Грани равновесия

ПРОЛОГ

— Подойди ко мне! — изуродованное лицо княжича треснуло кривой улыбкой. — Ты мой стременной маг! Все еще мой!

Последний из рода Дуана стоял перед Зельдхиллом и приказывал ему как ни в чем не бывало. Гаденыш, недостойный сын недостойных родителей.

От прежней изысканной, холеной красоты княжича Дроуна остались разве густые, длинные, отливающие медью волосы. А на покрытом шрамами лице проявилось все то уродство души, что раньше скрывал прекрасный лик. Пустой рукав, засунутый за пояс, обрисовывал потерянную руку, а вот на запястье второй, вытянутой в сторону мага, висел, покачиваясь на цепочке, магический медальон. Его, Зельдхилла, жизнь и смерть до конца этого рода. Материальный залог клятвы, истончившейся, уменьшившейся к третьему поколению, но покуда реальной и действенной.

— Я сказал, подойди ко мне! — голос Дроуна дрогнул от гнева. — Я приказываю тебе, сейчас, немедля!

Подчиняться желания не было, но Зельдхилла толкнуло в спину его же собственными, неосторожно сказанными когда-то очень давно словами.

— Хорошо! Хорошо же. Привязка еще работает. О, если бы отец это видел!.. — зло рассмеялся княжич. — Ты — ты-ы-ы! — виноват в его смерти, я уверен в том! И ты мой, с потрохами и без потрохов, бледный предатель, и сделаешь все, что я захочу.

— Вы все еще желаете править Океанией, свергнув законного владыку? — равнодушно поинтересовался Зельдхилл, осторожно пошевелив кистью. Выходило не очень.

— Что-о-о?! — рассмеялся Дроун. — Нет, теперь я желаю погубить ее. Но для начала...

Зельдхилл поморщился. Рука Дроуна с покачивающимся у запястья медальоном обратилась в сторону Вейни.

— Что, страшно? И никуда ты не денешься. Всего-то и нужно, что правильно сказать. Итак, слушай внимательно, выполняй незамедлительно! Убей ее!

Сердце Зельдхилла беспомощно ёкнуло. «Вейни, уходи же», — шепнули губы. Ей бы бежать, обратиться рыбкой и плыть без оглядки, но она стояла, прямая как стрела, и не отрывала от него упрямого взгляда серебристых глаз.

— Он не хочет убить меня, он хочет сломать тебя, Зельдхилл, — прошептала она. — Не поддавайся, держись! Он третий в роду, привязка слаба, ты сможешь!..

— Умолкни! — ощерился Дроун.

— Вы всегда были очень проницательны, княжна. Но сейчас ваше мнение, княжна, никого из присутствующих не волнует. Уходите немедленно и не возвращайтесь, — произнес Зельдхилл четко, раздельно, вкладывая в слова весь остаток магии.

Вейни еле заметно качнула головой. Упрямая девчонка! Как смеет она, растерявшая всю свою силу, не подчиняться ему, магу вне уровней! Как может?..

— Убей ее, слышишь?! — сорвался на визг Дроун. — Сейчас же, Зельдхилл, немедленно!

Усиленный приказ тяжелил воду, сжимал грудь, отнимал волю. Никогда еще морская стихия так не давила на мага, никогда еще оковы клятвы не сковывали так туго. Пусть этот княжич и третий, но... больше никого не осталось. Материальный залог данного слова поблескивал красным в руке Дроуна, завладевая Зельдхиллом полностью.

Он много чего сделал для Дроуна, для его отца и для его деда, много темного и мрачного. Но Вейни... Только не она.

От исполнения прямого приказа мага не удержит ничего. Ничего, кроме одного. Забавно, что бить надо не слева, там, где находится сердце у обычных ши-саа. Сердце у Зельдхилла такое же неодинарное, как он сам, и тоже застыло посередине груди.

Странно, что он протянул так долго. Жалко, Вейни расстроится.

Небольшая плата за равновесие Океании и — теперь-то, на грани жизни и смерти, можно признаться — за жизнь любимой. Нельзя потерять Вейни, но еще страшнее потерять себя. А если он убьёт ее...

«Я достаю кинжал для того, чтобы убить Вейни», — шептали губы Зельдхилла, и руки подчинялись словам.

— Что ты там бормочешь, предатель? — не сдержался Дроун, но вытянутую руку не опускал.

Да, его стременной маг, не имеющий права лгать, поднаторел в обманах. Но как обмануть саму магию?

— Вы меня всегда поражали, княжич, вот этой своей непроходимой дремучестью. Не понимал и, видимо, уже не пойму, где пролегает предел вашего невежества. В стремлении уничтожить все, что не попадает в границы вашего ограниченного мирка, вы напоминаете мне не только отца и деда, но и своих добрых друзей, ледяных дикарей ши-айс.

Слова-слова... Они создавали завесу, за которую никому не пробиться. Зельдхилл повернул волнистый клинок в сторону вздрогнувшей Вейни, опять переживающей из-за сущих пустяков. То есть из-за него.

— Существует лишь маленькое препятствие, способное перерасти в неодолимое. Правда, не уверен, что вы оцените, но не откажу себе в удовольствии объяснить напоследок.

— Да замолкни уже наконец! — не выдержал Дроун.

— Я замолкну скоро, очень скоро, — Зельдхилл пошевелил кинжалом, готовясь к удару с учетом нового пожелания своего княжича. — Благодарю вас на добром слове. Это как раз то, что мне сейчас нужно. Как чудесно, когда даже княжич не знает, что говорит и о чем просит.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Так когда все это началось — то, что заканчивается сейчас у ледяной границы?

Когда два тысячелетия назад он стал воспитателем Ниса, наследника Балора? Когда, не так давно по меркам Океании, его вызвали в столицу, где он повстречал княжну Вейни?

Когда подготовил восстание против Балора, а потом сам его и остановил? Или очень давно, когда он потерял все, что любил, и все, во что верил?

— Зельдхилл, нет! — вскричала Вейни.

Он развернул лезвие к себе, примерился — и холод магического кинжала коснулся груди. Теперь нужно просто отвлечься. Пока острие рассекало одежду, кожу и мышцы, маг падал мыслями в очень далекое прошлое.

Глава 1. Зельдхилл. Достойна борьбы

Жизнь всегда казалась Зельдхиллу достойной борьбы... однако был момент, когда он едва не изменил своему твердому убеждению. Пятнадцать тысяч лет назад — может, с небольшим хвостиком — еще во времена правления Балора Первого, Кровожадного, Зельдхилл из деревушки Белый Риф, что рождала и воспитывала светлых магов, истекал кровью у порога собственного дома. Лежал себе навзничь, ощущая спиной крупную гальку дорожки, часто-часто дыша мутной водой, полной крови и грязи. Со стороны могло показаться, что юный маг решил изучить мир под ногами, если бы слева, меж ребер, где находится сердце, не торчала рукоять ледяного кинжала. Зельдхилл раз за разом пытался вытащить застрявшее лезвие, но обмороженные льдом ши-айс руки раз за разом соскальзывали с рукоятки, и сердце, глупо расположенное посреди груди, продолжало судорожно трепыхаться.

Зельдхилл хрипло застонал от натуги и боли, дернул посильнее, сдирая ногти, но прекратить агонию не смог. Он жаждал умереть. К чему жить, если все, кто был ему дорог, все, с кем он вырос, погибли?

Словно в подтверждение его мыслей справа с грохотом обвалился отцовский дом, оледеневший и потому хрупкий, охваченный инеем во время атаки.

Разум отрешился от настоящего, мысли высвечивались ледяными, колючими искрами. А ведь ши-айс будто знали, когда напасть! Маги Белого Рифа только-только завершили большой заказ для князя Дуана. Они выложились полностью и смогли противопоставить необузданной мощи дикарей лишь несколько преград и собственные умения. А среди магов, как известно, мало воинов. Среди светлых, разумеется!

Правда, им не было причин копить силы и ставить преграды. О нападениях ши-айс не слышали так давно, что название этого рода превратилось в ругательство, мертвое слово. Как выяснилось, очень даже мерзкое, злобное и, безусловно, живое.

Зельдхиллу послышался то ли скрип, то ли стон, и, превозмогая боль, попробовал обшарить Белый Риф в поисках хоть кого-то, но... Он вновь и вновь пытался поймать хоть намек на пульсацию жизни, не желая принимать ужас реальности. Но нет, ни одного огонька, ни одной живой искорки. Мертвы были все, весь их род, вся деревня. Гибель подтверждала и безумная пляска магии в его груди, что вырвалась из погибших, белыми завихрениями поплескалась над уничтоженной деревушкой и с трудом втиснулась в одного Зельдхилла. Наполнила его до краев своим весом и мощью и почти утопила.

Он приподнялся, опираясь на локти, и упал навзничь, но уже по другой причине: стекающая в него сила не была закреплена живой клятвой старейшине, а потому перестала быть управляемой — как треснувшая ласта бен варра или оторванный хвост у селки.

Его то прошибал пот, то лихорадило, то сковывало льдом, то плавило от жара, но разум отказывался покидать тело. Благие ши, маги земли рискуют разумом, контролируя себя постоянно, говаривал отец, а ши-саа, дети моря, давно поняли, что магическую силу куда проще держать в узде, особенно закрепив в собственном роду. Только что делать, если рода не осталось?

Зельдхилл хрипло рассмеялся от странности собственной судьбы. Накапливающаяся в нем магия не давала умереть от потери крови, заговоренный кинжал ши-айс обещал тянуть жизнь, покуда есть что тянуть. Потерять сознание не получалось, и по всему выходило, что ждет его медленная, крайне мучительная смерть. Хотя... А может, и быстрая, если магия решит, что его тело недостаточно прочно.

Зельдхилл с трудом повернул голову на очередной жалобный скрип: теперь тяжко и медленно рушился его собственный дом. Дом, построенный им для семьи с «горячей любовью и завидным старанием», как говорил когда-то отец. Сквозь муку, сковавшую душу и тело, пробилась мысль: жизнь довершила то, что должен был сделать он сам. У его семьи будет свой склеп. Правда, отныне весь Белый Риф превратился в одну большую могилу, только ему не повезло со смертью. Глупая случайность...

Два дня назад его отослали к Дуану, князю Теплого моря, передать белое и тоже заговоренное золото на оправу только что созданного амулета. А когда молодой и крайне честолюбивый маг, донельзя обрадованный своей участи гонца, спохватился, что позабыл рекомендательное письмо, и вернулся с полдороги... то понял, что опоздал.

Зельдхилл прикрыл глаза, но увиденное запечатлелось в подкорке. Зеркальная память ши не желала прятаться в ходы и отнорки.

Холод воды, пронизанной магией ши-айс. Деревня, вспоротая ледяной атакой, лежащая в руинах, на белых дорожках синеют трупы. Каждый шаг дается все тяжелее, но Зельдхилл мчится к жене и дочери в безумной надежде, что они живы, что его дом и дом отца, стоящие на отшибе, чудом уцелели среди всеобщего хаоса.

Он врывается в дом, кидается к двум распростертым телам и застывает на месте. Холод ледяных фоморов, не коснувшийся тела, пронзает душу. Перекошенное страданием личико дочери. Широко открытые, мертвые и очень спокойные глаза жены, всегда радовавшие живым блеском. Две нитки рассыпавшегося жемчуга, не так давно украшавшие шеи его любимых. Зельдхилл падает на колени, но тут же вскакивает: в горниле его души отчаяние мгновенно переплавляется в ненависть. Он выбегает наружу — догнать, убить, уничтожить! — и не замечает притаившегося за дверью врага...

Ши-айс на прощание сверкнул алыми глазами — словно, помимо кинжала, два огонька впились в Зельдхилла. Тот вернулся в попытке вырваться или посильнее провернуть клинок, вспоминая истории о том, что своих врагов ледяные дикари любят поедать еще живыми. Но ши-айс подергал кинжал, прорычал что-то недовольно — и ушел, топая коваными сапогами. Проще и быстрее было бы уплыть, но ледяные фоморы не умеют обращаться. Потому что они сами — чудовища...

Утро сменило полдень, и косматое зеленое солнце яростно заплескалось где-то очень высоко вверху. Обессилевший Зельдхилл прикрыл веки. Вода трепала его, как настойчивый ребенок, что пытается добудиться спящих родителей, швыряла в стороны, требуя действий, желая вернуть родство и контроль. Не осталось сил сопротивляться, тело устало каждой клеточкой, он уже готов был сдаться и превратиться в ничто, вечно скитающееся по водам Океании, но именно в этот момент к нему кто-то приблизился. Чужое присутствие рвануло по нервам — магия спешила доложить, обозначить, что поблизости объявился кто-то живой.

Затем донеслись обрывки разговоров и фырканье коньков.

— Проверьте тут все.

— Одни трупы... А, вот и мое золото!

— Тогда почему не получается? — чей-то знакомый визгливый голос.

Зельдхилл хотел бы не реагировать, но магия подняла его тело и бросила под ноги приехавших.

— Смотрите, этот еще дышит!..

— Неужели кто-то жив?

— Потому и не выходит.

«Что еще там у них не выходит?» — зацепилась за сознание Зельдхилла нестыковка.

— Осторожнее, мой князь! Мы не знаем, что там произошло, не так ли?

— Ах да, мы же не зна-а-аем...

Князь Дуан? Как странно. Он приехал сам, а ведь к нему должен был прибыть Зельдхилл! В словах и в самом звучании фраз он различал фальшивые ноты, но пока не мог разгадать смысл этой мелодии.

— Тогда можно и... — начал князь и замолчал.

Долгое молчание прерывалось лишь фырканьем коньков и еле различимым шепотом. Наконец вновь прозвучал голос князя:

— Да, это будет верное решение, к тому же милосердное. Последний из рода Белого Рифа заслуживает моего внимания. Кажется, это тот самый Зельдхилл, что должен был прибыть к моему двору? Я ждал его. Почему он опоздал? Вот к чему приводит непослушание. Чего он заслуживает?

— Так убейте уже, — попросил Зельдхилл.

Послышался шорох, словно кто-то соскочил с конька, звякнула боевая сбруя, затем раздались тревожные возгласы и свист обнажаемого оружия. А что еще должна была сделать дворня?

— Нет! Отставить оружие! Я все решил! Грациони, раз уже ничего не можешь, так хоть не мешай, — донесся до Зельдхилла голос князя.

Грациони — стременной маг князя Теплого моря, припомнил Зельдхилл. Точно, его визгливый голосок.

— Заклинаю вас темным Ллиром, не подходите слишком близко! — запричитал Грациони. — Бестолковый мажонок впитал силу всего рода! Он вот-вот взорвется!

— Уймись! — приказал князь, тихие шаги, и внезапно мягкий голос прозвучал прямо около уха Зельдхилла: — Ты меня слышишь, маг Белого Рифа?

Голос обволакивал теплом и немного напоминал отцовский.

Потребовалось изрядное усилие, чтобы разлепить веки и разглядеть князя Дуана. Медные волосы, яркие голубые глаза, печальная добрая улыбка.

— Слы-шу, — выдавил Зельдхилл по слогам.

— Вижу, твое положение затруднительно. Я буду рад помочь юному дарованию, — князь светло улыбнулся, словно рядом не лежали трупы. — Но если я выдерну кинжал, сила рода тебя немедля поглотит.

— Откуда... вы... знаете?

— Я князь, я знаю обо всем в своих водах и о своих подданных, — Дуан погладил Зельдхилла по голове. — И я тоже маг, правда, самую малость, к моему сожалению. Я произнесу клятву, а ты просто согласишься с ней! Договорились? Это будет быстро, и тебе сразу станет легче...

Князь говорил и говорил, а Зельдхилл думал и думал.

Белый Риф широко раскинулся по дну, много прославленных семей трудилось здесь на благо родного Теплого моря и великой Океании. Маги были привязаны клятвой к старшему рода, что держало их силу в узде, одновременно давая свободу воли. Что ждет его, если он согласится отдать себя князю? Чем аукнется его согласие? Доселе не случалось такого, чтобы исчезал в Океании целый Риф! Отец подсказал бы — но отца больше нет. Может, промолчать? А кто поквитается за убитых?

— Пора. Ты клянешься?

— Н-н-ну, — в сомнениях просипел Зельдхилл.

Дуан выдернул клинок, свел края раны, приложил талисман и тряхнул его за плечо:

— Нет, скажи свое слово! Да что же это? — князь злился, а Зельдхилл упрямо молчал. — Давай я за тебя. Клянусь подчиняться, защищать и хранить, и что здоровье Дуана и его потомков будет всегда стоять выше всего, сколько бы ни длился их род! Не волнуйся, я обещаю, что сниму привязку. Давай клянись! Рана сильно кровит, ты уже хвост отбрасываешь!

Вышло брезгливо и раздраженно, словно князь Теплого моря досадовал, что даром тратит время на умирающего.

Чужая клятва уже обвивала кисть, ласкала сладостью победы над смертью. Щерила пасть, готовая сомкнуть железные оковы. Она была сильна, и Зельдхилл определенно будет жить, только как и кем?.. Он с тревогой ощущал ее коварство и мощь.

Хотя... Да что же он за маг, если не найдет лазейку?!

— Клянусь, — наконец выдавил Зельдхилл.

Темное облако клятвы пропало, а жизнь с этого момента перестала принадлежать ему. Только отпечаток медальона красовался там, где раньше был след от смертельного удара кинжалом, и что-то захолодило запястье.

Дворня подхватила мага, обернула мягкими одеждами, положила в колесницу самого князя.

Зельдхиллу это было безразлично.

Лечил его сам Дуан, обладавший зачатками магии, а затем стременной маг. И не столько от телесной слабости, сколько от душевной муки и от последствий обладания чистой магией всего рода. Магией, которая должна была быть светлой, ослепительно белой и чистой, но таковой уже не была. Слишком много боли скопилось над Белым рифом, слишком много смертей случилось одновременно. Ши-саа умирали в муках, страшно, видя гибель родных, не имея возможности помочь или хотя бы отомстить.

Конечно о том, что магия Белого Рифа останется неприкосновенно светлой, не приходилось и мечтать, но Зельдхилл и помыслить не мог, насколько широк окажется веер раскрывшихся цветов...

Плыло время, последний маг Белого Рифа приходил в себя долго и трудно. Прошлое не отпускало его...

Он задерживал взгляд на очередной книге и думал, как здорово будет обсудить ее с отцом; смотрел на персиково-розовый жемчуг и прикидывал, подойдет ли он к нежной коже его любимой; глядел на юную веселую фоморку и тревожился, что его дочь серьезна не по годам...

Потом настоящее кололо острым льдом. Тоска накатывала с такой силой, что он не мог ни идти, ни дышать, лишь сон приносил забвение. Ночью он вновь жил среди тех, кого любил, зато поутру осознание потери пронзало сердце не хуже ледяного клинка ши-айс.

Он злился на весь мир. Почему в нем ничего не изменилось, когда он потерял все?

Однажды он с удивлением обнаружил пробивающуюся бородку, решил побриться — и увидел в зеркале не молодого, улыбчивого черноволосого ши-саа, а прожившего не одно тысячелетие седого с дикой тоской во взгляде.

Все верно. У него оставалась лишь магия.

Князь приходил часто, многословно радовался успехам и сочувствовал неудачам. Проводил рукой по голове — мысли разглаживались вслед за прядями, а невыносимая боль потери немного стихала.

Но пока с магией у мага не ладилось. Пытаясь начаровать примитивную воронку для перемещения, он содеял такой круговорот, который еле смог усмирить; создавая светящихся мальков для ночника, вызвал чудовищную зубастую рыбину явно из своих кошмаров. Пришлось выпустить на глубину в надежде, что ее сожрут более хищные собратья.

Он потерял силу? Да нет, она полыхала в руках сумасшедшей мощью. Так что же с ним такое? Зельдхилл спрашивал стременного мага, но тот лишь отмахивался, похоже ревнуя князя к новой игрушке.

И Зельдхилл попробовал вплетать тень в свои светлые заклинания. Все заработало так, словно время и силы многократно ускорились. Результат оказался новым, необыкновенным, расширяющим горизонты и в то же время грозящим большими неприятностями: этой части силы старались избегать не зря. Две части магии то соглашались, то спорили друг с другом и со своим носителем.

Темные влияли на Океанию с ее неосвещенной стороны, не всегда однозначно плохой, но редко когда хорошей. Подчинение силы — это хорошо, но все же... он ведь белый маг, по крайней мере был им до недавнего времени. Зельдхилл решил вернуться к чистой белизне — и первым же заклинанием разнес свои покои в щепки. Разъяренный Грациони примчался мгновенно, постучал по спине Зельдхилла приступкой и проклятиями...

Следом явился Дуан, и весьма довольный. Пока признанный мастер светлой магии распекал неумеху на все лады, князь оценил навскидку черную сторону Зельдхилла и объявил, что Грациони может больше не волноваться насчёт порушенного жилища. И не волноваться вообще. Он отдает Зельдхилла в ученики другому. Блэклину.

Наитемнейшему!

Грациони запричитал чуть ли не на ультразвуке, но выбора ни ему, ни Зельдхиллу князь не оставил. Хотя последний из рода Белого Рифа был согласен на все, даже продать душу самому Ллиру, настолько ужасала его собственная беспомощность и бесконтрольность магии в его руках.

Новый чернильный наставник особо белому магу не обрадовался. В принципе, радостей у него было не так много, разве с наслаждением изводить всех своих учеников и ненавидеть что-либо объяснять дважды. Зельдхилл плохо управлялся и с темным даром и продолжал задавать вопросы, даже если получал в ответ лишь: «Отстать, занудный светляк» или «иди пол помой, книжная мокрица». Пол помыть не проблема, вообще хорошо, когда руки чем-то заняты, но... Как утверждал Блэклин, он был слишком пресным, слишком бесцветным для настоящего темного мага. Мелкий прихвостень Бэки ему во всем поддакивал.

В итоге исходя из путаных, цветистых речей ментора, Зельдхилл осознал: быть истинно темным — это жить коротко и ярко, не гнушаться ничем, колдовать в собственное удовольствие и умирать в каком-нибудь особо злом пламени. Умереть он в общем-то был не против, только магия оказалась не согласна. Значит все одно, надо ее приручить.

Но Блэклин, беспробудно промывая жизнь в бутылке с особо ядовитым пойлом, учил невразумительно и беспорядочно, так что спасением Зельдхилла стали книги. Запретные древние книги, доступные только ученику великого мага.

Целые дни Зельдхилл проводил в придворной библиотеке под руководством Круппа, старого осьминога. Временами тот выпроваживал его домой. Как будто у Зельдхилла теперь был дом! «Как только у меня будет дом, так и придёте в гости без приглашения», — ответил он на очередную просьбу поспать.

Он ночевал то у князя, то у его дворни, то в конюшнях. Зельдхилла должны были бы прогнать, но его опасались трогать, даже если он засыпал над очередной книгой с куском рыбы во рту.

Кое-что начинало получаться. Прошел не один год, надо было показать себя свету. Как раз пятидесятилетний сбор, не дело пропускать! Приведя себя в порядок, Зельдхилл пошел привычной дорогой, однако знакомые белые акулы оскалились радостно: «В списках средь светлых не значится, а темного пускать не велено». Грациони, словно ожидая его, помахал белым платочком и пожелал лёгкой волны в ином месте.

Зельдхилл подумал-подумал, и заявился к темным, благо время собраний у них совпадало. Трехсаженные иссиня-черные мурены у входа даже не пошевелись. Зато выглянул узкой мордочкой Бэки и радостно заявил, что белой пене среди великих темных волн ловить нечего.

Зельдхилл отложил в памяти и то, и другое и продолжал учиться. Он доводил себя до истощения в ожидании ночи. Во сне он все еще проживал ту свою, навсегда утерянную жизнь. Целовал любимую жену Глаудику, гладил по голове дочь Гемми, обещая, что у нее вот-вот появятся рожки. Спорил с отцом, уважаемым светлым магом Залавири, что-то мастерил вместе с братьями, Зельки, Зельни и Зельри — близнецами, старшим Зельрау и средним Зельванни. Гулял по Белому рифу с дядей Заллартом и тетей Ривкой, он был их любимым племянником. Плавал по пути к бездне вод с кузинами Рутрау и Ретрау, и единственный мог их отличить. Скорбел вместе с дедом Зефаном и бабкой Граури по старшему дяде Заларрау, сгинувшему в пучине ненастных вод, по среднему дяде Залабонну, раздавленному тяжестью своего дара.

Они все вставали перед ним как живые. Зельдхилл просыпался в настоящем. Перечислял, многократно прокручивал имена... И сам опасался той ярости, что возникала в нем вместе с мыслью, как можно сделать другим так же больно, как сейчас больно ему? Почему у других есть то, что отняли у него? Почему целый род светлых магов почил в иле, а все маги радуются, кто смерти соперников, кто отсутствию конкурентов?

Зельдхилл еще яростнее занялся учебой. Он пил на ночь темную вяжущую микстуру, лишающую снов, он отправил свою боль в бездну, в мир-под-водой — и душа омертвела. Жить стало проще и легче. Отдельно черную магию он освоил до такой степени, что не смог подобрать себе уровня. Но рыбы по-прежнему дохли в его руках, ярко-белые заклинания гасли до серости и мрака.

В одно совсем не прекрасное утро Зельдхилл проснулся от неприятных ощущений. Вконец обессилевший, он подошел к зеркалу, оглядел привычные мешки под глазами и скорбно сжатые губы. А затем решил посмотреть, какой это зуб вдруг разболелся. Рот открылся непривычно широко. Зельдхилл вздрогнул, покрывшись мурашками, ринулся вперед к серебристой поверхности и застыл на месте. Вместо обычного рта любого ши-саа на него смотрела безобразная акулья пасть. Закрыл рот со стуком, отпрыгнул и прикусил от ужаса собственный язык.

Все верно было со зрением.

Вторым рядом пробивались игольчатые зубы, но это было еще не самое страшное. Позади Зельдхилла плясала темная тень, отражаясь чернотой в глазах. Он хотел сморгнуть — моргнули зрачки, расширились до края радужки, а потом вновь сошлись в точку. Он протер зеркальную поверхность камня, но ничего не изменилось: зубы лезли частоколом, тень кривлялась, зрачки моргали.

Посмотрел на руки — ногти посинели до черноты, да еще силы таяли с каждой минутой.

Зельдхилл еле добрел до обители Блэклина. Говорить с прикушенным языком было сложно, и он молча оскалился.

— Это хорошо, ты разозлился, — похлопал его по спине учитель и улыбнулся.

Рот его расширился до невероятных пределов, затем с клацаньем захлопнулся.

— Тоже жрать хочу. Зубы — это нормально. Но ты лучше приглядывай за тенью, заучка рогатая. Как только пропадет, жри до чего дотянешься.

— Что? — не понял Зельдхилл.

— Белые отдают, черные забирают. Питайся чужими жизнями и чужой магией, — похлопал его по спине учитель и пожал плечами. — Иначе сдохнешь, книжная ты мокрица. Сначала чернота полезет по рукам и ногам, а потом полыхнешь, как факел.

— А помочь что-нибудь может?

— Может, конечно. Сердце. Чужое. Съедать желательно еще трепещущим.

В глазах потемнело. Зельдхилл опомнился, когда сжевал не глядя, что дал ему Блэклин. Глянул на руки, испачканные в красном соусе, понял, что это не соус. И ещё сильнее испугался, хотя казалось, дальше уже некуда.

— Да что ты психуешь, мелочь пузатая? — бросил учитель, неровно уплывая. — Зубы втянулись, чернота пропала. Появится вновь и быстрее, если взволнуешься или жрать захочешь.

Следовать словам Блэклина для того, чтобы просто жить?

Но... так ведь и не заметишь, как окончательно перейдешь на сторону зла. Зельдхилл происходил из рода светлых магов, он знал только одно направление своих сил, однако теперь сохранение прошлых идей в неприкосновенности ничем не могло ему помочь.

В конце концов, кровь и внутренности можно купить на любом рынке, не обязательно подпольном. И сердца неразумных, то есть не говорящих водных созданий. Не хватает ещё жрать себе подобных!

Его одновременно и одинаково притягивали и отталкивали обе стороны. Прощать, как наставляли белые, он не мог, творить зло, как требовали темные, не хотел. Разве можно простить то, что сделали с его домом? Разве можно вести себя так, как вели себя темные маги, становясь похожими на ши-айс, диких ледяных фоморов?

Зельдхилл всю ночь проворочался на своей постели и задремал лишь под утро. Снился ему собственный дом, которого он не видел много лет, и дерево, что глава семьи присмотрел уже очень давно. Можно было использовать камень, но для того, что он задумал, дерево, а именно — черное дерево, которое занесло на Белый Риф очередным штормом, подходило больше всего.

Он скруглил оба конца, удаляя ненужные занозы, удивляясь, насколько соскучился по любимому делу! Прошелся жесткой шкурой акулы, выравнивая поверхность, рассчитал середину и прорубил конусообразное отверстие под камень, что стоял на заднем дворе его дома.

Гемми, с любопытством наблюдавшая за отцом, опять терла лоб, пытаясь нащупать, «не проклюнулись ли рожки на такой умной голове?»

Зельдхилл взгромоздил бревно на камень и порадовался своей точности. Оно стояло ровно, и даже легкое течение не шевелило его. Гемми тут же забралась на край — и он опустился под ее весом. Зельдхилл улыбнулся, качнул другую сторону — и хохочущая дочь взлетела вверх.

— А теперь я хочу пройти! Хочу-у-у пройти-и-и!

— Хорошо, но иди осторожно! Надо блюсти равновесие везде и во всем.

Зельдхилл медленно поднял свой край бревна, осторожно опустив противоположный. Гемми, покачивая разведенными в стороны ручками, прошла от края до середины качелей. Бревно встало параллельно дну. Дочка взглянула радостно, помахала ручкой — и кубарем слетела вниз. Зельдхилл еле успел поймать ее и прижать к груди.

Какой хороший сон, подумал маг, открывая глаза и еще ощущая тепло дочери. Надо и в самом деле приспособить для Гемми это завалящее бревно...

И задохнулся настоящим. Где у него не было никого, кроме его странной магии и ещё более странной клятвы. Долго лежал, обдумывая увиденное...

Да нет, это уже не дочери — ему нужно научиться блюсти равновесие.

И Зельдхилл поклялся самому себе — потому что некому было больше клясться — что использует свой дар во имя Океании. Зло будет уравновешиваться добром, а не новым злом, а за добрые дела он будет вознаграждать тех, кто их совершает. А если кто-то действительно заслуживает гнева стихий или попробует нарушить ход волн, вот тогда он послужит наказанием.

Вот только не нужен он ни светлым, ни темным. Так в чем же дело? Ему не на кого равняться?

Значит, он будет серым, единственным магом равновесия. И это его решение сразу прекратило раздрай между чувствами и рассудком.

Но это же самое равновесие еще решительнее требовало наказать виновных в его страшных потерях. Однако путы клятвы не давали покинуть князя, а снимать их Дуан не спешил. Мало ли хлопот у светлейшего князя, озабоченного лишь благом подданных?

Сомнение в искренности владыки созрело давно, но когда Зельдхилл, собирая исторические материалы по указанию Блэклина, добрался до сводок и донесений, составленных для князя Теплого моря, всё встало на свои места. Библиотекарь-осьминог доверял Зельдхиллу даже свитки, обвязанные красно-золотой ленточкой — абсолютно личные, бесценные, недоступные прочим.

Судя по дневниковым заметкам, примерно за год до падения Белого Рифа князь очень интересовался ши-айс. Конечно, это объяснялось исключительно вопросами безопасности. Для себя же, видимо не надеясь на защиту границ, князь затребовал амулет невиданной силы, который ныне красовался на его шее. Причем то давал заказ, то снимал, то жестко настоял на определенном сроке.

Странные факты заставили Зельдхилла внимательно изучить все документы того времени. В графике патрулирования пропущен тот самый день, когда враги сровняли Белый Риф с морским дном. Вычеркнут княжеским, красно-золотым стилусом. Вот одна дата, а вот уже другая. Вроде бы мелочь, описка. Он нашел даже угловатые пиктограммы ши-айс, которые обозначали разные фазы лунного цикла. По которым рассчитывали время успеха любого дела. Полнолунная фаза была кем-то подчеркнута. Подведена княжескими же чернилами.

Случайный росчерк стилуса, мазок невпопад, две правды для двух сторон — то, что называется политической игрой.

— Скажите, уважаемый Крупп, а какую последнюю книгу затребовал князь? Или это слишком сложно...

— Да не особо, ши-саа Зельдхилл. Он и спрашивал лишь одну, вот же она. Я еще удивился, с чего бы светлейшему подобное. Про усиление заклинаний, от темных. Показать?

— Не надо, — выдавил Зельдхилл.

Князь знал о нападении — по меньшей мере знал. И никого не предупредил, отвел стражу. Уж не сам ли его спровоцировал? Зельдхилл, от рождения светлый, припомнил уроки темного: если убить того, кто изготовил тебе магический амулет, то сила оберега возрастет неимоверно.

Все услышанное им в день нападения на Белый Риф обретало смысл. В изготовлении амулета участвовали высшие маги, Зельдхиллу доверили только оправу. Очевидно, князь потому и пощадил его. А Грациони жаждал подпитаться дармовой энергией погибших, да только не получилось.

А вот у него получится. Все получится.

Руки тряслись, игольчатые зубы вытягивались, сердце взывало к мести, но Зельдхилл отринул эмоции: возмездие требовало холодной головы. Маг не собирался более служить тому, кто предал его род.

Он тщательнее обычного оделся, выкинул все свои личные вещи, поблагодарил удивленного Круппа за все, пожал протянутое щупальце, частенько переносившее его руку от чашки кэ-тана, куда он хотел макнуть перо, обратно в чернильницу — и направился к князю.

Умереть вместе с Дуаном было правильно и достойно. Его долг в поддержании равновесия Океании был бы выполнен сполна.

Охрану Зельдхилл заморозил на раз и ногой распахнул двери в покои усмехающегося князя. Отсутствие стражи внутри не насторожило мага, готового убить и умереть. Говорить он тоже не собирался.

А затем все пошло наперекосяк. Магический удар, способный разнести все княжество, не шевельнул даже кисточку княжеского кушака. Прекрасно сбалансированный нож, в обращении с которым Зельдхилл был ловчее всех своих братьев, обрисовал восьмерку и врезался в стену с жалким звоном. Дуан смотрел на его потуги и наслаждался.

— Лежать и молчать, — наконец приказал он, и Зельдхилл опомнился уже на полу, не в силах выговорить ни слова. — Понял, да? По-о-онял. Я знал, что ты смышленый. Смышленый, но крайне глупый маг. Ну и пусть. Зато мо-о-ой глупый и очень, очень сильный маг. Ты же был готов на все ради магии? Ты обрел ее, так благодари меня за это. Не хочешь? — Предельно злой Зельдхилл, чью шею сдавливала невидимая удавка, задыхаясь, с трудом мотнул головой. — Так будешь просто повиноваться.

После этого совершенно спокойный Дуан отдал прямой приказ. Приказ магу, связанному полным подчинением — и Зельдхилл яснее некуда ощутил, что такое подлинная несвобода.

— Встань!

Зельдхилл подскочил, хотя не собирался этого делать.

— Ты провинился и должен быть наказан. Вот сам себя и наказывай.

Любое движение в сторону каралось жестокой болью. Впрочем, движение, соответствующее приказу, тоже.

Повинуясь словам князя, произнесенным красивыми губами, и даже не сильно удивляясь, поднял руку и врезал сам себе по щеке. Затем ударил в солнечное сплетение. И под конец с хрустом сломал правую руку о приступку в ногах светлейшего. Ту самую руку, которой замахивался на хозяина.

— Лежать, — все так же холодно, с ноткой наслаждения повторил князь. Валяться на полу, осознавая свое поражение, было тошно, хуже было только осознание собственной беспомощности. В жизни — или в посмертии? — Зельдхилла воплотился худший кошмар любого мага из ши или ши-саа, неважно: рабское подчинение чужой воле.

— Вы свою княжескую душеньку потешили, теперь я могу умереть? — прохрипел Зельдхилл, упираясь лбом в мягкую губку ковра.

— Да что ты, мы только начали! И повежливее, пожалуйста. Я сделал для тебя то, что ни сделал бы никто. Пойми уже, жизни отдельных ши-саа мало значат для Теплого моря и Океании в целом... — кованые сапоги князя прошлись около головы Зельдхилла. — Ты должен видеть перспективу! Ты не понимаешь, как много тебе дано. Конечно, ты невероятно разочаровал меня своими выходками, недостойными даже белой мурены. Не знаю, хватит ли одного урока. Но мы же продолжим, да? Но не сейчас. Я буду милостив и обещаю нечасто напоминать тебе, кто твой хозяин. Во второй раз сохраню тебе жизнь и даже одарю новыми обязанностями, чтобы на праздные мысли времени не оставалось. Спроси меня.

— И чего желает светлейший князь? — сквозь зубы выдавил Зельдхилл, когда удавка на шее немного разжалась.

— Во-первых, уничтожишь темных магов в Теплом море — я все-таки, как ты правильно сказал, Светлейший. Начнешь с Блэклина — его постоянные дебоши меня утомили, заодно у тебя появятся достойные моего нового стременного мага палаты. Во-вторых, убери руины Белого Рифа, дабы не портили вид процветающей Океании. В-третьих, постращаешь ши-айс, а то они что-то расшалились по полнолуниям, вот и поквитаешься за свой род с настоящими преступниками, — Дуан перечислял без запинки, будто все продумал заранее. — И на тебе отныне — моя личная безопасность, раз ты посчитал моих стражей недостойными. Мертвы? — осмотрел он двух ши-саа у входа.

— Зам-м-морожены.

— Но будут помнить все, что увидели? О нет, я не могу допустить такого унижения своего стременного.

Дуан развел руки, резким движением ударив в грудь каждого стража — и они разлетелись множеством осколков.

— Вот видишь, что ты наделал? Ай-яй-яй. А теперь...

— Уничтожить всех темных? — со слабой надеждой в голосе спросил Зельдхилл.

— Кроме тебя, конечно, — рассмеялся князь и погрозил пальцем: — Я давно плаваю в теплых водах, не стоит играть со мной в эти игры. Ты же у нас исключение, серый маг, как там говоришь, равновесия? Чудесно, что ныне и белые, и темные в моей власти. Кто же знал, что ты продвинешься настолько! Я и помыслить не мог о подобном, — славословие князя говорило о том, что он и правда доволен. — Да мне и не надо, раз у меня есть ты. Не зря я тебя помиловал дважды. Немногие удостаивались этой чести! Вернее, никто до тебя. Может, до трона Балора мне пока и не добраться, но Теплое море займет наконец свое достойное место. И, чтобы глупые мысли в голову не лезли: я приказываю тебе жить, — добавил князь, понимая, что лучшим исходом Зельдхиллу вновь покажется именно смерть.

Убить себя Зельдхилл и правда не смог. Ни сразу после слов князя, ни по дороге к своим новым покоям, коими должны были стать палаты Блэклина. Он из чистого упрямства попытался напороться на меч — но промахнулся; руки, потянувшиеся к пасти ядовитой рыбины, натолкнулись на невидимую стену, а все тело в отместку каждый раз пронзало невыносимой болью. Зельдхилл даже пальцем не мог пошевелить супротив княжеского приказа!

Круглый дом темного стоял пустым, черные колючие побеги враждебно топорщились, закрывая вход и напоминая огромного злющего ежа. Даже хитрого Бэки, постоянно достающего Зельдхилла, не было видно.

— Хозяин убыл за границы Теплого моря по важному делу, — официально доложила юркая мурена, вынырнувшая из ближайших кораллов. Подмигнула обсидиановым глазом, оскалилась в усмешке: — Кутить наш Блэклин любит, а в Аррианской впадине сейчас такое веселье! — и повернулась в надежде исчезнуть.

Зельдхилл собрался было вслед за учителем, но, припомнив княжескую речь дословно, остановился.

— Стоять, — приказал он мурене, и личная прислуга темного мага подчинилась его бывшему ученику. — Весточку отнесешь.

— Я... попозже бы...

— Немедля, — ровно произнес Зельдхилл и усмехнулся. Почти сбежавшая мурена замерла и широкой лентой вернулась к магу.

Дуан приказал убить всех «темных в Теплом море», а значит, незачем искать кого-то за его пределами. Зельдхилл нашептал мурене: «Нет смысла возвращаться в сердце бури!» — и забыл о своем учителе.

— А темные все в обители, — пискнула мурена, хотя Зельдхилл ни о чем не спрашивал. — Гуляют, пока старшого нету. Вас спрашивали и очень ждут. Очень!

С чего бы спрашивали и ждут, непонятно и уже неинтересно.

Он развернулся и отправился туда в надежде, что его так или иначе убьют. Постучал в черную дверь, на которой хмурился рогатый Ллир. Створки приветливо распахнулись, но видно никого не было. Даже стражей.

— Я пришел от имени и по приказу князя Дуана. Наш светлейший не желает более видеть никого из темных в самом прекрасном месте Океании. Вы слышите меня, маги мрака и ужаса? Если вы немедленно, сей же час изъявите желание покинуть Теплое море, то, обещаю, избежите смерти.

— Заходи, поговорим для начала, — раздался противный голос Бэка. — А может, выпьешь, хе-хе? Ты же мечтал стать одним из нас, друг.

Зельдхилл наугад прошел вперед, распахнул ещё одни створки и попал в освещенный зал. Темные сидели вдоль длинного, заставленного яствами и питьем стола и пристально смотрели на него. Бэк, ехидно улыбаясь, протягивал большой бокал. Зельдхилл потянул носом, ощущая горечь плавников яда круглой шипастой рыбы, способной убить любого, даже самого сильного мага.

Подхватил бокал, качнул им приветственно и выпил до дна в полной тишине. Магия, подчиняясь приказу князя не дать умереть своему носителю, мгновенно выработала противоядие.

— Неплохо, — отставил бокал Зельдхилл и даже рыгнул для виду. — Пресновато только, ровно как ваше предательство. Что же, мои темные собратья, мне так будет даже легче.

Раздался тонкий треск стекла — маги гасили свет хрустальных ламп. Но Зельдхилл видел и так, как они подскочили, опрокинув стулья, ощерились заклинаниями и оружием. Бэк куда-то привычно испарился.

Зельдхилл играючи поймал одной левой летящие в него иссиня-черные молнии. Поддержал правым плечом упавшую сверху решетку из сплава, разрубающего даже сталь предначальной эпохи. Перешагнул через выросшую перед ним огненную стену, стряхнул с себя искры. Сжег заброшенную на него противную сетку, вроде как сжимающую любое живое существо до размера ряски. Расколол ледяную волну. И ещё одну. Немного помахал молниями, отбивая удары вырастающих перед ним чудовищ всех сортов. Становилось скучно.

Зельдхилла, любимца князя и ученика самого Блэклина, никогда особо не жаловали, а сейчас банально решили изничтожить. И лучшего момента, чем в отсутствие учителя, не нашли. И его слова всерьез не восприняли. Глупцы.

— И это все, на что вы способны, адепты Ллира?

На миг все притихло.

— И ведь предупредил же по-хорошему, — буркнул Зельдхилл и крикнул в настороженную темноту: — Эй, если вы все же попробуете меня убить, я буду не против. Прошу об одном, нападайте, пожалуйста, разом. Но я не могу не выполнить княжеский приказ. Знаете ли, эти магические привязки. — Зельдхилл постучал молниями по полу, оставляя искры и дымный след. — Я иду! Не ропщите потом, недоучки.

Обитель темных магов взорвалась заклинаниями и всеми видами оружия грозной армии фоморов.

Зельдхилл поразился собственному равнодушию: ну, убьют так пусть убьют. Но оказалось, что он недооценил себя и переоценил темных: никто не мог противостоять его мощи, мощи целого рода белых ши-саа, собравшейся в одном маге и ограненной обучением у темного.

Зельдхилл шел вперед как торнадо, он жег и замораживал, используя светлую и темную магию, которыми именно в этот момент сполна научился управлять. Серый маг был милосерден и не давал прочим умирать мучительно медленно.

И каждый павший насыщал его собственной силой.

Наконец когда вокруг стало подозрительно тихо, на него кинулся Бэки, метя в сердце коротким фламбергом. Зельдхилл на мгновение даже поразился силе его ненависти. Вот даже убивать не хотелось! Но черная лапа мелькнула от спины серого мага — фламберг метнулся в сторону неудачливого черного, проткнул его сердце и развернулся в сторону Зельдхилла.

Припомнив слова Блэклина, он решил не привередничать и съел что предложили.

Тень Зельдхилла тоже впитывала все, что дают, колыхалась, росла, понуждая совершить еще что-нибудь этакое — вызвать шторм или бурю, сокрушить еще кого-то, но маг усмирил свою уродливую спутницу, вышел, прикрыл дверь и глаза, убирая черноту и не глядя выжигая обитель Темных во славу светлейшего князя.

Постоял немного, шатаясь. Очнулся от того, что кто-то настойчиво стучал его по больному плечу, что-то визжа в ухо.

Зельдхилл развернулся — и наткнулся на размахивающего руками Грациони.

— Как ты посмел! — не унимался тот. — Как?! И это после всего, что я для тебя сделал! Что ты еще хочешь, предатель?!

Магам неведома ложь, и Зельдхилл устало признался:

— Я бы поспал. Затем поел. А потом, наверное, подумал. Да, руку бы поле...

— Я! Я всему тебя научил, бездарь! — не оценил откровения мага Грациони. — А ты забрал мое место! Место стременного мага! Оно мое, мое! Я его заслужил! А ты... Ты, ничтожество! Все это время ты жаждал власти! Да я тебя... Да чтоб ты сгорел!

Зельдхилл, слишком измотанный, чтобы отвечать, лишь вздохнул и не сразу заметил простейшее заклинание огня, что метнул в него Грациони. Черная тень за спиной шевельнулась, изогнулась дельфиньей спиной, и зеркальный щит выставился сам, прикрывая хозяина.

Удар вернулся тому, кто его нанес, и Грациони с жутким криком съежился в собственноручно сделанной огненной спирали.

Зельдхилл потер прах носком сапога, вытащил квадратный перстень стременного мага с изображением рыбы, кусающей собственный хвост. Скорбеть о судьбе Грациони, погибшего в огне собственной глупости, уже не было сил.

Стемнело. Весело переливались медузы вдоль дороги, искрились водоросли, а на душе Зельдхилла было тоскливо и мерзко. Он плелся к Блэклину, то есть отныне к себе. Остановился перед дверью, рассматривая черные, подрагивающие, смертоносные иглы при входе и подумал: уж не попробовать ли на них напороться? Протянул руку, и колючие ветки неожиданно разошлись волной, словно слуги в поклоне. Черепа приветственно скалились густо-алым, темный коридор вроде бы и не собирался заканчиваться, но словно расширился. Выскочил коврик, постучал концами как лапками и улёгся под ноги.

Дом признал нового хозяина.

Рука, сломанная по приказу Дуана, опухла, отпечаток амулета на груди горел, овеществленная клятва кандалами сжимала левую кисть. Зельдхилл ввалился внутрь — и упал навзничь на жесткий пол, мечтая ни о чем не думать и ничего не чувствовать.

Очнулся оттого, что библиотекарь-осьминог, причитая, возился с ним и его рукой.

— Что вы тут делаете? Как вошли? — проворчал Зельдхилл присоскам, что облепили его и потащили в гостиную.

— Вы же сами приглашали меня в свой дом. Забыли? — пыхтел Крупп по дороге. — И потом, разве я не могу зайти к другу? Знаете ли, слухи о том, что вы соизволили уложить всех темных одной левой, уже растеклись по Теплому морю.

— Переживали за магов? — смог усмехнуться Зельдхилл, усаженный на диван.

— За одного из них особенно. А еще не мог надивиться чудесам природы, писали-то вы всегда правой. Я захотел посмотреть на сей феномен. Как оказалось, весьма кстати.

— Оставьте меня, пожалуйста. Может, я все-таки постараюсь и умру?

Зельдхилл постарался высвободить хворую конечность из упругих колец, выравнивающих сломанную кость весьма болезненно.

— Нет уж. Право же, не стоит вам лишаться руки. Растить ее, отсохшую, долго и трудно.

Крупп с грустью посмотрел на последнего мага Белого рифа — давно уже не светлого, не совсем еще темного. Его щупальца спустились с предплечья на запястье, погладили левую кисть Зельдхилла — и коснулись его оков.

Нейтральный окрас осьминога сменился тревожно-фиолетовым в белую крапинку, гладкая кожа вздыбилась пупырышками.

— Ой-ой-ой! Как вы могли быть так неосторожны? Это же полная клятва! Ей даже не учат, потому что ее запрещено приносить! Зачем было привязывать себя столь жутким образом? Клятва клятве рознь, неужто вас не учили?

— Все, кто учил, мертвы... — голос Зельдхилла дрогнул. — Кого учил я, тоже. Глаудика и Гемми, Залавири, Зельрау, Зельванни, Зельки. — голос сорвался, и Зельдхилл ничего не смог с этим сделать. — Все мертвы. Из-за Дуана!

— Я слышал, как вы не единожды бормотали эти имена. Там были еще Зельни и Зельри, помню-помню, — Крупп погладил руку, вытягивая боль. — Да, Теплое море давно стало прибежищем всякой нечисти придонной, но чтобы князь... Печально это. Но вот что вам скажет старый осьминог: вы не забывайте про своих. Не смейте. Пока вы помните, они существуют.

— Я не забуду. Это невозможно, забыть моих родных, мою семью...

— Вот ради них и надо жить.

— Зачем? Я даже не отомстил! И теперь я хуже, чем последний слуга. Что же мне делать?

— Выпить кэ-тан, — улыбнулся осьминог, прижал к губам Зельдхилла обжигающий напиток.

— Это не выход, — бормотнул маг, пошевелил рукой в лубке, но кэ-тан, сваренный как-то по-особому вкусно, все же выпил. — Хотя и не жизнь, и не смерть тоже. Как мне теперь соблюдать равновесие?! Мне нечем гордиться.

— Я не во всем согласен с нашим Балором, да будет гладка волна под его сапогами, но то, что он говорит про гордость, мне нравится. Гордость — это знамя самонадеянных глупцов. Ну что вы, Зельдхилл? Вы не глупец и отнюдь не самонадеян. Поищите плюсы во всем. Вы обрели невиданную силу, о которой и мечтать нельзя.

— Да... я же мечтал быть первым, — досадливо выговорил Зельдхилл.

— Конечно, ваша первость привязана к светлейшему княже. Но мозг каждого щупальца и все три моих сердца подсказывают, что вы еще переживете и Дуана, и его детей. Когда есть цель, выжить легче. Сменится поколение, кровь Дуана разбавится, магия клятвы ослабнет. Что вы там говорили про равновесие? Это сложно. Придется решать не по уставу белых и черных, а думать своей головой. А вот если род Дуана замыслит что-либо противное равновесию Океании, снять привязку будет крайне больно, но вполне возможно. Только не пытайтесь умереть! О, вы уже пыта-а-ались... — покачал Крупп щупальцами, разглядывая подергивающееся лицо Зельдхилла. — Вы же не изучали эту клятву у темных и о ней точно ничего не известно у светлых, но она крайне, почти бесконечно сильна. Она потянется за вами и в посмертии. А вечно прислуживать Дуану в ином мире — да разве смерть в нашем того стоит?

Зельдхилл молчал. Боль в руке стихла, а слова библиотекаря звучали так убедительно... К ним стоило прислушаться.

О том, что ждать придется пятнадцать тысяч лет, Крупп ему не поведал.

Глава 2. Вейни. Случайная встреча

Каблучки скользили по мозаике, сердце колотилось, выхода не виделось во всех смыслах.

Вейни сломя голову бежала по переходам главного дворца Океании, всхлипывая о своей загубленной жизни, что, подхваченная случайной волной, катилась сейчас прямо Бездне в пасть.

На первый взгляд все было не так уж и страшно, ее всего-то просватали за ярко-синего Бараккау — среднего, ненаследного, очень красивого и очень целеустремленного. Сочетание этих качеств восхищало и одновременно пугало Вейни. Брак предложили именно ей и все зависело от ее воли, а она не стала отказываться. Подумала-подумала и решила, что два раза ей предлагать никто не будет, а на вид Бараккау, разумеется, был потрясающим. А она никакая. Это отец видел в ее серых глазах необычайную живость, в серебристых волосах — шелковый блеск, в ее чертах — неотразимую симметрию. Сама перед собой Вейни была честна: манерами угловата, в речах слабовата, вся из себя невзрачная. Ни кожи ни рожи, ни хвоста ни щупальца, даже рога странной формы. Хотя иногда, в присутствии отца или младшего брата, собственное отражение играло с ней в странные игры, показывая совершенно иную Вейни, весьма привлекательную — востроглазую, улыбчивую и милую. Но это наверняка было лишь обманом зрения, ведь глаза и без того частенько подводили княжескую дочь.

