Граничный Орден. Стрела или Молот

Дело о Жене Сомове

Ярко-красный поезд, выпуская густые черные клубы дыма, неохотно остановился на крошечной станции. Смотритель путей, что стоял с поднятыми флажками, до смерти перепугался, ведь прежде здесь поезда не останавливались.

– Я это… я сейчас, – бормотал он неизвестно кому, все еще держа флажки в вытянутых руках.

Большая часть вагонов была грузовой, но в середине состава выделялись цветом и наличием окон два пассажирских. У того, что стоял ближе к паровозу, распахнулась дверь, оттуда выскочил стюард, вытащил из-под вагона лесенку, ловко ее разложил, запрыгнул обратно и через минуту показался уже с двумя небольшими саквояжами. За ним вышли двое мужчин. Каждый из них в отдельности ничем не привлек бы сторонний взгляд, но вместе они смотрелись необычно.

Старший, мужчина лет сорока, выглядел как мастеровой или зажиточный крестьянин: широкое невыразительное лицо с грубыми чертами, небольшой рост, массивные плечи и крупные кисти рук, подходящие для тяжелой каждодневной работы. На это указывали и его короткая стрижка, и длинный бесформенный сюртук, и сапоги из толстой кожи, и мешок за спиной.

Младший же был высок, худ, длинные волосы на затылке перехвачены узкой черной лентой, завязанной в небольшой бант, сюртук явно шит на заказ, через плечо – охотничья сумка из свиной кожи. Узкие кисти с ухоженными ногтями, вытянутое лицо с твердым подбородком… Настоящий аристократ. Хотя, чтобы удостовериться в его происхождении, достаточно было взглянуть на круглые карманные часы из серебра, которые он то и дело доставал, нервно щелкая крышкой.

– Мы же не опоздали? Может ли так выйти, что крестьяне не знают об укладе? А вдруг он уже сбежал? И где лошади? – спрашивал юноша.

– Пешими дойдем, – буркнул старший. – Эй, смотритель! Вещи наши прибери пока к себе. Только открывать не смей!

Тот наконец опустил флажки, засунул их подмышку, выхватил саквояжи из рук стюарда и закивал:

– Не сумлевайтесь даже, вашбродь! За вещичками пригляжу. Вы же в Костовку, вашбродь? За чужаком?

– За ним. Далеко до Костовки в пешую?

– Да не, скоро доберетесь, вашбродь, еще и не стемнеет. Вот туда, прямо по дороге. Не заплутаете, тут она одна.

Старший кивнул и пошел вдоль дороги, которая угадывалась лишь по двум нешироким полоскам примятой травы. А младший чуть задержался, вынул из кармана монету и протянул ее смотрителю. Тот растерялся, не зная, как поступить: поставить саквояжи и взять деньги, или сберечь доверенную поклажу, но оскорбить аристократа, отказавшись принимать благодарность. Да и куда же их поставить? Не в грязь же? Наконец он догадался сказать:

– Да вы, вашбродь, бросьте, я потом подберу. Благодарствую премного за вашу щедрость. И вы уж изведите чужака-то! А то тут уже полдеревни помирать собралось.

Младший кинул монету к ногам смотрителя и поспешил за старшим.

Они шли молча, но младший часто вскидывал взгляд на попутчика, словно хотел что-то спросить, да не решался.

– Ну же, Карницкий, говори уже, – сказал старший.

– Господин Марчук… Аверий. Право же, мне неловко называть вас просто по имени. Может, всё же по имени-отчеству?

– Нет, так короче, привыкай. Хватит и того, что выкаешь. Так чего спросить хотел?

– Я всё размышляю над словом «попаданец». Каково его происхождение? Ведь как ни посмотри, оно звучит неприглядно, – Карницкий споткнулся, пробежал два шага, выровнялся и смущенно кашлянул. – Задумайтесь сами. Начинается оно нелепо, так еще нижнюю часть спины называют, потом куцее «данец», словно он дань должен принести. Безусловно, я сознаю, что оно произрастает из глагола «попадать»…

– Я понял, Карницкий.

– Почему не взять более изящный вариант? Иномирец, например. Или чужемирец. Или хотя бы засланец.

– Их по-всякому называли. Но когда нашу службу создали, первый пойманный чужак назвался попаданцем. Оттуда и пошло.

Какое-то время они шли молча, а потом Карницкий снова заговорил.

– Неужто и в такую глушь донесли уклад о чужаках? Вдруг крестьяне не сложили жарник? И что делать, если попаданец сейчас выскочит на нас?

– Если б жарника не было, так и нас бы не звали, – неохотно ответил Марчук. – За такое взыскание накладывают. Ты ж только из питомника. Неужто забыл всё?

– Разумеется, помню, но одно дело на бумаге, и совсем другое – жизнь. Отец так часто говорил.

Старший ничего не ответил, только согласно хмыкнул.

Через два часа – Карницкий проверил по своему хронометру – показалась деревня. Обычная такая, с избушками, которые будто от древности наполовину ушли в землю, хотя на самом деле редко когда такой дом стоял больше двадцати лет. Их изначально для тепла утапливали поглубже, ведь меж бревен щели найдутся, а в земле ветру не разгуляться.

И вроде все в порядке в деревне, вот только людей не видно: ни бегающей детворы, ни баб у колодца, ни стариков на завалинках…То ли разбежались, то ли попрятались. Карницкий задумался, как поступить в таком случае: стучать в дома и опасаться перепуганных мужиков с топорами да вилами или встать возле колодца и покричать погромче? В книгах об этом сказано не было, хотя, казалось бы, несложно предположить такую ситуацию.

Хорошо, Аверий точно знал, что делать. Он направился прямиком к самому большому дому, пнул лениво развалившуюся собаку, та взвизгнула, отбежала и громко залаяла. Такой вариант Карницкому в голову не приходил. Вскоре из дома выглянула баба, браня бестолковую животину, увидала гостей, ахнула, отпрянула и резко захлопнула дверь.

Юноша вопросительно посмотрел на Аверия. Тот стоял с равнодушным видом, словно всё шло ровно так, как он и задумывал.

И впрямь через несколько минут из дома выскочил старик, мелко закланялся.

– Господа хорошие! Прибыли! А уж мы так ждем, так ждем. Думали, как бы не помер чужак-то!

– С чего ему помирать? Четыре дня всего прошло, – сказал Аверий. – Или вы уклад не блюдете? Поди, еду не ставили в жарник?

– Ставили! Всегда ставили! – заверил старик. – Только намедни забыли. А тут сразу он!

– Всё как всегда. У всех «только намедни забыли», – еле слышно буркнул Аверий, а потом сказал погромче: – Жарник-то есть? Показывай давай!

– Веду-веду! Бегу-бегу! Жарник есть. Как сказано, так и сделали: подальше от деревни, чтоб рядом деревьев не было, а ручей близко. Как сказано, так и… Вот сюда, сюда. Тут и тропинка есть, детишки натоптали. Уж и строжили их, и пороли, а всё одно ходют. Играются, стервецы!

– Вода-то хоть была? – спросил старший.

– Была, – неуверенно протянул старик. – Куды ей деваться? Как налили, так и стоит.

Карницкий вдруг пожалел несчастного, что нынче сидел в жарнике. Четыре дня без еды, с тухлой водой или вовсе без нее, взаперти со своими нечистотами… Не позавидуешь ему.

– Как поняли, что чужак?

– Дык сразу видать! Вышел из болота, девок напугал, побежал за ними, кричал бесовские слова. Ну мы его тут вилами-то придержали, загнали в жарник и заперли. Всё, как сказано было.

– Он ничего не обронил? Вещи его не трогали?

– Ничего не ронял. Всё с ним в жарнике.

– Он кого-то касался? Говорил с кем-то долго? Девок тех не тронул?

– Нет-нет. Но мы все потом в бане отсидели, одежу сожгли, а вилы прокалили.

– Сжигать не обязательно, проварить довольно было.

– Бабы напужались, не хотели варить, вот и сожгли.

Вышли на поляну, где стоял жарник – крошечная хибара с щелями меж бревен и хлипкой крышей.

– Молчит чегой-то. А то кричал всё, – растерянно промолвил старик.

Аверий вздохнул.

– А если б их двое было? Или десятеро?

– Так не было их никогда тут. И так народ злился, что впустую дом сложили.

– Ладно, можешь идти.

Старик сразу же поспешил обратно в деревню, не то гости еще чего спросят, еще какую неполадку сыщут.

– Эй там, живой еще? – крикнул Аверий.

Карницкий выпучил глаза. Не очень-то речь похожа на ту, что записана в «Уложениях о говорении и распознавании».

– Жив! Живой я! Выпустите меня уже! Я умираю с голоду! Ничего я вам не сделаю! Я не хотел пугать девочек, просто обрадовался, что людей встретил! Пожалуйста! И воды свежей, а то от этой я уже весь продристался. В смысле – живот крутит. Ну прям выкрутило уже до кишок! Эй, вы еще там?

– Да. Сначала я задам несколько вопросов, а уж потом выпущу.

– Задавайте скорей. Только выпустите отсюда!

– Ты кто таков? Откуда взялся?

– Я Женя! Женя Сомов!

Карницкий невольно хмыкнул. Какое нелепое имя! Уже по нему одному понятно, что это иномирец.

– Я пришел к вам из другого мира. Я, я много всего знаю, научу всякому! Алгебре там, геометрии. Например, знаете ли вы, что такое синус? Или косинус?

Аверий неторопливо вытащил из заплечного мешка арбалет, длина которого была всего лишь с локоть, поднатужившись, оттянул толстую тетиву до крюка, наложил болт.

– Как попал сюда? Нарочно или случайно?

– Случайно! Мы в поход с ребятами пошли, место силы искать. Дошли до той скалы. Мишка всё говорил: Белый камень, Белый камень! Там, типа, энергия такая, аж до костей пробирает. Я ничего не почувствовал. Камень и камень. Уж и потрогал его, и посидел на нем, и потер, вдруг он как лампа у Алладина… Алладин – это… Ну, я потом расскажу, обхохочетесь. В общем, ничего. А потом хоп — и я в болоте каком-то. Кроссовки целиком под воду ушли, а они белые, хрен потом отстираешь. Я парней кричу, а они…

– Ты один сюда попал? Рядом больше никого не было?

– Один. Я их звал, но никого не видел. Уже потом девочек в старинных платьях встретил, побежал за ними. Я ведь два дня ходил, людей искал. А они меня вилами! А ведь я колдун! У меня такая штука есть, которая души отбирает. Хочешь покажу? Или вообще подарю. У меня много всего есть! Богатым станешь! Только выпусти меня, а?

– Сейчас я открою дверь. Стой на месте, пока не разрешу выходить. Понял меня?

– Понял! Наконец-то! Хоть кто-то умный нашелся.

Аверий кивнул напарнику, тот снял сумку, вынул оттуда перчатки, натянул, подошел к жарнику, медленно поднял засов и тут же отпрыгнул назад.

– Толкай дверь! И стой на месте!

– Да понял я!

Дверь открылась не сразу, видно, ослабевшему чужаку не хватало сил. Но он справился, и Карницкий увидел паренька в перепачканной одежде, белобрысого, совсем юного, ему едва ли исполнилось четырнадцать. Он держал перед собой какую-то дощечку или плоскую коробочку.

– О, блин, я думал, уже сдохну тут. Вот, смотри, я тебя щелкнул! Специально выключенным держал телефон, чтоб не сел. Видишь? Тут ты… А чего ты на меня наставил? Не, я без оружия.

Совсем не страшно щелкнул арбалет. Болт пробил мальчишке грудь, того отбросило назад Карницкий бросился к двери, снова захлопнул ее на засов.

– Поджигай, – кивнул Аверий. – Дождя не было, загорится быстро.

Младший вытащил из сумки дорогие спички, поспешно запалил одну, положил к дому, но та погасла. Он запалил вторую, стараясь не думать о том, что сейчас случилось, о перепуганном взгляде мальчишки, который не ждал смерти, о его нелепых и во многом непонятных словах. Вторая тоже погасла. Аверий поморщился: каждая спичка стоила немалых денег.

– Да не торопись. Не уйдет уже. Сначала хворост собери, а уж потом суй его к жарнику.

– Разумеется, я сейчас…

Карницкий быстро набрал сухих веток, запалил третью спичку, поджег хворост и подоткнул его к стенам дома. Огонь сначала неуверенно лизал толстые рассохшиеся бревна, потом распробовал их на вкус и впился покрепче. За потрескиванием Карницкому чудились стоны и мольбы мальчишки, но ведь он уже мертв. Наверняка, мертв. Ведь не мог же он выжить после арбалетного болта?

Его первый попаданец. Совсем не страшный, не хитроумный и не обладающий какими-либо силами. Просто мальчик, случайно залетевший в чужой для него мир.

Нет, Карницкий учил «Классификацию попаданцев», знал, что бывают и такие, которые переходят в своем теле, без оружия, без навыков, без подготовки. Знал, что они, чаще всего, безвредны и беспомощны, этому повезло хотя бы, что понимал местную речь, а ведь бывают и безъязыкие. Но как бы то ни было, любого попаданца надо убить. Так гласит закон.

Ведь попаданцы неминуемо приносят с собой смерть.

***

Аверий стоял возле полыхающего жарника, пока не обвалилась крыша, кивнул своим мыслям, вскинул мешок обратно на спину и пошел к деревне. Карницкий поспешил за ним, то и дело оглядываясь на огонь.

Старик, видать, деревенский грамотей, ждал их у окраины, переминаясь с ноги на ногу.

– Так как? Чужак, да? Спалили? Будет ли лихоманка или обойдется? У меня полдеревни разбежалось. Кто в лес, кто к родне подался. Некоторые бабки и вовсе омылись да в новое обрядились, чтоб, значит, схоронили их.

Марчук оглянулся на Карницкого, сказал:

– Что стоишь без дела? Отписку пиши.

Карницкий огляделся, высмотрел щербатую колоду, на которой дрова рубили, кое-как приладился на нее задом, вытащил бумагу, переносную чернильницу и замер, думая, как бы изложить всё увиденное. А перед его глазами не железное перо и не желтоватый лист, а счастливые глаза мальчишки, едва ли успевшего понять, что никто его на волю и не выпустит.

В питомнике не раз говорили, что попаданцы могут выглядеть как угодно. Извне приходят не только грозные мужи с оружием или без него, но и ветхие старушки, красивые девицы, мальцы, едва научившиеся ходить, легкомысленные юнцы, мудрые старцы. А еще в питомнике предупреждали, что многие из попаданцев неотличимы от местных жителей, и на первых заданиях каждый из выпускников испытает стыд, вину, страх, что ошибся и убил не того.

