебя поставят в пару с Сашей, — добавила девушка, кивнув в сторону зала. — Она тоже недавно начала. Покажет, что к чему.

Я направилась к указанному месту, где у одного из столиков стояла девушка. Саша. Ее волосы, пепельно-черные, спадали до плеч, обрамляя лицо с удивительно красивыми зелеными глазами. В них читалась какая-то смесь усталости и пренебрежения ко всему происходящему, что-то очень знакомое мне самой. Мы познакомились, обменялись парой фраз. Саша оказалась приветливой и, к моему облегчению, готовой поделиться своим опытом. Она показала, как принимать заказы, как правильно расставлять приборы, как отвечать на самые нелепые вопросы посетителей. Я старательно повторяла за ней, запоминая каждую мелочь.

— Тут главное — быть вежливой и быстрой, — говорила Саша, ловко управляясь с подносом. — И улыбаться. Даже когда хочется послать всех куда подальше. Иначе зарплату понизят, — она подмигнула мне, и я улыбнулась в ответ.

— У нас я смотрю, она и так ниже плинтуса…

Не успела я и закончить фразу, как на нас начала кричать та девушка, которая отвечала за администратора. Мы с Сашей переглянулись, улыбнулись, и пошли на кухню за заказами. Мы работали вдвоем, обслуживая столики. Я внимательно наблюдала за Сашей, впитывая ее движения, ее манеру общаться с клиентами. Пока попадались адекватные. Но это только пока.

Ближе к вечеру моя смена кончалась. Гостей в заведении почти не осталось. Я терла несчастный стол так усердно, будто пыталась стереть с него не только пятна от дешевого кетчупа, но и все свои грехи за последние пять лет. Тряпка была не новой, от нее шел так себе запашок. Мне им тряпку купить?!

— Ну вот и всё, лапочка, — прошептала я столу, хлопнув по нему ладонью, когда закончила.

Саша, которая работала на соседнем ряду, устало на меня посмотрела. Я закинула тряпку в ведро, промахнулась конечно, но сделала вид, что так и задумано, и порхающей походкой направилась в гардеробную. Наконец-то домой. В гардеробной пахло дешевыми духами и освежителем воздуха «Горная свежесть», от которой у меня всегда чесался нос. Я быстро скинула рабочую робу, натянула свои штаны и стала ждать Сашу. Я хотела с ней попрощаться. Мне нужно сделать хоть кем-то хорошие отношения. Дверь распахнулась. Вошла Саша, а следом за ней — наша администратор Елена Александровна, и она не выглядела, что идет с добрыми намерениями.

— Дёмина Александра, стоять! — рявкнула женщина.

Саша вздрогнула и замерла, как кролик перед удавом. Бедняжка.

— Завтра приходишь раньше. У нас банкет на пятьдесят персон, будем готовиться с самого утра. Чтобы ни одной пылинки, поняла?

Саша кивнула. Затем взгляд этой женщины переместился на меня. Я в этот момент как раз пыталась завязать свои волосы, приняв максимально независимый вид.

— Ну а ты, Риверс… — она смерила меня презрительным взглядом. — Приходишь к тому же времени. И постарайся хотя бы завтра не перепутать заказы.

Она развернулась на каблуках и вышла, громко хлопнув дверью. Странная женщина. Что она хочет от первого дня? Я же обозначала, что не имею опыта в такой работе.

— У-у-у, какая муха её укусила? — я сочувственно посмотрела на Сашу. — Она всегда такая? Могла бы мне скидку сделать. Первый день как-никак.

Мы вышли из ресторана, и ночной воздух ударил в лицо. Оказалось, что нам с моей новой знакомой в одну сторону. Мы зашагали по тротуару.

— Слушай, Саш, — я поправила сумку на плече. — Ты вообще как? Справишься завтра? Достаточно большое количество людей будет.

Саша рассмеялась, её плечи наконец расслабились.

— Надеюсь. Просто какая-то фирма отмечает юбилей. Моя задача просто улыбочки строить. В принципе ничего сложного.

Мы перешли дорогу. Улица была тихой, вдали мелькал фонарь.

— Хорошо, что не тебя поставили, — Саша усмехнулась. — Я сегодня видела, как ты работаешь. На банкетах всегда такие капризные гости. А ты у нас… ну, скажем так, не самый терпеливый официант.

Я остановилась и посмотрела на неё, широко распахнув глаза.

— Я? Не терпеливая? Да я сама доброта! Я сегодня трижды чуть не ударила того парня, который просил убрать лед из напитка. Трижды, Саша! Не ударила же! Это же практически святость.

Это правда, так и было. Честно говоря, отвечать добром на зло я так и не научилась. В моем мире милосердие было непозволительной роскошью, а вот ярость всегда была под рукой, острая и готовая к бою. И тот парень в ресторане взбесил меня до дрожи. Я ведь даже не была барменом. Наш парень, работавший за стойкой, просто попросил подменить его на пару минут.

— Лимонады уже готовы, — бросил он, на ходу вытирая руки полотенцем. — Если кто подойдет, просто отдай стакан и всё. Ничего готовить не надо.

Проще некуда, да? Но тут возник какой-то идиот. Он смотрел на стакан так, будто я подала ему тарелку с ядом. Это был фраппе-лимонад — по сути, густая ледяная крошка, пропитанная сиропом. Вся его суть, всё его физическое воплощение заключалось в этом холоде.

— Убери отсюда лед, — буркнул он, капризно кривя губы. Я на секунду зависла, глядя на него в упор.

— Это ледяной коктейль, — ответила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на рычание. — Как я могу убрать лед, если напиток сам по себе из него и состоит?

И тут началось. Он начал ныть, что-то доказывать, требовать «нормального обслуживания». Как, черт возьми, я должна была это сделать?! Выловить каждую микроскопическую льдинку пальцами? Или пропустить всё через сито, оставив ему на дне три липких капли сока? Идиот. Самый настоящий, эталонный идиот. Я стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает знакомая темная волна. Еще недавно я решала вопросы жизни и смерти, видела кровь и знала цену настоящего страха. А теперь я была вынуждена слушать жалобы человека, который не понимал элементарных законов физики.

Жизнь — странная штука: иногда сдержаться и не разбить стакан о чью-то пустую голову требует больше сил, чем нажать на курок.

Мы дошли до угла, где нам нужно было расходиться.

— Ладно, «святая», до завтра, — Саша помахала мне рукой. — И не проспи! Завтра твой настоящий рабочий день.

— Постараюсь! — крикнула я ей вслед.

Я посмотрела, как Саша уходит, и моя улыбка немного померкла. Я нащупала в сумке ключи от домофона и открыла дверь. Жизнь обычной девушки была чертовски утомительной, но, признаться, в мытье столов было свое очарование. Нужно заново привыкать. Невольно снова вспомнила, как моя жизнь изменилась после встречи с Вольфом. Я встала напротив двери, не открывая ее. Будто зависла, стала думать о Дане…

Глава 24. Манеры

На следующее утро судьба решила испытать мои нервы на прочность. Я проспала. Хотя, легла спать вчера довольно рано. Судя по всему, просто устала. Будильник я не слышала. Родителей дома не было с самого раннего утра, поэтому разбудить меня никто не мог. Каким-то невероятным чудом, которое меня спасло, я распахнула глаза за двадцать минут до начала смены. Холодный пот прошиб мгновенно. Вскочив с кровати, я вихрем пронеслась по коридору. Приняв быстро все процедуры в ванной, возле зеркала я пыталась расчесать свои волосы и завязать их хотя бы в простой хвост. О завтраке не могло быть и речи — побежала я на работу голодная. Наспех натянув сапоги и куртку, я вылетела из дома и помчалась к ресторану, глотая морозный воздух.

Когда я, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, ворвалась в зал, Саша уже вовсю расставляла последние акценты, готовясь к приему. Я успела. Секунда в секунду.

— Живее, переодевайся, иначе тебя сейчас Еленка прибьет! — бросила она мне, не оборачиваясь.

Спустя пять минут, уже в форме, я стояла на кухне, чувствуя, как дрожат колени. Банкет действительно был грандиозным, как и обещали: длинные столы, сияющий хрусталь и тяжелое серебро. Но настоящий удар ждал меня впереди. Наш администратор, едва взглянув на меня, отрезала:

— Официант, который должен был работать в вип-зоне, не вышел. Заменишь его. Прямо сейчас.

Сердце пропустило удар. Меня только на работу утвердили. Какого черта?!

— Я? Но там же…

— Там миллионеры и люди, чьи имена лучше не произносить вслух, — перебила она. — Улыбайся, не дыши на них и, ради Бога, не урони ничего. Если опозоримся — можешь сразу писать заявление.

Как мило. Елена, вы прям умеете поддержать. Выйдя в зал, я мельком увидела Сашу. Она встречала гостей, и на её лице застыла вежливая маска. Это была та самая «профессиональная улыбка», которая выглядела настолько натянутой, что казалось, у неё вот-вот сведет челюсть. Актерское мастерство явно не входило в список её талантов, но гостям, поглощенным собственной важностью, было всё равно. На кухне вовсю кипела работа. Ароматы пряных трав, запеченного мяса и дорогих соусов смешивались в плотный, дурманящий шлейф. Повара работали в ритме отлаженного механизма. Мне вручили тяжелый поднос с первыми закусками — крошечными кулинарными шедеврами, которые стоили больше, чем вся моя одежда. Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и толкнула бедром тяжелую дверь в зал. Мир за пределами кухни изменился. Гул голосов стал тише, но весомее. Здесь пахло дорогим парфюмом и старыми деньгами. Это совсем другой круг общества. Стараясь ступать бесшумно, я подошла к первому столу. Каждый звон вилки о тарелку казался мне грохотом грома. Я чувствовала на себе оценивающие взгляды людей, которые привыкли к безупречному сервису. Главное не уронить кому-то на голову тарелку с едой, а то я ведь могу…

Час тянулся за часом. Я лавировала между гостями с подносом, уставленным крошечными тарталетками с черной икрой и муссом из фуа-гра. Голоса сливались в единый гул, в котором то и дело всплывали слова: «акции», «документы», «переговоры». Для них я была лишь частью интерьера, чем-то вроде ожившей подставки для еды. И меня это вполне устраивало — до определенного момента.

Мой взгляд зацепился за мужчину в центре стола. На нем был костюм, стоимость которого равнялась годовому бюджету небольшого городка. Его звали господин Волков — по крайней мере, так к нему обращались подобострастные соседи. Когда я подошла, чтобы обновить закуски на их краю стола, Волков даже не прервал свою тираду о «бесполезности низшего сословия». Он небрежно отодвинул локтем мой поднос, едва не перевернув его.

— Осторожнее, деточка, — бросил он, не глядя на меня. — Если ты испортишь мне аппетит своей неуклюжестью, твой хозяин выставит тебя на улицу раньше, чем ты успеешь моргнуть.

Я промолчала, лишь крепче сжала пальцы на металлическом ободе подноса. Внутри мне так и хотелось, что-то ответить ему. Старые инстинкты нашептывали, что за такие слова в определенных кругах люди лишались возможности говорить навсегда. Но я заставила себя выдохнуть. Я теперь другая. Я просто официантка. Однако Волков не унимался. Видимо, мое ледяное спокойствие задело его эго.

Когда я спустя десять минут разливала коллекционное красное вино, он специально качнул стул, заставляя меня пошатнуться.

— Ты что, оглохла? — в его голосе прорезался визг. — Я сказал, убери этот мусор со стола. Ты смотришь на меня так, будто имеешь право на собственное мнение. Ты здесь никто. Пустое место в фартуке. Понабирают абы кого, а нам, грамотным людям терпеть таких.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его зрачках я увидела ту самую низость, которую ненавидела больше всего на свете — трусливую жестокость человека, уверенного в своей безнаказанности. «Абы кого»? Да что ты понимаешь, дрянь?

В этот момент страх окончательно испарился. На его место пришла кристальная ясность. Мои руки перестали дрожать. Старая «Я» говорила за новую «Риверс». Я видела, как Саша из угла зала смотрит на меня с ужасом, чувствуя, что сейчас должно что-то произойти.

— Прошу прощения, сударь, — произнесла я. Мой голос звучал тихо, но в нем был свист клинка, выходящего из ножен. — Я просто хотела убедиться, что вы получите то, чего заслуживаете.

Волков открыл рот, чтобы выдать очередную гадость, но не успел. Я не просто споткнулась — я совершила идеальный «пируэт», который в глазах любого наблюдателя выглядел бы как нелепая случайность. Бутылка тяжелого, густого «Шато Марго» наклонилась ровно под тем углом, который был нужен. Темно-бордовая жидкость, похожая на венозную кровь, хлынула прямо на его белоснежную рубашку, заливая дорогой шелковый галстук и растекаясь огромным, уродливым пятном по пиджаку. За столом воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как капли вина глухо падают на ворсистый ковер. Волков вскочил, его лицо побагровело, став почти одного цвета с вином. Он был зол.

— Ты… ты… паршивая девка! — взвыл он на весь зал. — Ты хоть знаешь, сколько стоит этот костюм?! Ты до конца жизни не расплатишься!

Я стояла перед ним, опустив голову в притворном смирении, но мои губы тронула едва заметная, почти призрачная улыбка. Внутри я ликовала. Это было чертовски приятно — снова почувствовать, как ты контролируешь ситуацию, даже если ценой этого будет моя работа.

— Ох, какой ужас! — воскликнула я, прижимая руки к щекам. — Я такая неловкая. Видимо, ваши слова о моей неуклюжести были пророческими. Позвольте, я попробую оттереть…

Я потянулась к нему с салфеткой, намеренно задевая еще не пролитый бокал, чтобы добавить «красок» на его брюки. Он отпрянул от меня, как от чумной, едва не повалив стул. Я смотрела на него с улыбкой, понимая, это того стоило. В этот момент в зал вбежала администратор, а Саша застыла, прикрыв рот ладонью.

— Господин Волков! Аркадий Викторович! Ради бога, простите! — запричитала Елена Александровна, выхватывая из рук подбежавшего помощника белоснежное полотенце. — Это немыслимо, это чудовищная ошибка! Мы немедленно всё исправим. Весь ваш стол — сегодня за счет заведения. Любые деликатесы, лучшее шампанское из погреба… Только не волнуйтесь, мы всё уладим!

Волков, брезгливо отталкивая её руки, продолжал бушевать, обращаясь к своим спутникам:

— Вы видели это? Видели?! — он указывал на мокрое пятно, которое уже начало подсыхать. — Я прихожу сюда оставить сотни тысяч, а получаю душ из дешевого пойла от девки, которая не может отличить бокал от ведра! В этом заведении сервис опустился до уровня привокзальной чебуречной. Нахальство, просто неприкрытое нахальство!

Его товарищи — такие же холеные мужчины в дорогих часах — согласно кивали, бросая в мою сторону презрительные взгляды. Для них я была бракованным инструментом, который нужно просто выбросить на свалку. Елена Александровна, больше не тратя слов, мертвой хваткой вцепилась в мой локоть. Ее пальцы впились в мою кожу. Она не вела меня — она тащила меня через весь зал, мимо застывших в шоке поваров и Саши, которая вжалась в стену, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами. Мы ворвались в кладовку — узкое, забитое коробками и чистящими средствами помещение. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, отрезав нас от гула голосов и звона хрусталя.

— Ты… ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — голос Елены Александровны сорвался на визг, но она тут же понизила его до яростного шипения. — Ты подставила ресторан! Ты подставила меня! Волков — один из наших главных инвесторов. Он может стереть это место в порошок одним телефонным звонком!

Она стояла слишком близко. Я чувствовала запах ее резкого парфюма и видела, как дрожат её густо накрашенные губы. В этот момент во мне что-то окончательно переключилось. Тень той девушки, которой я была раньше — той, чей голос заставлял замолкать целые залы, полной хладнокровных хищников, — внезапно вышла на первый план. Я медленно подняла взгляд. Мое лицо было абсолютно неподвижным. Дрожь, которая била меня минуту назад, исчезла, сменившись ледяным спокойствием.

— Елена Александровна, уберите руку, — произнесла я. Голос был тихим, ровным и таким холодным, что та невольно вздрогнула и ослабила хватку.

— Что? — переспросила она, опешив от моей наглости.

— Я сказала: уберите руку от моего локтя, — повторила я, делая шаг вперед. Теперь уже она была вынуждена отступить, упершись спиной в стеллаж с моющими средствами. — Вы кричите слишком громко для женщины своего статуса. Это выглядит дешево.

Администратор застыла. Она ожидала слез, мольбы о прощении, оправданий. Но перед ней стояла не запуганная официантка. Перед ней стоял человек, который половину своей жизни провел с пистолетом в руках.

— Ты… ты уволена! — выдохнула она, пытаясь вернуть себе контроль. — Вон отсюда! Прямо сейчас! И не надейся на расчет. Я вычту стоимость костюма Волкова из твоей зарплаты, и ты еще останешься должна нам до конца своих дней!

Я усмехнулась. Это была короткая, сухая усмешка.

— Оставьте деньги себе, Елена Александровна. Купите на них себе новые нервы. А Волкову передайте… — я сделала паузу, наслаждаясь тем, как расширяются её зрачки от страха, который она сама не могла объяснить. — Передайте ему, что вино отстирывается. А вот репутация человека, который воюет с официантками — нет.

Я развернулась, сорвала с себя фартук и швырнула его на пол, прямо в лужу разлитого кем-то моющего средства. Выходя из кладовки, я прошла через кухню. Повара расступались, провожая меня молчаливыми взглядами. Я не оглядывалась. В зале Волков всё еще продолжал что-то громко доказывать своим друзьям, размахивая руками. Я прошла мимо него, намеренно задев плечом его стул. Он замолчал на секунду, встретившись со мной взглядом. На мгновение в его глазах промелькнуло недоумение, сменившееся смутным, животным беспокойством. Я толкнула тяжелую дубовую дверь и вышла на улицу. Ледяной ночной воздух ударил в лицо, выбивая из легких запах кухни и дорогого парфюма.

Из черного выхода ресторана выскочила Саша. Она дрожала — то ли от резкого ночного холода, то ли от пережитого стресса. Её тонкие пальцы впились в мои плечи, и я кожей чувствовала, как её колотит мелкая дрожь.

— Лия, ты с ума сошла! — шептала она, задыхаясь. — Я стояла за дверью, я слышала, как она на тебя орала. Я думала, она тебя там живьем закопает! Аркадий Викторович… он же не просто богач. У него связи везде. О нем такие слухи ходят… Говорят, те, кто переходил ему дорогу, просто исчезали из города.

Я мягко отстранилась и посмотрела ей в глаза.

— Саш, дыши, — тихо сказала я, поправляя воротник её тонкой форменной кофты. — Конец не наступает от разлитого вина. Конец наступает тогда, когда ты позволяешь таким, как он, топтать себя ногами.

— Но работа! Где ты теперь найдешь место? Волков уже обзванивает всех знакомых администраторов города, я сама видела, как он схватился за телефон. Он внесет тебя в черный список по всему городу! Тебя даже в посудомойки не возьмут!

— Не пропаду, — ответила я, застегивая куртку. — А ты возвращайся.

— Лия… — Саша запнулась, её глаза наполнились слезами. — Почему ты это сделала? Ты ведь могла просто извиниться.

В этот момент за дверью черного входа послышались тяжелые шаги и звук рации. Саша испуганно вздрогнула.

— Беги, — скомандовала я, слегка подтолкнув её к двери. — Завтра спишемся. И не вздумай меня защищать перед Еленой, поняла? Удачи.

Саша кивнула, бросила на меня последний, полный тоски взгляд и скрылась за тяжелой железной дверью. Я осталась одна в полумраке переулка. Гул города казался теперь громче. Я села на лавочку, глядя на то, как из-за угла ресторана выезжает черный «Майбах». Машина притормозила у выезда из переулка. Стекло медленно опустилось, и я увидела лицо Волкова. Он не смотрел на меня, он разговаривал с кем-то по телефону, и по его лицу было видно — он не просто злится. Он планирует.

— Да, — долетел до меня его хриплый голос. — Узнай всё. Где живет, с кем общается. Я хочу, чтобы эта дрянь поняла: за всё в этой жизни нужно платить. И цена будет очень высокой.

Машина с ревом сорвалась с места, обдав меня облаком выхлопных газов. Я проводила её взглядом, ухмыляясь.

— Ну что ж, Аркадий Викторович, — подумала я. — Ты хочешь поиграть в охотника? Плохая идея. Охотник из тебя посредственный. Ты даже не заметил, что жертва всё это время смотрела тебе прямо в затылок.

Я развернулась и пошла в сторону темных дворов. Придя домой, я сразу же услышала голос мамы из кухни и звяканье чайных ложек. Папа и мама вышли ко мне в коридор. Родителям было очень интересно как прошел мой день в этом городе. Они в курсе, что я пошла работать официантом. Я улыбалась им, отвечала невпопад, выдумывая несуществующие заказы и вежливых клиентов. Я не стала им рассказывать, что в первый же день меня и уволили.

Когда я наконец закрыла дверь своей комнаты, силы просто оставили меня. Я рухнула на кровать, даже не зажигая свет. Тьма была привычнее. Хочу забыть… Просто хочу быть Лией, которая работает в хорошей компании и радует родителей. Но мир, из которого я бежала, не прощал предательства. Он всегда находил способ напомнить о себе. Я лениво потянулась к сумке, стоявшей в углу. Нужно было разобрать остатки вещей, чтобы окончательно закрепиться в этой «новой» жизни. Пальцы наткнулись на что-то мягкое среди шелка платьев и плотной ткани джинсов. Рыжий мех. Я замерла, боясь вытащить это на свет. Но рука сама потянула предмет вверх. Небольшая плюшевая лисица с черными глазками-бусинками смотрела на меня, забавно склонив голову набок. Даня… Как она здесь оказалась? Я ведь отчетливо помнила, что оставила её там, в доме Вольфа. Я села на пол, прислонившись спиной к холодной батарее. Прижала игрушку к груди, и уткнулась лицом в искусственный мех. Он пах не магазином и не старым шкафом. Мне казалось, я чувствую едва уловимый аромат парфюма Данила.

— Вольф… — прошептала я в пустоту комнаты, и это имя обожгло горло, как глоток чистого спирта.

Перед глазами поплыли обрывки воспоминаний.

« — Лисенок, — шептал он, голос был едва слышен. — Ты… большая умница… ты справилась, — его рука коснулась моей щеки.»

Коснулась. Коснулась последний раз… И его взгляд. Тот самый взгляд, когда он оттолкнул меня в сторону, принимая удар на себя. Он всегда называл меня Лисенком. Я даже не знаю почему… Слезы текли ручьем, впитываясь в рыжий мех игрушки. Теперь его нет. Но я до сих пор не могу поверить в это. Так не бывает. Не должно же так быть. Я резко вытерла слезы рукавом. Взгляд упал на лисицу. В ее стеклянных глазах я увидела свое отражение.

— Они думают, что я сломалась, Даня, — тихо сказала я игрушке, и мой голос больше не дрожал. — Не дождутся.

Я встала с пола, аккуратно усадила лисицу на подушку и легла рядом. Смотря, в ее глаза, я гладила игрушку, а потом заснула.

Следующее утро встретило меня серым небом и головной болью. Глаза припухли от ночных слез, но времени на жалость к себе не было. Родители верили, что я просто иду на очередную смену, и я не могла их разочаровать. Поиски новой работы превратились в настоящий ад. Я обходила одно заведение за другим, но стоило мне назвать свою фамилию или показать документы, как лица администраторов менялись. Кто-то виновато отводил глаза, кто-то смотрел с нескрываемым раздражением.

— Извините, вакансия уже закрыта, — в пятый раз за утро услышала я одну и ту же фразу.

Я вышла на улицу и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Волков. Этот подонок действительно постарался. Его влияние в городе оказалось куда шире, чем я предполагала. Он не просто вышвырнул меня из ресторана — он решил перекрыть мне кислород, лишить средств к существованию, довести до отчаяния, чтобы я сама приползла к нему умолять о прощении. Не дождешься.

К обеду я оказалась в районе, который считался «серым». Здесь не было пафосных вывесок и миллионеров. И именно здесь, в подвальном помещении с мигающей неоновой вывеской «Перевал», висело объявление: «Требуется бармен. Опыт не важен. Оплата ежедневно». Я сглотнула подступивший к горлу ком.

Бармен. Я ненавидела алкоголь. Ненавидела этот сладковато-горький запах, который ассоциировался у меня с самыми грязными притонами, где мне приходилось бывать в прошлой жизни. Ненавидела то, как он превращает людей в животных. Но выбора не было.

Внутри бара было темно и прокурено. За стойкой сидел грузный мужчина с татуировкой на предплечье.

— Насчет работы? — хмуро спросил он, окинув меня оценивающим взглядом. — Вид у тебя слишком… интеллигентный для нашего гадюшника. Справишься? Клиенты у нас тяжелые.

— Справлюсь, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. — Если кто-то начнет распускать руки — пожалеет.

— Ладно. Становись за стойку. Тут свои законы. Если разобьешь бутылку — вычту из зарплаты.

Я зашла за стойку. Холодные бутылки, ряды стаканов и липкая поверхность дерева. Это было падение. Из ресторана — в притон для дальнобойщиков и местных бандитов. Хотя бы здесь Волков не достанет. Я посмотрела на свое отражение в мутном зеркале за стеллажом с выпивкой. М-да. Только сейчас я почему-то призадумалась. Я вдруг ощутила всю сюрреалистичность своей жизни. Единственный ребенок Лия Риверс, на которую родители возложили неподъемный груз своих нереализованных амбиций. От меня требовали идеальности, дисциплины, бесконечных достижений. И в итоге, в моем сердце проросла глухая, колючая обида. Я хотела сбежать. И я сбежала — в мир, где правила были жестче, но честнее. Дарья Александровна Кольцова. Моя вторая мать. Мой наставник. Она увидела во мне то, чего не замечали родители — стальной стержень и готовность идти до конца. Под её крылом я перестала быть «хорошей девочкой» и стала мафией. Помощницей, тенью, оружием. Она научила меня всему: как читать людей, как не чувствовать жалости, как выживать в мире, где за каждым углом ждет предательство. Ирония стала в том, что именно она меня и предала. Тот выстрел до сих пор звенит у меня в ушах. Дарья целилась в меня — в свое лучшее творение, ставшее слишком самостоятельным. Но пуля нашла другую цель. Тот момент застыл в моей памяти кровавым стоп-кадром. Я вернулась к родителям. К тем самым людям, на которых злилась годами. Они приняли меня, не зная, чьей кровью пропитана моя одежда. А потом пришла новость: Данил не выжил. Мое спасение стоило ему жизни, и эта цена теперь камнем лежит у меня на душе. Я поняла, что отчаянно хочу забыть ту Лию, которая знала вкус власти и пороха. Я хочу стать «нормальной», раствориться в серой толпе, быть просто дочерью, просто сотрудницей. Но в то же время… я не хочу её отпускать. Та Лия, из «прошлой жизни», была сильной. Она не боялась сложностей, она могла контролировать свою судьбу. Здесь, в мире милых животных и вежливых разговоров, я чувствую себя хищником, которому подпилили когти.

Мои раздумья прервал голос — чистый, уверенный, не вписывающийся в хриплую атмосферу этого бара. Я подняла взгляд. Перед стойкой стоял парень. На вид совсем молодой, блондин с аккуратной укладкой, в пальто, которое стоило больше, чем весь этот бар вместе с лицензией на алкоголь. Его присутствие здесь казалось ошибкой, случайным мазком яркой краски на сером полотне.

— Здравствуйте, девушка. Мне, пожалуйста, какой-нибудь коктейль. На ваш вкус, — произнес он, одарив меня вежливой, почти книжной улыбкой.

Я невольно оценила его: руки ухоженные, на запястье — часы. Я молча кивнула и потянулась под стойку. Там, среди стопок старых чеков, я нашла потрепанную записную книжку прежнего бармена. Пролистав пару страниц с жирными пятнами, я наткнулась на страницы с рецептами. Выбрав самый легкий напиток, я принялась смешивать жидкости. Перелив содержимое шейкера в стакан, я подтолкнула его к гостю. Напиток был темно-янтарным, с тяжелым, пряным ароматом. Тот сделал глоток, замер на секунду, а затем его улыбка стала шире.

— А знаете, вкусно. Очень необычный баланс, — он снова посмотрел на меня, изучая. — Я вижу, вы тут недавно стали работать? Я часто здесь бываю, но вас раньше не видел.

— Первый день, — ответила я максимально сухо, принимаясь протирать и без того чистый стакан. — Город маленький, лица примелькаются быстро.

— Лия Риверс, верно? — вдруг медленно произнес он, кивнув на мой бейдж, который я нацепила только час назад. — Красивое имя. Необычное. И глаза у вас тоже красивые.

Я замерла. Этот тон. Эта манера вести беседу, прощупывая границы дозволенного. Так разговаривали люди в окружении Дарьи Александровны. Богатые, опасные и всегда скрывающие нож за пазухой. Обычные посетители бара скорее всего бы спрашивали, сколько стоит водка. Нет, мне кажется. По крайней мере надеюсь, что мне кажется.

— А вы? Давно здесь живете? — спросила я. — Для этого места вы выглядите слишком… накрахмаленно.

Он тихо рассмеялся, и в этом смехе не было угрозы, только странный, почти детский азарт.

— Я здесь проездом по делам семьи. Моя фамилия — Аверин. Марк Аверин. И, Лия, мне кажется, нам будет о чем поговорить, когда ваша смена закончится.

— Я не думаю, что стоит.

Он допил коктейль одним глотком и положил на стойку купюру, номинал которой в пять раз превышал стоимость напитка.

— До вечера, — бросил он, развернулся и вышел.

Я смотрела ему вслед. Что? Не хочу больше встречаться с прошлым? Придется.

Смена прошла довольно просто. Сегодня понедельник, посетителей не так много. Благодаря записной книге я делаю напитки. Пока к другим рабочим бара я не готова идти знакомится. Остается надеяться, что и отсюда я не вылечу как в том ресторане. Я вышла через черный ход, когда на часах было далеко за полночь.

— Вы заставили меня подождать, Лия, — раздался голос из тени.

Я резко обернулась. У края дороги, подмигивая габаритными огнями, стоял массивный черный внедорожник. Марк Аверин стоял, прислонившись к капоту, всё в том же дорогом пальто. Но на этот раз он был не один. Из машины вышли двое. Крупные, с непроницаемыми лицами и той специфической выправкой, которую не спутаешь ни с чем. Охранники. Или ликвидаторы. Они не нападали, но встали так, чтобы перекрыть мне путь к остановке.

— Я же сказала, что не настроена на разговоры.

— О, поверьте, обстоятельства изменились, — Марк подошел ближе, его глаза в свете тусклого фонаря казались почти прозрачными. — Вы думаете, что если Кольцова за решеткой, то её долги аннулированы? Или что её «правая рука» может просто протирать стаканы в захолустном баре и надеяться на пенсию?

— Я на нее больше не работаю. Она проиграла.

— Она — да. Но её архивы — нет. — Марк сделал еще шаг, сокращая дистанцию. — Дарья Александровна была очень предусмотрительной женщиной. Говорят, перед самым арестом она передала некий ключ своему самому доверенному человеку. Тому, кто знал её лучше всех. Тому, кто сейчас стоит передо мной.

Я почувствовала, как внутри всё заледенело. Ключ? Она ничего мне не давала, кроме пули в спину. Меня с ней больше ничего не связывает.

— Я не знаю, о чем вы, — отрезала я. — Моя жизнь с ней закончилась в тот день, когда она нажала на курок.

— Мой отец так не думает, — Марк мягко улыбнулся, но в этой улыбке теперь не было ничего детского. — А семья Авериных очень не любит, когда ценные вещи лежат без дела. Садитесь в машину, Лия. Мы просто прокатимся. Поговорим о старых временах и о том, как вам выжить в новых.

Один из охранников сделал шаг ко мне, его рука потянулась к моему локтю. Когда Марк кивнул охраннику, тот не успел даже замахнуться. Я не ждала удара — я ударила первой. Слабо, по кисти руки охранника.

— Хорошо, — я холодно посмотрела на Марка, игнорируя охранников. — Поговорим. Но не здесь.

Один из охранников грубо схватил меня за плечо, а второй, не дожидаясь, пока я сяду сама, толкнул меня в салон. Моя голова врезалась в кожаный подголовник, в глазах на мгновение потемнело. Дверь захлопнулась с тяжелым, герметичным звуком. Я услышала звук блокировки дверей машины. Марк сел рядом, его лицо теперь было скрыто полумраком салона. От него пахло дорогим табаком. Машина плавно тронулась с места.

— Лия, давай без этого театра, — его голос стал жестким, лишенным той барной игривости. — Мы знаем, что Кольцова не оставила бы всё на самотек. У неё был компромат на половину верхушки города. И где этот архив? В ячейке? На флешке?

— Я уже сказала: я ничего не знаю, — я не собиралась с ними церемониться. — Она не доверяла мне. Она хотела меня убить.

Марк вздохнул, будто я была непослушным ребенком, не выучившим урок. Он кивнул охраннику, который сидел, с другой стороны, от меня. Тот просто ударил назад локтем. Удар пришелся мне прямо в скулу, задевая нос. Я охнула, голова дернулась, и горячая струйка потекла из носа по подбородку.

— Это был плохой ответ, — меланхолично заметил Аверин. — Мы дадим тебе время подумать. Пару дней. Но помни: Кольцова в тюрьме, и она там долго не проживет. А те, кто придет ей на смену, будут гораздо менее терпеливы, чем я. Уж поверь мне.

Они думают, что я ничего не могу?! Плохо думают. Я резко, всем телом, впечатала локоть в челюсть охранника, который пару минут назад врезал мне. Раздался сухой хруст — кость встретилась с костью. Мужчина захрипел, откинувшись на дверь, но я уже переключилась на водителя. Я вцепилась пальцами в его лицо, пытаясь достать до глаз, и одновременно нанесла резкий удар коленом в бок Марку.

— Сука! — прошипел Аверин, согнувшись и хватаясь за ребра.

Машина вильнула на пустой дороге. Охранник рядом решил перехватить мои руки, я, успела нанести удар головой — прямо в переносицу. Брызнула кровь, салон наполнился рычанием и звуками глухих ударов. Я не чувствовала страха — только холодную ярость. Машина затормозила. Я успела нанести еще один удар мужику — короткий, точный, под дых, — прежде чем численный перевес взял свое. Передний охранник, заливая кровью рубашку, сумел схватить меня за горло и прижать к спинке сиденья. В это время второй, оправившись от шока, с размаху ударил меня кулаком в скулу. Моя голова мотнулась, ударившись о стекло. Мир на секунду затуманился.

— Хватит! — крикнул Марк, вытирая испачканную в чужой крови руку о платок. — Хватит, придурки, вы её убьете! — его голос дрожал от злости. Он посмотрел в мои глаза. — Ты совсем страх потеряла? — Марк схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты теперь никто. Ты просто бармен с замашками киллера.

Он кивнул своим людям. Дверь открылась, и меня, не церемонясь, выпихнули наружу. Я упала на грязный асфальт, тяжело дыша.

— Мы еще вернемся, Лия, — бросил Марк из глубины салона. — И в следующий раз я не буду просить своих парней быть нежными.

Черный внедорожник сорвался с места, оставив меня одну в темноте. Я медленно поднялась. Колени дрожали, лицо пульсировало от боли. Я сплюнула густую, багровую кровь прямо на дорогу. Рукав куртки был порван, костяшки пальцев разбиты в кровь — и в собственную, и чужую. Ели как дойдя до дома, я попыталась тихо открыть дверь квартиры, чтобы не будить родителей. У меня это вышло. Не включая свет в коридоре, я поспешила в ванну. Наощупь открыла кран и умылась холодной водой. Вода в раковине мгновенно стала розоватой.

Глава 25. Берегись

Солнечные лучи солнца светили мне прям в глаза. Я вздрогнула и резко села на кровати. Каждое движение отозвалось стоном мышц. Я даже и не помню, как легла спать. Скула ныла, голова болела, а разбитая губа за ночь покрылась сухой коркой. Я прислушалась. В квартире было тихо, родители еще спали. Я на цыпочках прокралась в зал, стараясь не скрипеть половицами. Аптечка лежала в нижнем ящике комода. Достав её, я зашла в ванную и заперла дверь. Щелкнула выключатель. Резкий свет ламп заставил зажмуриться, а когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, я ужаснулась. Вид был пугающий. Я начала лихорадочно действовать: смочила ватный диск перекисью, приложила лед из морозилки, завернутый в полотенце. Я пыталась замазать синяк самым плотным консилером, который нашла в косметичке, но отечность никуда не исчезала. В этот момент в коридоре раздались шаги.

— О, дочь, доброе утро! — голос папы звучал бодро, он явно уже проснулся и шел на кухню за водой. — Ты чего так рано?

Я замерла, прикрыв лицо ладонью. Бежать было некуда. Я глубоко вдохнула, нацепила на лицо гримасу досады и приоткрыла дверь.

— Пап, доброе… — я старалась стоять в полутени. Вдруг повезет и он не заметит.

Папа остановился, прищурился, а потом его глаза округлились:

— Это что с тобой…? Лия, боже мой!

Он подошел ближе, аккуратно взял меня за подбородок, поворачивая лицо к свету.

— Ну… пап, да так… с лестницы упала, — быстро протараторила я. — В подъезде лампочка перегорела, а я на каблуках была. Зацепилась за ступеньку и прямо лицом в перила прилетела. Неудачно так…

Папа внимательно осмотрел мое лицо. В его глазах читалась тревога, но я решила добавить красок в свою ложь:

— Там еще мусор кто-то выставил, я об него споткнулась. Всю ночь не спала, так обидно! Хотела до вашего пробуждения привести себя в порядок, чтобы вы не пугались.

На шум вышла мама, завязывая на ходу халат.

— Что вы так рано шумите? Дима, что случилось? — Увидев моё лицо, она всплеснула руками. — Господи! Да как же так? Нужно в травмпункт, вдруг сотрясение?

— Мам, не надо, — я мягко улыбнулась, хотя это причинило боль. — Голова не кружится, не тошнит. Просто синяк огромный и губа разбита. Сама виновата, вечно лечу куда-то, не глядя под ноги. Папа вон знает, какая я «грациозная».

Папа вздохнул и обнял меня за плечи.

— Да уж, в детстве ты все коленки оббила, теперь вот за лицо взялась. Ох, Лия… Ну как же так аккуратнее надо быть. Сейчас лед принесу свежий.

Мать засуетилась на кухне, заваривая крепкий чай:

— Садись, бедолага. Сейчас примочки делать будем. Хорошо, что выходной, отлежишься. А каблуки эти твои я вообще выброшу!

Пока мама была занята, я незаметно проверила телефон под столом. Одно новое сообщение с неизвестного номера: «Обманывать не хорошо, Лия Сергеевна Риверс.»

Мои пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Аверины такие ублюдки! Второе сообщение пискнуло, когда мама уже тянулась к домашней аптечке за мазью от ушибов. Я внутренне сжалась, ожидая очередной угрозы от Авериных, но на экране высветилось:

«Приветики! Погода — кайф. Может, выпьем кофе в кофейне через час? Соскучилась!»

Это была Саша. Я выдохнула. Гнев на Авериных всё еще кипел в венах, но предложение подруги звучало заманчиво. Мне нужно было выбраться из квартиры, пока родители не затащили на рентген.

— Мам, пап, мне правда лучше. Я договорилась с Сашей, она меня ждет, — я начала быстро надевать кроссовки.

— Лия, какая Саша? У тебя лицо как после боксерского ринга! — всплеснула руками мама. — В больницу надо, вдруг там что-то серьезное!

— Мам, это просто синяк. Я надену кепку и очки, никто и не заметит. Мне нужно проветриться, иначе я в этих четырех стенах с ума сойду.

Папа посмотрел на меня внимательно. Мне кажется, что он что-то начал подозревать и понимать, но доверился:

— Ладно, Наташ, пусть идет. Но если голова закружится — сразу на такси и домой. Поняла?

— Поняла, пап.

Выскользнув за дверь, я натянула капюшон и надела широкие солнцезащитные очки, хотя небо было затянуто облаками. Кофейня «Радостная булочка» встретила запахом обжаренных зерен и тихим звоном ложечек. Саша уже сидела у окна, уткнувшись в телефон. Я подошла и молча села напротив.

— О, наконец-то! — Саша подняла голову, улыбаясь, но улыбка мгновенно сползла с её лица. — Лия? Ты зачем в очках? На улице солнца нет.

Я помедлила, а затем медленно сняла очки. Все равно долго сковывать не получится. Саша ахнула так громко, что пара человек за соседним столиком обернулись.

— О боже… Лия! Что это?! Кто это сделал?

— Спокойно, Саш, — я сделала глоток принесенного официантом карамельного капучино. — Упала с лестницы в подъезде. Темно было, под ноги не смотрела, ну и… перила оказались крепче моей головы.

Саша прищурилась, внимательно разглядывая багровый след на шее, который не удалось полностью скрыть воротником.

— С лестницы? Лия, ты меня за дуру держишь? — шепотом спросила она, наклоняясь ближе. — Синяк на скуле — ладно. Но на шее… это же следы от пальцев! Тебя кто-то пытался задушить?

Я замерла с чашкой в руках. Я не хочу ей все рассказывать. Мы еще не так близки, чтобы она это знала. Надеюсь, она поймет меня.

— Понимаешь ли, Сань, у меня чуть-чуть не очень обычное прошлое. Я не могу тебе сейчас все рассказать. Но ты за меня не волнуйся. Я все сама решу, — сказала я, мягко улыбаясь.

— Ты кредитов понабрала?! — Саша вытаращилась на неё, едва не опрокинув свой латте. — Лия, скажи честно, тебя коллекторы в подворотне ловили?

— Нет, Саш! Какие кредиты? Ты меня за кого принимаешь? У меня нет долгов. По крайней мере, денежных.

— А какие тогда? — Саша всё не унималась, подозрительно прищурившись. — «Необычное прошлое»… Ты что, в подпольных боях участвовала? Или ты из этих… как их… секретных агентов?

Саша начала активно жестикулировать, изображая стрельбу из невидимых пистолетов. Парень за соседним столиком вздрогнул и отодвинулся подальше.

— Типа того, — загадочно ответила я, делая глоток кофе. — Считай, что я проходила очень жесткий курс выживания в условиях дикой природы. И «природа» иногда возвращается, чтобы проверить, не забыла ли я уроки.

— Так, — Саша внезапно посерьезнела и схватила меня за руку. — Если это какой-то бывший-психопат или реальные бандиты — мы идем в полицию. Прямо сейчас. Я серьезно.

— Саш, полиция тут не поможет. Тут… другой уровень проблем. Но я справлюсь. Главное — ты в это не лезь. Если увидишь рядом со мной подозрительных типов в черных костюмах, просто делай вид, что мы не знакомы.

— Ага, обязательно! — фыркнула Саша. — Я тогда достану свой перцовый баллончик и устрою им газовую атаку. Я за тебя горой встану.

В этот момент колокольчик над дверью кофейни звякнул. В помещение зашли двое мужчин. На улице было облачно, но они оба были в темных очках и одинаковых строгих пальто. Они не подошли к кассе, а просто остановились у входа, медленно сканируя взглядом зал. Я повернулась к входу. Это не было паранойей. Я узнала одного из них — тот самый, который вчера открывал дверь внедорожника.

— Саш, — тихо сказала я, не меняя выражения лица. — Сиди спокойно.

— Это они? — прошептала Саша, её глаза округлились, а рука медленно поползла к сумке, где лежал тот самый баллончик. — Те самые…?

Один из мужчин, кажется, заметил меня. Он что-то шепнул в воротник пальто и направился прямо к нашему столику. Мужчина в пальто не стал дожидаться вежливого приветствия. Как только он сократил дистанцию до трех метров, его рука нырнула под полу пиджака. Я знала это движение слишком хорошо — так достают не визитки.

— Саш, под стол! Быстро! — рявкнула я.

В ту же секунду я левой рукой за шиворот дернула Сашу вниз, практически впечатывая её в пол под защитой массивного дубового стола, а правой — со всей силы швырнула тяжелую керамическую чашку с горячим кофе в лицо приближающемуся громиле. Раздался сочный «шлеп», вскрик боли, и тут же — сухой, противный хлопок выстрела. Пуля прошла там, где секунду назад была моя голова, и в дребезги разнесла дорогую кофемашину за стойкой. По залу поплыл пар, запахло жженым пластиком.

— Всем на пол! Лежать, если жить хотите! — крикнула я, переворачивая стол боком, создавая хоть какое-то укрытие для себя и замершей от ужаса Саши.

Второй нападающий открыл огонь. Пули со свистом начали дырявить дерево стола. Посетители с криками повалились на пол, кто-то пополз к туалетам.

— Лия… это… это что, настоящие пистолеты? — пропищала Саша из-под стола. Несмотря на смертельную опасность, она успевала поговорить. — Они же испортили мой латте! И вообще зачем они сюда пришли?!

— Саш, сейчас не время думать о кофе! Сиди и не высовывайся!

Я быстро оценила ситуацию. Два стрелка. У одного лицо ошпарено кофе, он дезориентирован, но всё еще палит вслепую. Второй — профессионал, заходит с фланга. Я заметила на полу рядом с собой тяжелую металлическую подставку для салфеток. В профессиональных руках это было уже серьезное оружие.

— Слушай мою команду, — шепнула я Саше. — Когда я скажу «сейчас», ты прыснешь своим баллончиком в сторону того, что слева, и ползи к выходу через кухню. Я их отвлеку.

— Но я не попаду! — запричитала Саша.

— Просто создай облако! Ты справишься. Я дождалась момента, когда у «флангового» закончились патроны и он на секунду замешкался, перезаряжая ствол. Я резко выскочила из-за укрытия.

***

5 лет назад. Горные калеки. Дождливая окраина Мобила. Заброшенный мебельный склад.

— Дыши, Лия. Если перестанешь дышать — умрешь, — голос Кольцовой звучал ледяным спокойствием на фоне грохота автоматов.

Руки Лии дрожали так сильно, что костяшки пальцев побелели. Это была их первая совместная «вылазка». Всё пошло не по плану: информатор оказался крысой, и их зажали в тиски.

— Я не смогу… их слишком много, — прошептала тогда Лия, вжимаясь в холодный бетон.

Кольцова резко схватила её за плечо и встряхнула так, что зубы клацнули.

— Слушай меня. В мире есть только ты, цель и твой палец на спуске. Нет страха, нет «слишком много». Есть только работа. Я иду в обход, ты держишь этот дверной проем. Если кто-то покажется — не думай. Просто работай. Поняла?

Лия кивнула, глотая слезы вперемешку с дождевой водой. Когда Кольцова рванула в сторону, Лия осталась одна. И когда в дверях показались первые тени, она впервые почувствовала этот странный «щелчок» в голове — когда мир замедляется, а страх превращается в холодную вычислительную мощь. Она стреляла так, как её учила Кольцова: короткими, расчетливыми сериями.

***

— Лия! Лия! — Голос Саши вырвал меня из воспоминаний. — Ты чего зависла?!

Я моргнула. Глаза снова стали жесткими. Кольцова учила меня выживать не для того, чтобы я погибла в дешевой кофейне от рук шестерок Аверина. Подставка для салфеток полетела точно в колено второму стрелку. Раздался хруст, мужчина вскрикнул и припал на одну ногу.

— Сейчас, Саша! — скомандовала я.

Саша, зажмурившись, высунула руку с розовым баллончиком и выпустила струю прямо в сторону ошпаренного кофе стрелка. Тот зашелся в кашле, выронив пистолет. Главное не терять времени. Я сделала кувырок через соседний столик, подхватила выпавшее оружие первого бандита — холодная сталь привычно легла в руку, словно родная. Я не собиралась убивать, но нужно было закончить этот цирк. Я направила ствол на «флангового», который пытался достать запасной нож.

— Еще одно движение — и твоя коленная чашечка окончательно покинет чат, — ледяным тоном произнесла я.

В кафе повисла звенящая тишина, прерываемая только шипением разбитой кофемашины и всхлипами Саши.

— Лия… — Саша медленно подняла голову. — Ты где так стрелять научилась? В тире? Ты же ни разу не промахнулась!

Я, не опуская пистолет, проигнорировала ее вопрос.

— Уходим, пока полиция не приехала. Мне с ними общаться сейчас совсем не желательно.

Мы остановились в полутемном пролете старой пожарной лестницы заброшенного кирпичного завода. Саша тяжело дышала, опершись руками о колени. Ее некогда безупречный вид был безнадежно испорчен: порванные колготки, размазанная тушь и дикий, затравленный взгляд.

— Лия, рассказывай! — выкрикнула она, и ее голос эхом ударился о бетонные стены. — Рассказывай всё, с самого начала! Ты долго еще будешь молчать?! Ты чуть не убила человека! В нас стреляли!