Отец брак умеренно одобрял, мама привычно воинственно крутила копьем, попробовать что-то новенького отчаянно хотелось.

Но после нескольких месяцев помолвки — замуж готовилась выйти наследница всего Сердитого океана! — и тесного общения, Бараккау стал нравиться Вейни в разы меньше. То есть совсем. Целеустремленность повернулась куда-то не туда, красота при ближайшем рассмотрении впечатлять перестала, к тому же проступило сходство с сестрой Темстиале, редкостной сплетницей. А говорил Бараккау не умолкая. О многом, о чем Вейни знать не хотелось. О желании упрочить свое положение в морском царстве с помощью жены, а затем потеснить собственного старшего брата, законного наследника Арриана. Вейни, несмотря на молодость и наивность, это распознать сумела, да и Бараккау не слишком-то скрывал свои намерения от будущей супруги. А эта теоретическая супруга удивлялась себе, с чего бы обычное желание продвинуться вверх вызывает у нее такое отторжение?

Вейни была слишком, отчаянно молода, а потому лишь задавалась вопросом: как теперь отказаться, как дать обратный ход помолвке, особенно ежели Бараккау все любят, ничего ужасного он не совершил и приглашения уже разосланы?

День свадьбы неумолимо приближался.

Что же ей делать? Оскорбить Бараккау в частности и всю Аррианскую впадину в общем? Да одна только злючка Темстиале разделает ее на филе! Папа огорчится, а мама скажет, что Вей ничего не может довести до конца!

А может, папа прав, и ей попросту не хватает терпения, чтобы оценить Бараккау по достоинству? Вдруг он не так плох, как ей кажется? Ведь не так давно он был пределом ее мечтаний. Однако стоило ей только представить, что этот густо-­синий красавец прикоснется к ней своими толстыми губами, как Вейни передергивало от омерзения.

Да что это с ней? Ведь не так давно она сама этого хотела? Значит, пусть идет как идет.

Нет! Проще броситься в колодец! Где, кстати, он? Там и желание можно загадать. Может, ей загадать решение всех проблем?! Или от всех проблем разом избавиться!

Вейни, вспомнив мамины уроки, выскользнула мимо охраны дворца незамеченной и теперь бродила по разукрашенному дворцу Океании, куда прибыла к празднику Благословения воды, до которого оставалось всего пара дней. Раньше из гостевого крыла она не выходила, а сегодня легкие ноги унесли задумавшуюся княжну куда-то далеко, где стены переливались одинаковым перламутром, колонны приняли новые очертания, рамы окон поменяли цвет и форму, переходы плодились, бесконечные лестницы перемешивались и никогда не заканчивались, а искомый колодец все не находился.

Нарядное и очень тяжелое платье мешало, серьги оттягивали уши, перстни сдавливали пальцы.

Вейни потеряла счет времени и отчаялась понять, как в таком огромном дворце вообще можно куда-то прийти! Княжна Сердитого океана не постеснялась бы спросить дорогу или попросить провожатого, однако и тут ее ждала неудача: дворец опустел, отчаяние нарастало, слезы накатывались на глаза.

Единственным выводом нелепой ситуации стало полное, искреннее убеждение Вейни, что она неудачница — опостылевшую помолвку терпит, никем не обижена и ничем не довольна!

Гулкий бой заставил Вейни вздрогнуть. Часы! Они же в центре дворца! Княжна развернулась на месте, стремглав побежала на звук — и со всего маху врезалась в темную фигуру, выплывшую из еще более темного прохода.

Незнакомец отпрянул, схватился за лицо и явственно зашипел.

— П-п-простите! — пролепетала оцепеневшая Вейни.

— Я понимаю, что юному поколению с трудом прививаются хорошие манеры, — в голосе отчётливо прозвучал металл. — Но неужели и перед собой смотреть не учат? Всего триста лет не был в столице, а какая смена нравов. Куда вы так бежите, девушка, словно за вами гонится сам Балор?

На бледно-голубом лице сердито сверкал один глаз, потому что второй закрывала узкая ладонь, светлые широкие рога поднимались из густых серебристых волос и круто отклонялись назад. «Не для боя такие наросты, скорее, знак прожитых лет и мудрости», — словно въяве услышала Вейни отцовский голос.

Узорчатый кафтан с серебряными вставками заилен, сапоги перепачканы в чем-то красно-буром, не иначе как в водорослях, хотя водоросли скорее зелёные, чем красные.

Видимо, фомор только что прибыл издалека — а Вейни, выходит, тепло его встретила! Незнакомец заметил ее взгляд, вздохнул и встряхнулся. Серебро на густо-синем цвете заиграло ярче, сапоги оказались темно-коричневыми с занятной вышивкой, а широкий кушак с серебряными шариками аж засветится. Фильтр-камень в углу посветлел, жадно втянул грязь, мгновенно очистив воду вокруг.

— И-и-извините, уважаемый ши-саа, — залепетала Вейни. — Я не х-х-хотела, я п-п-потеря-алась, я т-т-там… А вы тут...

— А вы тут маетесь невыгулянной дурью, — фомор руки от лица не отнимал, говорил так же строго и недовольно. — И оглядываться вам в голову не приходит, равно как уступать дорогу старшим. Бестолковый молодняк, сами не знаете, чего хотите. Не голова у вас, а подставка для рожек!

Недовольство незнакомца стало последней каплей, Вейни всхлипнула, ничего не видя перед собой от слез, замерла напротив бледного ши-саа, тоже закрыв лицо обеими руками.

— Я ничего не хочу! И не подставка я! И не надо мне больше ничего в этой жизни! И жить я не хочу! — она попятилась, готовясь сбежать.

— Это еще что за дела?! — негодующий голос раздался совсем близко, ее запястья схватили чужие холодные пальцы, отвели от лица. — Странные какие-то течения среди океанской молодежи. Объяснитесь уже. Что вас сподвигло ляпнуть про жизнь этакую глупость? У вас обязана быть причина.

Вейни как-то сразу поняла, что причина именно обязана быть, и этому ши-саа потребуется обстоятельный ответ.

Фомор продолжал внимательно, но не зло вглядываться в молчащую Вейни. Руки его неожиданно согрелись, быстрее, чем могли согреться от тепла ее запястий.

— Вы чем-то расстроены, но это не повод хоронить себя. Знаете, сколь многие умерли, когда могли бы жить да жить? Вы хоть понимаете, какое горе причинит близким ваша смерть?! Ну хорошо, только не молчите. Может быть, вы расскажете мне, что у вас стряслось?.. Итак, уважаемая — простите, не представлен! — девушка со сквозным течением мыслей от уха до уха, объяснитесь. Я настаиваю.

Настаивает он! Вот еще! Будет она тут всяким незнакомцам рассказывать про свою жизнь!

Всхлипывая, Вейни сердито дернулась в попытке освободиться, однако чужие пальцы держали ее запястья вроде бы легко, но крепко.

— Отпустите меня сейчас же! Папа! Мама!!!

— Интересная хронология. А мне кого звать прикажете?

Вейни опешила:

— Вам-то зачем?

— Посмотрите-ка на мой правый глаз, девушка-торнадо. Хорошо вы меня уделали?

Вейни замерла, уставившись в лицо незнакомца.

Глаза оказались бело-желтые, холодно-теплые, завораживающие. А под левым наливался крупный синяк. Конечно, собеседник сердился!

— Так кто из нас должен плакать?

— Я-я-я…

— Вы-ы-ы? Девичья логика определенно побеждает вековую мудрость. С чего бы это вам плакать?

— Я-я-я вас покалечила! Простите!

— Прощаю. Но неужели все так плохо? — незнакомец приподнял узкие, почти не видные брови. — Дайте-ка я погляжу в ваши глаза, они крайне похожи на зеркало.

Вейни, не дослушав, коснулась черного пятна над скулой, но задела слишком сильно или применила магию не слишком удачно: пятно увеличилось в размерах, даже как-то опухло, а незнакомец вновь зашипел.

— Простите!

— Магия, особенно лечебная, требует основательных знаний, юная девушка. Слушайте и внимайте. Во-первых, не стоит тянуть руки, куда вас не просят; во-вторых, сколько можно извиняться перед грубияном, который не смотрел, куда шел, да еще и сорвал на вас свое плохое настроение! В-третьих, не стоит говорить глупости о том, чего не знаете. Но не буду пугать вас своим внешним видом...

Коснулся ее пальцами синяка, повернул, а потом стряхнул. Кожа его приняла обычный для него бледный цвет.

— Глупости? К-к-какие еще глупости? — опечалилась Вейни, поняв, что он ничего не сказал и не шевельнул кистью, а она не уловила даже следов магии, но та несомненно была приложена.

— Далеко не такие симпатичные, как вы. Видите ли, девушка, чье смирение сравнимо только с ее красотой, жизнь слишком ценный и редкий дар, чтобы легко от него отказываться.

— Все так говорят! — заспорила Вейни, хотя упоминание о красоте слегка расположило ее к этому ворчуну и заставило прислушаться к его словам.

— Неубедительно, хм? Обычно мне верят с первого слова или взгляда. Или пугаются и делают вид, что верят. Или я заставляю верить... Вы знаете, кто я?

— Случайно встреченный сердитый ши-саа?

Вейни сказала наобум, ответ явно был абсолютно неправильным, но бледный фомор почему-то обрадовался.

— Пусть буду случайно встреченным и сердитым, так намного лучше.

— Лучше, чем что? — не сдержалась Вейни, но фомор уточнять не стал.

— Если мои слова вас не убеждают, очаровательное в своей незамутненности создание, давайте я делом докажу вам свою правоту.

Незнакомец, словно в странном танце, переместил одну ладонь вперед, так, чтобы держать Вейни за пальцы, а вторую осторожно отпустил.

— В жизни, которой вы столь страстно отказываете в хорошем, есть объективно прекрасные вещи, явления и события. Позвольте представить вам их. К сожалению, у нас нет ни времени, ни возможности посетить значимые места водного мира, но и столице есть чем гордиться и что посмотреть.

Загадочный ши-саа пошел вперед, ускоряя шаг, и Вейни последовала за ним как очарованная. Перестук серебряных грузиков на концах его кушака завораживал, властность манер увлекала, подозрительная забота интриговала. Тем более что опасности для себя княжна не чувствовала, уж на это азов изученной магии хватало, что бы ни говорил этот фомор. К тому же ее снедал интерес — вдруг странный ши-саа и правда покажет что-то новенькое, вне Бараккау и его притязаний на Вейни и сердитый трон.

— Итак, юная прелестница, чья несравненная красота уравновешивает ее же бездну глупости, жизнь нашего царства не ограничивается обыденными вещами. Вернее будет сказать, обыденностью стали для нас настоящие чудеса. Вот, например, тут есть колодец магии, приближаться к которому в одиночку крайне опасно, но со мной можно.

Княжна не заметила, как они попали прямо во внутренний парк дворца.

— Я очень хочу его увидеть! Простите, если вы, конечно, можете мне его показать...

Фомор фыркнул, не став отвечать или принимать извинения.

Светлые аллеи расчерчивали пространство, ночной полумрак тускло пробивался через свет фонарей, придонные растения слабо фосфоресцировали. Вдоль дорожек темнели статуи на постаментах, колыхались опалесцирующие заросли водорослей да мелькали вдали бело-розовые полусферы различных конфигураций.

— Как раз успеем полюбоваться на танец медуз, — ши-саа шел уверенно, ничуть не путаясь в одинаковых аллеях. Неожиданно он остановился так резко, что Вейни ткнулась носом в его спину. — Смотрите.

Перед взором Вейни предстала череда скользких созданий, торопившихся по своим странным делам. Почти переплетаясь длинными щупальцами, они вспыхивали мягкими искрами, меняя цвета и вразнобой раздувая капюшоны. Некоторые были совсем крохотные, щупальца самых больших, среди которых сновали юркие цветные рыбки, тянулись на десяток локтей. Зрелище завораживало и определенно дарило какое-то новое впечатление, однако Вейни заподозрила, что не стой рядом этот бледный фомор, встреченный совершенно случайно, впечатление было бы другим или вовсе не сложилось.

Сам ши-саа взбудораженным местными красотами не выглядел, продолжая крепко удерживать ее руку и ногой секунды отстукивая, словно торопился куда, подобно этим медузам.

Вейни из вредности уселась на скамеечке в виде продолговатой ракушки и выдала буднично:

— Как красиво!

— Любуйтесь быстрее, мы спешим. Я обещал вам настоящие чудеса, ши-саа Наивность, а это всего лишь обычные медузы. Вы наверняка их видели.

— Да, немножечко, из дворцового окна. Но с вами все совсем по-другому!

— Что за молодежь пошла, право слово, никакого уважения к занятым магам. Всего-то и надо было, что сказать: «Это я уже видела». Пренебрегают чужим временем, недотепы. Пойдемте дальше.

Ворчание на сей раз звучало неубедительно, потому что Вейни заметила краешки приподнятых в улыбке узких губ. Что бы маг ни бормотал, сейчас он явно ощущал радость — и совершенно не умел ее выражать!

— Прости-и-ите, — Вейни опять извинялась, на сей раз с наслаждением.

— Опять?! Я могу не выдержать такого количества извинений. Вот как преставлюсь от передозировки, так боязливые бен варра сразу же возведут вас в свой великий рыбий сан за избавление от ненавистного мага. Хотя нет, я вас им не отдам. Битва будет недолгой, но кровавой…

— О ужас! Нет! — вскрикнула Вейни, но сразу осеклась, испугавшись обидеть. — Живите, пожалуйста.

— Благодарю, добрая девушка. Этого счастья мне хватает с избытком.

— Извините, я не знаю, как вас зовут, — осенило вдруг Вейни. — Может быть, вы назовёте ваше имя?

— Самое время об этом задуматься! Не то чтобы я собирался, но ваш вопрос слишком прям, чтобы я мог уклониться от ответа.

Ши-саа остановился посреди аллеи, посмотрел прямо и низко склонил голову, как перед крайне уважаемой фоморкой:

— Маг равновесия Зельдхилл, стременной князя Дарриена, владыки Теплого моря и его окрестностей.

Вейни присела, расправив юбку, коснулась лба и глаз свободной рукой.

— Вейни, княжна Сердитого океана, который, как и меня, считают Странным.

— Даже до моего тихого омута донеслось, что княжна Сердитого океана скоро сыграет свадьбу с княжичем Бараккау. Это правда?

Темные зрачки на миг вытянулись, сошлись в линию, расширились до края радужки, и спрятались в точку. Вейни аж засмотрелась. Потом засмущалась. Потом поняла, о чём её спросили.

— Э... Это неправда! То есть вчера сиё было правдой, а сегодня, похоже, нет.

— Ради всего, что вам ценно и дорого! С чего это такие перемены? Пойдемте дальше, — Зельдхилл потянул ее за руку. — Если я верно помню, вам еще нет и тридцати трех, а после совершеннолетия жизнь может резко перемениться. Равно как душа и взгляды!

Зельдхилл вздохнул и остановился, притопнув ногой, не дав Вейни возразить.

— Обратимся к следующему чуду Океании. Легкие камни, которыми выложена площадка, позволяют подняться к самой поверхности.

— А как же защитный купол? Разве мы не врежемся в него?

— Необыкновенная предусмотрительность!

— Мне не хотелось бы, чтобы вы набили шишку из-за меня еще разик.

— Я уберу купол, и головы наши останутся целы.

— Уберете... купол?.. — хлопнула Вейни ресницами. — Это же невозможно, это...

В противовес ее словам пузырь магического щита схлопнулся, тело охватила удивительная легкость, вода навалилась со всех сторон и стала выталкивать на поверхность. Щит, защищавший столицу, запереливался вновь уже под ними.

— Дышите, — маг держал ее сразу за обе руки, — и берегите глаза. Обещаю, вам понравится на поверхности.

Будучи княжной пограничного с благими океана, Вейни бывала на земле, любовалась лесами, одновременно похожими и не похожими на водорослевые, и сейчас недоумевала, что могло быть интересного без берега вокруг?

На подходе к поверхности Вейни начала понимать беспокойство своего провожатого: вода, пронизанная серебристым светом, преломляла тени, бликовала и беспокойно перемещалась, прорезая глубину яркими лучевыми дорожками. Серебро становилось все насыщеннее, шире и ярче. Вейни испугалась бы, но ее крепко держал волшебный фомор, и рядом с ним было ни капельки не страшно.

— Это и правда чудо! Это всегда так происходит?

— Нам очень повезло, сегодня луна большая и крайне близко к поверхности. Но вы дышите размеренно, а восхищенные вздохи оставьте на потом, когда всплывем.

— Там еще ярче?

— Там еще прекраснее и дышать можно без опаски. Задержите вдох и закройте глаза.

Они были уже у самого воздуха. Поверхность погладила Вейни, словно отцовская рука.

— Теперь смотрите.

Вейни распахнула веки.

Даже слабость зрения не могла помешать ей ахнуть от восторга. Во всех направлениях окрест переливалась, светилась и дробилась вода. Словно живое, дышащее зеркало!

Гигантская луна присматривалась к миру, а подмигивающие яркие звезды полнили небосвод.

— Кстати, о чудесах, — тихо проговорил маг. — На одно из них вы сможете любоваться каждый день.

— На какое это?

— На ваши глаза.

— Скажете тоже! Обыкновенные серые, — смутилась Вейни. — Не обманывайте меня.

— Я маг равновесия, а маги не обманывают. Глаза ваши совершенно исключительные, серебряного, срединного между всеми цвета.

— Серебряные глаза очень плохо видят, — со вздохом пожаловалась Вейни. — Но это уже не исправить...

— Странно это, очень и очень неправильно, — свел тонкие брови маг. — Зато поправимо, что бы и кто вам ни говорил. Допускаю, что столь очаровательные глаза видят плохо по одной единственной причине: разглядывать рядом нечего, — сжал прохладными пальцами ее виски. — Вероятно, решение проблемы доставит вам некоторое неудобство, заранее прошу простить меня за это. Согласен с вашими печальными очами, наш мир изначально украден, затем полуспасен и оттого несовершенен, смотреть на такой тяжко, однако именно острота вашего зрения позволит оценить его здраво.

— Я... Вблизи-то я очень хорошо вижу. Но издалека разглядеть не выходит, а если подпускаешь кого не надо, потом жалеешь… — Вейни смолкла, определенно синея от собственной откровенности. — Вот вас мне видно хорошо! Правда, извините, но и смотреть на вас вблизи приятно. И хочется подольше...

— Ши-саа Невозможность, — мягко, одними губами выговорил Зельдхилл на грани слуха.

Пальцы его мягко переместились от висков к затылку, выискали какие-то точки, нажали одновременно всеми подушечками. Под висками что-то стрельнуло, Вейни ойкнула, а мутная пелена, вечная спутница ее жизни, пропала.

— Ну вот и все. Помните одно: одно в мире уравновешивается другим. И острое зрение может быть как даром, так и проклятием. Чтобы принять его последствия, вам, возможно, придется измениться. Как вы себя чувствуете?

Зрачки его вновь сузились и расширились, узкие губы шевелились быстро, а за ними мелькнули два ряда зубов, один куда острее другого.

Вейни, приоткрывшая от удивления рот, пропустила вопрос мимо ушей.

— Эй, княжна! Ши-саа Невнимательность! Как вы? Ответьте, прошу вас, надеюсь, я не задел мыслительные процессы вашей хорошенькой головки?

— А! — опомнилась она. — Я хорошо, хорошо! — тем более что второй ряд, более острый, мгновенно пропал.

Глава 3. Вейни. Чудо Океании

Вейни в полном восторге завертела головой во все стороны. Видеть ей нравилось куда больше, чем не видеть!

По водной глади пробежал легкий ветерок, и она зашевелилась, словно шкура какого-то зверя, теплого и подвижного. Огромная луна в пол-неба, испещренная дырками, как добрый риф — ходами, плыла в густой синеве над водой, а звезды в колесе Луга оказались разноцветными! Светилась лунная дорожка, светился даже горизонт.

Ведь мир притих, окутанный тишиной и гармонией.

В единый миг вся прошлая жизнь показалось нереальной, а глаза открылись словно бы только сейчас. Вейни подняла руку, не осознавая бесполезности попытки коснуться лунного лика, слишком завороженная для действительности. Правда, действительность о Вейни не забыла. Чтобы удерживаться на воде, нужны были обе руки. Княжна покачнулась вместе с волной, завалилась на спину и непременно хлебнула бы воды, если бы ее не подхватили.

— Так и знал, что вы отмочите очередную глупость, — голос скорее сетовал, чем жаловался или ругал. — Напоминаю, ночное светило слишком далеко, и никакое желание не позволит юным очаровательным фоморочкам дотянуться до него.

— А если волшебством помочь? — расхрабрилась Вейни.

— А волшебство нужно в фоморском царстве для дела, не для баловства. Не будь волшебства, не благословляй Балор Второй воду, мы бы задохнулись в любой воде, даже в морской, а океаны заселили бы не только селки и бен варра, но и злобные ши-айс. Они, как вам наверняка неизвестно, дышат жабрами.

При упоминании последних Вейни поежилась: хоть они и были давно изгнаны каким-то великим магом и заперты под ледяным панцирем, но продолжали оставаться самым ужасным воспоминанием Океании.

— Отчего мы так не дышим?

— Оттого, что мы пришельцы в подводном царстве. Когда-то наш первый Балор отхватил у благих ши целый Дом, Дом Рек. Подданных ему, видите ли, не хватало. Скучно же, когда под рукой четыре океана, морей несть числа, а жителей всего ничего, и те по большей части воинственные дикари. К тому же, королева Аэмора была благой ши редкой, неземной красоты, вот и Балор не смог устоять. Показался ей в лучшем виде. Дальше, как обычно бывает, все плохо закончилось, так что не будем о грустном.

— Замечательно все это, — пробормотала Вейни невпопад, пристально вглядываясь в рассказчика.

Лицо Зельдхилла в свете луны помолодело, волосы посветлели до белизны, в глазах отражались звезды...

Вейни пожалела, что так мало интересовалась историей. Но ее невыносимо скучно преподавали! А этот маг рассказывал так захватывающе, как будто сам был тому свидетель.

— Замечательно, что вы меня совершенно не слушаете. Не стоит упускать потрясающе выразительную в лунном свете столицу. Подобное луностояние случается редко, компания у меня — еще реже, поэтому предлагаю вам еще одно немудрящее развлечение.

— С вами разве бывает что-то немудрящее? Я думала, вы весь сложный и завораживающий.

— Я не совершенен, поэтому нет нужды наигранно восторгаться и упоминать об этом в каждой фразе.

Пока Вейни обдумывала достойный ответ, не поняла, что вокруг них вновь шевелится вода, они плавно спускаются вниз, а как они пересекли магический щит, она даже не заметила.

Светящаяся Океания приближалась. С высоты Вейни во все глаза разглядывала радиальное сечение столицы и острые зубцы дальних башен по окружности.

Насколько могла разобрать княжна некоторое время спустя, опускались они с магом в район дворцовой крыши. Сине-зеленый неяркий свет разросшихся водорослей окутывал знакомые очертания флером загадочности, и Вейни чуть окончательно не пропустила обидное высказывание мага мимо ушей.

— Что? Нет-нет, постойте-постойте, я не это хотела сказать. Я хотела сказать, что теперь вы для меня окончательно обаятельный: сочетать в себе столь разные качества и не испытывать разлада!

— Кто вам сказал, что я не испытываю? — Зельдхилл нахмурился, под их каблуками застучали чешуйки крыши, но запястий Вейни так и не выпустил.

— А вы испытываете?

— Этого я тоже не говорил! Уймитесь, невозможная вы женщина и осмотрите очередное чудо Океании: порушенный силами малолетнего царевича старый дворец!

Но Зельдхилл, даже будучи сердитым, поддерживал Вейни за оба локтя и не отпускал от себя ни на шаг.

— Перил тут нет, поэтому идем аккуратно и осторожно. В вашей возможности найти любое место скользким, а позу — неустойчивой я уже убедился на собственном слишком живом и довольно болезненном примере, — поморщился он, не решаясь отнять от нее хоть одну руку. — Присмотритесь внимательнее, раз отныне подобное умение вам доступно, на уровне дна лежат осколки и руины. Это все, что осталось от старого крыла, где обитал лично Балор Первый.

— А что здесь чудесного? — Вейни без опаски оперлась на грудь фомора. — Вот обнимаете вы здорово, а чем хороши развалины, я не могу рассмотреть даже с ясностью зрения.

— Это довольно просто разглядеть, если смотреть на них внимательно и молча некоторое время и ни на что больше не отвлекаться, особенно на древних магов со склонностью пугать все живое, — Зельдхилл глубоко вздохнул, нахмурился и отвернулся, — очевидно, кроме самого очаровательного живого во всей округе.

В который раз за эту прогулку Вейни почувствовала себя перед непреодолимой стеной, особенно неприступной из-за ее видимого отсутствия: Зельдхилл не отгораживался, но умудрялся оставаться на расстоянии, что бы Вейни ни сказала или ни сделала. Но попытки подобраться к магу оставлять не хотелось.

— Я не могу не отвлекаться! Вам придется с этим смириться, извините.

— Как и с многим другим, — прошипел Зельдхилл сквозь зубы. — Хотя бы с вашими бесконечными извинениями. Послушайте меня, ши-саа Извините! Чудеса здесь затаились в самих руинах. Как раз в ночь полнолуния на этом месте иногда можно видеть эхо прошлой жизни Океании, балы и дворец в полном великолепии первой эпохи.

Какие-то тени действительно блеснули, но пропали, стоило Вейни к ним присмотреться. Княжна затаила дыхание, а Зельдхилл склонился к ней еще ближе и прошептал в самое ухо.

— Чшш, начинается. Не ворочайте головой, распугаете все и вся окрест.

Напоминание стало излишним, но Вейни не воспротивилась ни капли: Зельдхилл так и не отодвинулся, остался близко-близко, настолько рядом, что его впалая щека прижималась к ее виску, а поддержка под локти преобразовалась сама по себе в настоящее объятие. В таких условиях даже появление волшебных призраков прошлого виделось Вейни не самым восхитительным событием вечера.

Вслед за первыми неразборчивыми тенями в толще воды прозвучало нечто глубинное, мягкое, завораживающее, уха коснулось эхо чего-то невероятно древнего, будто уже звучавшего в душе Вейни когда-то. Музыка напоминала старинную колыбельную или песенный напев из тех, что не имеет автора, что известен каждому и каждому близок. Тянуло подпевать, но Зельдхилл шикнул, и Вейни сдержалась.

Музыка словно облегчила дорогу из прошлого танцующим теням. Древние фоморы закружились явственнее, стали проступать детали одежды, пальцы, лица... Темно-синие тени стали заметнее в ярком, серебрящемся свете полной луны и собственном зеленоватом сиянии.

— А вот тот похож на вас, — Вейни притянула мага к себе за воротник и зашипела прямо в ухо. — Который слева, в третьем ряду.

От Зельдхилла одуряюще пахло чистотой и чем-то еще земным, отпускать его не хотелось, поэтому Вейни не отпустила. Вдохнула глубоко несколько раз, продолжила говорить из потребности еще подержать фомора около себя.

— Рога такие же и осанка похожа, только там молодой вы и даже улыбающийся, только немного заносчивый, — вскинула глаза, оценивая пепельный цвет волос собеседника, слишком, на ее вкус, похожий на седой. — Но этого не может быть!

— Я кому сказал: «потише»? — Зельдхилл не спешил отодвигаться. — Это и есть я. И прекратите спрашивать!

Вейни обиженно поджала губы: упомянуть о чем-то настолько интересном преступно мельком! Вскользь! Как так и надо! Безобразие, а не манеры у этого очаровательного мага.

— Не будь вы таким душкой, я бы обиделась, — благой дернул ее ляпнуть вслух.

Княжна сказала и пожалела — маг вздрогнул. Правда, это могло произойти и потому, что она слишком тесно прижалась к нему, чтобы точно быть услышанной и не разрушить иллюзию из прошлого.

— Значит, вы обиделись, потому что я-то точно не «душка». Тридцать раз не «душка»! Какое кошмарное слово вы принесли на девятой волне! Ой, только не извиняйтесь вновь. И хватит об этом!

Не последовавший собственной рекомендации о тишине, Зельдхилл высказался громко, на что тени отреагировали незамедлительно. Музыка стала таять, а танцоры — рассеиваться.

— Ну вот, все пропало... Это было восхитительно! И на Зельдхилла из того времени я посмотрела бы еще.

— Я уже сказал, ваше наигранное восхищение мне не улыбается.

— А давайте вам улыбнусь я?

— Нет, давайте обойдемся! Во имя всего светлого, еще обретающегося в границах Океании! — Зельдхилл без шуток возмутился ее улыбкой. — Я вам что, игрушка?!

— Ни в коем разе, — Вейни изо всех сил старалась сохранить серьезность. — Вы самый серьезный и самостоятельный фомор из всех, что я знаю.

— Достаточно рассуждений, для которых у вас нет ни опыта, ни рассудка! Итак, княжна Сердитого океана, приготовьтесь увидеть новые чудеса Океании.

— Это какие?

— Это такие, о которых я вам сам скажу! — маг полыхнул глазами, перехватил под локти крепче и спрыгнул с конька крыши, утягивая за собой.

— Ай-яй-яй! Так быстро! — мир промелькнул слишком резво, чтобы его рассмотреть. — И куда мы идем?

— Туда, где бывает занятно как раз по полнолуниям, — Зельдхилл не отвечал особо, зато продолжал поддерживать, по такому случаю Вейни готова была терпеть любые выверты его настроения. — Что вы слышали об аллее основателей в нашем парке? Так и знал, что ничего. Вот будь вы капельку любопытнее, образованнее, умнее, наверняка бы заинтересовались легендой, которой больше пятнадцати тысяч лет. Вместо всего перечисленного вы попросту очаровательны, и подобные крупицы знаний обтекают ваши совершенной формы рожки, не нанося урона ничему под ними.

— Пятнадцать тысяч лет?! — Вейни жарко посинела от интереса и комплиментов. — А вы действительно считаете меня настолько красивой?

— Пятнадцать тысяч лет, княжна, и это еще не предел погружения в темные воды истории. А второй ваш вопрос я не слишком хорошо расслышал, чтобы ответить так же ясно. Если вам сгодится неясный ответ: вероятность подобного не исключается.

— Значит, надежда жива?

— Это может значить любую вещь из тех, что угодны вашей синей-синей душе, ши-саа Воображение, включая любую чушь про степень безупречности вашей красоты.

— Безупречности? — синь так и не покинула ее щеки, заставляя стесняться взлохмаченного вида, собственного навязанного внимания и себя самой.

— Безупречности красоты! — пояснил маг так, будто угрожал. — В остальном, я уверен, найдется уйма вещей, где одно очарование, пусть огромное, не позволяет вам сохранять совершенство.

— О, безусловно, — Вейни уткнулась взглядом в песок и ракушки дорожки. — Вы и представить себе не можете, насколько я далека от него. Вот моя матушка...

— Вот мы и пришли, — Зельдхилл оборвал ее раньше, чем требовалось: три большие скульптуры еще виднелись вдалеке. — Главное идти! Чем дольше это делать, тем больше вероятность, что можно что-то изменить или прийти куда-то, представляете?

Зельдхилл наверняка издевался, а может, пытался шутить, но для Вейни эти слова показались и руководством к действию, и утешением.

Если отбросить иронию и разобраться в сути сказанного, маг советовал ей не прекращать расти над собой и не оставлять попытки в совершенствовании, тогда она обнаружит свой путь или достигнет означенного матушкой идеала.

— Действительно! Спасибо! Как я сама не подумала?!

Ши-саа застыл ошарашенный, растерянный и недоверчивый.

— Вы это серьезно? — нахмурился опять, тени вокруг тяжелых век обозначились резче. — Вы серьезно сейчас обрадовались? И не подумали? И благодарите?

С каждым вопросом собеседник делался все более подозрительным. Вейни решила, что врать магу — дело пропащее, поэтому сказала чистую правду.

— Да, извините, я серьезно, и спасибо! Я обязуюсь воспользоваться вашими словами! Не бояться, идти вперед несмотря ни на что!

Зельдхилл моргнул медленно, причем дважды зрачками, вздохнул глубоко, еще раз смерил ее недоверчивым взглядом.

— Очень странно, но вы и правда так думаете. Крайне неожиданный вывод из моих слов даже для меня самого, хотя и единственно верный. Хм... Так или иначе, мы пришли к статуям основателей. Оцените размах.

Для наглядности он повел рукой, очерчивая обводы ближайшей фигуры, оказавшейся не просто большой, а почти гигантской: то, что Вейни привыкла принимать за обломки скал, видные из любого окна дворца, вблизи смотрелось грубыми и все равно поразительными скульптурными подобиями бен варра, селки и ши-саа.

— Называть отцов-основателей по именам не принято хотя бы потому, что никто, за редким исключением, не помнит их, — медленно повел ее вокруг первой статуи. — К тому же существует вероятность призвать остатки их сущностей сюда, если растворившиеся в мире души пожелают вспомнить себя. Как вы понимаете, это было бы нежелательно.

Маг опять кивнул на размеры ближайшей статуи.

Дорожка сама стелилась под ноги, Зельдхилл продолжал вещать о прошлом, то ли хвастаясь, что помнит о нем, то ли удручаясь по тому же поводу.

— Считается, что если загадать желание в определенное время, оно исполнится, сколь дерзким оно бы ни было. Однако отцы-основатели слышат и исполняют невероятно избирательно. Трудно придумать разумному существу наказание хуже, чем буквально исполненное желание.

— Вы так говорите, как будто у вас есть опыт, — слова у Вейни вырвались сами. — То есть, извините, на это похоже.

— Право слово, ши-саа Настойчивость, мне уже интересно, как долго вы можете извиняться, — маг поморщился. — Итак, по именам отцов-основателей не помнят нынешние поколения подводных жителей, зато помню я и немногие осколки старого царства. А мы, как вы понимаете, предпочитаем молчать: без мельницы душ вероятность, что призванный древний быстро найдет дорогу обратно или переродится, рискованно низка. Это океан, тут все течет, все меняется, но что-то остается неизменным.

— Вы так и не ответили на мой вопрос. Наверное, исполнение желаний и впрямь настолько ужасно, что вы не желаете говорить? — Вейни стало грустно от осознания тяжести, неподъемной плитой покоящейся на плечах Зельдхилла, отливающей скрытой болью в его лунных глазах. — И мне жаль, что я не могу вам помочь. Я бы хотела, очень хотела. Знаете, а я загадаю желание... Я желаю, чтобы вы были счастливы!

Вейни замерла от странного звука — что-то хрустнуло, словно пошевелилась сама статуя, ближайшая из трех. Селки, вернее, сирена, лучшая из русалочьего рода, поднялась на мощном хвосте, улыбнулась княжне каменными губами и приложила ладонь к высокой груди, еле прикрытой короткой одеждой.

Вторая статуя, изображавшая бен варра, существ моря, выпрямилась, указывая на собственные глаза. Огромный тюлень, крайне похожий на Маунхайра, второго министра морского царя, весьма хитро улыбнулся Вейни.

И когда громадный ши-саа, с рогами более, чем у самого Балора Второго, переступил ногами и коротко кивнул ей, а потом дотронулся до виска, она уже не очень и удивилась. Сморгнула — и статуи вновь застыли каменными изваяниями, не подавая признаков жизни.

— Вы видели? — не сдержалась Вейни, но ей не ответили.

Слабые течения колыхали водоросли, перекатывали пустые ракушки и белый песок по дорожкам, а Зельдхилл будто задался целью слиться с местностью — тоже замер истуканом, глухим и неподвижным, сохраняя недовольную гримасу на лице.

— Эй-эй, простите, вы меня уже пугаете, — Вейни набралась храбрости и дернула за рукав. — Эй, уважаемый маг!

Зельдхилл не пошевелился. Тогда Вейни, набравшись храбрости, поднялась за цыпочки и коснулась губами его прохладной щеки.

Он вздрогнул, возвращаясь к настоящему, нахмурился, стараясь припомнить, где он, с кем и что тут делает. По крайней мере, его растерянный взгляд Вейни истолковала именно так.

— Это всего лишь я, княжна Вейни, не переживайте! Мы тут гуляем, а вы мне чудеса еще, кроме себя, показываете!

— Неудивительно, что на меня обрушилась внезапная задумчивость, — взгляд мага из рассеянного стал теплым. — Вы кого угодно в тупик можете поставить, ши-саа Непоседливость. Странное чувство, магическое и неприятное. Надо уходить, здесь становится опасно.

— А зачем мы сюда пришли, если здешние чудеса опасны?

— Под водой таятся чудеса, в сравнении с которыми наши обычные опасности равны угрозой детскому лепету, — маг наставительно покачал пальцем. — От подобного следует держаться подальше. Даже если оно кажется вам привлекательными. Даже если вы сами от них в восторге. Даже если эти чудеса смотрятся живыми и доступными. Иногда прошлое лучше не тревожить, а спящее зло оставить дремать и дальше.

Мягкое сияние бело-желтых глаз стало печальным, а Вейни осенило, что говорит маг не про отцов-основателей.

— А если не бояться? Тогда чудеса могут оказаться нестрашными! — схватила его за острый локоть.

— Если не бояться, ничего не изменится, — Зельдхилл ответно пожал ее предплечье и сразу отпустил.

— Вы сами посоветовали мне быть храброй и идти вперед! А теперь...

— Ума не приложу, когда я совершил такую непростительную оплошность. Пожалуй, на чудеса вы насмотрелись, — оборвал ее Зельдхилл. — Я уж точно на много веков вперед, — неожиданно грустно добавил он.

— На луну и мир да, а на вас нет, — Вейни подумала, что прозвучало излишне дерзко, и вновь поправилась: — Извините.

— За что предлагаете вас прощать на сей раз? Признаться, никогда не жаловался на недостаток воображения, но мне трудно представить повод.

— Тогда хорошо!

— Что именно?

— Что это не требует извинений, смотреть на вас и говорить об этом, — расхрабрилась Вейни.

— В такой постановке вопрос мне разонравился.

— А я? Я вам не разонравилась?

— Про вас я вообще ничего не говорил, чудесное вы создание.

А Вейни рассмотрела затаившуюся в уголках губ улыбку.

— Это может быть одинаково хорошо и плохо. Вот сейчас как?

— Вероятно, хорошо. Впрочем, не могу судить вашими странными категориями, для этого мне нужно сменить пол и возраст. С тем же успехом может быть и плохо.

— Вот вы умный кошмарно, а говорите такие глупости без стеснения. В вас так много всего интересного!

Зельдхилл усмехнулся:

— Вот это явно лишнее. Вы не подозреваете об этом, но вы щедро одарены магией, а маги не должны говорить всего, о чем думают. Иначе их легко поймают в сети, сплетенные из их же слов. Да куда вы смотрите, ши-саа Невнимательность?

Вейни слушала вполуха, не в силах оторваться от печальных глаз цвета луны, а затем ощутила, что пальцы мага на ее запястьях потеплели.

— На вас, — тихо прошептала она сущую правду. — Я смотрю на вас и вижу только вас. Но обещаю, что запомнила и обдумаю каждое сказанное вами слово. А вы так и не показали мне колодец магии, а обещали! — почти обиженно произнесла она, почувствовав, что маг утекает и мыслями, и словно бы телом, растворяясь в морской воде.

Фомор вздохнул и материализовался из своей тени.

Ещё немного коридоров и аллей, и он подвел ее к нагромождению необработанных камней. Смотрелось это как-то чуждо и правда немного страшно, колодец, похоже, не имел дна и светился сине-зеленым пламенем.

— Мое время на исходе, но вам повезло, что мы совсем рядом. Это и есть колодец магии, вернее, его парковый выход. Держитесь поближе ко мне, магические всплески вызывают желание припасть к груди матери-природы, что в данном случае означает потерю себя. Некоторые глупые ши пытаются таким образом решить все проблемы, но мы пришли не для этого.

Он вытянул ладонь над зелено-голубой впадиной, засветившейся ярче под его рукою.

Интересно, какие воды были родными и приятными для самого мага? Теплые или холодные? Вейни хотела было задать этот вопрос, как Зельдхилл прервал ее мысли:

— Прекратите наконец задумываться о своих прелестных глупостях. Смотрите.

Поднявшиеся со дна ростки вытянулись, обхватили его запястье, переплелись на ладони и свернулись в бутон. Вейни вцепилась в рукав Зельдхилла, как ожидая чуда, так и побаиваясь его. Бутон покачался из стороны в сторону, подчиняясь волнению воды, а потом стал медленно поворачиваться, все сильнее раскрывая молочные лепестки.

— В пору моей молодости самые смелые влюбленные гадали у этого колодца. Если они подходили друг другу, то цветы их душ соединялись навсегда. А если нет — цветы вытягивали из них жизнь и ши-саа умирали в муках. Но мы не гадать сюда пришли, а просто подивиться чуду расчудесному. Поэтому не стоит вызывать цветок вашей души даже в шутку. Не сказать, что жизнь мне очень дорога, но вы стоите в самом ее начале, посему я сейчас осторожно уберу руку, а вы не смейте протягивать свою.

Зельдхилл был слишком близко, говорил слишком заманчиво и немного обреченно, словно бы с ним подобного не могло случиться никогда-никогда. Вейни почувствовала, как мурашки пробежали по спине, обмерла от собственной безумной храбрости — и выбросила вперед руку.

Ее сразу захлестнули тоненькие усики-хвостики из колодца. Руку сначала закололо холодом, как будто Вейни ее отлежала ненароком. Потом теплый поток хлынул по венам, достиг сердца, на мгновение остановив его, и устремился обратно с удвоенной силой... Ладонь защекотало.

Вейни вздохнула и осторожно скосила глаза на собственную кисть.

Ее бутон получился плотным и тяжелым, он стремительно потянул острые серебристые лепестки к лимонно-белому цветку вздрогнувшего мага...

Получится или нет?

Два соцветия поднялись с двух ладоней, переплелись в одно, переливаясь лимонно-желтыми овальными и острыми серебристыми лепестками вперемешку.

— Вот это и правда чудо! — воскликнула Вейни. — Вы сделали, что обещали!

— Вы... Зачем вы это сделали? — скорее ошеломленно, чем сердито произнес маг. — Вы же могли умереть!

— Но не умерла же! А... Если вы не хотели, чтобы я это сделала, то зачем сказали? — расхрабрилась Вейни.

— Я говорил, что не надо делать, но теперь осознаю свою ошибку. Позабыл, что в чем-то вы совсем ещё ребенок, отбрасываюший «не» как надоевшую игрушку… И как теперь быть? Возможно, у вас есть блестящая идея, как отменить магическое благословение на брак? Видите ли, сейчас у меня полно опасных дел, среди которых свадьбу никак не уместить, а будущее и вовсе туманно. Вдобавок я обычный нетемный маг, а вы — княжна чистых синих кровей.

— Никогда не слышала про «нетемных», но вы очень особенный, только кровь у всех у нас красная, даже у береговых ши, — расхрабрилась Вейни. — Что теперь будет с цветами наших душ? — жадно разглядывала искрящийся букет.

— А что будет с нами, вам не интересно, ши-саа Волшебница? Когда мы минуем колодец, цветы увянут, поблекнут и опадут. Но стоит к нему снова подойти, они расцветут вновь.

— Так будет всегда?

Не отвечая, Зельдхилл повел ее прочь, и цветы потускнели, а потом и вовсе осыпались.

Печальная девушка подбирала увядшие лепестки и размышляла, что именно этого волшебства в ее жизни и не хватало. Не брака, а вот этого трепета сердца.

— Если чувства нетленны и возл... другой фомор жив, цветы это покажут. M-да, — почесал Зельдхилл основание широких рогов, — выбрал местечко для прогулки, нечего сказать, прямо над колодцем магии, да еще и в тот самый день. Зато теперь все как в сказке: если с вами, ши-саа Непосредственность, милая Вейни, случится что-то непоправимое, мы умрем в один день, — и широко улыбнулся.

Вейни согрело теплом слова «милая», затем пробрало холодом от страшной фразы, произнесенной с самым веселым видом.

— Простите меня, это опять я виновата, не надо из-за меня умирать, пожа-а-алуйста!

— Право слово, ши-саа Раскаяние, возле вас я скоро стану совершенно светлым магом — отпустить мнимую вину столько раз не под силу магу обычному. К тому же, достаточно извинений. Думаю, я не слышал столько за несколько столетий, сколько вы на меня вывалили за одну ночь. И не тыкайте больше в первых встречных своими очаровательными музыкальными рожками.

— Почему музыкальными?

— Потому что они похожи на изгиб арфы, — ши-саа вскинул желто-белые глаза и снова спрятал взгляд. — Главное, чтобы никому в голову не пришло натянуть там струны и сыграть свою мелодию.

— Этого не случится, пока я жива, — Вейни нахмурилась серьезно, ощущая себя так, будто приносит магическую клятву.

— И пока я жив, тоже не случится, — Зельдхилл закончил торопливо и одновременно с Вейни.

С обновленным зрением получалось восхититься деталями, но раз за разом сосредоточенность ускользала, а все внимание снова возвращалось к потеплевшим пальцам поверх ее запястий. Вейни могла бы совершенно точно утверждать, что согрела мага, впрочем, обратное тоже было правдой: Зельдхилл согрел ее в ответ.

— Все это хорошо, — отвел взгляд маг. — Но близится рассвет. Мне кажется, о вас беспокоятся, княжна, а я подавно всюду опоздал. О вас наверняка есть кому беспокоиться. Так что...

Маг не шевельнул даже пальцем, но совершенно неожиданно для Вейни их подхватила волна и закрутила водоворотом перемещения. Уши заложило, дыхание пропало, в глазах потемнело. А ведь в Океании запрещена магия! Да и как это, пальцы — первейшее орудие мага, чем же он сделал водоворот не хуже, чем подъемные платформы?

Вейни судорожно выдохнула уже возле своих покоев. Из-за приоткрытых дверей раздавались обеспокоенные голоса отца, матери и начальника стражи. Ее наверняка потеряли, пока она гуляла с магом по непривычно волшебной столице!

— Я не хочу расставаться с вами, — вырвалось у Вейни. — Может быть, мы...

— Нет, не может. Прощайте, ши-саа Очарование, будьте счастливы. Вы попросту еще не разобрались в жизни. За Бараккау своего выскочите, детишек нарожаете, увидите жизнь с иной стороны — и устроится все порядком. Главное, про чудеса не забывайте.

Вейни печально кивнула, а Зельдхилл задумчиво улыбнулся и добавил:

— Вскоре вы забудете нашу встречу. Так должно быть, так и будет. Я же... нет, не стоит.

— Вы же? Скажите правду, умоляю! — вскинулась Вейни. — Вот и нет, вы сказали «нет» не про то!

— Маленькая магиня, а туда же! Хорошо! Я буду хранить нашу встречу в памяти как одно из немногих теплых воспоминаний, — еле слышно Зельдхилл и прикрыл веки.

Теплые, поняла Вейни. Ему нравятся теплые и чистые воды! А женщины какие? Наверняка особенные, сильные и неординарные.

Ресницы у него оказались длинными и очень темными. Скулы — высокими и красивыми. Волосы — густыми и серебристыми. Щеки — запавшими... и тоже невероятно красивыми.

В общем, Вейни понимала, что не могла оценивать этого ши-саа адекватно. Но никто другой ей так сильно не нравился. Никогда.

Не отрывая взгляда от Зельдхилла, Вейни покачала головой. Как это он будет помнить, а она забудет! Забудет серебряный свет, что разливался вокруг и отражался в глазах мага? Забудет то, что он сделал для нее?! Забудет эту ночь, которая пролетела упавшей звездой, но запечатлелась в памяти навечно? Забудет цветок, соединивший их ладони?

— Нет! Нам нельзя расставаться! — всхлипнула она. — Вы не можете просто так уйти! Вы открыли мне мир! Как же теперь жить без вас? А... А как же цветок?!

— Цветок? Что цветок!.. Вы еще многого не знаете... Не обижайтесь, княжна, и живите счастливо, раз почему-то я не могу заставить вас забыть обо мне. Я же... не говоря о прочем... Любой маг несвободен, а я, к несчастью, более других.

— Я почувствовала это, и я освобожу вас! — за спиной Вейни раздались отцовские шаги, и она заторопилась. — Я научусь магии! Вот увидите! Стану как вы, стану достойной вас, и тогда мы обязательно встретимся. Скоро встретимся!

Зельдхилл вздохнул, а Вейни торопливо сняла со своей руки и надела ему на запястье тонкую цепочку с нефритовой подвеской — подарок отца, который всегда носила с собой.

— Это вам, на счастье!

— Мне нечего подарить вам взамен, княжна, так что не могу принять ваш дар, — Зельдхилл протянул обратно молочно-зеленоватый камень.

— Нет! — Вейни сжала его пальцы, заворачивая в них подвеску. — Я уверена, вы что-нибудь придумаете! Но обратно не возьму! Подарки не возвращают!

Зельдхилл опустил руку, что-то буркнул про неугомонных молоденьких фоморок, а когда Вейни, зажмурившись от собственной смелости, вновь потянулась к нему — пропал, как будто его и не было.

Вейни прижала ладони к горящему лицу. Она, спокойная и рассудительная ши-саа, послушная дочь и скромная княжна, открыто призналась в симпатии фомору, увиденному сегодня впервые в жизни!

Ну и пусть! Чудес этой ночью было много, но самое огромное — это Зельдхилл, маг равновесия.

— Рыбка моя, как же ты нас всех напугала! — воскликнул обрадованный отец, а начальник стражи из-за его спины цепко выглядывал внезапно опустевший коридор.

— Па-а-апа! — со слезами в голосе вскрикнула Вейни и бросилась на шею отцу.

Глава 4. Вейни. Новое зрение

Острое зрение оказалось одновременно и даром, и проклятием, как и предупреждал ее Зельдхилл, которого все считали темным настолько, насколько может быть темным маг, когда-то уложивший всех собратьев одной левой. С тех пор за Зельдхиллом закрепилась репутация живого воплощения древнего Ллира, и было это очень давно даже по меркам Океании. Об этом юной княжне рассказал ей брат, которого она осторожно расспросила о вчерашнем знакомом — жемчужном маге, как втайне стала называть его Вейни.

Внутренний голос подсказывал ей, что Зельдхилл не может быть безнадежно черен. Он, скорее, старомодно-романтичен и лишь притворяется суровым и недовольным. Вейни не стала открыто спорить с братом или выражать свое мнение, но Ларри почувствовал ее несогласие, с жалостью посмотрел на сестру и пожелал ей увидеть все самой.

Вейни решила так и сделать. Она вышла на балкончик и наслаждалась четкостью развернувшейся перед нею картины. Погода стояла ясная, солнечные лучи играли в воде, освещая город и расположенный прямо под стенами гостевого дворца изумительный сад. Внутри садовой ограды радовали глаз изумрудно-лазурные переливы громадных тридакн, чьи створки то открывались, то закрывались, дразня огромными розовыми жемчужинами; вызывали улыбку алые, оранжевые и темно-синие юркие рыбки. Княжна улавливала разницу в цвете и форме кораллов, пристально разглядывала тонкие стебельки слабо шевелящихся водорослей, любовалась нежными щупальцами актиний.

А за садом высились дома-раковины. Сложенные из песчаника и вулканического камня, они оказались не привычно бурыми или грязно-серыми, а коричнево­золотистыми, перламутровыми и серебристо-черными. Радиальные улицы словно приблизились к Вейни, и она с любопытством наблюдала, как жители скользили в течениях по своим ежедневным делам, вели беседы, договаривались о покупках, ссорились и мирились. Княжна прыснула в ладошку, заметив вдалеке целующуюся парочку. За домами шумел рынок, товары на который привозили с разных концов подводного мира. Что-то очень тяжелое тащила по течению огромная старая черепаха, а на ее шее позвякивало три бубенчика.

Океания открывалась Вейни во всей своей прелести, и княжна неожиданно поняла, что столица ей нравится.

Это было красиво и это было истинно.

С окружающими ее ши-саа все оказалось куда сложнее.

Охранники Бараккау, раньше казавшиеся незаметными тенями, устрашили Вейни. Она видела — именно видела! — что они легко выполняли слишком многое, пусть и повинуясь приказу княжича. И что души их были черны. Поджидавшего ее жениха она сначала даже не узнала, попыталась обойти, до того неприятным, более того, отталкивающим предстало для нее лицо признанного глубоководного красавца.