– Потому вас приставят к опытному орденцу, чтоб вы не натворили глупостей.

Карницкий, как и его сокружники, тогда вознегодовал. С какой стати он должен жалеть попаданцев? Почти все в питомнике так или иначе пострадали из-за них, многие потеряли близких, некоторые и вовсе остались сиротами. У него самого хотя бы отец был.

А сейчас юноша не знал, смог бы он выстрелить в того мальчишку. Ведь из его слов получалось, будто он не хотел никуда попадать, так случайно вышло.

– Карницкий! Адриан! – окрик Марчука привел младшего в чувство.

Тот склонился над бумагой: «74 год от Шестимирного собора. Месяц цветень, 35 день. Пришел зов из деревни Костовка, что в сорока верстах от города Старополье, мол, появился из болот чужак в диковинной одежде...».

А Аверий тем временем строжил старика.

– Почему у поезда никто не встречал? Сам же говоришь, что пересказывали вам уклад! Да и в доме твоем он должен храниться. Грамоту же знаешь?

– Знаю, как не знать, – оправдывался тот. – Да мы не ждали скоро. Вешко же не воротился пока! Пока туды, потом обратно, так ден шесть бы прошло.

– Вешко твой пусть сам на телеге трюхает. По укладу в пять дней мы должны прибыть. Любому дурню ясно, что мы на поезде приедем. А с едой что? Чуть не подох чужак-то! Даже воду свежую не налили.

– Ну откуда ж у нас столько еды, чтоб кажый дён менять! Цветень же месяц, не урожайник. Да и не было здесь никогда чужаков. Я и на жарник едва уговорил людей.

– Пусть каждая изба в свой черед готовит и несет в жарник. Разносолы не надо, хоть отруби сварят, день простоит, потом свиньям скормить или курам. Потом другая изба варит. И воду хоть раз в неделю менять! В другой раз приеду, самого заставлю пять дней в жарнике отсидеть! Понял?

– Понять-то понял. Да чего их, нелюдей, кормить? Все едино – сжечь.

– А если б то не чужак был? Если б городской чин прибыл? Или купчишка какой от дороги отбился?

– Так что же я, совсем дурной? Нешто я чужака не узнаю?

Карницкий поднял голову и увидел, что Аверий надвинулся на старика. Того и гляди, ударит.

– А узнаешь? В Ордене три лета учат тому, а ты сразу и отличишь? Почему не спросил знак показать? А вдруг, пока орденцы сюда от поезда топали, на них чужаки напали, раздели, ограбили да еще и пытали день? И сейчас перед тобой не орденец Аверий Марчук, а чужак, в его одежды обряженный?

– Чур меня, чур! – старик размашисто сделал знак, отгоняющий злых духов.

– Значит, так. Сегодня-завтра к вам прибудут орденские служки. Их кормить-поить, на постой взять. Покажешь им, где того чужака увидели. Часто первый прокладывает путь следующим, так что они постерегут, пока путь не закроется. И чтоб новый жарник построил! Крепкий и хотя бы на пятерых.

Грамотей мелко кивал и пятился.

«Уж не перестарался ли Аверий? – подумал Карницкий. – В следующий раз ведь не известят город, а сами спалят потихоньку. И хорошо, если сожгут попаданца, а если коробейника или путника?»

– Но за то, что делал всё по укладу, будет тебе награда. Кого учишь на замену?

– Внука, – вздохнул старик. – Сына учил, но тот помер.

– Лето учебы Орден возьмет на себя. Как вернемся в город, отпишем наверх, будет деревне облегчение.

– Ох, благодарствую! Благодарствую! А то тяжеленько выходит. Много берут за учение, уже люди косятся на меня…

Марчук не был в настроении выслушивать разглагольствования деревенского грамотея, потому резко того оборвал:

– А сейчас готовь нам двух коней, а лучше трех, и чтоб кто-то показал дорогу до станции. Хоть почтовой, хоть железной.

– Так ведь это… доберетесь ли до ночи? Может, у нас заночуете, а уж с утреца…

– Где станция?

– В соседней деревне. Оно там получше, и постоялый двор есть, и почтовая станция. Поезд каждую неделю встает, так ведь скоро темнеть будет.

Марчук все же добился, чтоб им дали коней, при том не самых негодящих. Значит, не столь уж нищая деревушка-то, раз были верховые кони с уздой и седлом. Мальчишка верхом сгонял до железных путей, забрал саквояжи. Орденцы же успели поесть, Карницкий даже половину листа написал.

Когда посыльный вернулся с вещами орденцев, те уже были готовы отправиться. Карницкий легко взмыл в седло, проверил, на достаточную ли длину опущены стремена, скривился, что надел сапоги без каблуков. Конь сразу почувствовал опытного наездника и баловать не стал. Марчук же забрался на спину своей кобылы с крыльца, тяжело перевалил ногу, кое-как нащупал стремя и жестковато взялся за уздечку. Впрочем, ездить он умел, хоть и не был столь привычен, как его подопечный.

Карницкий заставил коня пройти по кругу, напоследок оглядел деревушку, где впервые встретился лицом к лицу с чужаком, и поскакал вслед за Марчуком и провожатым.

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 1

Когда-то орденский дом находился на окраине города, стыдливо прячась за небольшим леском. Но шли лета, Старополье разрасталось. И нынче на месте грунтовой дороги проходил мощёный тракт, вокруг незаметно встали дома, поначалу скромные деревянные, потом кирпичные в два-три яруса. Появились разномастные лавочки, по утрам одуряюще пахло сдобной выпечкой, мерно стучал молоточком сапожник в мастерской, собаки лаяли на проезжающие повозки, тоненькими голосками бранились дети, споря, чей черед водить. На соседних улицах их били, обзывая орды́нцами, те же не уступали, давали отпор и сами ходили в атаку на навозников и кожемяк.

В орденской слободке не хватало лишь нищих и убогих, боялись спасовы люди орденцев, обходили стороной. Пусть чужаков-иномирцев почти никто из обывателей не видел воочию, но хватало одних разговоров, чтобы породить жгучий страх, который постепенно стали испытывать и перед самими орденцами. Давно и прочно вошли в жизнь слухи, что те любят хватать бездомных, тащить в жуткий подвал и пытать до смерти, чтобы их кровью закрывать двери из других миров. Вроде бы дело-то полезное, но отдавать свою кровушку за-ради цельного мира никто не хотел. Потому сторонились орденцев не только нищие, но и обычные люди, семейные, мастеровые и зажиточные. Мало ли что взбредет в голову борцам с чужаками? Вдруг почудится, что ты не уважаемый Меньшак по прозвищу Мяско, уже десять лет торгующий телятиной и свининой на Сучьем Загривке, а пришлый, что натянул его личину. И как доказать иное?

Вот только как бы ни боялся народ, какие бы ужасы ни сочинял, но при первом же подозрении присылал вестников в этот самый дом, дабы меньшее зло уничтожило большее. Потому там всегда были открыты ворота, и каждый мог заглянуть в просторный двор, где и днем, и ночью стояли три запряженные упряжки, и кучера не отходили от них дольше, чем нужно для облегчения и перекуса. Еще можно было разглядеть само здание, широкое и приземистое, у которого нижний ярус сложен из кирпича, а верхний – из дерева.

Так сделано неспроста. Прежде наверху жили сами орденцы. В городе не хотели сдавать им комнаты, боялись, что такие жильцы принесут хворь, подхваченную у чужаков, потому и приходилось Граничному Ордену сразу строить дома и под дело, и под жилье. А ведь всем известно, что жить и спать можно только в деревянном срубе, камень-то высасывает из тела и тепло, и саму жизнь. Сейчас в Старопольском отделении служило уже почти тридцать человек, многие были семейными, и все уже не помещались в старом здании. Пришлось выкупать землю и строить новый дом только под квартиры. А второй ярус отдали под архив и кладовые.

Карницкий переписал отчет набело, еще раз пробежал глазами, нашел одну ошибку, но исправлять не стал, иначе заставят переделывать. Осталось лишь заверить у старшего и можно сдавать чернильникам – так называли тех служак, что не высовывают носа из бумаг и вечно придираются по мелочам: то почерк неразборчив, то подписи не хватает, то написано не по правилам. Марчука отыскать было несложно, Адриану подсказали, что тот часто сидит в архивах и перечитывает старые дела.

Аверий и впрямь сидел за покосившимся столом, водил пальцем по строкам, шевеля губами.

– Я закончил отчет. Будьте так любезны, прочтите его и, если всё написано верно, подпишите, – сказал юноша.

– Карницкий, – вздохнул Марчук, – а проще ты изъясняться можешь? Неужто в питомнике не научили? Давай свой отчет.

И тут же уткнулся в принесенные записи, выведенные аккуратным почерком без всяких модных завитушек, снова зашевелил губами, будто проговаривая написанное вслух. Адриан даже и не думал смеяться над столь странной манерой чтения. Мало кто из попавших в питомник знал грамоту. Да и с чего бы? Туда брали сирот, случайно выживших после прихода попаданцев, и причина не в человеколюбии или жалости. Граничный Орден славился далеко не этими качествами. Расчет, смекалка и хладнокровие – вот главные ценности ордена.

Во-первых, сироты никому не нужны и никто их не хватится. Государству тоже выгодно, чтобы такие дети не бродяжничали на улицах, не сбивались в стаи и не обворовывали честных граждан. Во-вторых, они хотели поквитаться с чужаками и готовы были ради этого трудиться. В-третьих, само их выживание означало, что у них есть качества, нужные орденцам. Например, они не померли от лихоманки, занесенной попаданцами, или догадались укрыться вовремя, или хотя бы обладали некоторой долей удачи.

Конечно, не все годились для выездной работы. По мере обучения детей проверяли, отбирали и разделяли. Кто-то шел в чернильники, кто-то – в обслугу: кучера, конюшие, оружейники… Орден не любил брать людей со стороны, и так слишком много было желающих влезть в его тайны.

Оставшихся прикрепляли к опытным граничникам, и те по итогу решали, куда отправить подопечных: к Стрелам или к Молотам. Хотя Молоты постоянно вступали в бой с теми чужаками, что приходили в этот мир с оружием и недобрыми намерениями, но чаще гибли именно Стрелы. Ведь Стрелы первыми откликались на зов, первыми сталкивались с попаданцами, выискивали их следы, доказывали иномирность или, наоборот, оправдывали. И гибли. От неведомых хворей, от пули или ножа, от чуждой магии, от разозлившихся родственников или от топоров крестьян, попавших под влияние иномирца.

И Карницкий не мог решить, кем ему стать. С одной стороны, быть Стрелой – это почетно, туда берут лучших: умных, сдержанных, терпеливых и расчетливых. Кроме того, верхушка Граничного Ордена состоит из бывших Стрел, а значит, возможен должностной рост. С другой стороны, ни Карницкий, ни его отец не рассчитывали, что Адриан сумеет добраться до этого выбора, полагали, что он, в лучшем случае, станет чернильником.

Марчук дочитал отчет до конца, макнул железное перо в чернила, подождал, пока стечет жирная капля, и с напряженным лицом поставил нехитрую подпись. Карницкий каждый день видел такие же рожи у своих сокружников. Бывшие крестьяне будто не доверяли своим новым умениям и всякий раз облегченно вздыхали, доведя письмо до конца.

– Отдай Корнею и отдыхай. Наш черед завтра только, – буркнул Аверий и снова уткнулся в бумаги.

Передав отчет, Карницкий прошелся по коридору первого яруса сначала в одну сторону, потом в другую, заглянул в комнату, где сидели за чаем Стрелы и ждали вызова, каждый со своим подопечным. Адриан поздоровался со старшими, кивнул младшим, своим сокружникам из питомника. Те еще ни разу не ездили на дело, устали целыми днями попусту сидеть в приходном доме, потому с радостью вцепились в Карницкого и завалили того вопросами. Конечно, в питомнике много говорили о попаданцах, да и Стрелы тоже делились опытом, но младшим хотелось услышать рассказ ровесника, который впервые встретил чужака.

– Ну, чего там? Слышал, плёвое дело было, – с нарочитым равнодушием спросил Млад Заяц.

Млад был из городских, поначалу в питомнике задирал нос и дразнил крестьян, а потом появился Карницкий, барчук. Перед барчуком хвастаться сапогами ведь не станешь! Особенно когда тот прибыл верхом на такой лошади, за которую можно отдать годовой урожай приличной деревни. Словом, не заладилась дружба у Зайца и Карницкого. Не раз они валяли друг друга в пыли, не раз сходились позади бани, чтобы почесать кулаки. И Адриан до сих пор улыбался, вспоминая удивленную рожу Зайца, когда тот понял, что барчук не только читать и писать умеет.

– Как по учебнику, – кивнул Адриан. – Попал случайно, в своем теле, вышел к деревне, его закрыли в жарник. Сам признался, что из другого мира, обещал научить нас наукам разным.

– И что, убили его?

– Ага. Марчук стрельнул из арбалета, а потом сожгли.

– Странный он, Марчук. С арбалетом всё ходит, хотя уж давно все на пистоли перешли, – усмехнулся Заяц и посмотрел на свой мешок, что лежал неподалеку. Тоже, поди, не мог налюбоваться на новенький пистоль, что выдали в Ордене.

– Молчал бы, – приоткрыл один глаз его старший, чьего имени Карницкий пока не знал. – Вот вернешься со стольких же выездов, как Марчук, тогда сможешь рот открывать. А ты, парень, лучше иди, отдыхай. Болт редко когда впустую отсиживается.

Адриан вежливо откланялся и вышел.

Он боялся себе признаться, что не хочет оставаться один. Снова. Хватило трех дней отсидки в пустой каменной темнице за городской оградой, где ни книг, ни людей, ни прогулок, только еда, подаваемая через окошко на двери, ведро в углу да чернила с бумагой. Не зря в Ордене ходила шутка, что Стрелы и Молоты за убийства просиживают в тюрьме треть жизни. Собственно, там Карницкий и доделал отчет, потом переписал его раз семь, вспоминая детали, попаданца и его слова. Спустя три дня к нему пришел орденский лекарь, осмотрел глаза, язык, кожу, в том числе и в срамных местах, напомнил, что нужно докладывать о любом недомогании, и лишь после этого разрешил вернуться в город.

Больше всего в те три дня Карницкому хотелось выпить. Да что там выпить? Надраться до полного беспамятства, чтобы забыть глаза того мальчишки, забыть его имя, радость в его голосе… Неужто отныне всегда при слове «попаданцы» перед глазами будет вставать Женя Сомов? Лучше бы вместо него был воин с оружием, или какое-нибудь чудище, или хотя бы безъязыкий, чтоб не понимать, что он болтает.