Я стояла к ней спиной, глядя на серое небо. Прости, Саш. Я не хотела этого. Я бежала от этого тысячи километров, меняла жизнь и привычки, но эта грязь всегда настигает тех, кто однажды в нее наступил. И теперь Саша, добрая, наивная, стоит по колено в этой же жиже. Я медленно повернулась к ней. Мое лицо, должно быть, выглядело сейчас чужими.

— Ты точно этого хочешь? — мой голос прозвучал тише. — Как только я открою рот, твоя уютная жизнь с латте и сплетнями закончится. Навсегда. Ты станешь соучастницей.

Саша сглотнула, но не отвела взгляда. Она лишь упрямо выпрямилась.

— Я уже в этом, Лия. Рассказывай.

Я рассказала ей все. С самого начала. Как она и просила. Я работала на «Синдикат». Моей специализацией была «чистка» — устранение проблем до того, как они станут публичными.

— А потом появился Данил Вольф, — я на секунду замолчала, и перед глазами вспыхнуло его лицо: голубые глаза, ухмылка. — Ему приказали убить меня. Но он не стал этого делать. Вольф был единственным, кто видел во мне человека, а не инструмент. Он хотел вытащить меня. — я горько усмехнулась, вспоминая ту роковую ночь. — Я верила Кольцовой. Это была засада. Даня… он умер, Саш. Пытаясь закрыть меня собой.

Саша прикрыла рот рукой, ее глаза расширились от ужаса.

— Я здесь, потому хотела начать новую жизнь. Но видимо не суждено… И теперь Аверины не остановятся, пока не получат то, что принадлежало Кольцовой. Теперь их цель — я и какой-то ключ.

Я замолчала. Рассказ был окончен, но в воздухе продолжало висеть тяжелое, удушливое осознание: правда не освободила нас. Она просто сделала нас мишенями. Саша долго молчала, глядя на свои дрожащие руки. А потом тихо спросила:

— И что мы будем делать теперь?

Я достала свой телефон, который начал снова вибрировать в кармане.

— То, чему меня учила Кольцова. Нападать первыми. Первым делом — оборвать все нити. В нашем мире цифровой след тянется за тобой, как кровавый шлейф, и если я хочу прожить дольше, чем длится эта ночь, мне нужно исчезнуть на кое-какое время.

С Сашей я распрощалась и пообещала, что все будет хорошо. Я смогу решить эту проблему. Они думают, что умнее меня. Ошибаются. И я сама докажу это. Я шла по тротуару, кутаясь в воротник куртки. Мне нужен был новый телефон и «чистая» симка, купленная в каком-нибудь захудалом переулке. А свой старый аппарат я оставила в мусорном баке тремя кварталами ранее, предварительно разбив экран каблуком. С Сашей я договорилась, что через пару дней мы встретимся и я ей дам мой новый номер телефона. В тесном магазинчике, пахнущем дешевым пластиком и пережаренным кофе, я выложила наличные на прилавок. Вставляя сим-карту, я смотрела на свое отражение в темной витрине. Бледная кожа, лихорадочный блеск глаз и ссадина на скуле. Я совсем не похожа на себя. Меня это огорчало. Дорога к дому казалась бесконечной. Моя любовь, мое прошлое, моё имя — всё это теперь было заражено опасностью, и больше всего на свете я боялась передать эту «инфекцию» тем, кто был мне дорог.

Я замерла перед дверью, вдыхая запах старого дерева и домашнего уюта, который пробивался даже сквозь щели косяка. Здесь пахло корицей и спокойствием — миром, к которому я больше уже давно не принадлежала. Я не могу потерять их. Только не снова. Память услужливо подкинула образы тех, кого я уже лишилась. Нет. Мои родители заслужили тихую старость, а не пулю, предназначенную мне.

Я зашла в свою комнату и вытряхнула содержимое кошелька на кровать. Зрелище было жалким. Несколько помятых купюр, мелочь, которая со звоном рассыпалась по покрывалу. На новый телефон и симку ушла большая доля моих скудных сбережений. Жизнь беглеца стоила дорого, а я была банкротом. Ирония судьбы больно жалила: я вращалась в кругах, где шампанское стоило больше, чем вся эта квартира, но сейчас у меня не хватало денег даже на неделю в паршивой общаге. Выкручусь. Всегда выкручивалась. Зло думала я, запихивая в рюкзак самые необходимые вещи. Нужна работа. Снова. Мысль о том, что я продержалась в том баре всего один день, вызвала истерический смех. Жизнь словно издевалась надо мной, заставляя бесконечно нажимать кнопку «сброс». Но бар — это идеальное прикрытие. Громкая музыка, полумрак, текучка кадров и сотни лиц, которые никто не запоминает.

Я услышала шаги матери на кухне. Звякнула посуда. Сейчас мне предстояло самое сложное. Не бой с наемниками, не побег от мафии. Мне нужно было посмотреть в глаза людям, которые меня вырастили, и солгать им. Или сказать правду, которая разрушит их покой навсегда. Я глубоко вздохнула, поправила рюкзак и вышла в коридор.

— Мам? Нам нужно поговорить.

На кухне тикали старые настенные часы — звук, который в детстве казался мне колыбельной. Мама стояла у плиты, её силуэт в мягком свете лампы казался таким хрупким, таким беззащитным.

— Мне нужно уехать, мам. Срочно, — голос предательски дрогнул, но я быстро взяла себя в руки, впиваясь ногтями в ладони. — Кое-какие обстоятельства на работе… В общем, мне предложили место с проживанием в другом районе. Так будет лучше. Всем нам.

Я видела, как замерли её плечи. Она не была глупой. Моя мать всегда обладала тем пугающим материнским чутьём, которое видит правду сквозь любые маски. Она медленно повернулась, вытирая руки о передник, и посмотрела на меня — на мою ссадину, которую я тщетно пыталась скрыть волосами, на мои побелевшие костяшки пальцев, на рюкзак, брошенный у порога. Она подошла молча. Воздух между нами стал тяжёлым. Мама обняла меня, и на мгновение я снова стала той маленькой девочкой, которая только могла мечтать, чтобы мама обнимала ее и целовала в макушку, вместо того чтобы на нее кричали и ругались из-за глупостей.

— Дочь, во что ты вляпалась?.. — прошептала она мне в макушку. Её голос был полон такой тихой боли, что мне захотелось закричать и всё рассказать. Но я лишь сильнее зажмурилась. — Ты заходи к нам, слышишь? Мы с папой всегда тебе поможем. Что бы ни случилось.

Я не могла ответить. В горле стоял комок размером с кулак. Я лишь кивнула, отстранилась и, не оглядываясь, пошла к двери. Если я посмотрю на неё ещё раз — я не смогу уйти. А если я не уйду, я принесу смерть на этот порог.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, едва я вышла из подъезда. Улицы были пустыми. Теперь — план. Денег в кармане хватит на пару ночей в самом дешёвом хостеле на окраине, где у постояльцев не спрашивают даже фамилии. А завтра… завтра мне снова нужно стать никем. Я шла долго, пока яркие неоновые вывески центра не сменились приглушенным светом старого квартала. Ноги гудели, а рюкзак казался набитым кирпичами. И вдруг я увидела небольшой бар. Маленькая, неприметная вывеска над тяжелой дубовой дверью, мягкий теплый свет, льющийся из окон. Он не приметный, с красивыми украшениями. Я толкнула дверь, и колокольчик над входом отозвался коротким, чистым звуком. Внутри пахло пряностями. Вместо оглушительных басов из скрытых колонок лилась тихая классическая музыка — кажется, это был Шопен. Посетителей было немного: пара в углу, о чем-то тихо шептавшаяся, и пожилой мужчина с книгой.

Я прошла к барной стойке. За стойкой стоял бармен, протирая тонкий бокал. Он был по-настоящему красив той классической красотой, которая встречается на античных монетах: белокурые волосы, аккуратно уложенные, и четкий, словно высеченный из мрамора, овал лица. Прямой нос, внимательные светлые глаза. Он поднял на меня взгляд, не прерывая своего занятия.

— Добрый вечер, — его голос оказался под стать внешности: ровный, глубокий, лишенный всякой суеты. — Вам налить что-нибудь или вы кого-то ищете?

Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

— Я ищу работу, — выпалила я прежде, чем страх заставил меня замолчать. — Не ищите случайно бармена?

Он замер, на мгновение перестав протирать стекло. Его взгляд медленно прошелся по моему лицу, задержавшись на тени от ссадины, а затем на моей куртке.

— Вы умеете обращаться с классикой? — он едва заметно кивнул в сторону рядов бутылок. — У нас не разливают газировку с дешевым виски.

— Я быстро учусь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И я работала барменом. Правда один день… Но это неважно! Мне просто нужен шанс.

Бармен еще пару секунд изучал меня, словно читал между строк. Затем он положил полотенце на стойку и протянул мне руку.

— Меня зовут Адриан. И раз уж ты пришла, давай проверим, насколько быстро ты учишься. Заходи за стойку.

Я шагнула и оказалась за стойкой. Адриан посмотрел на меня так, будто я была редким экспонатом, который случайно забрел в его музей, и теперь он раздумывал — вытереть с меня пыль или сразу сдать в архив.

— Итак, — он изящным жестом пододвинул ко мне серебряный шейкер. — Начнем с основ. Сделаем «Белую Леди». Она капризная, но можно найти подход.

Он начал диктовать рецептуру. Я пыталась делать все аккуратно и правильно. Когда дело дошло до льда, я решила проявить инициативу и зачерпнула его слишком бодро. Один кубик вылетел из совка и точным попаданием угодил Адриану прямо в лоб. Он замер. Адриан медленно закрыл глаза, на его четко очерченном лице не дрогнул ни один мускул, только кадык едва заметно дернулся, когда холодная капля покатилась вниз по лицу. Все. Сейчас меня и отсюда выгонят.

— Лед должен быть в коктейле, — не открывая глаз, произнес он. — Я в охлаждении пока не нуждаюсь.

— Извиняюсь.

Он открыл глаза и, на мое удивление, уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Продолжай. Тряси шейкер.

Я начала трясти. Металл обжигал холодом, внутри гремели льдинки. Я старалась выглядеть профессионально, хотя, скорее всего, это получалось плохо. Наконец, я аккуратно перелила мутноватую, пенистую жидкость в бокал. Адриан взял бокал за тонкую ножку. Поднес к свету. Посмотрел на пенку очень внимательно. Я в этом ничего не понимала. Может и похвалит меня? Затем сделал глоток. Тишина длилась вечность. Я уже начала прикидывать, новый бар в поисках работы.

— Слишком много цедры, — наконец произнес он, ставя бокал на стойку. — Горчит. Прямо как твоя биография, я полагаю? Но, — он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся. Эта улыбка могла бы растопить все запасы льда в этом баре. — У коктейля есть характер. И ты не разбила бокал. Для первого раза — почти триумф.

Он протянул мне чистое полотенце.

— Завтра в шесть. Без опозданий. И постарайся больше не бросаться в меня людом. Как зовут?

— Лия Дмитриевна Риверс

Я натянуто улыбнулась в ответ. Собрала вещи, попрощалась. Выйдя на улице, усталость вновь накрыла меня. Стоп, а куда мне теперь идти? Суматоха последних часов настолько забила голову, что самая насущная проблема — отсутствие крыши над головой — просто вылетела из памяти. Я нехотя достала из кармана кошелек. Почти пусто. Пальцы, подрагивая от холода, быстро заскользили по экрану телефона. Я открыла банковское приложение, надеясь на чудо, но цифры на счету светились холодным белым светом, подтверждая суровую реальность. Не густо. Совсем не густо для человека, чья жизнь только что решила снова начать новую жизнь. Интересно, сколько этих «снова» будет в моей жизни?

— Ладно, — выдохнула я, и облачко пара растаяло в сумерках. — Пока поживу в хостеле. Выбора все равно нет.

Искать долго не пришлось: навигатор услужливо показал точкой в паре кварталов отсюда. Это было серое, неприметное здание. Вывеска над дверью уныло подмигивала перегоревшей буквой «Е», а внутри пахло чем-то средним между застарелой хлоркой и дешевым освежителем с ароматом «Морской бриз». Я поднялась по скрипучей лестнице, чувствуя, как каждый шаг отдается эхом в пустых коридорах. Номер — если это узкое пространство с тремя двухъярусными кроватями можно было так назвать — встретил меня тусклым светом голой лампочки под потолком. Линолеум на полу был испещрен шрамами от перетаскиваемой мебели, а застиранное постельное белье пахло чужой усталостью. Я опустила сумку на пол, и звук получился слишком громким в этой звенящей тишине. Условия, конечно, были… специфическими. Но, криво усмехнувшись своему отражению в мутном зеркале, я лишь развела руками. В конце концов, на что я рассчитывала за такие деньги? В этом временном пристанище была хотя бы крыша, и на сегодня этого должно было хватить. Я только успела присесть на край нижней полки, как старые пружины отозвались скрипучим и противным звуком. Хотелось просто закрыть глаза и хотя бы на десять минут провалиться в пустоту, но у этого места были другие планы на мой вечер. Дверь, державшаяся на честном слове, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В комнату ввалилась колоритная парочка.

— Опачки, у нас пополнение! — громко пробасила женщина. Она была облачена в махровый халат ярко-красного цвета, который явно видел лучшие времена еще в прошлом десятилетии. Женщина бесцеремонно бросила на соседнюю кровать пакет, из которого тут же выкатилось надкусанное яблоко. — Я Зинаида. А это Толик, мой… сожитель по несчастью, — она хохотнула.

Толик, худой и жилистый мужчина с бегающим взглядом и татуировкой в виде корявого якоря на предплечье, лишь кивнул, не вынимая рук из карманов треников. Он прислонился к дверному косяку, рассматривая меня так, словно я была диковинным экспонатом в зоопарке, который по ошибке подселили к хищникам.

— Что, милочка, жизнь прижала? — Зинаида, не дождавшись моего приглашения, грузно опустилась на мою кровать, отчего я едва не подпрыгнула. — Вид у тебя больно… городской. Чистенькая вся, пахнешь духами дорогими. Небось, мужик из дома выставил? Или с работы поперли?

Толик тем временем сделал шаг вперед и, щурясь от света голой лампочки, вкрадчиво добавил:

— Ты, главное, сумку свою под подушку клади, красавица. А то здесь люди разные ходят… Мы-то свои, приличные, а вот другие — глаз да глаз нужен. Может, есть че выпить за знакомство? Горло пересохло, сил нет.

Он подошел чуть ближе, чем позволяли приличия. Их любопытство было не добрым соседским интересом, а жадным, беспардонным копанием в чужих руинах.

— Я просто устала, — протараторила я. — Мне нужно поспать.

Зинаида прищурилась, и в ее глазах на мгновение блеснуло что-то похожее на презрение, смешанное с обидой.

— Ишь какая, гордая, — протянула она, поднимаясь. — Ну спи, спи. Только здесь сны редко снятся хорошие.

Они еще какое-то время перешептывались, демонстративно не покидая комнату, пока я, не раздеваясь, отвернулась к стене. Жилище найдено, подумала я. Но цена за эту крышу над головой оказалась куда выше, чем было указано в приложении.

— Никто меня не выставлял, — глухо бросила я сама себе, снова садясь на кровать. — И «мужика», как вы выразились, у меня никогда не было.

Злость на соседей, за их бестактность мгновенно выгорела, оставив после себя лишь пепелище, на котором тут же выросло одно-единственное имя. Данил. Едва я осталась наедине со своими мыслями, как его образ возник перед глазами так четко, что перехватило дыхание. Его светлые волосы, добрая улыбка и этот взгляд… взгляд человека, который готов был сдвинуть горы, лишь бы я просто улыбнулась. Бедный Даня… Сердце сжалось так сильно, что стало больно дышать. Он ведь действительно хотел мне только хорошего. Он был единственным, кто видел во мне не просто мафию или удобную спутницу, а меня саму. А я? Что сделала я? Моя гордость, мои вечные претензии, мои глупые страхи…

— Прости меня, — прошептала я одними губами, глядя в стену перед собой. — Хоть ты больше никогда не услышишь… Прости меня за всё. За то, что не ценила. За то, что не успела сказать самое важное.

Слезы, жгучие и тяжелые, подступили к самым глазам. Я резко потянулась к подушке и буквально вгрызлась в нее носом. Я зажмурилась до цветных пятен перед глазами, сдерживая всхлипы, которые рвались наружу. Я лежала неподвижно, уткнувшись в эту чужую, холодную подушку, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Городская девочка в дешевом хостеле, с пустым кошельком и сердцем, полным невысказанных извинений перед человеком, которого уже не вернуть.

Это было моё личное дно. И оно оказалось гораздо холоднее, чем я могла себе представить.

Глава 26. От стойки бара до дома

Сон был тяжелым. Мне снились бесконечные лабиринты, где за каждым углом стоял Даня и звал меня, но когда я добегала, там оказывалась лишь Кольцова, которая хитро улыбалась, направляя на меня пистолет.

Я проснулась за полчаса до будильника от того, что кто-то в коридоре громко уронил кастрюлю. Тело ломило, шея затекла от жесткой подушки, а в комнате стоял стойкий запах несвежего жилья. Но времени на само сожаление не было. Я быстро ополоснула лицо ледяной водой в обшарпанной раковине, стараясь не смотреть в мутное зеркало, и буквально выбежала на улицу.

Утренний город встретил меня колючим ветром, который окончательно выветрил остатки сна и ночных слез. Деньги. Мне нужны деньги. В баре было тихо и прохладно. Полумрак после яркого уличного света казался уютным, почти родным. Адриан уже был там. Он сидел на высоком табурете за стойкой, вполоборота ко входу. Когда я вошла, он даже не поднял головы. Лишь уголок его губ слегка дрогнул в едва заметной, но какой-то понимающей улыбке.

— Готова? — его голос прозвучал низко и уверенно в пустом зале.

— Готова, — ответила я, заходя за стойку и быстро завязывая фартук.

Мои пальцы немного подрагивали, когда я затягивала узел. Я должна сделать всё идеально. Никаких ошибок. Адриан спрыгнул с табурета и жестом подозвал меня ближе. Весь этот бесконечный день превратился в калейдоскоп из льда, шейкеров, джиггеров и бутылок с яркими этикетками.

— Запомни, — говорил он, выставляя передо мной ряд ингредиентов, — коктейль — это не просто смесь жидкостей. Это баланс. Кислое, сладкое, крепкое. Одно лишнее движение — и ты испортила человеку вечер.

Он учил меня правильно держать шейкер — так, чтобы лед внутри разбивался с определенным ритмом. Мои руки быстро начали уставать, холод от металла обжигал ладони сквозь тонкую кожу, но я не жаловалась. Наоборот, эта физическая работа, эта предельная концентрация на пропорциях и движениях помогала мне заглушить мысли о хостеле и о Дане.

— Локоть выше. Движения резче, — командовал Адриан, стоя почти вплотную. — Ты не просто трясешь банку, ты выбиваешь из льда энергию.

Мы начали с классики: «Маргарита», «Негрони», «Олд Фэшн». Он заставлял меня переделывать один и тот же напиток по пять раз, пока результат не устроил его придирчивый вкус.

— Почему ты не смотришь, сколько наливаешь? — спросил он, когда я в очередной раз взялась за джиггер.

— Я смотрю на мерку…

— Смотри на струю, — перебил он. — Ты должна чувствовать объем. Поток должен стать продолжением твоей руки.

К середине дня мои ладони пахли лимонной цедрой и горькими травами. Адриан оказался строгим учителем, но в его строгости не было злобы — только профессионализм. Иногда он делал паузу, отпивал глоток коктейля и смотрел на меня так, словно пытался разгадать, что заставило такую девчонку с такой яростью вгрызаться в работу бармена.

— У тебя неплохо получается, — вдруг сказал он, когда я аккуратно выложила веточку мяты на пену коктейля.

Его похвала подействовала на меня как глоток холодного лимонада. Я выпрямила спину. Да, мне страшно, мне больно, и я ночую в клоповнике. Но здесь, за этой дубовой стойкой, под присмотром человека, который знает толк в балансе, я начинала чувствовать, что, возможно, я действительно прорвусь.

— Идем дальше, — Адриан достал бутылку бурбона. — Сейчас я покажу тебе, как работать со слоями. И не вздумай моргать. — я кивнула. — Смотри, — Адриан плавно повел рукой, показывая, как нужно наливать ликер по тыльной стороне ложки, чтобы слои не смешивались. — Главное — не торопись. Жидкость сама найдет свое место, если ты дашь ей время.

Я завороженно наблюдала за тем, как густая красная полоса ложится поверх прозрачной основы. В этот момент я случайно подняла глаза и замерла. За огромными панорамными окнами ресторана, которые еще утром казались просто серыми прямоугольниками, что-то изменилось. Небо, тяжелое и свинцовое, вдруг рассыпалось на миллионы белых точек. Сначала это были несмелые, мелкие крупинки, но уже через минуту в воздухе закружились настоящие пушистые хлопья.

— Снег… — выдохнула я, забыв про джиггер в руке.

Первый настоящий снег декабря. Он падал медленно, торжественно, окутывая грязный тротуар и припаркованные машины чистым белым саваном. В одно мгновение город превратился из враждебного бетонного леса в декорацию к старой доброй сказке. Начало декабря. Время, когда даже самые разуверившиеся в чудесах люди начинают невольно ждать чего-то хорошего. Адриан тоже обернулся к окну. Он на мгновение отложил полотенце, и в его обычно холодном взгляде промелькнуло что-то мягкое, почти детское.

— Поздно в этом году, — негромко заметил он, но в его голосе не было ворчания. — Красиво, черт возьми.

Я смотрела на эту белую круговерть, и мне вдруг стало так спокойно, как не было уже очень давно.

— Знаешь, — я снова посмотрела на Адриана, — в моем детстве первый снег всегда означал, что всё плохое осталось в осени. Глупо, конечно.

Он усмехнулся, но на этот раз без тени иронии.

— Иногда глупые мысли помогают не сойти с ума. Ладно, полюбовались и хватит. Скоро повалит народ. В такую погоду все хотят согреться, а значит, у нас будет много работы.

Он пододвинул ко мне банку с палочками корицы и сушеными дольками апельсина.

— Сейчас будем учиться делать правильный глинтвейн. Это база для декабря. И запомни: аромат должен достигать двери раньше, чем гость успеет снять пальто. Это наш главный крючок.

Я кивнула, вдыхая пряный, праздничный запах корицы. Руки всё еще побаливали от непривычной нагрузки, но внутри разливалось странное тепло. Снег за окном продолжал падать, украшая этот город, который вчера казался мне таким жестоким.

Колокольчик над дверью звякнул, впуская в уютное тепло бара струю морозного воздуха и несколько крупных снежинок, которые тут же растаяли на коврике. Адриан мгновенно подобрался. Его расслабленная поза исчезла, он выпрямил спину.

— Твой первый «покупатель», — тихо произнес он. — Не просто клиент, а тот, кто платит не только за выпивку, но и за тишину. Веди себя естественно.

В бар вошел мужчина. Он был одет в тяжелое кашемировое пальто, на плечах которого еще лежал нерастаявший снег. Он выглядел лет на пятьдесят: гладко выбритое лицо, усталые глаза и аура человека, который привык принимать решения, от которых зависят жизни. Хм, чем-то на меня похож. Он, не торопясь снял перчатки, положил их в карман и сел на тот самый табурет, который Адриан занимал утром.

— Добрый день, Виктор, — негромко сказал Адриан, уже выставляя перед ним пустой охлажденный бокал. — Снег сегодня стеной.

— Добрый, Адриан, — голос мужчины был густым и хриплым. — Снег — это хорошо. Снег заметает следы. Мне как обычно. Только… — он перевел взгляд на меня, — кто это у нас? Новое лицо?

— Это моя ученица, — спокойно ответил Адриан, не прерывая работы. — Она как раз хотела попрактиковаться в классике. Сделаешь Виктору «Сазерак»? — это было сказано мне, но я видела, как Адриан внимательно следит за моей реакцией. Это был вызов. «Сазерак» — коктейль капризный, требующий точности и уважения.

— Сделаю, — ответила я.

Я начала действовать, как по нотам, которые Адриан вбивал в меня весь день. Охладила один бокал льдом. В другом начала смешивать сахарный куб с каплей воды и биттером. Я чувствовала на себе взгляд Виктора — тяжелый, оценивающий. Он не смотрел на мои руки, он смотрел мне в глаза, словно пытался прочитать мою историю.

— Бурбон или коньяк? — спросила я, занося руку над бутылками. Мужчина чуть приподнял бровь.

— Коньяк. Хороший выбор, девочка. Ты знаешь, что «Сазерак» не терпит суеты?

— Знаю, — я добавила алкоголь и начала аккуратно перемешивать смесь длинной барной ложкой.

Стекло приятно позвякивало. Я выплеснула лед из первого бокала, капнула в него абсент, прокрутила, чтобы ополоснуть стенки, и вылила излишки. Адриан стоял рядом, скрестив руки на груди. Когда я перелила смесь в бокал и аккуратно сбрызнула его эфирными маслами лимонной цедры, в баре повисла тишина. Только шорох снега за окном подчеркивал торжественность момента. Я поставила бокал перед Виктором. Он медленно поднес его к губам, вдохнул аромат и сделал крошечный глоток. Прошло несколько секунд, которые показались мне вечностью.

— Неплохо, — наконец произнес он, и в его глазах блеснула искра одобрения. — Адриан, где ты её нашел? У неё холодные руки, но в напитке чувствуется характер.

Адриан едва заметно улыбнулся.

— Она сама пришла. С улицы.

— Что значит с улицы? — обижено спросила я.

Я собака что ли какая-то?! Мог бы и не говорить про это. Виктор достал из внутреннего кармана купюру, номинал которой заставил меня сглотнуть, и положил её на стойку.

— Оставь сдачу себе, — сказал он, глядя на меня. Он снова повернулся к Адриану и заговорил о каких-то делах, понизив голос.

Я отошла к раковине, чувствуя, как адреналин медленно отпускает. Первые заработанные деньги. Мой первый настоящий успех. Снег за окном продолжал валить, превращая мир в белое безмолвие, но мне уже не было так страшно. Если я смогла угодить такому человеку, как Виктор, значит, я смогу выжить и в этом городе.

Стакан в моих пальцах предательски скользнул. Сердце ухнуло куда-то в район пяток, но тело сработало быстрее мысли: я перехватила хрупкое стекло в паре сантиметров от столешницы, крепко сжав его так, что костяшки побелели.

— Хорошая реакция, — негромко хмыкнул Адриан. — Вижу, ты не только коктейли умеешь смешивать, но и в жонглеры метишь.

— О блин, всё видел… — прошептала я под нос, чувствуя, как лицо заливает румянец.

Но смущение мгновенно сменилось шоком, когда я подняла взгляд.

— Лия! Ну ты даешь! Я так и знала, что найду тебя в каком-нибудь таком пафосном месте!

На высоком стуле, прямо напротив меня, уже вовсю устраивалась Саша. Она выглядела как яркое пятно на фоне приглушенных тонов бара: пушистая шапка с помпоном сбилась набок, щеки пылали от мороза, а с ресниц капала талая вода.

— Саша? — я едва не выронила стакан во второй раз. — Ты… как ты здесь оказалась? И как вообще меня нашла?!

Саша весело замахала руками, снимая варежки и бросая их прямо на полированную стойку. Адриан приподнял бровь, глядя на этот внезапный хаос, но промолчал.

— Слухами земля полнится, дорогая! — громко заявила она, игнорируя тяжелый взгляд Адриана. — Наш шеф-повар вчера подслушал, как кто-то из поставщиков говорил, что «та бойкая девчонка из ресторана» терпится в небольшом ресторане. А я-то знаю, что ты у нас одна такая незаменимая. Пробежала три квартала, чуть ноги не переломала на этом льду!

Она плюхнулась на стул и огляделась по сторонам, присвистнув.

— Ого, ну и ну! Лия, ну ты даешь, пристроилась! А в нашем гадюшнике после твоего ухода вообще мрак. Главная орет, официанты тупят, а та новенькая, которую на твое место взяли, сегодня разбила поднос с коллекционным вином. Я думала, ресторан взлетит на воздух от криков!

Я стояла, не зная, то ли смеяться, то ли плакать от её непосредственности. Виктор, сидевший чуть поодаль, медленно повернул голову в сторону Саши, явно не привыкший к таким шумным гостям.

— Саша, тише ты… — прошипела я, кивая в сторону клиентов. — Я тут на испытательном сроке, вообще-то.

— Ой, да ладно тебе! — она отмахнулась и заговорщицки подмигнула Адриану. — Молодой человек, вы же её не уволите за то, что к ней заглянула подруга с важными новостями?

Адриан медленно протер бокал и посмотрел на Сашу, потом на меня. В его глазах плясали чертики.

— Ну, если «подруга» закажет что-нибудь, кроме лишнего шума, я, возможно, сделаю вид, что её не заметил, — сухо ответил он.

— О! Наш человек! — Саша тут же вонзилась глазами в меню. — Так, Лия, сделай мне что-нибудь такое… чтобы я сразу забыла про смену в двенадцать часов и про рожу нашего администратора. И давай, выкладывай: как ты вообще в это ввязалась? И что это за красавчик тут у тебя в начальниках?

Я почувствовала, как Адриан снова хихикнул, на этот раз уже не скрываясь. Моя новая жизнь, которая только начала обретать какие-то строгие очертания, явно решила испытать меня на прочность этой стихийной встречей.

— Ладно, — выдохнула я, беря шейкер. — Будет тебе коктейль. Но обещай, что не разнесешь этот бар раньше времени.

Саша довольно зажмурилась, а я начала готовить напиток, кожей чувствуя, что этот вечер в компании снега, суровых клиентов и сумасшедшей подруги только начинается. Я приготовила Саше «Кловер Клаб». Яркий, малиновый, с плотной белой пенкой — он выглядел как нечто совершенно инородное в этом темном, прокуренном деревом баре. Но Саше он подошел идеально. Она сделала глоток, зажмурилась от удовольствия и тут же, не меняя выражения лица, перешла в атаку:

— Так, ладно, с коктейлем ты справилась. А теперь колись. Где ты обитаешь? Я заходила к тебе домой. Твоя мама сказала, что ты решила съехать.

Я замерла с тряпкой в руке. Краем глаза я увидела, как Адриан за стойкой перестал протирать стакан и чуть прислушался. Даже Виктор, казалось, замедлил свое движение к бокалу.

— Я… я нашла место, Саш. Всё нормально, — пробормотала я, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Где именно? — Саша прищурилась. — Лия, не беси меня. Ты в этом городе пять минут без году неделя.

Я вздохнула, понимая, что она не отстанет.

— В хостеле «У маяка». Это за промзоной. Там… ну, там дешево. И от работы недалеко, если через пустырь идти.

Саша подавилась коктейлем. Она закашлялась так сильно, что Адриану пришлось постучать ей по спине, хотя сделал он это с таким видом, будто брезгует прикасаться к её пуховику.

— «У маяка»?! — выкрикнула она, когда к ней вернулся дар речи. — Ты с ума сошла? Там же в прошлом месяце кого-то пырнули за пачку сигарет! Там контингент — сплошные беглые каторжники и те, кому паспорт заменяет справка об освобождении. Лия, там даже клопы брезгуют жить! Я, конечно, понимаю, что ты из этих… — Саша резко замолчала, понимая, что про моё прошлое уже говорить не стоит.

— Зато там не требуют залог за три месяца вперед, — отрезала я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку со стыдом. — У меня не было выбора, понятно?

— Выбор есть всегда, — Саша резко поставила бокал на стойку. — Сегодня же собираешь свои вещи. Ты переезжаешь ко мне. У меня диван в гостиной свободный.

— Нет, — твердо сказала я. — Саш, спасибо, но нет. Я не хочу быть обузой. Я только-только начала что-то зарабатывать, я справлюсь сама.

— Ты не справишься, если тебя пристукнут по дороге на смену! — Саша повернулась к Адриану. — Скажите ей! Вы же видите, она нормальная девчонка, а лезет в самое пекло.

Адриан медленно поднял взгляд на меня. Его лицо оставалось беспристрастным, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на неохотное одобрение идеи Саши.

— Район за промзоной действительно не лучшее место для прогулок после полуночи, — коротко бросил он. — Особенно с твоей привычкой ронять стаканы от испуга.

— Видишь! Даже твой суровый босс согласен! — подхватила Саша.

— Он не босс, — тихо прошептала я Саше. — Саш, я не могу. У тебя и так наверное тесно, и я… Я хочу сама. Понимаешь? Сама.

— Лия, — Саша вдруг посерьезнела и схватила меня за руку через стойку. — Гордость — это круто, когда у тебя есть крыша над головой. А когда ты спишь в комнате с десятью храпящими мужиками и боишься оставить ботинки под кроватью — это не гордость, это глупость. Переедешь, встанешь на ноги, накопишь на нормальную квартиру — и вали на все четыре стороны. А пока — не спорь со старшими.

Да, она была старше меня на 5 месяцев. Только эту разницу она слишком сильно описывает. Мы препирались еще минут десять. Я приводила аргументы про независимость, она — про безопасность и нормальный душ. Виктор к тому времени уже ушел, оставив на стойке пустой бокал и шлейф дорогого табака. В итоге я сдалась под её напором. Наверное, мысль о том, что мне не придется сегодня возвращаться в холодную комнату, пропахшую старым потом и дешевой лапшой, была слишком заманчивой.

— Ладно, — выдохнула я. — Перееду. Но я буду платить половину аренды, как только получу первые чаевые.

— Договорились, бизнес-леди! — Саша просияла и залпом допила свой «Кловер Клаб». — Адриан, вы её сегодня пораньше отпустите? Нам надо эвакуировать её вещи, пока их не приватизировали местные авторитеты.

Адриан посмотрел на часы, потом на меня.

— Иди, — сказал он, кивнув на дверь. — Смена всё равно подходит к концу. Но завтра чтобы была здесь в шесть. Как и сегодня.

Я быстро сняла форму, чувствуя странное облегчение. Пока я натягивала пальто, я поймала на себе взгляд Адриана. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь, но в его молчании больше не было того ледяного безразличия.

Мы вышли с Сашей. Улица встретила нас не просто морозом, а настоящим ледяным апокалипсисом. Город превратился в один сплошной каток, присыпанный тонким слоем коварного снега.

— Лия, держи меня! — взвизгнула Саша, когда она чуть не упала. — Господи, я не шла, я только что исполнила тройной тулуп без коньков!

Она отчаянно замахала руками. Я едва успела схватить её за локоть, но сама тут же почувствовала, как подошвы предательски заскользили. Мы вцепились друг в друга, как два выживших после кораблекрушения в одну щепку, и мелкими, унизительными шажками «пингвинчика» двинулись в сторону промзоны. Воздух был таким холодным, что в носу всё мгновенно слипалось, а каждое слово вылетало изо рта густым облаком пара.

— Ну и погодка… — прохрипела Саша, чья шапка теперь окончательно сползла ей на брови. — Лий, если я упаду и разобьюсь, пообещай, что на моих похоронах ты придешь под ручкой с Адрианом.

— Ты что надумала?! Перестань, — фыркнула я, концентрируясь на том, чтобы не влететь носом в обледенелый бордюр. — Мы почти на месте. Видишь тот забор? Нам туда.

Хостел «У маяка» оправдывал своё название только тем, что в окнах тускло горели подозрительные желтые лампочки, мигающие в такт завываниям ветра. Когда мы наконец доползли до железной двери, Саша брезгливо оглядела облупившуюся краску и кучу пустых бутылок у входа.

— Знаешь, что, — она поежилась, втягивая голову в воротник. — Я подожду тебя здесь. Внутрь я не пойду, боюсь, меня там либо съедят, либо предложат купить почку. Давай быстро: одна нога здесь, другая — уже с чемоданом!

— Я мигом, — кивнула я и нырнула в теплую, пахнущую хлоркой и немытыми телами тишину хостела.

Моя «комнатка» — если так можно было назвать закуток, отгороженный от общего коридора тонкой фанерой, — встретила меня привычным унынием. Вещей у меня было немного, и, к счастью, я так и не решилась вчера их толком разложить. Я быстро начала закидывать сменную одежду и зубную щетку в старую сумку, как вдруг фанерная дверь скрипнула и в проеме материализовались мои «любимые» соседи.

— Опача! — зычно провозгласил Толик, опираясь плечом о косяк, отчего вся стена моей комнаты угрожающе накренилась. — Куда это мы лыжи навострили, соседка? Неужто наследство в Канаде обломилось?

— Толя, не видишь, девочка в люди выбивается, — ехидно подхватила Зинаида, щурясь на мою сумку. — Наверное, в тот бар элитный переезжает, где её вчера видели. Чо, мужика нашла? При деньгах? Небось, ковры персидские под ноги стелет?

Я судорожно застегнула молнию на сумке, стараясь не вдыхать густой аромат перегара и дешевого табака, который они притащили с собой.

— Я просто уезжаю, — коротко бросила я, пытаясь протиснуться мимо Толика.

— Погоди, не части! — Толик выставил вперед руку, перекрывая выход. — А как же «отходную»? Мы тут, понимаешь, к ней со всей душой, правда, Зин?

— Правда, Толь, — Зина сложила руки на груди. — Ты сумку-то покажи, милая. Вдруг ты наши ложки алюминиевые нечаянно прихватила? Или полотенце общее?

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от ярости и брезгливости.

— Пропустите, меня на улице подруга ждет.

— Подруга? — Зинаида высунула голову в коридор и глянула в окно в конце холла. — Это та фифа в розовом пуховике, что там на льду чечетку бьет? Ой, ну точно — принцесса цирковая!

Сосед ухмыльнулся, и я поняла, что просто так они меня не выпустят — им было скучно, и я была их единственным развлечением на этот вечер.

— Ну че ты, соседка, дай хоть на чай на прощание. Мы ж по-соседски… — он протянул руку к моей сумке.

В какой-то момент в моей голове что-то щелкнуло. Я медленно опустила сумку на обшарпанный пол. Моя спина выпрямилась, плечи развернулись, а лицо, до этого злое и уставшее, застыло в маске такого ледяного спокойствия, что даже мигающая лампочка в коридоре, казалось, испугалась и перестала трещать. Сосед всё еще ухмылялся, но его рука, протянутая к моей сумке, задрожала.

— Знаешь, — тихо сказала я. — Ты сейчас совершаешь очень дорогую ошибку. Прямо-таки фатальную для твоего здоровья.

Я сделала один медленный шаг вперед, входя в его личное пространство так уверенно, будто за моей спиной стояла вся сицилийская гвардия с автоматами наперевес, а не старый шкаф с отломанной дверцей.

— Чо?.. — икнул Толик, его наглая ухмылка начала медленно сползать, обнажая недоумение.

— Тот человек, на которого я работаю, — я намеренно сделала паузу, глядя ему прямо в расширенные зрачки, — не любит, когда его… имущество… задерживают по пути к нему. Он очень не любит ждать. И еще больше он не любит людей, которые задают лишние вопросы.

Я перевела взгляд на Зинаиду. Та инстинктивно прикрыла рот ладонью.

— Ложки? — переспросила я с легкой, почти нежной улыбкой, от которой у самой мурашки пошли по коже. — Зина, милая, если через тридцать секунд этот проход не станет свободным, ложки — это будет последнее, что ты сможешь держать в руках. И то, если врачи в челюстно-лицевой хирургии будут в хорошем настроении.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на улице Саша в очередной раз скользит по льду и поминает черта.

— Слушай, соседка, мы ж пошутили… — начал сдавать назад Толик, боком вжимаясь в стену. — Мы ж любя… Соседи же, ну!

— Для тебя я — Лия Сергеевна, — отчеканила я, подбирая сумку. — И если я еще раз увижу твою физиономию ближе, чем на расстоянии выстрела из арбалета, я не посмотрю на то, что мы делили один туалет на этаже. Прочь.

— Психопатка! — протараторила Зина.

Степан и Зинаида буквально испарились. Я не видела, как они ушли — я просто услышала стремительный топот пяток по линолеуму и хлопок их двери. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя приятную пустоту. Неплохо, Лия. Адриан бы оценил этот спектакль. Или уволил бы за излишний драматизм. Подхватив сумку, я вышла на улицу. Саша стояла в позе ласточки, одной рукой вцепившись в обледенелый забор, а другой отчаянно балансируя в воздухе.

— О! Живая! — выдохнула она, увидев меня. — Я уже хотела вызывать ОМОН или экзорциста. Что так долго? Тебя там пытали?

— Нет. Просто проводила краткий тренинг по управлению персоналом. Идем, пока я не передумала и не купила этот хостел, чтобы снести его к чертовой матери.

— Ого, — Саша прищурилась, глядя на моё лицо. — А тебе идет этот взгляд киллера на пенсии.

Мы двинулись обратно. На этот раз я шла по льду удивительно твердо. То ли корни мафии помогали держать равновесие, то ли я просто очень сильно хотела оказаться в месте, где в воздухе не витает угроза алюминиевых ложек. Через полчаса героического дрифта по тротуарам мы наконец дошли до дома Саши.

— Добро пожаловать! — торжественно объявила Саша, распахивая дверь своей квартиры.

В квартире Саши хорошо. Простор, высокие потолки и тот особенный уют, который источают стены, когда они — твои. Настоящие, осязаемые, не временный приют, а крепость. Я смотрела по сторонам и чувствовала, как внутри, где-то под рёбрами, закипает тихая, холодная решимость. У меня пока нет своего угла, нет этих ключей в кармане. Но небо над головой сегодня было слишком высоким, чтобы я не дала себе клятву: я сделаю так же. У меня будет свой свет в окне. Обязательно. Это просто вопрос времени и воли.

Саша кивнула на дверь, молча указывая, где можно оставить лишнее. Я переоделась в удобную мне одежду. На кухне царил жёлтый свет — тёплый, как старая киноплёнка. Саша заваривала чай. Слышался только звук льющейся воды и тихий перебор чашек в тишине. Саша обернулась, когда я села за стол, и на её лице промелькнула странная полуулыбка.

— Сейчас ты будешь в шоке, — тихо произнесла она, не отрываясь от чайника.

Глава 27. Дочь генерала полиции. Александра Дёмина

Пару дней назад. Лия ушла. Тень её фигуры растворилась в сумерках лестничного пролёта, а я так и осталась стоять, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось. Мафия. Это слово никак не желало укладываться в моей голове. Оно было колючим, чужим, словно осколок стекла в глазу. Я закрывала глаза и видела её — ту самую девчонку в фартуке официантки, которая так ловко разносила заказы. Милая, справедливая Лия. Да, у неё был тяжёлый характер, колючий, как проволока на заборе, и взгляд, который иногда прошивал насквозь. Но чтобы она… убивала? Безумие. Настоящий сюрреализм, застывший в воздухе вместе с пылью. Как эти руки, что подавали мне чай, могут сжимать холодный металл пистолета? Как это сердце, способное на искренность, может отмерять секунды до чужой смерти? Я стояла на ступенях, и мне казалось, что земля под ногами начинает медленно уходить, как старый перрон под уходящим поездом. Но сквозь этот ступор, сквозь страх и непонимание, пробивалось одно-единственное чувство — чистое и острое. Она моя подруга. Настоящая. Та, что была добра ко мне, когда мир вокруг казался серым полотном. Пусть её руки в крови, пусть её жизнь — это бесконечная война в тени городских кварталов, но я видела в ней свет. И этот свет сейчас уходил во тьму, один. Мне до боли хотелось побежать за ней. Окликнуть. Схватить за руку и сказать, что я не боюсь. Что я помогу, чего бы мне это ни стоило. В этом странном городе, где каждый сам за себя, я не могла позволить ей остаться одной в этой перестрелке с судьбой. Лестница была бесконечной, а тишина — оглушительной. Но в этой тишине я уже принимала решение.

Тишину лестничной клетки, вязкую и тяжёлую, внезапно разрезал резкий, требовательный звон. Я вздрогнула так, будто снова раздался выстрел. Дрожащими пальцами я достала телефон. Экран слепил глаза, высвечивая: «Папа». Я приняла вызов.

— Здравствуй, Саш. Забежишь ко мне на работу. Нам стоит поговорить.

Голос у него был ровный, глубокий, не терпящий возражений — голос человека, привыкшего отдавать приказы, которые не обсуждаются. Я едва успела выдохнуть короткое «хорошо», как в трубке раздались гудки.

Весь путь я была как в тумане. Город за окном такси плыл серыми пятнами, а в голове прокручивались мысли. Мой отец — генерал полиции, человек, для которого закон был религией, а преступность — личным врагом. И я, его дочь, только что едва не погибла в перестрелке. Здание управления встретило меня привычным холодом гранитных стен и запахом казённого кофе. Дежурные на входе вытянулись в струнку, узнавая меня, но их вежливые кивки сегодня казались мне насмешкой. Я шла по длинным коридорам, и звук моих каблуков отдавался эхом, словно отсчёт до взрыва. Дверь в кабинет генерала была тяжёлой, дубовой, отгораживающей мир порядка от хаоса улиц. Я замерла на секунду, поправила одежду, пытаясь скрыть дрожь в руках, и вошла. Отец сидел за монументальным столом, заваленным папками. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня — глубокие морщины на лбу, стальной блеск в глазах. Он не поднял головы сразу, продолжая что-то быстро писать.

— Присаживайся, дочь, — не роднимая головы, произнёс он.

Я опустилась в жёсткое кожаное кресло. На стенах висели награды, грамоты, фотографии — свидетельства его безупречной службы. Я смотрела на его руки и видела в них ту же силу, что видела в руках Лии, когда она сжимала пистолет. Но это была сила другого порядка. И от этого осознания мне стало почти физически больно. Отец отложил ручку, сцепил пальцы в замок и наконец посмотрел мне прямо в глаза. Этот взгляд всегда читал мои мысли, как открытую книгу.

— Саш, ты знаешь, что я редко прошу тебя приехать сюда просто так, — начал он, и в его голосе промелькнула странная, пугающая мягкость. — Но сегодня по городу прошла информация об одном инциденте. И в сводках мелькнуло описание, которое мне очень не понравилось.

— Пап, понимаешь… — начала я, и мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на едва слышный шепот. Я хотела объяснить, рассказать о том ледяном ужасе, который сковал меня в кафе, о том, как Лия спасла меня…

— Молчать! — громовой выстрел его голоса заставил меня вжаться в кресло.

Отец резко поднялся, и его массивная фигура заслонила свет из окна, погружая кабинет в густую, давящую тень. Он тяжело оперся ладонями о край стола. Костяшки его пальцев побелели.

— Я осведомлен о том, что произошло в кафе. Каждая деталь, каждый выстрел уже занесен в рапорт, — он чеканил слова, словно вбивал гвозди в крышку гроба моей спокойной жизни. — Я очень рад, что ты не пострадала, Александра. Но лезть в бой без подготовки… ты хоть понимаешь, насколько ты была близка к тому, чтобы стать просто цифрой в статистике смертности за этот вечер?

В кабинете стало невыносимо душно. Воздух будто наэлектризовался, вибрируя от его сдерживаемого гнева. Я видела, как на его шее забилась жилка. Это был не просто генерал, это был отец, чей мир едва не рухнул час назад, и этот страх он трансформировал в яростный контроль.

— Ты — гражданская. Ты должна была лечь на пол и ждать, а не путаться под ногами у тех, кто… — он запнулся, и его глаза сузились до ледяных щелей. — У таких, как эта твоя подружка. Верно?

Он вытащил из папки тонкий листок — распечатку с камер наблюдения. На зернистом снимке Лия выглядела как призрак: смазанное движение, холодный блеск стали в руке.

— Лия Риверс, — отец произнес это имя с явным отвращением, как нечто грязное. — Я мало слышал о ней раньше. Мелкая сошка, официантка с сомнительным прошлым… Так мы думали. Но сегодня появились некоторые намеки. Мои люди в отделе по борьбе с орг преступностью перехватили сообщение.

Он сделал паузу, и тишина в кабинете стала почти осязаемой. Я слышала, как в углу тикают старинные часы, отсчитывая секунды моей прошлой, наивной жизни.

— Есть версия, что Риверс работает напрямую с Кольцовой, — он выплюнул эту фамилию, и у меня внутри всё похолодело. Фамилия Кольцовой была известна даже тем, кто никогда не открывал криминальные хроники. Глава одного из самых жестоких синдикатов, женщина, чье имя шептали с ужасом. Лия мне рассказала, как та жестоко обошлась с ней. Если Лия связана с ней, значит, она не просто «мафия». Она — часть механизма, который мой отец пытается уничтожить годами.

— Ты понимаешь, во что ты вляпалась? — голос отца опустился до опасного шепота. — Ты дружишь с цепным псом самого опасного преступника в этом городе. И теперь, когда кровь пролита, Кольцова не оставит свидетелей. А ты, Саш, засветилась в этой бойне.