— Легкой волны, ши-саа Бараккау, — обратилась Вейни к незваному гостю, которого почему-то впустили к невесте без ее разрешения.

Похоже, слово Вейни уже ничего не значит, а они еще даже не женаты.

— Называй меня Барр, — томно протянул княжич, прислонился к открытой двери, полюбовался посеребренными ногтями, изукрашенными бриллиантами, и спросил у них: — Не меня ли ты выглядываешь, Вей? Понимаю, соскучилась.

Вейни передернуло. Она очень жалела, что пошла на поводу у Барра и разрешила обращаться к ней более близко, более коротко.

Княжна уже открыла рот, чтобы возразить, но передумала: Барр слушал лишь себя и в ответах не нуждался. Почему она раньше не придавала этому значения?

— Я только что с рынка, — докладывал он, полируя пищащей губкой ногти. — Представляешь, полдня торговался, но все-таки сберег десять монет. Искал подарок сестре на день рождения. Надеюсь, Темстиале теперь не поскупится на мою свадьбу, да и твоя родня жадничать не должна. Давно хотел новую колесницу, — тут он осекся, откашлялся и продолжил восторженно: — Представь только: я, ты, весь мир под ногами, и завистливые взгляды вслед!

Ярко-синий Бараккау оказался не просто неприятен, а непривлекателен до тошноты. Улыбка казалась приклеенной, взгляд насыщенно-синих глаз — похотливым. Комплименты, к которым до этого она старалась не особенно прислушиваться — глупыми и плоскими, а цели — коварными и далекоидущими. Возможно даже дальше, чем сама княжна, по задумке Бараккау.

Как не похож он на Зельдхилла! Маг подарил Вейни новое зрение и всю ночь открывал ей красоты Океании, ничего не требуя взамен. Что-то подсказывало Вейни, что он не стал бы крохоборничать и уж точно не ухаживал бы за невестой ради приданого и престижа.

Как же она, оказывается, плохо разбирается в мужчинах! Не встреть она этого мага, может, долго еще была бы ослеплена любовью к Бараккау. Одно воспоминание о знакомстве с Зельдхиллом — и наивные девичьи мечты растаяли без следа, а красивая маска бесследно исчезла с физиономии княжича.

Видимо решив, что притихшая невеста слушает его с благоговением, Бараккау наклонился, вытянул губы для пламенного поцелуя и замер в ожидании.

— Мы еще так мало знаем друг друга, — отпрянула Вейни. — Не стоит ли нам подождать?..

Бараккау фыркнул.

— В нашей семье все решают мужчины! Да и о чем тут думать? — он торжественно встал на колено. — Тебе делает честь самый знатный, достойный, красивый жених всей Океании! Не морщи носик и не забивай головку сущими глупостями. Приди же скорей в мои объятия!

Вейни оглядела Бараккау с протянутыми к ней руками и еле сдержала смех, до того все происходящее стало похоже на комедию Аррианского театра. Она сделала шаг назад и, решив, что момент самый что ни на есть подходящий, в тон княжичу ответила:

— Н-н-нет!

— Не шути так, дорогая! — воскликнул Барр, отчего Вейни ощутила себя роскошной жемчужиной, к которой только что прицепили ярлычок. — Не сейчас, так давай завтра. Хотя чего ждать, не понимаю. Знаешь, это дело такое, чем быстрее заверить брак, тем...

— Заверить брак?!

Бараккау огорченно примолк, осознав, что сегодня точно не тот день. Вейни же не ощутила, как раньше, вину за собственные мысли, вполовину не такие умные, как у собеседника. Не ощутила и печали за причиненное ею огорчение, разве за свою наивность. Слишком это огорчение было наигранным, к тому же происходило от потери подходящей жены, всего лишь неплохого варианта в общем, а не самой Вейни в частности.

Глядя в широко распахнутые от удивления глаза великолепного княжича, все еще стоящего на одном колене, Вейни предупредила:

— Никакого брака. Я не шучу!

Бараккау полиловел, открыл было рот, и Вейни, стремясь предотвратить неизбежный скандал, поспешно добавила:

— Я ни умом, ни внешностью, ни характером не достойна стать вашей супругой и матерью ваших детей!

— Я не ослышался? Я ведь уже подобрал для них имена, — оторопел княжич.

— Обязательно запишите, я уверена, они вскоре вам пригодятся! С вашей семейной привлекательностью вы легко составите себе партию.

— Ты разбиваешь мне сердце! — Бараккау прижал руки к левой стороне груди и даже постучал по ней, наверное чтобы Вейни не усомнилась, что оно имеется, и сделал пару шагов на коленях. — Ведь приглашения уже разосланы! Только на свадебные одежды и стол ушло целое состояние! А я!..

— А я... А я!.. Я обещаю компенсацию! За сорванную свадьбу.

Бараккау вскочил на ноги и произнес с угрозой:

— О какой компенсации может идти речь, если я теряю свою ре-пу-та-ци-ю?! — блеснул отполированными ногтями на воздетых к куполу руках и шагнул к ней. — Скажи, что ты шутишь!

Ущутившая желанную свободу губка упорхнула в окно подобно самой быстрой рыбке.

Вейни испуганно ойкнула, отпрыгнула назад, уронила на Бараккау ширму для переодевания и бросилась к выходу.

— Я обещаю вам отступные! — бросила она через спину. — Хватит и на новую свадьбу, и на прежнюю репутацию!

— Так каков размер отступных? Да что это вообще за биение хвостом!

Вейни, не слушая причитаний вконец рассерженного Бараккау, торопливо убежала к себе и заперлась покрепче. Лишь тогда она почувствовала, как колотится сердце и дрожат коленки.

Посмотрела в щелку, как уходит ее несостоявшаяся семейная жизнь, прибежавшая за ней до ее покоев, и стала с волнением ждать родителей — она поставила их в очень неловкое положение, да еще и ввела в большие расходы! К тому же Вейни опасалась: вдруг ее новое зрение покажет, что мать помыкает отцом, а у него на время воинственных отлучек супруги и ее битв с ваголерами есть сирена на стороне.

Родители, однако, вернули своей непутевой дочери уходящую из-под рук воду. Они оказались такими, какими она привыкла их видеть: новое зрение прибавило к мягким чертам отцовского лица лишь морщинки у глаз, а к материнской хищной красоте — жесткую складку рта, появившуюся после гибели их первенца. Иссиня-черные кудри отца удивительно гармонировали с россыпью светлых косичек матери.

Все семеро братьев буйством шевелюры пошли в папу, а Вейни взяла от Лауррии светлый цвет волос — только серебристый, а не золотой.

По взглядам, которыми обменивались родители, по их едва заметным жестам, отражавшим движения души, по предназначенным друг другу улыбкам Вейни поняла многое. Матушка, тысячница их войска, прославленная воительница Лауррия, подчинялась непобедимо деликатному и покладистому супругу, а Виннеган, мирный ши-саа, владетель сердитого Океана, которому палец в рот не клади, пребывал в неизменном восхищении от собственной жены. Они на самом деле любили друг друга, пусть этот брак казался окружающим странным.

— Ну и что же сподвигло нашу крошку проявить характер? — спросила мама в ответ на слова Вейни об отмене свадьбы.

— Не что, а кто!

— Бараккау?

— Нет! Этот противный Бараккау думает совсем не обо мне, он о вас думает!

— Обо мне-е-е? — протянула матушка достаточно грозно.

— О деньгах, о титуле! А я хочу настоящей любви! Чтоб как... как...

Лауррия насмешливо вздернула бровь.

— Как у Балора и Аэморы? Не-е-ет? — она преувеличенно удивилась тому, как дочь замахала руками. — А! Поняла! Как у Мидира и Этайн!

— Девочки, не ссорьтесь, — папа попытался призвать их к порядку, но он пока только примеривался, поэтому его оставили без внимания.

— Мама! — вознегодовала Вейни вместо ответа отцу.

— Дочь! — мама гордо вскинула голову, тряхнув скопом мелких светящихся косичек и высокими синими рогами.

— Ты меня не дослушала, мама, — Вейни стало досадно.

— Ты мне не ответила, дочь! — мама нахмурилась сердито. — Ты действительно хочешь себе этот глубинный ужас?!

Вейни притихла. Она вроде бы ничего еще не говорила про мага!

— Мама хочет сказать, что великая любовь часто несет великую печаль и заканчивается смертью. Правда, дорогая? — все же вклинился отец.

— Именно это я и хочу сказать! — сверкнула глазами мама.

— А сами-то! — в запальчивости выкрикнула Вейни. — Вам-то хорошо говорить, у вас-то все давно устроилось!

Лауррия посмотрела на мужа, привычно ловя его ответный взгляд. А Вейни увидела в ее глазах и пронзительную нежность, и легкую горечь, словно бы маме пришлось пожертвовать ради отца чем-то очень ценным, но она ни разу об этом не пожалела.

— Я за кэ-таном, Винни, а ты пока вразуми нашу крошку, ладно? — мать развернулась так резко, что косички хлестнули по спине.

— Хорошо, акулка моя, хорошо-хорошо, — отец откликнулся маме в спину, но догонять не стал, посмотрел на Вейни. — Ты бы потактичнее, мама у нас ранимая, хоть и не скажешь ни на первый, ни на второй, ни на сто тридцатый взгляд.

— А ты откуда знаешь тогда? — разговоры с отцом были безотказным средством от любых тревог.

— А я оттуда, что больше раз на нее смотрел, так много и так внимательно, что больше всех, она мне даже сначала чуть рога не открутила, настолько надоел со своими взглядами, — отец поежился, а затем засмеялся. — Но тут видишь ли какая штука, дочурка, я-то в нее с первого взгляда и влюбился, а вот она в меня даже не со сто тридцать первого!

— Значит, это нормально, — Вейни лихорадочно вспоминала свою встречу с Зельдхиллом. — Та-а-ак, а сколько раз посмотреть надо, чтобы тебя в ответ полюбили?

«Дочурка» посинела и опустила глаза, радуясь, что мама задерживается.

— О! Так ты влюбилась! Скажи в кого, не томи! Кто тебе приглянулся? У нас побывало в гостях столько прекрасных молодых фоморов! Говори, жемчужинка наша!

Княжна Сердитого океана едва посмела вымолвить:

— Здлхл... — и поскорее уткнулась носом в папин воротник.

— Что-что? Не чихай, милая! — недоумевал папа.

— Что-что она там сказала? — поддержала его мама из соседней комнаты.

— Я сказала, что он меня сразу любить отказался, сказал, что нет и все, что мы не подходим друг другу, не пара, не должны быть вместе! Не должны! Чушь какая-то!

— Я понял, понял, доченька, тебе повезло с искренним чувством, а вот твоему избраннику пока не повезло, но это дело поправимое, твоя собственная матушка тому живое подтверждение. И кто же этот счастливчик, Вейни? Скажи мне, прошу тебя, только как-нибудь разборчиво.

— Ну хорошо! Я. Влюбилась. В Зельдхилла! — как можно разборчивее произнесла Вейни и прижала ладони к пылающим щекам.

Имя мага прогремело, ломая целостную тишь гостиной, прокатилось горячей лавой, извержением вулкана посреди ясного моря, нарушая привычные правила и жизнь самой Вейни.

Не зря словам придают такую силу что в воде, что над ней. Теперь, когда княжна призналась родителям, все ее мысли, все ее чувства окончательно обрели реальность. Конечно, вместе с ними ожили и страхи, но это уже иное. Волна девятая, как любил говаривать ее добрый папа.

Тот папа, что сейчас замер с вытаращенными глазами. Мама подлетела к столу и грохнула подносом с такой силой, будто собиралась им кого-то убить. Бокалы со звоном подпрыгнули, но устояли, лишь кэ-тан немного расплескался.

— В кого?! — одновременно вскричали оба родителя.

Затем мама привычно начала первой:

— В Зельдхилла?! В того самого темного мага с еще более темной репутацией? Да где ты его откопала, дочь?

Вейни скрестила руки на груди.

— Я ни откуда его не откапывала. Он сам! Откопался... Сам на меня наткнулся!

— А ты? — опять в унисон испугались родители.

— А я ему фонарик подвесила! — озорно сообщила Вейни, но недоумение на родительских лицах заставило уточнить: — Под глазом. Рогом. Вот этим, — она кокетливо поправила белокурый локон, уложенный вокруг левого основания.

— И когда же ты успела, рыбка моя золотая? — удивился Виннеган.

— Вчера ночью!

— Ночью?! Вот! Говорила я, что охрану свою надо брать! — сверкнула глазами Лауррия. — Ну и дисциплинка тут, в Океании! Эти местные шалопаи самого Балора Первого не заметят! Нет, это уму непостижимо! Стоило оставить дочь без присмотра всего на несколько часов, как она тут же напоролась своим рогом! И на кого? На мага! На какого? На темного!

Дочь сложила руки и нахмурилась. Мама любила это, самой задавать вопросы, самой на них отвечать, а потом еще и ругать всех за ответы!

— Мало того, еще и влюбилась. Да что ты в нем нашла?! — в сильном расстройстве Лауррия словно что-то ловила перед собой.

Наверное, вредного темного мага со странным именем, желая скрутить его шею. Вейни даже поежилась. Мама могла.

— Все, мама! Всё я в нем нашла!

— Да где там искать-то?

— Акулушка моя, ты несправедлива, — осторожно вклинился отец, пока дочь набирала побольше воды в грудь для ответа.

— Это я-то несправедлива?! Не Вейни! Я?! — мама схватила копье и негодующе потрясла им перед собой.

Посмотрела на любимое орудие, вздохнула от осознания, что ничем оно помочь не может, и отложила в сторону.

— Ты такая юная, а он ровесник Балора Первого! Да это просто ни в какие ворота не лезет!

— А вот и нет! — обиделась Вейни за Зельдхилла. — Он очень худой и отлично пролезет во все ворота! То есть пройдет, вот.

Мама развела руками, и слово взял отец.

— Пойми, доченька, мама имела в виду, что твой выбор слишком, э-э-э, неожиданный. Даже для нашей семьи. Ну, сама подумай, на что тебе этот Зельдхилл? — он обнял сопротивляющуюся Вейни. — У него и со здоровьем не слава Ллиру, и принципы жизни выборочные, а из тех выборочных еще и темные.

— Это ты не понимаешь, папа, — чувствуя очень маленькой, Вейни надулась, не в состоянии контролировать лицо. — Он всем таким кажется, и тебе тоже, но я его вижу! Вот как вас сейчас! Четко вижу! Да, он же мне зрение подарил, — прошептала она, вспомнив главное. — А все говорили, что это невозможно.

— Посмотри на меня, милая, — прижала мама ладони к вискам дочери и вгляделась в глаза, затем с немного меньшим напором сказала отцу: — И правда, Винни. Это очень, очень хорошо. Ну скажи ему спасибо — мы все скажем ему спасибо! — и живи дальше, зачем влюбляться-то? Ты сказала ему спасибо?

— Я ему счастья пожелала! Он... добрый.

Ничего не могло выразить чувств и переживаний юной княжны. Слова разбегались прочь, как испуганные рыбки И «добрый» не очень-то подходило магу, ничего не объясняло и только разозлило родителей. А если рассказать, что маг удержал Вейни от непоправимого... Это совершенно выведет их из себя.

— Добрый?! — вознегодовала мама. — Добрый, как же. Ты видела этого своего Зельдхилла в редкую минуту отдыха! Он был добр к тебе, потому что это ему ничего не стоило и наверняка касалось милого его сердцу равновесия. Но если его князь прикажет ему убить тебя, он сделает это не моргнув глазом.

— Дорогая, вряд ли властитель Теплого моря решит убить наследную княжну Хейлиса, — укоризненно произнес отец.

— Ты гарантируешь?! — воскликнула княгиня, обернулась, подхватила копье и направила в сторону Вейни. — Дочь, я его знаю, встречались не раз. Ты подумай, подумай как женщина: он же зануда! Он говорит так длинно, что к концу его речи забываешь, что там было вначале! Вы до детей не дойдете! Уснете по дороге.

— Мама, да при чем тут дети?! — Вейни внезапно представила Зельдхилла, целующего ее, и залилась густой синевой. Эта картина, в противовес Бараккау, неожиданно очень ей понравилась.

Папа открыл рот, чтобы ответить, но мама успела раньше, тряхнула всеми косичками, сложила руки на груди и рубанула как мечом.

— Он же черный! Чер-ный! Чем ты думаешь, скажи мне, дочь? Если вы все же дойдете до постели, то ваши дети родятся с двумя рядами зубов!

— Зато пережевывать будут всю ту дрянь, что подсовывают! — припомнила Вейни детские обиды.

Подрастать единственной сестре в окружении семи воинственных братьев было непросто.

Она оторвалась от объятий отца, прошагала обиженно к дивану, упала на него и старательно принялась теребить обшивку и думать о порядке праздников в Океании, уж больно хотелось расплакаться от всеобъемлющего непонимания.

Сначала тихо подошел и с тяжким вздохом присел отец. Затем мама процокала каблуками, примостившись возле него и со звоном прислонив к стене копье, произнесла без прежней непримиримости:

— Разбаловали мы тебя.

— Не враги же мы тебе, не враги, оттого и беспокоимся за твой выбор, — добавил отец.

Слезы не удержались в глазах Вейни, губы вновь обиженно надулись и задрожали.

— Он правда хоро-о-оший!

— Хороший, как же. Горе ты наше прибойное, — посетовала мама.

Вейни закрыла лицо руками.

— А все потому, что краси-и-ивая, — папа погладил по голове.

Вейни с интересом выглянула из-за раздвинутых пальцев.

— Винни! — обратилась мама к отцу. — Скажи уже что-нибудь дельное!

Папа завздыхал, но ничего не сказал, хотя наверняка и сам полагал, что дочка вычудила.

— Ты ей потакаешь, — Лауррия поняла молчание супруга по-своему. — Князь Виннеган, прекрати потакать дочери!

— Но, акулка моя, Вейни еще совсем крошка. К тому же дочурка, не сын, с ней помягче надо, — потрепал ее за плечо. — Чем благой не шутит, вдруг и передумает.

— Папа! — возмутилась Вейни.

— Конечно, папа, не сомневайся. Мама вон там сидит, — отец хмыкнул, а мама разозлилась.

— Винни, не шути такими вещами! А ты, Вейни, вся в папу! Даже мужа себе выбираешь, как он, сразу! А я вот не сразу согласилась! А! А ты этого своего Зельдхилла вообще спрашивала?

— Я несколько раз спрашивала, но он не очень согласился. Вернее, так согласился, что почти отказался, — Вейни стало интересно другое. — А про вас с папой ты никогда не рассказывала. Но я знала!

— Нет, ну ты погляди, Винни, она в свои тридцать юных лет все уже знает! Да ничего ты не знаешь, чтобы нам с папой вместе быть, пришлось пройти через!.. — мама закашлялась и смолкла на самом интересном месте.

— Дорогая, это сейчас слегка неуместно и вряд ли ее отговорит, скорее, наоборот, вдохновить может, — папа говорил спокойно, а потому очень отрезвляюще.

— Нет, я ей скажу!

— Нет, ты мне скажи! — Вейни стало интересно, вечно эти взрослые недоговаривают самое важное.

— И меня еще спрашивают, почему наш океан называется Сердитым. Вот правда? Кажется, сейчас тут выйдет маленькое цунами, — вновь мягко вклинился отец.

— Одно плохо, ты вся в отца! — хлопнула себя по колену мать. — Даже мужа себе выбираешь, как он, с первого взгляда!

— Разреши тебя поправить, акулушка моя, — вкрадчиво произнес отец. — Я не мужа выбирал, а жену.

— Неважно! — отозвались Вейни и Лауррия одновременно и переглянулись.

— Совершенно неважно, — замахал на них руками князь.

— Ты же согласен, что наша дочь могла бы выбрать кого-то... иного? Более подходящего? — мама многозначительно поглядела на отца.

— Согласен, милая.

— Папа! — возмутилась Вейни. — А ты всегда говорил мне, что согласишься с моим выбором!

— Конечно, рыбка моя, — вполне искренне кивнул отец.

— Виннеган! Так с кем ты согласен?! — полыхнула синевой мама.

— Знаете, вы обе правы! Как я могу с вами спорить? — князь Хейлиса обнял жену и дочь, счастливый оттого, что они никуда не денутся из его объятий.

— Послушай меня внимательно, синенький наш перламутр! — не унималась княгиня, вывернувшись из супружеских объятий. — Мы с отцом в ужасе от твоего выбора! Так, Виннеган?

— Несомненно, акулушка моя.

— Но папа! Я ему счастья пожелала! Я же люблю его!

— И мы тебя любим, — снова погладил ее отец по голове, — просто по-своему. И я, и мама. Мама только с виду строгая, а так она всех любит, даже меня!

— Папа!

— Виннеган!

— Просто шутка!

Но княгиня перестала гневаться, вертикальная морщинка исчезла с ее лба. Вейни тихо и грустно обронила:

— Я не в шутку, я по-настоящему люблю его.

— Нет, это переходит все береговые линии! Надо заканчивать! Раз уж мы тебя плохо воспитали, тогда иди и делай предложение! — фыркнула мама.

— Я? — ошеломленно спросила Вейни.

— Я, — грустно поправил отец. — Твоя мама обращалась ко мне.

* * *

Князь Сердитого океана в который раз потянул через трубочку благодарственный напиток, принесенный с поклоном изящной селки. Нет, скорее, даже сиреной. Она плавно утекла, оставив после себя легкий шлейф женственности и загадки.

Кэ-тан был в должной степени крепким, самую малость сладким и никогда не заканчивался. Секрет заключался в том, что в сосуды впаивали частичку рога Балора, дающего изобилие всей Океании. Первого или Второго, неизвестно. Плохо было только одно — определить по мере испития напитка, сколько прошло времени, не представлялось возможным.

Нефритовая гостиная главного дворца Океании славилась далеко за ее пределами. Бесценный камень, добытый с берега, переливался от молочно-опалового до антрацитово-черного, проходя через все оттенки зеленого и прихватывая другие по дороге. В креслах из цельного камня, выложенных упругими губками, сидеть было одно удовольствие: сами собой приходили высокие думы, при взгляде на изысканную мозаику пола и стен рождались причудливые фантазии. Недаром эта гостиная слыла источником вдохновения для художников и поэтов.

Виннеган вздохнул в который раз, потер ручку кресла из полупрозрачного розового нефрита, отогнал стайку надоедливых синих рыбок, выкусывающих невидимую глазу зелень и полирующих камень собственными бочками, и ощутил, что несмотря на все пленительное спокойствие этого места, его охватывает совершенно неподобающее князю раздражение. Впрочем, было отчего.

Малютка Вейни, которой прочили в мужья княжича Аррианской впадины Бараккау, оказалась глубоко влюбленной в другого — в того, кто явно недостоин ее, да еще и невежлив, раз опаздывал к назначенному часу.

А Артмаэль! Князь Сердитого океана прикинул, сколько потребуется времени, жемчуга и уверений в дружбе, чтобы Арриан не изменил своего отношения к Хейлису. Политический союз приносил выгоду обоим: Аррианская впадина служила поставщиком теплых камней для всей Океании, а Сердитый океан обладал самой мощной армией, защищающей водорослевые поля от ваголеров, глубокие разломы — от древних чудовищ, морские воды — от нападений благих волков и прочих береговых чудовищ. К тому же его столица, славный Хейлис, выдерживала когда-то даже те глубинные волны, что сейчас гасит только Балор Второй собственной персоной и мощью, передавшейся от Балора Первого. Может, Артмаэля отвлечет уверенность, что Темстиале поймает в сачок царевича Ниса... Хотя дела сердечные, как правило, оказываются вне политики. И именно в них князь Сердитого океана вляпался по самые жабры!

Виннеган проследил путь солнечного луча, перетекшего на очередной квадрат пола из молочного камня, и сердито позвал:

— Костас!

— Я здесь, мой князь! — показалась из коридора голова старательного каменного окуня, даже сахарно-белые пятна на шоколадной шкуре выявились четче.

— Ты передал мои слова ши-саа Зельдхиллу?

— Дословно! И не единожды! — радостно доложил Костас.

— И что он сказал?

— Он... ничего не сказал. Но выслушал со вниманием!

— Где он сейчас, знаешь? — Костас вытянулся и кивнул мордой. — Тогда веди!

От Нефритовой гостиной до места, где коротал свои дни темный маг Зельдхилл, оказалось недалеко. Князь сердитой пеной выплеснулся внутрь комнатушки мага, оказавшейся не гостевой, а неплохой лабораторией, но произнес выдержанно и коротко:

— Гладкой волны, ши-саа Зельдхилл.

— Приветствую вас, ваша светлость, — без всякого выражения ответил маг, посверкивая скальпелем над алебастровым столом. — Чему обязан?

— Я прождал два часа! Вы что, никогда не слышали о правилах вежливости?

— Слышал когда-то краем уха и, верно, сразу позабыл. Всегда не любил придерживаться мнения большинства, которое прячет за вежливостью все, что угодно, стараясь казаться, а не быть, — меланхолично ответствовал Зельдхилл, неспешно разрезая на мелкие куски нечто пищаще-вонючее, противно зелёное и нервно шевелящееся. Опасное даже издали.

Князь смолк, некоторое время пытаясь придумать достойный ответ, вынужденно созерцая отвратительные комочки и теряя дар речи в процессе.

Маг споро разложил их в небольшие, наполненные разноцветной жидкостью сосуды, заткнул каждый пробкой своего цвета. Воздел руку к потолку — и сразу загудел мощный водоворот, с гулом очищая небольшое помещение. Да и фильтр-камни находились не по углам, как обычно, а были плотно уложены по всему периметру.

— К вам, может, не заходил Костас? — недоуменно спросил Виннеган, подумав, что спросил не о том, раз получил не ответ, а весьма оригинальное мнение.

— Заходил, как не заходил, — кивнул маг, не отрываясь от своих странных дел. — Крайне настойчивый юноша, хотя чего еще ожидать от каменных окуней?

— Может, он не передал мое приглашение?

Маг взболтал первый сосуд, посмотрел на черный осадок. Покачал головой.

— Передал, как не передал.

— И?..

— И я услышал, что вы можете встретиться со мной пополудни в Нефритовой гостиной.

— И?.. — еле сдержал ярость князь, понимая, что глупо повторяется.

— И я принял эту информацию к сведению, — кивнул маг. — Вы можете встретиться со мной, это чудесно. Но у меня, к сожалению или к счастью, нет ни малейшей причины видеться с вами.

— А желания?!

Зельдхилл выдернул пробку из второго сосуда, капнул из пипетки что-то едкое даже на вид, взболтал, и кусочек зелени стал молниеносно увеличиваться в размерах. Маг торопливо приоткрыл широкий металлический цилиндр подле стола, бросил туда шипящую склянку и двумя руками придавил крышку. Она дрогнула, будто внутри что-то взорвалось, и только тогда Зельдхилл отнял ладони.

Вода хорошо передает движение, видно поэтому по коридору раздался топот сапог.

— Зельдхилл, ну? Скоро уже? — показалась голова дядьки Ската. Оглядела замершего у стола князя Сердитого океана и подытожила: — А не хилый у тебя ученик! Здрасьте вам, княже.

— Прочь! Как будет готово, так и будет готово, старая ты коряга! — не особо вежливо ответствовал Зельдхилл.

Голова начальника стражи всей Океании, внимательно оглядев помещение и задержав еще раз взгляд на Виннегане, хмыкнула и пропала.

— А... что это было? — не удержался княже.

То, что Зельдхилл общается с дядькой Скатом, было понятно. Один учил царевича боевым искусствам, другой — основам магии. Но чтобы так накоротко? Насколько мог припомнить Виннеган, от Ската шарахались даже белые акулы. Он поздороваться толком не успел, только головой кивнул.

— Новый вариант зеленого мора. Пожирает все, а размножается быстрее первичного планктона. Надо бы закончить, от меня ждут средство уничтожения, — пояснил Зельдхилл, поняв князя по-своему, и печально посмотрел на ошеломленного Виннегана. — Вы спрашивали насчет желания. К сожалению, мои желания, как и моя жизнь, принадлежат моему князю.

— Хорошо, тогда я скажу сам! Моя дочь отчего-то решила, что вы — тот единственный фомор, с которым она хочет связать свою...

— Нет-нет-нет! — загородился руками Зельдхилл от потока княжеского откровения. — Не говорите мне, что вы решили потакать при-чу-дам, — посмаковал он это слово, — княжны Вейни.

— То есть вы отказываетесь? — внезапно успокоился Виннеган. — Вы не хотите стать мужем моей дочери и князем Хейлиса, столицы всего Сердитого океана? — а потом нахмурился: — Или это ши-саа Вейни недостаточно хороша для вас?!

От злости меж руками Виннегана сама собой вскипела и принялась загибаться морская вода.

Зельдхилл ловко подхватил маленький смерч, уменьшил, свернул калачиком и запихал в тот же таинственный цилиндр.

— Мне это пригодится, да и рушить цареву лабораторию ни к чему... Не будем обсуждать достоинства и недостатки ши-саа Вейни, все высшей степени очаровательно, — выпрямившись, устало закрыл глаза маг.

Пока была возможность, Виннеган вглядывался в его лицо: седые волосы, мешки под усталыми, пусть и умными глазами, резко опущенные уголки губ. И что его дочь нашла в этом фоморе?

— И ши-саа Вейни, непосредственная в чистоте своей и юности, заслуживает всего самого лучшего, что только может ей дать Океания, — резко открыв веки, как-то очень искренне закончил Зельдхилл.

Серые зрачки расширились, разлетелись до края радужки, потом сжались в точку, и так еще раз, и еще, словно Зельдхилл моргал зрачками. Князь неожиданно для себя тоже сморгнул дважды, правда самым обычным образом, и через силу продолжил, верный данному слову:

— Моя дочь умна, она надеялась, но не была уверена, что вы согласитесь сразу. Она просила передать вам в этом случае, что если вы не можете покинуть Теплое море, она готова последовать за вами... Или ждать, сколько потребуется.

— Ждать?! — маг хрипло рассмеялся, неожиданно растеряв все свое спокойствие, скинув усталость. Даже его странные глаза загорелись нешуточным пламенем. — Да ей жить надо! Сейчас, потому что порой завтра может не наступить никогда. Ждать она собралась! Да как вы это допустили? Вы, ее отец? Вы что, не знаете княже Дарриена? Чтобы она, свободолюбивая ши-саа холодных и чистых вод, прозябала в этом теплом грязном море? Ждать мага, надо же! Того, от кого шарахаются все, ши-саа, бен варра и селки вместе взятые, кого никогда не позовут на Великий совет ни белые, ни черные? Не нашли кого получше или достойнее?

— Вам это будет странно услышать, — откашлялся еще более ошеломленный Виннеган, — но я очень счастлив со своей женой, прибывшей из столь глубинного места, что его даже нет ни на одной карте, и из такого необычного рода, что я даже не смог вписать его в свод Морского закона. Мой выбор тоже был когда-то странен для моей семьи и неприемлем для ее... И да!.. Мне нет дела до того, кто там лучше или достойнее. Я хочу только счастья для дочери, как бы не был непонятен для меня ее выбор.

— Я бы тоже хотел счастья для Вейни, — неожиданно мягко произнес имя Зельдхилл. — Очень бы хотел и даже пожелал, но... Ши-саа Наивность и я, очень старый и очень невезучий маг! Вдумайтесь, это смешно. Не стоит тратить ее молодость на бесполезные действия и неоправданные безрассудства. Я не волен себе давно и не могу позволить себе слабости, так что и ждать не имеет смысла.

— Так что передать Вейни?

— Чтобы она была счастлива. Вышла замуж.

— Но не за вас?

— О, Бездна! Мыслительный процесс — штука затруднительная для многих, но похоже, корона мешает думать всем князьям Океании! Простите, это все мои размышления и отсутствие вежливости, не принимайте на свой счет. У меня мало собеседников и дурная привычка говорить вслух что придется. Прощайте, княже, — Зельдхилл закончил речь торопливо, словно желая сгладить ее начало, затем свел руки за спиной, принимая обычный отстраненный вид.

Он дождался ухода князя, отошел от стола и прижался виском к холодному камню стены. Зеленая падь вполне могла подождать, а отпугнуть отца Вейни своей собственной, зачастую достаточно грязной работой все равно не вышло. Самый серый маг Океании достал нефритовую подвеску, прощальный подарок Вейни, сжал в руке, вспоминая ясные серебристые глаза, простодушные речи.

— Какая же ты еще глупенькая, Вейни! Как наивен твой отец! Зато он тебя, кажется, любит.

Виннеган возвращался от покоев мага самой длинной дорогой. Поднялся продышаться на смотровую площадку, но взгляд бессмысленно скользил по радиальным улицам Океании, цепляясь за тени высоких зубцов вдалеке. Расположенные по окружности, они являлись огромными сторожевыми башнями, коронующими столицу. Если бы разговор сложился иначе, корона бы появилась на голове у Зельдхилла!

В ушах все еще звенел его скрипучий голос и столь странно прошедший разговор.

Привычка анализировать все и вся помогла и сейчас. Что удалось узнать князю о Зельдхилле? Маг накоротко знаком с дядькой Скатом, знает толк в ядах и противоядиях, он был показательно равнодушен все время.

Вот же! Выдержка изменила Зельдхиллу лишь в конце, когда Виннеган передал слова дочери, что она будет ждать сколько потребуется. Это говорило о многом, но не отменяло главного. Вейни будет стоять на своем и точно не выйдет ни за Бараккау, ни за кого другого. И что делать ему? Ждать у моря погоды, как и Вейни?

Надо бы узнать побольше про этого таинственного мага. Откуда про него знает его жена? Что связывает его со Скатом? Он вроде какую-то сирену извел. Нет, даже это Вейни не отпугнет и не испугает. Она наверняка скажет: раз извел, значит, плохая была. А у сирен, лучших из рода русалок... то есть селки, поправился князь даже в уме, и без того дурная слава.

Он подбирал слова для беседы с Вейни и не находил их. Дочь проявляла все фамильные задатки: упрямство Лауррии, помноженное на непробиваемое спокойствие Виннегана, и некоторую странную, непоколебимую честность натуры, присущую всем ши-саа их рода.

Виннеган вздохнул еще, успокаиваясь окончательно. Можно сделать то, что он делает всегда, когда дела заходят в тупик — поговорить с женой.

Как же ему повезло, что эта ши-саа стала ему и другом, и возлюбленной, и матерью его детей!

— Акулка моя, — сказал князь по прибытии домой, неторопливо выпив чашку кэ-тана мелкими глотками. — Скажи без обмана, я невыдержанный ши-саа?

— Дорогой, ты прямо как буревестник, — Лауррия выглянула из соседней комнаты, тряхнула светящимися косицами и отставила любимое копье, которое прилежно начищала. Иначе говоря, заинтересовалась беседой.

Кстати, охрана снаружи стояла уже из Сердитого моря, сжимая протазаны, его воительница не шутила.

— Это как? Впервые слышу про буревестника, — заинтересовался Виннеган.

— Кругом буря, а ты реешь над ней, — подкралась, упала в кресло и прижалась к нему его акулка. — Реешь, и успокаиваешь.

— Ты понимаешь, этот маг... — Виннеган выдохнул удрученно. — Я готов на многое ради счастья Вейни, ради нашей семьи вообще, но этот маг!..

Он сильно не любил выходить из себя.

— Он чем-то обидел тебя?! — вскипела Лауррия за них двоих.

Виннеган открыл рот, чтобы подтвердить, таки да, его обидели, но ни единого оскорбительного слова или жеста не было напрямую, иначе он сорвался бы прямо там, не считаясь с последствиями.

— Он был изысканно, просто-таки беспредельно вежлив, — хмыкнул князь по итогу размышлений.

— Но?.. — Лауррию невозможно было бы обмануть, даже задайся он такой целью.

— Еще немного, и был бы убийственно вежлив. Довел меня до того, что я чуть было смерч не сотворил.

— Значит, нет? — супруга несколько расслабилась, потерлась носиком о его шею.

— Нет, — погладил светящиеся волосы жены Виннеган. — Такого зятя у нас пока не ожидается. Это хорошо потому, что я мог бы легко прибить новоявленную родню. А Вейни огорчится.

— Да ла-а-адно, — жена вздохнула облегченно, — темного мага так просто не прибить.

Виннеган погладил оголенное против всех правил плечо жены, приобнял одной рукой, задумчиво перебирая косички с вплетенным в них жемчугом.

— Не знаю, темный ли он. Я даже не понял, что он чувствует к Вейни.

— Но?

— Он, несомненно, ее бережет. И ещё он сказал, что пожелал счастья Вейни... Она ведь тоже пожелала ему счастья. Ничего не напоминает?

— Зеркальные желания, — огорчилась Лауррия. — Все страньше и страньше...

Виннеган обнял жену. Пока ничего подобного не предвещало, но согласно законам Океании, вероятности разбегались неписаными дорожками.

* * *

Вейни ожидала, чем закончится разговор отца и Зельдхилла, как никогда ничего еще не ждала в своей жизни. Это сватовство казалось ей то невозможной глупостью, то единственно правильным решением.

Вернулся отец почему-то из маминых покоев. Сердитый и недовольный, непривычно коротко произнес: «Ши-саа Зельдхилл отказался», пообещав рассказать подробности после праздника.

Но в День благословения воды Вейни все поняла сама. Она поняла бы это, даже не имея того замечательного зрения, что подарил ей Зельдхилл.

К Айджиану с глубокими поклонами подходили представители всех морей и океанов. Засвидетельствовал почтение и князь Аррианской впадины со своей дочерью, красавицей Темстиале. Темстиале не нравилась княжне Сердитого океана, она обожала сплетничать и подозревать в корысти и расчете даже тех, кто, по мнению Вейни, заключил брак по любви. А раз не нравилась, Вейни старалась быть поприветливее. В итоге Темстиале стала считать ее чуть ли не лучшей подругой и принялась зазывать на различные увеселения, на которые была так щедра Океания. В итоге Вейни то слушала странную музыку, от которой болела голова, то танцевала странные танцы, которые ей не нравились, то поддерживала беседы с теми, кто был ей не по душе. Сейчас Темстиале, стоящая за отцом, окинула взглядом Вейни, неожиданно скривилась и напоказ покачала головой. Вейни опешила, улыбнулась приветливо и немного неловко, ощущая себя виноватой лишь потому, что стала предметом чужого огорчения.

После Аррианской впадины к царю морскому Айджиану и царевичу Нису, скучавшему не меньше Вейни, подошла вся знать Теплого моря. Вейни, тщательно выглядывавшая Зельдхилла, не узнала его сразу. Нашла взглядом, прикипела, сжала руки, ощущая, как дико колотится сердце. Да, он отказал ее отцу, и она, несомненно, должна была обижаться на мага, но даже видеть его было сладкой мукой.

Рука отца сжала плечо Вейни, не давая сделать глупость и броситься к Зельдхиллу. Он-то сверлил стременного мага князя Теплого моря самым холодным из всех своих взглядов. Зельдхилл, словно что-то ощутив, поднял опущенную голову, увидел Вейни и вздрогнул. Замер. Лунные глаза его вспыхнули узнаванием и приязнью, лицо осветилось тенью улыбки.

Князь Дарриен, его сын Дроун и еще три именитых гостя уже давно прошли вперед, а Зельдхилл так и стоял на месте. Дарриен обернулся, поманил к себе пальцем. Взгляд стременного мага метнулся к его князю, стал затравленным и таким больным, что Вейни пробрала дрожь. Бело-лимонные глаза окончательно поблекли, наполнившись безразличным льдом.

В холодных водах Сердитого моря тоже обитал свой стременной маг, но он пользовался неограниченным доверием и уважением. Отцу и в голову бы не пришло обращаться с ним таким образом. Как же несправедливо! Если бы Зельдхилл был стременным магом любого другого океана, все сложилось бы иначе...

Дарриен что-то негромко произнес только для Зельдхилла, и тот, опустив взгляд, медленно побрел следом за своим князем. Идти рядом с княже всегда было почетно, но от его стременного все старались держаться подальше.

Дальше шествие продолжили веселые дельфины, за ними рядами шли воительницы, позади изгибались сирены... Вейни повернулась к отцу и прижалась к его груди, не в силах больше видеть водный мир без ее мага, каким бы прекрасным он ни был.

Подаренное зрение позволило увидеть все, даже то, в чем не желал признаваться Зельдхилл. Вейни была ему небезразлична. Он был невероятно одинок среди тех, кого мог именовать своим домом или хотя бы своим кланом, он казался прикованным к Дарриену, несвободным — и не хотел, чтобы кто-то делил его судьбу. Его глаза сказали Вейни больше, чем могли бы сказать слова, которые Зельдхилл рассыпал лихо, по большей части прикрывая истинные чувства.

Как прошел праздник, Вейни даже не заметила. Нис, завидев улыбку приближающейся Темстиале, скривился и шевельнул воду, похожг создавая себе водоворот для мгновенного перемещения, но Айджиан не глядя положил широкую ладонь на плечо наследника, и тот закаменел лицом и телом. Улыбаться не стал, но и недовольства не выказал. Пропадать с главного праздника Океании? Нис, хоть и прожил не одно тысячелетие, в чем-то оставался сущим ребенком.

Когда вода приветственно дрогнула и заискрилась, отзываясь привычным светом на просьбу Айджиана и даря возможность ши-саа дышать, на душе Вейни полегчало. Будто погладил кто-то очень древний и очень мудрый, обещая, что мир на месте и все будет хорошо.

Вейни задумалась, почему отцы-основатели в саду есть, а самого Балора нет? Хотя бы Айджиана, Балора Второго. Ведь он успокоил войны, регулярно гасит вулканы, уравнял в правах три главных океанских рода: ши-саа, бен варра и селки. Припомнила, что Балор — это даже не ши-саа, а нечто вроде духа воды, что воплощается последовательно в каждом из рода. Так и Нис, бывший благой волчонок, стал фомором, Балором третьим, когда Айджиан нашел и пригрел его, умирающего, на берегу.

Как это грустно, быть последним из рода... Как неправильно и несправедливо то, что творится с ее магом! Рабство, слава тебе Балор, отменили давным-давно! Вейни неожиданно возмутилась так, что посинела.

Она узнает все-все про магические привязки и способы избавиться от них. Мама права, ей нельзя быть слабой, и Вейни пообещала себе, что постарается стать равной тому ши-саа, которого полюбила.

— Мы уезжаем завтра, — холодно произнес отец, прерывая думы Вейни, и она молча кивнула.

Мама и так рвалась из столицы, отец наверняка бы еще пообщался с князьями Океании, пока была такая возможность, но медлить не стал.

— Так быстро? — протянула Темстиале неожиданно ласково. — Очень жаль, увеселения продлятся неделю, — поклонилась коротко князю Хейлиса. — Можно мне напоследок поболтать с подругой, ши-саа Виннеган?

Как она оказалась рядом, Вейни тоже не заметила.

— Дочь?

Отец посмотрел на нее так, будто сомневался, подруга ли ей глубоководная княжна. Вейни не хотелось общаться ни с кем, особенно сейчас, когда глаза наверняка блестели от непролитых слез, а сердце сжималось от муки, особенно с Темстиале, с которой придется держать лицо и ни в коем случае не выдать себя. Но не дело это, надо подхватить себя ластами, и Вейни ответила:

— Конечно, папа. А ты поговори пока с княже Артмаэлем. Извинись от меня, я ни в коей мере не хотела обидеть его отказом от свадьбы с его сыном.

Отец Темстиале и правда маячил невдалеке. Так, будто показывал, что не ждет разговора, но и не откажется от него.

Что дочь, что сыновья пошли в него яркой, вызывающей, надменной красотой. И даже излом с одной стороны рта был одинаков, только отец определенно был поумнее... или просто много старше.

Впрочем, старшего сына, что правил Аррианом в отсутствии родителя, Вейни не видела и ничего о нем сказать не могла.

Темстиале подхватила Вейни под руку и отвела в ту сторону, где на широкой беседке над обрывом сидели отпрыски лучших морей и океанов. Вид на Океанию с одного из огромных зубцов ее короны был потрясающим, Вейни бы любоваться, но она привычно напряглась от перекрестных, оценивающих взглядов, а потом вздрогнула от слов Темстиале:

— Что за убогий у тебя наряд? Ты же отказалась от помолвки, а не в раковину готовишься лечь. Приодеть бы тебя, деточка. Интересно было бы посмотреть, что у тебя за мама. Странно это, никогда ее близко не видела. Может, вновь беременна? Не мое это дело, но поговаривают, что она так недовольна стражами, что решила создать из сыновей собственное войско.

Вейни вспыхнула так, что на мгновение ослепла, и впилась ногтями в ладонь.

Как смеет эта глубоководная синекровка оскорблять ее родительницу! Она еле удержала себя от пощечины.

Мама просила вести тебя осмотрительно, быть сильной и мудрой. И как это сделать, когда хочется полезть в драку или разреветься?

Как себя повести? Как достойно ответить, тем более на глазах у всех? Съязвить про чужую семью? Спросить совета? Обругать?

А что бы сказал маг равновесия? «Ши-саа Наивность... Ши-саа Очарование», — чарующий голос Зельдхилла прозвучал словно въяве. И Вейни посмотрела на все ровно со стороны.

Высокая, уверенная в себе красавица Темстиале и посиневшая от обиды княжна Сердитого океана, что вот-вот расплачется как ребенок и убежит куда глаза глядят. Фыркнула от комичности ситуации, и обида уплыла с прибойной волной.

Темстиале продолжала озадаченно вглядываться в Вейни, явно не получая ожидаемой реакции.

Почему Тем так поступает?

Маг временами язвил, пряча боль. Только он это не со зла. А может, Тем так жестока, потому что в глубине души глубоко несчастна? И оказывает в чистоте любви потому, что сама любит с расчетом?

Мысли пролетели быстрокрылыми скатами. Вейни отринула сарказм из фразы, выцепила, как жемчуг из тридакны, главное, и ответила со смехом:

— Нет, до воинства нам ещё далеко! Но я рада, что ты это заметила.

— Что? Что заметила?! — та скрестила руки, свела брови.

— Что у меня очень большая и дружная семья. Не всякой ши-саа так везет, особенно княжеского рода. Хлопот хватает, но родители всегда помогают советом, братья друг за друга горой, а меня все любят и оберегают.

— Довольно! — топнула ножкой Тем, побелев до береговых ши. — Да ты... Ты!.. Ты самых простых вещей не понимаешь!

И снова Вейни подумала, что она в самом начале магического обучения, и вот, даже слова Темстиале не сразу поняла как должно.

— Ты права, я многое упустила, и теперь хочу наверстать, — произнесла Вейни от чистого сердца. — Уже договорилась, дома буду магию изучать. Еще хочу политику и борьбу, но это чуть позже.

— П... Политику? Борьбу?! Что ты несешь? То что, заболела?

— Нет, вроде бы нет. Но спасибо, что так волнуешься за меня.

Две молодые фоморочки рядом рассмеялись, не скрывая довольства, а посиневшая до черноты Тем убежала, кусая губы.

— Здорово она ее уделала! — донеслось до недоуменной Вейни. Кажется, это сказала Лейсун, рыжая княжна Лотмора. — Вейни, иди же к нам, тут особый кэ-тан, с пузырьками! И айстромчик, — подмигнула она, поведя в сторону синим бокалом с пьяненькой креветкой на краю.

Вейни, может быть, и подошла бы. Но тут откуда ни возьмись подступил Бараккау.

— Какая ты всё же... Умудрилась обидеть и меня, и сестру. Я ведь почти ощутил себя мужем, — печально обронил он, картинно поведя рукой широким жестом, а затем прижал ее ко лбу.

Аррианской княжич купался во всеобщем восхищении, его-то окружали взгляды от сочувствующих до восторженных. Замер, словно отдавая роль вновь рассвирепевшей Вейни.

Эта семейка явно не желает оставить ее в покое! Осьминог, сидевший на крыше беседки, вытянулся в струнку, опустил длинную трубу чуть ли не к уху княжича, дунул, а тот отмахнулся не глядя.

— Ты что молчишь? Ничего не хочешь мне сказать? — томно поиграл косичкой, на которой висела ее серебристая бусинка.

— Отдай мне жемчужину! — вырвалось у Вейни.

— Что?

— Не хотелось бы, чтобы что-то помешало твоим планам. Так отдай мне мою жемчужину, — ровно выговорила Вейни, перестав виноватить себя за чужую обиду.

— Конечно, Вей, — убрав улыбку и будто посерьезнев, ответил Бараккау, затем подмигнул и ушел в беседку, где на нем сразу повисло как минимум две незамужних ши-саа.

Третья усиленно старалась подлезть под занятые руки.

— Мое сердце разбито! О, это всё современные нравы! — томно распространялся Бараккау. — Я ей слишком много всего позволял, и вот результат...

В день отъезда Вейни поймала Бараккау в саду без его свиты, зато в окружении мелких рыбок, и напомнила о его обещании. Он уже не был томен и не был зол. Вел себя вежливо и не напоказ. Посмотрел на Вейни так, что будь это немногим ранее, она подумала бы о глубоком и сильном чувстве, на которое можно и ответить.

— Да-да-а-а, — протянул он, закинул косичку за ухо и отбросил щелчком особо надоедливую рыбку. — Вот так ши-саа может пообещать что-то и передумать. Не ожидаешь подобного от вроде бы неплохого фомора... или фоморки. Обидно, правда?

Вейни озлилась, растеряв всю симпатию к этому прохвосту. Приценилась, не содрать ли памятное украшение вместе с косичкой? Нет, не дотянется. Потерла руку, где вблизи колодца неожиданно прорисовалась память о маге. Бараккау это тоже увидел, аж в лице изменился.

— Мне показалось, или на твоей ладони вдруг появился цветок? Быстро же ты меня забыла. За кого же ты собралась? Кто к тебе посватался?! Или все выбираешь да выбрать не можешь? Да нет... Нарисовала? Сейчас сотру!

Бараккау схватил ее за ладонь до боли, привлек к себе, вцепился взглядом. Потер недовольно, но цветок засеребрился ещё сильнее, раскрылся, уколов тычинками неудачливый нос княжича.

Вейни вспомнила уроки брата, воспользовалась минутной заминкой и вывернула руку из цепких объятий княжича.

— Никого я не выбираю, и извиняться больше не буду! — звонко ответила она. — Отстаньте уже от меня с этими вашими женитьбами! Я… я… я выйду замуж только за Зельдхилла, вот!

Бараккау изменился в лице, рыбки испуганно разлетелись кто куда.

— За кого? За эту корягу? Это что, шутка?! Или ты хочешь, чтобы я взревновал?

— Ни в коей мере. Долгой и легкой волны вам во всем, княжич, особенно в помолвке, — ответила Вейни, коря себя за несдержанность. — Так как насчет жемчужины? — из вредности переспросила она, но недовольный Бараккау только фыркнул в ответ:

— Конечно!

Второй княжич Аррианской впадины пообещал ей, пообещал ее отцу, но... так и не отдал личную вещь, подаренную в знак помолвки.

Глава 5. Зельдхилл и семейное счастье

— А вы знаете, многоуважаемый Зельдхилл, что княжна Сердитого океана определилась с выбором своего супруга? — ласковый голос княжича изрядно раздражал и без того неспокойного Зельдхилла.

Ложь не к лицу высшей знати, как и магам. Отдает болью, забирает силу, укорачивает жизнь.

Значит, правда.

Заодно ярко-синий красавец помог выяснить причину неспокойствия — если девушка, каким-то образом просочившаяся к Зельдхиллу в сердце, оказалась неверна своим же словам и обещаниям, его нервозная печаль вполне обоснована. Хотя это значило лишь: она послушно выполнила то, что он ей приказал. А речам мага равновесия противиться трудно, почти невозможно. Однако сегодня, спустя три месяца после приезда из Океании, это понимание совершенно не радовало.

Поэтому обладатель крайне ласкового голоса сильно рисковал в данный момент. При общении с темно-серым, почти черным сейчас магом — сильнее некуда.

— Так знаете? — продолжил неуемный княжич, не удовлетворившись ледяным молчанием собеседника.

Все прочие разговоры враз затихли, даже Дарриен прислушивался с интересом.

— А вы знаете, княжич?

— Что? — не подвел Зельдхилла Бараккау.

— Что я изрядно занят, — Зельдхилл поднял тяжёлые веки и просверлил взглядом небезызвестного и крайне довольного рогатика.

Развалившись по другую сторону длинного княжеского стола, тот, не отвечая, нарочито заправил за ухо косичку с чужой жемчужиной.

— Поэтому если не желаете принять участие в эксперименте по оживлению мертвых, прошу меня не отвлекать досужими разговорами, интересными разве что планктону. То есть, простите, исключительно столичному планктону.