В питомнике их готовили к этому, говорили, что многие попаданцы не виноваты в переходе, не хотели оставлять свой мир, но это не должно останавливать орденцев.

– Каждый из вас на себе испытал, что бывает, когда они приходят сюда. Неважно, случайно или нарочно. Ваша задача – остановить их. Навсегда.

Только у безликих прежде попаданцев теперь появилось лицо, лицо Жени Сомова.

Как ни странно, помог отчет. С каждым переписыванием воспоминания становились дальше, уходила яркость, почти развеялся запах горящего дерева и жареного мяса, словно живые события подменялись пустыми словами.

***

Утро началось со стука в дверь.

– Карницкий! В приходный дом! – послышался строгий голос Марчука.

Адриан с трудом оторвал всклокоченную голову от подушки, нащупал отцовские часы, открыл крышку и уставился на стрелки. Не сразу он сумел разобрать, который час. Уже пора! Зря он вчера столько выпил. Но сокружники притащили помимо вина какое-то новое пойло. Жидкий огонь, а не пойло. От нескольких глотков у Адриана закружилась голова, в животе вспыхнул пожар, а язык внезапно перестал слушаться… Ох, сколько же он вчера наболтал! Будто бы вместо перепуганного мальчишки-попаданца в жарнике сидел мужик с косую сажень ростом, будто бы он наставил на Карницкого и Марчука амулет и хотел высосать из них души. Там была и пальба, и перепуганные девушки, и безумная погоня по лесу. Кажется, Адриан вмешал в свой рассказ всё, что вспомнил из прочитанных в детстве романов про чужаков.

Надо будет проверить это пойло. Кто его придумал? Явно же не обычный человек, наверное, попаданец какой-нибудь. Пусть орденцы проверят, откуда оно взялось.

В колчанную Карницкий пришел с опозданием, тяжело плюхнулся на лавку, налил себе горячего чаю с лимоном и принялся прихлебывать его маленькими глоточками. Отец бы за такое пренебрежение столовым этикетом голову оторвал, но питомник многое поменял в барчуке.

Только сейчас Адриан понял, почему эта комната называется колчанной. Да потому, что именно здесь Стрелы ждали вызова.

Марчук сидел, уткнувшись в «Ведомости». Другой Стрела дремал, откинувшись в кресле. Млад Заяц подмигнул Карницкому, но заговаривать не стал, опасаясь потревожить сон своего старшего.

Вот так зачастую проходили недели: бесцельное ожидание вызова, высиживание в колчанной или на квартире. Если сейчас кто-то уедет, то сюда тут же позовут запасного: в колчанной всегда должны быть наготове две Стрелы. Если вызовут снова, тогда придется выдергивать отдыхающих. Если же Стрелы закончатся вовсе, тогда на дело отправятся Молоты, а их в Старополье десяток.

В питомнике говорили, что лет пятнадцать назад близ городка Бирюч вдруг появилось много чужаков, и на местных орденцев посыпались вестники из окрестных деревень. Вскоре в Бирючевском отделении закончились все Стрелы и Молоты, и Орден начал отправлять обслужных-сервиентов и чернильников, послал запрос в соседние города, даже командор Бирюча вынужден был выехать. После Орден узнал, что случился крупный разовый прорыв, только чужаки почему-то разбежались в разные стороны и потом несколько дней подряд вылезали изо всех щелей, тревожа крестьян. Хорошо, что в тот раз попаданцы были не агрессивными, и их быстро уничтожили. Потому что бывало всякое…

– Болиголова, Заяц! Вызов! – в дверь заглянул чернильник.

Ну да, раз Марчук с Карницким недавно были на выезде, сейчас они вторые в очереди.

Млад радостно улыбнулся, еще раз подмигнул Адриану, схватил мешок с пистолем и прочим скарбом, выскочил из колчанной. Через несколько минут в комнату вошел другой Стрела со своим подопечным.

Карницкий допил чай, пробежался глазами по «Ведомостям», побеседовал с сокружником, подремал немного и уже задумался, чем займется вечером, как в колчанную заглянул тот же чернильник.

– Марчук, Карницкий! Вызов!

Второй за день! Многовато.

Адриан вдруг понял, что не может встать. Ноги не слушались. Перед первым вызовом он прямо-таки рвался на дело, не мог усидеть на месте, даже злился на Марчука за его холодность и равнодушие. А когда их всё-таки позвали, Адриан готов был на своих двоих бежать к железной станции, не дожидаясь упряжки. Сейчас же его охватил страх. Почему? Ведь ничего страшного тогда не произошло. Всего лишь мальчишка. Безоружный, растерянный, голодный. Так почему же?

И тут он понял.

Потому что теперь он точно знал, что попаданцы существуют. А значит, и все истории про них тоже правдивы. Можно много лет слушать байки про леших, болотников и прочую нечисть, но пока не столкнешься с кем-то из них взаправду, они будут лишь частью сказки. А стоит лишь раз увидеть упыря, и сказка вмиг превратится в кошмар.

Вот и Карницкий только сейчас уразумел, что всё – правда. И он может умереть взаправду. От неведомой хвори. От чуждой магии. От неприметного оружия, которое может вовсе не походить на пистоли или мечи.

– Карницкий! – окрикнул его старший. – Идем. Сумку не забудь.

Сумку! Адриан ухватился мыслью за сумку и за пистоль, что в ней лежал.

Кто сказал, что он непременно должен умереть? Аверий Марчук вон давно уже в Стрелах и ничего, до сих пор жив и здоров, с двумя руками и на двух ногах. Кроме того, Карницкий и сам не так уж слаб, помимо пистоля у него есть амулет Ордена с защитой против магии и еще один, купленный отцом за большие деньги, что оборонит против всего, хоть только один раз. Ну и Адриана ведь не просто так послали к Стрелам. Учителя в питомнике что-то ведь увидели, раз решили, что он способен к такой работе, а значит, он сможет. Должен суметь.

В присутственной комнате, которую орденцы между собой называли салоном, ходил встревоженный мужчина, по виду из зажиточных крестьян, и отвечал на вопросы чернильника.

– Да, двое зайцев, вашбродь. Две тушки. Не дохлые, а убитые, придушенные. Тогда мы и смекнули, что это неспроста.

– А чего же после пропажи штанов не смекнули? – удивился чернильник.

– Ну, мало ли чего. Вдруг Михась проспорил или детишки балуют. Или с каторги кто сбежал и украл! – озарило мужика. – Но чтоб взамен зайцев подкладывать… Чужак это, не иначе, вашбродь.

– Сами искать не пробовали? Вдруг малахольный какой-то или прохожий, что поистрепался в лесу?

– Мы по укладу, как положено! – напрягся мужик. – Чудно́е? Вот оно, чудно́е. А самим его хватать, не приведи Спас, лихоманку подхватишь! Мы и зайцев тех спалили. Или я зря поспешал, лошадь гнал? А ведь у нас всё по укладу: и жарник стоит, и кашу туда носим, и за людями глядим. А вы в отказ?

– Никто тебе не отказывает, негораздок, – сказал Марчук. – Деревня какая?

Ответил чернильник:

– Верхний Яр. Тут, в дне пути всего. Но придется на лошадях, там станции нет.

– Кто в деревне подсказать сможет?

Мужик стащил шапку, почесал затылок.

– Да сын мой, Лешко. Токма вы его там приструните, а то он давно на чужака хочет поглядеть, в Орден ваш рвется.

Карницкий кивнул. Теперь понятно, почему в город приехал не юнец какой, а солидный мужчина в летах, попросту побоялся отпустить сына. Чтоб не сбежал по глупости. Надо будет сказать парню, что он сможет попасть в Орден, только если его семья перемрет от руки того чужака. И спросить, готов ли Лешко к такой плате.

Карницкий Адриан

Дело об украденных штанах и двух мертвых зайцах. Часть 2

Возчик с почтовой станции хоть и вез куда следует, но как начал стенать и жаловаться с самого начала, так и не замолкал.

– Вашбродь, мож, повертаемся? Куда ж это годится – ехать на ночь глядючи? А если, не приведи Спас, волки?

– Отобьемся. Езжай давай, – в который раз ответил Марчук. И тихо добавил: – Вот же гузыня(1)!

– Так ведь спутаю дорогу по темени, завезу невесть куда. Вашбродь, а если лошадь ногу сломит? Они ж государевы! С меня ж три шкуры сдерут за лошадок, вашбродь.

– Фонарь повесишь! Который по уложению о почтовых станциях должен быть!

Орденский кучер довез лишь до второй станции, где Марчук взял двуконную бричку с возчиком. Как ни уговаривал почтовый начальник, Стрела не согласился остаться на ночь и потребовал отправиться тотчас.

Карницкий не понимал, откуда такая срочность, ведь они даже не были уверены, что в Верхнем Яре и впрямь попаданец. Может, шутит кто?

– Отобьемся… – продолжал ворчать возчик. – Кнутом, что ли, отбиваться? Тут волки громаднющие, как напрыгнут, как перервут глотку-то… Да и что за нужда растакая – ночью через лес ехать? Помирает кто? Да коли и так, разве что поделаешь? Спас даст – выживет.

– Орденские мы, – не выдержал его бубнежа Карницкий. – Чужак там объявился.

Мужик чуть с ко́зел не сверзился – так шею выворотил, чтоб на своих седоков взглянуть. Сотворил Спасов знак и подхлестнул лошадей, переводя тех с шага на легкую рысь.

Марчук укоризненно покачал головой:

– Зря, Карницкий. Не стоит прежде времени людей пугать, теперь ведь слухи пойдут всякие.

– Зато хоть с места тронулись, а то еле шли. И, Аверий, – Адриан замялся, всё ещё не привыкнув называть старшего по имени, – зачем нам торопиться? Никто ж его не видел. Я полагаю, там бродяга или отшельник.

– Тогда подумай еще. Человек вроде бы опытный, в лесу выживает, зайцев ловит, но к людям не выходит. Почему? Если наш, так знал бы, что убивать его не будут. Отсидится в жарнике, поговорит с нами и пойдет дальше. Этот не выходит. В лесу он уже долго, иначе б штаны с рубахой не крал, знать, истрепалась одежка. И мужик тот прав: наши бы взамен краденого ничего оставлять не стали. Нет, это чужак, к тому же умный и осторожный. Не как прошлый…

– Сомов. Женя Сомов, – тихо подсказал Адриан.

Марчук взглянул на бледное лицо подопечного и взрыкнул:

– Ты это, Карницкий, брось! Ни к чему помнить их имена. Никто их сюда не звал и добра от них нет! Зло одно! Лучше сказывай, как в питомник попал. Кто из твоих погиб?

– Матушка. И ее сенные девки, и кухарки обе, лекарь наш… Вся челядь в доме.

– А отец?

– Батюшка в отъезде был, на месяц в Белоцарск уезжал. Говорит, вернулся, а сельчане перепуганы, в дом боятся идти и его не пускают, мол, смерть там, злой Са́тан покуражился. Отец их кнутом разогнал, вошел, а в доме вонь несусветная. Тогда червень(2) стоял, жарко, вот мертвые и засмердели. На коврах засохшая рвота, юбки у девок запачканы… кишечными испражнениями. Матушка лежала в спальне в чистом, скорее всего, она первой испустила дух, и слуги успели ее и помыть, и переодеть, прежде чем сами слегли. А меня нигде нет. Батюшка пробежался по комнатам и нашел меня в детской, дверь была закрыта на ключ. Он ее выломал, а там я, живой, но слабый. Мне тогда пять лет исполнилось всего. Ночной горшок переполнен доверху, смрад стоит, по полу разбросаны обсосанные и плесневые куски хлеба, кувшин перевернут и уже давно – вода-то высохла. По-видимому, я пытался попить да не удержал, опрокинул. Батюшка говорит, мама испугалась, что зараза на меня перекинется и закрыла в комнате с едой и водой, может, уже не соображала толком, а может, думала, что вылечится. Я ведь сызмальства болезненный был, всякая хворь, что обычно у детей сама за день-два сходит, ко мне прилипала надолго. Потому отец нанял лекаря, да не какого-нибудь травника деревенского, а ученого, из Белоцарска. Лекарь тот умел и кровь пускать, и пиявок ставить, мази варил вонючие, хотя с той заразой не совладал, тоже скончался.

– Отец не заболел?

– Нет. Он меня из дому вытащил, послал весть в Орден. Приехал Стрела, всё осмотрел, опросил всех в деревне, со мной поговорил, да только попаданец тот как-то мимо крестьян сумел пройти или сразу у нас в доме очутился. Говорят, такое иногда случается.

– Случается, – кивнул Марчук.

– Не нашли попаданца. И хворью той никто больше не болел. Стрела сказал, что чужак убежал в лес и там помер. Тела, правда, не нашли.

Возчик остановился, вытащил из сундучка под козлами фонарь, запалил внутри свечу и повесил так, чтобы свет шел вперед лошадей. Хороший такой фонарь, дорогой, половина стенок изнутри заложена зеркалом так, чтоб возницу не слепило, а дорога была видна, как днем. А если и не как днем, то хотя бы как в сумерках.

И снова бричка затряслась по колдобинам, раскачиваясь, как лодка в непогоду.

– Потому ты и решил пойти в Орден? – спросил Марчук. – Отомстить за мать?

Карницкий криво усмехнулся.

– Какая месть? Я матушку почти и не помню, только по портрету и рассказам батюшки. Вернее будет сказать, что я не видел для себя другого достойного пути. Вести хозяйство? Так у меня батюшка еще не стар, два лета как женился, дочь родилась, сестра моя единокровная. В чиновники податься, в канцеляриях день-деньской просиживать? Нет в том ни славы, ни удали, ни интереса. Военные ныне не в чести, в казармах в карты играют да парадами ходят. Вот и получается, что единственный достойный путь – это Граничный Орден. Уж там-то люди каждый день жизнями рискуют, чужаков по лесам и весям отлавливают. А заодно, может, и удалось бы мне отыскать след того попаданца, который через наше имение прошел.

– И тебя с отцом не напугало, что в питомник сирот безродных берут? Не место там… благородным.

– Не напугало. Батюшка, услыхав мое желание, отправил меня в дальнюю деревню, где никто не знал, какого я роду. Обрядили меня в мужицкую одежду, лакей поселил у своих родителей и оставил. Три месяца я там прожил как мужик, навоз кидал, учился простому говору, дрался с мальчишками до кровавой юшки, грамотею в ноги кланялся, хотя это он должен был мне поклоны бить. Лишь после того батюшка согласился послать меня в питомник.