Он подошел к окну и задернул плотные шторы, отрезая нас от города. В полумраке его лицо казалось маской.

— Теперь ты под домашним арестом. А по поводу этой Риверс… — он на мгновение замолчал, глядя на меня со смесью жалости и суровости. — Забудь это имя. Для закона она — цель. Для Кольцовой — расходный материал. А для меня — угроза моей дочери, которую я устраню.

— Нет, только не это… — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их осознать. Холодный комок отчаяния в груди разрастался, мешая дышать. — Папа, ты не понимаешь. Ты видишь только свои папки и сводки, но ты не видел её там!

Я резко вскочила, опрокинув стул. Грохот дерева о паркет прозвучал как выстрел, но мне было плевать. Я видела, как брови отца взлетели вверх — никто и никогда не смел прерывать его, а уж тем более кричать в этом кабинете.

— Лия хорошая! — мой голос дрожал от сдерживаемых слёз и ярости. — Она спасла мне жизнь! Когда те люди начали стрелять, она не убежала, она помогла мне. Она могла бросить меня там, оставить умирать, но она рисковала всем, чтобы я сейчас стояла здесь и слушала твои обвинения! Да, эти люди пришли туда из-за нее, но она переживала за меня!

Отец медленно обошел стол. Каждое его движение было пугающе спокойным, выверенным, как у хищника. Он остановился в шаге от меня, и я почувствовала исходящий от него холод.

— Хорошая? — его голос был тихим, и от этого становилось еще страшнее. — Александра, очнись. Ты бредишь. В нашем мире нет «хороших» людей, которые работают на Кольцову. Есть только те, кто еще не успел тебя предать. Твоя Риверс — профессионал. Она обучена втираться в доверие, использовать слабых и наивных девочек вроде тебя, чтобы получить рычаг давления на меня.

— Это не так! — я почти сорвалась на крик, чувствуя, как по щеке скатилась обжигающая слеза. — Она не знала, кто мой отец! Она просто… она просто человек, которому больно, папа. Ты должен понять её, должен выслушать, а не охотиться на неё, как на зверя! Она не такая как Кольцова. В её глазах нет той пустоты, о которой ты всегда рассказывал.

Я сделала шаг к нему, пытаясь поймать его взгляд, найти в нем хоть каплю того сочувствия, которое он когда-то проявлял ко мне в детстве.

— Пап, пожалуйста… Если ты её тронешь, если твои люди сделают ей больно… ты уничтожишь единственное честное, что произошло со мной за последнее время. Она защитила меня, когда закон был бессилен. Разве это не делает её достойной шанса?

Отец молчал долго. Он смотрел сквозь меня, в ту серую зону, где для него не существовало красок, только враги и союзники. Наконец, он тяжело вздохнул и отвернулся.

— Ты не понимаешь, во что ты веришь, Саша. Твоя «героиня» — это мина замедленного действия. И я не позволю ей взорваться рядом с тобой.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Папа, подожди! — я вцепилась в рукав его кителя, когда он уже потянулся к телефону. — Остановись и просто подумай. Ты хочешь «устранить угрозу»? Но если ты сейчас дашь ход этому делу, ты подставишь под удар не только Лию. Ты подставишь себя.

Отец замер, его рука зависла в нескольких сантиметрах от трубки. Он медленно повернул голову ко мне, и в его глазах промелькнула искра профессионального интереса. Он всегда ценил холодную логику выше эмоций.

— Поясни, — коротко бросил он.

— Если кадры из кафе попадут в новости, — я заговорила быстро, стараясь, чтобы голос не дрожал, — если по телевизору покажут Риверс. Что станет с твоей репутацией? Твои враги в министерстве только и ждут повода, чтобы вцепиться тебе в глотку. Они скажут, что ты не контролируешь собственную семью. Что твоя дочь связана с криминалом.

Я видела, как желваки заходили на его лице. Я попала в самую точку. Его карьера и его безупречное имя были для него всем.

— Ты предлагаешь мне скрыть преступление? — его голос стал опасно тихим.

— Я предлагаю тебе контроль, папа. Если этого дела не будет в сводках, если записи с камер «случайно» исчезнут из-за технического сбоя, а свидетели подпишут документы о неразглашении… тогда ты сам сможешь решить, что делать. Без камер, без журналистов и без давления сверху. Сделай так, чтобы об этом не узнала ни одна живая душа. Пожалуйста. Ради нас обоих.

Отец долго смотрел на меня, словно видел впервые. Тишина в кабинете стала невыносимой, я слышала только собственное сердцебиение. Наконец, он медленно убрал руку от телефона и подошел к окну.

— Ты пугающе похожа на свою мать, Александра, — проговорил он, глядя на огни города.

Он резко обернулся и сел в кресло, быстро набирая номер на внутреннем телефоне.

— Это генерал. Оперативная группа 4-Б, отставить выезд. Спецотделу ИТ — немедленное изъятие всех серверов в радиусе двух кварталов от кафе «Радостная булочка». Полная зачистка облачных хранилищ. Пресс-службе подготовить версию о ложной тревоге или учениях. И чтобы ни одного кадра, ни одной строчки в завтрашних новостях. Выполнять.

Он положил трубку и посмотрел на меня тяжелым, свинцовым взглядом.

— Я сделал это. Дела нет. По телевизору покажут прогноз погоды и счастливых фермеров. Но не обольщайся, Саша. Лия Риверс теперь не существует для закона, но она существует для меня.

Я кивнула, чувствуя одновременно и облегчение, и новую, еще более тяжелую тревогу. Лия была спасена от тюрьмы, но теперь она стала призраком, за которым мой отец будет охотиться в тени.

Тяжелые стеклянные двери полицейского участка захлопнулись за моей спиной с глухим, окончательным стуком. В голове гудело, мысли путались, словно старые провода, а перед глазами всё еще стояло лицо отца. Я шла по тротуару, не разбирая дороги, глядя себе под ноги. Каблуки мерно постукивали по плитам, вторя пульсации в висках. Весь мир вокруг превратился в размытое пятно: шум машин, обрывки чужих фраз, яркие вывески — всё это проносилось мимо, не задевая сознания. Я была слишком глубоко в себе, перебирая в памяти каждое слово, каждое обвинение, ища в них хоть каплю справедливости, которой там никогда не было. Внезапный, резкий толчок в локоть вырвал меня из этого оцепенения. Равновесие было потеряно мгновенно. Но падения не произошло. Чьи-то сильные, уверенные руки перехватили меня, рывком возвращая в вертикальное положение.

— Осторожнее, — раздался низкий, бархатистый голос прямо над ухом. Я открыла глаза и с трудом сфокусировала взгляд.

Передо мной стоял парень, чья внешность была из тех, что невольно заставляют сердце пропустить удар. На нем была классическая черная кожаная куртка, которая сидела идеально, подчеркивая разворот широких плеч. Он не спешил отпускать мои руки, внимательно наблюдая за моей реакцией и убеждаясь, что я твердо стою на ногах. На его губах заиграла легкая, почти виноватая улыбка, которая, впрочем, не затронула его серьезных глаз.

— Пардон, не увидел вас, — произнес он, слегка склонив голову набок. Его голос звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась странная, скрытая энергия.

Я стояла, и почему-то не могла найти слов, чтобы просто ответить.

Он медленно разжал пальцы, убедившись, что я больше не качаюсь, и я почувствовала, как тепло его ладоней исчезает, оставляя на коже лишь прохладу вечернего воздуха. Я едва успела кивнуть и пробормотать что-то невнятное, кажется, банальное «ничего страшного», как он уже сделал шаг назад. Еще один короткий, изучающий взгляд — на мгновение мне показалось, что в его глазах вспыхнул странный блеск, не то узнавание, не то предостережение — и парень двинулся дальше. Он шел легко и стремительно, его черная куртка поблескивала в свете уличных фонарей, а фигура удивительно гармонично вписывалась в геометрию ночного города. Через несколько секунд он смешался с толпой прохожих.

Я осталась стоять посреди тротуара, глядя в ту сторону, где он исчез. Внезапное столкновение выбило из головы липкие мысли о допросе, но на смену им пришло новое, странное чувство. Это не было просто случайностью. В его движениях, в том, как вовремя он меня подхватил, было слишком много точности. Я глубоко вздохнула, поправила сумку на плече и заставила себя идти дальше. Но теперь неприятный осадок от разговора в участке смешался с каким-то тревожным предчувствием. Я то и дело оглядывалась, всматриваясь в проезжающие машины и темные подворотни. Казалось, город, который я знала всю жизнь, внезапно превратился в лабиринт, где за каждым углом может скрываться либо спасение, либо новая угроза.

Глава 28. Оставь меня

Я сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрела на Сашу.

— И мне кажется, я влюбилась с первого взгляда, — выдохнула подруга, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам.

В этот момент я поняла, что мой мозг официально ушел на перезагрузку. Я замерла с открытым ртом.

— Влюбилась? — переспросила я. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

Саша мечтательно зажмурилась, проигнорировав мой вопрос.

— Ты не понимаешь, Лия. Он был как… как герой из тех фильмов. Кожаная куртка, этот взгляд, от которого мурашки строятся в шеренгу и маршируют по спине… И запах! От него пахло ночными приключениями и очень дорогим парфюмом.

Я медленно поставила кружку на стол, боясь, что если продолжу её держать, то либо раздавлю, либо вылью содержимое на себя от абсурдности момента. Заметив моё затянувшееся молчание и остекленевший взгляд, Саша вдруг осеклась. Её энтузиазм чуть угас, и она посмотрела на меня с легким вызовом, в котором сквозила тень обиды.

— Что? Тебе кажется это глупым, да? — она сложила руки на груди. — Влюбиться с первого взгляда в такой момент… Скажешь, что я дура? Что в книжках всё красиво, а в жизни так не бывает? Но он такой красивый…

Я наконец обрела дар речи. Но слова, которые сорвались с моих губ, были совсем не о любви.

— Нет, Саш, — я качнула головой, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, который я старательно давила последние полчаса. — Я совсем не об этом. Я просто… я в шоке от того, зачем ты вообще за меня заступилась там.

Саша замолчала. Её воинственная поза тут же смягчилась.

— Лия, ты о чем? — тихо спросила она.

— О том, что ты могла просто промолчать! — я почти сорвалась на крик, но вовремя прикусила язык. — Ты могла остаться в стороне, не лезть в огонь, а ты подставила себя под удар… И всё ради того, чтобы вытащить меня. И я до сих пор не могу понять, как в тебе умещается столько безрассудной преданности.

Саша посмотрела на меня, и в её глазах внезапно исчезла вся эта романтическая дымка. Она усмехнулась.

— Ну, во-первых, ты крутая официантка и бармен, я не могла допустить, чтобы такой талант пропадал в застенках, — отшутилась она, но тут же добавила серьезнее. — А во-вторых… Лия, это и есть любовь. Только другая. Так что привыкай: я за тебя и в огонь, и в участок, и даже под колеса.

Поспорив с Сашей еще минут десять о том, что в следующий раз не нужно меня прикрывать, я всё-таки ушла в зал, именно там я буду спать. Сил на иронию больше не осталось. Я рухнула на кровать, уставившись в потолок, где в свете уличного фонаря дрожали тени от веток старого клёна. Тишина в квартире после бурного вечера казалась почти оглушительной. В голове по кругу крутилась Сашина восторженная физиономия. Она такая… правильная. Светлая. Она заступилась за меня, не раздумывая. «Саша хорошая», «Саша верная» — эти мысли должны были согревать, но вместо этого они жгли меня изнутри, как глоток чистого спирта. Потому что Саша не знает, какая я на самом деле. Я чувствовала себя последней мразью. Настоящей, первосортной. Пока она строила из себя уверенную и справедливую личность, я просто стояла и смотрела, как она рушит свои и без того хрупкие отношения с отцом. Ради кого? Ради меня. Глупая, наивная Саша. Она ставила на кон всё, а я была той самой «черной дырой», которая только поглощает чужой свет, ничего не отдавая взамен. Если бы она знала хотя бы половину того, что я скрываю под этой маской проблемной девчонки, она бы бежала от меня, не оглядываясь.

Сон пришел только к середине ночи. И, конечно, он не принес облегчения. С тех пор как я съехала и попыталась начать «новую жизнь», кошмары стали моими постоянными сожителями. Забавно и пугающе одновременно: когда я жила под одной крышей с Вольфом, их было в разы меньше. Казалось бы, логика должна работать иначе — ведь именно там, рядом с ним, воздух был пропитан опасностью. Но, видимо, у моего подсознания было свое чувство безопасности, извращенное и странное. Рядом с Вольфом монстры прятались по углам, боясь его больше, чем меня. А теперь они вышли на охоту.

Мне снилось, что я стою в ванной. Тишина была такой абсолютной, что я слышала, как кровь пульсирует в моих собственных венах — глухо, мерно, раздражающе. Лампочка над головой мигала, издавая противный треск. Я медленно подняла взгляд на зеркало. Оно было заляпано. Крупные, тяжелые капли темно-красного цвета медленно ползли вниз по стеклу, оставляя за собой густые, ржавые полосы. Кровь. В отражении я видела только свои глаза — они казались чужими, лишенными зрачков. Я хотела протянуть руку, чтобы вытереть это безобразие, но мои пальцы оказались такими же красными. В зеркале, за моей спиной, что-то шевельнулось. Тень, слишком высокая для человека, начала отделяться от стены. Я хотела закричать, спросить: «Это ты, Вольф?», но горло словно засыпали битым стеклом. Кровь на зеркале начала пузыриться, и сквозь неё я увидела свое лицо — оно трескалось, как старый фарфор, а из трещин вместо света сочилась всё та же бесконечная, густая темнота.

Утро не принесло облегчения. Оно просто бесцеремонно выдернуло меня из вязкого кошмара в не менее липкую реальность. Будильник прозвенел как погребальный звон, и я с трудом отодрала голову от подушки. Каждое движение отдавалось тупой болью в висках, а перед глазами всё еще стояли те самые красные капли, стекающие по зеркалу. В прихожей мы с Сашей столкнулись практически молча. Она выглядела бодро.

— Лия, ты как? — она на секунду задержала на мне взгляд, поправляя шарф. — Вид такой, будто ты всю ночь вагоны разгружала.

— Вроде того, — прохрипела я, не желая пускаться в объяснения.

— Иди, а то опоздаешь.

Мы разошлись у подъезда. Она пошагала в сторону ресторана, из которого меня специфически выгнали, излучая свет и надежду, а я поплелась в противоположную сторону — туда, где меня ждал бар и коктейли. На работе я была похожа на зомби. Шум кофемашины казался раскатами грома, а свет от неоновых вывесок резал глаза. Я буквально засыпала на ходу, протирая один и тот же стакан уже минут десять, пока чья-то рука не легла на стойку, прерывая мой транс.

— Если ты продолжишь его тереть, в стекле образуется дыра, — раздался спокойный голос Адриана.

Я вздрогнула и подняла взгляд. Адриан смотрел на меня с легким прищуром. Он был моим наставником — тем, кто должен был передать мне все тонкости мастерства, прежде чем окончательно уволиться с должности бармена и оставить этот пост мне. Он был профессионалом до мозга костей: быстрым, точным и совершенно невозмутимым.

— Извини, — буркнула я, отставляя стакан. — Тяжелая ночь.

— В наше время ночи редко бывают легкими, — Адриан подошел ближе, забирая у меня полотенце. — Но клиент не должен видеть, что ты мечтаешь о подушке больше, чем о чаевых. Слушай и запоминай. Сегодня учимся снова работать со слоями. И не вздумай пролить ликер, он стоит дороже, чем твое сегодняшнее настроение.

Весь день прошел как в тумане. Адриан руководил каждым моим движением: «Локоть выше», «Следи за пропорциями», «Улыбайся, даже если хочешь кого-то ударить шейкером». Его голос доносился до меня словно через слой ваты. Я старалась сосредоточиться, но это плохо получалось.

— Лия Дмитриевна! — голос Адриана стал резче. — Снова зависла. Возьми лед для напитка.

Я потянулась за льдом, чувствуя, как дрожат пальцы. Я должна была учиться, должна была занять его место, стать самостоятельной. Но чем больше я старалась убежать от своего прошлого и своей «темной» стороны, тем сильнее меня накрывало это чувство — чувство, что я совершаю огромную ошибку, пытаясь быть «нормальной».

За окном валил густой, тяжелый снег. Белые хлопья налипали на стекло, замазывая город грязновато-белой пастой, из-за чего свет фонарей казался мутным и нереальным. Я на секунду замерла, глядя на эту снежную стену, и вдруг мой взгляд зацепился за фигуру в глубине зала. Там, за самым дальним столиком, который всегда тонул в густой тени от колонны, сидел человек. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось так яростно, что заложило уши. Светловолосый. Широкие плечи, обтянутые темным пальто. Та самая посадка головы — властная, неподвижная, как у хищника в засаде. Он сидел вполоборота, глядя в окно на падающий снег, и его профиль, подсвеченный слабым бликом от неоновой вывески, показался мне до боли, до крика знакомым.

Подожди… это он! Да! Это Вольф!

В голове всё перемешалось. Рациональная часть мозга вопила, что это невозможно, что он не может быть здесь, что я просто схожу с ума от недосыпа и кошмаров. Но тело не слушало. Внутри всё скрутило тугим узлом — смесь ужаса и дикого, необъяснимого облегчения. Он здесь. Он нашел меня. Или он всегда был рядом? Я встрепенулась, едва не смахнув шейкер со стойки. Плевать на Адриана, плевать на работу, на всё! Мне нужно было коснуться его, убедиться, что он ни призрак, ни порождение моего больного воображения.

Я дернулась вперед, выходя из-за стойки, на ходу расстегивая фартук. Мой взгляд был прикован к этому столику. Я моргнула всего на долю секунды, когда мимо меня прошел официант с подносом, преградив обзор. Секунда. Одна чертова секунда. Когда я вырвалась на оперативный простор зала, стул за дальним столиком был пуст. Никого. Только недопитая чашка эспрессо, от которой всё еще поднимался едва заметный пар. Дверь бара тихонько качнулась, впуская порцию морозного воздуха, но на улице из-за снегопада не было видно ни души. Я замерла посреди зала, тяжело дыша. Люди вокруг продолжали пить, смеяться, спорить, а я стояла, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Лия? — голос Адриана за спиной прозвучал как пощечина. — Ты куда собралась? У нас заказ на три «Маргариты».

Я медленно обернулась.

— Там… там кто-то сидел, — прошептала я, указывая на пустой столик. — Ты видел его? Высокий, светлый…

Адриан проследил за моим пальцем и пожал плечами.

— За тем столиком никого не было последние полчаса, Лия. Тебе серьезно нужно выспаться.

Я стояла и смотрела на пустой стул. Неужели я окончательно сошла с ума? Или он действительно был там, реальный, как этот снег за окном, и просто играет со мной в свои жестокие игры?

— Лия, всё, хватит. Ты белая как мел, и у тебя руки трясутся так, что ты не то что коктейль — стакан воды не донесешь. Снимай фартук.

— Я в порядке, просто… — начала я, но парень перебил меня резким жестом.

— Это не просьба. Это приказ. Иди домой, выспись. Если завтра придешь в таком же состоянии — можешь не приходить вообще. Мне нужны сотрудники, а не привидения.

Его голос звучал сурово, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на беспокойство. Я не стала спорить. Я натянула пальто, обмотала шею шарфом. Тяжелая дубовая дверь ресторана захлопнулась за моей спиной, мгновенно обрубая золотистый свет ламп, приглушенный звон бокалов и уютный гул праздных разговоров. Зима в этом году не просто наступила — она воцарилась, властная и колючая. С неба, казавшегося в этот час бесконечным полотном из черного бархата, медленно и торжественно опускались снежинки. Они были похожи на крошечные ледяные звезды, которые неспешно танцевали в воздухе, прежде чем коснуться земли. Я поплотнее закуталась в кашемировое пальто, пряча подбородок в мягкие складки шарфа. Но стоило мне свернуть за угол — как сразу поменялась атмосфера. Здесь редкие фонари не горели, а с перебоем мигали, отбрасывая на свежий налет инея длинные, уродливые тени. Воздух, пропитанный холодом, обжег легкие. И в этой звенящей пустоте я кожей почувствовала чужое присутствие.

— Твою мать… — выдохнула я, когда из густой тени подворотни материализовался силуэт, который теперь я узнаю из тысячи.

Аверин. Он стоял, прислонившись к кирпичной кладке, и в тусклом отблеске далеких фар его глаза казались двумя провалами в бездну.

— Попалась, — прохрипел мужской голос.

Двое теней, возникших словно из-под земли, навалились сзади. Мои руки с резкой болью заломили за спину, выбивая из груди остатки воздуха. Я дернулась, сапоги проскользили по обледенелому асфальту.

— Пусти! — прохрипела я, отчаянно пытаясь вырваться, но хватка была стальной, безжалостной.

— Ключ, — коротко бросил Аверин. Его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал в морозном воздухе пугающе отчетливо. Он сделал шаг вперед, и свет фонаря подчеркнул острые скулы и ледяной блеск его глаз. — Отдай его мне, и этот вечер закончится для тебя в теплой постели, а не в сугробе.

Я судорожно глотнула воздух, чувствуя, как немеют пальцы на вывернутых руках.

— Ты с первого раза не понял? — прохрипела я. — Аверин, ты спятил? Я понятия не имею, о чем ты говоришь!

Он едва заметно прищурился. В этом взгляде не было ни капли сочувствия — только холодный расчет.

— Ложь тебе не идет, — тихо произнес он и слегка кивнул своим людям.

Хватка на моих запястьях внезапно ослабла, но лишь для того, чтобы в следующую секунду я получила резкий удар под дых. Воздух с хрипом вырвался из легких, перед глазами на мгновение все поплыло. Когда один из подопечных Аверина замахнулся для следующего удара, я не стала ждать. Резко пригнувшись, я ушла от кулака и со всей силы впечатала локоть ему в ребра. Раздался глухой хруст и болезненный стон. Второй кинулся на меня, пытаясь сбить с ног, но адреналин уже диктовал свои правила. Я вывернулась, чувствуя, как снег летит во все стороны под моими сапогами. Завязалась хаотичная, грязная драка. Удары сыпались один за другим. Я чувствовала привкус крови на губах, ощущала, как садят разбитые костяшки пальцев, но продолжала отбиваться, используя каждый шанс, каждое открытое место врага. Аверин… он даже не шелохнулся. Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы своего пальто, словно был не участником расправы, а случайным зрителем в театре. На его лице не отразилось ни тени беспокойства за своих людей, ни гнева. Он просто наблюдал. Спокойно, методично, как исследователь изучает бьющееся в агонии насекомое. Падающий снег ложился на его плечи, не тая, а он всё смотрел на меня своим немигающим взглядом, пока я пыталась выжить в этом заснеженном аду.

И вдруг этот хаос прорезал новый звук. Далекий, но стремительно приближающийся вой сирены взрезал морозный воздух. Синие и красные блики, еще невидимые за углом здания, начали ритмично пульсировать на обледенелых окнах верхних этажей. Полицейский патруль. Видимо, просто проезжали мимо, привлеченные шумом или чьим-то случайным звонком. Ледяное спокойствие Аверина мгновенно дало трещину. Я увидела, как его плечи под дорогим пальто напряглись, а взгляд метнулся к выезду на главную улицу. В этом человеке не было страха перед законом, но была острая неприязнь к лишним свидетелям и протоколам. Он коротко, почти незаметно кивнул своим людям. Этого жеста хватило — драка прекратилась так же внезапно, как и началась. Один из нападавших, тяжело дыша и прижимая руку к разбитому лицу, бросил на меня полный ненависти взгляд, но не посмел ослушаться.

— Мы не закончили, — тихо, почти интимно произнес Аверин. Его голос долетел до меня сквозь шум ветра и нарастающий вой сирен.

Они растворились в тени подворотни с пугающей быстротой и бесшумностью, словно их здесь никогда и не было. Только растоптанный, окровавленный снег и сбившееся дыхание напоминали о том, что это не было плодом моего воображения. Сирена пронеслась совсем рядом, и начала затихать где-то в соседнем квартале. Я осталась одна. Дрожащими руками я попыталась поправить шарф, чувствуя, как холод начинает пробираться под одежду сквозь пот и адреналин. Что за ключ? О чем он вообще говорил?

Я откинула голову назад, прислонившись затылком к холодной, шершавой стене дома. Сверху, из непроглядной серой мглы, бесшумно опускались снежинки. Они были удивительно красивыми — совершенные геометрические формы, хрупкие и чистые. Но эта чистота казалась издевкой. Снег шел повсюду: на обледенелые крыши, на пустые тротуары, на мусорные баки в глубине двора. Я медленно подняла руку и тыльной стороной ладони вытерла губу. На коже остался размазанный красный след. Противно. Горько. Металлический привкус крови во рту напоминал о том, что всё это — не дурной сон. Только недавно мне казалось, что жизнь наконец-то входит в колею. Тихие вечера, новая работа, новые знакомые, иллюзия того, что я наконец-то стала «обычной». И вот снова. Почему судьба всегда находит способ вцепиться в горло именно тогда, когда ты решаешь, что наконец-то свободна?

Одна снежинка всё же приземлилась на мою губу. Я почувствовала ее мимолетный, колючий холод, а мгновение спустя она превратилась в крохотную каплю воды, смешиваясь со вкусом крови. Она растаяла так же быстро, как и моя вера в спокойное завтра. Я оттолкнулась от стены, пошатнувшись. Нужно было уходить, пока патруль не решил вернуться и проверить переулок, или пока Аверин не передумал.

Позже я вернулась домой. Я не зажигала свет. Просто заперла дверь на все замки, привалилась к ней спиной и сползла на пол, чувствуя, как пульсирует разбитая губа. Сон пришел мгновенно, тяжелый и липкий, как сырая земля. Я снова стояла в том бесконечном сером переулке, но снег теперь был черным. Он облеплял лицо, мешая дышать. И вдруг — рывок. Чьи-то сильные, ледяные пальцы сомкнулись на моем горле, впечатывая затылком в кирпичную стену. Я пыталась ударить, вырваться, но руки были словно налиты свинцом. Я подняла глаза и застыла. Это была я. Напротив меня стояло существо с моим лицом, но в его глазах горело безумие. Она была вся испачкана кровью — густой, почти черной, которая стекала по ее подбородку и капала на мою куртку. «Лия» улыбалась. Она придвинулась почти вплотную, усиливая хватку. Воздух со свистом выходил из моих легких, перед глазами поплыли багровые пятна.

— Какая же ты жалкая, Лия, — прошипела она, и её голос отозвался звоном в моей черепной коробке. — Ничего сделать не можешь! Постоять за себя не можешь!

Она вдруг расхохоталась — громко, надрывно, запрокидывая голову. Этот смех резал меня по живому.

— Кому ты нужна, неженка?! Ты думаешь, ты спрячешься? Ты думаешь, что тебя кто-то спасет? Ты — пустое место. Тень от того, кем должна была стать!

Она сдавила горло еще сильнее, и я услышала, как хрустят шейные позвонки. Её лицо, искаженное гримасой триумфа, начало плавиться, превращаясь в кровавое месиво, но она продолжала смеяться, глядя мне прямо в душу своими — моими — пустыми глазами. Я проснулась от собственного крика, который застрял в горле хриплым стоном. В комнате было темно. Я сидела на полу, вцепившись пальцами в воротник куртки, и жадно глотала воздух, который казался слишком густым. Сердце колотилось о ребра, как обезумевший маятник. Горло саднило так, будто на нем действительно остались следы чьих-то рук. Я с трудом поднялась на ноги, пошатываясь от головокружения.

Первым делом я на цыпочках прокралась к комнате Саши. Осторожно приоткрыв дверь, я заглянула внутрь. Сквозь щель был виден мирный профиль подруги. Она спала, зарывшись носом в подушку. Она ничего не слышала. Я тихо закрыла дверь и вернулась в зал. Я упала на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет от пережитого напряжения. Рука сама собой нащупала на краю дивана игрушку — рыжую лисицу. Я прижала игрушку к груди. Крепко, до боли в пальцах, я обняла её, словно этот маленький зверек мог защитить меня от Аверина и от той окровавленной Лии из моих кошмаров.

— Пожалуйста, пусть это всё закончится, — прошептала я в темноту. — Пожалуйста…

И, на удивление, мир сжалился надо мной. Липкий страх начал отступать, сменяясь тяжелой, непроглядной усталостью. Сознание поплыло, и на этот раз не было ни темных переулков, ни рук на горле, ни безумного смеха. Я просто провалилась в глубокую, черную бездну сна — тихую и милосердную, где не было боли. Утро было еще далеко, но в этот короткий миг покоя я была просто Лией, которая нашла в себе силы пережить еще одну ночь.

Глава 29. Белый заяц

Я стояла за барной стойкой, расставляя по своим местам блестящие от чистоты стаканы, полируя кофейную машину до зеркального блеска и тщательно, с почти медитативной аккуратностью, вымеряя порции сиропов и зерен. За окном еще царил полумрак, сквозь который пробивались лишь бледные отблески уличных фонарей, придавая зданию таинственное, почти сказочное очарование.

Я подносила к носику кофемашины последний, идеально чистый питчер для молока, как вдруг за спиной раздался низкий, мягкий голос.

— Привет, ты чего так рано? До открытия еще час.

Я едва не выронила питчер из рук. Я резко обернулась, и мой взгляд тут же уткнулся в Адриана. Он стоял, опершись на дверной косяк. На нем была простая темная футболка и джинсы, а волосы были чуть растрепаны, словно он только что встал с постели, но при этом выглядел он абсолютно естественно и уютно.

— Доброе утро, — выдохнула я, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. — Да просто, решила пораньше выйти, а то дорогу совсем замело и скользко, побоялась что не успею.

— Кстати, как себя чувствуешь? Все в порядке? — его взгляд скользнул по моему лицу, внимательно, но без излишней навязчивости.

— Да, спасибо. Выспалась, — я постаралась ответить максимально непринужденно.

— Слушай, — Адриан слегка оттолкнулся от дверного косяка и сделал шаг в мою сторону. — Если ты так рано, может, погуляем немного, прежде чем начнется вся эта суета? Зайдем в пекарню за свежими круассанами?

Его предложение было таким простым, таким обыденным, что на секунду я чуть было не согласилась. Моментально представилось, как мы идем по заснеженному городу, смеемся над чем-то легким и незначительным. Но потом в голове всплыл силуэт Аверина. И это тут же отрезвило меня. Я не могла подвергать Адриана риску, тем более втягивать его в свою запутанную жизнь.

— Спасибо, Адриан, это очень мило с твоей стороны, но пожалуй, нет. Мне нужно закончить здесь, да и мне еще есть о чем подумать. Не самый лучший день для прогулок, честно говоря.

На его лице мелькнуло легкое разочарование, но он тут же его скрыл, лишь задумчиво прищурился.

— Понимаю. Но… может быть, тогда позволишь мне хотя бы провести тебя до дома после работы? Дорога сейчас действительно ужасная.

Он кивнул в сторону окна, где теперь сквозь бледную пелену рассвета просматривались покрытые тонкой коркой льда тротуары. Я вспомнила, как сама сегодня утром чуть не поскользнулась, выйдя из дома. Его предложение было не приглашением на свидание, а просто проявлением заботы, и это было именно то, что мне сейчас нужно. Ни романтика, ни приключения, а простая человеческая поддержка.

— Если тебе не сложно, — я наконец-то позволила себе расслабиться и улыбнуться, на этот раз искренне. — Было бы здорово. Я не против твоего общества.

— Отлично. Тогда договорились, буду ждать тебя после окончания твоей смены, — он кивнул, его улыбка вернулась, светлая и открытая.

Шло время. До окончания смены оставался всего час.

Моей клиенткой была девушка, чей образ казался слишком ярким всполохом среди приглушенных тонов заведения. Она была ослепительна: гламурное платье, усыпанное пайетками, переливалось под неоновыми огнями, словно чешуя фантастической рыбы, а безупречная укладка и дерзкий макияж явно намекали на то, что её вечер должен был пройти на танцполе, а не за барной стойкой. Однако в её облике сквозила надломленность. Она нервно закусывала губу и то и дело барабанила тонкими пальцами по экрану телефона, ожидая ответа, который всё не приходил.

Я сосредоточенно смешивала коктейль, чувствуя себя настоящим алхимиком. Адриан лишь изредка бросал в мою сторону одобрительные взгляды из другого конца зала. Шейкер в моих руках ритмично позвякивал, лед разбивался о стенки, создавая симфонию этого вечера.

— Ваш заказ, — мягко сказала я, пододвигая к ней изящный бокал.

Девушка подняла на меня глаза, полные разочарования и тихой обиды.

— Спасибо… — она сделала глоток. — Жду его уже сорок минут. Мы собирались в один очень пафосный ресторан, а он… он просто перестал отвечать. Представляешь? На улице такой мороз, я выскочила из такси в одном этом легком пальто, думала, он встретит у входа. Зашла вот к вам погреться.

Она горько усмехнулась, поправляя тонкую бретельку платья. Глядя на её открытые плечи, я невольно поежилась, вспоминая утренний гололед и колючий ветер. Мир красоты часто требовал слишком жестоких жертв.

Я сочувственно кивнула, собираясь что-то ответить, как вдруг мой взгляд невольно скользнул вглубь зала. Силуэт. Это было до боли, до дрожи похоже на Даню. Второй раз? Нет, это невозможно. Совпадения имеют предел, а мой разум, вероятно, просто играет со мной в злые игры, подсовывая образы из кошмаров в реальную жизнь. Но черная тень в глубине зала не исчезала, она словно впитывала в себя свет, оставаясь загадкой, которую мне меньше всего на свете хотелось разгадывать.

Внутри что-то болезненно сжалось. Вот бы сейчас услышать одну из его глупых, неуместных шуток, от которых всегда хотелось одновременно и злиться, и смеяться. Но вместо шуток в памяти, словно эхо в пустом колодце, отчетливо и мягко прозвучало:

«Лисенок…»

Этот голос — низкий, с легкой хрипотцой, бархатный и опасный — прошиб меня током. Сердце защемило так сильно, что стало трудно дышать. Я зависла, уставившись в пустоту перед собой, всё еще сжимая в руках влажное полотенце.

Мир вокруг меня поплыл. Звуки музыки превратились в невнятный гул, а яркие огни бара — в размытые пятна. Я провалилась в эту щемящую пустоту воспоминаний, теряя связь с реальностью.

— Девушка? Эй, что с вами? — голос клиентки прорезал мой транс.

Я вздрогнула и моргнула, возвращаясь в душный зал. Девушка в блестящем платье смотрела на меня с явным беспокойством и легким недоумением. Её идеально накрашенные брови были приподняты.

— Простите, — выдохнула я, чувствуя, как щеки обжигает запоздалый румянец, а пальцы начинают мелко дрожать. — Я.. просто на мгновение задумалась. Голова немного закружилась от запахов.

Я попыталась улыбнуться, но губы меня не слушались. Мой взгляд невольно снова метнулся к дальнему столику, ища подтверждения или опровержения своим страхам. Пустота за темным деревом стола казалась теперь еще более зловещей, чем раньше.

Я моргнула, и — пуф! — тень в углу испарилась, словно её и не было. На месте «грозного хищника» теперь сидел какой-то щуплый парень в огромных наушниках, который увлеченно ковырял зубочисткой в салате.

Боже, ну и воображение у тебя, лисенок. Бывают же люди настолько похожими со спины!

Когда смена наконец закончилась, я чувствовала себя как выжатый лимон, из которого еще и пытались сделать цедру. У выхода меня поджидал Адриан. Он стоял, прислонившись к стене, и выглядел так безупречно в своем пальто, что мне на секунду захотелось проверить, не приклеен ли он к фону для красоты.

— Готова к экстремальному выживанию в городских джунглях? — усмехнулся он, протягивая мне руку.

Я бодро шагнула на тротуар, собираясь ответить что-то остроумное и независимое, но не успела. Улица превратилась в один сплошной каток. Я начала заваливаться. И я, мертвой хваткой вцепилась в локоть Адриана, сама того не осознавая.

— Оп! — выдохнул он, едва удержав равновесие, когда я чуть не утянула его за собой вниз. — Тихо, тихо! Мы вроде собирались гулять, а не исполнять произвольную программу на льду без коньков.

— Я просто… проверяла твою реакцию! — пропыхтела я, отчаянно пытаясь вернуть ногам вертикальное положение. — Пять баллов, Адриан. Ты прошел тест на надежность.

Я так и шла, вцепившись в него, как клещ в любимую собаку. Каждое мое движение сопровождалось судорожным взмахом свободной руки, словно я пыталась взлететь. Адриан тихо посмеивался, аккуратно ведя меня по самым безопасным (по его мнению) участкам, которые на деле оказывались такими же скользкими.

Местами уже посыпали песок, и я сама уже уверенно шла. Я чувствовала себя немного неловко, но в то же время удивительно спокойно. Я едва вновь не рухнула, вновь схватившись за его руку обеими руками, чтобы удержать равновесие. Сердце подпрыгнуло к горлу от испуга, но сильная хватка Адриана удержала меня.

— Ох, извини, пожалуйста! — выдохнула я. — Я постоянно тебя трогаю.

Адриан рассмеялся, его смех был низким и приятным, рассыпающимся по морозному воздуху.

— Все в порядке, — сказал он, его голос был мягким и лишенным всякой неловкости. — Я совсем не против. Наоборот, так надежнее, правда?

Я кивнула, не зная, что ответить, и позволила его руке вести меня дальше. Мы продолжали путь, и я была уверена, что мы идем прямо к моему дому, но вдруг заметила, что вокруг становится светлее, а в воздухе появляется какое-то особое, праздничное мерцание. В следующее мгновение мы вышли на центральную площадь города. Я даже не поняла, как он умудрился завести меня сюда! Я же твердо намеревалась как можно скорее оказаться дома, укутавшись в плед и пытаясь разобрать клубок мыслей, но вот мы стояли посреди залитой огнями площади.

Первая мысль была о том, чтобы возмутиться, но затем я остановилась. Вздохнула. Пожалуй, это было не так уж и плохо. В конце концов, я все равно никуда не торопилась. И, признаться, вид, который предстал перед моими глазами, был захватывающим.

Городская площадь жила в предвкушении Нового года. Она была преображена, словно по волшебству. С каждой ветки, с каждого столба свисали пышные гирлянды, усыпанные разноцветными лампочками, которые еще не горели ярким пламенем, но уже мягко светились в предрассветном сумраке, словно тысяча маленьких звезд, упавших с неба. Воздух был пропитан ароматом хвои и легким запахом выпечки. В центре площади, величественная и торжественная, стояла главная красавица — елка, увешанная огромными сверкающими шарами, серебристыми сосульками и резными снежинками. Казалось, что каждый уголок площади был создан для того, чтобы дарить улыбки и окутывать теплом, несмотря на царивший вокруг мороз.

Это было почти как в детстве. Почти.

В горле вдруг стало сухо, а в груди защемило. Я посмотрела на елку и перед глазами всплыла старая, чуть пожелтевшая фотография. На ней я, совсем маленькая, наверное, лет пяти, или даже четырех, стою с недовольным лицом, закутанная в пухлый комбинезон. Ветер треплет волосы и колет лицо снежной крошкой, а я хмурюсь, потому что мне холодно и не нравится позировать. Рядом со мной — мама. Ее мягкая улыбка, теплая и спокойная, как всегда. Ее рука нежно сжимает мою крошечную ладошку. А за кадром, я почти слышала, как папа, который держал фотоаппарат, уговаривал: «Лиюша, солнышко, улыбнись…».

Эту историю мне недавно рассказала мама, показывая ту самую фотографию. Из своего детства я не помнила ничего. Абсолютно ничего хорошего. Только обрывки, тени, пустые комнаты и чувство бесконечной тревоги. И эта фотография, это чужое, рассказанное воспоминание, было одним из немногих светлых пятен, которые не принадлежали мне по-настоящему, но все же каким-то образом касались. Оно было таким хрупким, таким далеким. И сейчас, стоя посреди этой новогодней сказки, оно казалось еще более призрачным и ускользающим.

Я почувствовала легкое прикосновение к своему плечу, возвращающее меня из плена воспоминаний. Адриан стоял рядом, его взгляд был мягким и внимательным. Он, наверное, заметил, как изменилось выражение моего лица, как на секунду я выпала из реальности.

— Все хорошо? — тихо спросил он, и в его голосе не было настойчивости, только искреннее участие.

— Да, все в порядке. Просто… — я неопределенно махнула рукой в сторону елки. — Просто вспомнила кое-что. Неважно.

Мне не хотелось обременять его своими тяжелыми мыслями, тем более объяснять эту странную пустоту в своей памяти. Он лишь слегка кивнул, не настаивая.

Мы постояли еще несколько минут, впитывая атмосферу новогоднего города. Холодный воздух бодрил, легкий ветерок нежно касался лица, а праздничные огни гирлянд, теперь уже горящие чуть ярче, отбрасывали мягкие отблески на снег.

— Ну что, может, теперь все-таки домой? — Адриан наконец нарушил молчание, чуть склонив голову. — А то совсем замерзнем.

Я кивнула, ощущая легкое оцепенение в пальцах ног.

— Да, пора. Спасибо, что вытащил меня сюда. Это было… неожиданно приятно.

— Рад, что тебе понравилось.

Мы развернулись и пошли обратно, держась за руки. Дорога домой показалась намного короче, чем путь на площадь. Мы почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь короткими фразами о погоде или о предстоящем дне в ресторане. Но эта тишина была не давящей, а наоборот, успокаивающей. Рядом с Адрианом я чувствовала себя защищенной, словно его присутствие создавало невидимый щит от всех тревог и опасностей, подстерегавших меня.

Мы подошли к дому. Адриан остановился у подъезда, отпуская мою руку, но не отходя.

— Вот и пришли, — сказал он, его голос был чуть ниже обычного. — Теперь точно не упадешь.

Я подняла на него глаза. Солнце уже спряталось за горизонт. Фонари, заливая улицы желтым светом, и его волосы казались еще светлее, а глаза — еще добрее.

— Спасибо, Адриан. Правда. За все. И за прогулку, и за то, что провел. Я очень ценю.

— Не за что. Мне было приятно.

Открыв дверь подъезда, я махнула ему рукой, и он ответил тем же, прежде чем медленно развернуться и пойти по улице.

— Лия, подожди!

Я обернулась. Он сделал несколько шагов, сокращая расстояние между нами. Его взгляд был необычайно серьезным, а в глазах читалось какое-то новое, нервное напряжение, которого я раньше не замечала. Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя что-то важное, но чего именно, я понять не могла.

— Что-то случилось? — спросила я, пытаясь разглядеть его лицо сквозь утренний полумрак.

Адриан тяжело вздохнул, и я увидела, как он сжал кулаки, словно собираясь с мыслями. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде было столько открытости и искренности.

— Случилось то, что я не могу больше держать это в себе, — наконец выдохнул он. Его голос был тихим, но в нем звучала твердость. — Лия, я.. я понял, что влюбился в тебя.

Мой мир вздрогнул. Эти слова прозвучали как удар грома в ясный день. Я замерла, опустив руку с ручки, и уставилась на него, не в силах произнести ни слова. У меня перехватило дыхание. Он… влюбился в меня? Я почувствовала, как краска приливает к моим щекам. Мне вдруг стало ужасно стыдно, неловко и.. пусто. Пусто, потому что я не чувствовала того же. И это было страшно.

— Адриан… — начала я, но голос мой дрогнул. Я отвела взгляд, не в силах смотреть в его искренние, полные надежды глаза.

Внутри меня все сжалось. Я не знала. Не знала, что чувствую. К нему. К кому-то еще. Мое сердце было словно заморожено, покрыто толстым слоем льда, и я даже не помнила, как оно ощущало тепло любви, как оно вообще работало, когда речь шла о чем-то большем, чем просто дружба. Все, что я помнила, была лишь постоянная тревога, ощущение того, что я не принадлежу себе, что меня могут в любой момент забрать. А Адриан… он был светом, добрым и надежным. Но был ли это свет любви? Или просто свет в моей непроглядной тьме, за который я цеплялась, чтобы не упасть?

— Я… Я не знаю, Адриан, — наконец выдавила я из себя, стараясь, чтобы мой голос звучал хоть сколько-нибудь уверенно, но он все равно был хрупким, как тонкая корка льда. — Я… Мне очень жаль. Я не знаю, кого я люблю. Не знаю, что чувствую. Я просто… не могу ответить тебе тем же.

Каждое слово давалось с трудом, ранило меня саму, но я должна была быть честной. Его лицо слегка побледнело, и надежда в его глазах начала медленно гаснуть. Я видела, как тяжело ему это слышать.

— Прости, пожалуйста, — прошептала я, чувствуя себя ужасно виноватой. Мне хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Я не могла оставаться здесь ни секунды дольше.

Я быстро развернулась к двери, не дожидаясь его ответа, не позволяя себе даже взглянуть на него еще раз. Рука нащупала ручку, повернула, и я нырнула внутрь подъезда, захлопнув за собой дверь.

Добравшись до своей площадки, я не пошла сразу к двери, а остановилась у широкого окна на лестничной клетке, выглядывая наружу. Он не сдвинулся с места. Фигура Адриана все еще стояла на месте, словно высеченная из камня. Его белокурые волосы гуляли по ветру, но он, казалось, не замечал холода. Голова была опущена, плечи поникли. Он выглядел таким… потерянным.

Мне жаль… Это чувство было таким странным, непривычным. Жаль? С какого момента мне стало жаль кого-то? Эта мысль вызвала внутри меня легкий укол паники. Это не я. Нет, не я. Я совсем другая. Я не та, кто испытывает подобные эмоции. Хватит притворяться. Хватит позволять себе эти человеческие слабости.

Резко отвернувшись от окна, я сделала несколько шагов к своей двери. Ключ в замке провернулся с привычным щелчком, и я вошла внутрь. Дверь захлопнулась за мной, отрезая вид на застывшую фигуру Адриана и на остатки чужого, непонятного мне мира.

Глава 30. Виновная

Связка ключей с резким металлическим звоном упала на деревянную поверхность тумбочки в прихожей — этот звук прозвучал слишком громко в пустом коридоре. Я сбросила куртку.

— Саша? — позвала я, но мне никто не ответил.

Я прошла на кухню. За столом, вальяжно откинувшись на спинку стула, сидел Макс. Тот самый Макс. Лучший друг Вольфа. Человек, чьи издевки меня бесили. Ведь именно он меня назвал «девчонка для развлечения»! Человек, который знал о «секрете», разрушившем мою жизнь, и молчал до последнего, пока не стало слишком поздно, чтобы что-то исправить. Так вот чьи зеленые глазки заворожили мою подругу.

Саша, сияющая и раскрасневшаяся, держала его за руку.

— О, Лия! Наконец-то! Познакомься, это Макс, — она осеклась, заметив мое лицо. — Вы… вы знакомы?

Макс молчал. Его наглая усмешка медленно сползла, сменившись чем-то средним между узнаванием и ледяным спокойствием. В его глазах не было раскаяния — только холодный расчет.

— Привет, Лия, — выговорил он, и его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. — Давно не виделись. Ты… изменилась.

Я стояла, вцепившись в дверной косяк так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове набатом стучала одна мысль: он здесь не случайно.

— Что ты здесь делаешь? — мой шепот был едва слышен, но в наступившей тишине он прозвучал как выстрел.

Саша переводила взгляд с меня на него, её улыбка медленно угасала.

— Мы с ним познакомились, — неуверенно заговорила Саша, выпуская его руку. — Макс, ты не говорил, что знаешь Лию.

— Мы как-то пересекались, — бросил он, не сводя с меня глаз. — И видимо у нее остались… незавершенные дела. Верно, Лия?

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Секрет. Тот самый, который он хранил, когда я еще не верила Вольфу. Если он свяжется с Сашей… если он сильнее втянет её в это болото…

— Уходи, — сказала я, обретая голос. — Уходи сейчас же.

— Лия, что происходит?! — воскликнула Саша, вскакивая со своего места. — Вы меня пугаете!

Макс даже не вздрогнул. На тарелке перед ним сиротливо лежало надкушенное овсяное печенье с шоколадной крошкой. Его лицо выражало такое вселенское спокойствие, будто он не в чужую квартиру вломился, а сидит на веранде собственного особняка.

— Чай неплохой, — невозмутимо отозвался он. — Но печенье суховато. Саш, ты его в каком году покупала?

Я шагнула вперед, схватила его за локоть и, кивнула Саше. Мол, «мы сейчас всё уладим, не вызывай полицию раньше времени», потащила его в сторону коридора. Саша осталась стоять на кухне с абсолютно потерянным видом, сжимая в руках полотенце.

Я буквально зашвырнула Макса в ванную и с грохотом захлопнула дверь. Здесь, среди запаха стирального порошка и развешанных полотенец, его напускное спокойствие начало действовать мне на нервы еще сильнее. Я щелкнула замком.