— То есть как оживление мертвых? Правда? А если я хочу поучаствовать? — подскочил княжич Теплого моря, теперь наверняка и Сердитого океана, определенно желавший изъесть магу все нервы.

— Это не самая изученная часть магического знания, — Зельдхилл смерил княжича своим обычным недружелюбным взглядом, но далеко не самым неприветливым. Вот станет князем, тогда можно будет и пободаться по-настоящему. — Однако вам я могу приоткрыть завесу тайны в самом прямом смысле. Мне очень нужен труп, а тут до отвращения много жизни. Вот если бы вы согласились поучаствовать в ином качестве, нежели наблюдатель…

Договорить ему не дали. Бараккау, бормоча проклятия, шустро подскочил, опрокинув тяжелое кресло.

— Ну нет так нет.

— Дружище Зельдхилл, — рассмеялся Дарриен. — Это было неплохо, неплохо, ты почти развеял мою скуку, — он сложил перед собой длинные пальцы. — Но я очень надеюсь на большее.

Зельдхилл бы посоветовал княжичу поостеречься, развлечения князя Теплого моря зачастую дорого обходились его гостям. Но ярко-синий Бараккау поднял упавшее кресло, извинился и вышел. Однако никуда не пропал ни в этот день, ни в следующий. Словно его не ждала дома молодая жена. Словно у Бараккау не было иных дел и забот, кроме как жевать гребешки, нахваливать пюре из бурых водорослей, попивать кэ-тан и разбирать нюансы вкуса зеленой и красной икры ежей Теплого моря.

Шла неделя, другая. Князь не отпускал своего стременного мага, а Бараккау продолжал ошиваться поблизости, как будто одного разговора на отвлеченные темы ему было недостаточно.

Маг его не игнорировал и не избегал, но общение не приветствовал настолько, что игольчатые зубы сами вытягивались из десен, привычно пугая придворных Теплого моря. Но не этого приблудыша.

Зельдхилл и без того не называл это место домом, а теперь вовсе перехотелось. Душа тянулась туда, в сердце царства, в столицу. Там у него была своя лаборатория, привычное и стойкое окружение, ежедневные переругивания с дядькой Скатом, молчаливое внимание сирены Лайхан, славословие голожаберного Мигеля и приятный испуг тюленя Маунхайра. Да и Нис еще признавал его за воспитателя. А главное — там было хорошее собрание книг, заботы о равновесии Океании и никаких приставучих синекровок всех мастей. Там даже его излюбленный маршрут для прогулок обходили стороной все, кроме разве что Ската…

И память о встрече с Вейни там тоже была.

Маг успел подзабыть, как и чем ему нравилась столица. Отсутствием мелочности, широтой души рода Балора. Он скучал даже по Нису! Обучение магии царевича тянулось почти два тысячелетия — до возраста взросления бога, пусть магическая сила в полукровке и дремала, выплескиваясь лишь от гнева или боли. Однако даже она была сильной и цельной.

Неизвестно, сколько Айджиан заплатил за обучение Ниса, но Дарриен не цеплялся к Зельдхиллу очень долго. Настолько долго, что Зельдхилл отвык от местной придонной мути!

В Теплом море все было мелочно, и фоморы, и цели, и даже приставания Бараккау.

Всякий раз, когда судьба уготовляла им с Бараккау оказаться за одним обеденным столом — а происходило это каждый день, так как стременной маг частенько обязан был присутствовать на трапезах князя и проверять его пищу — милейший княжич начинал свои пространные разглагольствования о семейном счастье и покорных женах. Зельдхилл старался не вслушиваться и не поддерживал разговор, но зловредное создание ярко-синего цвета не желало понимать намеков.

В такие моменты маг припоминал Маунхайра, отчетливо пугающегося каждого его слова, взгляда, даже вздоха, и на контрасте впечатлений терпел. Когда наставало время таких же важных послеобеденных бесед, где обсуждались чрезвычайно занимательные предметы вроде самой модной в этом сезоне длины ногтей или же последних татуировок рогов, Зельдхилл старался улизнуть поскорее. Все рассуждения Дарриена были похожи одно на другое, действительно серьезных вопросов что в присутствии, что в отсутствии гостей не бывало даже близко, и маг кожей ощущал, как истекает время его жизни в клепсидре Оси времени.

— А вы знаете, что теперь принято носить морскую звезду с левой стороны кафтана?

— Да что вы говорите! А я только сделал дырочку с правой! Ах-ах, какие растраты!

Кап…

— А вы слыхали, что водоросли едят и на поверхности?

— Да кто бы на это решился?! Благие елки! Всем известно, у верхних нет вкуса! Эти волки ничего не понимают в кулинарии! Наверняка перепутали наши водоросли со своей сухой хвоей! Ха-ха!

Кап.

— Признаюсь, я отдал сирене Шетайн десять розовых жемчужин за ночь. Разорительно, конечно, но это того стоило!

— Раз они ши-саа только наполовину, то и место их вполовину с ши-саа, чтобы голова подле бедра, ну, вы понимаете…

— Зря Айджиан даровал этим хвостатым свободу. Но ничего, зато в Теплом море ещё верны заветам предков!

— Кстати о прекрасных женщинах. Поговаривают: княжна Вейни счастлива с тем, кого выбрала себе в мужья. Вот счастливец!

— Но мы-то знаем это из первых рук, не правда ли?

— Ах-ха-ха!

Кап!

Зельдхилл разгибал сжатый кулак, выдыхал воду сквозь сжатые челюсти. В который раз повторял себе, что нет ему дела до среброглазой и светловолосой, слишком наивной, слишком простой ши-саа. Робкой, неуверенной, состоящей из одних недостатков. Слишком много болтающей и восхищающейся сущей ерундой. Открытой, очаровательной и… такой… такой!..

Маг равновесия поймал себя на том, что недостатки Вейни неожиданно превращаются в достоинства, а хваленая выдержка отказывает. И что он отсчитывает дни до конца гостевого месяца как до праздника.

Даже нового визита в Океанию Зельдхилл не жаждал так страстно, как отбытия невоспитанного наглеца Бараккау, приросшего к двору Дарриена, как актиния к моллюску. Теплое море давно стало прибежищем всяческих неприятных персон, которых изгоняли — по разным причинам — из собственных вод, но в последнее время столица очистилась, а двор сына Дуана загрязнился еще сильнее, да и над самим князем словно бы повисла нехорошая тень.

Угрюмые мысли в трапезной то и дело перемежались слабо обнадеживающими — скоро мерзкий слизняк уедет, будет радовать жену непосредственным своим присутствием (от этого делалось много хуже, но Зельдхилл привык смотреть правде в лицо), а ему останется терпеть переливание из пустого в порожнее, с завидным мастерством практикуемое Дарриеном долгие годы. Но к этому Зельдхилл привык. По крайне мере, так ему казалось.

Бараккау продолжал испытывать терпение мага исподволь, будто крадучись, не подставляясь впрямую, но не упуская ни единого случая, чтобы не обронить что-нибудь о Сердитом океане, княжеском семействе Хейлиса и о самой Вейни. Серебристая жемчужина вызывающе переливалась на его косичке у самого виска, нервно вздрагивала, словно не желая находиться на этом месте. И Зельдхилл ее вполне понимал.

Сердце его колотилось тревожнее обычного, губы дрожали, от рук шли магические завихрения. Нежное суфле опускалось, кэ-тан выстужало, и Дарриен пересадил Зельдхилла на другой край стола. Увы… Рядом с Бараккау. Княжич наверняка ощущал угрозу, но ощущение опасности не портило ни аппетит, ни настроение, а будто подзаряжало новыми силами. И Зельдхилл почти не удивился, когда услышал, что пакостник останется погостить еще и на второй месяц, «если милостивый князь Теплого моря соизволит дать разрешение».

Дарриен помолчал, в задумчивости рассматривая Бараккау как новый, весьма интересный для различных экспериментов экспонат. В последний раз он так глядел на звезду, у которой придворный ученый нашел зачатки разума и речи, что было совершенно невероятным. Ведь если существо моря говорит, следовательно, относится к роду бен варра. Его нельзя ни есть, ни убивать. Но пока это не запечатлено документально, с ним можно делать все что угодно. И несчастную ради эксперимента измельчили так сильно, что восстановиться, при всей регенерации этого вида, ей не удалось.

Сказать, что маг к концу месяца желал остаться с Бараккау наедине и хорошенечко поучить манерам — ничего не сказать.

— Как уеду от вас, с особым удовольствием передам княжне Вейни привет от вас, уважаемый маг, — Бараккау отодвинул от себя пустую тарелку и покосился на Зельдхилла хитрым глазом. — Вы ведь, оказывается, знакомы накоротко.

Зельдхилл скрипнул зубами, недоумевая, откуда такие сведения. Впрочем, естественно, что жена делится с мужем всем, даже подробностями встречи с одним магом, заставшим еще Балора Первого во здравии.

Дарриен тут же заинтересовался:

— О, старый плут! Отлучался-то всего на пару дней, а туда же, кто бы мог подумать, ай-яй-яй!.. Ну уж нет, прости, женихаться я тебя не отпущу, ты слишком нужен на своей родине. Где ежу родиться, там судьба свариться.

Князь любил приплетать пословицы и поговорки в стремлении подчеркнуть свою близость ко всем ши-саа вне зависимости от их рода.

Зельдхилл вздохнул, сердце посреди груди неровно трепыхнулось. Жениться он мог и без одобрения мерзких недалеких интриганов. Только зачем этих интриганов разубеждать? Но клятва приковывала к княжескому роду как мага, так и его возможную супругу. А теперь, когда Вейни находилась при муже, не было во всей Океании такой ши-саа, которую хотелось бы назвать своей женой. Ему и Вейни сейчас не хотелось назвать своей женой. В данный момент магу не хотелось вообще ничего. Разве прибить Дарриена или Бараккау.

Свой собственный холодный голос Зельдхилл услышал как со стороны:

— Не понимаю вашего интереса, княжич. Кажется, ваша личная жизнь сложилась более чем успешно, откуда повышенный интерес к чужой? — перевел взгляд на Дарриена, посмотрел так, как князь не любил больше всего, будто на недалекого малька. — Я вас уверяю, господин Дарриен, это какое-то неверно истолкованное обстоятельство. Все, что нас связывает с княжной Сердитого океана, это столкновение в коридоре, да прогулка после. Княжна, видите ли, соизволила заблудиться в трех волнах, что, разумеется, очень прискорбно. Кому-то досталась слабо ориентирующаяся жена.

Челядь хихикнула, Бараккау передернуло:

— Странно. Вы что, решили подработать проводником в столице? Не думаю, что это понравится вашему хозяину, — и ведь выделил это слово, плесень.

Зельдхилл равнодушно посмотрел на потемневший бокал Бараккау, думая, как легко мог бы отравить вино молодого рогатика даже не привстав, вообразил ждущую его Вейни и решил не расстраивать ши-саа Наивность вестями о смерти супруга.

— Эй, Зельдхилл! Чего уставился в его бокал, там отравы нет. Но ведь ты это так не оставишь? Ай-яй-яй, не теряй хватку, — Дарриен недобро глянул на мага. — Ответь ему так, как нужно отвечать наглецам в моем море.

— Я вижу здесь не наглеца, а только глупую мурену, — буркнул Зельдхилл, но князь не отставал:

— А я приказываю! А то, боюсь, мое здоровье сильно пошатнется без полной уверенности в тебе!

Ну что за ирония? Теперь вместо того, чтобы прибить Бараккау, придется как-то его защищать. Зельдхилл поморщился — и дёрнул же его благой желать ярко-синему ши-саа неприятностей!

— Что ж, раз наш гость более не увеселяет хозяйского взора, придется стать прямым проводником княжеской воли.

Зельдхилл специально ввернул упоминание хозяина — пусть думает, что именно княже развлекается за счет юного, смешного и дерзкого Бараккау, почти настоящего мужчины и почти настоящего собеседника.

Ярко-синий фомор побледнел от ярости и схватился за рукоять лежащего подле протазана. Неужели этого и добивался?

— Я жду! — поторапливал Дарриен.

Зельдхилла подкинуло с места. Он сцепил руки в замок, чтобы не тряслись и не пальнули заклинаниями почем зря.

Бараккау тщетно дергал рукой, намертво прилипшей к оружию. Зельдхилл медленно подошел и захватил вечно мерзнущими пальцами чужую теплую шею.

— Ваши выходки перестали быть веселыми, и мой великодушный князь намекает на расставание. Временное, разумеется.

— Н-н-нет, — с трудом прохрипел Бараккау.

— Не согласны на временное? Тогда можно организовать и вечное, — Зельдхилл ослабил хватку, и из горла Бараккау полилось:

— Да что ты несешь! Трупорез! Трупоед! Жалкий насмешник! Сразись со мной, как настоящий мужчина!

— Гость явно забывается, оскорбляя моего стременного мага. Я расстроен и мне так пло-о-охо! — простонал Дарриен, продолжая выкручивать руки Зельдхиллу и издеваться над Бараккау.

Челядь привычно захихикала, славя владыку Теплого моря...

Вытянул клыки и щелкнул ими возле уха княжича, всё ещё тщетно пытавшегося вытащить оружие:

— Вы слышали пожелание князя? Вспомните о манерах, извинитесь — да извиняйтесь уже! — и мы с вами продолжим воспитательную беседу…

— Нет! — Дарриен нахмурил красивые брови, как от скучной книги. — Нет, я хочу, чтобы ты с ним сразился! Давай же, Зельдхилл!

Маг вздохнул, втянул клыки и убрал руку от Бараккау.

— Князь желает зрелища. Для вашего же блага, постарайтесь его обеспечить.

Освобожденный Бараккау вздрогнул, явно сдерживая порыв броситься на обидчика безо всяких правил, но сдержался. Бежать не торопился, хотя сейчас это было бы самое разумное.

Громадная трапезная была частью еще более громадного дворца, выстроенного когда-то Дуаном. Переплетение на стенах синих и красных коралловых прожилок — родовых цветов князей Теплого моря — засияло сильнее по мановению руки Дарриена и магическому приказу Зельдхилла.

Гости и придворные отошли в сторону, слуги торопко убрали остатки пищи, сдвинули столы и вынесли стулья, освобождая место для боя.

На стоявшего как стоял, сонного на вид стременного мага и молодцевато размахивающего протазаном Бараккау таращились все, даже глазастые кальмары-посыльные, световые актинии на арках и каменные окуни-служки, сунувшие тупые морды в зал изо всех коридоров.

Красавец-княжич Дроун, сын Дарриена, внук Дуана, томно откинул гриву медно-рыжих волос, поймал пару восхищенных взглядов от фоморок, сморщился от вида Зельдхилла, вяло похлопал Бараккау и шепнул о чем-то соседу, показав жемчуг и определенно делая ставки на мага.

— Нападай уже, трус! — торопил синий красавец, вычерчивая своим оружием геометрические фигуры.

Зельдхилл даже засмотрелся.

Блестящая сталь переливалась на свету, вспыхивая под разными углами. Восьмерки превращались в круги, круги оборачивались косыми чертами диагональных взмахов, а Зельдхилл любовался и отступал. Отступал и любовался.

У себя в Аррианской впадине, может, Бараккау и был неплох. Зельдхилл наблюдал все новые вспыхивающие молнии и ускользал от прямых ударов. Может, княжич решил, что маги — не воины? Так Зельдхилл и сам не знал, кто он, но стременной маг Теплого моря не мог не уметь сражаться. Да еще дядька Скат натаскивал его чуть ли не против воли. Можно и вовсе отдаться на волю магии, но разве это развлечет княже?

Зельдхилл помедлил в защите, разрешив протазану сверкнуть серебром вплотную с его боком, и ши-саа ахнули.

— Да не тяни ты! — приказал Дарриен, переводя развлечение для дворни в наказание для княжича.

Тело стременного мага ответило легким звоном отпущенного напряжения, в ушах зашумело, мир замер, а раздражающий княжич размылся в бесформенное пятно.

Привычно скользнула под руку сила, с трудом перехваченная за секунду до того, как стать смертельной.

Пришлось войти в противоборство с самим собой, чтобы оружие вышло недостаточно крепким, а Бараккау не умер в первый же миг.

Вышло плохо. Зельдхилл слишком сильно отбил очередной удар, и оружие Бараккау вырвалось из его рук, очередной красивой спиралью блеснуло в воде — и заскрежетало по полу, а копье мага продолжило свое движение. Еще немного, и княжич закончит свою жизнь, как крупная рыба, нанизанная на острогу.

Зельдхилл, преодолевая боль во всем теле, повис на копье, направляя его под ребра княжича вместо его сердца. От хруста костей ши-саа вновь выдохнули и зашептались о бездушии стременного.

Дарриен разочарованно вздохнул, когда опрокинутый и пришпиленный к полу Бараккау зашипел от боли и обманутых ожиданий. Упавшего на княжеский пол трапезной часто уносили уже трупом. Быть трупом княжичу не хотелось, но извиняться он не спешил или не мог.

— Зельдхилл, не понимаю я тебя! — скривился князь, увидев, что Бараккау шевелится. — В тебе проснулась жалость и сострадание? Так спой им колыбельную и дерись порядком! Жабры за жабры!

Маг передернул плечами, ослабляя наваждение нового приказа. Только петь ему и не хватало, пусть и обращаясь к собственной жалости или состраданию.

— Уважаемый князь, ваше приказание было воспринято мною совершенно серьезно. Но беда не во мне, — маг пошевелил копьем, вода помутнела, Бараккау ещё сильнее побледнел и заскулил, радуя Дарриена. — Противник не подкован в магии, самонадеян и замедлен. Я не смогу сделать сражение интересным в одиночку.

— Ску-ка! — Дарриен недовольно выпятил нижнюю губу. — Скука, Зельдхилл! Почему я должен пощадить недалекого?

— Потому что это грозит некоторой политической неловкостью. Пусть подрастет, потренируется. Вот через пару лет можно будет продолжить.

Дарриен мягко улыбнулся — весь в отца! — ему всегда нравились определенные сроки, особенно для наказания или смерти неугодных.

— Ладно-ладно, хорошо! Я тебя понял! Не занудствуй, можешь его не убивать, только повреди что-нибудь посильнее.

Дышать стало несравнимо легче, тиски боли разжались: так долго пренебрегать прямым приказом было непросто.

— Как скажете, господин Дарриен. Я охотно тут приберу, господин Дарриен, — и пока тот не успел возразить, Зельдхилл потащил Бараккау к выходу.

Княжич взвыл, цепляясь за копье, скользкий пол и встречных ши-саа, а потом обмяк и замолчал. Это было со всех сторон к лучшему.

Дарриен препятствовать не стал и проводил словами:

— Ты разочаровал меня. Вышвырни его из моего моря. И сам на глаза не суйся, пока не позову!

По всему выходило, что Зельдхилл должен Бараккау еще и благодарить. Маг, не отрываясь от копья, подхватил полоску княжеской ткани, сунутой в руку коричневым скатом, и покинул трапезную.

За покоями дворца можно было как идти, так и плыть. Зельдхилл любил по большей части ходить, но Бараккау полетел за ним, как пойманная добыча, обильно пачкая воду кровью. Не хотелось обдирать спину княжича о камни и кораллы…

Кровило и без того сильно, темные колючие кусты у входа в дом мага втянули примеси, очищая и холодя воду. Распахнули полукруглые двери и, понимая состояние хозяина, подставили широкую лавку. Зельдхилл закинул на нее княжича, та страстно оплела лежащего водорослевыми ремнями и резво поплыла в лабораторию, загребая четырьмя широкими ластами.

Проходя по длинному коридору, Зельдхилл ощущал затхлость воды и подумал, что давно пора разломать уже фильтр-камни, прополоскать их и вновь положить по углам для роста. Но магию на подобную ерунду тратить не хотелось, заводить служку — тем более.

Белели черепа на стенах, оставшиеся еще со времен Блэклина, зажигали красным глазницы по мере того, как к ним подходил Зельдхилл. Сложенные, словно руки наперекрест, кости загорелись белым огнем. Светильники оказались на удивление стойкими и пережили не одно тысячелетие. Менять их не хотелось, незваных гостей они отпугивали достойно. Лучше был только ходячий скелет, но он не выдержал пары тысячелетий службы и распался: согнулся однажды в поклоне слишком сильно, доведя до обморока княжеского посыльного.

Стол дождался появления хозяина, шевельнулся, словно хвостиком дернул, немного опустился и замер, превратив ласты в ножки. Потолок от взгляда мага загорелся ослепительно-белым, освещая заваленный пробирками, минералами, частями рыб и остро блестящими инструментами зал.

Вытащенное из бока красавца копье сложилось в кольцо и вернулось в руку мага, а вот протазан Бараккау, насколько успел завидеть Зельдхилл, подхватил какой-то шустрый юнец. Если князь разрешит, останется у него, нет — будет украшать полосатые сине-красные стены трапезной, где уже висит оружия на небольшую армию.

Круглые раковины закрывались и открывались, торопливо очищая воду.

Найдя более-менее подходящую кость на полке, Зельдхилл, примерившись, приложил ее к боку княжича. Может, его тело восстановится само, а может, и нет, проверять не хотелось. А скособоченный супруг Вейни не нужен.

Кость оказалась китовой, быстро растворилась, бесследно втянувшись в тело, соединила ребра и восстановила порванные копьем мышцы.

Бараккау неожиданно быстро распахнул глаза, зажмурился от белого света и забился со всей полнотой молодых бестолковых сил. Зельдхилл проверил ремни-водоросли: те держали крепко. Отступил на шаг и отвернулся к полкам.

— Где я? Что я? Как?! Отпусти немедля! Что это ты задумал?! — заозирался Бараккау.

— Помнится, некоторое время назад род моих занятий не вызывал у вас никаких вопросов, — бряцая за спиной инструментами, произнес Зельдхилл.

— Что-о-о?.. — Бараккау дернулся так, что прочные ремни затрещали.

— Какой живой интерес к собственной судьбе!

Зельдхилл присел на табуретку за спиной княжича, и тому пришлось выворачивать голову и скашивать глаза. Закинул ногу на ногу, отряхнул полы кафтана и насладился чужим паническим пыхтением.

— Порядок моих действий неизменен: обезвредить, обездвижить, обесценить.

— Обесценить?

— Вырвать сердце. Силы темного мага тают быстро, а тут бесплатный деликатес.

Бараккау вывернул голову еще сильнее и сглотнул:

— Чье сердце? Кто деликатес?!

Зельдхилл отряхнул манжеты, закатал рукава и продолжил:

— Вы. Подкреплюсь тем, что годно в пищу, а прочее выброшу на задворки. А, чуть не забыл: для начала вырву язык, чтобы искра ваша помнила про необходимость вежливости. Жаль, души нынче не перерождаются, а то был бы опыт на следующую жизнь.

Ярко-синий фомор стал небесно-голубым и замер, мелко подрагивая.

— Ну и, желательно, лишить возможности к размножению. Надеюсь, детишек вы уже завели. Сначала заморозим, — Зельдхилл охладил взглядом пах красавца. — Потом отрежем.

Маг меланхолично зажевал гребешок. Белый, овальный, намекающий. Подобная закуска всегда была наготове — сил у серого мага уходило изрядно даже на обычную жизнь ши-саа. Повернулся к Бараккау, который сначала вытянулся, а потом истошно завопил, изгибаясь и стучась головой о лавку, полюбовался на него, вздохнул.

— Успокойтесь уже, любезнейший. Это был всего лишь гребешок, а не то, что вам крайне нужно или с испуга померещилось.

Бараккау резко перестал орать.

— Призываю вас впредь быть осторожным в выборе слов: отдельные особи не обладают чувством юмора.

— Это, например, вы?

— Скоропалительный вывод, пусть и не лишенный подоплеки. Итак, многоуважаемый гость Теплого моря, князь Дарриен передает вам свои наилучшие пожелания и отказывается продлить время визита. Я советую вам не приближаться к границам его владений, когда князю бывает скучно, он склонен забывать о милости, даже объявленной во всеуслышание. А кельпи очень любят жевать ши-саа любого рода и звания, особенно если у них вспорот живот и переломаны ноги.

— А скучно ему бывает часто, да-а-а? — заморгал Бараккау. — Пожалуй, я должен повиниться…

— Пожалуй, должны. Но мне нет дела до вашего запоздалого раскаяния. Жене расскажете.

К тому же собственное поведение уже казалось магу сущей глупостью.

— Но я все же хочу сказать! Вейни, она ведь…

— Хватит! — вскинулся Зельдхилл и заткнул рот княжича магическим кляпом. — За этот месяц я пресытился вашими речами. А будете впредь полоскать ее имя, расстанетесь с языком навсегда. В живых я вас оставил только из-за того, что даже такое безмозглое создание когда-нибудь может быть полезным для Океании.

Гаденыш извивался и пытался сорвать кляп, который маг наложил излишне торопливо и неровно. Зельдхилл щелкнул пальцами, и на широкий лоб княжича прилетел тяжелый медный грузик.

Повязал на запястья оглушенного Бараккау полоску ткани поверх водорослевых оков, позвал стражей, указал на красно-синий с золотой нитью княжеский пропуск — и приказал отволочь бесчувственное тело к ближайшей границе.

Стражи опасались задавать вопросы и озирались испуганно, что грело. А Вейни… Зельдхилл остановил их, подержал в ладонях серебристую жемчужину, подавил желание сорвать с косички Бараккау…

Пусть наслаждается своим синим семейным счастьем. Если сиятельный князь Теплого моря и припомнит стременному магу невыполнение приказа, то это не слишком высокая цена за покой отдельно взятой ши-саа.

Зельдхилл проводил взглядом стражников и вернулся в свой дом, темный, мрачный и одинокий.

Спиралька из нефрита, совершенно не магическая, перекатилась по груди словно бы недовольно. Зельдхилл поймал это материальное воспоминание, неуемное, как его хозяйка, сжал в руке с желанием сорвать и отбросить прочь…

«Мы обязательно встретимся!» — зазвенел в памяти чистый голос, и он отпустил руку. Выкинешь этот подарок — так явится подарить еще один... Теплое море хранило многие сокровища, хранило ревностно, но не от мага, которому редко перепадало столь щедро подаренное князем свободное время. Он припомнил, где и когда видел особые, невероятно прекрасные, истинно серебристые жемчужины, и понял, кто достоин носить подобное. Он сделает отдарок просто потому, что должен это сделать.

Разумеется, только за-ради равновесия.

Глава 6. Зельдхилл. Княжеский нарок

На очередной, сверхсрочный вызов к Дарриену Зельдхилл явился в состоянии духа, плавно переходящего от плохого к отвратному.

Князь долго рассматривал своего стременного, почти карманного мага, словно пытаясь по-новому прочитать старую, затертую книгу. Покачивал ногой, морщил щеку. Явно что-то удумал, но прежде чем Зельдхилл решил прервать тишину, высказался словно не о том, о чём хотел:

— Флайборн хочет учиться магии.

Вышло неожиданно.

— Это тот ши-саа с оттопыренными рогами, что досаждает мне уже который день? — кисло поинтересовался Зельдхилл. — Вы уверены?

— Как подумаю о просьбе его родни, так плохо становится.

И скривился, протянув ключевую фразу. Зельдхилл повел головой, ощущая удавку клятвы; задрал голову, рассматривая потолок, поросший актиниями, очень надеясь, что вышло не слишком похоже на закатывание глаз.

— Моя первейшая обязанность — заботиться о вашем здоровье. Так неужели вы хотите тратить мое время…

Это было зря. Расслабился Зельдхилл после посещения столицы, ой как расслабился — после общения с теми, кого мог называть приятными для себя ши-саа различных конфигураций: в конце концов, «ши-саа» при царствовании Балора Второго плавно перешло из обозначения двуногого говорящего, то есть разумного, просто в уважительное обращение, навроде господина или…

— Как распоряжаться твоим временем — решать мне! — рявкнул сын Дуана, перебивая мысли мага.

Они были одни, значит, князю можно не держать лицо.

— Разумеется, мой князь. Чего изволите?

— Обучения, я же сказал! У Флайборна есть магический дар.

…и еще очень показательное имя, чуть не вырвалось у Зельдхилла.

— Он еще совсем ребенок. Меня крайне боятся дети и животные. До икоты.

— Это плохо, Зельдхилл, плохо. У меня могут появиться внуки, как же ты будешь выкручиваться, мой бедный маг? — почти по-настоящему посочувствовал Дарриен.

Зельдхиллу снова захотелось изучить потолок, возможно, исследовать его до мельчайшего скола и описать в отдельной книге, только бы не длить глупую беседу.

— Смею вас уверить, уважаемый князь, столь тесное присутствие мага в жизни юных княжичей необязательно.

В жизни Дроуна он не участвовал вовсе, чему был несказанно рад.

Дарриен просверлил его взглядом, будто выбирал, какую часть неудачной скульптуры отколоть, чтобы общий вид не столь раздражал, и выдал сварливо:

— Ты берешь Флайборна в ученики, мой тебе княжеский наказ. Изволь исполнять, иначе мое здоровье пошатнется! Деньги за него отдали сполна, а сам Флайборн ради обучения даже стал моим подданным!

Раздражение у князя перешло в гнев, словно он был недоволен тем, что ему добровольно отдали — и подданным, и деньгам — лишь за счастье учиться у его мага. В прошлые разы были только деньги, и Зельдхилл умело выкручивался от обязанностей ментора.

Ничего необычного в разгневанном Дарриене не было, но на Зельдхилла снова опустилась тоска. Насколько все-таки нелепая ему досталась привязка! Князь видел в стременном маге лишь громоздкое, древнее оружие, которое надо хорошенько лупить по бокам, чтобы оно хотя бы чихнуло в нужном направлении, не то что выпустило гарпун.

Дуан, пусть он никогда не выйдет из мира-под-водой, отдавал приказы тоньше и изысканнее. Хорошо, что его сын не понимал мощи Зельдхилла. К примеру, все эти фразы о том, что Нис, приемный сын Айджиана, Балора Второго — бывший благой ши Дома Волка и вообще не истинный фомор, хотя родство, как и сила, передавались у Балоров вовсе не по крови, что настало время править достойнейшим, то есть князьям Теплого моря…

Эти пакостные разговоры вкрадывались в общую пустую болтовню все чаще, звучали все громче и тревожнее. Да и гости ко двору приезжали самые разнообразные. Мелькнула пару раз Белейшая, потом кто-то незнакомый из темных. И если Теплое море всегда служило пристанищем белых магов, то прошлый визит самой Банзеллины закончился неудачно, да и черных магов здесь не водилось не одно тысячелетие. Однажды Зельдхилл чуть было не кинулся вперед — настолько незнакомый фомор, беседующий с князем Теплого моря, показался крутостью рогов и статью схож с дядькой Скатом!

Открыто использовать силу серого мага против рода Балора было возможно, но, по счастью, пока Дарриену это в голову не приходило.

— Как скажете, уважаемый князь, — Зельдхилл додумал свое, дождался окончания многословной княжеской речи и поклонился. — Ваша воля.

— Вот именно! Моя, — голос Дарриена стал отвратительно ласковым. — А если твой ученик сбежит в первые же дни, ты сильно расстроишь меня, Зельдхилл! И виноваты будут оба!

— Обязательно учту это, — склонился маг еще глубже, пряча шипение.

Возможность довести Флайборна до икрометания и быстрого побега отпадала. Зельдхилл разогнулся, еще раз решив, что поклон — это прекрасная зарядка, и пошел прочь.

— Иди выполняй приказ и не досаждай мне по пустякам. Слышал?! — донеслось уже в спину.

— Отчетливо, разборчиво и внятно.

Акулы привычно вздрогнули, завидев вышедшего стременного мага. И были они не одни. Юный улыбающийся фомор с развесистыми рогами ожидал Зельдхилла, подпрыгивая на месте то ли от нетерпения, то ли от радости. Скакнет, зависнет от счастья, опустится на дорожку — и опять подскочит.

Зельдхилл оглядел недомага, сердито разгладил перевесившийся кушак и признался только ему:

— Еще один лоботряс на мою многострадальную голову.

— Вот мы и встретились снова! Попутной вам волны, господин маг! — жизнерадостный вопль ввинтился прямо в ухо.

— И тебе того же, дитя, — процедил Зельдхилл, и набежавшая на Флайборна волна, ставшая попутной, обхватила и унесла. — Желаю легкой доро-о-оги!

Единственное, что маг не учел в своем пожелании, так это цель Флайборна. Юный фомор отчаянно стремился попасть не домой, а именно к нему.

По возвращении в свою вотчину мага опять оглушил настойчивый вопль:

— Как здорово вы придумали! Я только не понял, зачем нам было разделяться, ну?!

— Затем, что ваше появление в моей жизни неожиданно, а сюрпризы я не люблю и предпочитаю многократную проверку даже там, где проверять не принято.

— Как вы говорите-то умно! Ну прямо как мой батюшка-водомер! — с энтузиазмом безголовой и крайне активной личинки продолжил мажонок.

Черный мажонок, с отвращением заметил Зельдхилл, оценив ауру.

— Какое счастье! Я поражаюсь вашим сравнениям.

— Да, правда?

— Разумеется, мой ученик, — продолжал плеваться ядом Зельдхилл. — Боюсь, даже наш великий царь, Балор Второй, не сможет их оспорить.

— А он захочет?

— А вы как думаете? — отодвинул его Зельдхилл и вошел в свои покои. Обернулся, посмотрел в несчастные глаза Флайборна и добавил: — Ради древних богов и отцов-основателей! Подумайте еще раз, нужно ли вам обучаться именно у меня и почему именно у меня. И лишь потом доложите мне о результатах. Сроки наш светлейший князь не обозначил. Столетием раньше, столетием позже, — и замкнул черные колючки входа. Все равно на ближайшие две недели княже озадачил его совершенно другими делами.

Флайборн не уходил.

Через четырнадцать дней отсутствия Зельдхилл вновь обнаружил похудевшего и поголубевшего мажонка под собственной дверью.

— Юноша, вы определенно поели и подумали плохо и не то! — подобный тон замораживал рыб на плаву, но не подействовал на Флайборна.

— Я хорошо, очень хорошо подумал! А не ел, так это… чтобы с вами не разминуться. Я хочу учиться, учиться у вас, ну! Потому что вы лучший!

— Да с чего вы это решили?!

— Я точно знаю, — лоботряс, не смущенный холодным приемом, заулыбался. — Я вас встретил, когда еще маленький был, вот. Но уже тогда решил, что буду магом! Вы сами сказали, что я смогу доложить, так я готов!

— Что-то я не то и не тем говорю, — вздохнул Зельдхилл. Оценил невеселый вид Флайборна и произнес: — Заходите уже ради всего, что вам дорого.

Зельдхилл обреченно приказал колючкам пропустить гостя. Беседовать лучше не на пронизывающих до костей течениях, а дома, возле стены с особо теплыми камнями, с кружечкой кэ-тана.

Флайборн заскочил внутрь, и Зельдхилл запоздало понял, что шустрый мажонок именно того и ждал! Пока маг заявится домой слишком усталым для споров. За это юношу можно было слегка уважать — ровно пять минут, которые Зельдхилл отвел ему на рассказ.

— Итак, я вас слушаю. Напоминаю, причина должна быть веской.

— Да вы сядьте сначала, а то ведь я долго говорить буду, вот!

Мажонок старательно отряхнул сапоги, сразу распознав нужную губку в прихожей, а потом еще разулся следом за хозяином. Маг развязал кушак, стянул тяжелый кафтан и повесил его на крючок. Флайборн повторил, благо дополнительный крюк имелся. Определенно, разум у мажонка включался избирательно: что маг его видеть не рад, за две недели не дошло, а что вести себя следует аккуратно — с полволны подхватил.

Когда Флайборн отыскал гостиную и сдвинул там кресла, маг возмутился:

— Да не тяните время! Ознакомьте меня со своей историей, я уверен, неубедительной, и плывите себе дальше. Темнеет зимой быстро, еще акулы дикие попадутся… На моей совести достаточно смертей, лишней не надо.

Сказанное не оттолкнуло: Флайборн закивал, уселся и нетерпеливо заерзал на своем кресле.

Зельдхилл едва сдержался, чтобы не застонать, однако сидячая поза обещала отдых, за напитком идти не хотелось, а выпить мечталось. Время в погоне за огромным кальмаром, зловредным и полным магической мощи, прошло быстро. На этого зверя можно и нужно ставить ловушку, но Дарриену вновь было «ску-у-учно»…

— А давайте я вам кэ-тан заварю, а? Я умею, вот, я лучше всех в семье его завариваю! Вы точно не пожалеете, — мажонок искрился энергией, ёрзал и порывался то ли встать, то ли пересесть, то ли помчаться на кухню.

Зельдхилл даже позавидовал запасу юношеских сил. Впрочем, Флайборн и не тратил их на очередное развлечение Дарриена.

— Давайте, юноша, вы осчастливите меня своей историей, а потом пойдете заваривать кэ-тан кому другому?

— Но вы же устали! Нет-нет, погодите. Вот, засекайте время, я быстрее, чем за пять минут смогу. И вкусно! А потом камни-мусорки почищу, фу у вас, а не обитель темного мага!

Отговаривать улетучившегося гостя было поздно. Кричать ему вслед Зельдхилл не стал потому, что кричал очень редко. Вернее, вообще никогда. Повел носом — и правда душновато и пыльно сверх меры.

— Хорошо, пять минут ровно, — прошептал он, чтобы хоть номинально остаться главным в собственном доме. — Имейте в виду, юноша, чувствую время я прекрасно.

Как ни странно, Флайборн услышал.

— Сейчас-сейчас! Я сейчас! Вы же устали, отдохните пока с дороги! — залетел в комнату, схватил подушку и подсунул под колени Зельдхилла. — И ноги повытяните, у нас бабушка всегда так сидит!

Зельдхилл задумчиво оценил свое сходство с неизвестной бабушкой и пришел к выводу, что тут незнание к лучшему. Если та бабушка уж совсем развалина, пришлось бы обижаться, а это тоже требовало душевных сил, коих у мага не наблюдалось.

— А у вас есть покрывало? Или плед? Вот, я знал, даже у вас есть!

Зельдхилл думал уточнить, что именно означала фраза «даже у вас», но решил оставить и этот вопрос неосвещенным. Сиделось тепло и удобно, усталые ноги приятно гудели, мягкий моховый плед настраивал на мирный лад.

Пытаясь не уснуть прямо на месте, Зельдхилл принялся отсчитывать время и думать, отчего это он позволяет доставучему юноше так лихо распоряжаться в собственном доме.

На исходе пятой минуты в комнату вернулся запыхавшийся планктончик, принеся поднос с горячим кэ-таном и одновременно ответ. Флайборн лучился желанием добра, и гнать его было все равно, что выгонять из дома приблудного щенка рыбы-собаки, доброй, большеглазой и беззащитной.

— Вот-вот, держите, только осторожно, он горячий! Попробуйте, попробуйте! Вкусно, ну?

— Отойдите от меня и сядьте! Я все-таки надеюсь с вами побеседовать, — маг отхлебнул напитка. — Действительно, вкусно. Итак?

— Ой, да! Я и забыл, сейчас, — Флайборн примостился на краешек кресла напротив, нервно пряча руки в широкие рукава. — Я же про то, что вы самый лучший маг, да.

— Докажите, ради светлого Луга и темного Ллира, ваше самонадеянное утверждение! Или хоть попробуйте объяснить, что заставляет вас так говорить.

— Ничего не заставляет! Я сам сразу это понял!

— Давайте уточним, юноша, сколько вам было тогда лет? Я должен понять, с чем мне бороться: с детскими сказками, отроческими мечтами или юношескими предрассудками.

— Это не так давно было, лет пятнадцать тому назад. Мне еще десяти не исполнилось, но магом я уже тогда хотел стать, — Флайборн скромно улыбнулся. — Я слышал, что нужно подойти к колодцу магии, ну, и задумал такое. Наша семья не из последних, а князь часто брал отца в столицу на праздник, вот.

Подобное начало ни о чем Зельдхиллу не сказало. Мало ли в его жизни было праздников освящения воды? Мельтешение ши-саа, бен варра или селки… И когда он умудрился впечатлить этого мальчика? Маг попенял себе и нахмурился, делая вид, что вспоминает. Разматывать пятнадцать тысяч праздников в памяти не хотелось и не моглось.

— Вы хоть представляете, как задуманное вами было опасно?

— Теперь понимаю. Но тогда я же совсем маленький был, — он опустил голову. — Поэтому сразу, как мы со свитой приблизились к колодцу, стал протискиваться к первым рядам. Взрослым было не до меня. А вы впереди стояли, вы же маг, да еще какой, самый лучший! — глаза Флайборна загорелись восхищением.

Зельдхилл поднял руки в немой просьбе остановиться.

— Я понял, юноша, пожалуйста, дальше. А потом?..

— А потом я обошел нескольких других магов, а вас не смог, — Флайборн залился краской до корней рогов, ярко синея. — Вы меня за плечо схватили, прямо рука как камень опустилась!

— Как из этого следует, что я самый лучший маг?

— А это из другого следует, не обижайтесь! Кто-то с вами рядом сказал: «Ну сгинул бы малёк, кто их считает, может, стихия позвала. Зельдхилл, зачем остановил?»

Флайборн передразнил кого-то басом, но басовитых магов было в Океании много, это тоже не стало зацепкой для памяти Зельдхилла. Зато за себя стало неловко: сколько лет на свете живет, а не вмешиваться всё не научится.

— Не я, так кто другой бы вас остановил…

— А вот и нет! — Флайборн азартно вскинулся. — Никто не стал! Вы тогда сказали, что умирать зазря и мальку обидно, а в колодце магии — ещё и мучительно! А потом тот маг спросил: чей я, чтобы родителям неприятности устроить, а вы сказали, что раз вы меня поймали, то я — ваш, и пусть тот дядька попробует тронуть! Ваш!!!

Зельдхилл проклял собственную неуемность и длинный язык.

— Если это единственное доказательство, то его недостаточно.

— Я даже с царем рядком постоял, а вы ему сказали: молодые маги рвутся к волшебству и это надо поощрять, а он меня по голове похлопал! — Флайборн лучился восторгом, как подводное солнце. — И потом вы меня с рук на руки папе отдали, а до того я с вами полдня шатался и все грузики на кушаке пересчитать успел! Вы же сказали, что я ваш! Вспомнили?

— Нет.

На полминуты в комнате повисло молчание. Флайборн переводил дыхание и то синел, то бледнел; а Зельдхилл осознавал глубину пропасти, в которую ухнул самостоятельно и безо всяких проклятий.

— Вы меня теперь выгоните? — голос юноши звучал надтреснуто и отчаянно. — Я очень хочу у вас учиться! Мне и князь сказал, что если вы меня возьмете, то можно, то значится, нужен. Он даже рассмеялся!

— Князь… и смеялся? — переспросил Зельдхилл. Холодок прошелся по спине.

— Еще как!

Раз ему не нужен такой ученик, то и Дарриену, может статься, такой подданный будет не нужен. Зельдхилл живо представил, как его натравливают на этого неумеху…

Вышло быстро, красочно и кроваво.

— Так вы меня выгоните? — всхлипнул мажонок.

— Не разводите тут добрую соленую воду своими слезами, юноша! Я нарушил равновесие вашей судьбы, мне за это и расплачиваться, так что моим учеником вы станете. Однако я уверен, что вскорости вы перемените свое мнение. Поклянитесь, как только я перестану быть для вас самым лучшим магом, вы меня покинете. Тихо, мирно — и у княже вопросов не будет.

— Клянусь! — заторопился Флайборн.

Вероятно, усталость брала свое, и потому закончил маг свою речь как-то неправильно.

— А еще клянитесь, что вы останетесь свободным магом на протяжении всей своей жизни, посвященной равновесию в Океании!

— Клянусь! — еще более радостно выпалил Флайборн. — А еще я, ну, уже попросил у старых богов стать настоящим магом, вот!

Зельдхилла пробила дрожь. Уберег ли он ученика от собственной судьбы, непонятно.

— У всего есть две стороны, даже у солнца. Однажды один юный ши-саа, еще моложе вас и, возможно, глупее, тоже попросил у судьбы стать великим магом… — он замолчал, прикрыв глаза.

— И что, ну? — сразу поинтересовался Флайборн. — Получилось?

— Получилось. Только цена оказалась непомерной, а расплата бесконечной, — Зельдхилл хмыкнул. — А один неразумный князь пожелал получить артефакт всевластия.

— Получил?

— Юноша, вы задаете неожиданно одинаковые вопросы. Получил, — почти без злорадства ответил Зельдхилл. — Но вот беда, подобной силы артефакт выпивает душу, и владеть им князю выпало всего ничего. Но желание свое он исполнил…

Маг немного погрелся в ощущениях исполненной мести, а затем поперхнулся, подумав, что о судьбе князя Дуана он доселе не говорил никому даже мельком, и перевел разговор, зная, что запоминается всегда последняя фраза:

— А что имя твое означает, тебе известно?

— Оно похоже на название смелой и глупой рыбешки, что сама лезет хищнику в пасть, — доложил Флайборн, забирая чашку из рук мага. — Но, как вы сами любите говорить, у всего есть две стороны. Мое имя можно прочитать на древнем как «крыло, летящее на свет».

Спорить тоже не хотелось и не моглось, так что Зельдхилл просто прикрыл глаза. Кроме подозрительно доброжелательного юноши, были проблемы посерьезнее.

За эти две недели Дарриен определился, чего именно хочет от мира и Зельдхилла.

Нынешний княже делал то, что никогда не делал его отец Дуан, куда более умный, дальновидный и расчетливый. Он сеял вражду, плел интриги, готовил союзников, обещая им златые горы и неограниченную власть. Владыка Теплого моря определенно метил на трон богов, усидеть на котором ему было не под силу. И смести девятой волной при этом могло не только князя, но и половину Океании.

Может, и худшую половину, но все одно, это не к равновесию.

Глава 7. Зельдхилл. Придворные развлечения

Зельдхилл загрузил Флайборна как домашними, так и магическими делами, чтобы времени на прогулки, посещения трапезной и вообще явление на глаза князю Теплого моря не осталось. Какие мысли придут в голову Дарриену касательно ученика своего стременного мага и степени его обучения, Зельдхилл мыслить не хотел. Он был бы рад вовсе не думать о своем и не вникать чуждую ему беседу, но, выслушав примчавшегося ската, дергающего острым хвостом и пускающего искры, князь раздраженно выкрикнул:

— Сбежали? Как посмели?!

Свита забурлила как во время паводка, и среди этой грязной пены вновь всплыли имена Лиусты и Тейбёрна, что крутились в речах и суждениях не один день. Тейбёрн, ши-саа уважаемого лотморского рода, не так давно попросил руки Лиусты из тепломорских селки. Юноша обещал любой выкуп, грозился даже стать подданным князя, но Дарриен отказал наотрез.

«Нечего портить кровь ши-саа, — с мягкой улыбкой пояснил Дарриен неразумному. — Не приведи Ллир, детки пойдут в род Лиусты, а то и вовсе сиренами обернутся». Широким жестом предложил взять в жены любую чистокровную ши-саа Теплого моря.

Видать крепко любил Тейбёрн, раз на словах поблагодарил за щедрость, а сам решил выкрасть любимую.

— Что?! Здесь всё принадлежит мне! — Дарриен стукнул об пол фамильным трезубцем, а попал по хвосту жалобно пискнувшей мурене. — И всегда принадлежало моему роду!

Зельдхилл хотел было напомнить, что когда-то «всегда» Океания принадлежала одним только селки и бен варра, а диким предкам княже — лишь горсть земли под сенью пальм, но привычно смолчал. С доброго князя сталось бы вывести русалок, майнтлин, тюленей, акул и прочую разумно-говорящую живность, лишь бы ничто не угрожало полноте его власти.

— Балор Первый, завоевав океанские просторы, сразу поставил на место этих хвостатых! — продолжал князь горячие речи, не собираясь прикручивать фитиль пафоса.

Зато Балор Второй приравнял селки и бен варра к ши-саа, за что Зельдхилл нынешнего морского царя от души уважал. Попытался тот даже ши-айс приравнять, выдернув их за-ради этого из-под ледяного панциря, где они тихо сидели, от души потрёпанные когда-то Зельдхиллом, не одну тысячу лет. Однако ледяные дикари не проявили ни капли благодарности и тут же попытались завоевать Океанию, за что были повторно заточены в своей ледяной темнице «до ума прибытия». Правда, как все сломанное и склеенное заново, панцирь давал трещины, порой позволяя общаться...

В нынешней Океании говорящие создания, хвостатые или ногастые, признавались равными друг другу. Князь же Дарриен считал всех, кроме чистокровных двуногих ши-саа, существами неразумными, особых прав не имеющими.

Низко и гулко затрубили трубы, давя на уши и оповещая об отъезде князя на охоту. Его стременной маг привстал, радуясь свободному дню, но тут Дарриен мило улыбнулся, приморозив Зельдхилла к сидению вернее любого заклинания. Улыбка князя не предвещала ничего хорошего несчастным влюбленным, и Зельдхилл от души пожелал, чтобы они каким-нибудь образом успели покинуть пределы Теплого моря.

— Зельдхилл-Зельдхилл, куда это ты собрался? Ты поедешь со мной. Я просто не могу обойтись без своего стременного мага, да и тебе пора хоть раз поучаствовать в придворных развлечениях!

Зельдхилл проклял все развлечения, особенно придворные, и собрал разбегающиеся мысли.

— Мой княже, по вашим же словам, я уже стар для подобного времяпровождения. Мне казалось, я обеспечил достойные вашего уровня развлечения: гигантский кальмар, рыба-крокодил, дух корабля… Клянусь, что могу придумать равноценную замену этой примитивной охоте, недостойной вашего величия. Поразмыслите о благодарности ваших подданных при оказанной вами снисходительности. Подумайте о выгоде, ведь ши-саа Тейбёрн принадлежит к знатному роду иного моря, вы сможете затребовать…

— Нет! — жестко ответил Дарриен, развернулся и махнул рукой в сторону молотоголовых акул, скалящихся и нетерпеливо бьющих хвостами. — Готовьте колесницы!

А ведь даже мелкие прихвостни согласно закивали поначалу, внемля речам с толикой магии. Князь же в очередной раз показал, что не подвержен ни магии Зельдхилла, ни просто здравому смыслу.

Как ни любил Дарриен выбираться из дворца при полном параде, сегодня он спешил. Ни флагов, ни свиты, только стражники и избранные гости. Огненно-красные кельпи, которых запрягли в темно-бордовые, с густо-синими полосами колесницы, были еле прирученными, любившими полакомиться неугодными. Искры спадали с их мягких шкур, оставляли завихрения биения хвостов... Это было бы красиво, не будь так страшно.

Мага усадили на колесницу стражи, следующую за княжеской. По бокам процессии летели скаты-хвостоколы, впереди темнели острые силуэты акул, отбрасывающих на бледно-голубой волнистый песок тревожные тени. Позади мгновенно пристроились хищные рыбы всех мастей, почуявшие лёгкую добычу.

Плохой день, чтобы быть стременным магом самого гнилого места Океании, хуже только оказаться влюбленной рыбкой этого моря.

Даргун, второй по знатности ши-саа после Дарриена, что-то негромко втолковывал князю, но тот широко улыбался и отмахивался от него. Не столь красивый, более простой в общении, Даргун сторонился увеселений шумного княжеского двора и прибыл лишь на день рождения Дроуна, единственного сына князя, достойного продолжателя рода Дуана.

Княжич сидел по левую сторону от отца и делал то, что у него получалось лучше всего: глубокомысленно молчал, держа улыбку на красивом лице с тонкими, изящными чертами и широко расставленными глазами. Медные волосы рыжим пламенем бились за его плечами над еще более красиво развевающимся плащом.

Что сын, что отец напоминали Зельдхиллу о природе Теплого моря, где все самое красивое на поверку выходило и самым ядовитым.

У княжича неплохо выходило очаровывать девушек изысканными комплиментами и собственным ухоженным видом. Похоже, еще и толикой магии, невольно вздохнул Зельдхилл и вздрогнул.

Теплое море было неглубоким, морская вода быстро прогревалась под лучами солнца, но еще быстрее выстывала под коварными ледяными течениями. Но сейчас, на скорости, даже поднятый воротник не прятал от волн, магическая защита не согревала. Или это мерзкий червячок дурного предчувствия холодил душу?

Ближайший стражник протянул плащ из жестких водорослей с теплой многослойной подбивкой, но Зельдхилл жестом отказался, не желая потворствовать личным слабостям.

Другим поводом размышлять о природном несовершенстве были собственные неуемные мысли. Сколько раз Зельдхилл думал: если бы Дарриен достаточно сильно раскачал равновесие Океании, у него был бы шанс изменить клятве верности. Дешево бы ему подобный отход от традиций не дался, однако шанс распрощаться с родом Дуана и заодно вернуть покой морскому миру того стоил.