Возчик за время разговора несколько раз оглянулся, пытаясь рассмотреть благородного дуралея, который по доброй воле в мужики пошел.

– А вы, Аверий, как в Орден попали? – спросил Карницкий, предположив, что сейчас у них важный этап сближения напарников через откровенность.

– Обычно, – буркнул Марчук. – Ладно, путь неблизкий, я подремлю, а ты пригляди за возчиком. После полуночи разбудишь.

Прислонился к стенке брички, под голову подложил картуз и уснул. Карницкий растерянно глянул на Марчука, на возницу и вздохнул.

Мерно трюхали почтовые лошади, время от времени переходя на шаг, бричка тряслась и поскрипывала, то и дело подбрасывая седоков на кочке или ямке. Плясали на дороге отблески от фонаря, высвечивая неширокую наезженную колею, зато лес по бокам казался еще более жутким от пляшущих теней. То мелькнет силуэт неведомого чудища с распахнутым зевом, то блеснут алым глаза, то ветвь потянется к путникам огромной когтистой лапой. Там грозно ухали совы, недалеко завыл волк, и десятки голосов подхватили его вой. Вдруг что-то затрещало и гулко бухнуло оземь, будто великан сшагнул с неба.

– Дерево упало, – сказал возчик и зябко передернул плечами.

– А? – встрепенулся Карницкий.

Он сам не заметил, как задремал, вслушиваясь в лесные звуки.

– Говорю, дерево упало, вашбродь. Или подгнило, или кто-то его срубил тайком, чтоб, значится, попённую не платить.

– Попённую?

– Да, вашбродь, за пни, что после вырубки остаются. Иль вы не слыхали? Деревьев вона сколько! Руби, не руби, всё одно не убудет, а плату берут! Того глядишь, и за дождь с неба будут копейку требовать.

Карницкий вынул часы из кармана, долго вглядывался в еле различимые стрелки, а когда убедился, что время уже за полночь, тронул за руку Марчука. Тот проснулся сразу же, оглянулся, посмотрел на небо и кивнул.

– Теперь сам спи.

И так и эдак Адриан усаживался, чтоб заснуть, но всё никак. То мотнет так, что едва из брички не слетишь, то лошадь зафыркает, то снова волки заведут свою унылую песню. Ворочался Карницкий, ворочался, а как стал задремывать, так Марчук его и разбудил.

Небо уже посветлело. Лес остался позади, уступив место лугам, куда пастух гнал щелчками кнута обширное стадо. Впереди блеснула речка, сквозь утреннюю дымку угадывались темные пятна домов. И сладко-сладко пахло медовыми травами.

Верхний Яр оказался довольно большим поселением, дворов эдак на сто, барского имения Карницкий не увидел, зато приметил Спасов приход. Нечасто в деревнях ставят приходы, их на целое Старополье всего два: Белый и Закатный. А еще тут мельница на реке стояла, плотно окруженная домами без оград и подворий.

– И где тут Лешко искать… – пробормотал Марчук. – Сплошная морока.

Городскую бричку заметили издали. Карницкий видел, как из-за плетней высовывались детские носы, женщины внимательно смотрели вслед прибывшим, а мужики, прихватив топоры, неспешно шли за бричкой следом. Возчик остановил возле почтовой станции и, не став выпрягать лошадей, тут же занырнул внутрь здания.

– Мы из Ордена! – громко сказал Марчук.

– Знак покажи, вашбродь, – без уважения потребовал один из деревенских жителей.

Аверий потянулся к вороту и вытащил орденский амулет, который должен быть у каждого граничника.

– Слышал, у вас тут чужак завелся, что штаны на зайцев меняет?

Напряжение тут же спало, и хмурые лица мужиков разгладились, они загутарили все разом, перебивая друг друга. Адриан защелкнул замок на пистольном футляре и медленно вытащил руку из сумки.

– Где Лешко? Пусть он говорит!

Привели парнишку лет пятнадцати, белобрысого и загорелого до черноты. Он уставился на Марчука и Карницкого с таким восторгом и даже любовью, что Адриану стало не по себе.

– Это что же, орденцы? Взаправдашние орденцы? А возьмите меня к себе! Чужаков ловить буду.

Адриан беспомощно оглянулся на старшего, а тот равнодушно, будто и не слыхал парня, спросил:

– Чужак! Что взял? Когда это было? Зайцев подложил сразу же или на другую ночь? Не видели ли кого чудного поблизости? В соседних деревнях было такое или нет? Может, приболел кто?

Лешко, запинаясь, поведал, что ничего странного никто не видел и не слышал, только вот в их дворе забрали шерстяную грубую рубаху самого Лешко и его штаны, взамен оставили двух мертвых зайцев, огромных таких, матерых, размером чуть ли не с собаку. А так не болел никто, разве что старуха Смеяна на прострел жаловалась, ну так она всегда жалуется перед дождем.

Мужики стояли, слушали да подсказывали, пока не набежали бабы и не растащили их по домам. А то Карницкий уж подумал было, что в Верхнем Яре орденцев не особо и боятся.

– Почему в вашем дворе украли? Собаки нет или плетня?

– Потому что мы с краю живем, возле мельницы. Тятенька там главный, – похвастался парнишка, – нашу бумагу в город берут, чтобы всякое обертывать: рыбу там или масло.

– Показывай, где твой дом, как вор мог пробраться во двор.

Большое все-таки селение – Верхний Яр. Пока дошли от почтовой станции к мельнице, Карницкий в своем сюртуке весь взмок, а еще живот начало подводить с голоду, да и пить хотелось. Возле станции-то всяко есть где подкрепиться, а возле мельницы что? Только речка да дома. Еще и Лешко начал выспрашивать, как попасть в Орден да что надобно знать, сказал, что почти грамотный, буквиц десять знает, а счет умеет вести до сотни и обратно. Так-то ему не положено, грамотей в деревне жадный, не делится науками, но Лешко умный, сумел подружиться с внуком грамотея и выспросить кой-чего. Потом грамотей узнал, выпорол внука, отвесил затрещин самому Лешко и тятеньке приходил жаловаться, только тятенька тоже не последнего ума человек и сказал, что не будет давать грамотею бумагу за полцены. На том и закончили споры, но Лешко так и не сумел вызнать оставшиеся буквицы.

– А ещё тятенька обещал на другое лето меня в город отправить. Поди, слыхали о наставителе Спаславе по прозвищу Книголюб? Вот к нему. Хоть он дорого берет за науку, зато учит крепко, у него не только грамоту узнаешь, но и уклады всякие. Уж больно тятенька хочет, чтобы я письма да челобитные для него писал.

– Зачем? – с любопытством спросил Адриан.

– Как зачем? Чтоб мельницу у барина забрали и полностью тятеньке отвели. Вроде как есть такой указ, где сказано, что коли барин дела не ведет и деньгу на починку и построй не дает, то хозяйство можно передать тому, кто им занимается. За плату, но всё же. Тогда бы тятенька расширил дело, стал бы не только бумагу для обертывания мять, но и за чистую, белую бы взялся. Государю нашему ведь такое по нраву придется! Тятенька говорил, будто такое нынче в чести. Глядишь, из мужиков бы мастеровыми стали!

Двор у Лешкиного тятеньки был велик, и плетень высокий да крепкий, и дом стоял немаленький, и подворные постройки все ухоженные, чистые, на крышах свежая крашеная дранка. Беззаботно бродили куры и выклевывали что-то из земли, пес с толстой цепью на шее мирно дремал в тени, а из распахнутого окна пахло пирогами. Карницкий втянул воздух и печально вздохнул: пироги-то не абы какие, а с рыбой.

Марчук же скромничать не стал, осмотрел место, где стиранное вешают, увидел, что в сотне шагов от мельничьего двора начинается березовый лесок, и сказал Лешко:

– Так, парень, мы пойдем лес смотреть, не оставил ли вор где следов. Ты ж в Орден хочешь попасть? Принеси нам что-нибудь на перекус, а то нам до вечера там ходить.

Счастливый парнишка метнулся в дом, притащил целый противень пирога. Марчук его наломал, часть протянул Карницкому, часть уложил себе в мешок.

– А теперь ворочайся домой и забудь об Ордене. Лучше помогай тятьке! Он хорошее дело задумал и без тебя с ним не совладает. Понял?

– Понял, – выдавил Лешко сквозь зубы, – только не найдете вы чужака без меня!

Карницкий дотерпел до леса. Только когда пошли первые березы, жадно набросился на пирог с рыбой, сплевывая мелкие косточки. Насытившись, Адриан спросил у Марчука:

– И как следы искать будем? Три дня прошло.

Аверий же прошелся туда-сюда, заглянул под куст крушины, обошел заросли папоротника, а потом сделал то, чего Карницкий никак от него не ожидал: снял сюртук, кинул в заросли и лег, скрывшись из виду.

– Эмм, Аверий? А как же попаданец?

Марчук надвинул картуз на глаза и негромко сказал:

– Что попаданец? Как ты его собрался искать? Бегать по лесу и аукать? Я подремлю, а ты пока посторожи.

Возмущенный Карницкий потоптался на месте, потом подошел к старшему, присел на корточки и тихо переспросил:

– Может, через почтовую станцию отправить запрос на собак? Или тут в деревне поискать? Вдруг есть у кого ищейки?

Из-под картуза донесся ленивый голос:

– Ты двор у мельника видел?

– Разумеется.

– Видел, какой там забор? Не перескочить. А собаку на цепи видел? Днем ее держат на привязи, чтоб кур не душила, а ночью выпускают бегать. Лешко не сказал, что слышал лай той ночью. Вот и думай.

– Это что же получается? Никто штаны не крал? Или попаданец усмирил собаку какой-то уловкой?

– Коли было бы так, тогда псина бы гавкала, а потом смолкла. А еще вспомни, что сказал Лешко перед уходом. Молодой, обидчивый, глупый, но везучий.

Карницкий устроил себе укрытие в кустах и глаз не сводил с мельничьего двора. Из-за высокого плетня ничего не видать, потому просто так сидеть было скучно, да и спать после бессонной ночи хотелось. Но Адриан твердо решил держаться, ведь это тоже работа Стрелы: думать, ждать, следить. Жаль только, что он сразу не сообразил насчет Лешко и чужака. Как только у парнишки ума хватило сговориться с попаданцем? И не побоялся ведь!

Глубоко за полдень ко двору подъехал сам мельник, вернулся из Старополья, и Адриан видел, как Лешко распахнул створки, помог завести коней внутрь и закрыл ворота. Единственное событие за весь день. В кустах завозился Марчук, потом вышел, поправляя штаны.

– Теперь ты отдохни. Когда еще отоспишься…

На сей раз Адриан провалился в сон мгновенно, едва лишь прилег. И почти сразу его разбудило осторожное потряхивание.

– Ш-ш-ш, вставай, только тихо.

Солнце уже исчезло за краем земли, но летние вечера тягучи, потому видно всё было хорошо. И Карницкий заметил небольшую фигурку мальчишки, что, пригибаясь, двигалась к лесу, прямо к ним. Потом Лешко прошел мимо и двинулся дальше. Адриан указал на сумку, мол, вытаскивать ли оружие, но Марчук покачал головой и неспешно пошел следом за мельниковым сыном.

Идти пришлось недолго. Лешко остановился возле первого же оврага. И Адриан услыхал голоса.

– Вот пироги, яйца и немного зерна. Нельзя тебе больше тут быть, орденцы приехали, тебя ищут.

– Тот самый Орден, что иномирцев убивает?

– Да. Так что уходи и держись от людей подальше.

– Спасибо, Лешко. Пропал бы я без тебя.

– Да иди уже. Орденцы в лес пошли и пока не вернулись. Вдруг найдут?

Марчук громко сказал:

– Уже нашли.

Мальчишка взвизгнул, подпрыгнул, хотел было дать деру, но оскользнулся и полетел прямиком в овраг. Аверий бросился за ним, а следом пошел и Карницкий, хватаясь за траву. Зашипел, ощутив боль от крапивы, но не остановился. А когда спустился, увидел, что Марчук уже наставил арбалет на невысокого худого мужика с густой щетиной на лице и в одежде с чужого плеча. Ну вылитый разбойник. Лешко сидел неподалеку, держась за ногу и тихонько поскуливая.

– Зря ты, – сказал Аверий. – Теперь с тятеньки такую пеню возьмут, что он не сможет оплатить учение у Книголюба, да и тебе достанется изрядно. Зачем? Неужто думал, что Орден примет тебя, если чужака сдашь? Любой бы понял, что ты с ним прежде сговорился, а такое не прощают.

– Да пошел ты! – срывающимся голосом выкрикнул Лешко.

– Господа, – мягко сказал попаданец, – уберите оружие. Я уважаю ваши обычаи, но не хочу никому причинять вреда. Насчет болезней я всё понял, потому уйду в лес, как и говорил этот достойный юноша. Я не хочу проблем, хочу просто выжить.

Карницкий вытащил пистоль и трясущимися руками засыпал туда порох.

– Я попал в ваш мир невольно. И…

Марчук выстрелил, но чужак каким-то чудом успел отскочить, выхватил что-то из-за пояса, и тут Марчук выстрелил второй раз. На сей раз попал. Адриан только-только справился с пистолем.

– Карницкий, собери хворост. Его не трогай, закидай ветками поверху.

Адриан, то и дело оглядываясь на еще живого чужака, быстро наломал сухого будылья, затем набросал поверх него ветки потолще, а в конце и вовсе приволок небольшое сухое деревце. Вытащил спички, запалил огонь и отвернулся.

____________________________________________Марчук Аверий_______

1 Гузыня – плакса, рёва

2 Червень — месяц с 23.05 по 02.07

Дело о пропавшей деревне. Часть 1

После второго попаданца Карницкого кошмары не мучали. Возможно потому, что этот чужак не успел назвать своего имени, или потому, что заросших щетиной бродяг не так жалко, как мальчишек, еще не отпустивших первые усы.

Адриан отсидел в каменных стенах положенные три дня, за это время набросал доклад, не утруждаясь его переписыванием, и вволю отоспался. Единственное, о чем он размышлял, – это о судьбе Лешко. Марчук обошелся с ним довольно мягко: заставил отсидеть пять дней в жарнике, после чего орденский лекарь осмотрит мальчишку и скажет, можно ли того выпускать. Отец его заплатит немалую пеню в Орден, за что Лешко, скорее всего, будет нещадно выпорот. И грамоте его уже учить никто не станет. У мельника ведь не один сын, можно и поумнее выбрать. А самому Лешко отныне не будет места ни в семье, ни во всей деревне. Уже в тот вечер ему вслед кричали: «Душегубец! Чужелюб! Веролом!». Что же про него будут говорить потом? В деревнях не прощают ошибок, а уж такой проступок будут припоминать еще лет пятьдесят.