— Вольф, — выдохнула я, и это имя повисло между нами тяжелым свинцовым облаком. — Ты пришел из-за него?

Макс поставил чашку (которую он, оказывается, притащил с собой!) на край раковины. Его лицо мгновенно изменилось. Исчезла ирония, исчезла расслабленность. Перед передо мной снова был тот холодный человек, которого я знала раньше.

— Прошло два месяца, Лия, — тихо сказал он. — Тебе пора бы перестать ворошить эту могилу.

— Два месяца с того дня, как его не стало! — я сорвалась на шепот, прижав руки к груди. — Ты ведь был там, Макс? В тот момент, когда он умирал? Маша молчит, но я же знаю…

Я подошла ближе, пытаясь поймать его взгляд, заставить его выдать хоть крупицу правды. Мои пальцы дрожали.

— Расскажи мне, как он погиб на самом деле. Что он сказал перед концом? Был ли там кто-то еще?

Макс смотрел на меня сверху вниз, и на мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнула тень сочувствия. Но он тут же отвернулся к зеркалу, поправляя воротник.

— Некоторые тайны лучше оставлять мертвым вместе с их владельцами, — его голос был сухим и безжизненным. — Я пришел не за тем, чтобы исповедоваться, Лия. И если ты продолжишь копать, ты окажешься рядом с ним гораздо быстрее, чем успеешь узнать правду.

Он протянул руку к замку, давая понять, что разговор окончен.

— Больше не спрашивай меня о Вольфе. Никогда.

Я вцепилась в лацканы его пиджака.

— Макс, пожалуйста… — мой голос сорвался на шепот, в котором сквозило отчаяние. — Один ответ. Только один! Он мучился?

Макс стоял неподвижно, как гранитное изваяние. Он даже не пытался высвободиться или убрать мои руки. Его взгляд был направлен куда-то в кафельную стену над моей головой, словно там был написан сценарий нашей жизни, в котором мне не полагалось знать правды.

— Твоё «пожалуйста» не воскрешает мертвых, Лия, — глухо отозвался он. — И не открывает запертые двери. Отпусти. Ты помяла мне пиджак, а он стоит дороже, чем всё твоё любопытство.

Я резко разжала пальцы и сделала шаг назад, едва не споткнувшись о край ванны. Глубокий вдох. Еще один. Истерика — это не мой стиль. Мой стиль — это допрос с пристрастием, замаскированный под светскую беседу.

— Ладно, — я вытерла ладонями щеки и поправила волосы, возвращая себе вид человека, который полностью контролирует ситуацию. — Оставим Вольфа. Раз ты решил поиграть в немого свидетеля, давай сменим пластинку.

Макс слегка наклонил голову, наблюдая за моей метаморфозой.

— Что с остальными? — я прислонилась к раковине, стараясь выглядеть максимально непринужденно, насколько это возможно в помещении три на три метра. — Маша? Она всё еще работает на «Синдикат» или наконец-то нашла место в нормальной больнице? А Лиза? После того, что случилось, она… она вообще в порядке?

При упоминании имен лицо Макса на долю секунды дрогнуло. Совсем чуть-чуть, едва заметное напряжение в уголках губ, которое я, впрочем, успела заметить.

— А что же ты сейчас начала переживать об этом? Так о Вольфе беспокоишься? А, я понял, хочешь его долю бизнеса себе, да? Наверное, спала с ним, значит заслужила, так?

— Не неси бред. Мне «Синдикат» подавно не нужен.

— Пойдем, — бросил он. — А то Саша не так поймет. А я не хочу объяснять ей все.

Я схватила его за руку, когда он уже взялся за дверную ручку. Холодный металл отозвался в моей ладони, но рука Макса была ещё холоднее.

— Нет! — выдохнула я, почти вскрикнув. — Подожди. Не трогай Сашу. Она ни в чём не замешана, Макс. Она не знает почти ничего о вашем… о нашем прошлом. Она просто моя подруга, слышишь? Не втягивай её в это.

Макс повернул голову, и в его глазах блеснул хищный огонек, от которого по моей спине пробежали мурашки. Это был тот же взгляд, который я видела на полях сражений, когда он готовился к решающему броску.

— О нашем прошлом? — он изогнул бровь, и тон его голоса стал обманчиво мягким. — А ты, Лия? Я смотрю, ты тоже не промах. Ты думаешь, ей действительно нужно что-то знать о «Синдикате»? Что ты работала на Кольцову, убивала за деньги, разгребала чужие тайны и…

— Она знает, — я оборвала его, не дав закончить. Слова застряли в горле. — Да, она знает. И я жалею об этом каждый божий день. Я боюсь, что она может пострадать из-за меня. Это слишком серьезно.

Его губы скривились в усмешке, лишенной всякого веселья.

— Разве? — он медленно повернулся ко мне, полностью отпустив ручку двери. Казалось, он наслаждается моим смятением, моей уязвимостью. — Ты же сама была частью этого «серьезного». Или ты думаешь, что твоё прошлое — это просто страница, которую можно вырвать из книги и забыть?

— Я покинула их, — мой голос окреп, в нем появилась сталь. — А ты? Ты тоже ушел? Или ты сейчас новый владелец? Или Маша тебя прикрывает? Какое место ты теперь занимаешь в этой змеиной яме? В той компании, что Вольф оставил после себя?

На лице Макса снова появилась непроницаемая маска. Он убрал мою руку со своего предплечья, легким, почти незаметным движением.

— Моё место, Лия, там, где мне выгодно, — произнес он, и в его голосе прозвучали нотки ледяного превосходства. — И сейчас мне выгодно находиться здесь. С тобой. И с Сашей, которой не обязательно знать всех подробностей. Ей достаточно будет моей улыбки. Она ничего такая…

Он снова протянул руку к ручке, на этот раз с явным намерением выйти.

— Не пытайся играть в героя, Лия, — добавил он, не глядя на меня. — Или в жертву. Ты больше не принадлежишь к их миру, но и в этот, обычный, ты тоже не вписываешься. Ты застряла между двух огней, как и я. И поверь мне, чем меньше твоя подруга знает о том, насколько горячи эти огни, тем дольше она проживет.

Я смотрела на него, как на змею, которая вот-вот ужалит. «Чем меньше твоя подруга знает…, тем дольше она проживет.» Это была не просто угроза, это было обещание. Обещание ада, в котором я уже жила.

— Не смей, — прошипела я, не узнавая собственный голос. Он был низким, полным подавленной ярости. — Не смей даже смотреть в её сторону. Если с ней что-то случится, Макс, я клянусь… я найду тебя. Где бы ты ни был, под каким бы камнем ни прятался. И тогда ты пожалеешь о каждом слове, о каждой усмешке.

Он наконец повернулся, и в его глазах появилось что-то похожее на интерес. Или, возможно, на разочарование, что я не сломалась полностью.

— Громкие слова, девчуль, — Макс склонил голову набок, оценивающе оглядывая меня. — Но ты забываешь, на чьей территории ты сейчас играешь. И кто здесь дергает за ниточки. Ты думаешь, я пришел сюда поболтать о прошлом?

Он сделал шаг в мою сторону, и расстояние между нами сократилось. Я инстинктивно подалась назад, упираясь спиной в холодную плитку. Воздух в маленькой ванной сгустился, стал тяжелым, электрическим.

— Мне нужны ответы, Макс, — мой голос дрожал, но я старалась не показывать этого. — Почему ты здесь? Чего ты хочешь? И что с Кольцовой? Она все еще… у руля?

Макс остановился в шаге от меня. Его глаза изучали моё лицо, словно искали подсказки. Или трещины.

— Кольцова всегда у руля, и ты это знаешь, — ответил он, и в его голосе прозвучало некое мрачное почтение, смешанное с горькой усмешкой. — Она как спрут. Отрежь одну щупальцу, вырастет две. А мне… я здесь, потому что Данил Вольф, владелец всего этого гребаного цирка, перед смертью приказал мне следить за тобой, Лия. Обеспечивать твою безопасность.

Я скептически вскинула бровь. От его слов по коже поползли мурашки. Вольф… зачем?

— Моя безопасность? Ты? Ты шутишь?

— Просто… обстоятельства изменились. Безопасность… какой фарс. Это из-за тебя он получил пулю, Лия. Из-за тебя Кольцова не закончила то, что начала. Из-за тебя он… — Макс не закончил фразу, но конец был очевиден.

Моё сердце сжалось от внезапной, острой боли. Вина, которую я старалась закопать так глубоко, что думала, она уже сгнила, вновь вылезла наружу, свежая и жгучая.

— Ты была целью, Лия, — продолжал Макс, его голос понизился, стал еще опаснее. — А он… он был достаточно глуп, чтобы закрыть тебя собой.

Слова Макса резали как ножи. Я помнила тот момент. Вспышку огня, крик Кольцовой, затем — глухой удар и кровь. Вольф, падающий прямо передо мной.

— Так что да, твоя безопасность — теперь моя обязанность. — выплюнул он. — И наказание. Для тебя. И для меня.

Его слова оглушили меня сильнее любого выстрела. Я чувствовала, как внутри меня все рушится, как давно зажившие раны вновь кровоточат. Вина, о которой я пыталась не думать, которую прятала под слоями цинизма и бегства, теперь стояла передо мной, воплощенная в Максе, в его ненавидящем взгляде.

— Нет… — прошептала я, покачав головой. — Это не так. Он сам… он принял решение. Я.. я не просила его.

Макс расхохотался. Сухой, безрадостный смех, от которого по спине пробежал холодок.

— Не просила? Ты и твое умение попадать в неприятности — это как магнит, Лия. Всегда притягиваешь хаос. Ты была его слабым местом. Он считал, что спасает тебя, но на самом деле… ты просто стала причиной его конца. Кольцова хотела стереть тебя в порошок, а он… Вольф всегда был слишком… сентиментальным для этого бизнеса.

Он приблизил лицо к моему, и я почувствовала его горячее дыхание. В его глазах полыхал огонь.

— И теперь, из-за этой его сентиментальности, я должен возиться с тобой. С тобой, которая была так близка к тому, чтобы похоронить нас всех, — он отстранился так же резко, как и приблизился, жестом отмахнувшись от меня, словно от назойливой мухи. — Кольцова не забыла. Она не прощает предательства. И не прощает тех, кто мешает ей получить желаемое. А Вольф… он ей помешал. Ради тебя.

Я сжала кулаки, ногти впивались в ладони. Как он смеет?

— А ты? — выдохнула я, поднимая на него взгляд. — Ты был его правой рукой! Его тенью! Ты что, не мог ничего сделать? Или тебе просто было удобно, когда Вольф прикрывал своей грудью, пока ты наблюдал?

Макс замер. Его челюсть напряглась. Он выглядел так, будто я ударила его по лицу. На мгновение в его глазах промелькнула боль, но тут же сменилась ледяной яростью.

— Не смей, — прорычал он, и это было предупреждение, которое я понимала слишком хорошо. — Не смей говорить о том, чего не знаешь, Лия. Я делал все, что мог. А ты? Ты просто… объект. Объект, вокруг которого теперь пляшет вся эта проклятая паутина. Вольф перед смертью оставил мне… указания. На случай, если с ним что-то случится. И поверь мне, его последние слова были только о тебе. О твоей «защите» от Кольцовой. Только о тебе! Ты ведь у нас особенная!

Он тяжело выдохнул, проводя рукой по волосам. В его голосе проскользнула усталость, смешанная с неизменным раздражением.

— Кольцова не знает всего, что знал Вольф. Именно поэтому я здесь. Чтобы убедиться, что ты будешь достаточно жива, чтобы, если что, выдать ей то, что она хочет. Или… чтобы я мог использовать тебя. Пока Вольф играл в спасителя, я играю в того, кто подчищает его ошибки.

Он сделал несколько шагов к двери, ведущей из ванной.

— Так что не лезь к своей подружке, — бросил он через плечо, его голос был холодным и отстраненным. — Подумай лучше о том, что ты будешь делать, когда Кольцова найдет тебя. Потому что она найдет. И когда это произойдет, я буду рядом. Не чтобы спасти тебя, Лия. А чтобы убедиться, что ты умрешь с пользой.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел в оглушительной тишине. Макс ушел. Его тяжелые шаги быстро удалились по коридору, и вскоре я перестала слышать даже их отголоски. Я осталась одна в ванной, где только что рухнул мой мир.

Ноги подогнулись, и я медленно, как сломанная марионетка, скатилась по холодной стене. Позвоночник уперся в плитку, но я не чувствовала этого. Все, что я чувствовала, была всепоглощающая, разъедающая боль в груди. Он прав. Он прав во всем.

Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. Неконтролируемые, горячие, они катились по щекам, обжигая кожу, и стекали по подбородку, падая на мои сжатые колени. Горло сжалось в спазме, и я издала приглушенный, рваный всхлип, который утонул в грохоте собственного отчаяния.

Это правда. Все, что сказал Макс, было правдой. Это я виновата. Моё безрассудство, моя наивность, моя чертова способность попадать в переделки. Я была целью, а Данил… он просто оказался не в то время не в том месте, или, что еще хуже, в то время и в том месте, куда привела меня. Он прикрыл меня. Он пожертвовал собой ради меня. И теперь он мертв. Из-за меня. Я обхватила себя руками, пытаясь заглушить дрожь, которая пробирала до самых костей. Комната плыла перед глазами, искаженная пеленой слез. Каждое слово Макса, каждая его интонация, каждый упрек отдавался эхом в моей голове, подтверждая то, что я так усердно пыталась отрицать.

Я закрыла глаза, но это не помогло. За веками вспыхнули яркие образы: улыбка Данила, его сильные руки, его решимость в тот день… и его кровь. А потом холодный, расчетливый взгляд Кольцовой, обещающий расплату, а следом ухмылка Марка Аверина.

Я была причиной. Я была той, кто принес хаос. Я была той, из-за кого Данил Вольф, человек, который когда-то верил в меня, поплатился жизнью.

Воздуха не хватало. Я судорожно пыталась вдохнуть, но легкие отказывались повиноваться. Мне хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы не чувствовать этой адской боли, этого груза вины, который давил всей тяжестью на мою душу.

Умереть с пользой? Неужели это все, что мне осталось? Быть разменной монетой, инструментом, чтобы расплатиться за ошибки, за которые я уже заплатила самую высокую цену? Слезы текли бесконечным потоком, и я чувствовала, как внутри меня все окончательно ломается. Я была растоптана. Обессилена. И впервые за долгое время по-настоящему испугана. Не за свою жизнь — за то, что еще хуже. За то, что я не смогу отмыться от этой вины, что она будет преследовать меня до самого конца. И конец этот, судя по словам Макса, был уже не за горами.

Вытерев влажные следы на щеках тыльной стороной ладони, я вышла из ванной комнаты. Макс уже, кажется, ушел, судя по тишине. В гостиной меня ждала Саша. Она сидела на краешке дивана, сгорбившись, но ее взгляд, полный наивной надежды и нетерпения, был устремлен прямо на меня. В нем читалось предвкушение какого-то откровения, оправдания, возможно, даже поддержки. Я почувствовала, как внутри все сжимается, превращаясь в камень.

Я начала говорить. Голос мой был уверенным, намеренно грубым, лишенным той мягкости, что я иногда позволяла себе в общении с ней:

— Саш, больше не общайся с ним.

Ее глаза расширились. Надеялась на что-то другое? Вероятно. Она вскочила, ее голос дрогнул от негодования.

— Но почему?! Ты понимаешь, что он мне нравится?! Он хороший, грамотный…

«Хороший». Как часто это слово звучало в ее устах. А я знала, что это лишь поверхностный слой, тонкая корка над пропастью, о которой она и понятия не имела.

— Ты о нем многого не знаешь, — продолжила я. — Прошу, не надо. Я понимаю тебя, но…

Она перебила меня, ее голос сорвался на крик, а глаза наполнились слезами, теперь уже настоящими, жгучими:

— А ты хоть кого-то любила?! Понимает она меня!

От этого вопроса внутри что-то екнуло — не боль, скорее странное, давно забытое ощущение пустоты. Я посмотрела на нее, на ее лицо, искаженное гневом и слезами, и увидела свое собственное отражение в далеком прошлом — такое же наивное, такое же открытое, до того, как мир вырвал из меня все, что могло любить.

— Нет, Саша, — мой голос стал еще тверже, лишаясь последних капель сочувствия. Это была защитная реакция. Слабость недопустима. — Я не любила. И, возможно, никогда не смогу. И именно поэтому я знаю, о чем говорю. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Но есть вещи, которые лежат гораздо глубже, которые могут сломать тебя. Он не тот, за кого себя выдает, и его мир не так безобиден, как кажется.

Саша отшатнулась, словно я ударила ее. Ее глаза были полны непонимания, а губы дрожали.

— Что ты несешь?! Ты… ты просто завидуешь! Или тебе нравится быть такой… холодной! Ты не знаешь, что такое счастье!

Мой взгляд скользнул по ней. Зависть? Холодность? Счастье? Эти слова были для меня чужими, пустыми. Я просто знала. Знала то, что она еще только предстояло узнать, и это знание было тяжелым, гнетущим.

— Я не завидую, Саш. И мне не нужно счастье в том виде, в каком ты его себе представляешь. Моя задача сейчас — уберечь тебя. И ты меня услышишь, хочешь ты того или нет. Отстранись от него. Сейчас же. Не звони, не пиши, не видься с ним.

Я знала, что своими словами я сейчас причиняю ей боль, разрываю ее представления о мире, о нас обеих. Но это было необходимо.

Саша лишь смотрела на меня, безмолвная, растерянная. Она, казалось, пыталась найти в моем лице хоть одну знакомую черту, хоть каплю той меня, которую она знала и любила. Но я была стеной. Непроницаемой, непреклонной, выстроенной из обломков прошлого и холодного осознания будущего.

— Ты думаешь, он «хороший», «грамотный»… — я сделала шаг назад, скрестив руки на груди. — А я вижу другое. Я вижу хищника, который умеет обставлять свои ловушки так, что жертва сама к нему идет. Ты понимаешь, что он просто воспользуется тобой как игрушкой? У него нет постоянных отношений, Саш, пойми это! И каждый раз, когда ему надоедает, он просто выбрасывает. Без сожалений, без оглядки.

Ее губы беззвучно открылись и закрылись, как у рыбы, выброшенной на берег.

— Он не ищет серьезных связей, — продолжила я, чувствуя, как внутри нарастает холодная ярость от бессилия достучаться до нее. — Ему нужна очередная победа, очередная глупая девочка, которая будет смотреть на него влюбленными глазами и верить в каждую его сказку. А потом он растворится в воздухе, оставив тебя с разбитым сердцем и чувством полного опустошения. Ты для него — лишь временное развлечение. Пустое место, когда он найдет что-то новое.

Она смотрела на меня так, будто я была тем самым монстром, о котором я говорила. И, возможно, в какой-то мере я им и была, причиняя ей эту боль. Но я не могла остановиться.

— Это не домыслы, Саша. Это то, что я знаю. И если ты продолжишь с ним общаться, если ты дашь ему хотя бы малейший шанс, ты очень скоро в этом убедишься сама. Только тогда будет слишком поздно. Ты думаешь, он тебя полюбит? Он не способен на это. У него нет сердца.

— Как и у тебя?

Глава 31. Роковой визит

— Ало, мам, да, вечерком зайду завтра, — произнесла я в трубку телефона. Завтра Новый год. И почему-то эта мысль не грела, а лишь давила легкой, почти незаметной тоской.

— Жалко папы не будет, его отправили прям перед Новым годом пару дней назад в командировку на неделю, — устало сказала мама.

— Да, правда жаль, — прошептала я.

Время. Вроде еще вчера была осень, а сегодня улицы уже горели тысячами огоньков, преображая серый город в волшебную шкатулку. Везде белели снежные горки, с которых доносился задорный смех детей, не обремененных взрослыми тревогами. Витрины магазинов манили яркими упаковками подарков, а из каждого кафе доносились мелодии рождественских гимнов, обещая чудо и исполнение желаний.

Новый год. Время, когда принято собираться с самыми близкими, теми, кто согревает душу, кто знает тебя без слов. Я не знала, с кем буду отмечать. Скорее всего, с мамой. Только вдвоем, в тишине нашей квартиры, под мерцание елочных гирлянд и редкие вспышки салютов за окном.

С Сашей мне удалось помириться. Недавний разговор, полный слез и взаимных упреков, оставил после себя не привкус победы, а лишь ощущение опустошенности. Спустя пару дней она сказала, что больше не будет контактировать с Максом, что она поняла мои слова. Ее глаза, красные от плача, смотрели на меня с такой искренней мольбой о прощении, что даже моя броня дала небольшую трещину.

— Прости меня за все, — шептала она, прижимаясь ко мне. — Я дура, просто была на эмоциях. Я сделаю так, как ты мне сказала.

Я приобняла ее в ответ, чувствуя хрупкость ее плеч, но внутри все равно оставалась холодная настороженность. Я не охотно ей верила. Слова — это всего лишь слова. Особенно когда речь идет о чем-то настолько манящем и запретном как Макс. Я видела в ее глазах не только раскаяние, но и тонкую, едва уловимую тень сомнения, невысказанного вопроса: «А что, если ты ошибаешься? А что, если он правда не такой?». Я знала, что этого «если» будет достаточно, чтобы она снова оступилась. Но сейчас, за несколько часов до Нового года, мне хотелось хоть какой-то иллюзии мира. Пусть даже она будет хрупкой, как первый лед, и тающей, как снежинка на ладони.

Сама Саша собиралась отмечать Новый год с родителями. Как я поняла из нашего короткого, немного скомканного разговора, особого восторга это у нее не вызывало. Мать, по всей видимости, настояла, и Саше пришлось согласиться. Ее отношения с отцом всегда были сложными, а в последнее время и вовсе стали какими-то непонятными, напряженными. И, к сожалению, по большей части это было из-за меня.

На улице темнело, и город зажигался еще ярче. Сквозь окно пробивались отблески мигающих гирлянд с соседних домов, рассыпая по комнате игривые зайчики. Совсем скоро праздничный перезвон бокалов, запах мандаринов и обещания нового начала. Даже если мое «новое начало» пока выглядело как спокойный вечер с мамой, без грандиозных планов и шумных вечеринок, в этом тоже была своя прелесть. Уют и тишина, возможность просто быть, ни о чем не беспокоясь.

Я подошла к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Снегопад, начавшийся полчаса назад, превращал обыденные виды в настоящую зимнюю сказку. Крупные, пушистые хлопья медленно кружились в свете фонарей, опускаясь на крыши машин, голые ветви деревьев и шапки прохожих.

Я вышла на улицу, когда город уже начал кутаться в нежные сиреневые сумерки. Воздух был особенным — колким, кристально чистым и удивительно светлым, каким он бывает только в погожие зимние дни. Вокруг было по-сказочному красиво: пушистые белые шапки на заборах, ветки деревьев, превратившиеся в изящное хрустальное кружево, и уютный теплый свет, льющийся из окон домов. В такие моменты кажется, что мир замирает, давая возможность просто дышать и чувствовать.

Я поймала себя на мысли, что хочу продлить это мгновение. В голове закрутились планы: нужно обязательно купить подарки. Список был коротким, но бесконечно важным. Мама — она всегда радуется мелочам, согревающим душу. Папа — его подарок будет ждать своего часа, спрятанный в шкафу, пока он не вернется из долгой командировки. И Саша…

Я на мгновение остановилась, глядя на свое дыхание, превращающееся в облачко пара. Мама, папа и Саша. Вот и всё. Это весь мой мир, очерченный именами самых близких. Весь мой хрупкий, но такой надежный круг. Больше никого, и, честно говоря, мне казалось, что больше никого и не нужно.

Я свернула на одну из улочек. Здесь не было шума машин, только мягкое шуршание снега и запах корицы, доносящийся из пекарен. И вдруг, в тени раскидистой заснеженной ели, я наткнулась на магазинчик. Из его небольшого окна с деревянными переплетами лился густой золотистый свет, окрашивая сугробы у входа в янтарный цвет. Над дверью висел медный колокольчик, тронутый инеем, а за стеклом виднелись причудливые безделушки, завернутые в крафтовую бумагу и перевязанные бечевкой. Смахнув снежинки с ресниц, я потянула за ручку двери. Внутри лавка казалась гораздо больше, чем снаружи. Полки, почерневшие от времени, уходили под самый потолок, и на каждой из них теснились сокровища: фарфоровые фигурки с тончайшей росписью, подсвечники, пахнущие пчелиным воском, и целые горы крафтовых коробочек, перевязанных джутовыми нитями.

Я медленно пошла вдоль стеллажей, кончиками пальцев касаясь корешков старых книг и прохладного стекла. Мой взгляд остановился на отделе с керамикой.

Для мамы я выбрала чайную пару — чашку и блюдце цвета густых сумерек, покрытые глазурью. По краям шел едва заметный золотистый узор. Я представила, как мама будет сидеть на кухне, обхватив эту чашку ладонями, и вдыхать аромат своего любимого травяного чая.

Затем я перешла к полке, где лежали вещи из кожи, меди и тяжелого дерева. Для папы выбор нашелся почти мгновенно. Это был массивный блокнот в переплете из грубой коричневой кожи, закрывающийся на старинный латунный замочек. Страницы в нем были желтоватые, плотные, с неровными краями, будто их только что изготовили вручную. Папа всегда делал пометки в своих командировках на каких-то случайных листках, а теперь у него будет место для всех мыслей, маршрутов и чертежей.

Оставалась Саша. Моя на данный момент единственная подруга. Для неё я искала что-то изящное, под стать её тонким запястьям и звонкому смеху. Моё внимание привлекла маленькая бархатная коробочка на отдельной витрине. Внутри, на тонкой серебряной цепочке, покоился кулон — крошечная стеклянная сфера, внутри которой замерла настоящая веточка лаванды, припорошенная невидимой пыльцой, похожей на звездную пыль. Саша обожала такие детали. Я представила, как она вскинет брови от восторга, как примерит его перед зеркалом, и её глаза засияют так же ярко, как это стекло. Этот подарок был символом нашей дружбы — хрупкой на вид, но удивительно прочной и настоящей.

— Вам упаковать? — раздался тихий, прокуренный голос из глубины лавки.

Старый мастер в очках на кончике носа и в вязаном жилете уже ждал моего решения. Я кивнула, наблюдая за тем, как мои находки исчезают в шуршащей оберточной бумаге. Он завязывал узлы аккуратно, добавляя к каждому подарку по маленькой еловой веточке и палочке корицы.

Я мельком заглянула в кошелек. Да, я потратила много за один вечер. Сумма была внушительной. В конце концов, деньги — это просто бумага, а их улыбки — это то, ради чего стоит просыпаться по утрам.

Я толкнула тяжелую дверь, и колокольчик над головой в последний раз звякнул прощаясь. Морозный воздух тут же впился в щеки. Я не успела пройти и десяти шагов, как из тени массивной арки соседнего здания шагнула высокая фигура. Аверин. Когда он уже отстанет от меня?! На этот раз Марк был один. Он преградил мне путь, не оставляя возможности просто пройти мимо.

— Ты всё еще упрямишься, Лия, — произнес он вместо приветствия. — Давай закончим этот цирк. Ключ. Отдай его мне, и ты сможешь и дальше тратить деньги на свои безделушки в полном покое.

— Ты плохо слышишь, Аверин? — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. Мой голос сорвался на резкий, почти грубый тон. — Я уже говорила тебе: у меня ничего нет. А если бы и было — ты последний человек на этой планете, которому я бы что-то отдала.

Я сделала шаг в сторону, пытаясь обойти его.

— Лия, не делай глупостей, — его рука дернулась, словно он хотел меня перехватить, но он сдержался. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

— Это ты не понимаешь, — отрезала я, даже не обернувшись. — Проваливай к черту со своим ключом и оставь меня в покое. Мне недосуг выслушивать твои бредни.

Я прибавила шагу, почти переходя на бег, не заботясь о том, насколько невежливо это выглядит. Снег скрипел под сапогами, а спину жгло от его тяжелого, пристального взгляда. Я не оглядывалась. Я просто хотела поскорее скрыться в толпе людей на оживленном проспекте.

***

Тридцать первое декабря. День, когда само время, кажется, замирает в предвкушении прыжка в неизвестность. Город за окном задыхался в предпраздничной суете, расцветая миллионами огней, но внутри меня царила странная, звенящая тишина. Календарь неумолимо отсчитывал последние часы года, который стал для меня настоящим испытанием на прочность.

Впереди маячили новые цели, амбициозные планы, но, оглядываясь назад, я чувствовала лишь свинцовую тяжесть. За этот год со мной произошло столько всего… События сменяли друг друга с бешеной скоростью, бросая меня то в жар, то в холод. И как бы я ни старалась сохранять оптимизм, сухая статистика души неумолимо твердила: плохого было больше. Оно перевешивало редкие моменты счастья, словно якорь, тянущий на дно.

Ближе к обеду квартира Сашки наполнилась шумом сборов. Мы обнялись у порога, и я проводила её — она уехала к матери, в уютный родительский дом, где уже вовсю шкварчали сковородки и пахло домашней выпечкой. Когда за ней закрылась дверь, на меня обрушилось одиночество.

Я провалилась в мягкие объятия дивана, пытаясь заглушить рой мыслей бессмысленным листанием ленты в телефоне. Короткие видео, яркие картинки, чужие жизни — всё это мелькало перед глазами, помогая забыться и потерять счет времени. В этой цифровой полудреме я провела несколько часов, пока случайный взгляд на часы не заставил меня вздрогнуть.

16:15.

Пора. Я поднялась. Праздничного настроения не было и в помине.

Я подошла к зеркалу. Сначала — волосы. Я методично накручивала прядь за прядью, пока они не рассыпались по плечам тяжелыми, глянцевыми волнами. Затем настал черед макияжа: легкий тон, немного сияния и акцент на глаза. Финальным аккордом стал выбор наряда. Мой гардероб сейчас был скромен — лишь то немногое, что я успела захватить, покидая дом Вольфа. Среди немногих вещей, бережно упакованных в чемодан, нашлось оно. Элегантное черное платье, которое казалось одновременно и броней, и признанием в собственной уязвимости. Верхняя часть платья, выполненная из тончайшей черной сетки, мягко касалась кожи, а длинные рукава из такого же полупрозрачного материала создавали вокруг меня ореол загадочности.

Я посмотрела на свое отражение. Красивая, холодная и совершенно одинокая. Новый год стоял на пороге, и я была готова встретить его — не с улыбкой, но с высоко поднятой головой. Надев сверху пальто и теплый шарф, я вышла на улицу.

Вечерний город дышал праздником. Воздух, пропитанный ароматом хвои, мандаринов и ванилью, покалывал щеки ледяными иглами. Снег под ногами скрипел. Повсюду сияли гирлянды: они оплетали деревья, как золотые змеи, и отражались в витринах магазинов, превращая обычные улицы в декорации к старой доброй сказке. Люди спешили мимо, нагруженные пакетами и смехом, и на мгновение мне захотелось заразиться их беззаботным ожиданием чуда.

Но чудо — вещь капризная. Оно не приходит к тем, кто слишком крепко сжимает кулаки.

Мама строго-настрого запретила мне приходить рано, обещая справиться со всеми салатами и жарким самостоятельно. Но я знала её: она снова будет крутиться на кухне до последнего, забыв присесть хоть на минуту. Мне хотелось подарить ей эти лишние полчаса отдыха. Поэтому я вышла намного раньше оговоренного времени, надеясь застать её за нарезкой традиционного салата оливье.

Дом родителей встретил меня привычным уютом старого двора и тусклым светом в подъезде. Я подошла к нашей двери, уже занося руку, чтобы нажать на кнопку звонка, и вдруг замерла. Мои пальцы застыли в паре сантиметров от стены. Взгляд упал на узкую, едва заметную полоску тьмы. Дверь была приоткрыта. Совсем немного — на толщину пальца, но этого было достаточно, чтобы по спине пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего с декабрьским морозом. В нашей семье всегда царил культ безопасности: мама трижды проверяла замки, прежде чем лечь спать. Оставить дверь открытой в канун Нового года, когда в подъездах полно случайных людей, было на нее совершенно не похоже.

Тишина, доносившаяся из квартиры, показалась мне зловещей. Ни звона посуды, ни работающего телевизора с вечными праздничными комедиями, ни запаха запеченной курицы. Только неподвижный, тяжелый воздух, вырывающийся из дверной щели, словно призрачное предупреждение. Странно. Это было чертовски странно.

— Мам?.. — шепотом позвала я, но мой голос утонул в темноте прихожей, так и не дождавшись ответа.

Я переступила порог квартиры. Я повесила пальто на крючок в гардеробной, но не стала разуваться

— Мама?

Я прошла по коридору, мимо зеркала, в котором на секунду мелькнул мой праздничный силуэт — черное кружево, идеальные локоны, бледная кожа. Я выглядела так, будто собралась на бал, но этот бал только что превратился в поминки.

Запах. Первым я почувствовала запах. Не аромат запеченной утки с яблоками, не сладость мандариновой кожуры. Воздух в квартире пропитался тяжелым, металлическим душком, от которого к горлу подступил ком тошноты. Я толкнула дверь в кухню.

Мир не рухнул с грохотом. Он просто перестал существовать. Ослепительно белый свет люминесцентной лампы, которую папа так и не заменил на более мягкую, безжалостно заливал комнату, превращая всё в сюрреалистичный кошмар.

На полу, среди осколков разбитой салатницы и рассыпанных ломтиков овощей, лежала она. Моя мама. Моя добрая, улыбчивая мама.

Она казалась такой маленькой и хрупкой в своем праздничном фартуке с нелепыми подсолнухами. Её глаза, светившиеся любовью пару недель назад, теперь были полуоткрыты, устремлены куда-то в пустоту, в них застыло бесконечное удивление. А вокруг неё… густая, почти черная в этом свете лужа. Кровь медленно расползалась по светлому линолеуму, добираясь до ножек кухонного стола, впитываясь в края её домашнего платья. Она выглядела как сломанная кукла, которую кто-то небрежно бросил на холодный.

— Нет… нет, нет, нет… — я задыхалась, слова царапали горло, превращаясь в приглушенный стон.

Я упала на колени прямо в эту вязкую, еще сохранившую тепло жидкость. Подол моего дорогого черного платья, тончайшая сетка на рукавах — всё это мгновенно пропиталось алым. Мои руки, которыми я так тщательно наносила макияж всего час назад, теперь дрожали и пачкались в крови, когда я пыталась нащупать пульс на её остывающей шее.

— Мамочка, пожалуйста… — я прижала её голову к своей груди, пачкая лицо и волосы этой страшной, необратимой правдой. — Это же Новый год… Мы же должны были сидеть за столом… Мама!

Но ответа не было. Только тихий шум работающего холодильника и веселые, издевательские огоньки гирлянды, мигающие в окне соседнего дома. Снежинки за стеклом продолжали свой вальс, не зная, что в этой маленькой кухне время остановилось навсегда.

Я качалась из стороны в сторону, прижимая к себе самого дорогого человека, и мои рыдания тонули в черном кружеве платья. В этот момент я поняла: магия праздника умерла. И я умерла вместе с ней, здесь, на полу, среди разбитых надежд и остывающей крови, за несколько часов до того, как куранты должны были возвестить о начале новой, счастливой жизни.

Я вывалилась из квартиры, не в силах больше выносить эту тишину, которая звенела в ушах громче любого крика. Дверь осталась распахнутой настежь — нелепый черный зев, поглотивший мою жизнь.

Я бежала вниз по лестнице без своего пальто, спотыкаясь, едва не падая, хватаясь испачканными в крови руками за перила. Каждое касание оставляло на холодном металле смазанные алые следы, но мне было плевать. Плевать на платье, плевать на туфли, плевать на то, как я выгляжу.

Выскочив из подъезда, я врезалась в стену ледяного воздуха. Он ворвался в легкие, как тысячи битых стекол, обжигая горло. Я хватала его ртом, задыхаясь, давясь собственными всхлипами. Слёзы мгновенно застывали на щеках колючими корками, но новые, горячие, продолжали течь, выжигая дорожки на коже.

Я бежала. Просто бежала прочь от этого дома, от этой кухни, от того неподвижного взгляда, который теперь навсегда запечатлелся на обратной стороне моих век.

Мир вокруг сошел с ума. Мимо проносились огни машин, сливаясь в одну бесконечную огненную ленту. Слышались взрывы петард — каждый из них отдавался в моей голове коротким, резким выстрелом.

— Помогите… — пыталась крикнуть я, но из груди вырывался лишь сиплый, животный вой.

Я видела их счастливые лица, их подарки в ярких обертках, и мне хотелось кричать им, чтобы они остановились, чтобы замолчали, чтобы мир замер в трауре вместе со мной. Как они могут улыбаться? Как может продолжаться этот праздник, когда там, на кухонном полу, в луже собственной доброты лежит та, кто любила этот мир больше всех? Ноги онемели от холода, я перестала чувствовать пальцы, но боль в груди была стократ сильнее. Она разрывала ребра, не давая дышать. Я забежала в какой-то темный парк, где гирлянды не горели так ярко. Снег здесь был глубоким, он забивался в кружево подола, облеплял лодыжки ледяными кандалами.

Я бежала, пока силы окончательно не покинули меня. Горло горело от мороза, в глазах всё плыло. Я запнулась о корень дерева и рухнула лицом в сугроб. Холод был мгновенным, очищающим.

Я лежала и видела свои руки. На белом снегу пятна маминой крови казались неестественно яркими, почти светящимися. Я поднесла ладони к лицу, пытаясь согреть их своим дыханием, но от них пахло смертью. Смертью и железом.

В небе над городом расцвел первый праздничный салют. Громкий, ликующий залп. Золотые и зеленые искры на мгновение осветили мою скорчившуюся фигуру в сугробе. А потом наступила тьма, еще более густая, чем прежде.

— Мамочка… — прошептала я в пустоту, чувствуя, как сознание начинает медленно угасать, уступая место милосердному забытью. — Забери меня… пожалуйста, просто забери меня с собой.

Снег продолжал падать, медленно укрывая мое черное, испачканное платье белым саваном, стирая границы между праздником и концом света.

Холод перестал обжигать. Он стал ласковым, усыпляющим, как тяжелое пуховое одеяло. Но внутри меня что-то билось, кричало, скреблось когтями о ребра. Это была не я — это была сама истерика, черная птица, запертая в клетке из костей.

Я вдруг начала смеяться. Сначала это был тихий, захлебывающийся звук, похожий на икоту, но потом он перерос в надрывный, лающий хохот, от которого саднило горло. Смех смешивался с рыданиями, превращаясь в жуткую симфонию безумия.

— С Новым годом! — прохрипела. — С новым счастьем, мама! Слышишь? Салют! Там салют!

Я перевернулась на спину, раскинув руки в стороны. Кровь на моих ладонях уже начала подсыхать, стягивая кожу, как перчатка из чужой боли. Небо над парком расцветало ядовито-красными искрами. Я закрыла глаза, желая только одного: чтобы это сердце, так больно бьющееся о ребра, наконец остановилось. Чтобы пульс затих. Чтобы всё это оказалось просто затянувшимся, уродливым сном.

— Вставай, — раздался голос.

Холодный. Лишенный эмоций. Голос, который я знала слишком хорошо, потому что он преследовал меня в каждом кошмаре, когда я просыпалась в холодном поту. Я медленно открыла глаза. Надо мной, на фоне черного неба и гаснущих огней салюта, стояла она. «Лия Риверс». Нет, только не снова! Я не смогу, не перенесу ее слов. Она выглядела в точности так, как я. На ней было такое же черное платье, как на мне, но оно было безупречно чистым. Ни единого пятнышка крови. Ни единой помятой складки. Её волосы не растрепал ветер, а кожа была белой, как этот проклятый снег. «Лия» смотрела на меня сверху вниз с легким, почти незаметным презрением. В её глазах не было ни капли жалости — только бесконечная, ледяная пустота.

— Посмотри на себя, — произнесла она, и её губы, накрашенные идеально красной помадой, едва шевельнулись. — Ты вся в её крови. Ты пахнешь ею. Ты захлебываешься ею.

Я попыталась отползти, но тело не слушалось. Я только жалко засучила ногами в снегу, размазывая алые пятна по белой поверхности.

— Уходи… — выдохнула я, чувствуя, как реальность окончательно дает трещину. — Тебя нет. Ты просто тень.

Лия наклонилась ниже. Её лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего. Теперь я видела, что её глаза — это два бездонных колодца, в которых отражалась я сама: жалкая, окровавленная, сломленная.

— Я — это то, что осталось от тебя, когда ты открыла ту дверь, — прошептала «Лия». — Твоя мать умерла, и ты умерла вместе с ней. Теперь здесь только я.

Она протянула руку — тонкую, с длинными пальцами — и коснулась моей щеки. Её пальцы были холоднее льда. Там, где она прикасалась, кожа теряла чувствительность, превращаясь в мертвый мрамор.

— Посмотри на свои руки еще раз, — приказала она.

Я посмотрела. Крови больше не было. На моих ладонях была только густая, черная сажа, которая медленно расползалась по венам, превращая мою кровь в чернила. «Лия» выпрямилась во весь рост, и мне показалось, что она заслонила собой всё небо.

— Бежать некуда, — сказала она, и в её голосе впервые послышалась зловещая радость. — Теперь мы одни в этом мертвом городе. Добро пожаловать домой.

Я закричала, но звука не было. Только тихий хруст снега под её ногами, когда она сделала шаг вперед, прямо на меня. Страшная «Лия» стояла надо мной, возвышаясь, как монумент моему собственному провалу.

— Глупая, маленькая девочка, — её голос звенел, как битый хрусталь. — Ты думала, что сможешь смыть это? Думала, что если убежишь, то станешь чистой?

Я задыхалась. Снег под затылком стал твердым, как бетон.

— Посмотри на небо! — «Лия» вскинула руки к взрывающимся фейерверкам. — Это не праздник. Это салют в честь твоей капитуляции. Каждая искра — это осколок твоей души, который больше никогда не соберется воедино.

Вспышка золотого света озарила её лицо, и на мгновение мне показалось, что её кожа треснула, как фарфоровая маска, обнажая под собой зияющую черноту.

— Заткнись! Заткнись! — выла я, содрогаясь в конвульсиях. — Она жива! Она просто спит! Мы сейчас вернемся, я согрею ей чай, мы… мы зажжем свечи…

«Лия» рассмеялась. Она наклонилась так низко, что её холодное дыхание коснулось моих губ.

— Она остывает. С каждой секундой, пока ты здесь валяешься и пускаешь сопли, она превращается в кусок мрамора. И знаешь, что самое забавное? — она хищно улыбнулась. — Последнее, что она видела — это твой страх. Не любовь. Не благодарность. Только твой животный, эгоистичный страх.

Мои легкие будто наполнились жидким азотом. Я чувствовала, как истерика достигает своего пика — того самого момента, когда сознание просто отключается, не в силах вынести перегрузку. В глазах поплыли черные пятна, те самые «чернила», о которых она говорила. Они начали капать с неба вместе со снегом.

Черный снег. Черные слезы.

«Лия» схватила меня за волосы и рывком подняла мою голову из сугроба.

— Смотри на меня! — прошипела она. — Хватит быть жертвой. Жертва лежит там, на кухне. А ты — ты та, кто выжила. Ты та, кто впустила меня. Теперь я — твой единственный голос. Твои единственные глаза.

Она прижалась своим лбом к моему. В этот момент мир вокруг окончательно исчез. Парк, деревья, огни города — всё превратилось в серую дымку. Остались только мы двое. Две версии одной катастрофы. Я закрыла глаза на мгновение, но открыв их снова поняла, что «Лия» исчезла.

— Аверин… — это имя сорвалось с моих губ вместе с облачком пара. — Это ты. Твоя работа. Твой последний «подарок» мне.

Ярость вспыхнула внутри. Это был он. Каждое его слово, каждая его скользкая улыбка, каждый расчетливый шаг — всё это вело меня сюда, в этот парк, к этой мертвой тишине. Он не просто убил мою мать. Он заставил меня чувствовать этот конец.

— Скотина! — закричала я, и мой голос, сорванный и хриплый, наконец-то прорезал праздничный шум города. — Ненавижу тебя! Будь ты проклят, Аверин!

Я снова посмотрела на свои руки. Они снова были все в крови. В свете далеких огней они казались чужими, уродливыми. Этими руками я обнимала ее? Этими руками я пыталась зажать рану матери? Теперь они казались мне инструментами моей собственной гибели. Я хотела содрать с них кожу, отмыть их в этом ледяном снегу до самых костей, чтобы не осталось ни следа от того, что они трогали.

Я осталась одна. По-настоящему одна. Без своего призрачного двойника, без защитной брони безумия. Только я и моя невыносимая реальность. Я медленно подняла голову вверх. Над парком, прямо над моей головой, расцветал огромный, ослепительно белый фейерверк. Он был похож на гигантский цветок, который раскрывался в черном небе, осыпая землю мириадами искр. Каждая вспышка слепила глаза. Небо казалось таким бесконечным, таким равнодушным в своей холодной красоте. Звезды смотрели сверху вниз, не моргая, а праздничный салют продолжал греметь, заглушая мое горе, превращая мою трагедию в фоновый шум для чьего-то чужого веселья.

Я упала на колени, закрывая лицо окровавленными руками, и завыла от этой невыносимой, рвущей сердце пустоты, пока мир вокруг продолжал праздновать начало года, в котором для меня больше не было места.

Вдруг кто-то коснулся макушки моей головы. Прикосновение было тёплым. Оно не было похоже на ледяной холод «Лии» или колючий, жалящий снег. Это была живая теплота, которая на мгновение заставила моё сердце пропустить удар. Я замерла, боясь дышать, боясь, что если пошевелюсь, это ощущение исчезнет, как и всё остальное в эту проклятую ночь.

Я дрожала так сильно, что зубы стучали, а пальцы, впившиеся в колени, окончательно онемели. Я не хотела поднимать голову. Я была уверена: стоит мне открыть глаза, и я увижу либо пустоту, либо торжествующее лицо Аверина, наслаждающегося моими руинами.

Но рука продолжала гладить меня по волосам — медленно, успокаивающе, как будто я была маленьким ребенком, испугавшимся грозы.

— Тише… — прошептал голос.

Этот голос. Он ворвался в моё сознание, как чистая вода в зачумленный колодец. Я задохнулась от узнавания. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, я подняла голову. Сквозь пелену слез, сквозь налипший на ресницы снег, я увидела его. Данил.

Он сидел передо мной на корточках, прямо в сугробе. Его лицо, освещенное всполохами угасающего салюта, казалось почти прозрачным, но глаза… Эти голубые глаза смотрели на меня с той же нежностью, которую я похоронила вместе с ним.

— Нет… — мой голос превратился в жалкий писк. — Нет, этого не может быть.

Я отшатнулась. Я помнила каждый удар своего сердца в ту секунду, когда узнала, что его не стало. Его кровь на моих руках, когда он принял удар от Кольцовой на себя, была такой же настоящей, как этот снег.

— Уходи! — закричала я, закрывая уши руками. — Уходи, ты ненастоящий! Я сошла с ума! Ты умер! Ты умер из-за меня, Данил! Тебя нет!

Я зажмурилась так крепко, что в глазах поплыли красные круги. Я ждала, что сейчас он растает, превратится в пепел. Но я почувствовала, как его руки — крепкие, осязаемые — осторожно взяли мои запястья и отвели их от моего лица.

— Посмотри на меня, — тихо произнес он.

Я открыла глаза. Он был здесь. И в этот момент боль и тоска, которые я только что изливала небу, превратились в неистовое, дикое отрицание.

— Это невозможно… — прошептала я, всматриваясь в его черты. — Если ты здесь, значит, я уже по ту сторону. Значит, я замерзла там, в снегу, и это мой личный рай перед концом…

Я протянула дрожащую руку и коснулась его щеки. Под моими пальцами была кожа. Настоящая. Живая.

— Данил? — мой голос надломился.

Слезы хлынули с новой силой, но теперь это была не та мертвая тоска. Это был крик надежды, смешанный с ужасом от того, что этот морок может прерваться в любую секунду.

Я всё еще ждала, что мои пальцы пройдут сквозь него, как сквозь дым. Я ждала, что его лицо исказится, превратившись в оскал Аверина или пустоту «Лии». Но кожа под моей ладонью была горячей. По-настоящему горячей на этом ледяном ветру.

Данил не ответил словами. Он просто рванулся вперед, сокращая то ничтожное расстояние, что нас разделяло, и обнял меня. Это не было осторожное объятие. Он прижал меня к себе с такой неистовой, сокрушительной силой, что у меня перехватило дыхание. Его руки замкнулись у меня на спине, как стальные обручи, буквально впаивая моё дрожащее тело в своё. Я замерла, уткнувшись лицом в жесткую ткань его пальто. В нос ударил знакомый запах: морозный воздух, едва уловимый аромат его ванильного одеколона и чего-то еще — родного, того, что я безнадежно пыталась воскресить в памяти все эти месяцы.