«Не проси у старых богов, — говаривал отец, — получишь, мало не покажется».

И, как обычно, оказался прав.

Зельдхилл допросился.

Судя по тому, куда завели княжескую охоту акулы-следопыты, Тейбёрн решил уйти на глубину через один из двух разломов, окаймляющих Теплое море слева и соседствующих с Аррианской впадиной. Все ее трещины и отнорки не знал и сам князь Артмаэль, скрываться в их лабиринте можно было бесконечно долго. А там попросить убежища или вообще через Арриан перейти в Лотмор.

Только добраться туда беглецы не успели. Пока было видно лишь русалку, бьющуюся в невидимых, но прочных сетях пограничной ловушки и укрытую лишь яркими, платиновыми волосами. Подданная князя, не получившая от него благословение, она не могла покинуть Теплое море и задыхалась сейчас от ужаса и боли. На что надеялись беглецы, непонятно. Может, какой-то артефакт прикупили? Точно, прищурился Зельдхилл, разглядывая ожерелье на шее красавицы.

Но он, похоже, только сильнее притянул девушку в силок. Артефакт был изготовлен для светлых, а от селки слабо веяло темной магией. Кто-то сильно сглупил, и это явно была не русалка.

Колесницы резко остановились, стражники выпрыгивали на ходу, маг сходить не торопился.

Князь довольно прищелкнул языком, а Зельдхиллу стало нехорошо: вокруг Дарриена завивался водоворот смурных намерений, не заметный обычному фомору, да и магу еле ощутимый.

Все плохо. Князь собирался карать всех и не миловать никого, развлекаясь по ходу пьесы. А в аррианском театре, как известно, всё заканчивалось одинаково: «и в конце концов все они умерли».

В мыслях Зельдхилла против воли возник светлый образ Вейни: а вот пожелай он маленького личного счастья? Где бы оказалась чудесная ши-саа по воле попавшего в затмение княже, чьи шутки все чаще стоили жизни его подданным?

Равновесие и чувство справедливости требовали вмешаться и не допустить зла. Клятва подчинения в очередной раз напомнила о том, кому это зло сейчас придется творить.

Жаждущая освобождения сила затрепетала в ладонях, и Зельдхиллу очень захотелось прекратить этот балаган. Дуан, сам вырыв себе могилу, давно уже мертв, долг крови погашен. После луча света мрак еще непрогляднее… Зачем существует он, Зельдхилл? Словно по привычке проживает один день, за ним другой, застыв в сиропе бытия, как глубоководные рыбы. Так обрастет водорослями и кораллами, или вообще превратится в камень подобно многим темным.

Потуги блюсти равновесие с оковами на руках — жалки и ничтожны. Ожидание смерти или бесчестья Дарриена и Дроуна — низко и отвратительно.

Зельдхилл еле контролировал собственную силу. Может, получится схлопнуть время и пространство? Развернуть что ли воронку в мир-под-водой, обрывая все мосты, да и ши-айс бы с княже. Ши-айс даже с самим Зельдхиллом — умрет он следом, зато глупых претензий больше не услышит и подлых дел не совершит. Правда, тогда душа его, не освобожденная от печати клятвы, будет прислуживать роду Дуана в мире-под-водой до скончания времен…

Протестующе звякнула нефритовая спиралька, подаренная Вейни; зачесался левый рог, спасенный однажды Скатом; потянуло вниз руки, как когда-то, очень давно, под весом двух сорванцов-шалопаев, Ниса и Ваа.

Зельдхилл на мгновение прикрыл глаза — ладно, не в этот раз.

— Сегодня точно кто-нибудь умрет, маг. Я знаю это, а ты уже осознал? — Дарриен рассмеялся, как от хорошей шутки. — Мое здоровье требует жертв, так что для начала притащи-ка ко мне эту дивную особу. Парня не ищи, нечего время тратить — покажется сам!

Маг встал не чуя ног, запнулся о бортик колесницы и неловко упал на колено: тело его повиновалось князю, и не в воле мага было себя остановить. В голове на разные лады билась только одна мысль «Бегите!»

Зельдхилл как можно медленнее пошел к отчаянно кричавшей русалке, лихорадочно вспоминая, нет ли у него какой дарриенской безделушки, дающей право пересечения границы. Устроить небольшое водотрясеньице, банальный смерчик, рядом скалы осыпать, и выпихнуть глупую парочку за границу, и пусть потом княже грустит... Но карманы были пусты.

— Нет! Не-е-ет! — задыхалась в силках русалка, оборачиваясь к останцам. — Не возвращайся! Тей-Тей-Тей, уходи-уходи-уходи-и-и! — крик перешел в визг и стих.

Из разлома вынырнул сине-фиолетовый фомор, очень красивый и тоже напоминающий о Вейни тоном кожи. Зельдхилл запнулся на ровном месте и попытался удариться головой обо что-нибудь твердое. Острый обломок мелькнул совсем рядом, но лишь расцарапал висок...

Он медленно встал и с отвращением двинулся навстречу побледневшему фомору, мужественно закрывшему собой любимую. На руке девушки сверкнула зеленая лилия, у юноши разгорелся красный махровый бутон.

Стременному магу на службе князьям Теплого моря приходилось делать много неприятных вещей, до столь ужасных, как убийство истинно влюбленных, он надеялся не дожить.

Пойманная магией Лиуста забилась сильнее, одной своей природой сирены осознавая неотвратимость беды.

— Не бойся, Лия, я умру за тебя, — прошептал Тейбёрн возлюбленной, и Зельдхилл от души понадеялся, что князь не услышит его слов.

Глупый наивный романтик с зачатками белой магии.

— Тей, не-е-ет! Живи, Тей! Лучше я! Я виновата, я и умру, это всё я, всё из-за меня... — селки зашлась рыданиями так, что всколыхнулись водоросли, отозвались камни и вновь запнулся стременной маг.

Но на князя и его прислужников чужое горе не подействовало.

— О, как мило! — раздался голос позади. — Зельдхилл, смотри, какие сознательные ши-саа, уже поняли, куда вода течет!

— Вода течет обыкновенно, князь. Не чувствую никакой перемены, — остановился маг для ответа, оборотившись и рассматривая усмехающегося князя.

— Вот вечно ты так, любишь повернуть течение вспять!

— Прошу простить, уважаемый князь, бороться с чужими заблуждениями никогда не было моей целью, — проговорил Зельдхилл размереннее обычного.

Слишком много вариантов недалёкого будущего разворачивалось в голове, каждый надо было тщательно продумать и подготовиться.

Заставить охрану перебить друг друга? Где-то не так далеко чуялись ваголеры, чем не развлечение? Сваять монстра из обломков? Так ради заботы о княже он его и прибьет на раз.

Маг поднял голову от чужого взгляда. Даргун прищурился, пристально разглядывая стременного мага, однако в разговор больше не вступал.

— Зельдхилл, ты опять меня не слышишь? Оставь за мной обозначение целей. Для начала проучи-ка этого наглеца, посмевшего красть моих русалок! — князь оперся о колесницу и закинул ногу на ногу. — Да поживее, чтобы впредь никому неповадно было!

Запели боевые барабаны, превращая глупое сражение в ещё более глупое зрелище.

Маг приблизился к молодому фомору и вновь поразился, до чего тот похож на Вейни цветом кожи.

Оружия при Тейбёрне не было, значит, и Зельдхилл применять не будет, хоть какое-то подобие равенства. Он ударил молодого фомора под колено носком сапога — быстро и без замаха. Тот не успел защититься, не ожидая подобного, припал на ногу, подставив челюсть для удара.

Кулак мага пронзила боль, а фомор тряхнул головой и ринулся вперед. Кое-что он всё-таки умел, и Зельдхилл постарался показать юного влюбленного с наилучшей стороны, замедляясь и пропуская удары насколько это возможно.

Затем нанес короткий и очень сильный выпад туда, где сходятся ребра, по центру груди, парализуя легкие. Фомор опустился на песок в беспомощных попытках вдохнуть.

Зельдхилл прикидывал варианты, которых было немного и один другого хуже. Князь не оставлял выбора, хоть выбор этот слишком далеко отклонялся от равновесия. Нужно было убить обоих или кого-то из этих двоих: либо Лиусту, либо Тейбёрна. Хотя для связанных цветком особой разницы нет.

Разогнувшийся фомор схлопотал раскрытыми ладонями по обоим ушам сразу, а уши самого Зельдхилла вновь резанул крик селки. Бой плавно переходил в избиение, и маг проклинал уроки Ската, благодаря которым он легко справлялся с молодым и полным сил ши-саа.

Фомор хромал, рука висела плетью, изо рта розовым облачком сочилась кровь, но он продолжал закрывать собой русалку.

— Храбрец, ну храбрец же! Княже, давай я за него выкуп стребую? — раздался голос Даргуна, снимая с Зельдхилла бремя выбора. — Он же чужой подданный, а с Лотмором у нас отношения неплохие. Не стоит примешивать к политике это, э-э-э, недоразумение!

Зельдхилл дождался ленивого кивка своего князя и отступил на шаг.

— Выкуп, Даргун, дело хорошее. Но ты понимаешь, часть должна пойти в казну моря, — Дарриен заулыбался и нехорошо оценил взглядом извивы хвоста красавицы-селки, милое личико и пышную грудь. — Своих подданных мы сами воспитаем, а чужими пусть чужие и занимаются! Решено, Даргун!

— Как прикажете, князь, — Даргун махнул рукой, и два стража поторопились поднять ошеломленного, ничего не соображающего фомора на ноги, подхватили под локти так, что он чуть носом песка не коснулся. — Мы уезжаем.

— Парень-то спасся, ага. А вот девку ждёт участь хуже, чем смерть, — прозвучало неизвестно от кого из сердобольных стражей.

Похоже от того, кто протягивал плащ вусмерть замерзшему магу, а потом ещё и кэ-тан предлагал.

Зельдхилл приметил молодца и даже удивился, откуда в охране такие.

Дарриен обернулся на голос, а Зельдхилл скрылся за спинами подошедшей охраны, пеленающей чужого подданного, обойдя Даргуна, который что-то говорил молодому фомору, и подобрался к Лиусте.

— А теперь о нашей рыбке… — довольно прозвучал голос Дарриена.

— Не смейте ее трогать! Она не виновата, это я виноват! Это я хотел украсть её из вашего моря, которое лишь зовется Теплым, а теплого тут нет ничего, кроме воды! — закричал молодой фомор, делая все, чтобы не уйти живым.

— Вот! Ты слышал, Зельдхилл? Какая невоспитанная молодежь пошла! Может, прямо тут воспитаем его русалку? У стражи работа тяжкая, она всегда готова поразвлечься! А этот пусть наблюдает, — веселый голос князя плохо сочетался с отвратительным смыслом.

— Нет! О, Балор Великолепный, помоги! Княже, нет, казни меня, отпусти ее! — вновь забился в руках стражи Тейбёрн, наконец проникнувшись ужасом происходящего.

— Ах, как просит, как умоляет! Сложно не пойти навстречу, — заухмылялся Дарриен. — Но я найду силы.

Зельдхилл принял к сведению сказанное, заморозил бьющуюся русалку, примерился и ударил точно в сердце.

Кровь селки размывалась водой и оставалась едва различимой, маг подправил течение в сторону колесниц.

Стоявшая рядом с князем акула наконец повела носом и, шепнув что-то князю, указала на обмякшую на камнях девушку.

— Не-е-ет! Вы же сказали, что не убьете ее! — Тейбёрн рванулся из рук охраны.

— Что? Ах ты дрянь! Кто тебя просил?! — перестал улыбаться Дарриен.

— Я всего лишь исполнил вашу волю, мой князь. Для меня не остается сомнений там, где вы уверенно отдаете приказания, — Зельдхилл согнулся в поясном поклоне.

— Я рад подобному служению, — разочарованно поджал губы Дарриен. — Но ты лишил меня забавы!

И князь сжал руку в кулак, повторяя слова старой клятвы и пробуждая силу браслета. Зельдхилла скрутило так, что даже моргать стало невозможно, и он упал на колено. Но боль оказалась не главным мучением для него, привыкшего ко всякому, а особенно — к ощущению засушливой пустыни в сердце. Вместе с силами уходила магия, а она требовалась для иного.

— Она мертва? — раздался княжеский спокойный голос. — Отвечай же!

— По большинству показателей ее можно оценить как уверенно движущуюся в мир-под-водой, — прохрипел маг, слепо повернув голову на звук и ничего не видя от боли.

— Лия! Не-е-ет! За что? За что ты убил ее?! Я найду тебя, маг, ты слышишь?! — вновь бил по ушам крик Тейбёрна. — Жизнь положу, но ты заплатишь! Заплатишь, гад!

Судя по глухим звукам ударов, стража лишила его дыхания.

— Это правда, маг? Что с этой русалкой, э, Лиустой, отвечай точно! — поинтересовался князь, подозрительно правильно ставя вопрос.

— Лиуста... мертва, — выдавил Зельдхилл, но Дарриен его оборвал:

— Хватит, утомил! Эта все твоя излишняя тяга к хорошо сделанной работе, — поцокал языком, повернулся к Даргуну. — Думаю, вы меня поймете! Эти слуги! Едва отвернешься, как уже все твои слова извратили и сделали все не так!

— Полностью с вами согласен, все не так, — кивнул Даргун, странно покосившись на Зельдхилла.

Стоящий рядом стражник, тот, что предлагал теплую одежду и напиток, теперь смотрел с таким презрением, что будь у мага совесть, уже бы помер от чужого негодования.

Зельдхилл отчаянно считал мгновения, молотом стучавшие в висках. Можно было и не успеть. Стоило поторопить события.

— Оставьте мне ее тело и колесницу. Знаете ли… после вашего наказания мне требуется восстановить силы, — показал он в оскале второй ряд игольчатых зубов, что Дарриен не выносил совершенно.

— Фу, ну я же просил!.. Видеть тебя не желаю! Мы уезжаем, а ты добирайся сам, — уронил князь, шевельнул пальцами, и стража принялась забираться на колесницы.

— Как будет угодно, уважаемый князь, — поклон на коленях выглядел странно, но Дарриену пришелся по душе.

— Надеюсь, русалка — или то, что от нее осталось! — не отвлечет тебя от твоих прямых обязанностей? — князь все не уезжал, рана кровила все сильнее, силы таяли.

Бен варра, даже самые выдержанные, начали вздрагивать и разворачиваться к Лиусте, щеря пасти.

— В ближайшее время я не смогу проверять ваши кушанья, после всей этой крови моя челюсть не сможет распознать даже самого простого яда. Так что вам придется учитывать в дальнейших развлечениях, кто больше нужен, стременной маг, проверяющий блюда, или палач.

Чья-то обнаглевшая кельпи потянулась зубами к бедру несчастной селки, и Зельдхилл с наслаждением распорол ей грудь, вырывая ещё трепещущее сердце.

— Не трогать! — приказал князь, хотя все и так отшатнулись, даже владелец наглой животины, оглядел своего мага брезгливо. — А ты... Ты на третий день хоть трупом, но появишься.

Князь махнул рукой, подавая сигнал к отходу. Кое-кто пожелал остаться, но тут уже Даргун приказал уходить всем и быстро, за что Зельдхилл был ему крайне признателен.

Посмотрел на трепещущую кельпи, и та под его взглядом мгновенно опала пеплом. Дышать стало можно, сил прибавилось.

Как только княжеский кортеж окончательно скрылся из глаз, маг бросился к бледно-голубой русалке, плававшей в густом кровяном облаке у самого дна. Прервал кровотечение и прислушался.

Сердце ее стукнуло последний раз и замерло. Зельдхилл, молясь Балору, подхватил русалку, закрутил водоворот — и оказался в собственном доме.

Стол был привычно завален, а вот на лавке возвышались лишь свитки. Зельдхилл смел все, что там лежало и устроил бездыханную селки поудобнее. Мажонок, каким-то образом оказавшийся поблизости, смотрел ошалелыми глазами.

— Какая красавица! А вы откуда ее притащили?

— С того света, юноша. Хотите помочь, встаньте рядом.

Крови было слишком много, темное стремление подпитаться дармовой силой удалось погасить с трудом. Временами Зельдхилл чувствовал себя хуже голодной акулы, почуявшей добычу. Но ему, в отличие от акулы, нельзя было полагаться на инстинкты.

Потянул силу из себя, а когда запас подошел к концу, голова закружилась и кончики пальцев онемели, из мажонка. Сразу стало легче, словно порвался заслон или открылась новая дорога. Но задумываться о поворотах лечения было некогда.

Зельдхилл вливал и вливал жизнь в Лиусту, пробуждая от смерти душу, которая уже нашла путь в мир-под-водой. Не хватало какой-то малости, и маг стал вытягивать мощь из собственного дома, который всегда помогал ему, куда он часто сбрасывал остатки магии. Еще немного, еще… Стены содрогались, светильники трескались, артефакты разворачивались...

Похоже, скамье больше не летать, да и ладно.

Маг оторвал руки от груди сирены. Та выглядела чуть темнее, не такой бескровно-голубой, но не пошевелилась, глаз не открыла, ресницами не дрогнула. Однако огонек ее души явно горел, даже непонятно с чего двоился перед глазами. Он потер глаза и понял, что двоится все вокруг.

Столь затяжное возвращение с того света удавалось разве Балорам или высшим земным магам, однако Зельдхилл гордости не чувствовал. Гордиться можно было этой селки.

Сильная женщина. Она смогла вернуться даже тогда, когда даже он потерял надежду. Так бывает, когда душу что-то держит в этом мире. Маг решил подумать над этим позже, ощущая под руками лишь иглы холода и багровую тьму перед глазами.

— Проверьте, бьется? — отвернувшись от русалки, выговорил Зельдхилл заплетающимся языком, отчаянно надеясь, что планктон одомашненный расслышит верно. Боль от удара князя переплеталась с собственным магическим опустошением.

— Бьется! — уверенно произнес Флайборн почему-то над самым ухом. — А как ее звать?

— Зовите ее Синдрелл. Слышите меня? И только так.

— Хорошо-хорошо, у меня память хорошая! Ой, а что это с вами, господин маг?

— Держите, — Зельдхилл не глядя нашарил на полке овальный флакон с восьмигранной пробкой и сунул в руку мажонку. — Давать ей пять капель в полстакане воды каждые полчаса до рассвета. Пять капель через полчаса, запомнили? Капать в рот, если не сможет пить. Помощь не звать, меня не трогать. И не заходите в мои покои, если хотите жить!

Светящиеся черепа в коридоре строили рожи хозяину, пока он с трудом кое-как выбрал направление к собственной спальне, завалился туда и припер дверь изнутри: с малька станется заглянуть и жестоко поплатиться за любопытство. Бессознательный Зельдхилл может так же бессознательно вырвать его сердце и запить его же кровью.

Маг улегся на жестком коралловом полу и соскользнул в забытье.

Утро порадовало Зельдхилла тем, что баррикада осталась на месте, а значит, хотя бы Флайборн не пострадал. Что он сам почти разваливается на части, не удивило и не обескуражило, хотя без второго ряда вытянутых игольчатых зубов Зельдхилл легко бы сейчас обошелся.

Он помаялся перед зеркалом, вздохнул и выпил одно занятное зелье, возвращающее силы вернее пищи и волшбы, но весьма обескураживающее светлых своим составом.

— О, вы проснулись, проснулись! — тут же примчался радостный малёк.

— Юноша, прошу, отойдите от меня, — Зельдхилл вышел в гостиную и повел носом.

Флайборн явно попытался что-то приготовить, и вышло у него отвратительно. Едва упрятавшиеся в десны игольчатые клыки снова вытянулись и добавили речи отвратительное прищелкивание, а Зельдхилл любил чистые звуки.

— Что здесь происходит?

— Русалочка наша жива, не извольте беспокоиться! — глупый планктон выкатился еще ближе. — Вот, попробуйте пирожок!

Чутье подсказало, что ничего ужасного в начинке нет, а отвратительным он выглядит лишь от сходства с чужой кровью, основным ингредиентом выпитого зелья.

— Не люблю повторяться, но вы меня вынуждаете, — маг скрежетнул сразу всеми зубами. — Отойдите от меня сей же час. Сию же минуту. В эту секунду.

— О, у вас был плохой день, да? Что-то не так с князем?

— Меня восхищает ваше сочувствие тяжкой княжеской доле, — Зельдхилл щедро плеснул в голос издевки. — Все так. Но нет, Дарриен, наш уважаемый князь, прекрасен и неподражаем.

Пережитое вновь встало перед глазами, и Зельдхилл замотал головой в наивной попытке отогнать от себя непрошенные воспоминания. На душе, если согласиться с ее существованием у серого мага, и без того было неспокойно. Влюбленная парочка слишком ясно напоминала о Вейни, чтобы Зельдхилл не прочитал в этом очередное указание мира: не стоило пытаться изменить свою судьбу. Исход был бы столь же очевиден, сколь и непригляден.

— Что там с нашей гостьей? Сделали все, как я просил?

Поручение было простое, но с Флайборна бы сталось что-нибудь напутать. Да и Зельдхиллу надоело мысленно проклинать клятву подчинения и кровожадного наследника Дуана.

— О, она прекрасно! То есть вот, кровью не истекает, разве что хвост окраску поменял почему-то, да в себя еще ни разу не приходила, — мажонок помялся. — Я уже скучать начал, никого дома живого, кроме меня, и нет. Так что пирожками развлекался, их готовить хорошо, долго.

— Потрясающее объяснение! Напомните, юноша, чтобы я вас привлекал, когда мне понадобятся бесполезные оправдания.

Зельдхилл поморщился: мажонок тут же позабыл все предостережения и опять сунулся ближе, пришлось его отпихнуть.

— Ой, я понял-понял, не лезу под руку, не лезу. А как вы, оказывается, умеете больно толкаться! — обиделся и потер еще бок.

— Пойдемте, юноша, чтобы вы потом любому желающему могли сказать, что за русалка живет в моем доме.

Зельдхилл дошел до лаборатории, заранее смиряясь со всем, что он может там увидеть, и аккуратно заглянул, чтобы успеть убраться оттуда, если инстинкты возьмут верх.

Чешуя блестела, грудь ровно вздымалась от дыхания, рана стянулась, жар пропал.

Только русалка, прежде прелестно голубая, теперь выглядела под стать своему жениху, переливаясь всеми оттенками фиолетового, даже плавники хвоста почернели, лишь платиновые волосы выдавали в переродившемся создании моря прежнюю обольстительницу. Раньше прямые, они теперь вились красивыми крупными волнами. Интересное средство для завивки, жаль, не применить в косметических целях, а то бы отбою не было от желающих.

— Как вы видите, юноша, голубая Лиуста умерла, от нее не осталось и следа, разве что сытый я, — Зельдхилл покосился на мажонка, тот понятливо закивал. — А у нас по счастливой случайности оказалась фиолетовая Синдрелл, пострадавшая от подводной несправедливости. Да, и покрась ей завтра…

— Хвост?

— Нет.

— Ногти?

— Нет! Покрасьте ее волосы пурпуром для соответствия образу.

— Какой вы хороший! Вот не зря я вам устриц принес! Свеженьких, с того течения, которое им по душе, их там много селится, хотя добраться и трудно, но вы такой позавчера пришли!

— И где же они, эти самые устрицы? — Зельдхилла неприятно кольнуло осознание, что его предпочтения очевидны Флайборну и ночь дважды сменила день, а маг и не приметил хода времени.

— Да вот на кухне. Вы поедите, а я из остатков супчик для хворой Синдрелл сделаю!

Родившаяся было мысль изничтожить этих устриц на корню пропала — для больной нужна здоровая еда, иначе она так и останется больной.

— Ну так что, поедите? — с надеждой глядел Флайборн.

— Подумаю. На будущее запомните, юноша, малейшая привязанность — это слабость, а потому постарайтесь не идти у нее на поводу.

Флайборн замер, недоуменно моргая. Зельдхилл приопустил воротник и надменно улыбнулся одними клыками.

— Не поняли? Почему я не удивлен! Всегда есть шанс, что ваша слабость вас же и подведёт, поэтому лучше не иметь их вовсе, а если имеете, то избавиться, а если не избавиться, то как минимум никому! никогда! не показывать!

— А!.. Это ведь хорошо лишь для темного и мрачного мира, ну?

Зельдхилл вздохнул.

— Именно так. Но и для светлого... даже для светлейшего тоже подходит. Помните, благодаря своим слабостям и чужому умыслу вы можете изменить себе. Для магов, особенно темных магов, эта опасность реальнее прочих, юноша. Стоит запомнить.

Клыки никак не хотели убираться, зрачки расширялись и сужались сами собой, черные когти скребли стол. Глаза Флайборна все расширялись и расширялись. Потом он мотнул рогами и заторопился:

— Я понял, вот, ну простите. Я не думал…

— Успокойтесь уже, юноша. На вас нет никакой вины, разве в том, что решили у меня поучиться, но это вопрос временный и решаемый, — Зельдхилл кивнул спящей, развернулся и направился к выходу, договаривая на ходу. — Князь у нас совсем теряет голову в развлечениях, и свою, и чужую, поэтому вам лучше бы у меня не доучиваться, юноша. Есть опасность, что вас тоже привлекут, да еще непонятно с какой стороны.

— О, все настолько плохо, да? — сочувственный планктон семенил следом.

Затем уселся в угол гостиной, продолжая надкусывать явно еще горячий пирожок. И тут же обжегся.

— Ай! Уф! А сто всё-таки вы позабчела дедали?

Зельдхилл задумался. И врать не моглось, и правду сказать было невозможно.

— Я позавчера обозревал окрестности нашего города, не ближние, но дальние. На пару с одним князем, другим князем, целым звеном охраны и пятеркой колесниц. Прогулялись до границы с Аррианской впадиной, нашли глупую молодежь в силках, выпутали оттуда, — Зельдхилл наконец стянул кафтан, в котором проспал двое суток, показательно вытряс его от песка, повесил на крючок при входе, специально для тяжелой верхней одежды. — Так что я устал, сыт и у меня вызывает отторжение всякая лишняя еда. А сейчас любая будет лишней, это ясно?

Флайборн закивал, не рискуя говорить непрожеванными словами.

— Кроме прочего, я сейчас в настроении после поглощения свежатины, — маг улыбнулся пошире, — поэтому извольте не подходить ко мне близко, пока не увидите, что жажда свежих сил во мне угасла.

— А откуда она у вас возникла?

— Оттуда же, откуда возникают такие вещи. От заботы о здоровье княже, — Зельдхилл присел в кресло, закрыл глаза, и жить сразу стало легче. — На него иногда находит, приходится соответствовать и быть на страже. Порой душу нашего князя ранит сущая мелочь, кто-то недостаточно расшаркался или просто надоел, все сразу сказывается на здоровье светлейшего.

— Я не думал, что он такой ранимый!

— Однако его общительность впредь будет давать достойные плоды, и скоро при дворе Теплого моря гостей будет в два раза меньше. Если не в три, хм, юноша...

— Ой, вы никак задыхаетесь? Может, вот, ну, айстромчика вам, водички живой и мертвой? Что убрать, вот, что принести? Чем, ну, облегчить?

— Вы не сможете это унести, — маг открыл глаза и посверлил мажонка взглядом.

— Что? Да будет вам шутить! Я могу унести вот почти что все, да вы вот скажите, я хоть попробую. Тапки, коврик, еду? Что вам тут дышать мешает?

— Ваше пренебрежение собственным умом, — маг вздохнул тяжело, ибо и не ожидал быть понятым. — А теперь оставьте меня, юноша, мне нужно поразмыслить, как лучше объяснить появление Синдрелл. Слишком много свидетелей моего отбытия с трупом селки в придачу.

— Я ухожу, вот, погуляю пойду! Только вы все же поешьте, — Флайборн сунул полную тарелку свежайших устриц и испарился, только его и видели.

Зельдхилл оценил свою работу как неплохо выполненную. Порой он мог заставить княже и вовсе не развлекаться, но это был не тот случай.

Все затихло. Мерно капала вода в клепсидре времени, ласково плескались волны снаружи. Одно мгновение, когда все тихо. Да, порой это глаз бури, предвещающий жуткий шторм, но кто сказал, что он не может отдохнуть? Маг решил, что отказываться не стоит, и умял все, что было на подносе, подчистую. Устрицы не только нравились ему, но и восстанавливали силы как ничто другое. Разве сердца действовали лучше, но где их найдешь в таком количестве?

Флайборн объявился на пороге покоев Зельдхилла ровно в тот момент, когда зубы втянулись, зрачки снова стали круглыми — и мир наконец перестал восприниматься как враждебное пространство, наполненное сосудами живой силы и крови.

— А я тут подумал, устриц вы уже всех съели, а стряпню мою даже не попробовали, — настырный мажонок притащил и выставил ту же тарелку с пирожками.

Зельдхилл постарался смерить Флайборна таким взглядом, чтобы тому сразу же захотелось выйти. Но на данного представителя молодого поколения ши-саа не подействовало, что означало новое общение с болтливой стенкой. Стенкой, не имеющей уязвимых мест и выстроенной из высокосортных кирпичей услужливости и простодушия, и неизвестно, что из них крепче.

— А вы что-нибудь про селки решили? А то вдруг я на рынке неправильно что-то сказал, вот ну?

Зельдхиллу стало нехорошо безо всякого вмешательства Дарриена или клятвы. Как же он не предусмотрел! Как из виду упустил! Это же Флайборн! И ведь бесполезно его сравнивать с планктоном — он даже не обижается. Головой кивнет и согласится.

Кое-как уняв внутреннюю бурю, Зельдхилл спросил:

— И чем вы осчастливили море наших теплейших слухов? Какую рыбку запустили на съедение говорливым кумушкам?

— Я помню, вот, что вы сказали, Лиуста у нас умерла. Так я и сказал, что вы русалку какую-то извели, так что потрошков тоже и ливера не надо, что вы сытый, а на холодных камнях в кладовке много синего мяса появилось, поэтому я лишь за водорослями пришел, вот!

Вздох облегчения вышел слишком громким.

Этот сын уважаемых родителей, которому покровительствует сам князь, умел преподносить новости. Флайборн показывал себя все лучше и лучше, правда, и покровительством Дарриена продолжал простодушно гордиться. Зельдхилла передергивало каждый раз, но он молчал, пусть и знал, что пока никому покровительство князя ничего хорошего не принесло.

— Так что мяса нам пока не продадут, вообще ничего не продадут, перепугались все. А еще больше затряслись, когда я сказал, что мы служанку ищем, а то полы часто грязные, я один оттирать не успеваю, так въедается ихор и кровь, что и магия не всегда поможет, аж камни-мусорки от напряжения лопаются, — выпалил Флайборн и посинел. — Так что вы от пирожков лучше не отказывайтесь, мясо у нас в кладовке есть, только я из него готовить опасаюсь, древнее оно какое-то.

— Все за меня уже решили?

— Ну вы такой усталый проснулись! — теперь краска стыда заливала все лицо Флайборна.

— С чем хоть эти пирожки? — спорить сил не было, да и распрощаться с темой алкалось как можно быстрее.

— Да вот с ливером. Так мама готовила, у нее очень вкусно получалось, — Флайборн пожал плечами застенчиво и замер, явно намекая, что без оценки своего кулинарного таланта с места не сдвинется.

Зельдхилл приготовился к плохо пропеченной требухе — что мог есть Флайборн в детстве, чтобы вытянуться таким хлипким?

— Ваш дар красноречия настолько не развит, что не оставляет вариантов для несчастных собеседников.

— Что это значит?

— Это значит, я попробую, — маг протянул руку, не глядя взял какой-то пирожок и укусил, тоже стараясь не присматриваться. На зубах что-то противно и ожидаемо хрупнуло. — Ничего, жить можно, хотя пироги обычно не хрустят. В следующий раз или следите за матушкой во время приготовления внимательней, или извольте посоветоваться со мной заранее. Иначе говоря, спрашивайте, согласен ли я на данное блюдо среди своих обеденных яств. Скорее всего, я буду не согласен, но спросить не помешает, юноша.

На следующее утро решение прикоснуться к готовке Флайборна показалось Зельдхиллу самым ошибочным в его жизни — примерно на уровне полной клятвы подчинения отцу Дарриена. Живот крутило и кололо, и это при его невосприимчивости к ядам! Встретившийся виновник происшествия подлил воды в водопад:

— Ой, на вас лица нет! С вами все в порядке?!

На всякий случай Зельдхилл ощупал кожу — нет, не сползла. Нет, собственное отражение в зеркале радости не вызывало, но и ходить с голым черепом вместо лица особо не улыбалось.

— Прекратите молоть ерунду, неразумный потомок планктона с обеих сторон своей родословной. Лицо на мне есть, оно даже мое, чего же вам еще? А теперь убирайтесь с дороги, мне нужно во дворец.

— В таком состоянии?! Да и Синдрелл еще не проснулась, я думал, вы ее магией, ну, того…

— Синдрелл проспит сколько нужно, вливать силу нет нужды, всегда можно перестараться и окончательно изменить уже измененное. Мое же состояние станет еще хуже, если я расстрою нашего уважаемого князя. Он, знаете ли, обо мне страшно переживает. У него портится аппетит, теряется здоровье и вкус к жизни, а следом за этим идут апатия и смерть. Но это ожидает подданных заскучавшего князя Дарриена.

— Но я не хотел никого извести!..

— А чтобы ваш опыт отравления не был повторен, будьте добры к моему возвращению приготовить все ингредиенты, надобные для приготовления этого ужасного, ужасного, ужасного блюда. И мы разберем, чего следует избегать, дабы в дальнейшем не производить такой устрашающий эффект.

— Но я хотел как лучше…

— Вы очень талантливы, юноша. Каждое составляющее само по себе не опасно, и как вы их сложили в столь вредоносный продукт, магическому уму непостижимо. Будь моя воля, — Зельдхилл очень глубоко вздохнул, — я бы рекомендовал вас на место главного повара князя. Однако существует слишком много препятствий между вашими оригинальными рецептами и его здоровым желудком, хотя бы ваш покорный слуга. Извольте обойтись густым отваром, а то наша русалка благодаря вашей стряпне вновь отправится в мир иной, не успев укрепиться в этом.

Возрождённая красавица-селки, не приходя в сознание, согласно дёрнула лиловым хвостом.

Глава 8. Вейни. Ото всех волн

Вейни, вот уже год пребывающей в Хейлисе, мало с кем можно было поделиться, посоветоваться или просто поговорить по душам. Братья по большей части обитали на границе или в патрулях, редко появляясь дома, да и мама вот-вот должна была отбыть, поэтому Вейни решилась навестить родителей.

В покои князя с княгиней ее пропустили беспрекословно и, по ее просьбе, без обычного объявления о визите.

Двери были приоткрыты, Вейни остановилась. По характерным позам родителей она воспринимала их настроение, а острый глаз позволял читать по губам.

Вот отец опустил голову набок и улыбнулся — так он общался только с мамой. А значит и обращение будет… Да-да, «акулка моя».

Мама стояла к Вейни спиной — виднелись только слабо светящиеся косички — но тоже повела себя типично для разговоров с отцом: протянула руку, погладила его по плечу. Вейни могла поклясться, что мама сейчас говорит «Винни». Судя по довольной ухмылке отца, так и было.

«Не сердись на нас с Вейни, акулка моя», — отец перехватил сильную руку мамы и притянул ближе. Мама уткнулась носом папе в грудь, поэтому ответных слов Вейни не увидела, но мама ярко посинела.

Вейни опустила поднятую для стука руку. Огорчать отца с матерью своими собственными тревогами не стала и очень тихо ушла обратно к себе.

Посмотрела в темнеющую воду, постучала ногтем по прозрачной сфере, где отчего-то притихли золотистые рыбки. Они заискрились, закрутились, гоняя друг друга, засветились ярче. Значит, если ненастье не утихнет, то к вечеру можно ждать урагана. Все маги будут тушить смерчи, а все воины будут подняты по тревоге — не так давно в воздух подняло стаю дельфинов и выбросило спустя полчаса, кого оглушенными, а кого и вовсе мертвыми.

Вейни вздохнула — от нее пока толку немного как в воинском, так и в магическом деле — и принялась еще раз перечитывать два очень больших, очень интересных письма.

Как только они вернулись в Сердитый океан, Вейни сразу огорошила родителей своей жаждой учиться магии. На вопрос матери «Почему?» она решительно ответила, что мага их воинственной семье явно не достает, замуж она выходить не собирается, а раз воинские искусства ей не давались никогда, то…

Вейни посинела и сбилась.

— Хорошо-хорошо, — заторопился отец, завидев вертикальную складку на лбу у матери. — Акулка моя, если ножик вечно падает Вейни на ногу, а палица ударяет по колену, может, магия — то, что ей нужно?

Вейни обрадовалась маленькой победе и заявила, что она также намерена учиться политике, ораторскому искусству и торговле, да того освоенными лишь азами. Вейни жаждала быть полезной и умелой. Чтобы не просто дожидаться счастливого случая выйти замуж за того, о ком страдало её сердце, но и стать достойной своего избранника. А может, и помочь ему освободиться... Но эти мысли, которыми она привычно хотела поделиться с родителями, замерли на языке. Хотя, возможно, они что-то поняли и без ее объяснений.

— Акулка моя, — прошептал отец недовольной матери. — Чем бы ни было вызвано стремление нашей дорогой крошки к знаниям, надо сказать, ей это будет только на пользу. Глядишь, и простые приемы самозащиты она тоже освоит, а, дорогая?

— Винни! Ты ее поощряешь! — вырвалось у матери, а Вейни уже готова была вспыхнуть и сбежать, но отец обратился к ней сам.

— Ты ведь попробуешь? Ты готова опять поучаствовать в воинских учениях? Уверен, крошка моя, ты нас еще удивишь! Тебе помогут!

И подмигнул почему-то маме. Суть этого подмигивания юная княжна поняла позднее.

Но Вейни согласилась. Благо чуть ли не все воины Сердитого океана хотели помочь ей в этом. Особенно молодые воины. Правда, они так беспокоились за княжну, что ей мало что оставалось делать самой. Хорошо, что под рукой были братья. Они, хоть и берегли сестру, но и пиетета особого не питали. В чуть чего и по затылку могли заехать за неправильно сделанный выпад или неточный бросок.

Тут среди множества возникших на ровном месте учителей и появился Клейтон. Воспитывались они вместе, и Вейни воспринимала его почти как брата. Славный, приятный внешне молодой фомор признался удивленной Вейни в своих чувствах. Нянюшка просила подумать, не губить свою жизнь за праздным ожиданием, и Вейни на момент подумала, а может... Клейтон ей нравился, но и только. Но нет. Стоило лишь вспомнить те взгляды, что обменивались родители! Либо по любви, либо никак.

Княжна немного удивилась собственной популярности, огорчилась тому, что ожиданий родителей точно не выполнит, и продолжала учиться. Только не у Клейтона. Тот, огорченный отказом, уехал из Сердитого океана, и даже не сказал куда.

Спустя некоторое время она, хоть немного осознав расстановку магических сил в Океании, написала письмо Банзеллине, признанно белейшей и уважаемой магессе, главе Белого совета. Вейни рассказали о несправедливости, которая творилась в Теплом море вообще и с ее дорогим (это Вейни, конечно, опустила) серым магом в частности.

Ответное письмо ей сегодня утром принес и передал лично в руки белый маг, адепт первого уровня. Одежды его сверкали, как солнце или прибрежный песок, а вид был настолько высокомерен, насколько это возможно для носителя света.

Вейни вчитывалась в блестящую гербовую бумагу и погружалась в пучины тревоги все глубже. Уважаемая Банзеллина огорчалась тем заблуждением, в которое, несомненно, ввели юную княжну, ужасалась тем мерзостям, что творил черный — вне всякого сомнения! — чернее осьминожьих чернил маг Зельдхилл и огорчилась, что надежда, что пути Океании когда-нибудь приведут этого мага в обитель света, почти померкла. Белейшая Банзеллина выражала обеспокоенность умственным состоянием княжны такого огромного океана, как Сердитый, и предлагала продолжить дружественную переписку. Судьба света, по словам белейшей, складывалась из миллионов светящихся крупинок, искорок фоморских душ, а потому потеря любой пагубно скажется на судьбе света Океании в целом… Про свет было так много, что заболели глаза. Когда одно слово употребляется так часто и безо всякого повода, оно теряет свое значение, подосадовала княжна.

Вейни обратила взор на второе письмо, пришедшее из столицы, где все еще обитала Темстиале, сменившая гнев на милость. То ли ей скучно стало, то ли она боялась поделиться еще с кем-то столь откровенными вещами, но все ее письмо, по сути, можно было определить двумя фразами: «какой гад придонный этот Нис» и «верните мне этого гада!» Ну а это как прикажете понимать? Не будь письмо столь деликатного содержания, Вейни обязательно бы посоветовалась с отцом, но посвящать его в подробности океанских сплетен было бы глупо, да и, положа руку на сердце, лишь потратило бы его время.

Сначала на пяти страницах Темстиале подробно (так подробно, что Вейни синела) рассказывала о своей разовой победе, потом, еще более подробно, как отвратительно вел себя Нис до и после. И как она жаждет его вернуть. Посмотрела еще раз на письмо светлейшей, где темнели похожие мысли.

Два письма были совершенно разные. Два письма не были похожи ничем. Они не совпадали ни стилем, ни выбором слов, ни отношением к самой Вейни, но при всех различиях Вейни ясно видела связь. Виновато в том было новое зрение или внимательное прочтение, она бы не сказала, однако выводы напрашивались сами собой.

Вейни закусила губу. У писем было одинаковое направление, общее течение, которое можно было бы назвать упущенными ожиданиями или даже… даже ревностью! Но, по счастью, никак не любовью. Это Вейни смогла понять точно. Она хотела бы, чтобы Зельдхилл был счастлив. Если бы нашлась женщина, которая смогла бы сделать его счастливым в нынешних обстоятельствах, Вейни сама вручила бы ей руку мага. Но тот носил ее нефритовую спиральку, и это грело сердце Вейни надеждой, пусть надежда эта была очень и очень слабой.

Впрочем, нельзя сказать, что она совсем не имела под собой оснований. Шею княжны с некоторых пор украшало ожерелье из серебристого жемчуга, символа чистоты, непорочности, уважения и всего прочего, но Вейни, получившая его вместе с бумагой, на которой была нарисовала ее спиралька и символ рукопожатия — дар за дар, была уверена, это знак любви. И что подарок приплыл от Зельдхилла, пусть маг многократно уверял в своей полной неромантичности. Ожерелье было в аккурат по ее тонкой шее, что еще раз говорило — он запомнил ее, запомнил именно Вейни, он внимателен и чуток.

Ну что же, на помощь самой сильной, самой справедливой и самой мудрой белейшей Банзеллины надеяться не приходилось, пусть она и подходила на роль сильной и неординарной женщины, что подошла бы ее магу.

Вейни раскрыла очередной талмуд с видами магических клятв и способами избавления от них: фолиант черной магии, закладкой в котором служило третье письмо, пришедшее из совета темных сил, куда Вейни обратилась в первую очередь. Темные маги, в отличие от разобщенных светлых, всегда отстаивали каждого члена своего клана. Умирали они часто, жили недолго, но в своей непростой жизни знали хотя бы чувство товарищества. Но только в этом письме, подписанном тремя великими магами, заверялось специально для княжны Вейни, что обозначенный ею маг не имеет никакого отношения к сфере великого Ллира, поэтому ни хлопотать за него, ни принимать его в свои сомкнутые ряды они не намерены. И просили княжну держаться подальше от этого создания Белого рифа непонятной формации.

Даже обдумывать содержимое было неприятно. Вейни вытащила бумагу и отложила подальше. Она вспоминала хрипловатый голос, теплые пальцы на собственных висках, заботу Зельдхилла к посторонней для него ши-саа — и решила, что она будет иметь собственное суждение, рожденное из слов, намерений и поступков окружающих ее ши-саа, бен варра и селки.

Тот Зельдхилл, которого знала она, совсем отличался от того, которого описывало большинство. Вейни не могла винить ши-саа или упрекать в предвзятости, однако отступаться от своего тоже не собиралась. Виновато в том было её новое зрение или их старые предрассудки, княжну не волновало, главное — увиденному и пережитому она доверяла больше.

Брат, вздыхая, замечал, что порой говорить она стала похоже на мага и даже смотрит на мир его глазами. Но это было не совсем так. Просто зрение стало чище.

И уж каким она увидела Бараккау…

— Княжна Вейни, — раздался знакомый голос, и Вейни вздрогнула.

Вот уж вспомни ши-айс — он и явится! Она уж думала, что никогда больше не увидит ярко-синего красавца, наследного княжича Аррианской впадины, достойную родню Темстиале.

Резкие слова, однако, замерли на языке, слишком опечаленным выглядел княжич.

— Приветствую вас в наших водах, — выговорила Вейни, а Бараккау быстро и очень внимательно оглядел ее, тут же спрятав блеск глаз.

Вейни раздосадовалась еще больше. Первое время после возвращения в Сердитый океан ей за каждым поворотом мерещился Зельдхилл, и она, ранее не слишком обращавшая внимание на свой внешний вид, решила для себя, что будет готова к случайно-неслучайной встрече. Попросила Тамису делать полагающуюся княжне сложную прическу, и старая русалка теперь поднимала серебристые волосы Вейни, открывая мягкий овал лица. Со вкусом подобранная одежда с высоким лифом подчеркивала фигуру. Вейни даже разрешала немного подкрасить лицо, только чтобы оттенить серо-жемчужные глаза, так привлекшие Зельдхилла. В общем, в отражении на Вейни смотрела интересная, с грустинкой во взоре незнакомка, только сбежавшая с шумного столичного бала.

Вейни сердито дернула себя за выпавшую справа прядку.

Она окрепла от регулярных занятий, даже спина выпрямилась, но... не для Бараккау же она наряжалась! Привычно провела рукой по ожерелью, успокаиваясь и думая, как бы поскорее избавиться от нежданного гостя. Кивнула приветственно и самую малость надменно, мягко повела рукой в сторону кресла и столика с напитками, разрешая присесть.

Бараккау не только уселся, но и подвинулся на кресле поглубже с явным намерением утомлять ее долго. Закинул ногу за ногу и облокотился о коралловую ручку сразу двумя руками.

Рыбки в ближайшей сфере забились словно в испуге.

— Такое дело... Моя сестра хочет в скором времени посетить Океанию. Вот и просит вас составить ей компанию…

Темстиале писала ей часто и помногу. Вейни слушала ее брата и недоумевала, отчего эту просьбу ей решили сообщить лично. Еще более недоумевала она от вида Бараккау. Он пожирал ее взглядом, полным восхищения, которое раньше казалось наигранным, а сейчас словно бы превратилось в настоящее, но всё одно претило.

Она осторожно напомнила про жемчужину, что больше не искрилась на косичке глубоководного княжича. Тот, как-то виновато опустив глаза, выразил неизъяснимую печаль от ее потери.

— Обещаю вернуть, как только найду!

— Я буду ждать этого с нетерпением, — скрепя сердце согласилась Вейни.

Бараккау, болтливый еще более Темстиале, радостно делился столичными новостями, подробно рассказав о несостоявшейся помолвке между его сестрой и царевичем Нисом, что Вейни нисколько не интересовало. Доложил, что Нис потерял голову от благой ши, то ли волчицы, то ли вообще из какого-то давно вымершего Дома и проклятого всеми светлыми силами семейства.

Продолжал развлекать Вейни сплетнями, приплетая силу любви, пусть даже и не взаимной пока, а она все больше теряла нить беседы.

— И я не держу обиду на ваш отказ, княжна, — прижимая ладонь к сердцу, наконец произнес Бараккау, покачивая ногой.

Даже это его покачивание дико раздражало! Вейни упрекнула себя в невыдержанности.

— И я не оскорблена вашим несостоятельным предложением, — тут Вейни улыбнулась, привстала, намекая, что визит можно считать завершенным. — Уверена, многие на моем месте были бы на девятой волне от счастья.

Бараккау ничего знакового в ее поведении не увидел, выгонять его после пятиминутной беседы показалось бестактным, да еще и чувство вины не отпускало. Пришлось снова опуститься в кресло и пустопенную болтовню бывшего жениха.

— Я более чем уверен, что любовь может сокрушить все преграды.

Вейни тоже была в этом уверена, поэтому вновь спорить не стала. А Бараккау словно бы обрадовался, получив подтверждение собственным мыслям, неведомым хозяйке покоев.

Сведения касательно себя Вейни с трудом выловила между красотами каменных деревьев в саду Аэморы, куда ее страстно хотят провести, и прелестями волшебных медуз, пролет которых ей хотят показать еще сильнее. Медузы рассматривались в обнимку и лежа на песке, что Вейни не устраивало совершенно, но тут она вновь отвлеклась на монотонное движение ноги княжича.

Сапог Бараккау был изящно расшит от носка до отворота под коленом. Княжна засмотрелась на серебристый бисер вышивки ровно посередине голенища, цвет которого стоял ровно между белым и черным, и мягко улыбнулась своим мыслям.

Княжич Аррианской впадины посчитал это согласием.

— Я счастлив видеть вашу улыбку, княжна. Так вы подарите мне надежду?

— Как? — Вейни отвлеклась от мыслей о Зельдхилле. — Вы еще здесь?

Бараккау посинел и поперхнулся кэ-таном.

— Простите меня, я задумалась о своем и не хотела быть грубой, — поднялась Вейни. — Но должна признаться, что вам не стоит тратить время на визиты в наш странный океан. Я ничего не готова вам дарить, так что поищите вашу надежду где-нибудь в ином месте.

Вейни оборвала себя, понимая, что вышло еще более резко, чем она хотела. Но терпение княжны истощилось.

За широко открытыми окнами высоко над Сердитым океаном громыхала гроза, будучи совершенно солидарна с Вейни. Или ей легко это представлялось: как гроза громыхает и ярится, как поднимается с поверхности ненастного моря огромный столб воды, а другой падает с неба, как они вьются в своем завораживающем и убийственном единстве… И уносит куда подальше этого настырного княжича.

Внезапно стало очень тихо.

Странно, что Тамиса так и не появилась, даже стража куда-то запропала. Ничего не предвещало, но Вейни внезапно стало нехорошо от этой тишины и затянувшейся беседы, холод прокрался под одежду.

— Если девушка при общении с мужчиной думает о чем-то своем, — с кривой улыбкой произнес Бараккау, почему-то потирая бок, — то это, скорее всего, другой мужчина.

Внезапно тишина прервалась диким всплеском и колыханием вод.

Волны с воздуха словно бы доходили до гостиной Вейни, молнии сверкали все чаще, их блики долетали до дна, придавая всему происходящему призрачность и опасность.

— Это может быть что угодно, но, скорее всего, вы совершенно правы, — наконец кивнула Вейни, понимая, что затянула с ответом.

— Да чем же этот старикашка так привлек вас? — вскочил с кресла Бараккау. — Когда у вас был я?!

— Послушайте, я не желаю обсуждать с вами ниче… — отшатнулась Вейни, а Бараккау шагнул вперед.

— Что он сделал с вами? Почему ваши глаза горят ярче жемчуга?

— Драгоценностей жаждете? Покиньте уже мой дом, кладоискатель! — не выдержала Вейни и обернулась на треск особенно яркой молнии.

— Нет, дорогая моя, — одним движением Бараккау оказался рядом, — мы вместе покинем твой дом. А когда вернёмся, я обрету полное право назвать тебя своей!

И не успела Вейни вскрикнуть, не успела отойти или оттолкнуть настойчивого княжича, как вода потемнела у нее перед глазами.

Очнувшись, княжна первым делом подумала, что же ее так трясет? Второй мыслью было, что неудобно задремала и отлежала руку, а рядом с ней задремали и все ее рыбки, перестав испускать свет. Она даже попыталась повернуться, чтобы сменить неудобную позу, но поняла, что не может и этого сделать. Руки и ноги оказались прочно связаны, рот заткнут кляпом, да и окружала ее совершенная темень, прерываемая отдельными светлыми лучиками. Приглядевшись, Вейни поняла, что это всего лишь дырки в мешке, а не звездный свет. Тряска — результат того, что ее тащат самым странным образом. Вспомнила свой недавний гнев и опять разозлилась. Кем этот княжич себя возомнил? Новым Балором, похитившим Аэмору?!

Будто они живут во времена первой эпохи! Что там, кстати, делают с похищенными? Тут у Вейни заныло под ложечкой, захолодела спина и прервалось дыхание. Потому что… Она же только что про это читала! Что порой делают и сейчас.

Какая подлость! Стоило пожалеть, что Вейни все еще невинна! Надо было использовать Клейтона хоть для этого. Вейни помотала головой, выкидывая глупые мысли.