Когда же Карницкий с Марчуком вернулись к работе, потянулись скучные и пустые дни. Никто в приходный дом Ордена не приходил, не сообщал ни о каких подозрительных людях. Адриану только и оставалось, что ежедневно изводить себя тренировками с пистолем да выслушивать похвальбы Млада Зайца о его первых попаданцах.

– Подхожу я с Хромым к охотничьей хижине, сам пистоль держу наготове, уже и зарядил как следует. Ну, думаю, пусть только нос высунет, я ему сразу пулю в голову! Выходит старик в длинной сорочке! Ну, как в сорочке... Вроде белой рубахи, только без рукавов и набекрень надета, из-под подола тощие ноги торчат, как у цыпленка щипаного. Я пистоль поднял, а Хромой рукой так махнул, мол, обожди. А чего ждать? И так видно, что попаданец. На макушке лысина, аж блестит, вокруг пучками седой волос, морда уже заросшая, но видать, что прежде брил. Руку поднял и давай верещать! Ни словечка не разобрать. Хромой тогда спросил: «Ты кто?», потом по-иностранному, потом иначе, еще как-то. Старик тоже всяко пробует: тыр-пыр-фыр, а без толку. Я говорю: «Валить?» А что? Он же ни бельмеса не скажет, даже коли захочет. Ни где вылез, ни с кем пришел. Смотрю, кивнул Хромой. Ну я и пальнул. Прям вот сюда, в грудину попал. Старика аж подкинуло! А из хижины визг бабский! Ну, я туда, а там деваха! Ох и сочная, тоже в сорочке без рукавов. Главное, тряпок наверчено столько, что на целую деревню хватит, а рукава смастерить не догадались. И сиськи проступают, аж глазами помацать можно, мягкие-е-е… Она визжит, к старику кидается, ревмя ревет. Я Хромому подмигиваю, мол, вон девка какая! Чего ж такому добру пропадать? А он, боров безорешный, взял да и пальнул в нее. Потом хижину ту сожгли и ушли.

Несколько сокружников завидовали Зайцу. Он ведь не только встретил настоящих попаданцев, но еще и убил одного. А Карницкий понимал, что не возьмут Млада в Стрелы, нет у него ни должного ума, ни выдержки. Это надо же было такое удумать: чужачку снасильничать! Как бы Зайца и из Стрел, и из Молотов не погнали… в конюшие, например.

Впрочем, даже его цыплячьего ума хватало, чтобы говорить такое лишь перед сокружниками, со своим старшим Млад вел себя сдержанно и покладисто. По крайней мере, сидя в душной колчанной с зари до зари, Заяц лишнего не болтал, откликался на просьбы Хромого с первого же раза и лишь изредка перебрасывался шутками с Карницким.

С поездки в Верхний яр прошло уже не меньше двух недель, за это время было лишь два вызова, да и те пустые. В первом случае деревенские не узнали своего же грамотея, воротившегося после одного лета обучения в городе: и одежа у него странная, и волосы на голове чудно уложены, и прыщи с морды сошли. Бедолаге пришлось отсидеть все пять дней в жарнике и благодарить Спаса, что не прибили со страху. Во втором и вовсе бабе привиделось, будто в ее дворе кто-то шарит. Нет бы покараулить ночку, собаку у соседей взять или зенки сонные протереть! Баба та и мужа своего накрутила, и деревню всю перепугала, с каждым разом додумывая новые подробности, мол, черный дым его окутывал, от глаз скрывал, рога бычьи из головы торчали, запах стоял «как от мокрой кошки». Стрела там пять дней проторчал, отслеживал чужака, выискивал следы, даже ищейку с амулетом позвал. Всё впустую. Не было там попаданцев. И ведь даже наказать ту бабу никак не выйдет, иначе в другой раз крестьяне могут не позвать орденцев. Хорошо, что оба вызова пришлись не в черед Марчука и Карницкого.

Адриан уж и не знал, чем занять себя в колчанной, не умел он подолгу сидеть без дела. Потратил часть заработка на шахматы, так никто не захотел учиться играть, а карты в Ордене запрещены. Записи из архива выносить тоже запрещено, хорошие книги слишком дороги, да и не достать их в Старополье, а всякую непотребщину, напечатанную на грубой коричневой бумаге, Адриан презирал. Только и оставалось читать «Ведомости», которые дважды в неделю привозил поезд из Белоцарска. Но первыми государевы листки всегда брали старшие, таков порядок.

Неожиданно Марчук, читая «Ведомости», прервал тишину колчанной вопросом:

– Хромой, видел, что про нас пишут?

– Эт где?

– На пятом листке.

Старший Зайца послюнил палец, пролистнул вперед и напряженно уставился на буквицы.

– Не, а что там?

– Будто Орден слишком много воли взял. Вроде как не все чужаки плохи, есть среди них и те, кого можно оставить. Только пишут не в лоб, а исподволь, больше подмигивают, чем указывают. Говорят, сколько всего хорошего от попаданцев перенято.

– Да ну? И много ль?

– Да почитай всё. Грамота будто от них, поезда, пушки с пистолями, рессоры, бумага, водка… Да что там, он и Граничный Орден туда же записал, и Спаса, не говоря уж об амулетах.

– А что, это правда? – подался вперед Заяц. – Орден от попаданцев начался с попаданцев?

– Карницкий?

Марчук сейчас так походил на наставителя из питомника, что Адриан невольно вскочил, вытянулся по струнке и отчитался, будто на уроке:

– Никак нет! Граничный Орден создали шесть государств на Шестимирном соборе семьдесят четыре лета назад. В каждом государстве было выбрано по шесть представителей, родом из благородных семейств. Они принесли присягу новому Ордену и в тот же миг умерли для отечества и рода. С того дня их дом – Орден, их семья – Орден, их родина – Орден!

Адриан взглянул на Марчука, но тот и не думал останавливать своего младшего.

– Чтобы не допустить влияния извне, Граничному Ордену была выделена нейтральная территория – Срединный хребет, потому Орден еще называют Горным. И хотя поначалу было трудно из-за непривычных условий, холода, ветров и снежных лавин, ныне Орден уже не полагается на добрую волю шести государей, а обеспечивает себя сам. Только новых последователей всё еще ищет вовне, потому как орденцы часто гибнут.

Наконец Марчук кивнул, и Карницкий опустился в кресло, чувствуя, что вспотел не только из-за жары.

Хромой прицыкнул:

– И чего в «Ведомостях» хотят? Чтоб мы боле не бегали по городам и весям, не выискивали чужаков? Забыли, как от мора гибли целыми деревнями? Или вновь будут тащить попаданцев в темницы да выспрашивать о новых пушках, чтобы били дальше и крепче, чем у соседа? Забыли, как нищали, всю казну тратя на армии и войны? Забыли о бунтах и казнях правителей? Только-только народ расплодился, успокоился да жиреть начал…

– Если забыли, Орден быстро напомнит.

– А то! Пусть Белоцарское отделение не поедет раза два-три на вызовы, тогда и поглядим, что государь-то скажет. Теперь время иное! Мор на одном месте стоять не будет, поезда да почтовые кареты туда-сюда постоянно ходят.

– Нет, так нельзя, – не согласился Марчук. – Коли помрет кто, это в вину нам поставят. Напишут в «Ведомостях»: зачем тогда Граничный Орден нужен, коли чужаков не вылавливает. Пусть начальство решает. Недаром же при царском дворе орденец служит!

– Я другое понять не могу. Как цензура такое пропустила? Мы стараемся, уклады пишем, по деревням развозим, людей наставляем, как быть, а эти… писаки нас говном обкладывают!

Карницкий с Зайцем только и успевали, что взгляд с одного старшего на другого переводить.

– Да не будет государь под Орден копать! Иначе и впрямь соберут нас и отправят, как сказал Карницкий, на Срединный хребет. Вот тогда народ взбунтует так, что и в Белоцарске откликнется. Думается, тут иной замысел. В прошлом месяце писали, что государь хочет еще две железные дороги выстроить, одну из столицы до гор, а вторую вкруг границы пустить, чтоб войска с одного конца на другой быстро перекидывать. А для этого железа нужно немерено, да и на сами поезда тоже. А всё железо где? У Ордена. Вот и решили написать чушь, чтоб, значит, на нас надавить да цену сбить. Не иначе это канцлер Посольского приказа придумал, граф До́бринский. Он уже давно хочет Орден под себя подгрести.

– Мудрено как-то, – засомневался Хромой. – Не лучше ль государю взамен что-то предложить? Как у добрых соседей: я тебе хлеб, ты мне соль.

– Добринский видит в нас не соседа, а торгаша на рынке. Покупатель ведь как торгуется? Ищет изъяны у товара, придирается к каждому пятнышку, чтоб купец цену сбросил. Вот и тут так же.

– А ты, Болт, голова! И чего тебя командором не ставят?

Адриан чуть с кресла не свалился, так подался вперед, чтоб услыхать ответ Марчука. Но тут в колчанную заглянул чернильник.

– Болиголова, Заяц! Вызов!

А ведь Карницкому показалось, что еще чуть-чуть, и он что-то узнает о своем старшем. Он ведь даже в архив ходил, просил доклады Марчука о прежних делах, но занудливый чернильник отказал.

– Вот когда Стрелой станете, тогда пожалуйте, а сейчас, господин Карницкий, выйдите вон.

Дождавшись ухода Хромого и Зайца, Адриан взял «Ведомости», быстро долистал до пятого листка и прочел заметку. Как и говорил Марчук, та выглядела вполне безобидно. На Граничный Орден никто не нападал, писака всего лишь недоуменно вопрошал, так ли уж опасны чужаки, напоминал, что среди них есть и дети, и женщины со стариками, и случайно заплутавшие люди. И да, там были перечислены те достижения, которые якобы были переняты у попаданцев.

Бунтов такая заметка не вызовет, хотя бы потому, что грамотных в Бередарском царстве не так много. Крестьяне все поголовно неучи, на деревню – всего один-два грамотея, и те обычно не спешат делиться науками, а то, не приведи Спас, община харчами перебирать начнет да и заменит неуступчивого грамотея на кого-то попокладистей. Из городских жителей читать умеет треть, и то если брать мужчин, девок грамотой старались не портить. Дворяне по большей части нанимали для сыновей единоличных наставителей. Вот и получается, что «Ведомости» читает не так много народу.

Карницкий догадался заглянуть на последний листок и увидел, что всего печатают пять тысяч копий. А это капля в море. В одном Старополье, не самом крупном городе, проживает больше людей.

– Что думаешь, Карницкий? – спросил Аверий.

– Полагаю, тут не о чем тревожиться. Мало кто прочтет эту заметку, и еще меньше поймет, к чему ведет автор.

– А если о том будут писать в каждых «Ведомостях»? Если разошлют листки по всем грамотеям с наказом прочесть вслух и растолковать, о чем речь? Если такие толкователи напрямую из столицы разъедутся по всем сторонам? Если скажут, что мор случается и просто так, без помощи чужаков, что это Спасово наказание за наши грехи? А паровозы – вот они. Железные плуги опять же. Ткацкие станки. Бумага. Металлические перья, хотя они селянам и ни к чему.

– И что, всё это попаданцами придумано?

– Нет, но сказать ведь можно всякое. Учись думать, Карницкий, и смотреть чуть дальше собственного носа. Скажешь, какая тебе важность в государственных делах? А тут просто всё. Если государь рассорится с Орденом, придется решать, с кем останешься ты: с отцом, барским происхождением и будущим наследством или с нами. А у нас ни земли, ни селян, ни благородной крови, только Орден и его девиз.

– Во имя жизни – смерть, – тихо проговорил Адриан.

– Вот-вот. И смерть не только чужаков, но и наша. Ради жизней тех, кто может тебя выгнать из родного Отечества.

В колчанную вошел другой Стрела с помощником, и разговор сам собой оборвался.

***

Прошло уже пять дней, а Болиголова и Заяц всё не возвращались с вызова. Впрочем, порой Стрелы уходили и на больший срок. Мало ли что случилось? Вдруг снова прочесывают леса, потому что кому-то что-то почудилось. Орден учил относиться к своему делу ответственно.

Но на шестой день в колчанную вместо привычного чернильника ворвался командор Старопольского отделения. Карницкий тут же вскочил, едва не расплескав чай, хотел было отдать честь, как военный, вспомнил, что орденцы такими глупостями не занимаются, решил снова сесть, но теперь это казалось глупым, ведь он уже встал. Если скакать туда-сюда, что подумает об Адриане командор? Сразу отправит к чернильникам или дозволит остаться в Молотах?

– Аверий, у нас, кажись, крупный прорыв. Хромой с питомцем пропал. Теперь вызов твой, сам решай, кого взять. Хоть всех Молотов забирай.

– Что там?

– Деревня Подрачка, в трех днях пути отсюда. Первым забеспокоился начальник почтовой станции, что к северу от деревни. Из Старополья через него едут, коней меняют, повозки забирают, а обратно – тишь. Пять дней – ни один возчик не вернулся. А за Подрачкой прямая дорога в Поборг, хоть кто-то должен был проехать. Он послал людей, чтобы глянули. Вдруг мост через Рачку развалился или еще чего? А когда и они не вернулись, тогда почтарь сам поехал в Старополье. Его попинали от приказа к приказу, потом направили к нам. Вот с этим Хромой и отправился в Подрачку.

Командор был лет на десять моложе Аверия, лицом простоват, на носу еще виднелись поздние конопушки. Один из сокружников Карницкого вызнал, что командор когда-то был младшим у Марчука, долго ходил Стрелой, пока не встретился с попаданцем, который был вооружен светящимся мечом. После той встречи командор лишился правой руки чуть ниже локтя, а на правом боку остался уродливый шрам, выглядевший так, будто там яму прокопали. По всему он должен был умереть, но запоздало проснулся защитный амулет, оттолкнул диковинный меч, а дальше командор не сплоховал.

Орден не выкинул опытного Стрелу, а перевел его на более спокойную работу – в начальники.

– Захват деревни? Надо бы выяснить, сколько их, с колдовством или с оружием. Пусть Молоты перекроют дороги в Подрачку с обеих сторон. Вдруг чужаки людей собирают? Помнишь, как в Духово лет пятнадцать назад?