Это был он. Мой мозг мог нарисовать картинку, мой слух мог подделать голос, но это ощущение… Эту тяжесть его тела, это бешеное биение сердца под моими пальцами невозможно было выдумать. Галлюцинации не греют. Галлюцинации не пахнут жизнью. Я прижалась ухом к его груди. Сквозь слои одежды я услышала его. Ритмичный, мощный, живой стук. Самый прекрасный звук во всей этой гребаной вселенной.

— Ты… ты здесь… — прохрипела я, наконец-то обхватывая его руками в ответ. Я вцепилась в его пальто так, словно от этого зависело, останусь ли я на этой земле. — Но как? Я видела столько крови… Я хоронила тебя каждый день в своих мыслях!

— Тише, лисенок, тише, — он прижал ладонь к моему затылку, притискивая мою голову к своей шее. — Я здесь. Я не оставил тебя. Я никогда бы тебя не оставил.

— Прости меня… — всхлипывала я, задыхаясь от нежности и ужаса одновременно. — Я думала, что потеряла тебя… Я стала такой чудовищной без тебя…

Жизнь не возвращает то, что отобрала с таким мясом и кровью. Если я отпущу его сейчас, он рассыплется колючим инеем. Если я моргну, он превратится в ледяную статую, немую и мертвую, как и все мои надежды до этого момента. Я чувствовала его тепло, его сбивчивое дыхание у своего уха, но страх был сильнее правды. Казалось, сама Вселенная сейчас заметит эту ошибку, этот сбой в системе страданий, и исправит его, снова вырвав Даню из моих рук. И это снова будет из-за меня. Потому что я приношу только разрушение.

Снег вокруг нас кружился в безумном, рваном танце, засыпая наши колени, стирая границы между живым и мертвым. В звенящей, застывшей тишине, где время, казалось, остановилось, чтобы дать нам последнее мгновение, раздался первый удар.

Бум.

Тяжелый, медный гул курантов прорезал морозную ночь. Он не был праздничным. Для меня этот звук прозвучал как погребальный звон по моей прошлой жизни, как приговор, который выносит само время.

Бум.

Второй удар отозвался вибрацией в моей груди, прямо там, где моё сердце пыталось подстроиться под ритм сердца Данила. Я еще сильнее зажмурилась, пряча лицо в его шее, чувствуя, как горячая слеза скатывается за шиворот и мгновенно остывает.

Бум.

Куранты продолжали бить, отсчитывая секунды новой, пугающей и невозможной жизни, в которой мне предстояло заново учиться дышать без боли. Если только это не было моим самым прекрасным и самым страшным сном.

— Не уходи… прошу… — мой голос сорвался на хриплый, надрывный шепот.

Я боялась даже на секунду прикрыть глаза. Боялась, что стоит мне моргнуть — и эта горячая, живая тяжесть его тела обернется лишь горстью холодного пепла. Что его лицо, такое родное и такое невозможное здесь, среди этого кладбищенского холода, сотрется, как рисунок на воде. Красота в моей жизни всегда пахла кровью и гарью.

— Данил… Не оставляй меня в этой темноте. Я не справлюсь. Я снова стану ею… Я снова утону, — я задыхалась, утыкаясь лбом в его грудь, впитывая его запах.

Страх того, что это лишь милосердная галлюцинация перед окончательным безумием, сковывал мои движения.

— Пожалуйста… — я почти скулила, сходя с ума от невыносимой близости и еще более невыносимой возможности новой потери. — Пусть это будет не сон. Только не сейчас. Только не снова.

Я была готова отдать всё — свою память, свою жизнь, свою душу, — лишь бы эти руки не разомкнулись. Лишь бы этот призрак, пахнущий морозом и надеждой, не растаял вместе с последним ударом часов, оставляя меня одну на краю бездны, где вместо звезд светятся глаза моих собственных демонов.

Мир вокруг нас умирал, занесенный снегом и оглушенный медью колоколов, и в этом умирающем мире я знала одно: если он уйдет, я не просто умру. Я исчезну. Навсегда.

Вдруг Даня потянул меня вверх, и его руки, сильные, но мелко дрожащие, стали моей единственной опорой в этом рушащемся мире. Он поднимал меня так бережно, словно я была сделана из тончайшего, уже треснувшего льда, который мог рассыпаться от любого неосторожного вдоха. Его пальцы сжимали мои предплечья, передавая мне остатки своего тепла, но внутри меня всё равно разрасталась вечная мерзлота.

— Прости, — его голос, надломленный и глухой, коснулся моего уха, обжигая холодом правды. — Я не мог тебе всего рассказать… не сейчас. Но я обещаю, я всё объясню. Каждое слово.

Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, обернулась назад. Туда, где в проеме двери зияла черная, голодная пустота нашего дома. Еще несколько минут назад я бежала оттуда, сбивая ноги в кровь, преследуемая тенями, а теперь этот дом казался мне огромным склепом. Моим личным адом.

Новый всхлип, похожий на предсмертный хрип, вырвался из моей груди. Слезы застилали глаза, превращая свет в размытые пятна, но я всё равно видела это. Я видела маму. Она лежала там, на холодном, бездушном полу. Та, что всегда согревала меня своим смехом, та, чьи руки пахли молоком и домом, теперь была лишь неподвижным контуром в темноте. Из-за меня. Эта мысль ударила меня под дых, выбивая остатки кислорода. Каждое мое действие, каждая попытка спастись, каждый сделанный шаг — всё это было зря. Я бежала к свету, а принесла за собой самую густую, самую беспощадную тьму. Я сама открыла дверь зверю, подставив под удар единственного человека, который любил меня безусловно.

Внутри меня что-то окончательно перегорело. Боль была настолько невыносимой, что мозг просто отключил её, оставив вместо чувств звенящую, мертвенную пустоту. Моя мама больше не дышит. Её кожа теперь такая же холодная, как этот снег под моими ногами. И это клеймо убийцы теперь навечно выжжено на моей душе.

— Аверин… — это имя сорвалось с моих губ не криком, а ледяным ядом. — Ты поплатишься, — прошептала я в сторону темного дома, и мой голос прозвучал чужим, мертвым. — Клянусь тебе всем, что ты у меня отобрал. Ты захлебнешься в той боли, которую причинил.

Я смотрела в темноту, и теперь уже не я боялась её. Теперь темнота должна была бояться меня. Потому что человеку, которому больше нечего терять, не страшен даже сам дьявол.

Глава 32. Прощание с жизнью. Даниил Вольф

Когда Кольцова нажала на курок, я не почувствовал боли. Только странный, оглушающий толчок в груди, словно меня сбил разогнавшийся поезд. В глазах Лии я увидел свой собственный конец — застывший ужас, который навсегда отпечатался на сетчатке моих глаз. Я падал, и мир вокруг рассыпался на серые осколки, но единственное, о чем я успел подумать перед тем, как тьма поглотила меня: «Лия цела. Она дышит».

Потом была бесконечная, липкая пустота.

Я очнулся в стерильном полумраке частной больнице, в которой был я уж слишком часто. Каждое движение отзывалось в теле всполохами раскаленного свинца. Маша стояла надо мной, ее лицо было бледным и осунувшимся, а руки, обычно такие уверенные, заметно дрожали, когда она меняла мне повязки. Она вытащила меня с того света, буквально по кусочкам собирая то, что осталось от моего легкого и ребер. Если бы не её профессионализм и то хладнокровие, с которым Макс вывез меня с места бойни, я бы сгнил в земле еще в ту самую ночь.

— Тебе нельзя двигаться, — шипела она, когда я пытался сесть.

Позже меня ввели в курс дела. Кольцову закрыли — Маша сухо сообщила, что доказательств хватило, чтобы упечь её надолго. Но эта победа казалась мне пеплом на губах.

В один из вечеров, когда я уже мог сидеть, не теряя сознания от вспышек боли, Маша зашла в мою комнату. В руках она держала помятый белый конверт.

— На, — она протянула его мне, избегая взгляда. — Лия просила передать перед тем, как уехать.

Я вскрыл его дрожащими пальцами. Почерк был неровным, кое-где буквы расплывались, будто на бумагу падали капли. Вода? Или слезы?

«Дорогой Данил Сергеевич Вольф.

Я уезжаю. Куда — неважно. В другой город. Я пишу это, потому что не могу просто исчезнуть, не сказав главного. Прости меня. За всё. За то, что не верила, за то, что принесла в твою жизнь этот хаос. Я слишком поздно поняла, что ты никогда не был мне врагом. Ты был моим единственным щитом, который я сама же пыталась сломать.

Прошу тебя, не ищи меня. Позволь мне просто дышать без страха. Я хочу оставить всё это позади, забыть, как страшный сон, от которого просыпаешься в холодном поту. Если в тебе осталось хоть немного того тепла, которое я иногда видела в твоих глазах — отпусти меня. Надеюсь, мы больше никогда не встретимся. Так будет лучше для нас обоих. Живи, Данил. Просто живи».

Письмо выпало из моих рук на одеяло. Каждое слово было как новый выстрел, только теперь — прямо в сердце. «Никогда не встретимся». «Забыть как сон». Она хотела стереть меня из своей памяти, как ненужный, болезненный шрам.

А как вообще так получилось, что я пропал на несколько месяцев? Рассказ очень долгий.

***

За пару дней до того, как мой конфликт с Кольцовой перешел в кровавый финал, Владимир Николаевич Аверин решил, что настал идеальный момент, чтобы откусить кусок от моего «Синдиката».

Мы встретились в его загородном поместье. Там всё было пропитано напускным благородством: антиквариат, запах дорогого сигарного дыма и фальшивые улыбки. Его сын, самовлюбленный щенок, стоял у окна, свысока поглядывая на меня.

— Понимаешь, Данил, — начал Аверин, вальяжно катая в бокале старый виски, — времена меняются. Твой «Синдикат» слишком долго работал в тени, не делясь светом с теми, кто этот свет охраняет. Нам нужен процент. Весомый процент.

Я молчал, глядя, как солнечный зайчик играет на лезвии ножа для бумаги на его столе.

— Взамен мы предлагаем… тишину, — подал голос сын Аверина, оборачиваясь. — У нас на руках накопилось достаточно «аргументов», чтобы превратить твою компанию в груду пепла, а тебя и всю твою верхушку отправить за решетку до конца жизни. Папки уже сформированы. Один звонок — и ваш «Синдикат» станет историей.

В тот момент внутри меня что-то окончательно надломилось. Давление Кольцовой из-за Лии уже выжгло во мне все остатки терпения. Я поднялся со стула медленно, чувствуя, как по венам разливается холодная, расчетливая ярость.

— Вы совершаете классическую ошибку, — мой голос прозвучал тише шепота, но Аверин-старший замер с бокалом у губ. — Вы думаете, что если надели костюмы от Бриони, то перестали быть падальщиками. Но я — не тот, с кем можно играть в шантаж.

Я подошел к его столу вплотную, опершись ладонями о полированное дерево.

— Ваши «аргументы»? — я коротко усмехнулся. — Посадите меня? Попробуйте. Но прежде чем первая решетка захлопнется за моей спиной, я лично вырежу каждый ваш актив. Я сожгу ваши счета, я вскрою ваши офшоры так, что от фамилии Авериных останется только позорное пятно в криминальных хрониках. Вы хотите войну с «Синдикатом»? Вы её получите. Но помните: у меня нет семьи, которую нужно защищать, кроме тех людей, которых вы угрожаете посадить. У меня нет репутации, которую я боюсь потерять. А у вас есть всё. И я заберу это по частям, начиная с ваших языков.

Владимир Николаевич побледнел. В его глазах я увидел то, чего ждал — первобытный, липкий страх.

— Данил, не кипятись… — начал было он, но я перебил его, ударив ладонью по столу.

— Если я еще раз услышу о процентах или папках с компроматом, я приду не в кабинет. Я приду к вам в спальни.

Мы смотрели друг на друга несколько бесконечных секунд. Это была ненависть в чистом виде — концентрированная, черная. Но под этой ненавистью пульсировал страх. Они боялись моей непредсказуемости, а я презирал их трусость, спрятанную за властью.

Сын Аверина отвел взгляд первым. Сам Аверин лишь сухо кивнул, давая понять, что разговор окончен.

Следующие два месяца я официально считался мертвым. Это была идея Макса — разыграть карту окончательно.

— Данил, если мы просто спрячем тебя, Аверин по любому будет рыть землю, — доказывал он, расхаживая по комнате. — А если ты сдохнешь на глазах у всей страны, он расслабится. Он потеряет бдительность. Мы прогоним инфу по всем каналам. «Крупный бизнесмен Данил Сергеевич Вольф погиб». Без подробностей. Пусть смакуют некрологи.

Я согласился. Мне было плевать на репутацию и активы. Единственное, что меня по-настоящему терзало — Лия. Как она отреагирует? Увидит ли она бегущую строку в новостях? Дрогнет ли у неё рука, когда диктор холодным голосом произнесет мою фамилию в прошедшем времени? Будет ли это для неё облегчением — осознать, что «страшный сон» закончился окончательно? Или она застынет в шоке, не веря, что я погиб?

Я не мог сказать ей правду. Ложь была её единственной броней. Если она будет верить, что я мертв, она будет в безопасности от ищеек Аверина, которые следят за каждым её шагом.

Но я не мог просто оставить её. Даже «мертвым» я оставался её тенью.

Через Макса я нашел её в небольшом городке. Я знал, в какой квартире она живет, в какой кофейне берет свой карамельный кофе по утрам. Я ждал момента. Ждал, когда Аверин сделает ошибку. И я знал одно: когда я «воскресну» для этого мира, первым делом я приду за ней. Даже если она будет меня ненавидеть. Даже если я навсегда останусь для неё кошмаром. Я просто больше не мог позволить ей быть одной.

Я все знал о Лии. Даже скрываясь в глуши, даже пытаясь начать жизнь с чистого листа, Лия не могла изменить своей натуре. Она была как оголенный провод — тронешь, и тебя ударит током так, что мало не покажется.

Эта юркая девчонка умудрилась перейти дорогу Волкову. Аркадий Волков был мелким, но очень мстительным хищником, который возомнил себя хозяином того городка, где она осела. По докладам, Лия устроилась официанткой в ресторан. И, конечно же, она не смогла промолчать, когда этот павлин начал ее оскорблять.

Балаган был знатный. Весь зал замер, а Волков, красный от ярости, поклялся, что она в этом городе даже полы мыть не устроится. И он сдержал слово. За пару дней Лия обошла десяток мест, и везде, едва услышав её имя, ей указывали на дверь. Волков включил свои рычаги, методично перекрывая ей кислород. Он хотел сломать её, заставить приползти к нему на коленях и просить прощения.

Он не знал, что за этой «безащитной» официанткой стоит мертвец с очень длинными руками.

— Даня, ты же понимаешь, что это риск? — Макс хмуро смотрел на меня. — Волков болтлив. Если ты покажешься ему, слухи поползут быстро.

— Он не будет болтать, Макс. Мертвецы не болтают, а те, кто видел призраков, обычно заикаются до конца жизни, — отрезал я.

Я встретил Волкова на подземной парковке его клуба. Его охрана даже не успела пикнуть — пара точных ударов моих людей, и они уже отдыхали на бетонном полу. Когда я вышел из тени, Аркадий застыл, выронив ключи от своей машины. Его лицо приобрело землистый оттенок.

— В-вольф? — прохрипел он, вжимаясь спиной в холодную стену. — Ты же… тебя же…

— Сдох? Да, Аркаша. Но в аду было слишком тесно, и я решил вернуться на землю, чтобы проверить, как дела у моих знакомых, — я подошел вплотную, чувствуя исходящий от него запах дорогого парфюма и дешевого страха. — Ты решил поиграть в Бога с девчонкой?

— Я не знал, что она твоя! Клянусь, Вольф! Она просто нахамила мне, я хотел проучить…

Я резко схватил его за горло, вжимая в стену.

— Слушай меня внимательно. С завтрашнего дня ты отменяешь все свои штучки. И не дай бог ей кто-то откажет. Если я еще раз услышу, что ты или твои шавки приблизились к ней ближе, чем на километр… я вернусь. И на этот раз я заберу тебя с собой туда, откуда я «пришел». Понял?

Он только мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова.

Дни тянулись серой, липкой лентой, и каждый новый рассвет был подобен очередной лопате земли, брошенной на мою воображаемую могилу. Время — странная штука: оно не лечит, оно просто заносит песком следы того, кем я был раньше, делая меня призраком в собственном мире.

По факту, я мертв. Эта мысль — единственное, что остается неизменным в хаосе моей новой реальности. Для всех, кто знал меня, для врагов и союзников, Даниил Вольф превратился в прах, в короткую заметку в криминальных хрониках, в эхо, которое постепенно затихает. В этом есть своя извращенная свобода, но цена ей — абсолютное одиночество. Никто не поймет. Никому нельзя открыться. Одно неосторожное слово — и карточный домик моей «смерти» рухнет, погребая под обломками не только меня, но и её.

Я поселился совсем рядом, на окраине того самого городка, где она сейчас пытается начать всё заново. Нас разделяют всего несколько километров дорожной пыли, но на самом деле между нами — целая вечность. Я заперт в четырех стенах, выхожу только в сумерках, когда тени становятся достаточно длинными, чтобы скрыть мертвеца. Весь день я провожу дома.

А в это время «Синдикат» живет. Точнее, делает вид. По поддельным документам официальным владельцем империи стал Макс. Иронично, не правда ли? Мой друг теперь носит корону, которая ему явно не по размеру. Макс никогда не отличался амбициями или умом — всё, что его интересовало, это блеск золота и тепло случайных девиц в постели. Он тратит деньги, меняет женщин как перчатки и наслаждается статусом, даже не подозревая, насколько он жалок в этой роли.

А я.… я продолжаю быть мозгом этой машины. Сидя здесь, в тени, за монитором ноутбука, я разгребаю отчеты, подписываю контракты от его имени, просчитываю ходы и гашу пожары. Я делаю всю черную, изматывающую работу, чтобы «Синдикат» не развалился на куски, превращаясь в прах, как и я сам. Я управляю живыми из своей могилы, и эта работа — единственная нить, связывающая меня с реальностью.

Тоскливо? Нет, это слово слишком слабое. Это медленное гниение заживо, приправленное осознанием того, что назад дороги нет. Я сам сжег мосты, и теперь мне остается только смотреть, как догорает пламя, надеясь, что его свет хотя бы согреет ту, ради которой я всё это затеял.

Я всегда считал себя проницательным, человеком, который видит людей насквозь, прежде чем они успеют открыть рот. Но в случае с Авериными моя интуиция не просто дала осечку — она ослепла, убаюканная их безупречным лоском. Я не знал о темных замашках этой семьи, о том, что под их фамильным гербом скрывается гниль, способная отравить всё, к чему они прикасаются. Для меня они были константой этого города: незыблемыми, холодными, праведными в своей власти.

Я не разглядел за маской благодетелей хищников, привыкших брать то, что им не принадлежит.

Когда Марк, сын Аверина, начал планомерно уничтожать мир Лии, я был… Где я был? Это осознание жжет меня сильнее любого огня. Я был слишком занят тем, что строил для нас фундамент, зарывшись в бесконечные чертежи и сделки, веря, что создаю крепость, в то время как враг уже давно пробрался внутрь через парадную дверь.

Марк превратил её жизнь в изощренный триллер. Он преследовал её тенью, возникая в тех местах, где она должна была чувствовать себя в безопасности. Он пытался внушить ей, что она — единственное звено, связывающее его с тем, что он жаждал больше всего на свете. С «Ключом Кольцовой».

Это был абсурд, злая шутка. Марк утверждал, что Кольцова перед своим исчезновением передала этот проклятый ключ именно Лии. Он давил на неё, запугивал, рассыпал угрозы, как битое стекло под ноги, требуя отдать то, чего у неё никогда не было. Ему нужна была виноватая, ему нужна была цель. И он выбрал её, сделав заложницей своей паранойи.

Я очень жалею, что не уследил. Я позволил Марку Аверину подойти к ней на расстояние удара, пока сам витал в облаках собственных амбиций. А самое главное — мне никто об этом не рассказывал. В нашем окружении все словно набрали в рот воды.

Так я оказался в вакууме. В центре идеального шторма, о котором даже не подозревал. Теперь, восстанавливая по крупицам хронологию её кошмара, я понимаю, что моя слепота была для Марка лучшим подарком. Но он совершил одну ошибку: он думал, что я никогда не узнаю.

Когда я узнал об этом, в висках стучало так сильно, что мир вокруг шел красными пятнами, а воздух казался густым, как кисель, и горьким от привкуса меди во рту. Я не шел — я ввалился в их уютное, залитое теплым светом пространство, которое сейчас выглядело как декорация к дешевому фарсу.

Маша и Макс сидели на диване. Идиллия. Чашки с чаем, приглушенный смех, который оборвался, едва они увидели мое лицо. В этот момент я ненавидел их больше, чем самого Аверина. Потому что Аверин был врагом, а они… они были моей кожей, моими глазами, моей опорой.

— Вы знали, — голос мой прозвучал сипло, чуждо, словно это не я говорил, а сама ярость, поселившаяся в моей груди. — Вы всё это время знали, что Марк творит с Лией! Про этот гребаный ключ Кольцовой, про угрозы, про то, как он выжигает её изнутри!

Я видел, как Макс отвел взгляд, уставившись в свою чашку. А Маша… Маша лишь выпрямила спину. В её глазах не было раскаяния — только холодная, рассудочная жалость, которая полоснула меня по сердцу острее ножа.

— Почему? — я почти закричал, и этот крик эхом отразился от стен, разбивая тишину вдребезги. — Почему вы молчали?!

— А что бы ты сделал? — Маша вскочила. — Ты бы сорвался с цепи! Ты бы пошел к Аверину и сдох там на пороге, потому что против этой машины у тебя нет ничего, кроме твоих благородных порывов!

Она подошла ближе, и я почувствовал аромат её духов — тот самый, который всегда ассоциировался у меня с домом и безопасностью. Теперь он вызывал тошноту.

— Посмотри на себя, — она ткнула пальцем мне в грудь, туда, где задыхалось от боли сердце. — Ты стоишь здесь. Живой. Целенький. У тебя не переломаны кости, ты не в тюрьме и не в канаве. Мы оберегали эту иллюзию твоего спокойствия до последнего. Потому что, узнай ты правду раньше, вся твоя «правильная» жизнь рассыпалась бы в ту же секунду. Мы сохранили тебя, понимаешь? Тебя!

— Сохранили меня ценой её жизни? — прошептал я, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. — Вы смотрели, как её заживо съедают, и улыбались мне в лицо?

— Маша права, — подал голос Макс, по-прежнему не поднимая глаз. Его голос был плоским, сухим. — Ты бы не вывез, брат. Мы просто… мы минимизировали ущерб.

Я смотрел на них и не узнавал. Эти люди, которые знали каждый мой шрам, каждую мою слабость, превратились в незнакомцев. В сообщников. В тихих зрителей чужого ада.

— Ты всегда это делала, — отвечал я Маше. Мой голос сорвался на хриплый крик, и я почувствовал, как на шее вздулись вены. — Всегда решала за меня, что мне «лучше» знать, а что нет. Это ведь ты, Маша? Уже забыла как тогда нашептала моей матери про Лию? Ты же знала, к чему это приведет! Тот гребаный спектакль на дне рождения Лизы, то унижение, через которое Лию протащили на глазах у всех… Это была твоя работа! Твоя «забота» о моем благополучии!

— Я пыталась спасти тебя от катастрофы, которая происходит сейчас! — выкрикнула она в ответ.

— Да пошла ты со своим спасением! — я ударил кулаком по стене так, что задрожала висевшая рядом картина. — Я больше не собираюсь играть в твое «тихое выживание». Я не могу так! Она думает, что я мертв, она гниет в этом аду в одиночку, пока я тут прячусь по углам, как побитый пес. Всё, хватит!

Я рванулся к выходу, на ходу хватая куртку.

— Я иду к ней. Сейчас же. Я скажу ей, что я жив. И клянусь, я заживо закопаю Аверина. Я уничтожу его, его бизнес, его семью, всех, кто прикасался к Лии! Я выжгу их мир дотла!

— Стой! — Маша бросилась мне наперерез, хватая за рукав. — Ты не выйдешь отсюда! Ты ослеп, Даня! Ты ослеп от этой любви еще в самом начале, когда только привел её. Ты перестал соображать, ты стал уязвим! Ты сейчас пойдешь и подставишь не только себя, но и её. Аверин не оставит от неё мокрого места, если узнает, что ты жив и готовишь месть!

Я уже коснулся дверной ручки, но в следующий миг мир резко перевернулся. Тяжелая, как стальные тиски, ладонь Макса вцепилась мне в затылок и рванула назад с такой силой, что я едва не прикусил язык.

— Куда собрался?! — рявкнул Макс, наваливаясь на меня всем весом и впечатывая обратно в закрытую дверь.

— Пусти! — я забился в его руках, вырываясь. Гнев застилал глаза красной пеленой. — Я не буду больше прятаться! Я иду к ней! Я сотру их всех в порошок!

— Ты никуда не пойдешь, идиот! — Макс перехватил мои руки, заламывая их за спину и прижимая меня лицом к холодному дереву двери. — Ты для всего города — труп! Ты понимаешь, что это значит? Если ты сейчас высунешься, Аверин не просто добьет тебя, он превратит твою жизнь в ад, о котором ты даже не догадываешься. Он поймет, что его обманули.

— Мне плевать! Я защищу Лию! — я хрипел. — Я должен ей всё сказать!

— И что ты ей скажешь? «Привет, я восстал из мертвых, а теперь давай вместе подождем, пока нас пристрелят в подворотне»? — Макс навалился сильнее, практически лишая меня возможности дышать. — Остынь! Ты сейчас не герой, ты — бешеная собака, которая подставляет всех нас!

Маша подбежала к нам, её трясло, но она помогала Максу удерживать мои ноги, чтобы я не мог брыкаться.

— Даня, услышь нас! — её голос срывался на крик. — Ты сейчас — наше единственное преимущество. Пока они думают, что тебя нет, у нас есть шанс подготовить удар. Если ты появишься сейчас, ты просто сгоришь, не успев даже дотронуться до Аверина! Ты хочешь её спасти или хочешь картинно умереть у неё на глазах только уже по-настоящему?

Я продолжал бороться еще несколько секунд, чувствуя, как мышцы горят от напряжения, а потом силы резко покинули меня. Я обмяк в руках Макса, упираясь лбом в дверь. Реальность навалилась тяжелым, удушливым мешком. Они были правы. И эта правота была самым болезненным, что я когда-либо чувствовал.

— Если ты действительно так сильно любишь её… — сказал Максим шепотом, — ты должен её защищать. Но не так, Даня. Не самоубийством.

Макс медленно ослабил хватку, но не отпустил меня полностью, готовый в любую секунду снова скрутить. Я сполз по двери на пол, закрыв голову руками. В ушах всё еще звенел мой собственный крик, а перед глазами стояло лицо Лии — то самое, полное боли и безнадежности, которое я видел издалека.

— Я их уничтожу, — прошептал я в пустоту между ладонями. — Я не просто их закопаю. Я сделаю так, чтобы они молили о смерти. Но сначала я заберу её. Любой ценой.

Макс тяжело вздохнул и отошел на шаг, вытирая пот со лба.

— Вот это уже деловой разговор. Но сначала ты сядешь, выпьешь воды и начнешь думать головой. Ты мертв. И это твоя самая большая сила.

Я поднял на них взгляд — холодный, пустой, обещающий только одно. Месть. И на этот раз я не собирался совершать ошибок.

Глава 33. Тень в отражении витрин. Даниил Вольф

Быть мертвецом при жизни — это особая форма пытки, о которой не пишут в учебниках по медицине. Мое тело продолжало дышать, сердце исправно толкало кровь по венам, но внутри я ощущал лишь густую, липкую темноту. Я был отравлен. И ядом этим была Лия.

Каждое утро я просыпался с её именем на губах, и это имя оседало в горле горьким осадком. Любовь к ней больше не была тем светлым чувством, которое дарит крылья. Теперь она превратилась в токсин, который разъедал меня изнутри, заставляя каждую клетку организма ныть от невыносимой жажды. Жажды увидеть её. Коснуться хотя бы кончиками пальцев. Убедиться, что она всё ещё дышит тем же воздухом, что и я.

Но реальность за порогом моей комнаты была сурова. За дверью, стояла охрана. Маша и Макс всё продумали. Их логика была простой и безупречной: я не должен сбежать. Я не должен явиться к Лии призраком из прошлого, разрушив хрупкий сценарий, который они выстраивали. Один мой неверный шаг, один случайный взгляд постороннего — и всё рухнет. Те люди, от которых мы скрывались, не прощают воскрешений.

— Это для твоего же блага, Данил, — повторял мне целыми днями Макс, но это «благо» ощущалось как петля на шее.

Говорят, любовь созидает. Лгут. В эти минуты я понимал, что любовь — это величайший разрушитель. Она лишает воли, ломает хребет даже самым сильным и заставляет молить о встрече, которая может стать фатальной для обоих.

Что же ты творишь со мной, Лия? Я готов был отдать остаток своей призрачной жизни за один единственный взгляд в её глаза, даже если после этого мне пришлось бы умереть по-настоящему.

Охрана, которую приставили ко мне, работала профессионально — холодно, четко, без лишних слов. Это были цепные псы, чья единственная задача заключалась в том, чтобы я оставался «мертвым» для всего мира. Но они недооценили силу моего безумия. Когда жажда увидеть её становится сильнее инстинкта самосохранения, ты находишь лазейки там, где их нет.

Я выждал момент пересменки. Сорок секунд — именно столько времени уходило у одного из амбалов, чтобы дойти до кухни за кофе, пока второй проверял камеры в коридоре. Сорок секунд, чтобы проскользнуть в окно второго этажа, зацепиться за пожарную лестницу и раствориться в сумерках города, который меня уже оплакал.

Я бежал. Легкие горели, холодный воздух обжигал горло, но я не чувствовал боли. Моя цель была единственным маяком в этом тумане — бар, где Лия работала за стойкой.

А уже в баре я пробрался к самому дальнему столику, в густую, маслянистую тень. Здесь меня не было видно, но отсюда открывался вид на всю стойку.

И вот она. Мой личный сорт рая и ада в одном флаконе. Лия выглядела уставшей. Под глазами залегли едва заметные тени, которые она пыталась скрыть за дежурной улыбкой. Каждое её движение — то, как она протирала стаканы, как поправляла выбившуюся прядь, как наклоняла голову — отдавалось во мне физическим стоном. Я хотел вскочить, прорваться сквозь толпу, обнять и прошептать: «Я здесь. Я дышу. Посмотри на меня».

Но я сидел, вцепившись пальцами в край стола так, что костяшки побелели.

Вдруг рядом с ней нарисовался парень. Высокий, светловолосый, с той самой раздражающей «голливудской» улыбкой, которая так нравится девушкам. Он перегнулся через стойку, явно нарушая её личное пространство, и что-то весело зашептал. Лия негромко рассмеялась.

Этот смех ударил меня под дых сильнее, чем пуля. Ревность вспыхнула внутри мгновенно, как сухой порох. Она была черной, липкой и ядовитой. Мне хотелось разбить этот стакан о голову белокурого ублюдка, перепрыгнуть через стойку и заявить свои права на неё. Моя. Она — только моя.

Парень коснулся её руки, пододвигая пустой бокал. Лия не отстранилась. Она продолжала улыбаться, отвечая на его шутки.

В этот момент я понял самую страшную истину: жизнь продолжается без меня. Мир не остановился, когда меня «похоронили». У неё будут другие рассветы, другие шутки и, возможно, другие руки на талии.

Я вскочил так резко, что стул жалобно скрипнул по полу. Гнев и отчаяние душили меня. Я сделал шаг вперед, в свет ламп, готовый сорвать маску… но остановился.

Если я сейчас выйду к ней, я принесу ей не счастье. Я принесу ей смерть. За мной придут те, кто охраняет мою «могилу». Я стану для неё не спасением, а приговором.

— Нет, — прохрипел я, едва слыша собственный голос из-за шума крови в ушах. — Так нельзя.

Развернувшись, я бросился к выходу, расталкивая плечами недоумевающих посетителей. Выбежал на улицу, жадно хватая ртом холодный воздух, и завернул за угол, в спасительную темноту переулка.

Я бежал назад, в свою золотую клетку, в свой склеп, ощущая, как внутри выгорает всё живое. Лия так и не подняла глаз. Она так и не узнала, что в десяти метрах от неё сидел я.

Я вернулся в свою комнату через то же окно ровно за пять секунд до того, как охранник вернулся на пост.

— Всё тихо? — спросил он через дверь, даже не заходя внутрь.

— Тише, чем в гробу, — ответил я, глядя в потолок и чувствуя, как по щеке катится единственная, обжигающая слеза.

Сегодня я умер во второй раз. И эта смерть была гораздо мучительнее первой.

Часы превратились в сплошной, густой кошмар, где время застыло. Я заперся в своей комнате, игнорируя стук охранников в дверь и их сухие вопросы о моем самочувствии.

— Ей всё равно, — шептал я. — Ей всегда было плевать.

Эта мысль впилась в мой мозг ядовитым жалом и отказывалась уходить. Образ Лии в баре — её смех, её улыбка, адресованная тому ничтожеству с фальшивым оскалом, — стоял перед глазами. Я представлял, как она узнала о моей смерти. Наверное, она даже не проявила никаких эмоций. Может, просто на мгновение замерла, кивнула и почувствовала облегчение? Свободу? Наконец-то этот сумасшедший, вечно преследующий её своей тяжелой, удушающей заботой, исчез. Наконец-то сцена очищена для новых актеров. Эта догадка приносила физическую боль. Моя любовь к ней была океаном, в котором я тонул каждый день, а она просто стояла на берегу и ждала, когда я окончательно скроюсь под водой, чтобы пойти по своим делам.

Я схватил со стола стеклянный стакан и с силой швырнул его в стену. Осколки брызнули в разные стороны, один из них задел мою щеку, оставив тонкий кровавый след.

— Как мне вытравить тебя из себя? — хрипел я, сползая по стене на пол. — Как вырвать это сердце, которое продолжает звать твое имя, даже когда ты танцуешь на моей могиле?

Я любил её так сильно, что это пугало меня самого. Это не было здоровым чувством. Это была болезнь, одержимость, проклятие. Я задавал себе один и тот же вопрос, и он эхом отдавался в пустой комнате:

Как мне жить?

Если я не могу подойти к ней, не могу коснуться её волос, не могу даже надеяться на её взгляд — зачем мне это фальшивое существование под присмотром наемников? Я — тень, запертая в золотом склепе. И самое страшное, что эта тень продолжает ревновать, продолжает ненавидеть каждого, кто смеет дышать с ней одним воздухом.

Я ненавидел того парня из бара. Я ненавидел охрану за дверью. Я ненавидел Машу и Максима за их «план спасения». Но больше всего на свете я ненавидел себя — за то, что даже сейчас, зная (как мне казалось), что она меня никогда не любила, я был готов отдать остаток своей жалкой, призрачной жизни за одну её искреннюю слезу по мне.

— Ты счастлива, Лия? — прошептал я в темноту, закрывая глаза. — Тебе наконец-то спокойно без меня?

Я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно ломается. Любовь, лишенная надежды, превращалась в чистый, концентрированный яд. И этот яд теперь был моей единственной пищей. Я не знал, как справляться. Я не знал, как дышать. Я просто знал, что эта ярость — единственное, что не дает мне окончательно раствориться в небытии.

За дверью послышались тяжелые шаги охранника.

— Данил Сергеевич, пора обедать. Откройте.

— Убирайтесь, — глухо ответил я, сжимая кулаки.

Я хотел мстить. Хотя кому мне мстить? Ей за то, что она живет? Или себе за то, что не могу умереть по-настоящему? С каждым часом моя злость росла, заслоняя собой всё остальное. Я больше не хотел быть жертвой. Если мир решил, что меня нет, значит, я могу стать кем-то другим. Кем-то, кто не знает жалости.

Но даже в этом черном пламени гнева, где-то на самом дне души, продолжал тлеть крошечный, издевательский огонек любви, который я никак не мог погасить. И это была самая страшная пытка из всех возможных.

В доме, ставшем для меня добровольной тюрьмой, воздух, казалось, превратился в густой кисель. Любое упоминание о Лии от Макса и Маши, даже самое случайное, вызывало во мне приступ неконтролируемой агрессии. Я обрывал их на полуслове, впиваясь пальцами в подлокотники кресла, пока костяшки не белели, и рычал что-то невнятное, лишь бы заглушить звон её имени в своих ушах.

Ночью, глядя в темный потолок, я прокручивал в голове ту сцену в баре. Её смех, её легкость. А потом вспоминал тот вечер в ресторане, когда она, по моей просьбе, играла роль моей девушки. Она делала это так виртуозно, так искренне — каждый взгляд, каждое случайное касание руки — что я сам, черт возьми, тогда поверил в эту ложь. Лия была мастером масок. Она умела прятать истину за безупречным фасадом.

А что, если тот смех был лишь очередным спектаклем? Что, если она играет роль для тех, кто может за ней следить? Или для самой себя, чтобы не сойти с ума? Мне нужно было убедиться. Снова. Даже если это стоило бы мне жизни.

Обмануть охрану во второй раз оказалось проще, чем я думал. Они привыкли к моей апатии, к тому, что я часами сижу неподвижно. Тенью я выскользнул из дома, растворяясь в вечернем полумраке города, который официально считал меня покойником.

И вот я снова здесь. Тот же пряный воздух. Я занял свой «пост» — дальний столик в самой густой тени, спиной к залу. Сердце колотилось в горле, каждый вдох давался с трудом.

Я ловил её отражение в темном стекле витрины напротив, иногда осторожно, на миллиметр, поворачивал голову, когда она отходила к другому краю зала.

Лия обслуживала какую-то девушку, которая сидела за барной стойкой. Сама Лия выглядела пугающе бледной, почти прозрачной в этом неоновом свете, словно жизнь по капле вытекала из неё. Тяжелые тени залегли под глазами, подчеркивая нездоровую худобу лица. Но страшнее всего были её движения. Она работала механически, как заведенная кукла. В какой-то момент она просто замерла со стаканом в руке, уставившись в одну точку в пустоте. Её взгляд был направлен в никуда — глубокий, полный немой боли и какой-то запредельной усталости. Она «зависла» на несколько долгих секунд, выпадая из реальности, пока клиентка не окликнула её. Лия вздрогнула, нацепила на лицо дежурную, вымученную улыбку, которая больше походила на гримасу, и быстро отошла.

Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось. Это не была игра. Ту боль, которую я видел в её секундном забытьи, нельзя было сыграть.

Тот парень, что крутился возле неё в прошлый раз… Я его не мог разглядеть. Его не было.

Я сидел, судорожно постукивая пальцами по столу. Мне хотелось вскочить, подбежать к ней, схватить за плечи и прижать к себе. Но я продолжал сидеть, пригвожденный к стулу осознанием собственной жестокости. Я смотрел, как она, пошатываясь от усталости, неохотно разговаривает с клиенткой, и понимал: моя смерть убивает её медленнее, но вернее, чем пуля убила бы меня.

И в этой тишине моего убежища в углу бара я осознал — мы оба были призраками. Только я прятался от людей, а она — от самой себя.

Я вышел из ресторана, и ночной воздух ударил мне в лицо, словно холодная пощечина. Улицы города, умытые тусклым светом фонарей, казались декорациями к чужому фильму, где я был лишь незваным зрителем. Я шел быстро, засунув руки в карманы куртки, пытаясь сбежать от собственного сердца, которое в груди колотилось так, будто хотело пробить ребра.

Едва я завернул за угол в неосвещенный переулок, как тень впереди ожила.

Резкий рывок, удар плечом в грудь — и я спиной влетаю в холодную кирпичную кладку. Воздух со свистом вылетел из легких. Прежде чем я успел сообразить, что происходит, чьи-то пальцы вцепились в ворот моей куртки, встряхивая меня так, что зубы клацнули.

— Ты что, скотина, совсем страх потерял?! — прорычал голос прямо мне в лицо.

Это был Макс. В неверном свете далекого фонаря его глаза казались черными провалами, полными бешенства и едва сдерживаемого желания просто прибить меня на месте. Он дышал тяжело, рвано, и я чувствовал, как его руки дрожат от ярости.

— С ума сошел! — продолжал он орать, не давая мне вставить ни слова. — Ты зачем к ней поперся?! Ты хоть понимаешь, подонок, что ты только что сделал? Мы полгода выстраивали план этой гребаной легенды! Мы по крупицам собирали твою «смерть», чтобы ты мог дышать, чтобы тебя не нашли и не закопали по-настоящему! А ты… Ты идешь туда, где тебя может узнать каждая собака!

— Пусти, — хрипло выдавил я, пытаясь оттолкнуть его руки.

— Не пущу! — Макс снова приложил меня об стену, и на этот раз затылок отозвался тупой болью. — Ты эгоист, чертов самоубийца! Ты думал о Маше? О тех людях, которые рисковали всем, чтобы вытащить тебя из той мясорубки? Одно неверное движение, один взгляд случайного знакомого — и всё! Нас всех пустят в расход из-за твоей сентиментальной прихоти!

— Я должен был её увидеть, Макс! — я сорвался на крик, и мой голос эхом отразился от стен переулка. — Ты видел её? Ты видел, во что она превратилась?! Она не живет, она существует в аду, который я же и создал!

— А ты думал, она будет танцевать и хохотать на твоей могиле?! — Макс до боли сжал мои плечи. — Мы все знали, на что шли. Ты мертв для неё!

— Она… она выглядит так, будто умирает, — тихо сказал я, и мой голос сорвался.

— Даже если и так! — Макс чуть ослабил хватку, но в его тоне по-прежнему слышался металл. — Пусть лучше она оплакивает покойника, чем погибнет вместе с беглецом. Ты не имеешь права разрушать её покой своей призрачной надеждой. Если ты еще хоть раз подойдешь к этому ресторану, я сам тебя сдам. Клянусь. Потому что я не хочу смотреть, как твоя любовь превращается в общую братскую могилу.

Он отпустил меня и отступил на шаг, поправляя куртку. Его лицо снова стало непроницаемой маской профессионального солдата, но я видел, как ходят желваки на его скулах.

— Идем, — бросил он через плечо, направляясь к припаркованной в тени машине. — Маша уже на грани истерики. И не дай бог тебе выкинуть что-то подобное еще раз. В следующий раз я не буду тебя ловить. Я просто дам им тебя найти.

Я остался стоять в тени, прижимаясь затылком к шершавому кирпичу. В голове пульсировала одна и та же мысль: я увидел её боль, но теперь я был заперт в собственной клетке еще надежнее, чем раньше. Тюрьма из лжи, которую я сам построил, захлопнулась окончательно.

***

Прошло 4 дня. 31 декабря. Смысл жизни? Это понятие казалось мне теперь чем-то из области фантастики, чем-то, что бывает только у людей с пульсом и будущим. Мой мир сжался до размеров дивана и мерцающего экрана телевизора, на котором сменяли друг друга бессмысленные картинки: новости, которые меня не касались, шоу, которые вызывали лишь тошноту. Я ел механически, не чувствуя вкуса еды, просто, чтобы заглушить ворчание желудка. Если бы год назад мне — человеку, привыкшему держать судьбу за горло — сказали, что я буду прозябать вот так, овощем в убежище, я бы рассмеялся этому безумцу в лицо. Но сейчас… сейчас мне было плевать даже на документы, которые я должен был заполнять для компании. Зачем она мне, если внутри — выжженная пустыня?

Я сидел в полумраке гостиной, уставившись в экран, когда тишину квартиры разрезал приглушенный голос Макса из соседней комнаты. Дверь была приоткрыта лишь на узкую щель, но в этой мертвой тишине каждое его слово било, как молот по наковальне.

Он с кем-то разговаривал по телефону. Тон был развязный, хвастливый, совершенно непохожий на тот серьезный голос, которым он отчитывал меня в переулке.

— Да, ага… Ну ты прикинь, — донесся его смешок. — Представляешь, я такую девчонку недавно подхватил… сижу, значит, у нее, чай пью, всё на мази. И тут, блин, заходит наша «звезда». Я прям обалдел.

Про кого он говорит?

— Ага, та самая Риверс. Ха, фамилия какая дурацкая, вечно она из себя что-то строила, — продолжал Макс. — Ну, я ей и впаял по первое число. Сказал всё, что думаю. Мол, это она виновата, что он в землю лег. Что из-за её заскоков такого парня подставили. Какая умора была… Стояла как мешком прибитая, губы трясутся. Прям бальзам на душу.

Мир вокруг меня на мгновение ослеп от вспышки яростного, белого света.

Что он сказал?.. Этот подонок… Мой друг, человек, которому я доверил свою жизнь, пошел к ней? Пошел к Лии, чтобы добить её? Чтобы вскрыть её и без того кровоточащую рану и засыпать её солью?

Я поднялся с дивана. Мои движения больше не были вялыми. Это была грация хищника, который слишком долго голодал и теперь увидел цель.

Я не просто вошел — я вышиб дверь в его комнату ударом ноги, так что она с грохотом отлетела к стене.

Макс подпрыгнул на стуле, телефон едва не выскользнул из его пальцев. Его глаза расширились, когда он увидел меня — бледного, с безумным блеском в глазах и сжатыми до хруста кулаками.

— Повтори, — мой голос был тихим, но в нем слышался скрежет металла по стеклу. — Повтори еще раз, что именно ты ей сказал, мразь. Говори всё! — взревел я, прижимая его к столу. — Каждое слово! Что ты сделал с Лией?!

После рассказа голос Макса затих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

Я сидел за столом, вцепившись пальцами в волосы и спрятав лицо в ладонях. Кожу жгло от осознания того, что произошло. Каждое слово Макса, которое он только что пересказал с какой-то извращенной гордостью «спасителя», теперь медленно убивало меня.

Он зажал её в угол своим авторитетом, своей ложью, своим жестоким, холодным прагматизмом.

«Это ты виновата…» — эти слова пульсировали у меня в висках.

«Он защищал тебя, а ты? Ты просто живешь, дышишь, пока он гниет в сырой земле из-за твоих капризов…»

— Что же ты наделал, дурак?.. — выдохнул я в пустоту своих ладоней. Мой голос прозвучал как надтреснутый шепот, полный бесконечной горечи. — Что же ты наделал…

Я ясно, до галлюцинаций, представил Лию в тот момент. Я видел её огромные, полные ужаса глаза, в которых отражался этот приговор. Она и так была на грани, она и так едва держалась за реальность, а Макс просто столкнул её в бездну. Он не просто солгал ей — он вложил ей в руки воображаемый нож и заставил поверить, что это она нанесла мне смертельный удар.

— Я сделал то, что нужно! — огрызнулся Макс, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он мерил комнату шагами, нервно потирая кулаки. — Она испугана, да. Но она в безопасности!

— В безопасности? — я медленно поднял голову. Мои глаза, покрасневшие от бессонницы и ярости, впились в него. — Ты называешь это безопасностью? Ты выжег ей душу, Макс. Ты заставил её каждое утро просыпаться с мыслью, что она — убийца человека, который спасал ее. Она писала мне в письме, что очень благодарна мне за все…

Макс замер, наткнувшись на мой взгляд. В комнате снова повисло тяжелое молчание.

Я понимал Лию лучше, чем кто-либо. Её хрупкое благородство, её склонность к самопожертвованию… Теперь она будет не просто оплакивать меня. Она будет ненавидеть свое отражение в зеркале. Она будет винить каждый свой вздох, каждый съеденный кусок хлеба, потому что «меня нет, а она — причина моей смерти». Это не жизнь. Это медленная казнь, которую мой лучший друг устроил ей за моей спиной.

— Ты думал, что спасаешь меня, — сказал я, поднимаясь со стула. Ноги казались ватными, но в груди росла холодная, твердая решимость. — Но ты только что уничтожил всё, ради чего я согласился на этот цирк с «гибелью». Какой смысл в моей свободе, если она заперта в клетке из вины, которую ты ей сковал? Она не будет нести этот крест, Макс. Не из-за твоей лжи, — я направился к выходу из комнаты, плечом задев застывшего друга.

— Эй, ты куда? — Макс попытался схватить меня за руку, но я стряхнул его ладонь с такой силой, что он пошатнулся.

— Убирайся отсюда, — бросил я, не оборачиваясь. — Уходи, пока я не забыл, что ты когда-то вытащил меня из огня.

Я должен был рассказать ей всё. Лично. Глаза в глаза. Даже если после этого мир рухнет. Но я сделал это слишком поздно. Непростительно поздно.

Сразу после того скандала я выскочил из квартиры. Дорога до их с подругой дома казалась бесконечной, хотя я выжимал из мотора всё, что было можно. Город расплывался за окном серыми полосами, а в голове стучала только одна мысль:

«Только бы успеть. Только бы она ничего не натворила».