Если брак будет подтвержден телесным образом, а Бараккау заявит свои права, то ни отец, ни мама ничего сделать не смогут, хоть упади в ноги самому Балору. Горло сдавило рыданием, и Вейни постаралась не дать панике завладеть собой.

Но как Бараккау ее вынес? Судя по легкости движения, пределы дворца они покинули, и притяжение тяжелых камней больше не действовало. Ну конечно же, буря! Никто и не думал, что буря сейчас грозит самой Вейни!

Кричать? Но рот заткнут, и чужая спина стучит об ее спину. И тут ее осенило.

Вейни поерзала, подтянув руки повыше к шее. Веревка лишь врезалась сильнее. Подарок Зельдхилла было жаль до слез, но Вейни, осторожно распрямив пальцы, подсунула их под ожерелье — крупные жемчужины скользили, не поддавались — и рванула его со всей силы. Боль обожгла шею, зато бусины плавно опустились на дно мешка. Вейни качнула связанными ногами, задев материю, и пара жемчужин упала в слабо светящиеся дырки.

Вода в мешке была отвратительной, вдыхалась с усилием, голова звенела. Мутная пелена дурноты то накатывала, то опять уходила куда-то в сторону, тогда княжна опять старалась протянуть след для тех, кто будет ее искать. Кто-нибудь обязательно будет!

Выбрасывать жемчужины, подаренные Зельдхиллом, казалось Вейни кощунством, но жить хотелось больше, а именно — жить с Зельдхиллом, ну или хоть оставить себе такой шанс.

Вейни терпеливо шевелила мешок и роняла жемчуг. Затем разогнулась и резко пнула Бараккау в спину. Болезненный стон не вызвал сочувствия, только слабую радость отмщения и горечь неутоленной обиды. Вейни выбросила из мешка еще несколько жемчужин, надеясь, что справедливость и равновесие океана не позволят свершиться неисправимому.

Слезы душили не хуже веревок, и горше всего было осознание, что она сама во всем виновата. Приняла Бараккау! Наедине! Не позвала ни стража, ни брата, ни нянушку! Замечталась, как распоследняя камбала! И вместо какого-никакого сопротивления позволила себя похитить!

Будь у нее развязаны руки, все стало бы иначе, но Бараккау явно знал, как обращаться с магами. Оставалось надеяться на чудо.

Разозленная, раздосадованная собой и обстоятельствами, княжна Сердитого океана изловчилась и пнула похитителя еще раз, двумя ногами слитно. Тот охнул и остановился. Вейни грубо вытряхнули из мешка.

— Я хотел, чтобы все было прилично, но раз княжна так торопится… — ощерился Бараккау.

Вейни отбила бок при падении, а серые жемчужинки раскатились в стороны и попрятались по щелям, демонстрируя то, что Вейни поняла, но принимать не хотела: боги ее не услышали.

Место было совершенно незнакомым, вдали черной громадой вырисовывались валуны, густо-синим переливалось ночное небо в редких далеких звездах.

Бараккау наклонился отвратительно близко, пожирая ее глазами.

— Причесать, да приодеть, да чтоб в шелках и под балдахином! Но ты у нас слишком торопишься, поэтому давай женихаться прям так!

Никакими манерами тут и не пахло.

В жилах Вейни кровь забурлила от возмущения. Княжна Сердитого океана ощутила в себе наследственную мощь маминого племени, силу отца и благословение вод. Она откинулась на плоский камень и, молниеносно распрямив связанные ноги, пнула не ожидавшего сопротивления Бараккау так, чтобы женихаться в ближайшее время не хотелось. И не моглось.

Бараккау взвыл не своим голосом и схватился обеими руками за пострадавшее место. Вейни, изгибаясь, отползла, обдирая спину и локти, не жалея красивое платье, и смертным хватом вцепилась в пару попавших под руку жемчужинок. Боги не боги, а во что-то верить ей нужно было именно сейчас.

— Сумасшедшая! У-у-у! Да я тебя за такое!.. Как селки отделаю! — Бараккау уткнулся лбом в валун и многословно сам себе сочувствовал. — День проклянешь, когда родилась!

Вейни отползла к торчащему острой гранью вверх камню, потерлась щекой, но не смогла отплеваться от кляпа. Продышалась, стараясь не вслушиваться во все более подробные угрозы. Кое-как привстала на четвереньки и отлетела от удара в живот, пробороздив спиной колючие кораллы — Бараккау оправился раньше.

— Так и знал, что мерзкому магу и приглянуться должно что-то мерзкое! Характер у тебя отвратный! Ну ничего, обломаю!

Вейни, прорываясь сквозь ослепляющую боль, старалась дышать коротко и часто и не тратить силы на пустые слова. Бараккау сгибался и хромал, но подходил все ближе. Вейни нащупала позади острый камень и принялась торопливо перетирать веревки, но добилась лишь того, что исцарапала запястья.

— Не хочу твое личико трогать, — Бараккау присел перед ней на корточки, предусмотрительно закрывая пострадавшее место руками. — Не торопись, не успеешь. Не хочешь по-хорошему, можно и по-плохому.

Внезапно серая тень материализовалась перед княжичем, и Бараккау отлетел от пинка в грудь.

— Да ну? — звонкий голос принадлежал младшему брату Вейни, самому магически одаренному. — А почему без нас? Мы тоже очень-очень хотим по-плохому.

— Ларри! — прошипел Бараккау.

— Мы договаривались сегодня гасить торнадо, а выходит, что поднимать будем! — Ларри поднял сестру, разрезал веревки, встряхнул и прижал к себе. — Он тебя обидел?

— Нет! Ничего он не успел, не успел! — сердце Вейни запело счастьем, а внутри словно расправилась пружина. — Я его слегка тоже пнула! Он меня для любви украл, как у Балора с Аэморой!

— Ах вот оно что, — брат нахмурился, погладил Вейни по плечам. — Так мы ему поможем вжиться в образ!

— Как это?

— Обломаем рога, расчленим и закопаем в ста разных местах!

— Мальчишка! — Бараккау поднялся во весь рост, оголил кинжал, а Вейни вновь напугалась. — Что ты можешь против меня?

Ларри оглушительно свистнул, и от ближайших скал стали приближаться тени.

— У Вейни шесть братьев. А за оскорбление нашей сестры никто тебя на поединок вызывать не будет.

— Не будет?

— А зачем? Мы тебя просто прибьем, отрыжка кашалота!

Вейни подумала, что за подобное выражение мама бы отправила всех тереть язык жесткой губкой, но смолчала.

За Лонки и Лурфи просматривалась бритая макушка Лаунни, несущийся вприпрыжку Литри и серьезный старший Лаунесс, который однажды напугал даже отца. Лаунесс напоминал глубоководных рыб-удильщиков вывернутыми вперед рогами и опасным отсветом широко расставленных, круглых глаз. Этот суровый фомор слушался лишь родителей, ненавидел полумеры и не знал ничего более неприкосновенного, чем семья.

— Шутки шутить вздумал? — первым оказался он за спиной Бараккау. — С нашей сестрой?!

— Он сказал, что ее обломает, — будто в сторону бросил Ларри.

— Пусть море тебе будет теплым камнем, княжич! — вскипел от злости Лаунесс.

Сжатый кулак упал прямо на макушку Бараккау. Он дернулся, но из хватких рук Лаунесса еще не уходил никто. Вейни встретилась глазами с княжичем Арриана и прочитала ясное понимание его внезапно изменившейся судьбы.

— А Зельдхилл меня пощадил! Сказал, я для Океании полезный! — дурным голосом заорал Бараккау, будто кругом глухие стояли.

Вейни оглядела всех братьев разом и поняла, что подобный довод от них невозможно далек. И дальше всех от рослого сердитого Лаунесса с его торчащими вперед рогами.

— Что нам за дело до мнения мага! — дернул Бараккау за рог, и княжич выгнулся назад.

На вынужденно обнажившемся горле Бараккау часто-часто задергался кадык.

— Клянусь, я хотел только хорошего!

— Да не ври, хлыщ! — рявкнул Лаунесс.

— Не врёт, — заметил Ларри, помогая Вейни избавиться от последних веревок. Всмотрелся в ее лицо и обронил негромко, этак вскользь. — Но что для Бараккау хорошо, для Вейни смерть. А ещё он ударил ее. В живот. И спина вся расцарапана!

Братья помрачнели, и Вейни увидела, как вода потемнела от их намерений.

— Я не думал причинить ей вред! — Бараккау стоял на своем.

— Ты не думал, ага. Ты собирался, прогнившая твоя душа, — тихо и неожиданно страшно добавил младший, вроде бы самый спокойный и самый выдержанный.

Вейни решила вступиться за Бараккау — смерти княжичу она не желала! — когда раздался хруст, неожиданный и неприятно смачный. С таким звуком ломались рога на весенних состязаниях в молодецкой удали.

Княжич Аррианской впадины взвыл, хватаясь за голову, а старший брат отбросил в сторону обломок бесценного, красиво разрисованного рога.

— Ай! С гостями так не обращаются! — взвыл Бараккау.

— Это с хозяевами так не шутят!

— Знаете, сколько эти рога мне стоили?!

— Ты лучше минуты считай, что тебе жить осталось!

— Стой! — взметнулась вперед Вейни и ухватила брата за локоть. — Остановись, Лаунесс, он очень плохо поступил и поступит наверняка, но он сам не плохой! Он же меня украл, очень старался, я ему понравилась, а он мне нет!

— Ты уверена, что он не вернется снова? И нас может не оказаться рядом! Ты понимаешь, чего только что избежала?! Может, отпустить его, полезного для Океании, чтобы женихаться продолжил?

Вейни, вспомнив перекошенную физиономию княжича, перепугалась до мурашек, поёжилась, но локоть Лаунесса не отпустила.

— Ты его уже наказал, он теперь не посмеет! Не посмеет больше чинить мне вред!

— Ой, что-то я сомневаюсь, единорожек, — Лаунесс потряс Бараккау за оставшийся рог. — Правда, Бараккау, скажи, правда ведь? Больше не будешь?

— Нет-нет-нет, — затараторил скороговоркой Бараккау. — Я больше не буду заглядываться на вашу сестру!

— Жаль, что ты этого спервоначала не понял, — Лаунесс перехватил второй рог крепче. — Утащил ее на диво тихо, будто привычен татем в гости ходить!

— Я клянусь, я не буду! Я больше не буду!

— Ну так вот, на будущее тебе, — и второй рог хрустнул и отлетел прочь.

Бараккау заголосил, но уже обреченно и как-то смиренно, без злобы или обвинения, похоже, счастливый, что все может обойтись. Видно, Лаунесс сильно его напугал и сильно разозлился: рога у фоморов ломались крайне редко, а уж чтобы кто-то ломал их руками, кроме семейки Балора... Вейни про такое не слышала.

— А теперь, безрогий, извиняйся, — Лаунесс вздернул внезапно помолодевшего княжича за волосы. — Извиняйся и запомни, гнилушка, кому ты жизнью обязан. Не вступись за тебя Вейни, я бы тебя прямо вот под этим камнем закопал.

Она вздрогнула, и Бараккау вслед за ней.

— Ты бы лучше извиняться начинал, красавец, — лениво подал голос средний Лаунни, провел привычно по выбритой голове, бугрящейся шрамами. — У Лаунесса терпение короткое.

— А то мы тоже с тобой перемолвиться желаем, — Лонки и Лурфи переглянулись заговорщически. — Нам тоже за сестру обидно.

Литри покачивался на носках и никак не мог на месте устоять, поднимал и опускал руку, метая кинжал себе под ноги, пытаясь сбросить напряжение, потом приседал, собирал оружие — и начинал все заново.

Ларри шепнул Вейни на ухо, что в обиду ее никто не даст и обратился к Бараккау:

— Если тебя не убедили слова или дела любого из моих братьев, не молчи, они повторят подоходчивее.

Братья, которые, виделись Вейни временами слишком суровыми, слишком мамиными, слишком занятыми своими воинскими делами, вдруг показались близкими и родными.

— Прости меня, Вейни-и-и! Найди в своем сердце каплю жалости-и-и! И я снова смогу себе доверять.

— Да кому нужно твое доверие! — фыркнул Лаунесс.

— И слушать слова! Ты обязательно должен теперь слушать слова, которые тебе говорят! — заторопилась Вейни. — Тогда я тебя прощу!

— Все, что пожелает светлая княжна, — Бараккау дернулся поклониться, но брат его не отпускал. — Прости! Прости меня, Вейни!

Княжна зажмурилась покрепче, чтобы не видеть подтверждение звучавшей в словах и в глазах фальши.

— Хорошо, я тебя прощаю, прощаю! Уходи и больше не появляйся!

Вейни распахнула глаза, полагая, что теперь всякие церемонии окончены. Лаунесс не шелохнулся — а он тоже смотрел в лицо сестры, читая ее, как открытую книгу, и нахмурился. Бараккау дернулся на пробу, но хватка старшего брата осталась крепкой.

— Я же извинился! Чего вы еще от меня хотите?!

Лаунесс обратился к Ларри:

— Ой, не нравятся мне его слова. Вот ни разу не убедительно… Какой ногой он ударил Вейни? А, неважно.

Остальные братья заухмылялись и заотворачивались, пряча эти ухмылки.

— Что? Что я не сделал?! Что сделал не так? — Бараккау всерьез забеспокоился.

— Ты был неискренен, — Лаунесс тряхнул его за волосы, а княжич зашипел.

— Не надо! — взмолилась Вейни, но тут снова раздался хруст, неопрятный и влажный.

Безрогий красавец взвыл снова, на этот раз без слов, диким, первобытным криком, от простого и сильного ощущения боли.

— Я же просила! — вскипела Вейни.

— Он же слов не понимает, — недоуменно ответил Лаунесс. — Да еще и врет, как сивая касатка. На дуэль бы его вызвать, чтобы даже душа не возродилась, или прищучить к огненному кораллу, чтобы помучился, но не буду, не буду! Не хочу тебя огорчать.

Вейни отвернулась, уткнувшись Ларри в грудь. Брат гладил по спине успокаивающе, что-то бормотал и уговаривал не дрожать. Вейни еле разобрала смысл сказанного и лишь тогда осознала, что ее действительно трясет.

— Ежели еще поговорить захочешь, о любви или о рогах, обращайся, побеседуем, — голос Лаунесса понизился к концу фразы, значит, он все еще злился.

— Отпустите его уже! — обернулась Вейни.

— Никто его и не держит, — не слишком довольно произнес Лаунесс, отпуская ворот кафтана княжича Арриана.

Бараккау схватился за правую ногу и тихонько завыл, раскачиваясь из стороны в сторону.

Спросить бы про Зельдхилла, за что пощадил его маг и что этакого сделал Бараккау, но Вейни сдержалась. Еще наплетет с три садка, а отделять вранье от истины у княжны выходило не всегда.

Братья направились к выходу из пещеры. Звезды все еще были видны в узком сходе двух стен высоко вверху, и словно горели под ногами.

— Вейни, пойдем, — поторопил ее Лаунесс. — А то мне захочется еще что-нибудь ему... сломать. То есть сказать, сказать!

— Это же мой жемчуг! — наконец поняла Вейни.

И бросилась собирать шарики. Они светились бело-голубым светом, а ведь при обычном освещении бликовали как добрая сталь, что не поддается ржавчине и держит заточку.

— Держи, — протянул ей Ларри пять жемчужин. — По ним мы тебя и нашли.

— А больше не было? — Вейни взглянула на брата, тот покачал головой.

Двадцать три из двадцати семи.

Ларри встряхнул мешок, в котором сюда прибыла Вейни.

— Еще и занавесь твою уволок?!

Высыпалось две жемчужины…

Вейни прикусила губу. Жемчужная нитка была точно по ее шее, две потерянные бусины не дадут вновь носить памятный подарок. Такой сильный и красивый серебристый оттенок подобрать невозможно.

Бараккау уселся на овальный камень, об который отбила бок вытряхнутая из мешка Вейни. Сверкнул глазами из-под темных спутанных волос.

— Все о нем думаешь? Давай, тешь себя. Знаешь, что он сделал? Убил истинную пару! Прямо сердце выгрыз!

Вейни вздрогнула, жемчужина выпала из кулака. Каждое слово Бараккау было правдой, но общей картины не рисовало. Ловко играть словами умеют многие...

Она торопливо подняла выпавшую жемчужину и направилась к светлому пятну выхода.

— А еще превращает учеников в коврики под дверью! — не унимался Бараккау. — С десяток уже извел!

— Ты полегче, слышишь? — донесся до Вейни голос младшего брата. — Может, маг тебя и пощадил, но это не значит, что ты сам не отличился.

— Посмел не понравиться князю Теплого моря! Вот Дарриен и натравил своего стременного мага! — во весь голос прокричал Бараккау. — Эй, вы меня что, тут оставите?!

— Надо же, как осмелел, — догнал сестру Ларри, обнял за плечи. — Такому руку протяни, откусит по локоть.

— Но правда же, — уткнулась Вейни в родное плечо. — А как он доберется? Мне кажется, мы где-то в очень диком месте.

— Помо-ги-те! — донесся до Вейни надрывный крик Бараккау.

— Как-как! — непривычно сердито ответил Ларри. — Жить захочет — доползет. Лапу свою выправил, к утру и кости срастутся... Ладно, только ради тебя, сестренка.

Присвистнул бесшумно для большинства фоморов, но уже узнаваемо для Вейни.

— Сниппи за ним присмотрит.

Братья уже ждали на двух колесницах, темные рога чернели во мраке моря. Боевые кельпи фыркали злобно, грызли удила, били длинными рогатыми хвостами.

— Сниппи? — недоуменно спросила Вейни.

Ухватилась за протянутую руку и уселась на сиденье.

— Дельфинчик-спасатель, — произнес Ларри и улыбнулся.

— Ой, что-то тут нечисто, — улыбнулась в ответ Вейни и поняла, что сделала это с трудом.

Старший брат протянул кэ-тан и дернул поводья.

— Любвеобильный дельфин, что может быть лучше для любвеобильного фомора? — от уха до уха улыбнулся Ларри. — Да ладно, не пугайся ты так! Сниппи не зверь какой, брать насильно не будет, попристает немного и перестанет. Пей давай, стынет, — и закутал Вейни в свой плащ.

Потом заглянул ей в глаза и произнес:

— Но ты же понимаешь, что его слова могут быть правдой?

И тут Вейни разревелась на плече у брата. Однако у нее был законный повод расстроиться, все-таки не каждый день тебя похищают.

А Ларри всю дорогу развлекал ее азами защитной магии, чтобы ставила щиты вопреки всему и вся. Или превратила насильника в ужа, а все неловкости политики и нарушение магического равновесия он отныне берет на себя!

Глава 9. Вейни & Зельдхилл. По горячим следам

— Вейни-Вейни-Вейни, — отец укоризненно покачал головой, но из объятий не выпустил. — Когда же ты начнешь понимать свое положение в воде, а, крошка моя? До акулы тебе далеко, а самостоятельность под стать самой хищной рыбке!

Вейни еще раз всхлипнула и прижалась к отцу, вовсе пряча лицо у него на груди.

Сквозь полуприкрытую дверь из родительских покоях доносилась мамина речь. Ну, как речь...

— Балором Одноглазым клянусь, выросли у меня лоботрясы и олухи! А стража? Что это за стража, что пусть и во время страшной бури, но позволила вынести из дворца одну целую Вейни?! Камбала придонная, и то поумнее будет!

— Ну мама! — осторожно попытался прервать родительницу Лаунесс, а остальные посмотрели на него с уважением.

— Не мамкай! Так у вас ни сестры, ни достоинства не останется! Сколько раз я вам говорила...

И все понеслось по новой.

В общем, вода ходила ходуном, братья отнекивались вяло, стражи и вовсе огорчённо молчали. Никто подобного безумия от княжича не ожидал, досмотру строгому он не подвергался. Почти все были заняты надзором за шалящими смерчами, да и ни оседлать селки чужого княжества, ни завладеть колесницей пришлецу невозможно.

Только цель Бараккау была иной. Княжна вспомнила, как она велела наглецу убираться, ещё и пальчиком на выход указала, уверенная в собственной безопасности. Уж опустить простейший магический щит юная магесса умела! Вот только прыснул он ей что-то наподобие осьминожьих чернил для потери сознания. Позвать Тамису? Так и ей могло бы достаться. Первым делом надо узнать, как сделать себя недотрогой для грязных лап в прямом смысле. А если брат ее коснется, а она его шибанет, как скат-хвостокол? А если Зельдхилл? Надо уточнить и всё проверить.

Мысли крутились, не давая покоя, перебирая случившееся вновь и вновь.

Для Вейни стало сюрпризом, что за нее взволновались не только отец и няня. И когда княжну не обнаружили в ее покоях, в преддверии надвигающейся бури все бросились ее искать...

— Я больше не буду, папа, я не хотела, пап! Мне очень стыдно, — она постаралась сдержаться, но родитель вздохнул глубоко и опять погладил по голове, отчего новые слезы накатили волной.

— Конечно будешь, не пытайся меня ввести в заблуждение, — пожурил не сердито, но печально. — Ты будешь. Ты еще помотаешь нервы нам с мамой, своим братьям, всем шестерым, особенно Лаунессу. Ты еще потеряешься в наших или чужих водах миллион раз, тут я в тебе уверен, крошка моя. Зрение в том виновно или нет, а у тебя талант. Ну и, конечно, ты еще подкинешь окружающим целый риф из неожиданностей, надеюсь только, что эти самые окружающие будут любить тебя достаточно для правильного курса на спасение, чудо ты мое маленькое, крошка-потеряшка.

Вместо ответа она заплакала совсем без слов, вновь припомнив Бараккау, все его речи, а главное — дела. Отец определенно был очень мудрым фомором, а потому знал, чего пожелать своей непутевой дочери.

— А это, это, как д-д-думаешь, — вопросила Вейни, когда смогла остановить слезопад. — Это возм-м-можно? Чтобы любили и чтобы умнее?

Вышло не слишком разумно, но отец понял.

— Разумеется, возможно, рыбка моя, — отстранил ее, вытер слезы своим платком, погладил по голове, — и только к этому нужно стремиться. Не верь всяким случайным ухажерам, ты красавица и умница, разве что рассеянная и слишком уж благовоспитанная. Ну да это и за недостатки не считается! Ни для кого, кроме нас с мамой и твоих братьев. И няни. И советника, и нескольких селки, знаешь, как они хвостами били, когда тебя не нашли? Даже бен варра беспокоились.

Заплыл скат, сверкнул желто-зелеными пятнышками на бирюзово-синей коже, пискнул о госте, и Виннеган спросил, отстраняя дочь:

— Бен варра Маунхайр жаждет попрощаться, но если ты, крошка моя...

— Папа! — негодующе ответила Вейни. — Конечно, я готова! — добавила шепотом, посинев: — Я же просила не называть меня крошкой при посторонних!

Князь Сердитого океана кивнул, скат пошевелил краями плавников, мгновенно развернулся и исчез в дверях.

Оттуда неспешно выплыл второй министр морского царя, улыбчивый даже для тюленьего племени. Вейни видела его много раз на празднике освящения воды, а вот с отцом и так близко — впервые.

Неизменная белоснежная жилетка, украшенная блестящей золотой цепью, цепко обтягивающая бархатное тельце, пошла волнами от поклона.

— Да будут вечно ласковы к вам волны и обойдёт стороной великий шторм, милостивый князь Виннеган, владыка Сердитого океана и его окрестностей! Прекрасная княжна Вейни, рад видеть вас в добром здравии!

Как удавалось так изящно кланяться тюленю, оставалось загадкой. Вейни кивнула вслед за отцом.

— А я рад, что мы смогли решить все наши вопросы легко и просто, — непонятно ответил отец.

Вейни видела некоторую игру в их улыбках и словах и пожалела, что будучи увлечена учебой, пропустила несомненно интересное у нее под носом. Правда, к государственным делам ее пока не допускали... Отец всегда сам решал все вопросы, потому что мама действовала жестко и прямолинейно, как в бою, так и в политике.

— И я рад, что слухи о пропаже вашей дочери оказались лишь слухами, — продолжил Маунхайр, окинув Вейни цепким взглядом.

— Я рада вашей всеобщей радостью, — не удержалась Вейни. — Касаемо княжича Арриана, то он просто... хм, потерял границы в такте и ухаживании, — дернув плечиком, как можно более легкомысленно бросила она.

— О, все потому, что ослеп от вашей красоты! — помолчав, добавил: — Метко сказано. Прекрасная княжна скоро станет таким же опасным противником, как и ее отец!

— Вы ведь сейчас являетесь представителем морского царя! — осенило Вейни.

— Да, прекрасная княжна, услада слуха и радость глаз! Если вы захотите передать что-то князю Арриана, пресветлому Артмаэлю, я готов это сделать. К сожалению, я не могу привить всем князьям и княжичам хорошие манеры, иначе бы несомненно это сделал, — прижал к груди Маунхайр плавники и пошевелил редкими усами, словно ши-саа пожевал губами.

Отец не одергивал Вейни, и она решилась.

— Я просто не хотела бы, чтобы это повторилось. Нет, не нужно ничего передавать князю Арриана, — неуверенно ответила Вейни.

Отец молчал, бен варра молчал. Мужчины предоставили ей решать самой, а она судорожно пролистывала в голове всевозможные законы и запреты, правила и наказания за проступки. Тут переусердствуешь и сама виноватой станешь.

— Я запрещаю княжичу Бараккау появляться в Сердитом океане в ближайшие пятьдесят лет! А если, — вспомнила Вейни чужую мстительность, — если княжич заявит, что он пострадал от рода Хейлиса и будет требовать виру, то я... я обращусь к Айджиану лично и расскажу, как все было, и тогда княжичу мало не покажется! Насколько я знаю, наш царь не терпит насилия к женщинам!

Ласты Маунхайра захлопали одна об другую.

— Князь, мои поздравления. Княжна Вейни прекрасна как ликом, так и разумом. Я покидаю пределы вашего океана в предвкушении новой встречи.

— Папа, я все сказала правильно? — спросила Вейни после ухода Маунхайра.

— Немного сумбурно, но вполне достойно, — погладил Вейни по голове князь. — И правда, пора привлекать тебя к делам государственным. С магией у тебя дела идут на лад, раз ты смогла сделать так, что жемчужины засветились, да еще и кричали!

— Я?! — поразилась Вейни.

— Ну, а кто же? — вновь обнял ее отец, словно все еще волновался и не желал расставаться. — Хорошо, Ларри услышал. Такое под силу немногим магам. Может, опасность пробудила в тебе новый уровень? Только подобный крик души отдельно от тела может грозить смертельным выгоранием, помни это и не трать силу попусту.

Жемчужин за пределами пещеры выпало мало, но они умудрились вывести братьев на верный след. Вейни не ощущала в себе особой силы. Но одного великого мага она определенно знала! Бушевал этой ночью весь морской мир. Как ураган пережил Зельдхилл? Думает ли о ней?

Хотя он, верно, уже позабыл глупую, чересчур молодую ши-саа с музыкальными рожками...

* * *

Что день будет неудачным, самый серый маг всех океанов осознал очень быстро: наутро, в хмуром и неприветливом свете дня, его мучили остатки сна о деревне Белого рифа, сгинувшей слишком давно для обычной памяти. Глаудика, Гемми, Залавири, Зельрау, Зельванни, Зельки, Зельни, Зельри... Маг повторил их все, хотя обычно произносил эти имена лишь перед сном, в темное время суток. Назревала основательная буря, но не это тревожило Зельдхилла.

Надо понимать, почившие родственники, не попавшие в круг перерождений из-за странного нездоровья мира-под-водой и стопора мельницы душ, предупреждали своего родича о грядущей опасности. Оставалось только угадать, откуда она явится.

Светлых магов Зельдхилл отмел сразу. Банзеллина все еще жаждала получить его силу, сделав своим личным рабом. То есть мужем, разумеется. Это было привычно и не страшно. Ничего нового в ее планах не было.

Темных магов Зельдхилл по некотором размышлении тоже выбросил из головы. Одни были слишком увлечены интригами внутри, другие — интригами вокруг, чтобы обращать внимание на личную жизнь единственного мага равновесия. Старые недруги, действительно старые, оставшиеся еще со времен Балора Первого, не давали о себе знать слишком давно, чтобы оставаться в курсе новых течений и судьбы Зельдхилла в частности.

Недруги новые... Глупый задавака Бараккау вернулся домой, а избитый по приказу князя фомор из Арриана, поклявшийся добраться до него, был выслан за пределы Теплого моря. Хотя проклятия на Зельдхилла не действовали.

Недруги привычные — князь Дарриен, Дроун и знатнейшие семейства Теплого моря радовали постоянством, то есть предела ежемесячных больших неприятностей уже достигли. В среднем пакости случались раза три в месяц, за столько тысяч лет Зельдхилл уже привык и мог представлять расписание.

Если бы что-то угрожало царской семье, Скат не поленился бы вызвать своего вечного товарища по спорам ко двору Балора.

Если бы нечто угрожало Флайборну, Зельдхилл бы чувствовал опасность яснее и более тонко.

Вывод напрашивался неутешительный, особенно оттого, что Теплое море было страсть как далеко от столицы Сердитого океана, фоморского града Хейлиса, где нынче обитала самая непредсказуемая и очаровательная, на взгляд Зельдхилла, ши-саа.

Весь день прошел в тревоге, это заметил даже Флайборн, хотя казалось бы — бессознательный планктон, действующий на рефлексах умного организма.

— Вы что-то сегодня, ну вот, то есть, сам не свой, да, — почесал свой курносый нос и сразу за этим — торчащее в сторону ухо. — У вас не случилось ничего?

— У меня случилось все порядком или не случилось ничего, по вашему необычайно точному выражению. Благодарю за сопереживание, — Зельдхилл скривился, давая понять, что совершенно ничем не отличается от себя обычного. — Князь выдал пару невыполнимых поручений и одно просто отвратительное, наш двор не рад мне, стража шарахается при одном моём виде, что уж говорить о словах. Временами мне кажется, акулы вовсе не слушают, что я говорю: повторять приходится медленно, разборчиво и кто-то всегда записывает!

Флайборн неуместно хохотнул.

— И перечитывают потом, а то вы их ну так пугаете! Такой жуткий! — и опять засмеялся.

— И ещё я подвергаюсь осмеянию в собственном доме, — Зельдхилл заломил брови от горечи осознания. — Поэтому, юноша, прекращайте веселиться и извольте изучить на сегодня одну небезынтересную книгу о проклятьях, если на вас вдруг нашлют наши темные коллеги, или, того хуже, светлые. Возиться с таким крупным магом, как вы, я не собираюсь.

Немудрящий планктон приосанился, отчего-то воспринимая сказанное как комплимент, а у Зельдхилла вдруг помутилось перед глазами и спиралька на груди, зеленая, красивая, завораживающая и гладкая, потянула к полу невыносимой тяжестью.

Сначала голова качнулась к полу, будто сама, Зельдхилл кое-как выпрямился в кресле, пытаясь вернуть дыхание и сердцебиение в спокойный ритм. Очень похоже на действие яда особого сорта рыбы, что парализует при вдыхании, но ничего подобного перед Зельдхиллом не распылялось.

Флайборн что-то громко, тревожно спрашивал, но странный удар отозвался и по ушам, резанул, скрадывая прочие звуки и оставляя только долгий протяжный звон.

— Все в порядке, — выговорил насилу и не был уверен, что его услышали.

Обеспокоенный Флайборн двоился, сознание ускользало и рвалось прочь. Пальцы немели, Зельдхилл еле нащупал спираль и закрыл глаза.

Вокруг встала сине-серая вода.

Это точно было не Теплое море, и ураган бушевал далеко вверху просто знатный. Продравшись магическим зрением через чернильную темень воды, Зельдхилл разглядел ярко-синюю физиономию и огромные рога недобитого Бараккау, с довольным видом тащившего на плече мешок. И то, что было дорого Зельдхиллу, находилось за его плечами.

По следу самодовольного фомора переливалась слабо различимая в ненастной воде серо-стальная жемчужина.

Осознание грохнуло ударом почище того, что выбил его из тела: Вейни украли, ее украл недобитый поганец Бараккау, и он наверняка тащит княжну в дикие места не видами любоваться. Одинокую, отчаявшуюся и сердитую! Вейни, которой пришлось разорвать ожерелье-подарок! Вейни, которая задыхается и уже не ждет помощи!

Зельдхилл метнулся вперед, скользнул бликом, видный среди толщи воды только светом собственной искры. Тоже ужасающе тусклой, серой и на редкость бесполезной в нынешних условиях: навредить он Бараккау не мог, воздействовать на мир магически сил бы не хватило, просто потому что далеко в Теплом море сейчас останавливалось его сердце, отзываясь тянущей болью посреди несуществующей в Сердитом океане груди.

Похититель с добычей удалялся от жемчужины, когда из прорехи упала вторая, за ней третья — Вейни боролась! Она пыталась оставить след.

Зельдхилл помог ей найтись однажды, может, это его судьба, помогать Вейни найтись еще раз? Он пролетел от одной жемчужины до другой, изыскивая способ, каким его ничтожная душа, оголенная до предела и не располагающая магией, могла бы помочь. Проскальзывать по пути из жемчужин получалось легко, но сделать самостоятельно ничего не выходило. Он вообще до этого мига не знал о подобного рода перемещениях сквозь пару океанов.

Бездействие сводило с ума: Бараккау удалялся, Вейни отчаивалась все больше, теряя веру в лучшее, в груди тянуло все более неприятно, и времени оставалось все меньше.

Маг догнал Бараккау и сделал несколько кругов, пытаясь спутать ноги похитителя — тот нагнулся, почесал колено и заторопился своим ходом. Прикоснуться к чему-то настоящему Зельдхилл не мог, но и отступиться не смел.

В этот момент его даже не интересовало, зачем мужу Вейни красть свою жену и тащить куда-то в мешке. Вейни это не нравилось, она просила о помощи, пусть и делала это молча!

Может, ее заставили выйти, или она пыталась забыть Зельдхилла, ему сейчас не было до этого дела. Мысли вспыхнули и погасли, ненужные и несвоевременные. Искра его души замерцала посреди вод ближе к очередной жемчужине, покоящейся на дне. Зельдхилл еще раз оглянулся, выискивая, что пропустил, кому могла подавать сигнал Вейни — и увидел очень далеко очертания колесниц. Не успел он обрадоваться, как понял, что они достаточно далеко, к тому же поворачивают в другую сторону!

Он замерцал ярче, сильнее, сжигая жемчужину в прах, а когда понял, что его не видят в мутных водах, закричал.

Кричал Зельдхилл вообще очень редко, вернее никогда, и подзабыл, как это вообще делается. Завибрировала вся душа, завыла яростью, обидой и жаждой справедливости. Это помогло.

Колесницы повернули к следу из жемчужин, Зельдхилл перелетел, как по ниточке, к следующей, опять замерцал, убедился, что спасатели ускорились. Потащился к другой, потом еще к одной, ощутил удар по Вейни, болезненный, но не смертельный, содрогнулся всем существом сам, а потом окончательно растворился в холодной, промозглой темноте...

Из темноты, как ни странно, его уверенно позвали, пусть и дрожащим от слез голосом. Зельдхилл заинтересовался и в очередной раз сделал ошибку, предпочтя зов любопытства голосу разума, который твердил, что пора искать мир-под-водой и перестать уже мучиться. Род Белого рифа наконец пресекся бы, все вздохнут с облегчением, а Скат потеряет шанс на реванш в фидхелл.

— Эй, эй, нет-нет, ну не умирайте! — голос опять слезно умолял. — Маги не врут, маги никогда не врут! Ну что же вы, куда вы? А хотите я скажу, что вас все боятся?

Зельдхилл тяжко вздохнул неизвестно чем, не душой же, и вернулся обратно. Промозглая вода превратилась в омерзительно холодную, тела он все еще не чувствовал, кроме болящей груди и ладони с врезавшейся в нее спиралькой.

Первый вздох дался с усилием, Флайборн заголосил и запричитал с удвоенным старанием, приподнял Зельдхилла с пола, где тот оказался непонятно как, и обнял. Последнее действие было спровоцировано, скорее всего, желанием согреть — изо рта вырывалось морозное дыхание, заметное в теплой воде легкими очертаниями маленьких льдинок.

— Вы же сами сказали, что будете в порядке!

— Раз с-с-сказал, з-з-значит, б-б-буду, — пробормотал Зельдхилл, обдирая словами слипшееся горло.

Глава 10. Зельдхилл. Не-Вейни

Бессонная ночь не прошла даром, и наутро, рассматривая собственную угрюмую физиономию в перламутровое зеркало, Зельдхилл решил, что теперь его можно точно отнести к магу равновесия. Белизна кожи прекрасно сочеталась с чернотой теней под глазами, оттеняясь седыми волосами. Но в трапезную идти нужно было все одно, оправдание, что маг всю ночь просеивал воду через решето в совершенно чужом океане — и, о ужас! — безо всякого на то разрешения светлейшего князя, явно не устроили бы Дарриена.

После очередной, уже вполне сносной стряпни Флайборна есть не хотелось совершенно и, проверив все блюда на овальном столе, маг уселся в сторонке в надежде, что про него забудут. Грудь все еще болела, а руки тряслись, что было просто недопустимо. Монотонное жужжание беседы убаюкивало, пока мага не разбудили, обратившись непосредственно к нему.

— А как вы думаете, Зельдхилл?

Спрашивал кто-то из новой свиты, имя он еще не запомнил, да и нить рассуждений давно ускользнула. Что-то про недавние свадьбы и недопустимый мезальянс с селки... Нет, потом какая-то ерунда про натёртую смолу от верхних, прибавляющую мужскую силу и отнимающую разум.

Та селки с ярко-фиолетовыми волосами, что обитала сейчас у Зельдхилла под видом служанки, оказалась куда умнее, преданнее и сообразительнее большинства княжеских дочерей. Границы княжества покинуть не могла, ни соблазнить, ни убить мага не спешила, более того, благодарила его, что было и вовсе лишним. Всякое уведомление о том, что она жива, повредит как ее семье, так и только что выкупленному родными ее ненаглядному, сирена это понимала. Плакала, переживала, но глупых действий типа побега не предпринимала. А в доме Зельдхилла неожиданно стало много уютнее.

Он обещал придумать повод покинуть Теплое море навсегда, и Синдрелл верила ему, несмотря на то, что видимо опасалась. Слухи про давнее поедание её предка были смутными, тем не менее русалочья память хранила их не хуже, чем жемчужницы свои сокровища.

— Вы знаете, я думаю нетипично... — решил ответить Зельдхилл, поняв, что все неожиданно замерли, а князь одобрительно повел рукой, что для него означало приказ отвечать, а он напрочь забыл предмет спора. — Для мыслительного процесса использую то, что находится у меня в голове, это во-первых. Во-вторых, сам процесс, позвольте описать, похож на логическое рассуждение, то есть состоящее из нескольких взаимосвязанных этапов, настроенных на следование конечной цели, то есть формулировке мысли. Сбор данных, анализ, итог. Обычно ши-саа пользуются заготовленными шаблонами образа мысли, которые впихивают им в голову воспитание и...

— Все-все-все, можешь не продолжать, — вклинился князь с теплой улыбкой. — А то, боюсь, скиснет даже это нежное суфле из устриц.

Зельдхилл пожал плечами и вернулся к своим размышлениям. Большей части тех, кого привечал князь при своем дворе, было далеко по разумности даже до этих самых устриц.

— Теперь мы можем и поговорить, — вырвал его из дремы голос Дарриена. — В этом дельце с сиреной ты меня весьма порадовал покорностью моей воле. А то я, признаться, решил, что ты чистоплюй ещё тот... Ты действовал не без ошибок, несколько торопливо, но безусловно верно и без раздумий, а это главное... Ты наверняка слышал о том, что кое-то из ши-саа общался с ледяными фоморами.

Зельдхилл поднялся, осмотрелся, понял, что они остались одни. Служаки-акулы не в счет.

— Ну что вы, князь, даже если бы я и слышал подобное, то не придал бы значения, — как можно более равнодушно уронил он.

— Зря, зря, — потрепал кушак Дарриен. — Потому что это был я.

Зельдхилл застонал в душе. Одно дело — тешить себя интригами о троне Балора, этим грешат все князья, а совсем другое — связаться с глупыми, жестокими и не имеющими никакого понятия о чести ледяными фоморами.

Но сказал, разумеется, другое.

— Я счастлив оказанному вами доверию, князь, — поклонился он. — Даже не знаю, что и сказать.

— Скажи одно. Можно ли, чисто теоретически, — сложил князь пальцы домиком, — заморозить всю Океанию? Желательно вместе со всем родом Балоров?

— Чисто теоретически, — также тихо ответил Зельдхилл, — я не исключаю подобной возможности.

— Вот и займись, — бросил князь. — Чтобы эта возможность стала вероятностью. Ты ведь понимаешь, насколько это важно для моего здоровья?..

В следующую ночь, снова омраченную новым, а потому непривычным и раздражающим присутствием двоих гостей в его доме, Зельдхилл мучительно пытался заснуть. Ворочаться с боку на бок не помогало, тело будто бы забыло все удобные положения для сна, а в мыслях назойливо крутился образ Вейни, да обреченная мысль, что он все же темный маг, а посему темные идеи Дарриена выполнять именно ему. Невыносимое повторение одного и другого, постоянная смена мрачного осознания свой сущности и одного привлекательного женского образа постепенно утомило. Зельдхилл сам не заметил, как соскользнул в сон.

Различие было поначалу неброским — его же комната, его же кровать, все порядком. Однако стоило магу уже во сне позвать Вейни, как она встала перед ним в полный рост. Именно такая, какой он ее запомнил: сине-фиолетовая, прелестная, с музыкальными рожками и самыми изумительными в подводном царстве глазами. Серебристыми.

Сначала она поглядела ласково, улыбнулась задумчиво чему-то своему, прикрыла рот ладошкой, заставив вспомнить цветение на этой ладони благословения колодца магии. Но на этот раз кисть была чиста, хотя он был рядом. Сердце предательски ёкнуло невпопад, и все мгновенно переменилось.

Привычная обстановка комнаты потонула в мрачных тонах, словно кто-то недобрый перевернул всю воду Океании, сменив день на ночь одним движением. Фиолетовые хвосты мрака поползли от штор, кресла, из уютных ранее углов, обогнули ножки мебели, но обошли Вейни, не успей Зельдхилл за нее испугаться. Облегчение затопило махом, а тени, будто бы учуяв его, одним рывком переместились к кровати, ледяным потоком охватили ноги, руки, торс и голову.

Маг зажмурился изо всех сил и не собирался открывать глаза. Единственная проблема — сон во сне невозможен, поэтому долго прятаться от странных неприятностей не вышло.

Зельдхилл вздохнул поглубже и снова посмотрел на знакомую вроде бы комнату. Посмотрел и вздрогнул, потому что Вейни стояла ближе и выражение ее лица изменилось на совершенно, безусловно противоположное. Во сне на Зельдхилла смотрела ши-саа Брезгливость из благородного дома князей Презрительного океана, не желающая иметь ничего общего с кем-то настолько неприятным, недостойным и погрязшим во тьме всех оттенков, как он.

Маг попытался вздохнуть, набрать побольше воздуха в легкие, чтобы оправдаться, но грудная клетка шевельнулась невпопад, странно, рассогласованно и необъяснимо, заставляя обратить на себя внимание.

Зельдхилл опустил глаза и понял, что в нем есть еще что-то светлое, пусть глубоко внутри. Иначе говоря, его невооруженному взгляду предстала разошедшаяся посередине грудная клетка, переставшая быть собственно клеткой. Белеющие сколы ребер оставались на своих местах, грудь раскрылась напополам, будто так и было задумано природой или естественным ходом вещей. Просто кости вместе с мышцами разомкнулись, как крышка сундука или створ окна, обнажая взгляду всякого любопытного черно-бордовую тьму, составляющую внутренний мир мага.

Чтобы развеять глупый сон, Зельдхилл взялся за верхний край раскрывшейся груди, но не почувствовал ни боли, ни прикосновения, наоборот, там имелись специальные вмятины, словно кто-то регулярно должен был распахивать створки для каких-то своих рутинных дел.

— Это как называется? — собственный голос внутри сна дребезжал и отзывался эхом.

— Это называется «последний темный маг Теплого моря», — голосок Вейни звучал серебряными колокольчиками и резал не хуже сабель. — Да ты приглядись, приглядись, наивный блюститель равновесия.

Она толкнула Зельдхилла в плечо, он попытался удержаться ровно, но из всей опоры у него была кровать, поскольку руки судорожно обхватывали странные дверцы. Зато весь прочий мир сна только того и ждал. Комната кувыркнулась, знакомые вещи уплыли назад, вместо кровати под ним обнаружился жесткий пол, на поверку оказавшийся колючим гравием парковых дорожек. Вейни видно не было, но ее голос продолжал звучать, порождая отголоски и плавящиеся шепотки.

— Да ты посмотри на себя, посмотри внимательнее, так ли много в тебе равновесия? Не найдется ли для тебя места получше?

Откликаясь на ее слова, разъятые ребра внутри груди качнулись волной, как последовательно нажатые клавиши, и подчиняясь им, вокруг заиграла та самая мелодия, что играла во дворце-воспоминании. Правда, теперь ее легкость переплавилась в легкомысленный смех возле умирающего, а именно таким Зельдхилл себя и ощущал.

Каждая новая попытка вдохнуть разъятой грудью удавалось все хуже, воздуха не хватало, но сознание было с ним, причём отвратительно ясное. Мелодия продолжалась, ребра-клавиши подчинялись ей, или она им, Зельдхилл не понимал. Понимал только, что прекратится сущий кошмар только с его собственной смертью.

После очередного особенно легкого и чарующего аккорда тело стало меняться дальше. Ребра расходились в стороны, по одному, вытягиваясь, удлиняясь. Руки и ноги расчетверились во что-то, напоминающее лапы или усики, но недостаточно гибкое для щупалец. С головой тоже что-то происходило, но Зельдхилл в принципе не желал знать, что. Боли не было, если не считать душевной, а ее Зельдхилл давно привык не ощущать.

Все прекратилось внезапно — музыка смолкла, тело затихло, остановившись в изменениях, и вокруг медленно стало светлеть.

Глаза Зельдхилла теперь находились высоко, он без труда обозревал окрестности и узнавал очертания древнего парка, аллею отцов-основателей. Каменные фигуры воспринимались без размеров, потому что в сейчас Зельдхилл не уступал им в росте.

— Ты видишь себя? Нет, скажи мне, — не-Вейни засмеялась ее голосом. — Скажи мне, ты себя видишь?

Свет нарастал, не удовлетворившись полноценным днем, а потом зазвенел и стих, оставив напротив Зельдхилла громадное зеркало, откуда на него взирало непонятное вывернутое чудовище, узнаваемое разве что по цвету глаз. Многочисленные конечности пошевелились, свились, сложились, а потом затихли. Зато белого теперь в нем было много: сколы костей блестели повсюду.

— Ты себя видишь, скажи, скажи? — голос упрямо добивался ответа, а у самого низа, у кромки зеркала, показались фигурки их с Вейни.

— Вижу, — голос все так же вызывал эхо, дребезжал, но теперь немного клекотал.

— Уясни где твое место и застынь там навеки! — серебряные колокольчики хлестнули бичом похлеще, чем у любого Балора.

Зельдхилл хотел возразить, что он все о себе и так знает, но тут как со всех сторон на это нелепое тело полетели камни, хоронили в своей толще, делали окончательно похожим на статую отцов-основателей и завершали их ряд. Последний камень, по традиции настоящего кошмарного сна, залепил глаза.

Света, воздуха, жизни не стало.

Зельдхилл проснулся. Вейни не было, зато за дверью наблюдалось подозрительное шебуршание.

Маг вздрогнул, а потом вспомнил, что в его доме обосновались странные новые жители. Сначала явился Флайборн — как торнадо, упал на голову, прицепился и с тех пор, кажется, стал неотделим от этих комнат. Потом Зельдхилл чрезвычайно самостоятельно организовал себе новую головную боль в виде селки, пусть милой и воспитанной, однако эмоциональной, как всякая хвостатая женщина, просто изрядно. Видно, много он в своей жизни совершил проступков, раз темные и светлые боги наградили подобным.

И вот теперь обе составляющие его головной боли тихо и сердито переругивались за дверью.

— Ему надо молока пожирнее! — шипела не хуже сухопутной змеи Синдрелл.

— Он такое не любит! Я лучше знаю! — негодовал оскорбленный в лучших чувствах Флайборн. — Кэ-тан надо!

— Ну не любит и не любит, не обязательно любить, чтобы выпить и восстановить силы! А от твоего кэ-тана только зубы чернеют! Правда, как и сам хозяин.

— Ты плохо его знаешь! Он вообще не такой! — что-то упало за дверью, видимо, Флайборн размахивал руками.

— Я не говорила, какой он, и не хочу его лучше знать! Я беспокоюсь, с утра он так выглядел, что краше лишь на суше найти можно, — тон Синдрелл стал по-настоящему обеспокоенным.

— Он часто так выглядит и как-то живет. А еще вот, если увидишь, что тени у него нет или она чё... то есть очень серая, сразу что-нибудь поесть подсовывай, ладно? — Флайборн несерьезно дрогнул голосом. — И руки береги, он, когда голодный, все цепляет.

Запрет не входить в коридор подле его покоев был весьма сложен, но Зельдхилл настоятельно задумался о том, чтобы его сделать. Зато насланный кем-то омерзительный кошмар окончательно съежился перед этой милой, почти домашней перебранкой.

Обитатели его дома не утихали, поэтому он слегка откашлялся, однако услышан, вернее, понят не был.

— Слышишь, кряхтит? — не унималась селки. — Значит, сил мало, надо покормить!

— Он всегда так кряхтит, у меня прадедушка тоже так делает.

— Но твой прадедушка, наверное, не великий маг?

— Нет, но ткач очень хороший!

Вновь зашумело.

Единственный в Океании маг равновесия представил глупую детскую драку под своей мрачной дверью и все-таки изыскал силы встать, дойти и поинтересоваться:

— Что тут происходит?

В полутьме особо ничего видно не было. Планктон неразумный прихватил за плечи и настойчиво совал к лицу кружку с мутно-белым содержимым.

— Прекратите, юноша, да прекратите, я кому сказал? Совсем старших слушаться разучились? Или вам мешает обдумать мою просьбу, отсутствие мозга как такового? Юноша, не заставляйте меня прочнее усомниться в ваших умственных способностях.

Увещевания не имели никакого эффекта. Может быть потому, что Зельдхилл не был на самом деле раздражен, а может быть оттого, что голос едва проснувшегося от кошмара мага был слаб и неубедителен.

— Да вы не беспокойтесь, не беспокойтесь, я ужас как вас боюсь, это подтверждения не требует. Вы, главное, попейте, а я вам пока расскажу, как ужасно вас боюсь и уважаю!

Опыт всех прожитых лет говорил Зельдхиллу, что его отвлекают, как раскапризничавшегося ребенка, однако сил противиться и увещевать дальше не было. Проще было уступить. В конце концов, потом Зельдхилл сможет наверстать пробелы в воспитании уж очень бодрого планктончика.

— Вот, да вы пейте, пейте, это молоко чуть разведенное, осторожно, оно очень густое и питательное, не подавитесь, — и по спине еще похлопал.

Стоило Зельдхиллу, правда, поднять возмущенный взгляд на Флайборна, тот мигом зачастил:

— То есть, конечно, вы темн... све... вы ужасно просто какой страшный серый маг! Поэтому я, как все, кто с вами сталкивается, прямо вот весь трепещу ежесекундно, вы только пейте, пейте!

В голову Зельдхилла закралось подозрение, что его не воспринимают всерьез. Первоначальное намерение превратить Флайборна на недельку в коврик у входа погрело душу, но к этому не было никаких предпосылок, а делать что-то просто из вредности отдавало слишком черным, воспитывать в жестокости, карая за малейший промах — слишком белым. И маг вздохнул, допивая молоко под трепотню магеныша.

— Вот вы не поверите, не поверите, каждое утро, как вас увижу, так сразу глаза открываются, так любопыт... страшно становится! Возле вас ведь ну никакого спокойствия совершенно, вон, даже посреди ночи умудрились меня перепугать!

Зельдхилл задумчиво кивнул одновременно Флайборну и собственным подозрениям. Любопытно ему, видите ли. Русалка темным контуром отсвечивала в дверях и тоже не уходила.

— Вот, какой вы молодец, так почти уже все и выпили, аккуратненько, осторожненько! — живое доказательство возможности безмозглого существования довольно скалилось в приветливой улыбке, рога торчали в стороны, словно тоже чем-то довольные. — Так вот, вы прямо сразу мне ужас внушили такой силы, что я вот так же сразу и решил, что уж обязательно постараюсь со своим ужасом побороться, то есть ну, как с вами, то есть, поблизости от вас, в общем, что-то да исправлю!