– Когда богиню призывали? Тогда в Подрачке спасать уже некого, – криво усмехнулся командор.

– Остальные пусть за нами едут, встанут на той почтовой станции и ждут. Прежде времени в деревню не лезть. А коли через сутки не кликну, тогда зови войска, пусть окружат там все и уничтожат вчистую, чтоб ни один не вышел, пусть это буду даже я.

– Я уже отписал в Белоцарск, запросил магов. Сам чего возьмешь?

– Отсыпь мне десятка два болтов со взрывом да амулет покрепче.

– Питомца возьмешь?

Адриан умоляюще уставился на Марчука. Хоть он и понимал, что дело опасное, вон, Хромой с Зайцем пропали, но он должен был пойти. Ради этого Адриан и пошел в Орден! Не чтоб перепуганных мальчишек убивать, а чтоб уничтожать тех, кто пришел со злым умыслом.

– Ему амулет не нужен, у него получше нашего припрятан. И где только нашел?

Где-где – в Белоцарске. Сколько отец за тот амулет выплатил, трудно даже представить! Хорошо, что озаботился этим заранее. После женитьбы и рождения дочки Карницкий-старший уже не сумел бы купить что-то подобное.

– Ну, сохрани вас Спас, тогда езжайте! Молоты сразу за вами. А я к губернатору. Запрошу всю роту.

– Молчан, когда уже придут вестники? Тратим уйму времени на посыльных. Рано или поздно мы не успеем! Может, уже не успели!

– Руднев никак не договорится, – скривился командор. – Дворцовые интриги, сам знаешь…

– Если деревню потеряем, тогда…

Марчук махнул рукой и поспешил к выходу. Обрадованный Карницкий за ним.

Но как бы они ни спешили, поездка в Подрачку займет день-полтора, если на перекладных и без отдыху. И если не пойдет дождь.

Едва они получили болты и амулет для Марчука, уселись в самую легкую бричку, где едва хватало места для двоих седоков, как возчик перевел лошадей на рысь.

– А что было в Духово? – спросил Карницкий, когда бричка выехала за пределы города и уже грохотала не так оглушительно, как на мощеной дороге.

Марчук долго молчал и ответил, когда Адриан уже перестал надеяться.

– Тогда перешло двадцать семь чужаков. Они сбежали из своего мира в наш, спасаясь от смерти. В том мире их ловили и убивали без суда за то, что они поклонялись какой-то злобной богине, которая требовала кровавые жертвы. Когда они оказались у нас, первым делом стали искать людей, чтобы их кровью вызвать свою богиню в наш мир. И так уж вышло, что им попалось Духово с семьюдесятью дворами и почти пятьюстами душами. Неизвестно, как те двадцать семь управились с целой деревней, было ли у них оружие или магия какая-то. Они согнали всех в амбары, соорудили алтарь, слепили богиню из глины и хвороста и принялись убивать людей. Одного за другим. Начали со стариков, потом мужей, потом женщин, а в конце принялись за детей. Они взывали к богине, пели, прыгали, кланялись, некоторые полосовали себе руки, вливая и свою кровь. Даже не заметили орденцев. А потом не заметили солдат. Их расстреляли в упор. Пришлось сжечь всю деревню, в том числе и недорезанных детей. Мы не знали, успеваем ли до прихода богини.

– Если бы она пришла, так убили бы ее. Зачем детей убивать?

– С доорденских времен осталось немало записей с допросами чужаков. И там описаны случаи, когда боги спускались в людской мир, но лишь в виде духовной сущности, а дух без тела живет недолго. Потому они вселяются в человеческое тело, особенно предпочитают детей. Орден не мог так рисковать. Даже солдат и граничников, что были возле Духово, держали взаперти год: следили, беседовали, проверяли. Так что, Карницкий, готовься. Может, после этой поездки, коли останешься жив, проторчишь за решеткой не один месяц.

Восхождение императора

Так, ну чего, пришло время заценить новую игрулю. Ее рекламой уже всё засрали. Куда ни глянь, там «Построй свою империю»! Охренеть как оригинально, да?

На всех билбордах, на всех каналах, даже блогеры, бесконечно далекие от онлайн-игр, и те продались и выпустили обзоры «Империи». Да что блогеры, друганы мои все как с ума посходили, влезли в кредиты, продали машины и купили эти громаднющие капсулы, которые выглядят как гробы, только футуристические. Ну и под это дело активизировались всевозможные фанатики: типа, игры – это зло, онлайн-игры – мракобесие, а «Империя», в которой можно «почувствовать себя богом», просто треш и угар, тьфу блин, содом и гоморра!

Я держался, сколько мог. Месяца три. Чисто из принципа. Не люблю ощущать себя бараном, который послушно бредет за стадом, куда погонят: хоть в овчарню, хоть в загон, хоть на убой. И внезапно ощутил себя алкашом в завязке: ни друзей, ни компаний, ни общих тем для разговоров. Всюду обсуждали эту сраную игру, хвастались успехами, сравнивали достижения.

– Я уже барон, – с гордостью говорил Женька Косматый, который лысый. – У меня в подчинении семь деревень, и одна скоро получит статус города.

– Херня! – отвечал ему Пятюня. – Я уже граф. Скоро поезда открою, и тогда всем вообще кабзда.

– Граф? Да как, блин? Ты всего пару месяцев играешь! Сколько у тебя лет прошло? Семь? Десять? – удивился Киборг, которого так прозвали из-за титановой вставки в ногу.

– Да он вдонатил! – заржал Косматый. – Уже несколько тыщ баксов ввалил. Странно, что еще в космос не вышел.

– Блин, пацаны! А может, о чем-то другом поговорим? Задрали со своей «Империей»! Будто ничего, кроме игры, нет.

– Вот ты, Крылатый, умный, а дурак. Думаешь, это игрушка вроде тех, где мышкой подергать да по клаве постучать? Ты реально в другую жизнь проваливаешься. Вот как давно у тебя женщины нет? А у меня там гарем! Пять девок, одна другой краше. И рябчиков на блюде каждый день откушиваю. С ананасами пока беда, нет у меня выхода к морю. Но ниче, скоро расширюсь до большой реки, а там уж и мировую торговлю замучу.

– У меня там один возбухнуть решил, – сказал Пятюня. – Так я его лично высек. И запах крови прям реальный, и брызги на всю морду, и кричит… У меня аж встал.

Меня и Косматого синхронно передернуло. Пятюня, конечно, друган отличный, но вообще урод и придурок. Как бы его с этой игры не унесло в садистские дали, на маньяковые берега!

– А если тебя так высечь, тоже будет как в жизни? – спросил я.

– Ну как… По идее, там должны быть махачи между игроками, но все раскиданы так далеко, что пока было всего несколько заварушек. Не, а в чем прикол деревня на деревню драться? Вот разовьемся до империи, тогда будет поинтересней. Так что хрен знает, Крылатый, меня пока не били, а сам я подставляться не стану.

– Да не ссы. Там в начале неуязвимость дают на месяц. Никто не может напасть в это время на твою деревню да и на тебя самого, пока внутри владений торчишь. Так что лучше в лесах не гулять и в речках не топиться. А уж потом заведешь себе охрану, ружья изобретешь, доспехи опять же, и вообще норм.

В общем, я долго жался, отговаривался, прикидывал, а потом капсулы подешевели раза в два. Видать, игроделы сливки с самых богатых или с самых дурных сняли, теперь решили расширяться за счет прочих. А тут еще случилась моя днюха, и друганы таки приволокли мне эту капсулу в подарок. Дебилы. И я дебил, потому что согласился выплачивать за эту бандуру кредит, который взял на себя Косматый. Видите ли, они смогли выкупить лишь половину, а вторую повесили на меня. Грамотный развод. Хотя кто другой выкинул бы к хренам таких друзей вместе с их дебильным подарком. Хотя кому другому они и не стали бы такое дарить.

В общем, мы изрядно погудели на днюхе, расставив угощение прямо на крышке капсулы. Она такая здоровая, что пришлось стол убрать. А на следующее утро я стоял и смотрел на «гроб», размышляя, почему я еще вчера не спустил друзей с лестницы вместе с их подарком.

Но раз уж я все равно по уши в долгах, так почему б и не воспользоваться?

Инструкцию я читать не стал. Во-первых, кто знает, куда мы ее запихали, а во-вторых, весь вчерашний вечер приятели грузили меня ценными советами насчет игры, начиная с того, как укладываться в капсулу, и заканчивая сельскохозяйственными культурами, с которых проще всего стартовать.

Так что без лишних мыслей я разделся до трусов, попытался открыть крышку «гроба», влип во что-то мерзкое, намочил полотенце, протер крышку, потом лег в мягкое нутро капсулы и нажал кнопку пуска. Тело пронзила острая боль, перед глазами вспыхнули фейерверки, и последнее, о чем я подумал: «Только бы не пожар!»

***

Первое, о чем я подумал, когда игра загрузилась: «Как же давно я не выбирался за город!»

Чистое голубое небо с редкими пышными облаками. Солнце пышет вовсю. Лес вокруг яркий, зеленый, пахучий, со стрекозами и кузнечиками. Босые ноги утопают в траве, и к скучно-серым холщовым штанам тут же прицепился шарик репейника. Благодать!

Только где ж тут моя деревня? Ребята говорили, что появляешься сразу в ней. Или чего? Мне нужно ее самому строить и самому населять? Так для этого хотя бы двое нужны, и желательно разного пола. А вокруг – ну прям ни души. Хоть бы посвистел кто...

Может, сбой? На мгновение я задумался, стоит ли выйти из игры и перезайти заново, а потом махнул рукой. Выйти я всегда успею, а пока хоть полюбуюсь на мир, похожу, пощупаю. Так что я пошел, сам не зная куда.

А мир и впрямь был живым. Из-под ног порскали во все стороны ящерки, в щеку врезался жук и, недовольно гудя, улетел прочь. Деревья… ну а чего могут делать деревья? Стоять, шуметь листвой и вот это всё. Я даже не знал, как они называются, совпадают ли с нашими или игроделы выдумали что-то новенькое. Хотя на хрена выдумывать, когда я и эти узнать не могу. Не, если они сюда колбасное дерево забабахают или коньячное, я возражать не буду, но на тех, что вокруг, даже желудей не видно, не говоря уж о чем-то посущественнее.

Еще зашло, что игра не стала портить знакомство с миром дурацкими оповещениями, обучалками и менюшками. Надо будет – сам найду и повешу.

Хотя, побродив по лесу с полчасика и исколов ноги о невидимые колючки, я подумал, что полупрозрачная стрелочка с надписью «Ваша деревня вон там» пригодилась бы. Запрос в меню ничего не дал. Единственное, что было доступно – это выход из игры.

Может, это новая фича? Типа, прежде чем развивать деревню, ее нужно найти? Или меня багнуло при входе. О, я понял! Зря я в трусах в капсулу влез, надо было полностью раздеться. Не иначе они деревню подбирают под пол игрока. Если женщина, ее вселяют в кузнечный поселок, где десятки мускулистых обливающихся потом парней ходят исключительно в кожаных фартуках. Если мужчина, тогда в условное Иваново с сотней ткачих, только девушки столь неумелы, что сумели наткать лишь жалкие клочки ткани, которых едва хватает на мини-бикини. И их придется наказывать за криворукость днем и ночью, днем и ночью.

Ох, прав Косматый. Давно у меня секса не было.

Когда я уже собирался сдаться и нажать кнопку выхода, передо мной появилась тропинка, узенькая такая, робкая. Это ли не знак? Я посмотрел в один конец тропки, потом в другой, и поперся наугад.

Спустя минут десять я вышел на холмик, с которого открывался вид на прекрасный поселок абсолютно деревенского типа. Рядом с ним бежала небольшая речка, за оградой широко раскинулись поля, за ними леса. Домов было больше, чем рассказывали друганы: не жалкие десять хибар, а целых пятьдесят или даже больше справных изб, все с огородиками, с садами, с людьми.

Теперь я понял хитрую задумку игроделов. Если бы я ссыканул и вышел из игры, при новом входе получил бы типовую деревушку в три двора и два калеки, а раз уж я настолько терпелив, внимателен и вообще мужик, то заслужил улучшенную версию исходника. Или это такой маркетинговый ход? Ну, чтоб привлечь больше аудитории. Или парни купили мне продвинутый аккаунт? Да не, откуда…

Я поспешно сбежал с холма, подвывихнув ногу, и вспомнил, что неуязвимости-то пока нет. Сначала надо в деревню зайти. Дальше похромал, как есть, перешел речушку вброд и ступил в свой первый поселок. Домен – всплыло откуда-то из закромов памяти.

Сразу обновилось меню, игровой экран засверкал сообщениями, которые посыпались как из ведра.

Поздравляем! Вы вступили во владение деревней Подрачка!

Поздравляем! Ваше владение получило второй уровень! Теперь вам доступны…

Поздравляем! В вашей деревне больше ста человек! Вы отлично упра…

Поздравляем! В вашей деревне больше пятидесяти домов. Вы отли…

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Вы получаете иммунитет к физическому и магическому урону на один игровой месяц. Иммунитет действует только в пределах ваших владений.

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Поздравляем! Вы получили новое задание…

Я все еще сражался с игровыми сообщениями и распихивал значки по углам, как почувствовал сильный толчок в руку, разом смахнул всё из поля видимости и уставился на крестьян. Моих, на минуточку, крестьян! Они выглядели как настоящие живые люди. У каждого свое лицо с яркой мимикой, одежда хоть и схожа, но не одинакова. Вот только они не радовались прибытию своего господина, а наставили на него, то есть на меня, вилы, лопаты и дубины.

И впрямь как в жизни! Какой нормальный крестьянин будет рад узреть барина, если и без него всё шло неплохо? Вон аж до второго уровня прокачали деревню!

– Чужак! Иди! Иди давай!

– Вы чего, мужики? Какой же я чужак? Я ваш барин. Еле-еле нашел вас.

Меня снова ткнули вилами, но я не почувствовал ни боли, ни удара. Так, слегка колыхнуло.

– Лучше сам ступай! А то хуже будет.

– В жарник!

– В жарник его! – завизжала какая-то баба из-за спин мужиков.

– Так! Слушать меня!

И все разом заткнулись.

– Я ваш новый барин. Теперь я здесь главный! И вы будете делать, что я скажу. А несогласных буду пороть. Ясно?

– Ясно! – неуверенно отозвались крестьяне, испуганно переглядываясь друг с другом.

То-то же… А то распоясались тут без твердой руки господина. Сейчас как начну казнить и миловать без разбору.

– Кто тут у вас главный?