Когда я наконец доехал до их многоэтажки, у меня тряслись руки. Я взлетел на нужный этаж, минуя лифт, и буквально набросился на дверь их квартиры.

Я звонил и звонил. Сначала короткими нажатиями, потом зажал кнопку, и этот противный, надрывный треск заполнил весь коридор. Тишина. Никто не отвечал. Я прижался ухом к холодной двери, пытаясь уловить хоть какой-то шорох, звук шагов или плач. Ничего. Гробовое молчание.

В этот момент меня накрыл настоящий, первобытный ужас. В голове начали всплывать самые страшные картины: распахнутое окно, таблетки, полная ванна воды… Если она поверила, что я мертв по её вине… Нет, она умная девочка… Я уже отступил на шаг, сжимая кулак и примеряясь, куда ударить, чтобы выбить замок. Я был готов крушить эту дверь, плевать на полицию и соседей.

— Чего ты трезвонишь-то, милок? С ума сошел? — раздался скрипучий голос откуда-то сбоку.

Я резко обернулся. Из соседней квартиры выглянула старушка в застиранном халате. Она смотрела на меня с подозрением и легким раздражением.

— Где они? Ну, хозяйки квартиры? — выпалил я, едва сдерживая тяжелое дыхание. — Лия… девушка из этой квартиры, где она?

Старушка недовольно поджала губы, оглядывая мой взъерошенный вид.

— Не дома она, по-моему. Давно уже. Минут сорок как ушла, — прошамкала она, придерживая дверь своей квартиры. — Красивая, в гости видимо.

Сорок минут. Я опоздал всего на сорок минут, но в моем положении это ощущалось как целая вечность. Она ушла. И я понятия не имел, куда она могла пойти. К тому парню?

Снег падал лениво, почти издевательски, укрывая город белым саваном, пока я стоял в пустом подъезде этого дома. В воздухе пахло мандаринами и хвоей — запахами чужого праздника, который для меня в ту минуту превратился в прах. В голове пульсировала одна единственная мысль: её здесь нет.

Я резко развернулся, едва не сбив поднимающегося какого-то соседа с огромными пакетами. Новый год. Она ведь могла пойти к родителям. Эта догадка обожгла меня сильнее ледяного ветра, ударившего в лицо, когда я выскочил на улицу. Сумерки стремительно сгущались, превращая город в лабиринт из длинных теней и неоновых огней. Я гнал машину по заснеженным улицам, не замечая светофоров, чувствуя, как внутри натягивается струна, готовая вот-вот лопнуть.

Дом её родителей встретил меня глухим молчанием. Мне повезло — здесь еще не успели поставить современные домофоны, только старый кодовый замок. Пальцы едва слушались, нажимая на затертые кнопки. Щелчок. Холодный воздух подъезда пах сыростью и пылью десятилетий.

Я взлетел на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось в горле. Взгляд замер на двери — она была приоткрыта.

— Лия? — прошептал.

Я ворвался внутрь, и мир вокруг меня застыл. Прямо на кухне, в лучах тусклого света, лившегося из кухни, лежала женщина. На полу расплывалась густая, тяжелая красная лужа, безжалостно пачкая светлый ковер. Она была неподвижна.

— Лия! — закричал я, уже не таясь.

Я метался по комнатам, распахивал двери, заглядывал в каждый угол. В гостиной всё еще мигала гирлянда на елке, отражаясь в пустых бокалах на столе. Тишина была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Никого. Лии не было.

Ужас, холодный и липкий, сковал мои легкие. Я выбежал на улицу, едва не сорвав дверь с петель. Где её искать в этом предпраздничном хаосе? Я бежал наугад, прочесывая взглядом дворы, пока не замер. Она сидела прямо на снегу. На ней было то самое вечернее платье — шелковое, изумительное, которое покупал я, совершенно нелепое здесь, в грязи и холоде. Её плечи мелко дрожали, а голова была опущена. Я подошел ближе и почувствовал, как мое сердце буквально разрывается на части. Её руки… тонкие пальцы были по локоть в крови. Красное на белом снегу. Красное на нежном шелке.

Она тихо, надрывно всхлипывала, глядя на свои ладони, словно не узнавала их. Я медленно подошел к ней, и аккуратно погладил ее по голове.

— Тише… — прошептал я, понимая, что мой голос дрожит

— Нет, такого не может быть… Уходи! — закричала она, закрывая уши руками. — Уходи, ты ненастоящий! Ты умер из-за меня, Данил! Тебя нет!

Она протянула дрожащую руку и коснулась моей щеки. Я притянул её к себе, обнимая так крепко, как только мог, стараясь закрыть собой от этого черного неба, от ледяного снега и от того кошмара, что остался в квартире на втором этаже. Она была ледяной, но в моих руках казалась хрупким, раненым птичьим крылом.

Это мгновение казалось нереальным, вырванным из контекста жизни. Я не понимал, что произошло, кто посмел разрушить её мир так жестоко и цинично.

Глава 34. Зазеркалье вины

Семь дней. Ровно одну неделю назад мир взорвался разноцветными огнями, и люди кричали друг другу поздравления под звон бокалов. Для меня этот новый год стал не началом, а финалом. Рубежом, за которым осталась вся моя прежняя жизнь.

Я сидела за кухонным столом, уронив голову на скрещенные руки. Дерево под пальцами казалось ледяным. За окном кружилась январская пыль, и серый свет зимнего дня нехотя пробивался сквозь занавески. В доме пахло лекарствами, старой бумагой и хлоркой.

Прошла ровно неделя с тех пор, как не стало мамы.

Рядом со мной, почти не дыша, сидел Даня. Его ладонь медленно и ритмично скользила по моим волосам, почти не касаясь головы.

Два месяца. Столько времени он был мертв для меня, и вот уже неделя, как он вернулся из небытия. Столько перемен, столько сокрушительных истин обрушилось на меня разом, что я перестала понимать, где заканчивается кошмар и начинается реальность. Папа, узнав о смерти мамы, сорвался из командировки в тот же час. Теперь он был в соседней комнате — тень самого себя, запертая в тишине своего горя. А я… я тонула в деталях. В тех самых мелочах, которые раньше казались фоном, а теперь превратились в кровоточащие раны.

Мама больше никогда не заварит свой любимый чай — тот самый, с бергамотом, чей аромат наполнял кухню по утрам. Больше не будет тех хрустящих печений, которые она покупала к случаю. Она больше не присядет в свое любимое кресло в зале, поправляя плед на коленях. Никогда больше не будет обсуждений планов на лето — как обязательно поедем на юг, к морю, чтобы просто дышать соленым воздухом и ни о чем не думать. «Никогда» — самое страшное слово в человеческом языке. Оно захлопывается, как крышка гроба, и в нем нет ни щелочки для надежды. Я больше никогда не сяду с ней рядом. Не посмотрю в её глаза, в которых всегда было столько тихой любви. И больше всего меня душил стыд. Он разрастался внутри, как ядовитая опухоль.

Как же мне было стыдно перед ней… Всю дорогу, все эти годы я кормила её ложью и обидой. В конце концов я построила перед ней образ «хорошей дочери», прилежной девочки, которая работает в какой-то солидной компании, делает карьеру и строит светлое будущее. Моей настоящей работой была смерть. Я была профессионалом в том, чтобы отнимать жизни, в то время как она молилась за мою. Я даже не успела поговорить с ней по-человечески в последний раз. Я съехала от родителей, оборвала нити, убеждая себя, что так я их защищу. Я думала, что, если буду далеко, моя тьма не коснется их светлого мира. А в итоге? В итоге я сделала только хуже. Моя «защита» превратилась в предательство. Я оставила её одну в тот момент, когда была нужна больше всего.

— Это всё из-за меня! — выкрикнула я.

Я с силой ударилась лбом о стол, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в теле была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Я чувствовала, как рука Дани на мгновение замерла. Он не отстранился, не испугался моей вспышки, но в его жесте появилось нечто бесконечно печальное. Он понимал, что никакие слова сейчас не достигнут дна той пропасти, в которую я летела.

— Лия… — прошептал Данил. — Не смей. Не бери это на себя.

Я резко подняла голову и посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, аккуратные ногти… Руки, которые умели обращаться с оружием так же естественно, как другие держат столовые приборы. Руки, которые забирали жизни по контракту. Руки, которые недавно были в крови родного человека.

Я была ядом. Тихим, незаметным вирусом, который проник в этот чистый, мирный дом. Я думала, что строю стену между своей работой и своей семьей, но на самом деле я просто принесла тьму за собой на подошвах сапог.

— Я ведь даже не плакала на похоронах, Данил, — прошептала я, и мой голос прозвучал как скрип ржавых качелей. — Я стояла там, смотрела, как её опускают в землю, и чувствовала… ничего. Только холод. Словно я сама уже давно мертва, а это тело — просто пустая оболочка, выполняющая заученные движения.

Безысходность не накрыла меня волной — она заполнила меня медленно, как ледяная вода заполняет трюм тонущего корабля. Даня попытался притянуть меня ближе, его плечо коснулось моего, и на секунду мне захотелось спрятаться в нем, исчезнуть, раствориться в его запахе, который за эти два месяца стал для меня почти забытым сном. Но я не могла. Я не имела права на утешение.

— Папа… он ведь даже не смотрит на меня, — я уставилась в одну точку на столе. — Он думает, что я горюю так же, как он. А я сижу здесь и думаю о том, сколько лжи я нагромоздила. Мама ушла, так и не узнав, кто её дочь на самом деле.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возник образ маминого кресла в зале.

— Всё кончено, Даня, — выдохнула я в темноту своих согнутых локтей. — Я проиграла эту войну. Я никого не спасла.

— Ты не проиграла, Лия, — негромко произнес он. — Ты просто стоишь посреди руин. А на руинах всегда кажется, что жизни больше нет. Но это не так.

За окном окончательно стемнело. Январский вечер поглотил остатки света, оставив их двоих в круге бледного сияния кухонной лампы.

— Пойдем, — тихо сказал Даня через некоторое время. — Тебе нужно поспать. Хотя бы час. Я буду в соседней комнате, с твоим отцом. Мы не одни, Лия. Даже если ты очень хочешь в это верить.

Я медленно поднялась с кухонного стула. Каждое движение давалось с трудом. И на мгновение я действительно захотела последовать словам Данила — провалиться в беспамятство, где нет ни окровавленных рук, ни зияющей пустоты в груди. Но у самого порога я замерла. Я медленно обернулась.

Данил сидел в полумраке, освещенный лишь тусклым светом вытяжки. Весь его облик выражал неподъемную усталость, которую не смоет ни один сон. Я сглотнула, чувствуя, как по щеке снова ползет предательская горячая дорожка.

— Дань… — мой голос прозвучал едва слышно. — Но мы же им отомстим? Ведь правда?..

Я смотрела на него, отчаянно ища в его лице опору, ту самую нерушимую силу, которая всегда вела его вперед. Данил поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. В этот момент я вздрогнула. Его глаза, всегда такие ярко-голубые, напоминавшие летнее небо после грозы, теперь пугали своей переменой. Цвет словно вымыло из них. Они потемнели, подернулись пепельной дымкой и стали холодного, стального серого цвета — цвета застывшего свинца или предрассветных сумерек, в которых нет места надежде. Он открыл рот, собираясь что-то ответить. Я видела, как напряглись жилы на его шее, как дернулся кадык. Но слова застряли у него внутри. Вместо ответа он резко закусил нижнюю губу. В этом жесте, в этом тяжелом, потемневшем взгляде было столько невысказанной ярости и скрытой боли, что мне стало холодно. Он не обещал, не утешал и не лгал. Он просто смотрел на меня из той бездны, в которую мы оба только что рухнули, и этот серый лед в его глазах был красноречивее любых клятв.

Тишина на кухне стала почти осязаемой. Она давила на плечи, закладывала уши, заставляя слышать лишь собственное прерывистое дыхание и мерное, равнодушное тиканье.

Даня наконец разомкнул губы, и я увидела на них узкую алую полоску — он прокусил кожу до крови. Он медленно поднялся, отодвинув стул с резким, скрежещущим звуком, от которого я невольно вздрогнула. Его высокая фигура в полумраке кухни казалась огромной, почти пугающей тенью.

— Месть, Лия, это как пытаться потушить пожар бензином. Она не приносит облегчения, только разжигает еще больше огня. Она сожрет тебя изнутри, пока ты будешь гоняться за призраком удовлетворения.

— Тогда что? — я сжала кулаки от злости. — Смотреть, как убийца моей матери гуляет на свободе?

— Нет, — его голос стал тверже, но остался спокойным. — Мы будем действовать. Но с холодной головой, а не с горячим сердцем. Думаю, что твоя мама не хотела бы, чтобы ты превратилась в зверя, движимого лишь ненавистью.

Он замолчал на пару секунд, прежде чем продолжить.

— Мы найдем Аверина. Мы сделаем так, чтобы он не смог больше никому причинить вреда. Это не будет местью в том виде, в каком ты себе это представляешь. Это будет… восстановление порядка. И это требует терпения, Лия. И ума. И главное — не превращать себя в его подобие. Твоя мать заслуживает не слепой ярости, а того, чтобы её убийца получил по заслугам. По-настоящему. И ты должна остаться собой, чтобы это увидеть, — Данил повернулся к окну. — А теперь иди спать, — почти нежно произнес он, но в его нежности теперь чувствовался металл.

Я медленно побрела по темному коридору, касаясь кончиками пальцев прохладных обоев. Дверь в зал была плотно закрыта. Я замерла перед ней на мгновение, затаив дыхание. За этой тонкой преградой из дерева была сосредоточена вся боль моего отца. Я отчаянно надеялась, что он спит — что тяжелое забытье хоть ненадолго вырвало его из реальности, где его мир рухнул в одночасье.

— Пожалуйста, папа, только не мучай себя… — прошептала я одними губами. Но в глубине души я знала: он не спит. Он, должно быть, сидит в кресле, глядя в одну точку, и перебирает в памяти моменты, которые больше никогда не повторятся.

В груди снова что-то болезненно щелкнуло, словно старая рана, которая так и не затянулась, внезапно разошлась по швам. Память — жестокая штука. Она не выбирает удобное время. Она просто бьет под дых, когда ты меньше всего к этому готов. Перед глазами всплыл образ мамы. Моей настоящей мамы. Той, чье лицо я пыталась стереть из памяти все эти годы своего добровольного изгнания. Внезапно на меня обрушилась лавина воспоминаний: мой дерзкий уход, те злые, колючие слова, которые я бросала им в лицо перед тем, как захлопнуть дверь на долгие годы. Я ведь так гордилась своей «независимостью», своей обидой, которую берегла как сокровище. Сколько лет я потеряла? Сколько звонков сбросила, сколько писем оставила без ответа? Я злилась на них за то, что они «не понимали», за то, что жили своей жизнью. А теперь… Теперь я стояла в этом темном коридоре и понимала, что время — это единственный ресурс, который невозможно вернуть.

Я вошла в свою комнату и, не зажигая света, рухнула на кровать прямо в одежде. Потолок казался низким, давящим.

— Прости меня, мам… — сказала я, закрывая глаза. Но ответа не было.

Стоило мне закрыть глаза, как реальность выскользнула из-под ног, и я оказалась в бесконечном коридоре нашего дома. Но это был не тот дом, который я знала. Стены здесь пульсировали, словно живая плоть, покрытая липким серым налетом. С потолка медленно, с тягучим звуком падали капли чего-то черного и густого, мгновенно разъедая половицы. Воздух был пропитан запахом старых лилий и ржавого железа. Я шла вперед, ведомая не своей волей, а чьим-то ледяным взглядом, который сверлил мне спину. Впереди, в самом конце коридора, стояло старое ростовое зеркало в треснувшей позолоченной раме. Перед ним спиной ко мне сидела фигура.

— Мама? — мой голос прозвучал как хруст сухих костей.

Фигура не шелохнулась. На ней было то самое платье, в котором я видела маму в последний раз, но ткань была пропитана грязью и сырой землей. Я подошла ближе, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

— Мама, прости меня… Я не должна была… — я протянула руку, чтобы коснуться ее плеча, но в этот момент зеркало передо мной пошло рябью.

Вместо отражения мамы я увидела себя. Но это была не та Лия, что лежала сейчас в постели. Из зеркала на меня смотрело существо с мертвенно-бледной кожей, по которой, словно черви, ползли черные вены. Глаз не было — на их месте были две бездны, из которых медленно сочилась густая, темная кровь. Опять она! Когда же она оставит меня в покое?

Та, другая «Лия», медленно повернула голову. Ее шея хрустнула с таким звуком, будто ломались сучья в лесу. Она улыбнулась, и я увидела, что ее рот полон осколков битого стекла вместо зубов.

— Ты пришла за местью? — прошипела она, и этот голос отразился от стен миллионами издевательских эхо. — Посмотри, что ты принесла с собой.

Она указала вниз. У моих ног лежала моя мама. Ее глаза были широко открыты, в них застыл бесконечный ужас, а из раны на груди вместо крови вытекала густая серая зола. Рядом, скорчившись, сидел папа. Он был прозрачным, как дым, и пытался собрать эту золу своими дрожащими руками, но она просыпалась сквозь пальцы.

— Ты убила их своей ненавистью еще до того, как они нажали на курок, — прохрипела «Лия». — Ты бросила одну, ты не успела спасти другую. Твоя месть — это просто способ не смотреть на свои окровавленные руки.

Она вдруг рванулась из зеркала, впиваясь своими когтистыми, ледяными пальцами в мое горло. Ее лицо оказалось в сантиметре от моего.

— Хочешь крови? — взвизгнула она, и ее челюсть неестественно отвисла, обнажая черную пустоту внутри. — Тогда пей!

Коридор внезапно заполнился багровой жижей. Она поднималась всё выше, затапливая комнату, забиваясь мне в рот и нос. Я пыталась закричать, но вместо крика из моего горла вырывались лишь хрипы и пузыри крови. Стены начали сжиматься, зеркало лопнуло, и тысячи острых осколков вонзились в мою кожу.

В этот момент я увидела Данила. Он стоял чуть поодаль, совершенно спокойный, и просто наблюдал, как я тону в этом кровавом месиве.

— Спи, Лия, — произнес он, и его голос был тише шепота смерти. — Баю бай, засыпай…

Горло обожгло огнем, и я рванулась вверх, захлебываясь собственным криком, который в реальности превратился в хриплый, надрывный стон. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а перед глазами все еще стояла та, другая «Лия».

— Это просто сон.

Теплые ладони легли мне на плечи, и я вскрикнула, дернувшись в сторону. Тьма комнаты на мгновение показалась мне продолжением того кровавого коридора.

— Уйди! Не трогай меня! — прохрипела я, отбиваясь от невидимых осколков зеркала.

— Посмотри на меня. Это я. Данил.

Свет настольной лампы резанул по глазам. Я зажмурилась, тяжело дыша, и постепенно осознала, что сижу на своей кровати, а передо мной на корточках сидит Даня. Его лицо было бледным в неверном свете лампы, но взгляд оставался пугающе спокойным, почти изучающим.

— Ты кричала так, будто тебя режут заживо, — негромко произнес он. — Весь дом подняла бы, если бы твой отец не выпил те капли, что я ему оставил.

Я прижала ладони к лицу. Пальцы дрожали.

— Она была там… — выдавила я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. — Другая я. Она сказала, что я принесла с собой смерть. Что моя месть — это просто ложь.

Данил не отвел взгляда. Он медленно протянул руку и убрал прилипшую прядь волос с моего лба. Его прикосновение было лишено нежности — это было прикосновение хозяина, проверяющего исправность своего инструмента.

— Сны — это мусор, который выбрасывает мозг, когда не может справиться с реальностью, — его голос был ровным, гипнотическим.

Я подняла на него глаза, полные слез и остатков того первобытного ужаса.

— Ложись. Тебе нужны силы, — Данил коснулся моей щеки и вытер слезу.

Глава 35. Правосудие. Даниил Вольф

Я смотрел на Лию и видел в её глазах тот же пожар, который когда-то едва не испепелил меня самого. Месть. Это чувство обманчиво: оно кажется топливом, но на самом деле оно — кислота, разъедающая тебя изнутри. Она хотела уничтожить Марка Аверина, и, видит Бог, у меня было в десять раз больше причин желать им долгой и мучительной смерти. Но я не мог позволить эмоциям диктовать условия. В нашем деле тот, кто идет на поводу у гнева, совершает ошибку. А ошибка — это роскошь, которой у нас нет.

Мне было жаль её. Эта хрупкая девочка, ставшая тенью самой себя, заслуживала покоя, а не войны. Но чтобы дать ей этот покой, мне нужно было сделать шаг, который я откладывал слишком долго.

Пришло время воскреснуть для кое-каких людей. Я должен был прояснить ситуацию. Расставить точки, которые остались висеть в воздухе после того дня, когда они списали меня в утиль. Аверины были уверены, что Вольф кормит червей, что их тайна похоронена вместе со мной. Пришла пора показать им, что призраки умеют возвращаться и требовать долги.

Дорога к их загородному участку казалась долгой. У ворот меня встретила охрана — новые лица, которые не знали, кто я такой.

— Территория закрыта. Проваливай, — бросил один из них, лениво положив руку на кобуру.

— Передай Владимиру Николаевичу, что Вольф приехал забрать своё, — ответил я, опуская стекло.

Охранник изменился в лице. Фамилия «Вольф» в этих кругах всё еще имело вес, даже если оно ассоциировалось с покойником. Он нервно схватился за рацию. На том конце возникла долгая пауза. Я представлял, как старик Аверин в этот момент давится своим коньяком, не понимая, то ли это дурной розыгрыш, то ли его прошлое решило постучать в дверь.

В итоге ворота медленно поползли в стороны. Я шел по знакомым коридорам их особняка, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом. Я чувствовал себя хищником, который вернулся в родные джунгли, чтобы перегрызть глотки тем, кто пытался его выжить. Дверь в кабинет открылась. Владимир Николаевич Аверин стоял у окна, но стоило мне войти, как он резко обернулся. Рядом, в кожаном кресле, развалился его сын Марк. При виде меня он вскочил, и его спокойствие испарилась в ту же секунду, сменившись животным страхом.

— Данил Сергеевич?.. — голос отца Марка дрогнул, но он тут же взял себя в руки, надевая маску гостеприимства. — Это… это невероятно. Мы ведь были уверены… нам доложили, что ты не выжил.

Он шагнул навстречу, растягивая губы в фальшивой улыбке, готовый предложить мне выпивку, дружбу и забвение всех старых обид.

— Как ты уцелел? Где был всё это время? Мы можем начать всё сначала, Вольф. Ты же знаешь, я всегда ценил твою преданность…

Его лепет вызывал у меня тошноту. Я проигнорировал протянутую для рукопожатия руку и прошел вглубь комнаты. Вежливость этого человека была пропитана ядом.

— Хватит, Владимир Николаевич, — мой голос прозвучал как лязг металла. — Я здесь не для того, чтобы вспоминать былые времена или пить ваш паршивый виски.

Я перевел взгляд на Марка. Я смотрел на него долго, тяжело, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. Марк отвел глаза, не выдержав этого взгляда.

— Мы пришли к моменту истины, — произнес я, обращаясь к ним обоим, но не спуская глаз с сына. — Вы думали, что мертвые не рассказывают сказок? Ошиблись. Мертвые возвращаются, чтобы закончить главу, которую вы забыли закрыть. И поверьте, финал вам очень не понравится.

Я медленно подошел к его столу, сокращая дистанцию до минимума. В кабинете повисла тяжелая, душная тишина. Я чувствовал запах дорогого табака и страха, который исходил от Авериных, как бы они ни старались его скрыть. Я оперся ладонями о край дубового стола и посмотрел Аверину-старшему прямо в глаза.

— Вопрос только один: как вы собираетесь оплачивать долг?

Владимир Николаевич нахмурился, в его глазах промелькнуло искреннее недоумение. Он явно ожидал, чего-то другого.

— Долг? Данил, если речь идет о деньгах за твое молчание или за те неудобства, что ты претерпел за те годы… назови сумму. Мы не обидим тебя.

Я не выдержал и коротко, сухо рассмеялся.

— Вы думаете, я пришел сюда просто за деньгами? — я выпрямился и перевел взгляд на Марка. Тот сидел неподвижно, но в его глазах застыла холодная, черная злоба. — Нет, Владимир Николаевич. Я говорю о долге крови. О долге, который ваш сын накопил за вашей спиной, пока вы играли в большого политика.

Аверин-старший перевел взгляд с меня на сына.

— О чем он говорит, Марк?

Марк не ответил. Он лишь сильнее сжал подлокотники кресла.

— Ваш сын решил, что он всемогущий, — в моем голосе зазвенела сталь. — Он убил женщину. Мать Лии Риверс. Сама Лия работала на Кольцову и знала слишком много, но это не давало ему права на курок. Но Марку этого показалось мало. Большое количество времени он не давал Риверс дышать. Запугивания, преследования, угрозы… Он превратил её жизнь в бесконечный кошмар, надеясь, что она сломается или исчезнет, как и её мать.

Владимир Николаевич медленно осел в свое кресло. Он посмотрел на Марка так, будто видел его впервые.

— Ты… Ты сделал что? — прошептал он. — Ты убил человека? Без моего ведома? Подставил нас под удар из-за какой-то девчонки?

Отец взорвался. Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула хрустальная пепельница.

— Идиот! Ты понимаешь, что ты натворил?! Я годами выстраивал репутацию, я зачищал за тобой каждый твой грязный след, но это… это уже за гранью! Ты втянул нас в мокруху, о которой я даже не знал!

Марк наконец поднял голову. На его лице не было ни капли раскаяния. Напротив, он смотрел на отца с такой неприкрытой ненавистью, что даже мне стало не по себе. В этом взгляде читалось презрение к «старым методам» отца и ярость на то, что его отчитывают как мальчишку.

Затем он перевел этот горящий взгляд на меня.

— Ты должен был сдохнуть в канаве, Вольф, — выплюнул Марк сквозь зубы. — И она должна была сдохнуть вместе со своей матерью. Вы — просто мусор под ногами. И если отец боится запачкать руки, это не значит, что я буду терпеть вас рядом.

— Замолчи! — взревел Владимир Николаевич, но Марк даже не вздрогнул.

Я стоял и смотрел на этот семейный разлад, понимая одну простую вещь: Аверин-старший был опасен, потому что он был умен. Но Марк был опасен, потому что он был безумен. И теперь, когда тайна раскрыта, назад пути нет.

— Теперь вы знаете, какой на вас долг, — сказал я, обращаясь к отцу, но продолжая сверлить взглядом сына. — И поверьте, Лия Риверс — не та, кто забудет об этом. И я тоже. Охраняйте своего щенка получше, Владимир Николаевич. Потому что, если мы не решим этот вопрос, в следующий раз я приду не разговаривать.

Владимир Николаевич понимал, что ситуация вышла из-под контроля. Перед ним стоял не просто выживший боец, а человек, чьё имя заставляло содрогаться даже самых дерзких верхушек криминального мира. Вольф был не просто наёмником — он был символом власти, самой уважаемой и пугающей фигурой в городе. Его возвращение означало одно: баланс сил только что рухнул.

— Данил… — голос старшего Аверина звучал глухо. — Ты знаешь, как я уважаю тебя и твои принципы. Если бы я знал, что этот… — он яростно кивнул в сторону Марка, — творит такое самовольство, я бы пресек это в зародыше. Убитая мать, преследование девчонки… Это не наш масштаб. Это дешево. Это грязно.

Я молчал, позволяя тишине давить на них. В этом кабинете сейчас решалась судьба их фамилии, и они это чувствовали.

— Уважение не вешается на стену как трофей, Владимир Николаевич, — холодно произнес я. — Оно подтверждается поступками. Ваш сын нарушил кодекс. Он тронул гражданских, он привлек ненужное внимание, и он… он заставил Риверс страдать. Вы знаете, что я делаю с теми, кто переходит черту.

Марк дернулся, его лицо исказила гримаса ярости.

— Да кто ты такой, чтобы судить меня в моем же доме?! Ты — призрак! Ты никто! Отец, ты собираешься слушать этого…?

— Заткнись! — рявкнул Аверин-старший, не дав ему договорить, и на этот раз Марк действительно замолчал. — Вольф, мы оба деловые люди. Назови цену. Что мы должны сделать, чтобы этот вопрос был закрыт? Чтобы Лия Риверс была… удовлетворена?

Я сделал шаг вперед, войдя в личное пространство Владимира Николаевича.

— Одной выплаты будет мало. Во-первых, Лия получает полный пакет ваших акций компенсацию, которая обеспечит её до конца дней. Без условий. Без встречных исков.

Аверин-старший быстро закивал. Это были деньги, а деньги он отдавать умел.

— Во-вторых, — я перевел взгляд на Марка, — твой сын исчезает. Из этого города. Из этой страны. Если я увижу его лицо или услышу, что он хотя бы посмотрел в сторону Лии, я не приду к тебе за разрешением. Я просто закончу то, что должен был сделать давно.

Марк вскочил, опрокинув кресло.

— Ты меня высылаешь?! Отец, ты это слышишь?! Он диктует нам условия!

Владимир Николаевич даже не посмотрел на сына. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел холодный расчет. Он знал: если он откажет Вольфу, завтра его бизнес начнет гореть, а люди — исчезать. Против Вольфа не пойдет никто в этом городе. Авторитет Данила был непоколебим.

— Хорошо, — выдохнул Аверин-старший. — Марк уедет в Европу. Под моим личным контролем. Лия Риверс получит всё, что ты озвучил. Но что насчет тебя, Данил? Ты вернулся. Что это значит для города?

Я поправил манжеты пиджака и направился к выходу. У самой двери я обернулся.

— Для города нет. Попрошу сохранить это в тайне. Но это не значит, что старые правила не работают. И первое правило: не заставляйте меня возвращаться дважды.

Я вышел из кабинета, кожей чувствуя ненавидящий взгляд Марка. Он не смирился. Такие, как он, никогда не смиряются. Но сейчас у него не было сил. А у меня была цель.

***

Гулкий звук захлопнувшейся двери отцовского кабинета всё ещё отдавался в ушах Марка, пульсируя болью в висках. Но не столько физической, сколько жгучей, разъедающей изнутри злобой. Он шел по широким коридорам особняка, а каждый шаг эхом повторял слова Вольфа, сказанные с насмешливой, почти снисходительной улыбкой. Слова, от которых кровь закипала в жилах, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Вольф. Этот надменный выскочка, появившийся из ниоткуда и осмелившийся диктовать условия его, Марку, отцу. И, что еще хуже, появившийся рядом с ней.

— Риверс, — прошипел Марк.

Воспоминание вспыхнуло обжигая. Три года назад. Марк, тогда еще полный амбиций и веры в свой собственный проект, стоял на пороге грандиозной сделки. Это было его детище, его шанс вырваться из тени отца, доказать свою самостоятельность. Он вложил в него душу, бессонные ночи, все свои накопления. Кольцова была готова подписать контракт, казалось, удача уже улыбнулась ему.

И тут появилась она. Тогда просто молодая, дотошная, в отделе аналитики у Кольцовой. Она обнаружила крошечную, абсолютно незначительную неточность в одном из финансовых отчетов — цифру, которая могла быть объяснена одним звонком, но которую она представила своему начальству с педантичной серьезностью. Для неё это было просто «выполнение своей работы», стремление к безупречности. Для Марка… для Марка это был крах. Сама же Кольцова, в последний момент отозвала своё предложение. Мечта Марка рассыпалась в прах, оставив за собой лишь пепел и горечь. Его компания обанкротилась, его амбиции были растоптаны.

Она, конечно, получила похвалу за свою «бдительность» и, вероятно, даже не вспомнила лицо того «сомнительного» предпринимателя. Ей и в голову не могло прийти, что её рвение стоило кому-то всего. Но Марк не забыл. Он запомнил её взгляд, когда она, слегка нахмурившись, перелистывала документы, а затем с едва заметной победоносной усмешкой (как ему тогда показалось) передала их боссу. Он запомнил, как её темные волосы падали на плечи, когда она склонялась над бумагами. Для неё это был пустяк. Для него — потеря, которая определила его последующие годы, заставила снова вернуться в тень отца, смириться с ролью наследника, а не создателя.

И теперь она здесь, прицепилась к Вольфу.

— Неужели она не понимает, с кем связалась? Или ей всё равно? — думал он, глядя на свое отражение, в котором теперь не было ни тени того униженного мальчишки. — Я покажу ей, каково это — быть ничем.

На следующее утро, когда слуги уже грузили его вещи в багажник черного бронированного внедорожника, Марк чувствовал, как внутри него всё сжимается в пружину. Отец стоял рядом, его лицо было непроницаемым, а взгляд — холодным и властным.

— Ты полетишь в Берлин, Марк, — сказал он, бросая взгляд на часы. — Займешься переговорами. Никаких глупостей.

Охрана, двое массивных мужчин в темных костюмах, ждала у машины. Еще одна машина с вооруженными людьми должна была следовать за ними. Отец был настроен серьезно. Он хотел выслать Марка из страны, чтобы тот не мешал его новым планам, не вмешивался в его «важные» дела с Вольфом. Но Марк не собирался уезжать. Не сейчас. Не тогда, когда его ждала месть.

Он кивнул отцу, изображая покорность, и двинулся к машине, за ним — один из охранников. Внутри всё горело от предвкушения. Он уже давно продумывал этот план, этот побег. Долгое время он ждал подходящего момента, и сейчас, когда отец был так уверен в своей власти, этот момент настал.

Марк сел на заднее сиденье, охранник закрыл за ним дверь. Внедорожник плавно тронулся с места, выезжая с территории особняка. Отец махал рукой, стоя у парадной двери. Марк смотрел на него через затемненное стекло, и в его глазах не было ни прощания, ни сожаления. Только холодный, расчетливый блеск. Он не был пленником. Он был охотником, который лишь ждал своего часа. И этот час был очень, очень близко.

Внедорожник мягко скользил по утренним улицам, уже заполненным спешащими куда-то машинами и первыми прохожими. Охранник, сидевший рядом, был погружен в телефон, время от времени бросая быстрые взгляды в зеркало заднего вида. Второй ехал впереди, рядом с водителем. Они были уверены в своей неприступности, в идеальности маршрута, проложенного отцом. И именно эта уверенность должна была стать их слабостью.

Марк нащупал под сиденьем небольшой, плоский предмет, который спрятал там заранее. Миниатюрный глушитель связи. Несколько секунд, и он активирует его. Связь в салоне оборвётся, превращая их высокотехнологичное средство передвижения в обычную консервную банку на колёсах.

Машина свернула на одну из центральных улиц, где трафик был особенно плотным. Узкие, обшарпанные здания теснились друг к другу, перемежаясь витринами магазинов и уличными кафе. Идеальное место. Марк быстро включил глушитель. На мгновение ничего не произошло. Затем охранник рядом с ним поднял телефон к уху, его брови нахмурились.

— Алло? Что за черт… связь обрубило.

Второй охранник спереди тоже попытался связаться по рации.

— Какого…

В тот же момент Марк ударил правой ногой по спинке переднего сиденья, а левой — по колену сидящего рядом охранника. Это был отвлекающий маневр. Пока тот хватался за ушибленное место, Марк, резко дёрнув рычаг на двери, выбил блокировку.

— Стойте! — крикнул охранник, пытаясь схватить его.

Но Марк уже открыл дверь и выпрыгнул из движущейся машины. Это было рискованно. Асфальт ударил по подошвам, тело резко повело в сторону, но он устоял, перекатившись через плечо, чтобы погасить инерцию. Боль пронзила бок, но он не обратил на неё внимания.

Машина резко затормозила, с визгом шин. Охранники, чертыхаясь, пытались открыть двери, которые заклинило от удара. Марк не терял ни секунды.

Глава 36. В когтях зла

Сегодня рано утром я решила прогуляться одна, хотя знала, что это скорее попытка рассеять навязчивые мысли, чем получить хоть какое-то облегчение. Городская суета обычно успокаивала, особенно утренняя, растворяла в себе, но сейчас она лишь усиливала ощущение чуждости и одиночества. Набросив на плечи куртку, я вышла в промозглое зимнее утро. Впервые за долгое время почувствовала лёгкое покалывание тревоги, не связанное с моим горем. Это было другое чувство, более острое, инстинктивное. Ощущение чьего-то взгляда. Я ускорила шаг, моё внутреннее чутьё, отточенное годами тренировок, кричало об опасности. Слишком тихо. Слишком пусто. Даже для этого времени суток. Мои глаза шарили по углам, выискивая что-то необычное, но вокруг были лишь закрытые витрины магазинов и заснеженные улицы. Рука сжалась в кулак. Я была готова. Почти.

Когда я завернула за угол, ведущий к небольшому переулку — мой обычный короткий путь домой — воздух внезапно сгустился. Из мрака выступили две фигуры. Крупные, безликие в капюшонах, они двигались с необыкновенной, почти бесшумной координацией. Мозг мгновенно оценил ситуацию: двое, обучены, явно не грабители. Это ловушка.

— Стойте, — мой голос прозвучал твёрдо. Моя стойка мгновенно изменилась, тело напряглось, готовое к атаке или защите.

Но они не остановились. Напротив, их движения стали ещё быстрее, практически синхронно. Тот, что был слева, резко подался вперёд, пытаясь отвлечь, в то время как второй, обходя сбоку, метнул что-то. Моё периферийное зрение уловило небольшой баллончик. Рефлексы сработали идеально: я увернулась, успев сделать шаг в сторону, но едкий, сладковатый запах уже проник в лёгкие.

Сознание не сразу отреагировало. Сначала это было легкое головокружение, затем — будто мир вокруг стал плыть, цвета смазываться. Мои мышцы, такие послушные секунду назад, внезапно стали вялыми, отказываясь подчиняться. Я попыталась нанести удар ногой, целясь в колено, но удар получился смазанным, не хватало силы. Сильные руки схватили мои, скручивая их за спиной. Я боролась изо всех сил, даже когда моё тело отказывало, превращаясь в тяжёлый и непослушный груз. Локти, колени, голова — всё шло в ход, в отчаянной попытке вырваться. Я попыталась укусить, боднуть головой, нанести удар в пах, но они работали слаженно, как единый механизм. Один держал, другой наносил резкие, точечные удары. Удар в солнечное сплетение выбил весь воздух из лёгких, затем последовал точный, несильный, но парализующий удар в основание шеи.

Мир окончательно поплыл. Голова гудела, как растревоженный улей. Я чувствовала, как меня грубо волокут по асфальту, камушки впиваются в кожу сквозь ткань куртки. Затем меня подняли, небрежно. Паника забилась в груди, чистая, животная. Я пыталась кричать, но голосовые связки отказывали, издавая лишь хрип. И тут же, без церемоний, меня бросили в тёмное пространство. Удар был сильным, я ударилась головой о жёсткую поверхность, и перед глазами вспыхнули звёзды. Мои руки связали за спиной с такой силой, что запястья мгновенно онемели. На лицо опустилась грубая ткань, тугая повязка. Теперь я была лишена не только свободы движений, но и возможности видеть. Полная темнота. Полное бессилие. Я чувствовала, как моё тело обмякло, как мои собственные мышцы предают меня. Что-то холодное и жёсткое прижалось к моему рту — кляп. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая от внешнего мира. Я услышала шаги, затем звук заводящегося мотора. Машина тронулась, резко дёрнувшись. Меня швырнуло в сторону, и я почувствовала, как моё безвольное тело перекатывается по жёсткому полу. Снова я ощущаю себя добычей. Я так устала от этого…

Мне было ужасно плохо. Каждая клеточка тела ныла от слабости и тупой боли после ударов. Голова пульсировала, и я чувствовала, как нарастающая тошнота подступает к горлу. Я пыталась пошевелить запястьями, но крепкая верёвка, врезаясь в кожу, лишь сильнее впивалась в плоть. Любое движение отдавалось острой болью, но я не сдавалась. Я тянула, крутила руками, пытаясь найти хоть малейшую лазейку, хоть крошечный шанс ослабить узел. Бесполезно. Мои пальцы онемели, а верёвка стала частью меня, сдавливая и лишая чувствительности.

Пока я отчаянно дёргалась, пытаясь хоть что-то сделать, сквозь гул мотора и собственное тяжёлое дыхание, я различила голоса. Они доносились спереди, из салона машины. Разговоры. Они говорили обо мне.

— Слушай, так сколько говоришь нам за неё дадут? — прозвучал низкий, чуть хрипловатый голос.

— Двести, — ответил другой, более высокий и равнодушный.

Двести? Чего? Тысяч? Миллионов? Мозг отказывался воспринимать цифры, пытаясь осознать саму суть сказанного. Меня продают?

— М-м-м, неплохо, неплохо, — протянул хрипловатый. — И кому она сдалась? Для чего? Вроде обычная, ничего особенного. Хотя, может она в кровати зверь? — голос омерзительно посмеялся, и этот смех, грязный, похотливый, пронзил меня насквозь.

Меня моментально передёрнуло. Тошнота подкатила сильнее, и я едва сдержалась, чтобы не вырвать прямо на повязку. Эти слова, этот смех… Они были грязнее любой физической боли. Кто они? Куда меня везут? Что они собираются со мной делать? Моя ярость, ещё недавно направленная на Авериных, теперь горела холодным пламенем, угрожая сжечь меня изнутри.

Машина продолжала движение, мерно покачиваясь. Я пыталась уловить хоть какие-то звуки извне, понять направление, но всё было бесполезно. Только гул шин, шум двигателя и отрывки их разговоров, которые я больше не могла разобрать. Моё тело было обездвижено, зрение отнято, речь парализована. Шансов выбраться абсолютно не было. Полное, всепоглощающее бессилие. Я чувствовала себя пойманным зверем, беззащитной добычей, которую везут на заклание, и это было невыносимо. Я ненавидела их. Ненавидела себя за эту слабость. И эта ненависть начала оплетать моё истерзанное сердце.

Время тянулось долго. Моих руки, связанные за спиной, я теперь совсем не чувствовала, они будто стали чужими. Я не чувствовала пальцев, и это было почти так же жутко, как осознание полной неспособности хоть что-то сделать. Верёвка впивалась так глубоко, что я почти физически ощущала, как она давит на кости, перекрывая кровоток. Иногда я пыталась пошевелить плечами, просто чтобы убедиться, что они еще со мной, но любая попытка лишь усиливала ощущение собственной бесполезности.

Машина продолжала свой путь, то резко поворачивая, то подпрыгивая на кочках, каждый раз бросая моё тело из стороны в сторону. Меня кидало, как тряпичную куклу, по жёсткому полу, и я уже не различала, где заканчиваются новые синяки и начинаются старые. Я слышала скрип сидений, неясные обрывки радио, но все внешние звуки казались нереальными, отфильтрованными толщей ужаса. Их голоса иногда вновь пробивались сквозь шум. Тот, что посмеялся, снова заговорил, но теперь его слова были более резкими, отрывистыми.

— Надеюсь, она стоит своих денег. Не люблю, когда приходится возиться с дефектным товаром, — прозвучало рядом.

Товар. Дефектный. Не человек. Не личность. Просто вещь, которую можно купить, продать, использовать. Во мне закипала ярость, такая сильная, что, казалось, я могла бы испепелить их одним взглядом, если бы только могла видеть. Но я была слепа, беспомощна, и это сводило с ума. Что я могу сделать? Мне хотелось кричать, рвать и метать, разнести всё вокруг, но из меня вырывались лишь глухие, задавленные стоны.

Казалось, прошла целая вечность. Или всего несколько минут. Я потеряла счёт времени. Внезапно машина замедлилась. Двигатель затих. Я услышала скрип открываемой двери. Холодный воздух, пахнущий сыростью и пылью, проник в салон. Моё сердце пропустило удар. Они приехали. И то, что ждало меня там, за этой дверью, было, вероятно, гораздо хуже, чем все мои самые кошмарные предположения. Я чувствовала, как дрожь пробегает по всему телу, но это была не просто дрожь от холода. Это был чистый, первобытный ужас.

Глухой щелчок, скрип петель, и холодный воздух ворвался в душное пространство, наполняя его новыми запахами: сыростью, затхлым бетоном, чем-то едким, похожим на плесень и машинное масло. Я почувствовала, как машина слегка качнулась от резкого движения.

— Вот и товар, — прохрипел один, и в его голосе прозвучало отвратительное удовлетворение.

— Ну что, тащим? — спросил другой, и этот вопрос был обращён не ко мне, а к моему похитителю.

Через мгновение меня подхватили. Не осторожно, а грубо, словно мешок с картошкой. Сильные руки вцепились в плечи, поднимая моё истерзанное тело. Внутренности болезненно сжались, голова безвольно запрокинулась. Мои конечности, онемевшие и непослушные, болтались, как у марионетки. Каждый шаг был пыткой, каждый удар о землю отдавался болью по всему телу. Я пыталась сопротивляться, но сил не было. Только вялое, бесполезное дергание.

Мы вошли в какое-то здание. Я слышала эхо шагов, глухое гудение откуда-то сверху, словно работали какие-то механизмы. Воздух здесь был тяжелее, пропитанный пылью и запахом металла. Я чувствовала, как меня волокут по коридорам, иногда задевая стены, углы. Я не хотела отключаться, не хотела погружаться в темноту, пока не узнаю, что происходит.

Их шаги резко остановились. Я услышала скрип двери, более глухой и тяжёлый, чем раньше. Меня резко толкнули вперёд, и я полетела. Удар о что-то твёрдое и холодное выбил из меня весь воздух. Зазвенело в ушах, перед глазами промелькнули яркие вспышки, даже сквозь повязку. Я инстинктивно свернулась калачиком, пытаясь защититься, но это было бесполезно. Я лежала, пытаясь отдышаться. Голоса удалялись, дверь с грохотом захлопнулась, и наступила абсолютная, звенящая тишина. Воцарилась кромешная тьма. Я не видела ничего, но мои осязательные ощущения были обострены. Под моим телом был лишь холодный, грубый бетон. Жесткий. Безжалостный. Я провела кончиками онемевших пальцев по полу — ни одной неровности, ни одного предмета. Комната была абсолютно пуста. Осознание этого накрыло меня с головой. Я одна. Совершенно одна в этой тёмной, холодной пустоте. Зрение было отнято, руки связаны, рот заклеен. Я была полностью беззащитна. Последнее, что я ощутила, был обволакивающий, ледяной покой, когда мир вокруг меня окончательно погрузился во мрак.

Глава 37. Пленница

Темный, удушливый коридор дышал сыростью и предвкушением. Шаги нескольких людей, суетливо снующих туда-сюда, гулко отдавались от грязных бетонных стен. Все ждали того, чьё имя здесь произносили едва слышным шёпотом. Человека, который не прощал ошибок и чей визит означал либо колоссальный триумф, либо смертный приговор для каждого присутствующего. Они отчаянно пытались угодить ему, проверяя посты и выстраиваясь в негласный караул.

Резкий, уверенный звон дорогой обуви разрезал хаотичный шум. Он приехал.

Незнакомца повели вглубь цокольного этажа, к массивным дверям изолятора. Тот, кто выступал в роли проводника — парень в безликой тактической маске — шел чуть впереди, стараясь говорить уверенно, но его голос иногда подрагивал от волнения:

— Мы сделали всё в лучшем виде, Господин. На самом деле это было легко, она даже не поняла, что произошло. Девчонка сейчас здесь, ждёт вас.

Они остановились у глухой двери с массивным затвором. Господин не проронил ни слова. Его лицо оставалось маской абсолютного безразличия, не выражающей ни капли человеческого тепла или жалости. Лишь едва заметный, холодный кивок головы послужил приказом. Парень поспешно рванул засов и отворил дверь, отступая в сторону. Внутри царил полумрак, пахло залежалой пылью и холодом. В этой комнате не было абсолютно ничего: ни стула, ни матраса — лишь голый бетон и одинокая, пыльная лампочка, свисающая на оголённом проводе под потолком. Как только Господин перешагнул порог, тусклый, резкий свет залил помещение, обнажая неприглядную картину.

На ледяном полу, свернувшись, лежала связанная девушка. Вся её былая хрупкость теперь казалась жалкой. Волосы спутались в грязные колтуны, скрывая лицо, одежда была испачкана. Она выглядела сломленной, безжизненной вещью, брошенной за ненадобностью в углу.

Господин окинул её коротким, оценивающим взглядом, в котором читалось лишь холодное пренебрежение, и едва заметно шевельнул пальцами, смотря на парня. Похититель тут же всё понял. С тихим щелчком дверь захлопнулась, оставив их наедине. В гробовой тишине комнаты слышалось лишь слабое, прерывистое дыхание пленницы. Мужчина подошёл ближе. В его движениях не было ни капли сочувствия — только безжалостная деловитость. Он наклонился, аккуратно снял повязку с ее глаз, а затем грубо, словно приподнимая неодушевленный предмет, перевернул её и нанёс хлесткую, жёсткую пощёчину. Звук удара эхом отскочил от пустых стен.