Зельдхилл кивнул еще задумчивее: кажется, юнец полагал, что он, могущественный маг и самый пугающий колдун Океании, нуждается в спасении. И Зельдхиллу не повезло: юноша оказался слишком простодушным, благородным или решительным, а может быть, все сразу, чтобы не попытаться «несчастному» помочь. Разумеется, помочь на свой лад и не спрашивая мнения самого этого «несчастного».

— Это понятно, юноша. А теперь ответьте мне, если я вдруг стану счастливым, вы от меня уйдете? — в голос против воли просочилась надежда.

— Ну конечно! То есть, конечно, нет! — Флайборн искрил, как электрический угорь. — С вами счастливым, наверное, еще в разы интереснее, чем когда вы несчастный!

Худшие предположения Зельдхилла оправдались: по всей видимости, юный планктон к нему, бедному старому магу, привязался.

Умаявшийся от переживаний Флайборн отстал от Зельдхилла лишь когда уснул — настала очередь мага заворачивать чужие плечи в одеяло и оставлять бодрящий напиток на теплых камнях. Русалка, по счастью, скривилась от одного вида кэ-тана и пропала в дальних покоях. Зельдхилл глянул на него, понял, что хватит на двоих, глотнул его и задумался перед уходом.

Ночь за ночью радовала кошмарами, что же преподнесет день?

Кто бы ни прислал подобный подарочек, он явно был осведомлен и о Вейни, и о несостоявшейся помолвке, и о приснопамятной прогулке. Возиться с разведыванием помолвки было не с руки никому, да и Зельдхилл бы заметил повышенный к себе интерес. Значит, этот кто-то должен был обладать воистину чудовищным запасом магических сил, и на этот вариант у Зельдхилла тоже образовалось несколько кандидатур. Под его подозрение попали маги, если еще конкретнее — магессы, ибо тщательно выверенная мстительность выдавала женщину в не-Вейни из сна, обиженную женщину. И уже среди обиженных Зельдхиллом женщин-магов можно было совсем уж по пальцам перечесть тех, кто подходил подо все условия разом.

Одним словом, следовало сходить во дворец, показаться Дарриену, жаждущему услышать успехи в заморозке, а потом посетить дом одной чудесной магессы, самой светлой и живущей с ним в одном море, бессменной председательницы Великого совета всех светлых магов Океании, столь же очаровательной, сколь и жестокой, единственной и неповторимой, по ее собственным словам, белейшей Банзеллины.

Светлые маги селились по преимуществу в Высоком, то есть гористом, практически наскальном районе города, где можно было легко почувствовать себя значимым попросту сидя выше остальных. Зельдхилл никогда подобной страсти не понимал, продолжая жить там, где поселился когда-то давно — в Подвижном районе. Здесь властвовали самые разные течения, порой сменяясь в течение дня, зато жизнь никогда не была скучной, да и предсказать, кто вывалится к порогу, не представлялось возможным даже самому продвинутому магу.

Доказательством тому выступал хотя бы Флайборн, подкинутый на порог этого дома не иначе как рукой самой судьбы. Ну и собственным упорством, разумеется. А потом ещё и сирена... Но тут он уж сам виноват.

Зельдхилл подхватил тяжелый кафтан, перетянул пояс кушаком, поправил серебряные шарики на конце, открыл дверь...

И понял, что времени на раздумья ему не оставили. Прямо перед его дверью торчало две мурены. Они извивались в нежном, салатово-голубом утреннем свете и шипели на пару. Маг полюбовался, как то одна, то другая пытаются коснуться плетеного коврика, отдергиваются, словно ошпаренные, и вновь шипят друг на друга. Дверь в бывшую обитель самого темного мага, доставшуюся Зельдхиллу по наследству, была окутана водорослями с черными колючками размером с ладонь, а вход и вовсе закрыт заклинаниями. Коврик стрелял одиночными зарядами, но зверушек это не смущало.

Одна мурена, с обсидиановыми глазами, иссиня-черная с фиолетовыми пятнами, принадлежала двору князя Теплого моря; другая, голубая до белизны, с белесыми ресницами и сапфировыми очами, судя по всему, имела честь представлять белых магов.

— С-с-светлейший князь в отъезде. Он желает видеть с-с-стременного мага с-с-с докладом наутро третьего дня, — первой прошипела черная змея, дернула головой в сторону белой и рванула прочь с такой скоростью, словно само пребывание в этом месте ее раздражало.

Еда в дорогу проверялась и готовилась заранее: есть в гостях Дарриен опасался, так что руки у стременного мага были развязаны. Куда направил свои стопы светлейший, думать особо не хотелось.

Белая змея, толщиной с доброго фомора, дотронулась до одежд мага краем хвоста и затараторила, пока не прервали или не пнули:

— Прошу вас, отвлекитесь от суетного и уделите немного времени крайне важ-ж-жной беседе! Не пора ли подумать о вечном? Как вам ж-ж-живется-мож-ж-жется в вашем отчаянии, многоуваж-ж-жаемый темный маг? Нет ли в вас стремления к свету, не каж-ж-жется ли вам, что ваша ж-ж-жизнь погружена во тьму?

— Моя жизнь, как день и ночь, равно освещается луной и солнцем. В дополнительном свете, знаете ли, не нуждаюсь, — отодвинул ее Зельдхилл магией и выдернул край плаща, тем более хвост мурены блестел от некоего совсем не магического состава. Как потрогаешь, так и будешь счастлив, и так раз за разом, пока, как глупый дельфин, не станешь проводить все время среди ни в чем неповинных рыб, выделяющих подобный состав не более чем от испуга.

Мурена подняла для шлепка хвост и прищурилась. Что-то в светлом мире про Зельдхилла позабыли. Совсем бояться перестали!

Пришлось поставить водный блок и посмотреть, как та бьёт по нему без особого успеха.

Скучно, прямо как у княже.

— Неуж-ж-жели не нуж-ж-ждаетесь? — не унималась надоеда.

— Несомненно нет. Если у вас есть глаза, то они должны увидеть мои уши, а раз у меня есть уши, то я услышал все, поверьте моему слову и передайте Белейшей, если сможете, конечно. Я прекрасно понял даже то, что вы и она ещё не произнесли, — ответил Зельдхилл дважды моргнувшей от непонимания белой змее, отправил ее вслед черной, пожелав им сплестись хвостами в страстном объятии за-ради равновесия красок, и пошел своей дорогой.

Идти было далеко, плыть не хотелось, но перед Зельдхиллом жители Теплого моря расступались сами собой, поэтому он позволил себе задуматься и припомнить все обстоятельства прошлой встречи с белейшей магессой Океании.

Глава 11. Зельдхилл. Белее белого

Произошла эта встреча, по меркам Океании, сущие пустяки, лет двести или триста тому назад.

Гадая, зачем Дарриен на сей раз его вызвал, Зельдхилл ожидал чего угодно, но точно не белейшую Банзеллину собственной персоной, заливисто смеющуюся и кокетливо прикрывающую изящной кистью ротик.

Зельдхилл подумал, что ошибся дверью, развернулся и не говоря ни слова вышел.

Уже из-за закрывающейся створки до него донесся голос Дарриена:

— Да вот и он! Зельдхилл, ты заходи, не стесняйся! С тобой дама побеседовать желает, старый ты сиренолюб!

Зельдхилла передернуло, охрана вздрогнула, но с места не двинулась, и маг мысленно похвалил их выдержку: годы тренировок не прошли впустую.

— Да-да, Зельдхилл, заходи!

Даже сам голос Банзеллины был ярок, как ее слепяще-белые одеяния, и оттенялся волнующей всех прочих хрипотцой. Вот только Зельдхиллом она воспринималась скорее недолеченной болезнью легких.

— У меня к тебе есть небольшое, но очень взаимное дело. Князь меня понимает! — продолжила она.

Довольному Дарриену достался убийственный-взгляд-из-под-ресниц. Зельдхилл видел такой не единожды, однако все, что он на самом деле обещал, укладывалось в одном слове: неприятности. Иногда в двух: крупные неприятности.

Зельдхилл никак не мог понять, отчего оружие Банзеллины не теряет своей остроты с годами и жертвами. Прочие толковали данный образчик женского коварства слишком однозначно и слишком по-другому.

Вот и Дарриен широко улыбнулся, прошептал что-то Банзеллине на ушко, вызвав глубокий грудной смех, посинение щечек и игривое движение плечиком. Был бы хвост, еще и хвостиком бы вильнула.

Зельдхилл терпеливо вздохнул. Если у них обоих настала пора весенних игрищ, так и пожалуйста, но причем тут он, скромный маг равновесия?

— Не будь таким неотесанным деревенщиной, Зельдхилл. Нет, я понимаю, ты вырос среди рифов, но всё-таки среди белых рифов, — Дарриен ухмылялся и косил глазом на Банзеллину в поисках одобрения. — Поприветствуй даму как следует!

— Как пожелаете, уважаемый князь, — привычная роль вышла прямо-таки с облегчением. — Приветствую вас, белейшая Банзеллина, в нашем донельзя теплом море, где каждый получает то, что хочет княже! От лица светлейшего выражаю вам приветствие и желаю провести время с толком или без толку, в соответствии с вашими планами и разумом или вкупе с отсутствием оных...

— Что за чушь ты мелешь, Зельдхилл! — Дарриен сжал кулаки и нахмурился, кажется впервые обратив внимание, что именно желает его стременной маг его же гостям. — Прекрати немедленно! По просьбе чудеснейшей Банзеллины я собирался оставить вас наедине, но теперь не вижу в этом смысла!

Зельдхилл учтиво качнул головой, полностью соглашаясь с услышанным и собираясь провести время как обычно, то есть почти бесполезно, когда вмешалась сама белейшая.

— Нет-нет, князь! Вы так добры, — в голосе ее послышались слезы, а кружные светло-голубые рога, позолоченные на концах в тон волосам, склонились низко-низко. — Возможно, я вызову ваше неудовольствие, но мне действительно необходимо поговорить с темнейшим. А потом я готова еще разок потолковать с вами, наш лучезарный...

Интонация сменилась мгновенно: вот Банзеллина заискивает, а вот уже обещает ночь любви или хотя бы утро ласки.

Дарриен расцвел, Зельдхилл скривился.

— Для вас — что угодно, белейшая, — князь поцеловал ей руку и развернулся на выход, но остановился, погрозив пальцем Зельдхиллу. — А ты, ты!.. Не смей распускаться в присутствии дамы, да еще такой очаровательной, покажи себя с лучшей стороны!

Дарриен послал белейшей игривый поцелуй, она ответила подмигиванием, потом ещё, и ещё, а затем, когда маг окончательно изнемог, князь наконец ушел.

— Вот мы и остались одни...

Теперь Банзеллина улыбалась гораздо скромнее, можно было бы подумать, что искренне, но Зельдхилл плавал в этой воде не первое столетие и мог отделить настоящее от мнимого.

— Все в соответствии с вашими пожеланиями, белейшая, — безразлично пожал плечами. — Вы что-то хотели обсудить?

— Конечно! — приятное лицо озарилось изнутри сиянием направленной симпатии так, что Зельдхилл прищурился.

Сирены, окажись они рядом, рвали бы волосы от зависти. Так обливать восхищением и любовью, выделяя только одного ши-саа во всех трёх вселенных, может далеко не каждая хвостатая соблазнительница.

— Я хочу поговорить не с вами!

Зельдхилл повернулся на выход, следом за князем, но его робкой надежде не суждено было сбыться.

— С тобой! Только с тобой! И прошу, зови меня «ты»!

Волнующей хрипотцы прибавилось, а Банзеллина подошла ближе и, пользуясь своим низким ростом, наивно-заискивающе заглянула ему в глаза. И маг равновесия не отказал в просьбе:

— Как пожелаете, белейшая Ты.

— О, что же он с тобой сотворил! Неужели ты меня совсем не слышишь? Не понимаешь? — женщина распахнула густые ресницы, сочувственно протянула ладони к его лицу, только в ее глазах, на самом дне серых зрачков, заполыхал гнев. — Мы, в совете магов, узнали обстоятельства твоего пленения! Я не могу этого допустить! Ты должен быть вольным, как всякий маг Океании, и уж тем более как маг Теплого моря, которое является родным для нас обоих.

Маг выжидающе промолчал, цель разговора она еще не озвучила.

— Я вижу, новость тебя ошарашила, но будь уверен, не перевелись еще под водой порядочные ши-саа, а среди магов, среди настоящих светлых магов есть те, кто верит, что тебя можно спасти, — на прекрасных золотистых глазах показались слезы. Тоже прекрасные и большие.

Зельдхилл едва сдержался, чтобы не швырнуть в нее платком.

— Я предлагаю тебе выход, о мой несчастный, заблудший маг, — низенькая Банзеллина подпрыгнула, прижалась к нему всем телом и неожиданно схватила цепкими пальцами за щеки. — Я выведу тебя к свету! Только молчи, молчи, я знаю, что ты скажешь! Но я договорюсь с князем! Правда, под единственным предлогом...

Под каким предлогом стряхнуть с себя белейшую, чтобы не стукнулась и не развопилась сильнее, маг равновесия не понял, и наклонил шею вперёд. Ещё устроит театр с порванной одеждой и обсчещенной репутацией.

В комнате повисло трагическое молчание, белейшая снова опустила глаза, закусив губу и вновь пустив слезу. Зельдхилла не отпускало ощущение, будто она разглядывает складки на своей мантии, сложившиеся от прижимания к нему. Разглядывает и недовольна, что придется снова гладить.

Наконец, когда пауза показалась затянувшейся даже Банзеллине, та очнулась и медленно подняла выразительные золотистые глаза.

— Я готова пойти на такую жертву ради одного из нас! Ради своего собрата-мага! Ради тебя! Ради несчастного, что томится в плену у жестокого деспота и вынужден выполнять все его прихоти, — зашептала горячо, где-то районе пупка Зельдхилла. — Я готова на что угодно, чтобы спасти тебя, даже пожертвовать собой, стерпеть его отвратительные ласки, но ты будешь свободен!

На языке вертелся вопрос про приближение к сути, стоять в одной позе Зельдхиллу надоело, шея устала наклоняться.

— И что же это за способ, уважаемая белейшая Ты?

— Мне придется выйти за тебя замуж! Вернее, тебе жениться на мне, — с лица верховной магессы всея Океании можно было складывать мозаику на тему превосходства долга над чувствами и красоты самоотречения.

Она призывно улыбалась, продолжая цепляться за него, а Зельдхилл грустно размышлял, как он вообще оказался в подобном положении? Еще с утра ничто не предвещало, даже черный скат дорогу не переползал...

Молчание опять затянулось, и Банзеллина шмыгнула очаровательно посиневшим носиком.

Зельдхилл опомнился: в этой пьесе абсурда сейчас была его реплика.

— Многоуважаемая белейшая Ты, глава Великого совета светлых магов, я вас уверяю, что помощь подобного толка мне не требуется, а разнообразить времяпрепровождение супружескими обязанностями и вам, и мне будет в тягость.

— Как ты можешь! Как ты можешь так говорить?! — и тряхнула она его за щеки с силой, которую трудно было заподозрить в изящном теле хрупкой женщины. — Я готова ради тебя на все! Я одна могу тебе помочь, соглашайся, отринь все мысли, они порождение ужасного прошлого, которое не хочет тебя отпустить. Я докажу, докажу тебе, что и после Белого рифа в твоей жизни может быть что-то хорошее!

Убеждала эта ши-саа с истинной страстью детей моря, не стесняясь выражений и стараясь задавить неугодное мнение еще в зародыше. Зельдхиллу надоело стоять в полусогнутом положении, и он выпрямился.

Руки Банзеллины соскользнули от неожиданности со щек на плечи, вцепились в кафтан, закономерным итогом чего стала новая нелепая сцена. Белейшая магесса всея Океании и глава высшего совета повисла на плечах мага равновесия, официально изгнанного отовсюду, откуда только можно. Зельдхилл терпеливо вздохнул, разглядывая глаза, опять наполняющиеся слезами.

— Ты готов изменить сложившееся положение вещей?

— У меня устала шея, многоуважаемая белейшая Ты, измените уже сложившееся положение вещей со своей стороны, — осторожно повел плечом, чтобы продемонстрировать, с какой именно.

— Кстати, о сторонах. Твой князь, что имеет неограниченную власть над тобой, приказал показать лучшую, а ты!.. — красивое личико магессы исказилось жалостливой просьбой. — Нет, я просто не верю в твой отказ! Пожалуйста, пожалуйста, покажи мне, что мы, остальные маги, все еще можем на тебя положиться! И я выведу тебя к новому свету!

Ввиду сложившейся, то есть свалившейся ситуации, приходилось объяснять все лично и на пальцах.

— Вынужден вас огорчить, уважаемая белейшая Ты, это и есть моя лучшая сторона. Видите ли, в чем дело, у меня, как у мага равновесия, все стороны одинаковы и, по меткому выражению почившего в иле князя Дуана, одинаково отвратительны, посему надеяться на перемены вам не следует. Что же касается части про «положиться»... Вы и так на мне висите.

«Новый свет», опять же, Зельдхиллу с любой стороны не нравился, так как напоминал скорее о смерти, чем о жизни, но развивать эту тему он не стал.

— И мне до сих пор неясно, как так вышло, что вы вспомнили о моем существовании. Вплоть до сегодняшнего утра магическое сообщество Океании предпочитало не замечать меня ни под каким предлогом, а тут вдруг настолько щедрое предложение. Вы должны понимать, я ошарашен, — осторожно отшатнулся, стряхивая наконец свой неожиданный груз.

Банзеллина мягко приземлилась, явно знающая, как нужно падать, чтобы ничего себе не повредить, однако против ожиданий опять захныкала.

— Я не ожидала от тебя, не ожидала... Неужели ты в самом деле чудовище?! Я не хочу верить! Я же предлагаю тебе союз! — на него уставились отчаянные золотые глаза. — С твоим опытом и моим положением нет ничего невозможного! Ты освободился бы от клятвы, а там, чем благой не шутит, мы смогли бы отомстить князю за его наглые поползновения ко мне и за попрание твоей свободы! Неужели ты не жаждешь этого?!

— То, что вы предлагаете, более прочего подходит под определение государственной измены, — Зельдхилл сослался на законы, пусть больше всего хотелось просто развернуться и уйти. — Надеюсь, вы хотя бы в общих чертах знакомы с укладом, касающимся магов. Там прописано, что мы не имеем права посягать на княжескую власть, использовать свои силы во вред собственным убеждениям или душе. Что маги, так или иначе, всегда должны иметь якорь. Что свобода магам предоставляется лишь затем, чтобы они могли использовать свой дар во благо своей стороны равновесия.

— Ты прячешься от меня за словами! Пустыми и старыми словами! — белейшая в своем ослепительно белом одеянии на кроваво-красном каменном полу смотрелась чужероднее, чем благой под водой. — Князь отпускает тебя, ты должен согласиться! Я пошла ради тебя на такое!..

Голос женщины сорвался, намекая, что сейчас она захлебывается рыданием. Зельдхилл подавил порыв присесть на корточки и развести ее руки от лица, чтобы сделать очевидным для всех — уж кто-кто, а белейшая точно не плачет.

— Вы пошли ради меня на сделку с Дарриеном, хотите сказать, уважаемая белейшая Ты? — Зельдхилл уже не сомневался, что его поделили, как игрушку или спорную территорию. — И у вас проваливается такой отменный план из-за моего тривиальнейшего отказа следовать ему? Сомневаюсь, что он вам отдаст меня насовсем, разве только в аренду, а уж как снять мою клятву, знаю только я. Это было просто, придумать, как использовать единственного мага равновесия, признанного темнейшим и самым сильным. Вашей репутации не сможет отныне повредить ничто, а вот вертеть мной и направлять, как саблю, в любую сторону, будет очень удобно. Только что получу я? Ничего, кроме сомнительного удовольствия в сплетении наших щупалец. У меня лишь будет два хозяина вместо одного.

Плечи «рыдающей» Банзеллины перестали вздрагивать. Зельдхилл даже подумал, что она перестанет ломать комедию, но нет, поэтому пришлось объяснять дальше.

— То, что сообщество магов предпочитает не замечать меня, факт общеизвестный, а оттого вы, вероятно, решили, что и я пойду на всё. В чем-то вы правы, в чем-то нет, однако я знаю, что в последнее десятилетие ваши позиции в совете знатно пошатнулись, количество сторонников уменьшилось, а темная часть сообщества несколько раз присылала приглашение на свой, крайне темный, совет.

Перевел дух, подождал, но Банзеллина все еще продолжала сидеть скорчившись, закрыв лицо ладонями и совершенно не думая о некрасивых складках на мантии.

— Соответственно, белейшая, которая перестает быть белейшей и становится темнейшей — не та глава совета, что нужна Океании, вам не хочется терять власть и влияние, а что лучше оттеняет свет, чем сам мрак?

Зельдхилл остановился еще раз, чтобы завершить беседу самым простым образом — покинув помещение, однако ему не дали. Банзеллина неожиданно вскинула голову, подняла руки и вцепилась в кушак, как в последнюю надежду:

— Да! Ты такой умный! Такой опытный и настоящий! И я на коленях умоляю тебя о спасении!

Усталый вздох вырвался сам собой.

— Вы меня слушали, белейшая? — присел перед ней, заглянул в глаза. — Я, кажется, несколькими способами сказал убедительное «нет». Если вашей репутации грозит затмение, поработайте над ней самостоятельно. Если ваши сторонники покидают вас столь массово, припомните, не совершали ли вы в последнее время бесчестных поступков. И если темный совет жаждет видеть вас в своих рядах, задумайтесь, осталось ли в вас что-то светлое, кроме пристрастия к ослепительно-белым вещам.

Банзеллина шмыгнула носом уже по-деловому, прокашлялась, стерла слезы и посмотрела ему в глаза с ненаигранной злостью, впервые искренняя:

— А ты все-таки урод, Зельдхилл, который раз убеждаюсь. Хочешь правду? Мы могли бы править этой страной вместе, рука об руку, не забывая об удовольствиях в процессе... А ты просто бездарно упускаешь свой шанс. Соглашайся, второй раз предлагать не буду.

— Я льщу себя надеждой, что его никогда не воспоследует, — Зельдхилл очень спокойно кивнул, прекрасно зная, насколько это раздражает собеседников. — Засим настоятельно рекомендую поскорее расквитаться с князем, какой бы способ оплаты маленькой услуги вы не подразумевали: он бывает нетерпелив и крайне жесток, когда не получает желаемого. Есть вероятность, что при вашем отказе к вечеру я же вас и убью. Хорошего дня.

* * *

Воспоминание оборвалось: Зельдхилл налетел на магический пузырь магии. Тот защищал резиденцию белейшей и внеочередной раз напоминал, что Банзеллина принадлежит к числу самых светлых магов Океании. Она защищала свою репутацию настолько ревностно, словно прятала второй ряд зубов, как он сам. Подобные препоны действовали на темных магов безотказно, но маг равновесия принадлежал к серым, а посему после пары минут магических уговоров и крайне неприятных для пузыря прикосновений стена выгнулась и разошлась, пропуская Зельдхилла.

Двери ослепительно-белого дома, украшенного золотистыми ракушками с отточенными ради блеску гранями, стояли неприступно запертыми, что у обывателей Теплого и прочих морей наверняка вызывало трепет пополам с восхищением. Зельдхилл прищурился: в каждую ракушку было упаковано по заклинанию, значит, и открывались они всегда туго. Кроме того, белизна раздражала его чувствительные глаза, на двери не было даже ручки, а на крутых ступеньках отсутствовали перила, поэтому маг просто переместил себя в дом. Дом с белыми стенами, неудобными стульями и жесткими лежаками.

Ненависть даже к минимальному уюту тоже вызывала у Зельдхилла неприятие: настолько косвенные способы показать, что здесь обитает значительная персона, для которой комфорт — тлен, наводили на противоположный вывод. Тому, кто был уверен в своей власти и непререкаемости суждений, редко нужно подкреплять впечатление обстановкой, местом или окружением. Это было странно. Лидерство Банзеллины никогда не ставилось под сомнение, и тем не менее она задействовала все средства, чтобы его подтвердить.

Правда, существовало еще одно объяснение — белейшей попросту нравилось подавлять на всех уровнях.

Зельдхилл пожал плечами, стряхивая ненужные мысли, как давным-давно ее саму, и удивился: по пути не попалось ни единого ученика или стражника, коридоры стояли белыми и пустыми.

Среди многочисленных пороков белейшей значилась еще страсть к позерству, поэтому, возможно, она сейчас играла на публику, согнав эту публику себе за спину, чтобы было кого защищать и кому аплодировать.

Зельдхилл не сдержался и нахмурился: разговор предстоял личный, многочисленные свидетели им ни к чему.

Изрядно поплутав, настолько изрядно, что в одной из безликих белых гостиных пришлось остановиться, чтобы сориентироваться, Зельдхилл нашел-таки свою высокопоставленную собеседницу. И в данном случае высоко поставленную еще в самом прямом смысле: Банзеллина находилась на чем-то вроде подиума или судейской трибуны, при этом не сидела за столом, как положено, а стояла, гордо выпрямившись и задрав нос. Место ответчика-подсудимого явно выделялось в центре помещения и предполагалось точно для Зельдхилла, однако выглядело некрасивым и неудобным, поэтому он аккуратно обошел мебельный кошмар и остановился не очень далеко, справа от трибуны, облокотясь на какую-то невыразительную тумбу. Ему показалось, будто Банзеллина скрипнула зубами — с ее маленьким ростом пришлось переменить позу и слегка опустить красиво поднятую голову, свет падал на лицо по-другому, и в своем великолепии она изрядно потеряла.

— Что тебе понадобилось в нашем доме белизны и света? — голос ее подрагивал от ненаигранного негодования.

— Небольшой личный разговор, белейшая, хотя вы говорили, что второго раза не будет. Кажется, войны я вам еще не объявлял, поэтому давайте поведем себя как взрослые фоморы и побеседуем где-нибудь еще, где не будут так откровенно торчать лишние уши, — покосился в угол, где затаились парочка заплаканных учениц, наверняка отчаянным обманом пробравшихся на подмогу любимой белейшей. — Повод, чтобы война была объявлена, вы мне любезно предоставили не далее как вчера ночью, а потому, как пострадавшая сторона, я настаиваю на невовлечении в обсуждение персон излишне юных и восторженных.

— Кто посмел последовать за мной?! Я же велела вам — спасайтесь! Берегите ваши светлые души! — белейшая сорвалась с места и отчаянным рывком мимо спокойного мага преодолела расстояние до затененного магией угла. — Вы не должны быть здесь! Бегите немедленно, он чудовище! Чудовище! А ты не смей чинить им препятствия!

И обернулась еще на Зельдхилла в негодовании.

Ученицы загомонили как-то уж очень многоголосо, заставляя его присмотреться: да их там сидело не двое, а по меньшей мере пятеро!

— Мы вас не оставим!

— Вы не должны жертвовать собой!

— Мы ему покажем!

— Он от нас не уйдет!

— Мы будем сражаться вместе!

— Он чудовище!

— Он же самый темный!

— А я хочу посмотреть на его зубы.

Последняя реплика его заинтересовала своей адекватностью, равно как и вместимость того угла, и Зельдхилл наконец обернулся и ответил:

— Захочешь — так приходи в мой дом в любое время!

Банзеллина среагировала сразу, загораживая учениц, теперь отчетливо восемь... нет, даже девять девочек своей хрупкой спиной.

— Не смей их трогать! И даже смотреть не смей, темнейший! — в голосе с хрипами вместе слышалась угроза.

— Я и не собирался, белейшая, меня заинтересовало их неприкрытое любопытство, которое можно отнести к живому интересу исследователя, — оценил сердито сузившиеся золотые глаза. — Смилосердствуйтесь, где они еще увидят живые подробности своих предполагаемых врагов? Вероятно, и до книг вы допускаете не всех, а в таком случае они окажутся перед врагами беззащитны.

И специально для той, любопытной ученицы щёлкнул игольчатыми зубами, на мгновение меняя и зрачки, вытянувшиеся в вертикальную щель.

Все вздрогнули, крупно и одновременно, как будто тренировались долгие годы. Белейшая перешла на надрывный шепот:

— Бегите, он не может себя контролировать! Я постараюсь его задержать, но если не смогу... Для меня было честью учить вас, мои дорогие!

Зельдхилл взял себе на заметку: никогда, вот просто ни-ко-гда не произносить подобных речей. Правда, чтобы все удалось, надо будет сказать единственному ученику, чтобы так же ни-ко-гда не пытался лезть и защищать Зельдхилла. Во избежание нелепых и наигранных ситуаций.

Мысли о немудрящем планктоне, да еще в такой момент, заставили Зельдхилла ужаснуться самому себе: на что он не рассчитывал, соглашаясь на ученика, так вот точно на это!

— Прошу меня извинить, но я не располагаю большим запасом времени для визитов, как и желанием навредить. Белейшая, будьте добры, ускорьте события для нашей беседы вдвоем, — вздохнул, глядя на заливающихся слезами учениц. — А то потеря сознания при избытке чувств — явление совершенно безвредное и естественное, и, не дай светлый Луг, легко может быть организовано при еще большем накале страстей.

Банзеллина недовольно сверкнула на него глазами.

— Так вы обещаете, что не причините нашей белейшей вреда?! — одна из учениц выскочила поперек своей набольшей, почти что в зубы Зельдхиллу, судя по трясущимся коленкам.

— Не имею чести быть представленным, — слегка склонил голову, — и обещать подобного во временной перспективе не собираюсь, но сегодня пришел для разговора и прояснения кое-каких, недостаточно отчетливых моментов нашего общения.

— Этот враг недостоин тебя, моя девочка, не дотягивает по благородству, — вперед наконец вышла белейшая, гордо вскинула голову. — Я разберусь с ним, а вы идите! Сейчас же! И спасибо, вы подарили мне настоящий повод для битвы!

В конце речи на глазах ее показались слёзы, словно бы она понимала, что погибнет в этом столкновении, но не жалела о своем выборе ни секунды.

Едва за столь же храбрыми, сколь и наивными ученицами закрылась дверь, Зельдхилл перевел дух и настроился на серьезную беседу.

— Теперь-то, многоуважаемая белейшая, мы можем с вами побеседовать о паре личных вопросов? Видите ли, у меня сложилось впечатление, что вы меня недолюбливаете и за пределами собственной вотчины, однако вторгаться в мою — верх нарушения приличий и условности нашей взаимной вражды.

Вместо хоть какого-нибудь подходящего ответа Банзеллина пялилась на него, пятилась и улыбалась.

— Понятно, я перешел к сути слишком рано, тут есть кто-то еще из вашего ближайшего общества?

— Тебе не получить от меня ответа! Я никогда, в отличие от тебя, не предаю тех, кто мне доверился и кто готов отдать за меня жизнь! Этим и силен свет! Мы все стоим друг за друга, не то что вы, тёмные!

Зельдхиллу захотелось выйти и зайти еще раз, недельки через две, совсем уж неожиданно, чтобы белейшая выговорилась и не успела выстроить настолько замедляющую общение процедуру.

— Если здесь кто-то еще из безусловно светлых магов, я прошу вас покинуть покои, мой разговор с многоуважаемой белейшей не предназначается для лишних ушей, прошу простить, — сказал погромче, подождал ответа, но напрасно.

Банзеллина перед ним продолжала улыбаться с нездоровым весельем, поблескивая глазами.

— Ну так и говори! У светлых магов нет секретов между собой!

— Право слово, этак мы совершенно ни к чему не придем, — Зельдхилл покачал головой и шагнул вслед за Банзеллиной, чтобы сцапать ее за руку и утащить куда-нибудь водяным переходом.

Таскать вредину на своей силе не хотелось, но общительная светлая не оставляла иного выбора. Впрочем, мироздание и равновесие решили за Зельдхилла сразу же и сами: сделав шаг вперед, он вляпался в какой-то подозрительный рисунок.

— Ага! Попался! — Банзеллина ликовала.

Из разных углов зала к центру вышли несколько светлых магов и магесс в латах, иных Зельдхилл знал по имени, а другие оказались совсем новыми для него лицами. Рисунок стал сиять режуще-белым, маги свили свои силы в один поток и наполнили серую до того схему. Ступню стало покалывать, словно Зельдхилл ее отсидел, а затем мгновенно онемела и вся нога.

— Я же добром попросил вас выйти, уважаемые белые маги, — Зельдхилл призвал на помощь все свое терпение и обратился к светлой части своего дара. — Неужели я был недостаточно убедителен?

Исходя из расчета, что ловушка была рассчитана на темного мага, Зельдхилл пошел вперед, рассыпая из-под сапог белозвездные искры и удерживая на пальцах светлое заклинание из числа самых древних. Магия, обманутая другой стороной его сущности, не могла атаковать в полную силу, хотя и отплачивала за скрывшийся внутри темный дар мстительными булавочными иголочками, коловшими ступни.

Наконец художественная роспись паркетной мозаики закончилась, Зельдхилл оказался лицом к лицу... с Вейни.

— Помоги мне, Зельдхилл.

Нежный овал лица, лучистые глаза, тонкие теплые руки в его руках. Выглядела немного старше и была чем-то испугана.

— Он обидел меня, Зельдхилл. Убей его!

Первым порывом было изничтожить всех, кто может навредить Вейни до такой степени, чтобы она просила о подобном. Перед глазами всплыл образ не видимого до сих пор довольно симпатичного белого мага.

Сердце пропустило удар, и онемение метнулось от ног к сердцу. К счастью, сердце Зельдхилла выдерживало и не такое.

— Убей! — прозвучало непривычно властно.

Что-то было не так. Не могла Вейни так легко просить убить кого-то.

И откуда здесь Вейни?

Зельдхилл остановил сердце, на мгновение сбросив с себя всю магию, как собственную, так и наносную. И очутился лицом к лицу с Банзеллиной!

Теряя терпение, прогнал онемение обратно в пятки и схватил сбросившую личину белейшую за запястье.

— Выметайтесь отсюда, — отпущенное древнее заклинание светлого очищения воды попросту вынесло остальных за стукнувшие от резкого порыва двери. — Я весьма признателен, что вы так недвусмысленно выказали свою осведомленность, по какому поводу я сюда явился, — Зельдхилл придержал Банзеллину, поскольку она попыталась рухнуть ему под ноги. — Теперь мы можем поговорить спо...

— А ну отойди от неё! — громогласный рык от дверей изрядно мага раздражил. — Не смей прикасаться к ее чистоте своими черными лапами! Не знаю, как тебе удалось обезвредить ловушку и совет дома, только со мной тебе не справиться!

Оборачиваться Зельдхиллу не хотелось, однако тут голос подала Банзеллина. Кто бы сомневался...

— Нет, любимый, уходи! Тебе не справиться с ним, он не ведает пощады и убьет, стоит лишь приблизиться! Я зачем-то нужна темному, а тебя ждет ужасная участь! Брось меня!

Зельдхилла снедало чувство, что он оказался посреди очередной дешевой площадной постановки, причем его роль выписана тщательно, а прочие распределены.

— Вот это совсем некстати, — усталый вздох вырвался сам собой. — Уважаемый ши-саа, не знаю вашего имени...

— Беги, Райнерри! Сейчас же!

— Я никуда не уйду без тебя, любимая!

— Уважаемый ши-саа Райнерри, извольте подождать за дверью, мне всего-то и нужно, что перемолвиться словом с вашей невестой или супругой наедине. Могу обещать, что ее честь при этом не п-п-пострадает.

Зельдхилл осознал два момента: что именно этого ши-саа почему-то требовал убить фантом Вейни, и что магическое онемение не желало покидать его. Сердце ёкнуло, пропустив удар от видения Вейни, вот и результат. Слабости всегда губят магов.

Ни черная, ни белая магия тут не помогут. Осталось положиться на собственную долгую память... Тело еле слушалось приказов мозга. Он тяжело присел, не выпуская руки дернувшейся за ним Банзеллины, и приложил раскрытую ладонь к полу.

От его пальцев побежали тщательно выписанные строчки древнефоморской письменности.

Мало кто знал эту магию в нынешнем царствии, она не была ни светлой, ни темной, она была похожей на благую, а может, и просто была благой, если вспомнить историю.

Письмена добрались до середины комнаты одновременно с рванувшимся навстречу фомором в белых доспехах, крайне удивившемся витой розе в своей руке вместо меча, потом вязь слов поднялась вверх, выстраивая новую стену, непреодолимую и волшебную.

— Ну и что ты наделал, старый глупец?! — только что стоявшая на пороге потери сознания Банзеллина зашипела разъяренной медузой. — Вы бы сразились, и он бы проиграл! И ты бы женился на мне! Всего-то и надо было!..

Попыталась вырваться, не вышло, так принялась сверлить его укоризненно-ненавидящим взглядом.

— Не имею чести соответствовать вашим ожиданиям, как обычно, белейшая, — Зельдхилл слегка поклонился, спокойно и насмешливо, вновь ощутив знакомую воду под руками. — Пора бы и привыкнуть, кажется, мы знакомы довольно давно.

— Вот именно! А ты все никак не поймешь, что должен сделать, сколько тебя ни проси! — Банзеллина топнула ножкой.

— Вероятно, дело в том, что вы меня и не просите, а все время стараетесь вынудить. К слову об этом и о причине моего визита, который не стал для вас неожиданностью ни с какой стороны, чему я сердечно рад: это лишний раз доказывает, что я пришел куда следует.

— Не понимаю, о чем ты! Да отпусти меня, немедленно! — закричала просто пронзительно, не то стараясь оглушить, не то воздействуя на публику, оставшуюся за пределами огороженного словами пространства.

— Вынужден вас огорчить, белейшая, сейчас мы действительно наедине. Итак, возвращаясь к моему первоначальному вопросу. Спешу сообщить, что вторжение в свой сон я расцениваю как объявление о враждебных намерениях, а включение в него одного постороннего лица, известного нам обоим, как еще и вторжение в мою частную жизнь. Соответственно этому скажу прямо — в случае повторения подобного или создания угрозы я отложу нейтральный флаг в пользу объявления войны.

Банзеллина, судя по ее виду, не приняла его слова всерьез, а может быть, не захотела принять.

— И что ты мне сделаешь? Если нападешь на белейшую, главу Великого совета светлых магов, единственную и неповторимую меня, ополчится против тебя одного тоже вся Океания! — усмехнулась победно. — Мы в состоянии твоего разлюбезного равновесия, в моем случае даже более равновесного, чем в твоем!

Странная логика этой женщины не переставала Зельдхилла поражать. Как из одного и одного она получала три или вот, например, «более равновесное равновесие», оставалось для него загадкой похлеще Золотого треугольника, где пропадал всякий неосторожно заблудший туда фомор, и пропадал безвозвратно.

— Так что если вдруг в один прекрасный день твоя разлюбезная княжна найдет свою безвременную смерть, не обижайся, Зельдхилл, ты слишком долго не обращал внимания на другую небезразличную к тебе женщину, — Банзеллина усмехнулась и провела пальчиком по его плечу, вскидывая глаза под опахалами ресниц. — Сколько можно намекать тебе, сиренолюб ты недалекий, я очень бы хотела стать твоей женой! И вдруг объявляется это недоразумение с помолвкой. Разумеется, я недовольна! Что говорит тебе твое равновесие?

— Мое равновесие говорит мне, что вы пытались вредить мне дважды. Третий будет для вас последним.

Зельдхилл был крайне терпелив, но, похоже, Белейшая окончательно оглохла или поглупела. Изящный женский пальчик пропутешествовал по плечу, не унялся, скользнул к груди и расстегнутому на две верхние пуговицы вороту. Пришлось брать ситуацию под контроль и перехватывать расшалившуюся белую конечность.

— Мне, право, досадно, что приходится повторять, тем более для такой просвещенной собеседницы, однако я повторю, — он наклонился ближе, заглядывая прямо в золотые глаза. — Если что-то случится с Вейни, и вы будете, белейшая, замешаны в этом хотя бы кончиком своего изящного коготка, ваша голова расстанется с остальным телом очень быстро. Не пройдет и суток. Следом за вами в бездну отправится весь этот белейший дом и половина Великого совета точно, не уверен насчет второй, вдруг успеют спрятаться. Теперь вам понятно, белейшая, до какой степени я готов блюсти равновесие?

Пол под ногами неприятно треснул, со дна плеснуло лавой. Пришлось закрывать не вовремя распахнувшийся от злости портал. Вышло не очень, похоже, чёрное кривое дерево ещё долго будет украшать главный зал белых магов, уж больно уцепилось лапами-ветками в потолок.

— Опять всё испортил! — поморщилась Банзеллина, шаркая ножкой по пепельному корню. — Хорошо, я услышала тебя и твои угрозы... Я, как никто иной, знаю твою силу. Но просто послушай меня, раз пришёл! Подумай о том, что для тебя важно. Ты убиваешь этого глупца, именуемого моим женихом, женишься на мне согласно Морскому закону, и вот она, свобода. Княже ни слова не скажет против, ну, поможешь ему пару раз, — выдернула руку и засверкала глазами сердито. — На что тебе сдалась та жалкая девка? Она по уму, ни по внешности тебе не подходит. То ли дело я — само совершенство! У меня золотые глаза, у тебя желтые! Ты бледно-голубой, я белая! Ты темнейший, а я светлейшая! Мы нужны друг другу, как ночь и день!

Новый уровень откровений слегка ошарашил: она что, действительно к нему неравнодушна?

— Во-первых, белейшая, прикрутите водоворот ваших страстей, во-вторых, не оскорбляйте тех, о ком имеете опосредованное представление, в-третьих, не экспериментируйте с романтическими параллелями, когда за этой стеной бьется ваш милейший рыцарь, запамятовал имя...

— Да кому он нужен, этот остолоп, — белейшая поморщилась, — только и знает, что бегать хвостом да притаскивать головы каких-то уродов. Жаль, за твоей головой посылать его бесполезно! Лезет во все интриги и защищает от кого не просят.

В очередной раз Зельдхилл поразился черствости сердца этой ши-саа, выглядящей воплощением женственности, а выстраивающей мнение как одна из ши-айс.

— Полагаю, после этой фразы вести дальнейший разговор бессмысленно, просто напомню: не пытайтесь навредить княжне Сердитого океана, последствия будут жестокими, — склонил голову. — Засим откланиваюсь, не то, боюсь, вашего несчастного рыцаря хватит удар, воображение у него хорошее, угрожает мне весьма разнообразно.

— Откуда ты знаешь? — прищурилась подозрительно.

— Оттуда, белейшая, что материалом стены слов служат слова, — кивнул на зарябившую новыми ругательствами плоскость. — К сожалению, или к счастью, мы лицезреем мнение вашего рыцаря о ситуации, а он, со своей стороны, тоже осведомлен о теме и содержании нашей беседы.

— Я проверяла, — сползла она по стеночке. — Преграда была полная!

— От света, да, но не от тьмы. Свет и правда до него бы не добрался. Надо вам постирать ваши одежды, белейшая.

Наградой Зельдхиллу стало совершенно бескровное, абсолютно белое лицо Банзеллины. Она принялась отряхивать балахон, окрасившийся черным понизу. То ли само вышло, то ли схлопнувшийся портал испачкал.

Сверкнувшие ярой ненавистью глаза показали, что Зельдхилл перешёл из среднего в заклятого врага. Даже приятно, пригодится на будущее.

— Равновесие, многоуважаемая Банзеллина, довольно интересная вещь, местами хрупкая. Примерно как репутация. Хорошего дня.

Глава 12. Зельдхилл. Новости моря

Как из всего сказанного, несказанного, случившего и невоплощенного вывернулась Банзеллина, осталось для серого мага загадкой. Шума вокруг Белого совета отзвучало много, так много, что он долетал до скромной обители Зельдхилла. Новости об этом и о том, что белейшая теперь одинока, ему доносил мажонок. Правда, место белейшей она удержать смогла, видимо, светлые маги в очередной раз перессорились и не смогли выяснить, кто из них более достоин, поэтому по сложившейся традиции оставили того, кто уже занимал сие почетное место. Иначе говоря, опять Банзеллину.

На фоне происходящего в Океании, в Теплом море и в мире вокруг, Флайборн стал раздражать самую малость меньше. Правда, беспокойства от него стало в разы больше. Зельдхилл пытался осознать взаимную связь одного с другим, выявить закономерности, предугадать зависимости, приливы и отливы, но с мажонком любые проверенные методы работы планомерно давали сбой. Единственное, что не подвергалось сомнению: при всей своей недалекости, наивности, приводненности, Флайборн умел делать истинно магические вещи.

Порой, смотря своим странным, очень простым взглядом на сложности, этот планктон видел их основу, не приукрашенную и настоящую.

Зельдхилл с ужасом ждал, когда Флайборн разглядит реальный облик их пресветлого князя, исполненного заботой обо всех обитателях Теплого моря. С мажонка, не обремененного особой тягой к раздумьям, станется в своей странной прямоте высказать то, что совершенно не понравится Дарриену. Вдобавок, в лицо. И для полного счастья, при свидетелях, желательно многочисленных. Картина слишком легко рисовалась в воображении, отчего Зельдхилл переживал в разы сильнее.

Как оградить ученика от княжеского двора и при этом не вызвать ничьих подозрений, Зельдхилл не придумал, кроме проверенного превращения в коврик. Проблема не собиралась сама собой растворяться в бескрайних водах Океании, а по мере того, как осознавший себя планктон учился быть магом, назревала лишь больше. Поэтому когда Флайборн, очень довольный собой, прибыл после недели пребывания у родни, Зельдхилл безо всяких объяснений запретил ему появляться близ Дарриена. Не поленился дополнительно обозначить и расшифровать безопасное расстояние в вершках и саженях. Флайборн не проникся, но хоть удивился, что для начала было неплохо.

— К вашему сведению, обучающееся и бессознательное создание, добавлю: не ходить за мной и к князю ни в коем случае, даже если меня не будет долго. Где «не ходить» означает также «не плыть», «не преследовать», «не догонять» и тем более «не искать», это вам ясно, юноша? Помните, что вы ученик мага, а потому должны сохранять подобающее статусу достоинство и исполнять все мои приказы. Даже те, особенно те, что кажутся поначалу необъяснимыми и нелепыми. Как вы уже успели осознать, я льщу себя надеждой на это, магия во многом противоречива и переменчива, подобно весенним течениям или сердцу нашей белейшей Банзеллины...

Отвлекся, помешивая новый состав, слишком поглощенный множеством действий сразу. В голове теснились нерешенные проблемы, на столе — склянки, рядом норовил толкнуться под локоть Флайборн, и это все следовало держать под контролем.

Мажонок меж тем покачал головой, пробормотал:

— Вы не отдаете нелепых приказов, — и задумался так, что Зельдхилл вновь взволновался.

Волноваться ему было сейчас ни в коем случае нельзя, руки и голова были заняты противоречивой задачей: как выполнить самый свежий приказ Дарриена и как сделать так, чтобы этот приказ можно было обойти? Суть приказа состояла в скорейшем изготовлении для ши-айс талисманов защиты как от замораживания, так и от него, Зельдхилла. Маг обещал, что все сделает в лучшем виде, но лучшим видом для ши-айс в его представлении являлся вид неживой. Защита от холода у ледяных фоморов существовала природная, поэтому вопрос скорее ставился иначе — как подвергнуть их действию заклинания, невидимого для обладающего слабым магическим даром князя. Для холоднокровных ши-айс, как всегда, требовалось нечто особенное. И приятное.

Зельдхилл где-то давным-давно слышал, будто месть — это блюдо, которое нельзя подавать горячим. Может, сказано было по-другому, но символичность заморозки отморозков моря ему нравилась вдвойне.

Стройный ряд зловещих планов то и дело прерывал мыслящий планктон, одним существованием опровергавший теорию о невозможности жизни сложных организмов без активных нервных центров. Зельдхилл надеялся, что у юноши хотя бы ком рефлексов, спаянных с инстинктами, в голове остался, однако тот раз за разом заставлял в подобном сомневаться. Вот и сейчас Флайборн выбрал момент пристать, не в первый раз, но опять не вовремя:

— А вы вот тоже видите, тоже, вот да?

— Я вижу многое, юноша, хотя бы потому, что у меня есть два глаза, и я умею ими пользоваться, — маг покосился на радостно взбудораженного планктона. — Правда, моя зрячесть способствует в основном унынию, в то время как ваша, напротив, счастью. Впрочем, неудивительно: ваша благословенная натура подобна теплому течению, все омывает, согревает, но порой слишком торопится. Постарайтесь осознать это.

Повисла пауза, пока юноша придумывал ответ, и Зельдхилл спокойно вернулся к реактивам, очень надеясь, что хотя бы сегодня закончит опыт. По всему выходило, что нужно присовокупить что-то первородное, навроде крови младенца, желательно двух родов. Подошёл бы и послед, да подобное никто не продаст ни за какие деньги.

— Спасибо! Вы меня всегда, ну вот, престранно так, то есть странно, нет, пространно, вот! хвалите... — замялся, но вопреки ожиданиям продолжил. — Только я все равно не понял, вы знаете, что наша фиолетовая краса в тягости, или нет?

Рука Зельдхилла дрогнула, реактивы смешались в нечто недопустимое и ехидно плюнули фиолетовым облачком прямо в лицо магу. Зельдхилл поперхнулся и отчаянно закашлялся. Затем посмотрел на себя в зеркало и потер щеки: собственные чары его не задевали, но фиолетовый цвет пропадать не собирался. Зато компоненты для зелья заморозки, антизаморозки, защиты от мага и антизащиты наконец сложились как должно, что хоть немного утешало.

— Повтори, что ты сказал, — сурово обратился он к мажонку.

Тот подозрительно молчал, и не потому, что прикусил язык от уважения, а потому что выпущенная неудачно магия заморозки действовала очень даже неплохо.

Проверять на практике, сколько продержится несносный планктон в состоянии ледяной статуи, Зельдхилл не стал и решил было разморозить Флайборна, как тот расколдовался своими силами. Зельдхилл отшатнулся от мажонка, который яростно зачихал.

— Теперь, юноша, вы сможете объявить принародно, что маг, у которого вам не повезло учиться, держал вас в виде ледяной статуи, — сгреб поломанную посуду и выбросил в мусорное ведро. — Чем едва не довел до смерти по причине продолжительного чихания.

Юноша чихнул еще два раза, похоже, утвердительно, и радостно вскинулся.

— Да? Это хорошо! А то мне говорили, что предыдущих учеников вы, ну, превращали в коврик, и я уже вот, переживать начал. Почему меня в коврик не превращаете? Как-то это даже обидно, видимо, я совсем маг никудышный, — повесил нос, непредсказуемое безмозглое.

— Не перетрудите свои извилины и не заставляйте меня в очередной раз усомниться, будто оные у вас отсутствуют, — придержал крышку, дожидаясь, пока ведро само уничтожит неудачный эксперимент, — а еще присмотритесь. Оцените обстановку и особенно уют этой обстановки, если сумеете.

Флайборн замахал головой во все стороны. Зельдхилл остро заинтересовался: вдруг открутится? Это многое бы объяснило...

— Что видите, юноша? Как бы вы описали данное помещение?

— Да вроде все как обычно, вот, ничего из еды, ну, куча магических штучек и неудобный стул. Ах да, и один великий, страшный темный маг! — быстро договорил Флайборн, выпучив глаза.

Зельдхилл вздохнул. В очередной раз ему придется объяснять очевидные вещи, на этот раз действительно ясно видные глазу.

— Вы, молодой человек, опять смотрите и не видите. Я просил вас оценить уют, что должен быть, по вашей логике, наполнен неудачниками-коврами, однако ни единого тут нет. Многочисленных, суетящихся бестолково и постоянно задающих вопросы, надоедливых юношей и девушек здесь тоже нет. Что подводит нас к выводу: здесь нет других учеников, кроме вашей персоны, никто дальше коврика не продвинулся. Полежали у входа, — маг призадумался, — с месяц, а потом сами домой поползли.

Снял крышку, потрогал воду. Из толстостенного ведра повеяло прохладой и больше ничем. Значит, все было безопасно.

— Но я тоже становился не собой!

Юноше очевидно втемяшилось продолжить беседу.

— А кем же вы были? Не припомню такого, — Зельдхилл переложил тяжелую крышку, выпрямился осторожно, чтобы не защелкать суставами. — Если вы имеете в виду то досадное недоразумение, когда вам пришлось побыть креслом, спешу разочаровать. Так вышло по случайности и по случайности же было исправлено.