Вперед вытолкали мужичка с хитрым взглядом и круглым пузом, да и одет он был явно лучше прочих: яркая рубаха, сапоги со скрипом, на голове не шапка, а картуз, больше подходящий для города, чем для деревни. Гармошки только не хватало.

– Как звать?

– Так Любим я. Любим-грамотей.

– Э нет, по имени я тебя звать не буду. Еще оговорюсь, не дай бог, потом пацаны засмеют. Грамотей, значит. Грамоту знаешь?

– Да, постигал науки в Старополье… ваше благородие? – неуверенно сказал он.

– А Старополье это?

– Город, ваше благородие.

– Большой?

Грамотей задумался. Хотя откуда ему знать, большой город или нет, вряд ли он где-то бывал еще.

– Там три почтовые станции, железный вокзал, приказы, Граничный орден…

– Понял, принял, – остановил я его, а то Грамотей перечислил бы все кабаки и канавы в этом Хренополье. – Погодь! Вокзал? Это что, с поездами?

– Да, ваше благородие. Железные, красные, с дымом и вагонами. На них могут лес возить, а могут господ всяких.

Так, значит, под боком целый город, причем уже прокачавшийся до поездов, а у меня тут почти что каменный век. Значит, мне нужно поторопиться с прокачкой деревни. И главное – не спалиться перед тем игроком.

– А как зовут главного в том городе? Кто он там, барин или граф?

– Нет, ваше благородие, – испуганно замотал головой Грамотей. – Там губернатор, Властимил Богданович Глаголь. И граф тоже есть, граф Порываев.

Что-то непохожи их имена на игровые. Или мне в соседи попался оголтелый ролеплейщик? Вот же непруха!

– Так, Грамотей, сейчас же пошли людей, чтоб перекрыли дорогу. Чтоб никто мимо деревни проехать не мог! Всех тащи сюда, понял?

– А если откажутся, ваше благородие?

– Ты дурак? Сделайте заслоны и силой тащите. Если кто откажется добровольно идти, убивайте. Только трупы оттащите подальше, чтоб не воняли.

Сказал и сам чуть не расхохотался. Ну какие в игре трупы? Наверное, через несколько минут пропадут сами. С другой стороны, так правдоподобнее.

Поздравляем! Вы выдали первое задание! Так держать!

***

После нехитрой трапезы, поданной женой Грамотея, я осмотрел всю деревню под дурацким названием Подрачка. Впрочем, как ее еще назвать, если река, на которой она стоит, называется Рачка?

Проверил запасы, поля, познакомился с подданными. Некоторые порывались наброситься на меня, шипели злобно: «Чужак», твердили про какой-то жарник, но стоило сказать, что я их барин и что они должны мне повиноваться, как все сразу затихали. Не совсем удобно. Это мне потом по всей империи ездить и с каждым за ручку здороваться? А потом я вспомнил, о чем говорили друганы на днюхе. Весь интерфейс управления деревней находится в господском доме. А у меня в Подсрачке ничего такого нет. Потому второй мой приказ был о постройке баринского… барского дома.

И снова-здорово! Грамотей что-то блеял про запрет на рубку леса, мол, сначала нужно разрешение в городе получить, но я его быстро заткнул. То нельзя, это нельзя… А как мне развиваться тогда? Поеду за разрешением, так меня тот игрок быстро прикончит и деревню мою подгребет. Хитро он, конечно, придумал! Захотел выманить потенциального соперника из места, где тот неуязвим.

Охотиться тут тоже, оказывается, нельзя, только благородным можно. И рыбачить сетями нельзя, только раков разрешено ловить. Я, конечно, все эти запреты поотменял. Чушь какая-то!

Еще в Подсрачке было многовато стариков. Старики жрут как взрослые, а пашут как дети. Нет, детей я трогать не стал, пусть растут да побыстрее. Мне армия нужна! А вот всех, кто не может работать в поле, я приказал убить. Жестоко? Да. Но это же лишь игра, и я точно не хотел проигрывать. Да, мораль, конечно, упала сильно. Несколько человек пытались взбунтоваться, набросились на меня со всяким колюще-режущим, но они же не воины ни разу, а у меня иммунитет. Пришлось одного повесить, а остальных выпороть в назидание и отправить на чистку выгребных ям. Пусть в дерьме покопаются, подумают над своим поведением.

Весь день работал как проклятый: бегал по всей деревне, командовал, наказывал, хвалил. Тоже мне игра! Перенервничал больше, чем на работе в отчетный день. И лишь под вечер вспомнил о приятном бонусе.

Сказал, чтоб привели всех незамужних девок от пятнадцати до двадцати пяти лет. Понятно, что и замужние бывают ничего так, но есть у меня пунктик: не люблю баб, которые изменяют, пусть даже и со мной. Брезгую.

Девки в Подсрачке и впрямь всякие. Есть миленькие, если отмыть, есть так себе, есть и совсем на любителя. Я выбрал самую симпатичненькую, всю такую ладненькую, крепенькую, с темной косой ниже пояса. Да там и остальное ниже пояса ничуть не хуже! Растопили нам баньку, я приказал, чтоб она мне там прислуживала. Крестьяне поворчали, но уже не перечили. Пусть радуются, что я всего одну девку прихватил.

А потом пошел скучный барский быт… Вру, конечно. Какой же он скучный? Я вместе с мужиками бегал и вымерял, какого размера дом мне нужен, чтоб и комнат много, и свет через окна проходил как надо, и куда печь поставить, чтоб обогреть всё. Хотел сначала камин, а потом подумал, на хрена он мне. Топлива жрет немеряно, обогрев от него скудный, только если вплотную сесть, пожароопасность высокая, да и вообще, что я – не русский, что ли? Так что согласился на печь, но чтоб можно было на ней поспать, как в старину.

Потом меня бабоньки осматривали и спрашивали, какую одежу пошить. Я им набросал углем по доске как смог, но они почему-то не уловили мысль на ходу, как это обычно бывает в книгах, всё ходили вокруг рисунка, цокали, качали головами, а в конце и вовсе заявили, что так не умеют.

Не успел разобраться с нижним бельем, как мои погранцы приволокли целую карету с пассажирами, и уж те-то были одеты прям в шелка и золото. Хотя, по правде, я не уверен насчет шелка, переливалось что-то такое.

Порадовала система.

На вашу территорию пришли гости.

Обозначьте их статус: торговцы, проезжие, враги, союзники, подданные.

Ого! Значит, перекрывая дороги, я не только останавливал слухи о своем появлении, но еще и увеличивал численность крестьян! Конечно, я выбрал сделать их своими подданными и обнаружил, что разжился не только каретой и четверкой лошадей, но и двумя пистолетами, которые были настолько старинными, что я даже не сообразил, как из них вообще стрелять. Зато теперь у меня есть шанс сделать резкий скачок в развитии.

– Нет, вашбродь, – почесал в затылке местный кузнец. – Такое мне не под силу. Тут и струмент нужен другой, и руки другие, и железо не чета моему.

Блин! А я-то надеялся проскочить на шару. Возомнил себя самым умным, как будто в игре не учли этот момент. Вполне логично, что перед тем, как делать пистоли, мне нужно развить и металлургию, и сталеварение, и всякое прочее. Эх, как же мне не хватало господского интерфейса, чтоб самому не бегать по всей деревне, а задавать направление прямо из дома, попивая чаек с вареньицем.

Двое из той кареты умели обращаться с оружием, потому первого я послал на дорогу караулить, а второго оставил рядом с собой. Должна же быть у меня свита? Служанка уже есть, теперь вот телохранитель добавился. А, еще в карете ехала дама, жаль, что староватая, иначе б я мог глянуть, чем благородная отличается в постели от крестьянки. Ну, я ту даму в прачки назначил, чисто по приколу. А что, разве не круто, что барыня мне портки стирает? Огонь же!

Одно, другое, третье… Так я и крутился день-деньской, а по ночам трудился над девками, увеличивал, так сказать, численность своих подданных. Наверное, в меню была кнопочка «Пропустить неделю» или «Ускорить процесс», но я не хотел. Всё-таки есть у каждого нормального мужика жажда пожить в деревне, построить дом своими руками, поесть натуральные продукты, выращенные без всяких химикатов и пестицидов: куриные яички с ярко-желтой сердцевиной, например. Я никогда прежде таких желтых не видел! Овсяная каша с медом и ягодами. Жареная рыбка, которую только утром выловили в речке. И раки из Рачки! Мелкие, но вкусные, как давно забытое детство. Жаль, картошки у моих крестьян не было. И мясо они готовить совершенно не умели. Попросил курицу сготовить, так они зарубили самую старую, потом кипятили ее полдня и принесли безвкусное разварившееся месиво. А что больше всего выбесило, так это их взгляды, мол, вон наш барин какую хрень учудил, решил мясо куриное пожрать, а чего его жрать, если весь вкус в бульон перешел. Едва не приказал выпороть кухарку.

Но тут ко мне притащили еще двоих будущих подданных. Пожилой немного подхрамывал, а молодой глазами по сторонам зыркал так, будто шпиён засланный.

– Кто такие? – лениво спросил я, развалившись на свежесколоченной скамье со спинкой.

Чтоб потом занозы из задницы не выковыривать, приказал постелить сверху холстину потолще. По правилам, надо бы шкуру зверя – львиную там или тигриную, на худой конец – медвежью, но на такой жаре я взопрею на ней сидеть.

– Граничный Орден, – спокойно ответил пожилой.

– И чем занимаетесь? Гранит рубите или гранаты растите? – схохмил я.

Только почему-то никто не рассмеялся. А молодой вдруг вытащил из-за пазухи пистоль и выпалил в меня в упор. От толчка и испуга я отпрянул назад, опрокинул скамью и ударился затылком о землю. Не больно, но чертовски обидно.

Телохранитель мой как стоял позади, так и продолжал стоять. Даже не дернулся защитить господина! Сука!

– Взять его! Обоих взять! Этого в тюрьму! А этого… – я был настолько зол, что не знал, что выдумать, чтоб выплеснуть эту злость, – этого… раздеть догола, выпороть до переломанных костей, а потом отрубить ему голову.

Увидел, что почти никто с места не сдвинулся, взбеленился еще сильнее и заорал:

– Выполнять!

Схватить-то их схватили, а пороть или казнить отказывались. Я оплеух надавал столько, что аж рука заболела, и только потом сообразил, что так и не выбрал статус гостям. Обоих определил во враги, и вот тогда завертелось.

Дело о пропавшей деревне. Часть 2

От последней перед Подрачкой станции Марчук решил идти пешком, хотя до деревни было не меньше часа ходьбы.

Поначалу шли молча, хотя Карницкий нет-нет да и поглядывал на опытного Стрелу. Как он поступит? Будет наблюдать со стороны? Или ворвется в деревню с арбалетом наперевес? Или, Адриана пробрала внезапная дрожь, пошлет подопечного и посмотрит, что с ним сделают коварные иномирцы?

– А разве не разумнее сразу послать Молотов? – неуверенно спросил Карницкий. – Поскольку в Подрачке уже исчезли двое Стрел, разумно предположить, что там происходит что-то опасное. И разумно сразу атаковать деревню!

– Разумно-разумно, – буркнул Марчук. – Много ты понимаешь в разумности! Вот пошлем Молотов, а их одним махом превратят в рабов да так, что они и не заметят. Или молнией испепелят? Или из ружей, что по силе равны пушкам, расстреляют? Кого тогда посылать будем?

– Но в питомнике говорили…

– В питомнике… – перебил Аверий, – в питомнике вас не столько учат, сколько кормят. Не зря же он называется питомником! От слова «питать». Кормят и отбирают. А учеба – вот она! Сейчас.

Карницкий, разозлившись, замолчал. Потом уж сообразил, что раз учеба только сейчас началась, надо задавать больше вопросов, но было уже поздно. Впереди показалось какое-то заграждение, и рядом с ним стояли люди.

– Молоты? – прошептал Карницкий.

– Они сзади идут, – обычным голосом сказал Марчук. – Давай-ка обойдем через лес.

Орденцы подобрались к самодельной заставе сбоку, посмотрели на караульных, послушали разговоры и отошли подальше.

Адриан неуверенно сказал:

– Не похожи они на чужаков. Разве что тот, с кривой головой.

– Здешние они, из Подрачки, – задумчиво ответил Марчук. – Одежда под них скроена, и носят они ее ладно, говорят по-простому, словечки опять же… А вот пистоли им непривычны, носят неудобно, напоказ, будто бахвалятся. Один пистоль наш, орденский. Значит, поймали Хромого.

– Почему же они… Неужели не осознали, кто к ним пришел? Почему не убежали, не позвали на помощь? Неужели тут уклад не знают?

– Деревня крупная, на дороге, считай, стоит. Конечно, знают. А вот почему не убежали… Значит, держит их что-то.

– Может, захватили семьи и угрожают им смертью? – предположил Карницкий.

– Тут до почтовой станции – час ходьбы. Бегом и того быстрее. Если б семью захватили чужаки, наоборот – давно бы уж сбегали и доложили. Ладно бы, с ними чужак стоял, так ведь одни они там.

– Надо поймать одного и допросить! – сообразил Адриан.

– Допросим. Только не этих.

– А кого?

– Слышишь, топоры стучат? Вот одного из дровосеков и возьмем. Только, думается мне, мало с того толку будет.

Карницкий умел ходить по лесу, не спотыкаясь и не собирая на себя паутину и клещей. Он ловко подныривал под ветки, переступал через гнилые пни и подмечал, как лучше пробраться меж деревьев. Хоть он и барчук, но имение отца располагалось в деревне, и Адриан часто удирал, чтоб побегать по лесу. Там он строил шалаши, разводил костры и жарил грибы, нанизанные на хворостину. А уж когда прикидывался деревенским пареньком, тогда и вовсе возвращался под крышу только поспать.

– Погодите, Аверий, – вдруг остановился Карницкий. – А Подрачка – чья земля?

– Додумался наконец, – одобрительно хмыкнул Марчук. – Ничья она, государю принадлежит. Надзор над ней губернаторский.

– А те парни упомянули «нашего барина».

– Вот-вот, Карницкий.

Оглушительный треск падающего дерева прервал разговор. Едва утих гул потревоженного леса, как застучали топоры, отсекая сучья от ствола. Мелькали потрепанные некрашеные зипуны, слышались окрики лесорубов, где-то в стороне ржали перепуганные лошади. Карницкий глянул на Марчука, но тот не двигался с места. Ждал чего-то. Долго ждал.

Наконец один из дровосеков отошел в сторону, развернул заранее спрятанный узелок, вытащил ломоть хлеба и сел перекусить.