Эффект последовал незамедлительно. Девушка вздрогнула и резко открыла глаза. Сознание возвращалось к ней болезненными толчками: первые несколько секунд её взгляд блуждал по серому потолку, не способный сфокусироваться, а в голове царил хаос полного непонимания. Но стоило ей сфокусировать зрение и разглядеть того, кто стоял прямо над ней, как реальность обрушилась на неё со всей жестокостью. Её серые, удивительно красивые глаза расширились от шока и дикого удивления. Секундное оцепенение сменилось яростью. Вся слабость и беспомощность будто испарились — теперь её взгляд, полный жгучей, непримиримой злобы, впился прямо в глаза важного человека, стоявшего перед ней. Но он лишь снисходительно улыбнулся, и в этой улыбке было больше от хищника, чем от человека.

— Соскучилась по мне? — промурлыкал он, и голос его звучал, как ласковый шёпот.

Он неспешно протянул руку, и девушка инстинктивно вздрогнула, пытаясь отпрянуть, но связанное тело не подчинялось. Его пальцы, холодные и тяжёлые, опустились на её спутанные волосы, проведя по ним в жесте, который должен был быть лаской, но был лишь очередным актом унижения. Она ничего не могла сделать, ни крикнуть, ни оттолкнуть его, ни даже просто увернуться. Лишь отчаянно зажмуриться, ожидая следующего прикосновения, следующего удара.

— Знаешь, ты такая милая, когда молчишь и связанна, — продолжил он, будто наслаждаясь её беспомощностью. — А то ты всегда такая злая, такая колючая. Теперь я понимаю, почему Вольф так тебя опекает.

Мужчина коротко, сухо хохотнул. Смех его был лишён всякого тепла, он лишь подчеркивал пропасть между ними. Он сделал пару шагов назад, поворачиваясь к ней спиной, будто демонстрируя своё превосходство, не боясь её отпора.

— Я очень зол на тебя, — голос его стал чуть жёстче, потеряв игривые нотки. — Из-за твоего верного пса Данила у меня теперь проблемы. Во всём виновата ты.

Девушка лежала, как загнанное животное, каждый мускул напряжён до предела, каждый нерв обострён до невыносимой боли. Его слова бичом хлестали по её сознанию, но куда сильнее был страх, ледяным уколом пронзавший её. Он повернулся к ней снова, и в его глазах больше не было ни снисходительной улыбки, ни насмешки — лишь холодная, расчётливая ярость. Не сказав больше ни слова, он приблизился. Его рука резко метнулась вниз, и глухой удар пришёлся по её бедру. Девушка болезненно вскрикнула, но звук был приглушён кляпом, превратившись в надрывный стон. Она дёрнулась, пытаясь отползти, но жесткие веревки лишь сильнее врезались в кожу. Следующий удар, более сильный, пришёлся по рёбрам, выбив из неё остатки воздуха. Её тело затряслось, по спине пробежала волна мучительного холода. Она пыталась свернуться клубком, защититься, но не могла. Каждый удар был беспощадным, каждый раздавался в пустой комнате с пугающей отчётливостью. Она чувствовала, как горячая волна боли растекается по телу, как на коже проступают багровые пятна. Отчаяние и животный ужас накрыли её с головой, полностью поглотив сознание. Серые глаза, ещё недавно горевшие злобой, теперь были наполнены лишь слезами бессилия и первобытного страха.

Он снова подошёл к ней, и этот шаг, после недавних ударов, был подобен приближению хищника, который наигрался с добычей и теперь готов перейти к следующей фазе истязаний. Она замерла, дыхание застряло в горле. Мужчина опустился на колени, его лицо оказалось почти на одном уровне с её. И, как будто предыдущих секунд насилия не было, он ласково погладил её по щеке. От этого прикосновения, влажного от её слёз, по телу девушки пробежала дрожь, более сильная, чем от ударов — это была дрожь отвращения и ужаса перед его ледяным лицемерием.

— Я хочу услышать твой голос, — произнёс он, и в его тоне прозвучала не просьба, а приказ.

Его пальцы, только что касавшиеся её кожи с притворной нежностью, резко дёрнули, срывая кляп. Воздух с шипением ворвался в её пересохшее горло, оставляя ощущение жжения. Она закашлялась, пытаясь вдохнуть, и в этот момент, сквозь боль и ярость, сквозь жгучее унижение, вырвались слова, полные отчаянной ненависти, хриплые и тихие, но оттого лишь более зловещие:

— Марк, я хочу, чтоб ты сдох…

Громкий, хлесткий звук пощёчины заглушил её последние слова. Голова девушки отлетела в сторону, обжигающая боль вспыхнула на щеке, а во рту ощутился солоноватый привкус крови. Она невольно прикусила язык, и на губах выступили алые капли. Но даже этот удар не смог полностью сломить её дух, лишь загнав его глубже под слой животного страха.

— Не волнуйся, — Марк вытер руку о штанину, на его лице снова заиграла та снисходительная улыбка, которая до этого была предвестником боли. — Я тебя перевоспитаю. Ещё как перевоспитаю.

Мужчина поднялся, развернулся и, не оглядываясь, направился к двери. Щелчок засова эхом прокатился по бетонной комнате, и тяжёлая дверь захлопнулась, погружая её в полумрак и тишину. Тишина была оглушительной после его голоса, его ударов, его пугающих обещаний. Девушка осталась одна. Холодный пот выступил на лбу, перемешиваясь с грязью и слезами. Тело ломило, каждый вдох отдавался болью в рёбрах, а на щеке горел след от его руки. Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Девушка попыталась пошевелить онемевшими пальцами, но верёвки были слишком тугими. Пол был ледяным, пронизывающим до костей, но дрожь, сотрясавшая её тело, была вызвана не холодом. Она лежала, свернувшись в позу эмбриона, пытаясь слиться с бетоном, стать невидимой, исчезнуть. Слёзы текли ручьями, обжигая кожу, но крик застрял где-то глубоко в груди, не в силах вырваться наружу. В кромешной тьме, где пыльная лампочка лишь добавляла ощущению заброшенности, она была совершенно беспомощна, брошена на растерзание своим страхам и ожиданию неизбежного. Каждая секунда тянулась бесконечно, а впереди была лишь неизвестность, наполненная его обещаниями.

Глава 38. Цена слабости

Не знаю, сколько времени ещё прошло. Часы перестали существовать в этой бетонной коробке, растворившись в тягучей, вязкой субстанции страха и отчаяния. Секунды сливались в минуты, минуты — в часы, а может быть, и в дни. Я не помнила, когда последний раз видела дневной свет, когда ощущала свежий воздух. Моё тело ныло, каждая клеточка отзывалась тупой, непрекращающейся болью. Рёбра горели адским огнём от ударов Аверина, а след от пощёчины всё ещё пылал на щеке, словно клеймо. Голова раскалывалась, во рту был вкус крови и пыли, а горло саднило от слёз и невысказанных криков.

Я забилась в самый дальний угол, где мрак был чуть гуще, пытаясь спрятаться от самой себя, от воспоминаний, от неизбежного будущего. Каждый шорох за дверью заставлял сердце замирать, а затем бешено колотиться в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. Я не понимала, что будет дальше. Его слова, «я тебя перевоспитаю», звенели в ушах, вырисовывая в моём измученном сознании картины, одна страшнее другой.

Вдруг лязг замка разорвал тишину, и дверь распахнулась с противным скрипом. Свет, резкий и непривычный, ударил по глазам, заставляя меня инстинктивно зажмуриться. Я вздрогнула, ожидая его возвращения, новых ударов, новых унижений. Но вместо этого, с громким, дребезжащим звуком, на пол упал поднос. Нечто, издалека похожее на еду, громыхнуло на бетонном полу, и тут же дверь захлопнулась, снова погружая комнату в полумрак. Лишь тусклая лампочка под потолком едва рассеивала темноту, отбрасывая длинные, танцующие тени.

Я тяжело подняла голову, моргая, пытаясь привыкнуть к скудному освещению. Мышцы затекли, каждая попытка пошевелиться отзывалась судорогами и болью. Но инстинкт выживания, загнанный глубоко, всё же проснулся, прорываясь сквозь пелену отчаяния. Еда. Или то, что можно было так назвать. Я, дрожа всем телом, тяжело подползла к подносу, волоча за собой онемевшие, связанные конечности. Мои глаза, красные и опухшие от слёз, с трудом сфокусировались на содержимом.

На подносе лежала буханка чёрствого хлеба, скорее, обломок, и мутная кружка с водой. Ни столовых приборов, ни намёка на заботу. Просто брошенная подачка, как животному в клетке. Отвращение подступило к горлу, смешавшись с острым, пронзительным чувством голода, которое я даже не осознавала до этого момента. Мой желудок свело судорогой, но я смотрела на этот «пир» с омерзением и какой-то дикой, безысходной тоской. Я была не просто пленницей — я была никто, объект, с которым можно обращаться как угодно. Руки дрожали так сильно, что я едва смогла поднести к губам кусок хлеба. Вкус был пресным, затхлым, но я жевала его, как животное, инстинктивно, бездумно, пытаясь лишь заглушить эту сводящую с ума пустоту внутри. Вода будто обожгла горло, оставляя горькое послевкусие. Каждая капля казалась отравленной, но я пила, потому что тело требовало, потому что жить — значило терпеть.

Не успела я доесть этот жалкий ужин, как снова послышался скрип двери, и на этот раз он был гораздо медленнее, протяжнее. Я подняла голову, и ледяная волна ужаса окатила меня с головы до ног. В проёме стоял не Марк. Это был крупный, грузный мужчина с сальными волосами и мутными, безразличными глазами, в которых, однако, промелькнул недобрый огонёк, когда он посмотрел на меня. На нём была какая-то грязная форма, похожая на рабочую одежду. Скорее всего охранник. Его взгляд скользнул по моему измученному телу, задержавшись на порванной одежде, на синяках, на моём испуганном лице. По его губам скользнула омерзительная, медленная ухмылка, от которой внутренности сжались в болезненный комок.

Он вошёл, неспешно, как хищник, уверенный в своей безнаказанности, и задвинул засов. Щелчок был громким, окончательным, словно приговор. Мои глаза расширились от ужаса. Я попыталась отползти назад, прижаться к стене, стать невидимой, но верёвки врезались в кожу, не давая двинуться дальше. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, я слышала его стук в ушах. Он остановился прямо передо мной, его тень накрыла меня. От него пахло потом и дешёвым табаком. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание.

— Ну что, красавица, — прохрипел он. — Марк сказал, ты тут скучаешь.

Его рука, грубая и шершавая, потянулась ко мне. Я зажмурилась, отчаянно мотая головой, пытаясь увернуться, но он был слишком быстр. Его пальцы, толстые и жёсткие, впились в мои волосы, дёрнули, заставляя запрокинуть голову. Он потянул меня к себе, а затем его вторая рука скользнула по моей шее, по плечу, грубо сминая ткань одежды. Каждое его прикосновение обжигало, оставляя ощущение липкой грязи, от которой хотелось выть.

В моём горле застрял беззвучный крик. Я дёрнулась, ударившись связанными руками о пол, пытаясь вырваться, но он был силён. Его вес навалился на меня, прижимая к холодному бетону. Мне стало трудно дышать, его запах душил, его близость была омерзительна. Я чувствовала его небритое лицо почти у своей щеки, его дыхание опаляло мою кожу. Он что-то бормотал, но слова тонули в моём паническом стуке сердца, в шуме крови в ушах. Я закрыла глаза, желая исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Слёзы текли по вискам, пропитывая пыльные волосы. Я чувствовала, как его рука опускается всё ниже, как она сжимает моё бедро, как он пытается разорвать остатки моей и без того разорванной одежды.

Моё тело отказывалось мне повиноваться, оно было слабым, избитым, но где-то глубоко внутри, в самых потаённых уголках души, пробудилась дикая, животная ярость. Я начала брыкаться, кусаться, царапаться, не видя ничего, кроме чёрной пелены ужаса. Он чертыхнулся, почувствовав боль от моих отчаянных попыток. Его хватка ослабла на мгновение, он отпрянул, на его лице появилась гримаса раздражения. Он отпустил мои волосы, и я рухнула на пол, задыхаясь.

Охранник тяжело дышал, поправляя свою одежду, его глаза сверкали злобой.

— Сучка, — процедил он сквозь зубы. — Ну ничего, Марк с тобой ещё поработает. И я потом приду.

Его взгляд был последним, что я видела, прежде чем он отвернулся и пошёл к двери. Щелчок засова был таким же окончательным, как и в первый раз, но теперь он означал не просто заточение, а отсрочку. Я лежала на полу, дрожа, мокрая от пота и слёз. Я свернулась в комок, обхватив себя руками, пытаясь стереть его касания, его ухмылку, его обещания. Моё тело болело, но душа болела ещё сильнее. Я была сломлена. Не знаю, что хуже — быть избитой Марком или чувствовать на себе этот липкий, омерзительный взгляд, предвещающий что-то гораздо более страшное, чем просто физическая боль.

Пожалуйста, помогите мне… Мысленно шептала я, надеясь на чудо, что меня спасут.

***

Утренний кофе обжигал язык, но Вольф пил его медленно, наслаждаясь редким спокойствием перед бурей нового дня. Его дом на втором этаже предлагал панорамный вид на просыпающеюся природу леса, но взгляд Данила был прикован к экрану смартфона. Он ждал сообщения от Риверс.

Сообщения не было.

Сначала он списал это на обычную задержку. Лия могла быть занята, телефон мог разрядиться, много причин. Но когда часы перевалили за полдень, а экран смартфона оставался предательски тёмным, в груди Данила что-то ёкнуло. Это был не просто дискомфорт, а холодное, знакомое чувство тревоги, которое всегда предвещало крупные неприятности.

Он набрал её номер. Долгие гудки, сменяющиеся сообщением автоответчика. Он попробовал ещё раз. И ещё. Затем позвонил отцу Лии. Тот ответил, что та ушла еще вчера рано утром и не вернулась домой. Отец все это время думал, что она с Данилом.

— Чёрт возьми, — выдохнул Данил, отбрасывая телефон на стол.

Но тут же Данил снова потянулся за телефоном и набрал первый номер.

— Собери всех, кто сейчас свободен. Мне нужна информация, — его голос был сухим и жёстким, как кремень. — Обо всём, что произошло за последние сутки в районе где живет Риверс. Неважно, насколько мелким кажется.

Затем последовал второй звонок, третьему, четвёртому. В действие приводилась вся его разведывательная сеть: уличные информаторы, хакеры, люди в полиции, даже чиновники.

Данил метался по кабинету, его мозг работал на пределе. С каждым часом, с каждой минутой, надежда таяла. Он должен был найти её. Он должен был вырвать её из любой бездны, куда бы её ни затащили. Потом сел за компьютер, его пальцы быстро забегали по клавиатуре. Вход в закрытые базы данных, перекрестная проверка номеров, поиск по ключевым словам, связанным с последними событиями в городе. Он сам был мастером в извлечении информации, но сейчас его эффективность снижалась из-за нарастающего страха.

Прошли часы. На экране компьютера мелькали изображения, сводки, карты. Пришел отчёт айтишника: «Обнаружен грузовой фургон без опознавательных знаков, не зарегистрированный ни в одной базе данных. Заехал в район нужной нам квартиры вчера утром, уехал через полчаса. Двигался по маршруту, известному как „мёртвая зона“ для камер. Есть лишь несколько секунд записи, где он проезжает через перекрёсток на окраине города. Номера нечитаемы. Водитель — тёмная фигура.»

Информация продолжала стекаться. Хакеры Данила смогли восстановить ещё несколько фрагментов с камер наблюдения, расположенных дальше по трассе, куда, предположительно, двигался тот самый грузовик. Путь вёл на окраину старого промышленного района, к давно заброшенному заводу, чьи ржавые конструкции едва виднелись над пожухшими деревьями. Место было идеальным для тайных операций: глухое, удалённое, с минимумом свидетелей и лёгким доступом к сети второстепенных дорог, позволяющих быстро скрыться.

Данил изучил карты, проложил маршрут. Он хотел сам разобраться. Один. Но все же для безопасности приказал своей команде явится через несколько часов на эту точку, если от него самого не будет сигналов.

— Готовь машину, — приказал он водителю, Игорю. — Полный бак. И чтобы ствол лежал под сиденьем.

Он спустился в подземный гараж, чувствуя, как адреналин уже бурлит в крови. Часы показывали глубокую ночь. Город спал, но для него только начиналась самая тяжёлая ночь.

Через двадцать минут они уже мчались по полупустым улицам, оставляя за собой сверкающие огни центра. Игорь вёл машину быстро, но осторожно, минуя редкие патрули. Данил смотрел в окно, его взгляд был холоден и сосредоточен. Он представлял себе Лию, её испуганное лицо, боль в её глазах. И это лишь подпитывало его решимость.

— Даниил Сергеевич, впереди, — голос Игоря вывел его из задумчивости. — Похоже, какой-то переполох.

Данил прищурился. Впереди, метрах в пятистах, горели синие и красные проблесковые маячки. Несколько полицейских машин перекрыли дорогу, выстроившись поперёк шоссе. Люди в форме суетились, освещая фонарями обочину и дорожное полотно.

— Что там? — резко спросил Данил.

— Какая-то крупная авария или что-то вроде того. Похоже, грузовик с контрабандой перевернулся. Целый склад разлетелся по дороге. Движение полностью перекрыто. Оцепление.

Грузовик. Контрабанда. Чёрт возьми! Данил ударил кулаком по подлокотнику. Какая ирония. Сама судьба решила подкинуть ему палки в колёса в виде случайно перевернувшегося фургона. Дорога на завод, к тому самому заброшенному комплексу, была полностью заблокирована.

— Есть объезд? — процедил Данил, пытаясь сохранить спокойствие, но его голос выдавал нарастающее нетерпение.

— Есть, Даниил Сергеевич, — ответил Игорь. — Но это крюк километров на пятьдесят. Через старые гаражи и промзону. Там почти нет дорог для машин.

Пятьдесят километров. Это означало, по меньшей мере, сорок-пятьдесят минут дополнительного времени. Каждая минута была на счету. Лия там, возможно, одна, в плену у тех, кто не знает жалости. А он здесь, застрял из-за каких-то идиотов с контрабандой.

— Поехали, — коротко бросил Данил.

Игорь резко вывернул руль, сворачивая на узкую, тёмную дорогу, покрытую выбоинами.

А в это время внутри у Данила всё горело. Образы Лии крутились в голове, перемешиваясь с чувством беспомощности. Он, Даниил Вольф, человек, который мог передвигать горы и ломать судьбы, сейчас был бессилен перед этой ситуацией. Это было невыносимо.

Машина виляла между бетонными блоками, обходя глубокие лужи. Шины скрежетали по гравию. В какой-то момент Игорь чуть не влетел в открытый люк, но успел резко затормозить. Данил стиснул зубы. Он чувствовал, как драгоценные минуты утекают сквозь пальцы. Время, которое Лия, возможно, проводит в ужасе, ожидая своей участи.

— Быстрее, Игорь, — прорычал он. — Если надо, разнеси тут всё. Но мы должны быть там как можно скорее.

Игорь кивнул, его взгляд стал жёстче. Дорога через промзону была настоящим испытанием. Машина, несмотря на бронирование, сильно тряслась, подпрыгивая на каждой яме. Игорь мастерски лавировал между препятствиями, но скорость была далека от желаемой. Спустя минут десять такой езды, когда заброшенный завод уже маячил на горизонте сквозь грязные окна, они въехали в узкий проезд между двумя полуразрушенными цехами.

Внезапно из темноты выскочили две фигуры. Они были в тёмной одежде, лица закрыты балаклавами. В руках автоматическое оружие. Одновременно с их появлением, с крыши одного из цехов раздался выстрел, пробивший лобовое стекло.

— Засада! — крикнул Игорь, резко нажимая на газ.

Пули забарабанили по бронированному кузову, создавая оглушительный грохот. Данил, инстинктивно пригнувшись, достал из-под сиденья свой пистолет, который Игорь успел заранее подготовить. Он отстегнул ремень безопасности и резко опустил окно с пассажирской стороны.

— Дави на газ, Игорь! — приказал он, одновременно стреляя в ближайшую фигуру.

Один из нападавших вскрикнул и упал, другой отшатнулся, пытаясь укрыться за кучей строительного мусора. Машина рванула вперёд, но тут сбоку, из-за угла второго цеха, выехала старая, потрёпанная «Нива», пытаясь перегородить им путь. Из окон «Нивы» тут же высунулись стволы, открывая огонь.

— Чёрт, — прорычал Данил, чувствуя, как злость закипает в нём с новой силой.

Он прицелился и выстрелил в водителя «Нивы». Раздался хруст стекла, машина вильнула. Но её пассажиры продолжали стрелять. Одна из пуль срикошетила от дверной стойки, попав Данилу в щеку. Боль была резкой, жгучей. Он почувствовал, как по коже потекла тёплая струйка. Кровь.

— Даниил Сергеевич, вы как?! — крикнул Игорь, одной рукой удерживая руль, другой пытаясь уклониться от града пуль.

— В норме! — рявкнул Данил, прижимая ладонь к ране, но не прекращая стрельбу. Кровь запачкала его рубашку, но он даже не обращал на это внимания. Сейчас это было неважно. Важна была только Лия. И то, что ему не дают до неё добраться.

Игорь, видя, что чужая машина пытается их окружить, резко вывернул руль, направив броневик прямо в стену цеха. С грохотом машина проломила старую кирпичную кладку, отбросив в сторону куски бетона и пыль. Нападавшие были застигнуты врасплох. Их машина, не успев среагировать, врезалась в обломки стены. Данил, не глядя, ещё раз выстрелил в направлении бандитов, убедившись, что им сейчас не до погони. Он опустил пистолет, глубоко вдыхая пыльный воздух. На его щеке горела алая полоса, кровь стекала к подбородку, но он чувствовал лишь обжигающую ярость.

Броневик прорвался сквозь дыру в стене цеха, оказавшись на другой стороне. Теперь перед ними простиралась почти прямая дорога к заброшенному заводскому комплексу. Данил вытер кровь с щеки тыльной стороной ладони, оставляя на ней красный след. Это не было серьёзно, но это была ещё одна причина для того, чтобы заставить виновных пожалеть о своём существовании. Каждый, кто встанет на его пути, поплатится.

Ржавые ангары, осыпающиеся стены, пожухлая трава, пробивающаяся сквозь трещины в асфальте. В глубине, на фоне тусклого городского зарева, высился самый крупный цех — то самое здание, куда, судя по всему, вёз Лию тот чёртов грузовик.

— Вот оно, Даниил Сергеевич, — голос Игоря был напряжённым, но собранным.

Данил кивнул. Пистолет снова оказался в руке, палец лёг на спусковой крючок.

Они не стали искать парадный вход. Игорь направил машину прямо к массивным металлическим воротам, ведущим в центральный корпус. Ворота были полуразрушены, но всё ещё держались на ржавых петлях, запертые на цепь. Это была слабая преграда. С глухим металлическим скрежетом и треском броневик врезался в ворота. Искореженный металл поддался, цепь лопнула, и машина прорвалась внутрь, сминая всё на своём пути. В клубах пыли и скрипе металла они оказались в огромном, мрачном пространстве. Внутри царила полутьма. И почти сразу, как только машина остановилась, из-за колонн оборудования выскочили фигуры. Шесть, семь человек. Вооружены автоматами и обрезами.

— На выход, сукины дети! — проревел один из них.

Но Данил не собирался ждать. Ещё до того, как Игорь успел заглушить двигатель, он распахнул дверь и выскочил из машины, пригнувшись.

Первый выстрел Данила был точным. Одна из фигур, едва успев поднять оружие, рухнула на пол. Затем второй, третий. Он двигался быстро, почти бесшумно для своей комплекции, используя колонны и станки как прикрытие. Пули свистели вокруг, врезаясь в бетон и металл. Грохот выстрелов эхом разносился по огромному цеху.

— Идите! Я прикрою! — крикнул Игорь, выглядывая из-за открытой двери броневика и открывая ответный огонь из своего автомата. Его меткие очереди заставили остальных нападавших пригнуться.

Данил не терял ни секунды. Он бросился вперёд, целенаправленно двигаясь к центру цеха. Он стрелял без промедления, не давая врагам возможности прицелиться. Это была не просто перестрелка — это была охота. Он был хищником, а они — его добычей.

Один из нападавших попытался обойти его с фланга. Данил резко развернулся, выстрелил ему в ногу, а когда тот упал, добил его ещё одним точным выстрелом. Другой попытался напасть со спины, но Данил услышал его шаги, развернулся и, не раздумывая, ударил его рукоятью пистолета по лицу, затем, когда враг потерял равновесие, быстрым движением сломал ему шею. Тело безжизненно рухнуло на пол.

Воздух наполнился запахом пороха, крови и старого машинного масла. Данил чувствовал каждую мышцу, каждый удар сердца. Он видел перед собой только цель — отыскать Лию. Его движения были отточены годами тренировок, каждое было смертоносным. Он пробивался через ряды врагов, которые казались бесконечными. Они были плохо обучены, но их было много, и они были отчаянными. Они знали, что им не выжить, если они его пропустят. Данил дошёл до середины цеха, где обнаружил импровизированный командный пункт. Там стоял стол, заваленный рациями и картами, а рядом — несколько вооружённых людей, выглядевших более серьёзно, чем остальные. Они ждали его.

— Что, черти, думали, я не доберусь? — прорычал Данил, его голос был глухим и угрожающим, несмотря на хрипоту.

Они открыли огонь. Данил ушёл в сторону, перекатившись за упавший бак. Он видел, что их больше, чем он мог бы желать. Но он не дрогнул. Он поднял голову, его глаза горели холодной, безжалостной яростью. Эти люди заплатят за всё. За Лию. За его боль. За каждую секунду его мучений.

Бойня только начиналась.

***

Глухие звуки выстрелов доносились откуда-то издалека, проникая сквозь толстые стены и заложенные окна. Я вздрогнула, сильнее прижимаясь к холодному, бетонному углу. Мне было чертовски плохо. Голова кружилась от голода и обезвоживания, тело ломило от бесконечного пребывания в одной позе, а страх сдавливал грудь так, что дышать становилось тяжело. Каждый шорох, каждый отдаленный хлопок заставлял сердце колотиться как сумасшедшее.

Внезапно с громким звуком распахнулась дверь. Она ударилась о стену, эхом разнесясь по пустому помещению. В проеме появились три фигуры в темной одежде, лица скрыты за масками. Не говоря ни слова, они бросились ко мне. Я забилась, отчаянно пытаясь отползти, но это было бесполезно. Грубые руки схватили меня, рванули вверх, и я, шатаясь, оказалась на ногах.

Неужели это конец? Или… может, кто-то нашел меня, и они испугались? Данил? Эта мысль пронзила меня молнией. Данил! Он здесь? Я должна хоть что-то сделать, подать знак, дать им понять, что я жива, что я сопротивляюсь! Я начала кусаться, брыкаться, цепляться ногтями за их одежду, кричать, выкручиваться изо всех сил. Это не дало ничего хорошего. Только боль в руках, которые всё ещё были связаны за спиной, да нарастающую панику. Они были сильнее, их хватка была железной.

Меня поволокли, почти несли, через какую-то подсобку, а затем резко толкнули через пожарный выход. Свежий, но всё ещё пропитанный промышленными запахами воздух ударил в лицо. Яркий свет, отражающийся от снега, ослепил. На улице было раннее утро. Руки и ноги до сих пор были связаны, и я неуклюже переступала, чтобы не упасть. Меня тащили к какой-то машине, двери которой были уже открыты. Они хотели просто бросить меня внутрь.

— Стоять! — голос. Такой знакомый. До дрожи. Глубокий, низкий, полный ярости и власти.

Все, кто меня держал, моментально обернулись. Я тоже попыталась повернуть голову. Он. Это был Данил! Он нашел меня! Он действительно пришел! Я, не контролируя мягко улыбнулась, сквозь боль и страх, чувствуя, как по телу разливается невероятное облегчение. Он здесь. Значит, мне помогут. Значит, скоро это всё закончится. Кошмар скоро закончится.

В этот же миг раздались выстрелы. Резкие, сухие хлопки, смешанные с криками. Я инстинктивно пригнулась, насколько позволяли связанные руки. Всё произошло так быстро, что я даже не успела испугаться по-настоящему. Фигуры, которые только что держали меня, рухнули на асфальт, один за другим. Тишина. Только эхо выстрелов и тяжелое дыхание Данила.

Я подняла голову, пытаясь рассмотреть его сквозь наплывающую слабость. Он стоял в нескольких метрах, пистолет был опущен, но его взгляд, полный такой лютой, неистовой ярости, что казалось, он прожигает насквозь.

Но, прежде чем он успел сделать шаг, прежде чем я смогла хоть что-то сказать, почувствовала резкий рывок за волосы. Голова запрокинулась, и к моему виску прижалось что-то холодное и твердое. Пистолет. Удушающий страх вернулся, и на этот раз он был в тысячу раз сильнее, потому что я была так близка к спасению. Я стояла на коленях на шершавом холодном асфальте, едва дыша, когда сзади услышала голос.

— Ну что, Вольф, заигрался? — Голос Аверина. Он стоял прямо за мной, его рука крепко держала мои волосы, а дуло пистолета упиралось в мой висок. Он угрожал мною Данилу. И я снова оказалась в ловушке.

По моим щекам капали слёзы. Горячие, обжигающие дорожки, смешиваясь с грязью и пылью, оставляли мокрые следы. Это был не только страх, но и жуткая, безысходная боль от осознания, что я снова оказалась в этой проклятой западне. Так близко к спасению, и снова всё рухнуло. Мозг отказывался верить. Я еле дышала, чувствуя, как дуло пистолета больно упирается в висок. Холод металла пронзал кожу, обещая мгновенную расплату за любое неверное движение. Мой взгляд был прикован к Данилу.

— Отпусти её, Аверин, — голос Данила был низким. Он поднял свой пистолет, медленно, с убийственной сосредоточенностью наводя его на фигуру за моей спиной.

— Не торопись, Вольф, — усмехнулся Аверин, его мерзкий смешок прозвучал прямо над моим ухом. — Сделай хоть одно резкое движение, и твоя Лия превратится в мясной фарш. Запомни это, прежде чем принимать геройские позы. Бросай оружие.

Его слова были как удар. Я почувствовала, как пальцы Аверина сильнее сжимают мои волосы, а дуло прижимается ещё плотнее. Данил замер. Он смотрел на нас, на меня, и я видела, как в его глазах вспыхивает агония. Это был невыносимый выбор.

— Чего ты хочешь? — процедил Данил, не опуская пистолета.

— Ты сам во всем виноват. Если бы не побежал к моему отцу, она была бы цела. Выбирай: либо ты уходишь и оставляешь ее мне, и я, может быть, сохраню ей жизнь…, либо ты остаешься — и я убью вас обоих. Но сначала ее. Медленно. Как ее мать.

Аверин чуть потянул меня назад, как бы давая понять, что он не шутит. Я не могла сделать ничего. Мои руки были связаны, ноги онемели от холода и страха. Я была всего лишь живым щитом, инструментом в руках маньяка. Слёзы текли по щекам, растворяя солёный привкус страха на губах. Я закрыла глаза, ожидая неизбежного.

Внезапно раздался выстрел. Не тот, которого я ждала. Сухой, резкий хлопок. Я вздрогнула, открыла глаза. Аверин взвыл. Его хватка на моих волосах ослабла, а пистолет у виска чуть сдвинулся. Я почувствовала, как он оседает. Данил выстрелил ему в колено.

— Ты ничтожество! Ты думаешь, это конец?! Я вас всех уничтожу! Я найду ее снова, я…

Аверин зашатался, его ноги подкосились. Он рухнул на асфальт, увлекая меня за собой. Дуло пистолета на мгновение отлетело от моего виска. Этого было достаточно. Я резко отпрянула, упав на бок, откатилась в сторону, освобождаясь от его слабеющей хватки. Боль пронзила всё тело, но сейчас это не имело значения.

Данил не терял ни секунды. Пока Аверин корчился на земле, хватаясь за простреленное колено и пытаясь удержать свой пистолет, Данил сделал шаг вперёд. Его пистолет снова поднялся. Второй выстрел был ещё более точным, ещё более безжалостным. Он попал Аверину в плечо, выбив оружие из его руки и пригвоздив к земле. Аверин затих, только стоны боли вырывались из его груди, смешиваясь с хрипами. Его глаза, полные дикой ненависти, уставились на Данила, но в них уже не было прежней угрозы. Он был обезврежен. Окончательно.

Я лежала на холодном асфальте, дрожа всем телом. Слёзы текли ручьём. Всё закончилось. Он сделал это. Данил. Мой спаситель.

Едва Даня опустил пистолет, как я увидела силуэты. Много их. Я услышала шаги, десятки шагов, тяжёлое дыхание, шёпот голосов, а затем яркие вспышки фонариков, прорезавшие ночную мглу. Но вместо новой волны паники пришло облегчение. Это были свои. Команда Данила. Оказывается, они были свидетелями этой сцены.

Данил, не сводя с меня глаз, бросился ко мне. Его шаги были быстрыми, решительными. Он опустился на колени рядом со мной, его лицо было искажено смесью облегчения, гнева и невыразимой нежности. Я подняла на него взгляд, мои глаза, залитые слезами, встретились с его глубокими, голубыми глазами. Сквозь дрожь в голосе, я тихо прошептала:

— Спасибо… Большое…

Эти слова были сказаны так, как будто каждая буква давалась мне с трудом, хотя если на чистоту, то так и было. Данил, словно повинуясь неконтролируемому импульсу, машинально обнял меня. Его руки крепко прижали меня к себе, его подбородок опустился на мою макушку. Это объятие было всем, чего я так хотела. Оно было тёплым, надёжным, пропитанным его запахом — запахом свободы и безопасности.

Я тихонько засмеялась. Смех был слабым, немного истеричным, но это был смех облегчения. И мне тут же это отдалось болью. Острой, пронзительной болью во всём теле — в измученных мышцах, в сбитых коленях, в туго завязанных руках, которые всё ещё были скованы за спиной. Смех оборвался стоном, и я вздрогнула, сильнее прижимаясь к нему. Данил тут же ослабил хватку, отстраняясь ровно настолько, чтобы взглянуть мне в лицо. Его глаза мгновенно считали мою боль. Он осторожно коснулся моего лица, проведя большим пальцем по мокрой от слёз щеке.

— Лисенок, всё позади, — его голос был мягким, успокаивающим бальзамом. Он быстро оглядел меня, его взгляд скользнул по связанным рукам, по испачканной одежде. — Сейчас, — прошептал он. Он поднял руку, жестом подзывая кого-то из своих людей, но взгляд его всё ещё был прикован ко мне. Он будто не мог оторваться — Мы позаботимся о тебе.

В его глазах, несмотря на всю ярость, я видела лишь безграничную нежность, которая обволакивала меня, словно тёплый плед. Он осторожно, почти невесомо, наклонился и поцеловал меня в лоб. Мои собственные слёзы снова потекли, но теперь это были слёзы не страха, а облегчения и ответной, невысказанной любви. Я прижалась к его руке, пытаясь передать всё, что чувствовала. Его присутствие было единственным, что имело значение. В его объятиях, даже среди остатков кошмара, я чувствовала себя самой защищённой девушкой на свете. Какой раз он меня спасает?

Один из его людей, крупный парень с аптечкой в руках, осторожно подошел ближе, собираясь помочь мне подняться. Когда верёвки, наконец, лопнули под лезвием ножа, мои запястья отозвались мучительным пульсирующим жаром. Свобода рук принесла странное чувство незащищенности. Я не знала, куда деть себя, как перестать дрожать, и единственным якорем был Данил. Когда он попытался аккуратно отстраниться, чтобы я могла встать на ноги, я вцепилась в лацканы его куртки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Нет… пожалуйста, не уходи, — прошептала я, сбиваясь на всхлип. — Только не сейчас.

Данил замер. Он посмотрел на мои слабые, подрагивающие ноги, потом на меня — сжавшуюся в испуганный, дрожащий комочек, — и всё его напряжение сменилось какой-то невероятной, почти болезненной заботой.

— Хорошо, — его голос стал совсем тихим, обволакивающим. — Я никуда не уйду, слышишь? Ни на шаг.

Он не стал больше предлагать мне встать. Одним плавным, сильным движением он подхватил меня на руки. Я уткнулась лицом в его грудь, впитывая запах его ванильного парфюма — такой родной, смешанный с утренней прохладой. Моё сердце, которое последние дни только и делало, что билось в предсмертной агонии, начало постепенно успокаиваться, входя в ритм с его спокойным, размеренным дыханием.

Я чувствовала, как он шагает — уверенно и твердо — прочь от того места, где осталась часть моей души. Его руки под моими коленями и спиной держали меня так бережно, словно я была хрустальной вазой, которая могла разбиться от одного неверного движения.

— Тебе больно? — спросил он, когда мы подошли к машине. Его подбородок слегка коснулся моей головы. В этом жесте было столько нежности, что у меня снова защипало в глазах.

— Терпимо, — тихо ответила я, сильнее кутаясь в его куртку.

Я чувствовала, как он прижал меня к себе чуть крепче, и услышала, как он пробормотал что-то себе под нос. Я не разобрала слов, но по тону поняла — что это была клятва. Вроде клятва, что те, кто причинил мне боль, дорого заплатят за каждую мою слезу. Ну, по крайней мере я так поняла. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что он нес меня к свету, подальше от тьмы, и я знала: пока он держит меня так крепко, никто и ничто на этой земле не сможет снова дотянуться до моего сердца.

Глава 39. По дороге домой

Две недели пролетели незаметно, растворившись в больничных стенах, запахе антисептиков и бесконечной заботе Данила. Мне невероятно повезло, что те уроды не успели причинить серьезного вреда, оставив лишь ссадины, синяки и глубокий шрам на душе, который, как я чувствовала, Данил был готов помочь залечить. Он был рядом каждую минуту, привозил еду, читал вслух, просто сидел, держа меня за руку, когда я просыпалась от кошмаров. Его присутствие было моим лучшим лекарством.

И вот, наконец, этот день настал. День выписки. Как же мне надоели эти больницы… Уже как постоялица там. Надеюсь, что это последний мой визит сюда.

Солнце слепило глаза после полумрака палаты, а свежий зимний воздух кружил голову. Данил, как обычно, взял на себя роль носильщика, неся мои небольшие пожитки, пока я, счастливая, но немного рассеянная, отвечала Саше на сообщение. Она беспокоилась, интересовалась моим самочувствием и просила рассказать всё в подробностях. Увлеченная перепиской, я совершенно не заметила невысокой скользкой ступеньки на выходе из больницы. Нога предательски подвернулась, и я, потеряв равновесие, начала заваливаться вперед. В тот же миг сильная рука Данила легла на мою талию, другая подхватила под локоть, и он без труда выпрямил меня.

— Осторожнее, Лейка, — его голос был теплым, но с легкой ноткой укоризны. — Снова витаешь в облаках? Я ведь не всегда буду рядом, чтобы ловить тебя.

Я подняла на него глаза, сдерживая улыбку. Он стоял, нахмурившись, но в его голубых глазах светилась нежность.

— Ну, знаешь ли, — усмехнулась я, подхватывая прядь его темных волос, слегка растрепанных ветром, и нежно поглаживая по голове, как маленького ребенка. — Ты сам ещё тот ребенок. Вечно ворчишь, но все равно спасаешь.

Он резко отдернул голову, уклоняясь от моей ладони, и отвел взгляд куда-то в сторону. Щеки его слегка порозовели. Такой смущенный Данил был мне совершенно незнаком.

— Что с тобой? — спросила я, удивленная его реакцией.

Данил замешкался. Его взгляд скользнул по моим глазам, задержался на губах, а потом снова метнулся в сторону.

— Ну, не знаю. Возможно… — он вздохнул, и слова вылетели из него быстрее, чем он успел их осмыслить. — Возможно, я влюблен в тебя.

Наступила тишина. Звенящая, оглушающая. Воздух вокруг нас словно сгустился, замер. Его глаза, только что растерянные, расширились от осознания того, что он только что произнес. Он случайно признался. В его взгляде промелькнули удивление, испуг, и что-то еще, глубокое и искреннее, что он так долго прятал. Я смотрела в его пронзительные голубые глаза, а он — в мои, словно пытаясь прочесть в них ответ. Секунды тянулись бесконечно долго. Моё сердце колотилось в груди, словно птица в клетке, готовая вырваться наружу. Вся боль последних недель, весь страх, вся усталость отступили, уступая место этому моменту, этой невероятной, ошеломляющей правде.

Я почувствовала, как уголки моих губ машинально дрогнули в нежной улыбке. Нежности, которую я так долго чувствовала к нему, но боялась назвать. Рука, которую он держал на моей талии, слегка сжалась, а его взгляд стал еще более глубоким, проникающим. Он медленно, почти неуловимо, наклонился. Мои глаза прикрылись сами собой, предвкушая. Я почувствовала тепло его дыхания на своих губах, легкое касание, а потом… потом его губы накрыли мои. Неуверенно, робко, словно он боялся, что я исчезну, растаю в его объятиях. В нем было столько невысказанной любви, столько пережитых страхов, столько обещаний. Мои руки поднялись сами собой, обхватывая его шею, и я ответила ему, всей душой, всем своим существом. Мир вокруг нас исчез. Были только мы, больничный двор, снег и этот поцелуй, который навсегда изменил всё.

Его губы были мягкими и теплыми. Первый, робкий поцелуй углубился, становясь увереннее, словно Данил, убедившись в моем ответе, отпустил свои сомнения. Я почувствовала легкое прикосновение его языка, едва заметный, вопрошающий жест, на который я ответила с готовностью, приоткрывая губы. Воздух между нами заискрил, наполнился электричеством. Все звуки внешнего мира — гул машин, голоса прохожих, шуршание снега — отступили, уступив место стуку наших сердец, эхом отзывающемуся в ушах. Мои руки, обвившие его шею, сжалились, притягивая его ближе. Его ладони, которые еще мгновение назад бережно поддерживали меня, теперь скользнули по моей спине, одна остановилась на пояснице, нежно надавливая, другая зарылась в волосы на затылке, придерживая мою голову, углубляя поцелуй. Я ощущала его силу, его тепло, его легкое дыхание, смешивающееся с моим. Вкус его губ был свежим и чуть терпким, и я хотела запомнить его навсегда.

Когда он отстранился, наши лбы все еще соприкасались. Его глаза были затуманены нежностью. В них читалось облегчение, смешанное с благоговением. Мои собственные ресницы дрожали, поднимаясь, и я увидела, как легкий румянец залил его щеки, придавая ему очаровательно смущенный вид. Он выглядел мальчишкой, который только что совершил что-то невероятно смелое и теперь ждет реакции.

— Я… — начал он, но голос его сорвался. Он прокашлялся, его взгляд задержался на моих припухших губах. — Я не должен был этого говорить так… резко. Прости.

Я улыбнулась.

— Не извиняйся. Иногда самое важное говорится именно так. Случайно. Но искренне.

Его глаза снова встретились с моими, и в них вспыхнул озорной огонек. Он расплылся в широкой улыбке, той самой, открытой и обезоруживающей, что могла растопить айсберги. Он снова подхватил мои сумки, но теперь его движения были еще более легкими, наполненными новой энергией. Мы двинулись к его машине, но теперь каждый шаг был другим. Между нами повисло незримое, но ощутимое напряжение, наполненное обещанием.

Дорога до дома пролетела незаметно. Наши руки случайно соприкасались, и каждый раз я чувствовала легкий электрический разряд. Мы не говорили много, просто наслаждались тишиной, которая теперь не была неловкой, а наоборот, уютной и наполненной смыслом. Я ловила его взгляды в зеркале заднего вида, и каждый раз он отвечал мне своей мягкой, теплой улыбкой.

Когда мы подъехали к моему подъезду, я почувствовала легкое волнение. Что теперь? Это был только поцелуй, или это начало чего-то большего? Данил заглушил мотор и повернулся ко мне.

— Ну вот, ты дома.

— Спасибо тебе, Данил. За все, — я повернулась к нему, и мой взгляд скользнул по его руке, лежащей на руле.

Он накрыл мою ладонь своей. Его прикосновение было твердым и уверенным.

— Лия, — его голос понизился, стал более глубоким. — Я серьезно. Когда я сказал… это. Я давно это чувствую. Просто… не знал, как тебе сказать. Особенно после всего, что произошло.

Мое сердце снова сжалось, а потом мне стало резко смешно. Он назвал меня впервые нормальным именем, а не какая-нибудь там «Лейка». Я посмотрела на него, на его серьезное лицо, на искренность в его глазах. Я закусила язык, чтобы не засмеяться. Тема то серьезная.

— Я тоже, — прошептала я, и сама удивилась своей смелости. — Я тоже это чувствую, Дань.

Я последний раз пересеклась взглядом с Даней, и стала открывать дверь квартиры. Едва я успела открыть дверь своим ключом, как из гостиной вышел папа. Его глаза расширились от удивления, а затем на лице расцвела широкая улыбка.

— Лия! Ты дома! — Он бросился ко мне, обнимая так крепко, что я едва не задохнулась от его радости. — Боже мой, я так волновался! Как ты себя чувствуешь? Почему не предупредила?

— Пап, все хорошо, я в порядке, — сказала я, обнимая его в ответ. — Только что из больницы выписали. Данил привез.

Папа помог мне занести сумки. Он суетился вокруг меня, предлагая чай, еду, спрашивая о самочувствии. Я заверила его, что со мной все прекрасно, и мне просто хочется немного отдохнуть. Моя комната встретила меня привычным уютом.

Я принялась за разбор сумок, напевая себе под нос какую-то давнюю, забытую мелодию. Моих вещей было немного — пара смен одежды, которые папа передал мне в больницу.

Закончив с вещами, я, наконец, позволила себе расслабиться. Плюхнувшись на мягкую постель, вдыхая знакомый аромат чистого белья и моего дома, я зарылась лицом в подушку и от души заулыбалась. О, какое же это было блаженство — наконец-то дома, в своей родной комнате, а не в стенах больницы! И не просто дома, а зная, что мы теперь не просто друзья с Данилом, не просто спаситель и спасенная. Наши отношения… Я даже не могла подобрать слова, чтобы описать этот водоворот чувств. Да, признаюсь, раньше это тоже было, этот трепет, это неосознанное притяжение, но не так сильно, не так всепоглощающе. Я так привыкла к его присутствию, к его заботе, к его молчаливой поддержке, что не могла представить свою жизнь без него. Я люблю его. Да, точно. Это оно. Это была не просто привязанность, это была глубинная, настоящая любовь, которая проросла из пережитых трудностей и расцвела под лучами его внимания.

Мой телефон завибрировал на прикроватной тумбочке, вырывая меня из сладкой неги. Звонила Саша.

— Лия! Ну наконец-то ты вышла на связь! Как ты? Я с ума сходила! — ее голос звучал взволнованно, но в нем проскальзывала и радость.

Я рассмеялась.

— Привет! Все хорошо, я уже дома, наконец-то! — произнесла я, чувствуя, как приятна эта фраза после всего пережитого.

Следующие три часа пролетели незаметно. Мы так сильно заговорились по телефону, что я не заметила, как течет время, а за окном почти стемнело. Я рассказала Саше все, что произошло со мной за это время — о больнице, о страхе, о том, как Данил был рядом. О наших чувствах я пока старалась быть максимально сдержанной, но голос все равно выдавал мое волнение, когда я упоминала его имя. Саша, в свою очередь, делилась своими новостями. У нее все было хорошо, даже замечательно. Она, наконец, нашла общий язык с отцом, и они больше не ссорились, что меня безумно радовало.

— И знаешь что? — ее голос понизился до таинственного шепота. — Как подметил папа, он больше не подозревает тебя. Мол, они вышли на какую-то другую дорогу доказательств, и там про тебя ни слова. Видимо, твой Данил постарался, чтобы скрыть тебя от всех этих проблем.

Я почувствовала тепло в груди. Данил, как всегда, позаботился обо всем.

— Слушай, а давай завтра вечерком встретимся? Я так соскучилась! — Саша вдруг предложила, прервав мои размышления.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но тут же пришло сообщение от Данила. Я быстро взглянула на экран:

«Завтра жду тебя в 19 возле твоего подъезда»

Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх.

— Извини, Саш, походу завтра не получится… — произнесла я, стараясь скрыть легкую улыбку в голосе. — У меня завтра с Данилом встреча.

На другом конце провода повисла короткая пауза, а потом раздался игривый смешок.

— О-о-о! Встреча, значит! — протянула Саша. — Вот так быстро, да? Рассказывай подробнее! Что за встреча? Куда пойдете? Он тебе что, предложение сделает?