Марчук немного повозился в кустах, привлекая внимание обедающего, потом вышел, кивнул мужичку и присел рядом.

– Можно?

– Да чего ж нет? Садись, земли полно, ага.

Аверий вытащил из мешка соленое сало, отрезал кусок, протянул собеседнику. Тот довольно крякнул, взял и сам отломил немного хлеба для благодетеля.

– Смотрю, всё рубите и рубите. Никак строите чего?

– Ага, строим… Барину хоромы строим, ага. Не, ну а как же без хором-то? Дом, он кажному надобен.

– Откуда ж в Подрачке барин? Прежде-то не было.

– Не было, ага. А вот нашлися. Как с неба свалилися, ага, – дровосек хмыкнул. – Мы ведь попервости с чужаком ихбродь спутали, в жарник хотели погнать, ага.

– А он чего?

– Да ничего. Говорили, барин мы. Ну, тут уж и мы увидели: то ж барин наш, ага!

– Что, один приехал? Без холопов, без приятелей, без семьи?

– Одни, ага. Говорю ж, как с неба свалилися, ага. Босые, одежонка худая, а всё одно сразу видать – барин!

– И что, злой барин-то?

– Ну, как злой… Не злые. Обычные, ага. Ну, кому в рыло дадут, кому плетей прикажут. Только вот стариков наших… – он отвернулся, всхрюкнул носом.

– А на дороге зачем людей поставил?

– Дык… – мужик задумался. – Кто ж знает? Барин же, ага. С чего мне ведать, чего им взбрыкнулося?

– А с людьми пойманными что делает? Убивает?

– Да не. Живут вон, ага. С нами робят. Один тут с нами деревья валит, ага. А, хотя одного-то да! Тыкву ему срубили. На колу вон торчит, зубы скалит, ага.

– Эт за что ж его так?

– Сам не видывал, уж потом мне пересказали.

С поляны послышался голос:

– Бурый!

– Иду! – отозвался дровосек и быстро досказал: – Пулял он в барина нашего, ага. Бах! Барин со скамьи кувырк, разозлились, ага, грят: «Пороть и голову срубить!»

– А барин-то цел?

– Целы. Смазал пуляльщик-то, ага.

Мужик встал, стряхнул крошки с портков, поднял топор и хотел было уйти, но Марчук напоследок спросил:

– Не боишься, что я чужак какой?

– Хе, чужак, ага. Что я, чужака не признаю? Сразу ж видать: здешний.

– А барина сразу не признали, значит?

– Вид у них чудной и говор странный, ненашенский. Но оне ж барин, ага. Оне грамоту ведают и слова всякие умные.

– А не хворал ли кто в деревне? Барин или другой кто?

– Не, не хворали, ага. Федьке токма ногу зашибло. Пойду…

Марчук тоже поднялся, стряхнул прилипший сор и вернулся к Карницкому, который слушал разговор со стороны.

– Так он один всего! – выпалил Адриан. – Может, тогда просто пойти и убить его? Как с тем, что в Верхнем Яре был.

– Думай, Карницкий. Ты сам всё слышал. Что мы знаем теперь о чужаках в Подрачке?

Юноша вспомнил, что именно от Марчука зависит, станет он Стрелой или Молотом. Так что лучше бы поднапрячься и не разочаровать наставника.

– Он один. Возможно, маг, подчиняет людей, не любит стариков, не боится убивать. Зачем-то строит себе дом. Перекрыл дорогу, ловит проезжающих и подчиняет их себе тоже.

– А еще у него есть защита, что не пропускает пули, – добавил Марчук.

– Но мужик же сказал, промахнулся стрелок!

– Мужика того там даже не было. Стрелял либо Хромой, либо его питомец. Думаю, всё ж питомец. И каким бы дурнем он ни был, вряд ли стрелял с полусотни шагов. И, помнишь, барин-то кувыркнулся. Не думаю, что он настолько быстр, чтобы уклониться от пули. Значит, попал питомец, но пуля не пробила защиту.

– Надо было и Хромому выстрелить! Мало какой амулет выдержит два выстрела подряд.

Карницкий вдруг вспомнил, что дровосек сказал про стрелка. Это означало, что Млада Зайца убили? Он всего-то второй или третий раз выехал на вызов. Надо было сразу его в Молоты отправить! Сразу же видно, что не быть Зайцу Стрелой.

– А если там не амулет? Или не один амулет? Маги бывают всякие. Или, может, у барина доспех особый, невидимый? Такое тоже было.

– Что же тогда делать? – растерялся Карницкий.

– Пойду в Подрачку. Если повезет, барин не убьет меня, а подомнет. Световые знаки помнишь? Ночью не спи, следи за деревней, прям с этой стороны. Когда рубщики уйдут, сядь на опушке и глаз не своди с ближайшей улицы.

– Но как же вы? А если он вас заставит всё рассказать? И о Молотах, и об Ордене, и обо мне?

Марчук будто и не слышал вопросов младшего.

– Мешок мой забери. Не хватало еще арбалет иномирцу отдать! И это… у тебя амулет на кровь наведен или на ношение?

– На кровь, – проблеял Карницкий.

– Жаль. Ладно, глядишь, амулет Молчана поможет. И это… если знаков не будет, с утра беги к станции, перескажи Молотам, что узнали. Пусть командор сам решит, как быть.

Держа тяжелый потрепанный мешок, Адриан растерянно смотрел в спину удаляющегося Марчука, пока тот окончательно не растворился меж деревьев.

***

Аверий обошел стороной дровосеков по уже вырубленному участку леса, пробрался меж беспорядочно сваленных ветвей, несколько раз споткнулся о спрятавшиеся под травой коряги и неожиданно для себя вышел к деревенскому кладбищу. Оградка уже покосилась от старости, и Марчук, недолго думая, перемахнул через нее.

Даже если не знать, где ты находишься, по одному кладбищу можно понять, деревенское оно или рядом с городом. А иногда и угадать, кто лежит в могиле: крестьянин, мастеровой или благородная кровь.

Марчук любил кладбища. Словно попадаешь в иной мир, но не так, как чужаки, а на изнанку своего же. Повсюду стояли небольшие домики, едва ли по пояс, иногда сделанные наспех из веток, глины и тряпок, а иногда построенные по всем правилам: из тоненьких стволиков, в которых вырублены пазы, со стропилами, дверью и окнами. Были люди, которые делали домики похожими на жилище покойных, другие, наоборот, мастерили что-то совершенно отличное. Некоторые умельцы украшали могильные дома искусной резьбой, другие выкрашивали в яркие цвета, третьи складывали небольшие шалаши, которые разметет при первой же непогоде.

Стыдно, если на могиле нет дома, в котором душа умершего сможет укрыться, пока Спас не придет и не заберет ее с собой на небеса. Это значит, что покойник был настолько недобрым человеком, что ни его дети, ни родня, ни соседи не захотели поставить что-то достойное. По обычаю дом на могиле нужен только на сорок дней после смерти, всего лишь на месяц, но Марчук знал, что многие следят за могильными постройками годами, поправляют крыши, подкрашивают стены. Так было правильно.

У орденцев редко бывают могилы. Чаще всего их тела сжигают, и на стену отделения при входе прикрепляют еще один именной амулет. В самых старых отделениях стена может быть полностью закрыта амулетами. Таков путь. Даже после смерти душа принадлежит Ордену.

Впрочем, Марчука сейчас интересовали не вопросы бытия после смерти, которыми так часто увлекаются питомцы, а свежие могилы на подрачском кладбище. Они были хаотично раскиданы, значит, и впрямь барин убивал не домами, а по одному-два человека едва ли не из каждой семьи. И могильные постройки еще не потемнели от дождей и солнца. Как сказал тот рубщик? «Только стариков наших...» Он приказал убить всех стариков. Зачем? Они не могли ему угрожать. Если он хотел убрать все лишние рты, то почему оставил детей? Может, потому, что иначе люди бы взбунтовались и вышли из подчинения? Но многие любят своих отцов-матерей не меньше. Или ему дети нужны для чего-то иного? Или ему вся деревня нужна для чего-то иного?

Он их не убивает, заставляет строить себе дом, следит за дорогой, значит, не хочет, чтобы о нем узнали прежде времени, забирает проезжих себе и не боится, что те сбегут. Не боится раздавать оружие.

Странный чужак.

Иномирцы редко жаждут крови, уж Марчук-то это хорошо знал. Чаще всего они хотят либо отыскать дорогу обратно, либо проложить себе путь в этом мире. В доорденские времена бывало, что чужаки женились, рожали детей, работали и умирали, как обычные люди. Редко, но бывало.

Иногда иномирцы приходят с жаждой рвать, жечь и покорять. Мнят себя великими и всемогущими лишь потому, что увидели простых крестьян без магии и оружия и решили, что тут для них нет преград.

А этот чужак… Чего хочет он? Что видит? Захватывает немаленькую деревню, но не идет дальше. Строит дом, но вырезает стариков. Казнит за нападение, но не зверствует. Действует так, будто у него есть некий план. Ждет сородичей?

Марчук покинул кладбище, прошагал через густо поросший травой луг, потом через огороды и вошел в саму Подрачку. Вроде бы ничего необычного. Ни невидимой преграды, ни магической стены, хотя Аверий знал, что у него способностей к магии нет. В Ордене такое проверяли.

Спустя минуту к нему подбежали трое молодых парней, у одного орденский пистоль в руках, только не заряженный. Аверий усмехнулся. В Ордене свои оружейники, потому необученный человек вряд ли сообразит, как заряжать такой пистоль и как из него стрелять. Понятно, что опытный мастеровой или солдат рано или поздно догадается, но землепашец скорее руку себе оторвет.

– Эй ты! Идем с нами! Барин зовет! – крикнул самый рослый.

Говорит так, будто деревня испокон была поместной, а ведь всего-то недели две прошло, как появился чужак.

Впрочем, Марчук и не собирался сопротивляться, спокойно пошел куда велено. Лишь на главной улице замедлился, глядя на изуродованную голову Млада Зайца, насаженную на пику.

– Барин у нас крутого нраву, – сказал один из парней, – но судит по чести. Не бузи, и жив останешься.

Аверий кивнул.

Барин нашелся возле своего будущего дома. Он указывал на стену, уже поднявшуюся на две сажени вверх, и громко выговаривал за какое-то бревно, которое показалось ему негодным.

– Так ведь, вашбродь, исперва дерево сушить надобно, – оправдывался невысокий мужик с потным грязным лицом. – Лето, а то и два. Иначе дом перекособочит, щели пойдут.

– Нет! Дом нужен сейчас! – продолжал яриться барин. – Как другие строят? Тоже лето-два на улице живут?

– Дык купить можно уже сухое… Вон, в Лопатино лесопильня стоит, какое хошь привезут, вашбродь.

– А деньги? Деньги ты мне дашь? Есть у тебя столько? Нет? Вот и молчи, идиот. Ты же лучший строитель тут, вот и строй!

– Лучшим батя был, – тихо сказал мужик.

Но барин его уже не слушал, повернулся к Марчуку и осмотрел его сверху донизу.

– Ну, кто такой? Откуда взялся? Тьфу, уже сам, как мужичье, заговорил.

– Аверий меня звать, по прозванию Марчук, – сказал орденец.

– А по профессии? – барин подождал немного. – Должность, говорю, какая? Работаешь кем? Зачем пришел?

– Всего помаленьку. Могу и за скотом ходить, и землю пахать, и ложки резать. А пришел глянуть, как люди живут. Место себе ищу.

– Да ты, брат, философ! – барин хлопнул Марчука по плечу. – Оставайся здесь. Тут работы полно, невесту тебе найдем, женишься, а? С оружием умеешь обращаться? Из ружья стрелял?

– Приходилось, – медленно сказал Аверий.

– Эй, Лось, дай-ка сюда свой пистолет! Да давай, не жмись, всё равно стрелять не умеешь. Вот, глянь, такие видел уже?

Марчук взял в руки орденский пистоль, явно принадлежащий прежде Хромому, потому как был уже устаревшего вида. Хромой держал свое оружие в порядке, чистил, смазывал, из мешка доставал редко, а этот деревенский увалень уже успел его испачкать, вон, опилки и песок всюду.

Ну да Спас с ним, с пистолем. Аверия больше поразил сам барин. Ладно, оружие дал незнакомому человеку, может, у него и впрямь защита невидимая. Но почему барин ведет себя как… Аверий даже не знал, какие слова подобрать. Никакой благородный не будет спорить с простолюдином, особенно со своим холопом. Не будет хлопать по плечу. Не будет уговаривать холопа отдать что-то. Этот же равняет себя и крестьянина. Даже не заметил, что Аверий ни разу не добавил «вашбродь».

Видал Марчук и таких, кто в господа из простолюдинов выбились. Так те ведут себя еще хлеще! Нос задирают, лишнее слово боятся сказать холопу, сквозь зубы цедят. Такие уж точно бы не пошли на стройку и не завели бы спор с мужичьем.

А этот ведет себя… Аверий наконец понял, кого напоминал ему барин. Ребенка! Только дите несмышленое не видит различий между тятенькой-барином и Федькой-конюхом. Только дите может сначала псину приблудную приласкать, а на другой день пнуть. И любопытство в его глазах горит тоже дитячье, неразумное, глупое. А ведь барин-то с виду далеко не ребенок, уж лет двадцать всяко пожил, а то и тридцать.

– Не, таких не видывал. Чудное какое-то, – ответил Марчук, возвращая пистоль.

– А ведь ты непростой прохожий, – вдруг сказал барин. – Лось, что думаешь? Непростой, да?

– Ага, вашбродь.

– Есть в тебе что-то такое… Ты случайно не из военных? Ага, вздрогнул. Я так и знал. Слышал, что тут в армию на всю жизнь забирают. А ты, значит, сбежал. Потому и шляешься по лесам, боишься, что поймают и на каторгу отправят. Не боись! Вижу, что мужик ты хороший, толковый. Останешься, так никто тебя не поймает. Я своих не сдаю! Будешь у меня главой охраны. Сейчас, правда, назначить не могу, но как дом построю, так сразу, десяток вот таких обалдуев дам, будешь их гонять, как тебя гоняли. Круто же, да?

Барин ненадолго замолчал, будто задумался, а потом Марчук вдруг почувствовал, что должен остаться в Подрачке и слушаться вот этого человека, как бы глупо тот себя ни вел.

– Да, вашбродь.

– Отлично. Теперь отыщи Грамотея, пусть он тебе найдет дом, и лучше бы с какой-нибудь симпатичной вдовой, да? Ну, иди, устраивайся.