— Саша! Прекрати! Ничего такого! Просто… прогуляемся, наверное. Я же только из больницы, — попыталась я отнекиваться, хотя сердце бешено колотилось от предвкушения.

— Ой, да ладно тебе! — продолжала подтрунивать подруга. — Я прям вижу, как ты там светишься! Ну-ну, «прогуляетесь»! Он же тебе с самого начала глазки строил, я это сразу поняла с твоего рассказа! И ты про него так сладко рассказывала! А ты все «друг», «спаситель»… Признайся уже! Вы же так хорошо смотритесь! Прям идеальная пара

— Ничего не знаю. Я пошла спать. А я тебя очень-очень люблю! И скучаю!

— Ну ладно, не буду пытать. Но я жду подробного отчета! Чтобы ни одной детали не пропустила! Удачи на свидании! Целую!

Мы попрощались, и я положила телефон на тумбочку. Снова улыбнулась, закрывая глаза. Завтрашний вечер обещал быть особенным. И я уже не сомневалась, что Саша получит свой подробный отчет, только чуть позже. Когда придет время, когда я сама смогу осмыслить и принять все, что так внезапно и прекрасно ворвалось в мою жизнь.

Глава 40. Свидание

Следующий вечер наступил, окутав город снежным серебром. Лия стояла у окна, пытаясь унять стук сердца. Она была одета в темную куртку, элегантную черную рубашку из струящейся ткани, которая подчеркивала ее фигуру, и юбку того же цвета. Волосы она распустила, позволив им свободно лежать на плечах. Она выглядела спокойной и уверенной, но внутри все трепетало от предвкушения.

Ровно в семь к подъезду подъехала машина Данила. Он вышел из автомобиля — высокий, статный, в безупречно сидящей белой рубашке и галстуке цвета графита. Его взгляд скользнул по окнам, остановившись на ее силуэте, и на его губах появилась та самая, знакомая, чуть хитрая, но невероятно теплая улыбка.

Через мгновение она уже спускалась по лестнице. Данил ждал у входной двери, прислонившись к косяку. Когда она вышла из подъезда, он распрямился, и в его глазах вспыхнул огонек восхищения.

— Привет, Лейка, — его голос был бархатным. — Ты выглядишь потрясающе.

— Привет, Шрам. Ты тоже выглядишь очень хорошо.

Он хитро улыбнулся, когда услышал, каким прозвищем она его поприветствовала. Данил галантно открыл для нее пассажирскую дверь. Поездка была приятной. Они ехали по вечерним улицам, залитым неоновым светом, и она чувствовала себя как в каком-то романтическом фильме.

Вольф привез ее в уютный ресторан в центре города. Место было элегантным, но без излишней помпезности. Приглушенный свет, тихая фоновая музыка, столы, накрытые белыми скатертями, и мерцание свечей создавали особую атмосферу. Он выбрал столик у окна, откуда открывался вид на город.

— Мне кажется, здесь тебе понравится, — сказал он, когда официант принял их заказ.

— Здесь чудесно, — согласилась она, наслаждаясь моментом.

Когда им принесли легкие закуски, разговор потек непринужденно. Они начали вспоминать. Сначала неловко, потом все свободнее, погружаясь в водоворот общих воспоминаний, которые теперь казались не опасными эпизодами их прошлого, а скорее забавными приключениями.

— А помнишь, как мы присматривали за Лизой? — рассмеялся Данил, поднося бокал к губам. — Она ведь такая затейница! Помню, как ты сначала злилась, когда Лиза называла тебя «тетей Лией».

Лия фыркнула.

— Да. А как она потом требовала, чтобы мы вместе с ней строили замок из подушек?

— Зато у нас получился самый неприступный замок, — подмигнул он. — И как ты тогда ловко отвлекла ее, когда она начала капризничать, рассказав ей сказку про принцессу и дракона, а потом и сама увлеклась.

— Я просто вживалась в роль! — воодушевлено сказала Лия, хотя на самом деле тогда ей было невероятно неловко, но отчего-то и приятно, видеть, как Данил легко и с любовью общается с ребенком.

— Ну да, ну да. А помнишь, как ты играла роль моей девушки в первый раз, а потом напилась и несла чушь? — он рассмеялся, и его смех был таким искренним и заразительным, что Лия не смогла сдержать улыбку.

Они оба расхохотались, вспоминая свои старые игры, шутки и рискованные моменты, которые теперь казались частью их общего, уникального прошлого. Эти воспоминания, казалось, лишь укрепляли их связь, показывая, как много они пережили вместе.

— Я рад, что судьба свела нас с тобой, Лия, — его голос понизился, став более серьезным. — Если бы тогда не было того сражения, я бы не влюбился в тебя по уши.

Его слова на мгновение заставили ее сердце пропустить удар. «Сражение»… Это слово вернуло ее к тем мрачным дням, когда они встретились. Тогда им обоим было дано задание: ей — убить его, ему — ее. Она вспомнила Кольцову, ее холодный, расчетливый взгляд, ее обещания и последующее предательство. Как она была лучшей в своем деле, непобедимой, а потом в одночасье потеряла все, став никем. Улыбка сползла с ее лица, глаза помутнели, взгляд стал отсутствующим. Горький привкус обиды и разочарования наполнил рот.

Данил заметил мгновенное изменение в ее настроении. Его улыбка померкла, а взгляд стал обеспокоенным.

— Прости, я не хотел… — начал он, видя ее поникшее лицо.

— Ничего, — Лия мягко и натянуто улыбнулась, прежде чем он успел закончить. — Прошлое есть прошлое.

Не прошло и двадцати минут, как смех Лии, чистый и заразительный, эхом разнесся по залу, заставляя нескольких посетителей обернуться с легким удивлением. С виду, с ее безупречной осанкой и элегантным нарядом, никто бы не подумал, что эта девушка способна на такое беззаботное веселье, почти на весь голос хохочущая над очередной шуткой Данила. Но сейчас, в его присутствии, вся ее сдержанность таяла, открывая искреннюю, легкую натуру. Ее глаза сияли, а плечи подрагивали от смеха, когда она прикрыла рот ладонью, пытаясь унять хихиканье.

Данил с наслаждением наблюдал за ней, его собственная улыбка стала шире. Он наклонился чуть ближе, его голос понизился до заговорщицкого шепота, но в нем все равно звенели озорные нотки.

— Ну вот, стоило мне вспомнить, как ты однажды тайком уехала из дома и напилась с какой-то ненормальной в баре…, и ты уже готова лопнуть от смеха. Мне иногда кажется, что ты скучаешь по тем временам, когда приходилось постоянно что-то выдумывать.

Лия мгновенно перестала смеяться, подняв на него глаза, полные притворной строгости.

— Только попробуй еще раз вспомнить это, Данил, и я тебе гарантирую, что твой галстук окажется на люстре. — она демонстративно приподняла бровь, пытаясь изобразить угрозу, но уголки ее губ все равно подрагивали.

Данил лишь хитро сощурился, в его глазах вспыхнули лукавые огоньки, а на губах расцвела та самая, лисья улыбка, от которой по ее телу пробежала легкая дрожь.

— О, лисенок, да кто бы сомневался, — протянул он, не убирая этой улыбки, и она почувствовала, как тепло разливается по ее щекам.

— Вот ты постоянно называешь меня лисенком, — заметила она, мягко выдергивая свою руку из его ладони, но тут же переплетая их пальцы, — хотя на самом деле настоящий лис здесь ты. Всегда найдешь, что сказать, чтобы потом избежать наказания.

Они так увлеклись разговором и игривыми перепалками, что и не заметили, как время пролетело незаметно. По каким-то причинам еду долго не могли приготовить. Лия и Данил не стали больше ждать. Они поднялись из-за стола, обменявшись теплыми улыбками с официантом, и вышли на прохладную ночную улицу.

Они шли рядом, почти касаясь друг друга плечами.

— Ну что, лисенок, — тихо проговорил Данил, наклонившись к ее уху, — так и не дождались своих изысканных блюд. Надеюсь, ты не слишком голодна, а то придется мне еще раз тебя кормить мороженым, как в старые добрые времена.

Лия фыркнула, толкнув его локтем в бок.

— Ну конечно, Данил. Ты ведь так любишь, когда тебя потом полчаса упрашивают. Хотя, признайся, тебе это нравилось?

— А тебе, кажется, нравилось, когда я делал вид, что сдаюсь, — парировал он, его взгляд скользнул по ее губам. — Впрочем, у меня есть куда более интересное предложение, чем мороженое.

Не успела она ничего ответить, как он остановился, легонько потянув ее за руку к себе. В свете уличных фонарей его глаза потемнели, став глубокими и притягательными. Он нежно притянул ее к себе, одной рукой обнимая за талию, а другой мягко обхватив ее затылок. Лия ахнула, почувствовав его близость, и ее сердце заколотилось, как бешеное. В следующий миг его губы накрыли ее, жадные и требовательные. Поцелуй был внезапным, но таким желанным, что она тут же ответила, обвивая руками его шею. Весь мир вокруг перестал существовать, остались только они двое, растворяющиеся друг в друге под прохладным ночным небом. Их губы сплелись в поцелуе, глубоком и отчаянном, словно они пытались наверстать упущенное время, уместить в этот миг все невысказанные слова и непрожитые чувства. Городской шум отступил, растворившись в фоне, и остались лишь прикосновения, тепло, сладость их губ и легкое головокружение, накрывшее обоих. Лия прижалась к нему всем телом, чувствуя его крепкие объятия, запах его кожи, пульс, бьющийся в его шее. Ответный поцелуй Данила был таким же неистовым, он углублял его, словно хотел впитать в себя каждую частичку ее существа.

Внезапно их идиллию разорвал резкий, пронзительный голос, полный возмущения:

— Ах вы, бездельники! Совсем стыда нет! На улице! При всех! Да что же это делается-то!

Они резко отстранились друг от друга, оба ошарашенные и покрасневшие. Перед ними стоял незнакомый им кряхтящий старик.

Лия и Данил переглянулись. В ее глазах плясали смешинки, а в его — лукавство. Легкая улыбка тронула ее губы, которую она постаралась скрыть, чтобы не спровоцировать старика еще больше. Данил тихо, почти беззвучно хохотнул, прикрыв рот ладонью, и Лия не смогла сдержать ответного, еле слышного хихиканья.

Не говоря ни слова, Данил нежно взял ее за руку. Его пальцы мягко переплелись с ее, и он уверенно потянул ее за собой, подальше от возмущенного дедушки, который продолжал что-то бубнить им вслед. Они быстро дошли до его машины. Он открыл дверь, и Лия скользнула на сиденье, еще ощущая привкус его поцелуя на своих губах и легкое покалывание от смущения и восторга.

Когда Данил сел за руль, он завел двигатель и взглянул на нее, его глаза сияли весельем.

— Ну что, лисичка, ты у меня просто магнит для приключений, — прошептал он, и в его голосе звенела нежность.

Лия рассмеялась в ответ.

— А ты, Данил, просто мастер их находить.

Он тронулся с места, и машина плавно поехала по ночным улицам. Городские огни проносились мимо, создавая размытые полосы света. В салоне воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом шин по асфальту и едва слышной музыкой из колонок. Атмосфера между ними была наполнена невысказанным предвкушением. Лия наблюдала за его профилем в свете приборной панели, ее сердце все еще колотилось, но теперь уже от другого рода волнения.

Машина плавно остановилась у невысокого кованого забора, скрывающего за собой уютный частный дом Вольфа.

Данил выключил двигатель, и тишина наполнила салон. Он обернулся к Лии.

— Приехали, лисичка, — его голос был низким, почти мурлыкающим.

Лия кивнула, не в силах оторвать взгляд от его лица. Ее сердце все еще стучало в груди, отзываясь на каждую нотку его голоса, на каждое прикосновение его взгляда. Он вышел из машины, обошел ее и открыл Риверс дверь, протягивая руку. Она вложила свою ладонь в его, ощущая тепло и уверенность.

Данил открыл дверь дома, пропуская ее вперед. В гостиной горел неяркий торшер, создавая уютное освещение.

Лия сделала несколько шагов вглубь дома, вдыхая знакомый, но сейчас особенно чувственный воздух его дома. Данил позвал ее несколько раз, а Лия стояла как в копанная, ничего не отвечая ему. Данил подошел сзади, его руки мягко легли ей на талию, и он притянул ее к себе.

— Так, значит, ты решила, что можешь игнорировать меня? — прошептал он ей на ухо, и от его дыхания по коже побежали мурашки.

Лия обернулась в его объятиях, ее глаза встретились с его.

— Просто наслаждалась моментом и твоим домом, — ответила она, ее голос был чуть хриплым. — Я так давно здесь не была. Не могу поверить, что я снова здесь

— Домом? Или тем, кто в нем обитает? — он улыбнулся, и эта улыбка была полна соблазна. Он наклонился, его губы снова коснулись ее, легко и нежно. — Хотя, признаюсь, я тоже наслаждаюсь моментом. С тобой.

Их поцелуй начался медленно, но быстро набирал обороты, становясь все более глубоким и страстным. Руки Данила скользнули вверх по ее спине, прижимая ее еще плотнее. Лия отвечала с той же пылкостью, ее пальцы зарылись в его волосы, слегка натягивая их. Время снова потеряло свой смысл, растворившись в этом вихре прикосновений и чувств. Воздух вокруг них наэлектризовался, каждая клеточка ее тела отзывалась на его близость. Он осторожно оторвался от ее губ, лишь на миг, чтобы заглянуть в ее глаза, полные тем же желанием, что и у него.

— Пойдем, — прошептал он, и его взгляд был полон обещаний. — У меня есть куда более подходящее место, чтобы продолжить наш вечер.

Данил нежно взял ее за руку, его пальцы переплелись с ее, и повел за собой, не отрывая от нее взгляда. Они поднялись по лестнице на второй этаж. Данил открыл дверь в свою спальню, пропустил ее вперед, а затем закрыл дверь, отрезая их от всего мира. Он подошел к ней сзади, обняв ее за талию. Его подбородок уперся ей в плечо, и он вдохнул аромат ее волос.

Его руки медленно скользнули вниз, слегка касаясь ее бедер, затем вверх, лаская бока. Он начал осыпать легкими поцелуями ее шею, двигаясь к уху, заставляя ее вздрогнуть от приятной дрожи. Лия прижалась к нему сильнее, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его прикосновение, на каждый его вдох.

— Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента, лисичка, — прошептал Данил, его губы слегка касались мочки ее уха.

Она повернулась в его объятиях, ее глаза встретились с его. В их глубине горел огонь, отражая ее собственное нетерпение.

— Я тоже, — ответила она, ее голос был едва слышен.

Его руки поднялись к ее лицу, большие пальцы нежно поглаживали скулы. Затем он осторожно провел ими по ее волосам, убирая выбившиеся пряди за уши. Наконец, его губы снова нашли ее. Они стояли так долго, растворяясь друг в друге, пока мир за пределами этой комнаты не перестал существовать.

Данил первым слегка отстранился, чтобы взглянуть на нее. Он медленно опустил руки, его пальцы коснулись пуговиц на ее блузке. Каждый его жест был полон нежности и предвкушения. Лия не отводила от него взгляда, позволяя ему вести, доверяя ему себя полностью.

Глава 41. Вместе навсегда

Я медленно открыла глаза, но сразу же снова закрыла их, не желая разрушать этот идеальный момент. Щека покоилась на его тёплой груди, улавливая размеренный ритм его сердца. Его рука была нежно обвита вокруг меня, прижимая так близко, что казалось, мы слились воедино.

Это было самое лучшее моё пробуждение. Не под резкий звонок будильника, не в холодной постели, а здесь, в его объятиях, под охраной его спокойного дыхания. Когда он рядом, мир цветет другими красками. Не блеклыми, не темными, а разными, цветными, живыми. Когда он со мной кошмары меня не беспокоят. С ним я без маски. Настоящая, без всех тех слоев защиты, которые я так тщательно выстраивала вокруг себя годами. Я живая, такая как есть. Моя жизнь намного ярче, чем была когда-либо прежде.

Я закрыла глаза, глубоко вдыхая его запах, пытаясь запечатлеть каждую секунду этого утра. Размышления нахлынули волной. С самого начала, когда мы только познакомились, я чувствовала к нему что-то необъяснимое. Это было не просто любопытство, а какая-то глубинная тяга. Я ревновала его к другим, хотя сама себе в этом никогда не признавалась, списав это на свою собственническую натуру. Мне хотелось общаться с ним, провоцировать, видеть его реакции, даже если это было притворством. Я хотела домой, когда только появилась у него, но в то же время не хотела уходить. И когда он, спустя большого количества времени, сказал, что отвезёт меня домой, я почувствовала такую резкую, неожиданную грусть. Будто я уже сделала выбор, хоть и не осознавала его до конца.

Он всегда был рядом. Спасал меня постоянно. Абсолютно. Даже выносил из горящего здания, когда я была на волоске от смерти. Куда я, туда и он. Эта мысль пронзила меня, как яркая вспышка: он всегда мне нравился. Я просто не хотела этого осознавать, боясь этой уязвимости, которая приходила с настоящими чувствами. Мне нравилось его злить, играться с ним, как с огнём, зная, что я всегда буду в безопасности. Мы были как Мистер и миссис Смит. А как мне было горько, когда узнала, что он «умер»? Я очень корила себя тогда за эту боль, за эту невыносимую пустоту, которая образовалась внутри. Это было больше, чем просто сожаление о нераскрытом деле или упущенной возможности. Это была искренняя, глубокая скорбь.

И вот теперь я понимаю. Это была любовь. Не то, что я читала в книгах или видела в фильмах — идеализированная, безупречная, без сучка и задоринки. Моя любовь к Данилу была другой. Она проросла через шипы наших перепалок, через огонь наших испытаний, через лёд моего недоверия. Это любовь, которая не боится несовершенства, которая принимает человека со всеми его сложностями, со всей его тёмной и светлой стороной. Любовь, которая заставляет тебя чувствовать себя одновременно самой сильной и самой беззащитной. Она не всегда логична, не всегда удобна, но она настоящая, как само дыхание.

Что такое любовь? Для меня теперь это значит просыпаться вот так, в его объятиях, чувствуя себя абсолютно защищённой и в то же время невероятно свободной. Это значит знать, что есть кто-то, кто видит тебя насквозь, кто не осуждает, а понимает. Это значит быть готовой отдать всё, чтобы он был рядом, чтобы его улыбка озаряла твой мир. Это не просто бабочки в животе, хотя и они, конечно, есть. Это глубокое, спокойное осознание, что твоя душа нашла свою вторую половину. Это желание делиться всем — радостями и горестями, мечтами и страхами. Это умение прощать, понимать и расти вместе. Это тот якорь, который держит тебя в бурю, и тот парус, который несёт тебя вперёд к новым горизонтам. С Данилом я не просто живу — я дышу полной грудью, чувствую каждую клеточку своего существа, и мой мир стал настолько объёмным, что я едва могу вместить в себя это счастье. И, похоже, это только начало.

Я почувствовала, как он шевельнулся. Его рука, покоившаяся на моей талии, слегка сжалась, а затем я ощутила нежное прикосновение к своим волосам. Сердце замерло, а потом забилось быстрее, когда его губы коснулись моего лба. Это был легкий, почти неощутимый поцелуй, но он пронзил меня до самого нутра, вызывая волну тепла, разливающуюся по всему телу. Я не открывала глаз, притворяясь спящей, желая продлить это мгновение, насладиться этой нежностью.

Он проснулся. Он проснулся рядом со мной, и это было самое естественное, самое правильное событие в моей жизни. Я чувствовала его взгляд, даже сквозь закрытые веки, ощущала его тепло, его спокойную силу. Мне хотелось повернуться, посмотреть в его глаза, но какая-то внутренняя робость удерживала меня. Боялась ли я, что это исчезнет, если я разрушу тишину? Или просто хотела дать ему еще немного времени, чтобы просто быть рядом?

Через несколько секунд я услышала его хриплый, утренний голос.

— Доброе утро, лисенок, — прошептал он, и от этого прозвища, произнесенного им сейчас, у меня по спине пробежали мурашки.

Я медленно открыла глаза и подняла голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза, обычно такие проницательные и настороженные, сейчас были мягкими, полными нежности. Легкая утренняя щетина делала его еще более притягательным.

— Доброе утро, Дань, — ответила я, мой голос тоже был сонным и чуть хриплым. На губах расцвела улыбка.

Он провел большим пальцем по моей щеке, его прикосновение было легким, обжигающим.

— Ты хорошо спала? — спросил он.

— Лучше всех, — честно призналась я, прижимаясь к нему еще ближе. — С тобой… по-другому.

Его улыбка стала шире, и он слегка поцеловал меня в макушку.

— Я тоже, — пробормотал он, и я почувствовала, как его грудь вибрирует от этих слов. — Просыпаться вот так… это то, чего мне всегда не хватало.

Мое сердце сжалось от этих слов. Он, сильный, независимый, всегда казавшийся таким самодостаточным… неужели и ему этого не хватало?

— Мне тоже, — повторила я, поднимая голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я… я много о чем думала.

Он с интересом посмотрел на меня, его рука по-прежнему нежно поглаживала мою спину.

— И о чем же? — спросил он, его голос был мягким, приглашающим к откровению.

Я замялась, собираясь с мыслями. Как сказать ему всё, что я чувствовала? Как выразить эту лавину осознаний, которая обрушилась на меня этим утром?

— О нас, — наконец выдавила я. — Обо всем… обо всех этих днях, когда мы…

Я не знала, как закончить фразу. «Играли друг с другом?» «Сражались?»

Данил улыбнулся, его глаза сияли. Он понимал. Он всегда понимал меня лучше, чем кто-либо.

— Когда это все началось? — предложил он, его взгляд был полон озорства, но за ним скрывалась глубокая нежность.

Я кивнула, смеясь

— Да. И знаешь… кажется, я бежала от себя. От… от того, что чувствовала.

Его рука зарылась в мои волосы, а затем он нежно наклонил мою голову к себе, чтобы я снова уткнулась в его грудь. Я слышала его сердцебиение — ровное, сильное, успокаивающее.

— Я знаю, лисенок, — прошептал он. —Я ждал. Всегда ждал.

В его словах не было ни упрека, ни сожаления, только спокойная уверенность и безграничное терпение. И в этот момент я поняла, что это и есть любовь. Не громкие слова, не пылкие признания, а вот это — понимание без слов, терпение, и знание, что ты всегда можешь вернуться к нему, и он будет ждать. Мой Даня. Только мой. Я чувствовала себя так, словно наконец-то вернулась домой, к тому единственному человеку, который мог понять меня без слов. Уткнувшись в его грудь, я вдыхала его запах — смесь мужественности, чистоты и его парфюма.

— Не знаю, как я могла быть такой глупой, — прошептала я.

Данил нежно поцеловал меня в волосы.

— Ты не была глупой. Ты была… собой.

Мы еще долго лежали в тишине, прижимаясь друг к другу. Каждый вздох, каждое сердцебиение было музыкой. Мир за окном мог подождать. Сейчас существовали только мы, наши чувства, эта нежная, хрупкая реальность, которую мы создали.

Наконец, когда первые лучи солнца стали настойчиво пробиваться сквозь шторы, Данил слегка отстранился.

— Как насчет завтрака, моя соня? — спросил он, и в его голосе проскочили нотки озорства, которые я так хорошо знала и любила.

Я улыбнулась.

— Чур ты будешь готовить.

Он хитро прищурился.

— А ты мне поможешь? Или будешь просто сидеть и командовать?

— Я буду подавать тарелки, — заявила я, спрыгивая с кровати.

Кухня наполнилась ароматами свежесваренного кофе и поджаренного хлеба. Данил, закатав рукава, ловко орудовал на кухне, а я, облокотившись о дверной косяк, просто наблюдала за ним. Он выглядел таким естественным, таким спокойным, и видеть его таким было удивительно и прекрасно. Когда наши взгляды встречались, он дарил мне нежную, уверенную улыбку, которая говорила больше, чем любые слова.

— Вот, — он поставил передо мной тарелку с яичницей, украшенной зеленью. — Шеф-повар постарался.

Я взяла вилку и попробовала завтрак.

— Безумно вкусно!

Мы завтракали, смеялись над пустяками, говорили о планах на день, которые сводились к одному — просто быть рядом. Это была такая непривычная, но такая желанная легкость. Не нужно было ничего доказывать, ничего скрывать. Просто два человека, которые наконец-то нашли друг друга.

После завтрака мы решили пройтись по лесу. Данил крепко держал меня за руку. Я чувствовала себя такой защищенной, такой любимой. Раньше я всегда думала, что независимость — это самое главное. Но сейчас, идя рядом с ним, я понимала, что быть любимой и защищенной — это не слабость, а невероятная сила.

— Знаешь, — начала я, когда мы остановились у замерзшего пруда. — Раньше мне казалось, что я ничего не боюсь. Но это утро… оно было лучшим, что со мной случалось. Честно.

Он повернулся ко мне, его глаза были полны глубокого понимания.

— И ты боишься, что это исчезнет?

Я кивнула.

— Немного. Я не привыкла к такому счастью. Оно кажется таким хрупким.

Данил сжал мою руку крепче и поцеловал мои волосы.

— Не бойся, лисенок. Я не позволю ему исчезнуть. Мы построим наше счастье кирпичик за кирпичиком. И оно будет крепким.

Мы провели весь день вместе, наслаждаясь каждой минутой. Мы читали вслух, по очереди выбирая отрывки из старой книги, которая нашлась на полке Данила. Мы смотрели какой-то глупый фильм, уютно устроившись на диване, и Данил крепко обнимал меня. Я чувствовала себя невероятно комфортно, словно всегда была здесь, в его объятиях.

Вечером мы сидели на диване с чашками травяного чая.

— Помнишь, мое первое появление в этом доме? — спросила я, улыбаясь воспоминаниям.

Данил усмехнулся.

— Еще бы. Ты тогда была такой колючей, пыталась меня отшить и сбежать всеми возможными способами.

— А ты был таким настойчивым. Раздражающе настойчивым, — поддразнила я.

— Я просто знал, какая ты на самом деле, — его голос стал серьезным, и он взял мою руку, переплетая наши пальцы. — Я почувствовал это сразу. И не собирался отступать.

Я посмотрела на него, и в этот момент все мои барьеры, все мои защиты рухнули окончательно. Я видела в его глазах не только любовь, но и преданность, и уверенность в нашем будущем.

— И я рада, что ты не отступил, — прошептала я.

Он притянул меня к себе, обнимая. Моя голова покоилась на его плече, и я чувствовала, как его подбородок нежно прижимается к моей макушке.

Его объятия были моим домом, его сердцебиение — ритмом моей новой жизни. Я думала, что этот момент будет бесконечным, что мы будем просто сидеть так, наслаждаясь тишиной и нашим общим счастьем.

Но Данил слегка отстранился, его взгляд стал серьезным, почти торжественным. Он повернул мое лицо к себе, его большие пальцы нежно поглаживали мои щеки.

— Лия, — начал он, и его голос был тихим, но наполненным решимостью. — Есть кое-что, о чем я должен сказать. Точнее… о чем мы должны подумать.

— Я слушаю.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в них отразилась вся тяжесть его положения.

— Ты знаешь, что для всех, абсолютно для всех, кроме нескольких человек, меня не существует. Я мертв. Мое имя вычеркнуто. И это не просто легенда, которую можно легко развеять.

Я кивнула.

— Я не хочу жить в тени, — продолжил он, — не хочу, чтобы ты жила в страхе, что кто-то узнает, что я жив. Не хочу прятаться, ограничивать себя. И главное — не хочу, чтобы ты ограничивала себя из-за меня.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я хочу, чтобы у нас было будущее, — наконец произнес он, и в его глазах вспыхнул огонь надежды. — Настоящее будущее. Свежее, чистое, где нас никто не знает, где мы можем быть кем угодно. Начать всё с нуля.

Мой взгляд метался по его лицу, пытаясь уловить каждую эмоцию, каждое слово. Новая жизнь? С ним?

— Я хочу уехать. Далеко-далеко, лисичка. Туда, где никто не будет нас искать, где мы сможем дышать полной грудью. Построить наш собственный мир, где не будет призраков прошлого.

Он отстранился и посмотрел на меня с ожиданием, словно предлагая мне самую дорогую мечту.

— Я думал о месте, — сказал он, его голос был полон предвкушения, — о красивом доме на острове Пхукет в Таиланде. Представляешь? Домик с видом на море, солнце, теплый песок, шум волн каждый день.

Его слова нарисовали такую яркую и притягательную картину, что я почувствовала, как мое сердце начинает биться быстрее. Море. Новая жизнь. Полное забвение прошлого. Это было страшно, но невероятно заманчиво. Уехать с Даней, забыть о всех этих играх, о всех этих болезненных воспоминаниях, о городе, который держал меня в своих цепях.

— Данил, — я подняла руку и нежно коснулась его щеки. — Я… Я хочу. Я хочу уехать с тобой. Куда угодно. Хоть на край света.

Его лицо озарилось такой счастливой, такой искренней улыбкой, что мое собственное сердце запело. Он наклонился и поцеловал меня.

Мы сидели еще долго, прижавшись друг к другу, и весь остаток вечера мы проваливались в счастливое безумие. Не было ни планов, ни тревог — только смех, поцелуи и бесконечные нежные прикосновения. Мне безумно нравилось дурачиться с Даней, когда он отпускал свои серьезные маски и становился тем самым озорным и любящим парнем которого я обожала. Мы обменивались глупыми шутками, щекотали друг друга, а потом снова замирали в объятиях, слушая стук двух сердец, бьющихся в унисон.

Мои мысли кружились, словно в вихре, но это был вихрь чистого счастья. Я улыбалась, представляя себе наше будущее — солнечное, свободное, где-то там, на краю земли, у самого моря. Мы принялись выбирать дом мечты, сидя за ноутбуком. Данил открыл сайт с недвижимостью в Таиланде, и мы рассматривали уютные домики с террасами, утопающие в зелени, или белоснежные виллы с видом на синюю бесконечность.

В какой-то момент, пока мы выбирали, какой цвет стен лучше подойдет для нашей спальни с видом на океан, Данил, задумчиво поглаживая подбородок, обронил:

— Кстати, я ведь все еще владелец Синдиката. Просто теперь буду заниматься этим удаленно. Это не проблема, современный мир позволяет такие вещи. Так что никаких больше скрытых встреч и внезапных исчезновений, обещаю.

Я удивленно подняла бровь, но тут же расслабилась. Синдикат — часть его жизни, и я это понимала. Главное, что теперь это не будет мешать нашей жизни, нашим планам и нашим рассветам.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, а наши глаза начали слипаться от усталости и приятных впечатлений, я поплелась в ванную, чтобы смыть с себя этот насыщенный день. Я решила побаловать себя и сделала себе глиняную масочку на лицо. Такую зеленоватую, которая застывает и стягивает кожу. Выглядела я, мягко говоря, не очень презентабельно.

Как назло, именно в этот момент мимо ванной проходил Данил. Он заглянул, увидел меня и замер. А потом разразился таким хохотом, что стены задрожали! А я в свою очередь надула губы, делая вид, что злюсь, хотя в душе мне было безумно смешно. Ну как он смеет так смеяться надо мной?!

— Очень смешно! — процедила я, пытаясь изобразить грозный взгляд. — А ну-ка иди сюда!

Данил тут же смекнул, что у него положение критическое, и бросился наутек. Я бросилась за ним, и по всей квартире началась веселая погоня. Я догнала его у дивана в зале. С криком «получи!» я повалила его на подушки. Он сопротивлялся, но я была настроена решительно. Открыв заранее приготовленную маску, которую я нашла в косметичке (с принтом панды), я ловко нанесла ему на лицо милую масочку.

— Вот так! Теперь мы оба в масках, — я победно расхохоталась.

Данил, с лицом панды, выглядел невероятно забавно. Он попытался на меня обидеться, но тут же сам расплылся в улыбке. Мы сделали бесчисленное количество смешных и невероятно классных фоток с нашими масками, кривляясь перед камерой и посылая друг другу воздушные поцелуи.

Перед сном, уже в кровати, я пролистала галерею и выбрала пару самых красивых и трогательных снимков, где мы обнимались. Закрыла на фотках лицо Дани стикером, чтобы его было сложно узнать, как-никак, он живет в секрете, и выложила их в свою ленту в соцсетях.

Пока Данил принимал душ, я уже почти спала. Но тут мой сладкий сон резко разорвал громкий звонок телефона. Я нащупала его на тумбочке, и на экране высветилось имя Саши.

— АЛЛО?! Ты что, с Даней встречаешься?! — ее голос, полный неподдельной радости и шока, буквально разорвал тишину комнаты.

Я вздрогнула от неожиданности, и Даня, только что вышедший из душа с полотенцем на плечах, вопросительно приподнял бровь, увидев мое ошарашенное лицо. Я поспешно нажала на кнопку громкой связи, чтобы он тоже слышал этот разговор.

— Саш, тише! — зашипела я, стараясь сдержать улыбку. — Да, мы встречаемся.

На том конце трубки повисла секундная пауза, а затем раздался радостный визг.

— Я знала! Я чувствовала! — Саша тараторила так быстро, что слова сливались в одно длинное предложение. — Лия, твой пост… Я увидела фото с этими дурацкими масками, увидела, как светятся твои глаза… А потом я увидела, что ты специально закрыла второе лицо стикером! Это же Даня, да?! Тот самый, о котором ты мне рассказывала?!

Я посмотрела на Даню. Он стоял, опершись о дверной косяк, и на его губах играла легкая улыбка.

— Да, Саша, — выдохнула я. — Это он. Я его лицо закрыла, потому что… ну, ты же знаешь. Для всех он…

— Мертв, — закончила за меня Саша, ее голос стал серьезным. — Я понимаю. Но… Боже мой! Я листала ленту, чуть телефон из рук не выронила! Боже, как это мило! Нет, вы реально вместе? Я просто… в шоке!

Даня подошел ближе, наклонился к телефону и, лукаво улыбнувшись, сказал прямо в микрофон:

— Привет, Саша. Да, тот самый, о котором она рассказывала. Только теперь он очень живой, очень счастливый и официально занят. Так что не кричи на мою девушку, она собирается спать.

Саша на секунду замолчала, а потом из трубки донеслось довольное:

— О-о-о, голос подал! Ну, теперь мне всё понятно. Лия, я знала, что твои глаза не могут так светиться просто так! Слушай, я просто в шоке!

Даня легонько забрал у меня телефон, выключил громкую связь и прижал меня к себе, обнимая за талию.

— Саша, мы уезжаем. Скоро. А тебе… спасибо, что была рядом с Лией. И сохрани пока в тайне то, что услышала.

Когда мы наконец закончили разговор и телефон улетел куда-то на край кровати, в спальне воцарилась тишина. Данил потянулся к лампе, и комната погрузилась в мягкий полумрак.

— Спи, лисичка, — прошептал он, целуя меня в нос.

***

Офис «Синдиката» тонул в вязких сумерках. Максим сидел массивном кожаном кресле, глядя в экран ноутбука с выражением глубокой, почти болезненной скуки. Он не понимал ни слова в отчетах — каждая строчка казалась бессмысленным набором символов. Раньше эти отчеты делал Данил, а Максим лишь ставил подпись. Теперь же, когда Данил был поглощен своей жизнью с Лией, кабинет казался Максиму пустой золотой клеткой.

Дверь тихо скрипнула. Маша вошла без стука, как хозяйка, с неизменной, чуть ядовитой усмешкой на губах.

— Ты всё еще здесь? — она подошла к столу, лениво проводя пальцем по полированной поверхности.

Максим глухо рыкнул, не поднимая головы:

— Уйди, Маш. У меня нет настроения.

Она подошла ближе, опираясь на край стола.

— У Данила-то как раз всё замечательно. Слышал, что этот придурок снова устроил какой-то спектакль для Лии. Какой-то нелепый жест, от которого тошнит, — она рассмеялась. — Ну, впрочем, чего еще ждать от людей, которые выбирают себе в пару таких… недалеких существ?

В этот момент внутри Максима что-то щелкнуло. Резко, как лопнувшая струна. Он с силой захлопнул ноутбук, и звук удара гулко разнесся по кабинету.

— Заткнись, — процедил он, поднимая на неё взгляд, полный холодной ярости.

Маша вздрогнула, но тут же оправилась, пытаясь вернуть маску безразличия.

— Что ты сказал?

Максим встал, нависая над ней.

— Ты постоянно лезешь туда, куда тебя не просили. Данил счастлив, а ты бесишься от того, что сама не способна ни на что, кроме интриг. И знаешь, что самое смешное? Я только сейчас понял, чьими руками я всё это время рушил свою жизнь.

— О чем ты, Макс? — она попыталась отступить, но уперлась в край стола.

— О Вольфе. О Лии, — Максим сделал шаг вперед, его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Кто убеждал меня, что Лия — это ошибка? Кто шептал мне на ухо, что она нас всех погубит, что она не пара Данилу? Ты. Ты подливала масло в огонь каждый раз, когда я начинал сомневаться в своей правоте. Ты играла мной, Маша, а я, идиот, повелся на твой яд.

— Я хотела как лучше для всех! — выкрикнула она, и в её глазах впервые блеснул страх.

— Ты хотела только одного — чтобы рядом с тобой не было никого, кто мог бы мне помочь стать лучше. Ты хотела, чтобы я остался таким же пустым и озлобленным, как ты сама. Из-за тебя мы поругались с Вольфом!

Максим схватил со стола папку с документами и с силой швырнул её в стену. Она с грохотом разлетелась, рассыпая листы по всему кабинету.

— Ты перешла все границы. Больше не смей приходить сюда. Убирайся из моей компании, из моей жизни, и не вздумай возвращаться. Я больше не твоя марионетка.

Маша замерла, её лицо побледнело. Она хотела что-то ответить, язвительное и острое, но, встретившись с глазами Максима — тяжелыми, серьезными и пугающе спокойными, — поняла: этот человек больше не её союзник. Он стал тем, кем она так боялась его видеть — самостоятельным.

Она развернулась, едва не зацепив дверной косяк, и выскочила из кабинета, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с финальным, отсекающим звуком.

Максим медленно опустился обратно в кресло. Он тяжело дышал, глядя в окно на ночной город. Максим достал телефон. В списке контактов имя «Данил» жгло глаза. Он набрал номер, не надеясь на ответ.

— Да, Максим, — голос Данила был сухим, деловым. Тем самым голосом, которым «Вольф» разговаривал с врагами. От этого Максиму стало еще тошнее.

— Данил… — голос Макса дрогнул, он не ожидал, что Данил возьмет трубку. — Приезжай в офис. Пожалуйста. Мне… мне нужно тебе кое-что сказать. Лично.

— Если это по поводу поставок в южный сектор, я отправил все инструкции твоему секретарю, — холодно отозвался Вольф.

— К черту поставки! — сорвался Максим. — Данил, я выгнал Машу. Совсем. Я… я всё понял. Пожалуйста, приедь. Просто как друг.

На том конце провода повисла долгая, тяжелая пауза. Максим слышал, как бьется его собственное сердце.

— Буду через двадцать минут, — коротко бросил Данил и отключился.

Когда Данил вошел в кабинет, он не снял пальто. Он стоял у двери, сложив руки на груди — воплощение отчужденности.

— Я слушаю, — произнес он.

Максим, который до этого мерил комнату шагами, остановился. Он выглядел помятым, лишенным своего обычного лоска.

— Маша ушла. Я осознал, как она манипулировала информацией, как подставляла тебя и меня, чтобы рассорить нас. Но дело не только в ней, Данил.

Максим сделал шаг навстречу, но Вольф не шелохнулся.

— Дело во мне, — продолжил Максим, глядя другу прямо в глаза. — Я вел себя как последний ублюдок. Ты — Вольф, — Максим горько усмехнулся. — Ты всегда был хребтом этой конторы. А я… я просто поверил в собственную исключительность. Я оскорбил твоего человека, я пытался разрушить твою жизнь. Прости меня, если сможешь.

Данил медленно выдохнул, и его плечи немного расслабились.

— Ты долго к этому шел, Макс, — негромко сказал он. — Маша была лишь катализатором. Ты сам позволил этой гнили вырасти внутри.

— Я знаю. И я уже начал её вырезать. Я потерял Сашу. И это — моя самая большая расплата. Ведь она мне правда нравится…

Данил прошел вглубь кабинета и наконец сел в свое старое кресло.

— Саша… она сильная. Сильнее, чем ты думаешь. Но она не прощает ложь и слабость. А твое поведение было именно слабостью, замаскированной под силу.

Максим сел напротив, как в старые добрые времена.

— Что мне делать, Данил?

Вольф посмотрел на него уже без прежнего холода. В его глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю дружбу.

— Для начала — приведи офис в порядок. Перестань играть в диктатора. А потом… иди к ней.

— Спасибо, Данил.

— А теперь показывай, что ты тут напортачил в отчетах, пока я не видел. У нас много работы, если ты хочешь успеть вернуть Сашу до того, как она окончательно вычеркнет тебя из памяти.

Максим понимал: путь к Саше лежит через прощение Лии. Поскольку девушки теперь жили раздельно — Лия окончательно переехала к Данилу, а Саша осталась в своей уютной квартире — задача усложнялась. Ему нужно было сначала выдержать очную ставку с «потерпевшей стороной» в логове Вольфа.

***

Вечер в особняке Данила начинался тихо, пока в дверь не позвонили. Данил, открыв дверь и увидев Макса, лишь коротко кивнул и отступил, пропуская друга внутрь.

— Она в библиотеке, — негромко сказал Вольф. — Макс, я не буду вмешиваться.

— Ты уверен, что Лия не выставит меня за дверь?

— Если будешь вести себя прилично — не выставит.

Максим усмехнулся, хотя внутри всё сжималось. Он поднялся на второй этаж и зашел в библиотеку. Лия сидела в кресле, укутавшись в плед, и читала книгу. Услышав шаги, она обернулась. Её взгляд мгновенно стал колючим.

— Данил, я же просила… — начала она, но, увидев Макса, осеклась. — Ты?

— Лия, — Максим остановился в паре метров, не решаясь подойти ближе. — Я пришел не к Данилу. Я пришел к тебе.

Лия встала, плотнее кутаясь в плед.

— Тебе мало того, что ты уже наговорил? Хочешь добавить что-то про мою «бесполезность»?

— Нет, — Макс покачал головой. — Я пришел сказать, что я был ничтожным трусом. Каждое слово, которое я выплюнул в тот вечер, было ложью, рожденной моей собственной неуверенностью. Я видел, как Данил смотрит на тебя, и это жгло меня изнутри, потому что я сам так и не научился ценить то, что имел. Да и Маша мне поддакивала…

Лия молчала, внимательно изучая его лицо.

— Я разрушил отношения с Сашей, потому что ты, совершенно справедливо, запретила ей со мной общаться, — продолжал Максим. — Ты защищала подругу от такого токсичного идиота, каким я был. И я не виню тебя за это. Но я прошу тебя об одном: не лишай её выбора. Я готов заслужить твоё доверие. Позволь мне хотя бы попытаться поговорить с ней.

Лия глубоко вздохнула.

— Ты хоть понимаешь, как ей было больно? — тихо спросила Лия. — Она разрывалась между преданностью мне и чувствами к тебе.

— Понимаю. И я никогда не прощу себе, что поставил её в это положение.

Лия подошла к нему вплотную и заглянула в глаза.

— Если ты еще хоть раз позволишь себе подобное… Если ты хоть словом заденешь её или кого-то из нас — я лично сделаю так, что Данил сотрет тебя в порошок. Понял?

— Понял, — серьезно ответил Макс.

— Она у себя дома, — Лия едва заметно улыбнулась и кивнула в сторону выхода. — Иди уже. Пока я не передумала.

Через двадцать минут Максим стоял у двери Саши. Он нажал на звонок, и сердце, казалось, решило пробить грудную клетку.

За дверью послышались шаги. Дверь открылась, и Саша застыла. Она была в домашней футболке, с небрежным пучком на голове, и этот домашний образ ударил по Максиму сильнее, чем любой вечерний наряд.

— Макс? — она растерянно моргнула. — Но… Лия…

— Лия дала мне «зеленый свет», — мягко сказал он. — Точнее, она дала мне шанс не быть выброшенным в окно.

Саша опустила глаза, её пальцы нервно сжали край футболки.

— Я думала, ты больше не придешь. После того, как я заблокировала тебя… Я не могла поступить иначе, Макс. Она моя единственная подруга.

— Я знаю, Саш. И я бесконечно уважаю тебя за это. Ты была права, что послушала её. Я вел себя как подонок, и мне нужно было время, чтобы это осознать.

Максим сделал шаг в квартиру, и Саша не отступила.

— Я скучал, — просто сказал он, и в этом коротком предложении было больше правды, чем во всех его прежних красивых речах. — Я скучал по твоему голосу, по тому, как ты споришь со мной, по тому, как в этом мире всё становится правильным, когда ты рядом. Ты мне правда очень нравишься…

Саша подняла на него глаза, в которых блеснули слезы. Максим не выдержал и притянул её к себе. Она уткнулась носом в его плечо, и он почувствовал, как она наконец-то расслабилась.

— Прости меня, — шептал он, зарываясь лицом в её волосы. — За всё. Я больше никогда не заставлю тебя выбирать между мной и твоими близкими. Я буду тем, кого они примут. Обещаю.

Саша отстранилась и внимательно посмотрела на него.

— Это будет не быстро, Макс. Лия всё еще настороже.

— У меня есть всё время мира, — он улыбнулся и легонько коснулся кончика её носа.

Саша рассмеялась.

— Проходи, чай попьешь

Максим зашел в квартиру и закрыл дверь, оставляя всё прошлое. Здесь, в этой маленькой кухне, начиналась его настоящая жизнь.

Эпилог

Месяц спустя.

Аэропорт встретил их привычным гулом: дробным стуком колес чемоданов по глянцевому полу, приглушенными объявлениями рейсов и ароматом крепкого кофе. Огромные панорамные окна открывали вид на взлетно-посадочную полосу, где огромные стальные птицы замирали в ожидании своего часа.

Лия сидела на металлической скамье у выхода на посадку. Она расстегнула свою легкую куртку, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство — предвкушение свободы.

Данил подошел к ней неспешным, уверенным шагом. В этом месте, среди сотен случайных прохожих, он выглядел непривычно спокойным. Даня присел рядом, и Лия почувствовала исходящее от него тепло.

Вольф опустил взгляд на небольшой чемодан, стоявший у её ног, и его брови удивленно поползли вверх.

— Лисенок, а почему так мало вещей? — он с недоумением кивнул на чемодан. — Мы ведь летим не на выходные.

Лия слегка пожала плечами, и на её губах заиграла кроткая улыбка.

— У меня их в принципе немного, Дань. Всё самое важное поместилось сюда.

Данил нахмурился, в его глазах промелькнуло лукавство.

— Подожди-ка. А как же те платья, которые мы выбирали на прошлой неделе? А те туфли, за которыми мы ехали через весь город? И тот кашемировый свитер, который ты не хотела снимать в магазине?

Лия звонко рассмеялась, качнув головой.

— Они остались в шкафу, в твоем доме. Они… Слишком красивые для того, чтобы просто лежать в чемодане. И вообще, на Пхукете жарко. Зачем мне там кашемир?

— Ну уж нет, — Данил подхватил её смех, притягивая девушку к себе за плечо. — Я-то думал, мне придется нанимать отдельного носильщика для твоих нарядов, а ты решила лететь налегке. Ты просто невыносима, Лейка. Придется забивать гардероб заново уже на месте.

Они хохотали, как обычные влюбленные, не обремененные властью, деньгами и опасными тайнами. Их идиллию прервал механический, но мелодичный голос диспетчера:

— «Заканчивается посадка на рейс СУ-274, следующий по маршруту Москва — Пхукет. Просим пассажиров пройти к выходу номер двенадцать».

Данил поднялся первым. Он легко подхватил чемоданы — и свой, и её. Протянув свободную руку Лии, он внимательно посмотрел ей в глаза. В этом взгляде была вся его нежность и вся его готовность защищать её до последнего вздоха.

— Полетели, лисенок? — тихо спросил он.

Лия мягко улыбнулась и уверенно вложила свою ладонь в его широкую ладонь.

— Полетели.

Они шли по телескопическому трапу, и Лия на секунду задержалась у окна. Там, за толстым стеклом, огромный лайнер расправлял крылья на фоне заходящего солнца.

Она чувствовала себя так, будто за спиной наконец-то закрылась тяжелая свинцовая дверь. Новая жизнь. Жизнь с человеком, который стал для неё целым миром. Жизнь, где больше нет места мафии, интригам и вечному напряжению. Здесь, рядом с Данилом, она наконец-то была в полной безопасности. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить. Но сейчас, заходя в салон самолета, Лия просто сжала руку Данила чуть крепче. Первая часть их истории закончилась здесь, в аэропорту. Вторая — начиналась прямо сейчас. И она обещала быть куда более жестокой.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.