На самом деле Зельдхилл тогда слишком устал от трескотни юного и бойкого фомора, а потому случайность была хорошо подстроенной, но произошедшей без его прямого участия. Ничто на Зельдхилла, в общем, не указывало.

— И я сам расколдовался! Сам! — юноша гордо надул щеки.

Выходило, что если его не похвалить, придется слушать дальше.

— Хорошо, умеренно хорошо. Вы расколдовались, хотя не должны были вовсе попадать под мое заклятие, — выдал он, уж слишком довольная была физиономия у Флайборна. — К тому же не забудьте несколько испорченных зелий, пять подожженных свитков и один начисто залитый чернилами том из моей библиотеки. Вам повезло, не будь у меня второго издания, быть бы вам после кресла ковриком всю оставшуюся жизнь.

— Но я молодец? — балбес слышал только то, что хотел.

— В мире ваших бесконечных мечтаний — да, разумеется, молодец. В подводном просторе Океании, всего лишь преуспевший ученик.

— Но преуспевший ведь! — и опять засиял с силой тысячи лун или одного глаза Балора.

Зельдхилл вздохнул очень медленно и глубоко, прикрывая глаза и считая до десяти сразу на трех языках.

— Ой, вы наверное устали! Подождите, я подушку принесу! — засуетился так, будто Зельдхилл прямо у него на глазах принялся разваливаться на части. — Или у вас рога чешутся? Весна же! Так давайте я почешу...

— Я вам почешу, юное безмозглое, знаете, что я вам почешу? Позвоночник, предварительно его оголив. Еще неуместные вопросы? Если нет, не стойте соляным столбом, отправляйтесь туда, куда должны. Или вы соизволили управиться с текущими делами, — бросил взгляд на маятник часов, — до полудня? Все сделали?

Зельдхилл примостился в кресле и постарался отогнать слишком честные мысли, что он попросту пытается оттянуть момент визита к Синдрелл. Нельзя сказать, что селки относилась к магу как-то необычно, скорее, как все селки в этом действительно бурном море. С уважением, опасением и недоверием, а под тонкой пленкой осознанных реакций таился глубинный ужас и такое же невытравливаемое отвращение. Маг равновесия давно смирился, исправить не пытался, ибо не видел смысла и перспектив. Ситуацию в его глазах осложняло лишь одно: избавиться от этой селки стало невозможно, она жила в его доме, питалась на его кухне и старательно перекладывала пыльные камни по углам его комнат.

Флайборн принялся вспоминать порядком:

— Ну, вроде все сделал, ну, корзину сплел заново, коврик выбил, окна протер, за покупками сходил...

— Заниматься чистотой окон — обязанность Синдрелл, — Зельдхилл лениво подпер подбородок кулаком.

— Так она, ну вот, то есть в положении, никак не можно допустить, — Флайборн даже не оправдывался, он настаивал.

Пенять мажонку за своеволие было неохота, поэтому Зельдхилл решил, что если хочет тянуть обязанности сразу за всех — это его дело.

— Допустим, я принял это во внимание. Допустим! — погрозил пальцем, потому что проклятое безмозглое снова заулыбалось от уха до уха. — Что дальше?

— Устриц ваших любимых наловил. А вы недовольны! — неловко переступил, ойкнул и запрыгал на одной ноге. — А я старался, а вы все равно, вот, как обычно!

Зельдхилл поймал себя на пакостном ощущении, что мстительно радуется грусти Флайборна, и одновременно ощутил стыд за недопустимое для мага равновесия чувство.

В очередной раз придя к неутешительному выводу, что самый безмозглый тут как раз он сам, так как сумел организовать себе неуютные и ненормальные условия в собственном доме по собственной глупости, Зельдхилл переборол душевную слабость и поднялся с удобного сиденья.

— Пойдемте, горюшко мое глубинное, навестим нашу непредсказуемую селки.

Флайборн не прекратил подпрыгивать, но все равно разулыбался, как будто Зельдхилл уже обработал его рану или снял боль. Что там, на ноге, пряталось что-то неприятное, Зельдхилл подозревал некоторое время.

Фиолетовая, прямо в тон нынешнему цвету лица Зельдхилла, Синдрелл, стоило ему зайти, судорожно забилась на край постели, завернув вокруг себя пурпурный хвост.

Лишь события при дворе Дарриена, да Банзеллина, вынудившая мага равновесия поговорить, не дали ему вовремя усмотреть очевидное. Живот селки округлился, аура начала слоиться, хвост заблестел очень глянцево — по всем признакам перед Зельдхиллом сидела будущая мать.

Следовало признать, что с желаниями, даже не высказанными и ни в коей мере не задуманными, серому магу надо быть осторожнее. Только, глядя на двойной цветок истинной любви, он подумал, как было бы здорово снова... Нет, даже не подумал, не успел, оборвав эту мысль на корню, и сразу же получил в глаз рогом милой Вейни.

Даже не пожелал, а только осознал необходимость основного компонента для морозильной магии, как вот тебе, получи и послед, и саму беременную селки впридачу.

Что ему думалось перед появлением Флайборна, даже вспоминать не хотелось. Глупые мысли о возрождении рода, для чего требовалась самая малость: запустить мельницу душ и найти этот самый род.

Чтобы не сосредотачиваться на осознании, что он теперь главный на русалочьем родовспоможении, Зельдхилл тоже присел, припер щеку рукой. Роды он в жизни никогда не принимал и надеялся, что не придется. Впрочем, все надежды его только что канули в огне глаза Балора, а Зельдхилл остался здесь, напротив Синдрелл, не знающий, что сказать нервной рыбке. Что он не так страшен? Что он не собирается причинять вред? Что ему можно верить?

Если бы Зельдхилл услышал такое от любого другого мага-фомора, он бы рассмеялся тому в лицо. И это не он был испуганной русалкой, готовой на все ради своего нерожденного еще потомства.

Молчание затянулось, прервать его с каждой секундой хотелось все больше, но представлялось все менее реальным. Когда Синдрелл уже готова была помочь Зельдхиллу со своей стороны — наморщилась, готовая зашипеть, слово неожиданно взял мыслящий неизвестно чем планктон.

— Может, вот, попробуем ее через границу перекинуть?

— Ваше предложение со всех сторон интересно, юноша, особенно с той, где вы явно не подумали. Объясню проще: а если не получится? — Зельдхилл был Флайборну благодарен, но сознаваться не собирался. — Что осенит вашу светлую голову тогда? Что мы должны будем сделать? Убить Синдрелл вместе с мальком по приказу князя? Никогда не подозревал в вас подобной жестокости, юноша, милосерднее избавить несчастную от страданий прямо сейчас.

В другое мгновение Зельдхиллу пришлось зажмуриться и схватиться за спинку стула поудобнее, чтобы не слететь: Синдрелл, как и все селки, воспринимала слова слишком близко к сердцу, и теперь закричала, сотрясая воду, словно пыталась всколыхнуть и отбросить самого мага.

— Это было грубо, — отряхнул кафтан на коленях и штаны и закончил, недовольный собственной откровенностью: в обычное время выверты князя его стременному магу удавалось изящно обходить хотя бы на словах. — Впрочем, я тоже был груб, примите мои извинения.

Русалка смолкла и оторопела, но Зельдхиллу было недосуг рассматривать весь спектр выражений её лица, он уже отвернулся к Флайборну.

— К тому же, юноша, учтите, без личного дозволения князя никто не имеет права пересечь границу его владений, и хотя наша уважаемая Синдрелл слегка переродилась, мы не в состоянии проверить, насколько сильно довлеет над ее очаровательной пустой головкой княжеское дозволение.

— Почему? — Флайборн его никогда не разочаровывал. Никогда не понимал быстро.

— Потому что можно повредить или будущей матери, или ее ребенку, — Зельдхилл повел рукой в сторону селки. — Игры с магией, юноша, особенно по неизвестным правилам, никогда не приводят ни к чему хорошему. Я бы и от процедуры переименования отказался, если бы мог найти другой, столь же быстрый и безотказный способ сохранить ей жизнь. Однако что сделано, то сделано, поэтому будем исходить из имеющихся обстоятельств.

Синдрелл прикрыла руками округлившийся живот и оскалилась как глубоководная змея, давая понять, что жизнь ребенка отдавать не собирается.

— Не менять, девушка, исходить, — Зельдхилл на всякий случай повторил, вдруг его недослышали. — Мы будет работать с тем, что есть. И первый пункт для разъяснения: отчего вы сохраняли тайну с упорством, достойным лучшего применения?

Селки предсказуемо промолчала, спасибо, в лицо не плюнула, однако заставила задуматься о дальнейшем общении.

— Почему вы смолчали? И сбежать не попытались? Столь откровенный страх, живое отвращение, но и готовность оставаться здесь, не понимаю, почему? — устало спросил маг, голосом на порядок ниже, уже осознавая бессмысленность вопроса: сейчас ее точно никуда нельзя ни перевозить, ни даже выпускать из дома. — И не хотите никуда, ведь так?

На миг представил себя принимающим русалочьи роды, и его пробрала дрожь. За что ему все это? Впрочем, и этот вопрос ответа не требовал: за то, что Зельдхилл в очередной раз самостоятельно нарушил равновесие Океании. При подробном рассмотрении настоящего становилось понятно, что и принимать роды придется именно ему, потому что ни лекаря, ни другого мага не позвать к безвестной селки, в дом к серому магу, признанному темнейшим.

— Говорят, что в первый месяц маги могут вызвать... — Флайборн покашлял, отвлекая, отвечая за селки. — Ну в общем, навредить. Но родственники-то ее теперь не узнают! И она вроде как умерла же. И никому беременная селки на поруках не нужна, всяких у нас жителей хватает, вот, ну, выгнали бы, чуть узнали. Хорошо бы не убили.

Озвученный перевод ее мыслей несколько прояснил ситуацию, но Зельдхилл жаждал услышать голос самой Синдрелл.

— То есть, при всей моей ужасающей репутации, вы все же предпочитаете остаться в моем доме, под моей крышей и с моим учеником в помощниках? Я правильно вас понял? — Зельдхилл еще раз оглядел предельно сжавшуюся Синдрелл. — Признаться, не люблю наглость, но в вашем случае скорее назвал бы ее отвагой. Отважных принято уважать. Итак, Синдрелл, мы будем говорить или вы снова прибегнете к услугам переводчика?

Та снова зашипела, так враждебно, как только могла. Отчего-то очень живо вспомнилось, что сильный удар хвостом разъярённых дочерей моря может переломить спину акуле-стражнику или подломить какую-нибудь неудачливо стоящую огромную каменную колонну. Сама поза Синдрелл недвусмысленно сообщала, что хвост подобрался именно для удара, а беречь нерождённое дитя мать собирается пуще собственной жизни, не то что чужой.

— Так дело не пойдет, уважаемая Синдрелл, — задумчиво откашлялся, отвлекаясь на шипящего Флайборна, шипящего от боли, разумеется. — Во-первых, вы должны были уже понять, что находиться в моем доме сейчас для вас безопаснее всего. Для вас и вашего ребенка это немаловажное уточнение.

Русалка затаила дыхание, зрачки ее сузились и расширились, как под гипнозом. Хороший знак: Зельдхилл нашел правильные слова, чтобы дозваться ее разумной части, ее мыслей и сознания, а не голых инстинктов самозащиты, что сработали из-за одного его приближения.

— Уже неплохо. Продолжим, — пересел поудобнее, — во-вторых, как вы наверняка заметили, никого в собственном доме я не убиваю и тем более не убиваю без веской причины. Иначе вы давно отправились бы к мельнице душ, а проклятия вашего возлюбленного Тейбёрна в мой адрес имели бы под собой какие-то основания.

Упоминание ши-саа, чьи имя и внешность Зельдхилл уже три раза забыл и еле вспомнил — сколько вокруг него таких напыщенных остолопов ошивается каждый день? — сработало. Синдрелл смягчилась откровеннее, хвост вместо напружинившегося хлыста перелег уютным кольцом.

— В-третьих, Синдрелл, где вы найдете другого мага, готового вам помочь? В свете того, что вы сейчас беременны, фиолетовы, неприкаянны и даже не можете уверенно сказать, где живет ваша семья. Я предлагаю помощь, Синдрелл, не в ваших интересах и не в интересах ребенка отказываться.

После этих слов она посмотрела на мага в упор, так, как умели смотреть по-настоящему заинтересованные селки: без всякой магии вызывая собеседника к истине.

Дополнительную силу взгляда придавали слезы, наполнившие фиолетовую радужку блеском и неотразимостью.

— Вы говорите правду? Вы не причините нам вреда? — голос ее тоже поменялся, завибрировал грудным тоном, всколыхнул воду. — Мы в безопасности рядом с Магом-Убийцей, с Магом-Тьмой, Магом-Пожирателем?

Флайборн разохался как-то очень громко, напоминая о себе. Видимо, не смог сдержать удивление от смелости Синдрелл: бросить самому Зельдхиллу в лицо все его прозвища, плавающие в массах морского народа. Потом как-то странно заколыхался, явно пребывая в сомнениях, то ли мага защищать от селки, то ли наоборот.

— Похвально, что вы девушка образованная, по крайней мере знаете, с кем связались, — Зельдхилл потер глаза, уставшие от бессонных ночей и опытов. — Так вот, учтите, третий раз предлагать не буду. А пока предлагаю. Предлагаю помощь, приют, покровительство. Не скажу, что будет легко, не буду обещать, что вы не столкнетесь с отголосками моей темной славы, но могу сказать и обещать, что с темной стороной меня самого не столкнетесь точно.

Русалка наконец успокоилась, хвост вытянулся по кровати, но когда она убирала руки от живота, они дрожали. Зельдхилл с трудом переборол порыв закатить глаза, были у него сейчас заботы и поважнее, и поинтереснее, и поближе.

— Рад за вас, Синдрелл. У вас есть работа, дом и маг, который сможет позаботиться о вашем здоровье. Теперь отдыхайте, — отвернулся, вызывая у нее вздох облегчения. — Юноша, что касается вас, не могу сказать того же. Хотя бы потому, что магом вы должны быть для себя сами.

— Ой-ой, я постараюсь, ой, вот ну честно, — и непринужденно запрыгал на одной ноге, делая вид, что ему так совершенно удобно. — Да я честно, не смотрите так, вот ну!

— Не смотреть как, юноша? Так, чтобы было очевидно для вас, как для меня, что это плохое состояние здоровья для мага? Оставьте Синдрелл ее собственным заботам, нам нужно проверить, не нацепляли ли вы чего-то на себя вовсе неприглядного. В доме беременная, за здоровьем нужно следить не только ей.

— Какой вы умный, ой, уф, — захромал за поднявшимся Зельдхиллом, но все равно умудрился на ходу обернуться, чтобы подмигнуть или улыбнуться русалке. — Я так и думал! Я знал всегда, ну, вот. Что вы умный, да.

Маг с трудом отвлекся от очередной зародившейся в уме нотации: словами делу не поможешь, если они, конечно, не волшебные. Однако и никакие волшебные слова не помогут с Флайборном, случай уникальный с любой стороны.

— Мне льстит ваша оценка, — сказал просто потому, что его ответа ждали.

— Мне кажется, вы смеетесь, — подозрительно забежал вперед и скривился больше. — Ай, нет, хорошо все, спасибо, я не буду садиться, никогда не буду садиться!

Зельдхилл, который жестом предлагал планктону безмозглому присесть, взмахнул рукой иначе — и Флайборна протащило до указанного высокого кресла.

— Если бы я был в настроении вас слушать, я бы спросил, — Зельдхилл зашипел не хуже селки. — В данном случае ваше мнение не принимается во внимание, вы слишком временами самостоятельны, хотя рассуждения даются вам с большим трудом и оказываются слишком далеко заводящими и слишком опасными для вашей безмозглой жизни, на мой вкус.

— Ой, ой-ой, — когда понял, куда Зельдхилл клонит. — А может, вот ну, не надо? — в голосе прорезалась слабая надежда.

— Надо, еще как надо, — сдернул сапог тоже магией, не особенно прицеливаясь, поэтому грубовато. — Иначе, боюсь, мы лишимся такого дивного переводчика для Синдрелл. Наша селки неразговорчива или ведет себя так со мной, разницы по итогу нет. Теперь просветите меня, юноша, где можно добыть столь глупые и одновременно опасные раны, если посылал я вас самое дальнее на рынок?

— Да вот, пока устрицы собирал, что-то под ногу попалось, ёж или уж, не знаю... — всхлипнул, но скорее от ужаса, не от боли, Зельдхилл боль в ноге уже перекрыл.

— Коли сам раздирать не будешь, так пройдет, — но вопреки своим словам внимательно осмотрел рану и не выпустил Флайборна, даже когда тот задергался. — Ёж, уж. Чему вас только учат, молодежь? Это был шипохвост, который очень хотел сочной свежатинки, до сих пор хочет, скорее всего, однако я склонен оставить его без обеда.

— О, правда? А что он тогда будет есть? — сказал и опять запищал, переживая приступ боли, Зельдхилл взял пятку покрепче.

— Не моя забота, что он будет есть, главное не вас и не вашу ногу, юный бессознательный планктон, — оценил частоту засаженных в плоть иголок.

Вся пятка была воспалена и утыкана черными точками. Как он при этом создавал видимость ходьбы, непонятно. Если тянуть столько, от пятки ничего не останется, да и слишком больно, раз привычное заклинание не оказало эффекта. Не хватало еще с хромым возиться, он и так убогий, этот так называемый ученик.

Зельдхилл присмотрелся и в очередной раз ужаснулся.

— Зачем, позвольте уточнить, вы тянули иглы наружу? — тон его упал до недоброжелательного.

— Чтобы вытащить, — Флайборн сразу почуял изменения, втянул голову в плечи.

— Смею напомнить, юноша, вы давно не ребенок, должны понимать, что при вытаскивании каждая игла работает как гарпун, расширяет рану, в которую проходит больше яда, сопровождающей грязи и мелких отвратительных паразитов...

Маг осекся. Бледный, очень впечатлившийся Флайборн молчал, готовый упасть в обморок.

Зельдхилл счел, что жизненный урок получился в достаточной мере назидательным, а доводить до потери сознания — дурной тон, наложил должную мазь, от которой иглы просто растворятся, посмотрел с магическим укором, многократно усиливающим лечебное воздействие, на болезную пятку, и ушел думать. После пары бессонных ночей и дня, насыщенного экспериментами, в голову ничего не лезло, кроме как женить Флайборна на Синдрелл и отправить обоих куда подальше от него, от Дарриена и от всего двора Теплого моря. Впрочем, от Дарриена хотелось отгородить всех его подданных, что сделать пока было невозможно.

День опять пролетел незаметно, Зельдхиллу казалось, он думал очень быстро, но единственным результатом стало заклятье на замораживание льда — явно рабочее и против ши-айс. О ране ученика он вспомнил ближе к ночи, а потому решил проверить, не избавился ли любопытный и бестолковый юнец от повязки. Когда Зельдхилл заглянул к вроде как спящему Флайборну, осмотрел повязку и прощупал активно зарастающую рану магией, развернулся уходить — бесшумно! — оказалось, шалопай не спал.

— Я так и знал, что вы добрый, — сонно прошептал в спину.

Плечи мага закостенели, словно схватились магическим льдом, лицо перекосило, а клыки сами вытянулись из десен, но он не обернулся — вряд ли после такого зрелища Флайборн смог бы уснуть или выздороветь достаточно быстро, чтобы помогать с Синдрелл.

— Вам кажется, и ничего вы обо мне не знаете, — бровь подрагивала, руки дергались, а держать себя в них, дрожащих, удавалось все менее хорошо. — Очень надеюсь, что вы не успеете подхватить ни проклятий, ни несчастий этого дома, покуда его не покинете!

— Только самое лучшее, и не покину, ну! — радостно прозвенело вслед.

Едва удалось выйти, не грохнув дверью.

Глава 13. Вейни & Зельдхилл. Сюрпризы Океании

— Ты его видела? — ввинчивался в ухо голос Темстиале.

«Нет, его я не видела», — чуть не проговорилась Вейни, потому что Зельдхилла в свите Дарриена на этих пышных торжествах не было, но успела вовремя оборвать себя.

Темстиале не заботили чужие сердечные дела.

— Бессердечный, бесчувственный негодяй! — расплакалась глубоководная княжна и поболтала в воде платочком, чтобы темно-синие слезы печали быстрее уносило свежей волной. — Как он мог? Когда пришло приглашение на свадьбу, я была уверена — просто уверена! — что там будет сиять мое имя! А тут эта... Гвенн! Ну и имечко, самое то для конька!

Темстиале причитала, а Вейни раздумывала обо всем. Церемония свадьбы Ниса, Балора Третьего, не менее грозного, чем его отец и дед, прошла на удивление спокойно. Сунулась какая-то мурена, царевич ее огрел своими бичами, но не располосовал же. Да, береговая принцесса, ставшая в одночасье морской царевной, была совершенно юна, белокожа и не имела рогов, но как на нее смотрел Нис! Чуть не пожирал взглядом, что говорило о желании. Вел себя сдержанно, внимательно и... бережно, пожалуй. А это показывало многое.

— Ты заметила, как морской царь все быстро обстряпал? Айджиан сам призвал всех князей! И все для того, чтобы его сыночек насладился этой... полудохлой... бледной!..

Вейни не прислушивалась к ругательствам Темстиале, они всегда пролетали мимо ее ушей и памяти.

Пригубила кэ-тан, теплый, показавшийся безвкусным, и оглядела Нефритовую гостиную. Тут когда-то ее отец ждал, но так и не дождался одного бледного, почти как бывшая волчья принцесса, мага равновесия. Так что для Вейни отличие Гвенн от облика ши-саа не казалось чем-то зазорным или неверным.

Гвенн поглядывала на морской народ не особо ласково и на царевича смотрела ровно, словно прятала страх и робость, но и ее провожали не слишком дружелюбными взглядами. Для юной женщины, только вчера распрощавшейся со своим миром, она выглядела очень даже храбро.

Темстиале, то ли успокоившись, то ли поняв, что Вейни не разделяет ее негодования, принялась рассматривать саму княжну Сердитого океана.

— А ты не такая и замухрышка, — бросила Темстиале от души и сразу поправилась. — Вот что прическа, краска и одежда может сделать с самой неказистой внешностью!

— Благодарю, что заметила, — ответила Вейни, улыбаясь. — Но я осталась все той же.

— Да-да. Ты это специально? Чтобы я похвалила тебя? Знаешь ли, это низко, так напрашиваться на комплимент! — вспыхнула густо-синим Темстиале. — Сидишь тут, великая магиня, за год получившая тот уровень, за который бьются чуть ли не сотню лет! Да еще и саблей машешь!

— Не саблей, — поправила ее Вейни, удивляясь, что она вообще тут делает и почему оправдывается. — Одноручником.

— Одноручником? — зло рассмеялась Темстиале. — Видимо, это для тех, у кого только одна рука? А головы и нет вовсе. Вы славно бы спелись с этой... береговой гадиной! В том случае, конечно, — мгновенно сменила она гнев на милость, — если бы ты не была на моей стороне. Ты ведь на моей стороне? — не дождавшись ответа или будучи в нем уверена, она продолжила: — Говорят, волчицы едят лишь сырое мясо и спать не ложатся, пока кого-нибудь да не убьют.

— Не стоит верить всем слухам, — попыталась успокоить ее Вейни.

— Нет-нет, он ее не любит, не может любить! Еще буквально вчера он мечтал об этой, как ее... — пощелкала пальцами Темстиале, всегда плохо запоминавшая имена.

— Об Алиенне, солнечной принцессе, — подсказала Вейни и, не удержавшись, уточнила: — Самой прекрасной женщине Верхнего мира, ныне его королеве.

Темстиале скривилась, но смолчала.

А Вейни про себя подумала, что она когда-то... Когда-то ей Балор, отец Ниса, тоже казался самым прекрасным мужчиной на свете. Как давно это было! Она замирала, встретив взгляд сияющих белым огнем глаз, внимательно изучала все, что связано с морским царем, восхищалась его великодушием и мудростью и была счастлива, пересекаясь с ним на редких празднествах.

Наверняка Алиенна для Ниса тоже была каким-то недостижимым идеалом, чем-то, что любишь и восхищаешься на расстоянии. Небесной любовью, по волне которой потом идешь к своей истинной любви. Не идеальной любви, но — настоящей.

Такой любовью для Вейни стал Зельдхилл, а сегодня только слепой бы не заметил, как сильно и горячо Нис любит свою жену. Но, видимо, Темстиале ревность и злость закрыли глаза, словно два липких водорослевых листа.

— Вот кувыркнется Нис завтра с конька, посмотрим! — произнесла она с самым победным видом. — Волки! Они признают только тех, кто занимает первое место!

— Нис великолепный наездник. С чего бы ему падать? — недоуменно справилась Вейни.

— Всякое может случиться, — нехорошо улыбнулась Темстиале, и Вейни потеряла всякий интерес к беседе.

Кто же знал, что ее, позвав на «дело жизни и смерти», решили заговорить до этой самой смерти?

— Я даже не хочу знать, что это значит, но если ты каким-то образом намерена причинить вред царевичу, вряд ли царь наш Айджиан оставит без внимания подобное. Прошлый раз он лично рассек надвое того, кто пытался напасть на его обожаемого сына.

— Ай, — отмахнулась Темстиале и поманила показавшуюся в дверях смущенную рыженькую Лейсун. — Ты меня за безмозглую губку держишь?

Княжна третьего по значению океана была непривычно тиха. Она уселась на краешек кресла, смотрела напряженно, и Вейни была рада, когда брат, показавшийся следом за Лейсун, позвал ее с собой и вырвал из этого омута дурного мнения и темной зависти.

А вот Лейсун словно угодила в него с головой. Вейни поманила её за собой, порасспросить, отвлечь, но та искоса глянула на Темстиале и покачала головой, словно и шагу не могла сделать без ее позволения.

* * *

Шум и шорох, связанный со свадебными делами царевича, прошел мимо Зельдхилла.

Он, страж равновесия, обучавший Ниса на протяжении полутора тысяч лет — времени взросления рода Балоров и великих магов — был занят иным. Первейшей задачей его, как стременного мага князя Дарриена, было обеспечить всемерную поддержку назревающему заговору. Что входило в противоречие со всеми устремлениями души и разума.

Кроме беспокойства по поводу новой активности ши-айс, Зельдхилла тревожило, что скоро в его доме появится пополнение. Как маг, он изучил все, до чего смог дотянуться, как достойный фомор вспомнил, чему его учили родители, и обезопасил дом старыми дедовскими способами, как глава дома ходил важно, смотрел уверенно, стараясь отгонять тревоги одним своим видом.

Флайборн, поначалу неумеренно заинтересованный действиями Зельдхилла, больше мешал бесконечными вопросами, чем помогал, однако стоило найти пару неволшебных слов, описывающих суть, поумерил любопытство и стал беспрекословно слушаться.

Для начала Зельдхилл сложил по углам фильтр-камни, занимающиеся сбором мусора в каждом фоморском доме, особым узором — многажды повторенный, он не даст чужой магии зайти в дом вместе с обитателями. Потом настал черед косяков и балясин, где великий маг расположил водорослевые букетики. Красные, зеленые и бурые ленты сплетались в косы, а верно разложенные по дому, образовывали обманчивую ясность для хищников любого вида, бродящих вокруг. Когда тут появится беспомощный младенец, никто из этой братии не заметит...

С остальными приготовлениями уже помогал Флайборн, поэтому обыкновенная перестановка мебели, чтобы подготовить комнату для матери с ребенком, заняла очень мало времени и совсем не отняла сил у Зельдхилла.

Сама Синдрелл так до конца и не поверила магу, но без опаски относилась к Флайборну, поэтому дело со скрипом продвигалось, а приближающийся срок родов пугал всех одинаково. Зельдхилл льстил себя надеждой, что ему удается создавать видимость уверенной безмятежности.

Так и получилось, что досуг свой он проводил весьма затейливо, а работу его как стременного мага никто не отменял, вдобавок нужно было подпитывать надежды Дарриена и представлять ему какие-то результаты о защитной магии для ши-айс. Он даже осторожно намекнул, что прикладывает все усилия, чтобы основной ингредиент скоро появился, и не соврал ни на полслова.

Разумеется, свадьба Ниса прошла для него незаметно, и единственное, что намекнуло ему на масштаб происходящего — герольды и их вопли, разошедшиеся через месхаты и повторенные в каждом море-окияне. Лишь когда на каждом углу протрубили, что отныне у царевича Ниса, Балора Третьего, сына Балора Второго, владетеля четырёх окиянов и морей несть числа, есть супруга, волчья царевна Гвенн — лишь тут до Зельдхилла достучалось осознание.

С любой стороны это было некрасиво: не явиться, не показаться, не поздравить своего воспитанника со столь знаменательным событием. Впрочем, у мага равновесия было прекрасное, хотя и избитое оправдание, у него действительно существовали неотложные дела. Да и разрешение пришлось бы выпрашивать у доброго княже.

Зельдхилл как раз пытался сформулировать это удобоваримо, в письменном виде, чтобы не обидеть царевича пуще, когда эти самые «неотложные дела» заявили о себе без прикрас, причём раньше всех расчетов.

Первым заверещал внимательный Флайборн:

— Ой-ой-ой, господин дорогой маг! Кажется, начинается!

Голос его вибрировал от волнения и разносился по всему дому.

Терпеливая и опасливая селки позволила себе застонать уже после этих слов.

— Больно, господин маг... — грудной голос Синдрелл был напитан мукой, значит, некоторое время терпела молча.

— Ох, всему-то вас учить надо, — Зельдхилл отложил дрогнувшее в руке писало и решительно встал. — Однако я не мог предположить, будто возникнут разночтения касательно того, что своевременно сообщать о возникших трудностях надо сразу.

— Вот видишь, не волнуйся! — Флайборн суетился вокруг Синдрелл, когда маг вошел в переделанную вторую, запасную гостиную, где никогда не бывало гостей. — Наш великий и очень страшный маг всегда знает, что делать!

Селки зашипела на них обоих, отчего Флайборн удивленно дернулся, а Зельдхилл невесело улыбнулся. Шипение оборвалось быстро: жизнью своего дитя селки дорожила, а другой помощи ждать не приходилось.

— Я сейчас подойду, смиритесь с фактом, пока я подхожу, — и встал подальше, чтобы роженица пообвыклась с его близким присутствием. — Флайборн, вы помните свои обязанности? Принесите ванночку, малютки-селки любят воду погорячее. Еще было бы неплохо подкинуть пару теплых камней в нашу комнату.

Планктон закивал, дернулся отойти, но Синдрелл держала его за руку и бросала отчаянные взгляды. По всему выходило, очень боится и не хочет оставаться наедине с магом. Зельдхилл представил, как скидывает все обязанности мага-врачевателя на юношу, а сам уходит экспериментировать, и все разрешается благополучно как-то без его участия.

Оценил смертельную бледность Флайборна, искаженное мукой лицо Синдрелл, еще две секунды потешил себя иллюзиями и понял, что не разрешится, а потом решительно приблизился.

Отец когда-то говорил что глава клана всегда выглядит так, будто знает ответы на все вопросы, и так всегда и случается. И внушает доверие одним своим видом. Ну что же...

— Юноша, вы меня не слышали? — от привычного строгого тона на лицо Флайборна вернулась краска. — Уважаемая ши-саа Синдрелл, вы бы легли поудобнее, помните, как вы по утрам делали, чтобы хвост ваш не тянулся меня убить, а расслабился и не мешал ни мне, ни вам, ни ребеночку? И дышите, дышите, как я вас учил.

Рыбка отчетливо устыдилась, посинела и свернула хвост набок. Зельдхилл подсел ближе. Аккуратно положил руки ей на живот и едва сдержал собственные инстинкты хищника, поселившиеся в нем давным-давно, укоренившиеся вместе с темной сущностью его дара. Под ладонями слишком активно билась новая жизнь, легкая, юная и беззащитная, непонятно пока, предпочитающая форму селки или обыкновенного ши-саа. Ребенок от неравного союза мог родиться любого вида, взять свой облик от любого из родителей. Тратить магию на проверку не хотелось, да и любопытство по этому вопросу не тревожило, кто родится, тот и ладно.

Зельдхилл сосредоточился на циркуляции крови, биении токов, сокращении органов и наличии сил у роженицы.

— Хорошо, хорошо! Не скальтесь так, барышня, все пока идет хорошо, подумайте о том светлом моменте, когда возьмете собственное чадо на руки, он непременно настанет, — взял Синдрелл за запястье, проверил частоту сердцебиения. — Я для вас не опасен, помните это, а прочее сейчас неважно.

В комнату ворвался запыхавшийся Флайборн, теперь больше встрепанный, чем испуганный. Бухнул тазик рядом, разложил возле кровати Синдрелл теплые камни, притащенные из других комнат. Сразу ощутимо потеплело. От повысившейся температуры ускорилось и биение жизни внутри Синдрелл, селки не выдержала и застонала, перехватив на сей раз руку Зельдхилла и вцепившись в нее мертвой хваткой.

— Это тоже хорошо, подышите, подышите, еще подышите, вдохните и выдохните, раз за разом, один за другим, раз и два, считать-то вы умеете? Вот и умница, и раз, и два, и потом еще три, потом что?

— Ч-щетыр-ре, — селки шипела, но успокаивалась, дышала, пережидая боль и сосредотачиваясь на другом.

— Я же говорю, вы умница, когда не изображаете из себя совершенно безнадежное в умственном плане создание, существующее чистыми позывами собственной природы, — Зельдхилл еще раз аккуратно погладил ее живот, она должна была привыкнуть к его рукам в этой ситуации. — И опять подышите, раз и два, потом три и четыре. Отлично, довольно просто, правда?

Рядом, на пододвинутый пуф, присел Флайборн, ожидающий новых приказаний или момента, когда потребуется его помощь. Под размеренные команды Зельдхилла они оба задышали ритмично, глубоко, небыстро, наконец успокаиваясь, отходя от первого приступа паники. Маг мысленно себя похвалил — спокойствие в данной ситуации рисовалось ему залогом успеха. Насколько он помнил книги, роды у селки проходили быстро, не так, как у фоморов или ши-саа. Организм хвостатых дам не был приспособлен надолго расставаться с чешуей, для них роды были подобны нанесению раны, но и продолжались милосердно быстро. Риск, конечно, из-за этого возрастал, а если возникали осложнения и не было под рукой толкового целителя, умирали селки тоже стремительно, чаще всего и мать, и ребенок.

Иными словами, у Синдрелл были основания опасаться. С другой стороны, Зельдхиллу не хотелось даже допускать мысль, что в его доме пострадает кто-то, кому маг обещал помощь.

Около получаса они все хором спокойно дышали, Флайборн тоже взял Синдрелл за руку, что дополнительно внушило ей каплю безмятежности. Зельдхилл почти унял собственную тревогу, когда роды начались по-настоящему: Синдрелл закричала, чешуя ее пришла в движение сама по себе, обнажая русалку полностью и раскрывая дорогу для младенца.

Маг действовал бессознательно-разумно — проверил ток крови, состояние организма матери, ребенка, естественность происходящего, произошло ли все толком или где-то возникли осложнения. Молодая селки, однако, была здорова, готова к родам, а потому пока все шло, как предусматривалось природой, не очень быстро, болезненно и нормально.

Схватки прекратились на момент, Синдрелл задышала загнанно, пришлось снова ее успокаивать, а запаниковавшего опять Флайборна погнать за вторым тазиком, на этот раз с лечебным айстромом, запас которого Зельдхилл заблаговременно подготовил в нужном количестве.

— Тише-тише, теперь роды действительно начались, дальше будет легче, поначалу тяжело, потом легче, — неосмотрительно потянулся к изголовью кровати, чтобы поправить подушки скособоченной русалке. — А теперь отпустите мою руку, негоже ребенку рождаться в залитой кровью комнате.

Острые зубы шипящей, взволнованной, истерзанной ожиданием и болью Синдрелл сошлись вокруг его запястья крепче. Треугольные, хищные зубы, они оставляли вмятины, чудом не прокалывая кожу.

— Я вам клянусь, я только поправлю подушку, никто не пострадает. Если вы, конечно, не откусите мне кисть, — зрачки ее злобно сузились, пришлось пояснять. — В таком случае пострадаю больше всех я. Вдохните, вдохните и выдохните глубоко, и руку мою по пути выплюньте, пожалуйста, буду очень признателен.

Неохотно Синдрелл выпустила его, и вздохнула свободнее лишь когда он сделал, что обещал, и опять сосредоточился на процессе родов.

Вернувшийся Флайборн грохнул второй тазик рядом с первым, но в этом безошибочно узнавался айстром — более синий, чем любая морская или океанская вода, более плотный и тяжелый. Среди знатоков существовала градация оттенков синего, оттенков айстрома с разными свойствами, а потому Зельдхилл быстро определил по легкому сиреневому отблеску поверхности, что невнимательный обычно Флайборн тут не ошибся, принес именно то, о чем его просили. Зельдхилл ополоснул одну руку, потом провел пальцами по лбу взбудораженной селки. Снова дернувшаяся укусить, она сдержалась, ощутив целебный эффект прямо сразу.

Схватки продолжились, все учащаясь, и Зельдхилл решил было, что все пройдет без лишних тревог, когда в дверь очень некультурно грохнули сапогом. Они вздрогнули всем составом: Флайборн уронил себе на ногу очередной принесённый теплый камень; Синдрелл закричала от сокращения мышц невпопад; Зельдхилл съехал и едва удержался на стуле.

— Не открывайте! Они хотят зла! Не открывайте! — Синдрелл вцепилась в обе его руки и отчаянно заглядывала в глаза, не сдержалась и опять вскрикнула.

— Давайте правда не будем, а? — потирающий пострадавшее место Флайборн тоже наклонялся ближе и ловил взгляд.

Зельдхилл с превеликим удовольствием тоже поискал бы решение в глазах другого, старшего и мудрого, но подобных ши-саа ему не сыскать и днем со светлым камнем, целенаправленно разыскивая в столичной толпе. Снова подумав о том, насколько легко живется нынче молодым, Зельдхилл освободил одну руку и закрыл дом куполом, подобным защитной сети Банзеллины. Слышать пришельца будет он один — на тот случай, если нежданный гость окажется посланцем князя или просто слишком настойчивым ши-саа совершенно без головы.

— Никто вас не побеспокоит, рожайте спокойно, — ответил он донельзя взволнованным домочадцам, не сводящим с него глаз, затем похлопал селки по боку, чтобы не вызвать новых судорог или болезненных ощущений.

— Спа-си-бо! — и снова закричала.

Минуты растянулись часами, Зельдхилл то и дело проверял, как состояние Синдрелл, отгонял Флайборна или вслушивался в настойчивые вопли не желающего уходить посланца. По всему выходило, он явился от князя со строгим наказом — обязательно встретиться с магом и передать ему что-то крайне важное.

Дорожащий своей жизнью гонец колотил в дверь, Синдрелл кричала, Флайборн суетился, а Зельдхилл пытался не сойти с ума, контролируя процесс течения родов: поддерживая то сбившиеся сердце, то отказывающие от перенапряжения органы, то сильнее гоняя кровь селки и успокаивая маленького, нервничающего более всех и вообще решившего не покидать уютное местечко у мамы в животе.

То ли переродившейся селки не хотела помогать природа, то ли она так перепугалась вестей извне, то ли ребёночек выходил очень особенный, но стоило признать, что без присутствия мага к утру тут было бы два трупа. С учётом впечатлительного Флайборна, так даже три.

— Извините, дорогая ши-саа Синдрелл, — тихо произнес Зельдхилл.

— За что?! — выплюнула изнеможденная селки.

— Ребёночек слабеет, надо поделиться силой… И кровью, иначе никак.

Та лишь слабо кивнула.

Зельдхилл не стал объяснять, что теперь он, серый маг, навроде посаженного отца, незачем роженице подобные ужасы. Коротко резанул по запястью, помазал живот... И едва показалась головка новорожденного, испытал такое облегчение, будто рожал сам.

— Какая вы умница! Еще чуть-чуть, самое сложное уже позади, теперь только завершить начатое, — подхватил дитя осторожно, скомандовал Флайборну перерезать пуповину. — Совсем чуть-чуть осталось, одну секунду.

И шлепнул малютку-фоморчика по мягкому месту. Дом огласил первый крик, прорвавшийся сквозь все магические барьеры и разнесшийся вокруг, крик новой жизни и нового ши-саа.

— Поздравляю, у вас мальчик, ши-саа и мальчик.

— Вот видишь, видишь, я говорил, все хорошо будет, вот ну! — Флайборн радостно заголосил, хотя перед этим боялся даже вздохнуть невпопад.

Синдрелл зарыдала, откинулась на спинку лежанки. Хвост ее развернулся, сшибая неудобно поставленный таз, опрокидывая Флайборна одним легким движением.

Зельдхилл оставил повседневные тревоги ученику, а сам окунул ребенка в лохань с айстромом, омывая и исцеляя возможные родовые повреждения. Вмешательство магии в столь юный организм сказалось бы непредсказуемо, а вот самые простые средства оказывались и самыми рабочими. Ребенок медленно открывал-закрывал глазки, пошевеливал пальчиками на руках и ногах, разглядывая новый мир и себя, по всему — благополучно осваивался в нем.

Синдрелл облегченно всхлипывала, Флайборн восторженно-умиленно таращился, посланник князя колотился с удвоенной силой.

— Добро пожаловать, дитя, — Зельдхилл не смог перебороть привычку и обратился как ко взрослому. — Вас тут очень ждали.

— Дайте, дайте же мне, — потянулась заплаканная Синдрелл. — Я хочу взять его на руки!

— А можно мне посмотреть? — Флайборн тут же сунулся под локоть и чуть не опрокинул самого Зельдхилла.

— Вам, юноша, только с разрешения молодой матери, — передал ребенка ей, а сам убедился, что чешуя сходилась обратно правильно, но на всякий случай тоже обтер хвост Синдрелл айстромом. — Отдохните, сделайте милость, потом нам всем будет не до отдыха.

Убедился, что его сейчас никто не слушал, попятился, вытек за дверь, запер ее за собой, покрыл пятью слоями защитных чар и пошел открывать парадную. Идти почему-то было тяжело, ноги подкашивались, руки подрагивали и опускались, спина так и норовила ссутулиться. Чтобы принять свой обычный вид, пришлось приложить усилие, но Зельдхилл, как и всегда, справился.

Уставший ждать гонец едва не завалился в дом, когда дверь перед ним широко распахнулась.

Минуту они сверлили друг друга недоброжелательными взглядами.

— Итак? — Зельдхилл приподнял бровь как можно более высокомерно.

— А! Так да! Я вот тут вам послание принес, князь велел доставить обязательно и дождаться еще ответа. Я подожду, пока напишете? — и шагнул ближе, явно рассчитывая попасть в дом.

— Конечно, подождете, — Зельдхилл захлопнул дверь перед носом нахала.

Далеко отходить не стал, побоявшись, что в таком случае посланнику ждать придется до утра, распечатал свиток, без удовольствия или удивления ознакомился с текстом. Князь в присущей ему манере приказывал немедленно явиться пред ясные очи, потому как имел несколько новых специальных приказов для Зельдхилла. Бумага от этих приказов наверняка бы самовоспламенилась, поэтому передаче они поддавались лишь устной, как можно более срочной.

Внизу Зельдхилл приписал, что явится к вечеру, так как у него в самом разгаре эксперимент по ледяной проблеме, причем, к завтрашнему вечеру. Если княже слишком взбудоражен, пришлет еще гонца, а если не слишком, у Зельдхилла будет время восстановить силы. Да и упоминание ледяной проблемы само по себе располагало к некоторому спокойствию: мешать исследованиям в своих интересах Дарриен не станет без веской на то причины.

Добытый столь странным способом и незаменимый компонент ожидал своей очереди: как понял Зельдхилл за столь длинную и не всегда интересную жизнь — враньё читалось как истина, будучи ей украшена хотя бы частично.

Когда Зельдхилл опять распахнул дверь, гонец пинал ил, обиженно нахмурившись. Пришлось откашляться. Весьма молодой фомор недовольно поднял голову, покосился на мага и с трудом удержал обычное выражение на лице.

— В следующий раз, уважаемый гонец, учтите, стучитесь единожды, забыть я про вас не забуду, но так сократится вероятность мне помешать, — склонил голову чуть набок, оценивая фомора как живой материал для эксперимента. — Иначе мне придется искать нового подопытного за-ради княжеского нарока, не исключено, что им окажетесь вы.

Теперь на Зельдхилла смотрели совсем по-другому, а усталый вид, испачканные в синей и красной крови рукава, подрагивающий от магии дом переоценивались сообразно положению и репутации.

— Х-х-хорошо, и-и-извините... не буду! — развернулся и бросился наутек, будто Зельдхилл настигал его с мечом наперевес.

— То-то же! Никаких манер, — поправил камни дорожки перед дверью и закрыл ее с чувством большого облегчения.

Едва вернувшись в дом, Зельдхилл вздрогнул, не совладав с чувствами: рядом обнаружился ждущий чего-то упрямый планктон, неотрывно следящий за каждым движением мага. Усталость и раздражение смешались воедино, поэтому он не стал дожидаться вопроса, уточнил сам.

— А вам, юноша, что требуется? Надеюсь, при вас нет письма от князя или другой очаровательнейшей новости, связанной с размножением морских видов? Боюсь, новое заявление о неминуемом изменении количества ши-саа или селки, проживающих в моем доме, я расценю исключительно превратно и необъяснимо недружелюбно. Итак?

Должным образом подготовленный Флайборн затрепетал или сделал вид, что затрепетал. В последнее время Зельдхилл стал подозревать, что юноша прикидывается впечатленным или напуганным только для того, чтобы потешить самолюбие стременного мага. И не то чтобы это лицедейство Зельдхиллу нравилось, однако переучивать Флайборна пока было ему не по силам: нервов и без того едва хватало, чтобы на всех подряд не кидаться.

— Юноша? Я жду ответа, — поторопил сколь мог вежливо.

— А я вот ну, знаете, пришел вам сказать, что кэ-тан как раз заварился, как вы любите, крепкий и горячий, он тут сам почти приготовился, пока я с тазиками бегал, вот, — и для состоявшейся полноты общения потер затылок. Расшатанные нервы немного пришли в порядок от такого заявления, Зельдхилл выдохнул и лишь тут понял, в каком напряжении находился все время, ожидая новых, дополнительных неприятностей.

— Кэ-тан — это прекрасно, юноша. Пусть заваривался он сам по себе, поблагодарю я вас позже, не обессудьте, — развернулся в сторону кухни.

— А когда поблагодарите? — Флайборн любопытно опять метнулся под руку.

— Когда выпью, юноша, тогда это будет сообразно, — наставительно качнул головой. — В каком состоянии, кстати, вы покинули нашу селки? Она чувствует себя хорошо?

— О, они прекрасно, вот спать даже устроились, кажется, оба устали, — и расплылся в улыбке, чистая неилистая душа. — Вам бы тоже, ну, отдохнуть, а то плавники, э-э-э, руки, то есть рукава как-то вниз!

Изобразил вдобавок, как именно, с его точки зрения, «вниз». Зельдхилл мысленно пожелал себе не напоминать согбенную рухлядь и с усилием выпрямился.

— Не выдумывайте, юноша. Отдых — привилегия молодых и неопытных, а для меня ни одна из категорий неприменима, пусть иногда существует малая вероятность устать настолько, что любые привилегии окажутся невостребованными.

— Я же говорю, говорю, вот ну! — и всплеснул руками. — Вы то ли слушаете, то ли не слушаете, никак не понимаю!

Зельдхилл медленно вздохнул, смиряясь, что полного взаимопонимания с разумными формами жизни отдельного особого вида достичь получается не всегда. Флайборн явно принадлежал к особой ветви развития, «планктон, мыслящий сразу душой», точнее определений пока в голову не приходило. Возможно, не он, не Зельдхилл, будет тем, кто наладит сообщение и связь одного разумного вида с другим...

— А чего вы так подозрительно молчите? — другой разумный вид все еще вел себя неразумно.

— Я не подозрительно молчу, юноша, я размышляю, размышления мои не отличаются глубиной или неповторимостью, скорее они тривиальны, как ежедневная рутина, но и неотвратимы, как она же.

— Так и скажите, что я вам надоел, — и жалобно заломил брови, явно расстроенный.

— Ох, юноша, — если бы Зельдхилл еще умел стыдиться, он бы устыдился. — Ваша тяга к неверным выводам поражает меня на протяжении долгого времени и будет поражать впредь, как я подозреваю. Вы оказались весьма полезны во всей ситуации с Синдрелл, к тому же за кэ-тан я вас еще не поблагодарил.

— Значит, не надоел?! — в радостном порыве так неожиданно пододвинул кресло магу, что ударил под колени, подламывая их и роняя Зельдхилла на сиденье. — Вы, вот ну, я вот знал! Я всегда знал! Знал, что вы — ну!

Судя по сияющему виду Флайборна, в данном случае его вечное «ну» означало что-то исключительно хорошее и столь же неописуемое более ничем, никакими другими средствами языка и жестов.

— Значит, вы не умеете делать верные выводы, — осторожно придвинул к себе чашку кэ-тана, — но вы не безнадежны, так что будем работать, юноша, будем работать...

* * *

Спустя месяц после родов, ужасных больше для Зельдхилла, чем для селки, Синдрелл совершенно оправилась. Фоморчик, названный ей Тайлиусом — и никак иначе! — мгновенно перестал быть похожим на облезлого, сморщенного старичка. Впрочем, для селки и Флайборна он с самого начала был прекрасен, только Зельдхилл не разделял всеобщего восторга.

Малыш орал не так уж громко, успокаивался на руках у мага, что селки, прирожденную мамашу, неимоверно раздражало. В итоге она требовала то мягких креветок, то жесткого мяса, то свежих водорослей и долгих бесед, порой злилась на весь мир, который, как ей казалось, настроен враждебно к ней и ее ребенку. Флайборн вздыхал, маг уходил подальше, не желая раздражать кормящую мать. А та сердито звала его обратно, когда не могла успокоить своего малыша. Скалилась, но протягивала ребенка, и Зельдхилл, покачав несколько раз, отдавал Тайлиуса мамаше.

Маг равновесия пребывал в совершенно расстроенных и совсем не равновесных чувствах, когда жизнь окончательно решила перевернуться вверх дном. Его срочно вызывали в столицу.

Единственное, что его успокаивало: Флайборн и Синдрелл с малышом находиться далеко от князя Дарриена, непредсказуемого в своей жестокости. Безмозглый планктончик в очередной раз попросился к своей подозрительной, но крайне далёкой от Теплого моря родне, а Синдрелл маг пристроил к осьминогу-библиотекарю, который никак не мог найти прислугу.

Крупп очень гордился своим бодрым состоянием и тем, что пережил всех своих братьев, не слишком любивших его. Зельдхилл кивал, признавал, что это не иначе потому что осьминог-библиотекарь добр душой и бодр телом, не вдается в крайности и ведет крайне здоровый образ жизни, одновременно с этим потихоньку подпитывая Круппа магией еще на пару сотен лет.

Беспокойство за Флайборна не отпускало, с роднёй, отдавшей мальца князю, связи не ощущалось, и маг записал ученика как своего воспитанника. На удивленное восклицание Круппа повел плечом: что воспитанник и сын одно и то же — давно равнялось во всех мирах, включая человеческий, неблагой и водный.

И тогда маг сделал еще одну глупость. Он записал Тайлиуса, дитя сирены и фомора, как собственного наследника, просто потому что других вариантов ему в голову не пришло. Заодно, если вдруг что случится с магом равновесия, постоянно это равновесие нарушавшим, фиолетовый карапуз получит неплохой начальный капитал в жизни, и род пусть не княжеский, но все же очень и очень знатный.

Фиолетовое дитя Белого Рифа, кто бы мог подумать?

Сердце опять дрогнуло, совершенно не вовремя напоминая, что оно у Зельдхилла все-таки есть, а воображение нарисовало Вейни, держащую на руках другого карапуза с лунными глазами и серебристыми волосами.

Зельдхилл, выходя из библиотеки, где он оставил документы на ребенка, потряс головой, выкидывая совершенно лишние видения. И понял, что, задумавшись, перестал следить по сторонам, лишь когда ощутил холод клинка на шее.

— Ты решил всех сирен извести, тварь придонная? Мало того, что ты убил мою любимую, так ты решил помучить другую! — голос был определенно знакомым и злобным.

Зельдхилл укрыл шею невидимой защитой, вдруг у вспыльчивого и однозначно неразумного Тейбёрна дрогнет рука.

— С чего это вы решили?

— С того, что дети на ровном песке не рождаются! — прошипел Тейбёрн, разворачивая мага от дворца в заросли. — Я говорил, ты поплатишься! Мне помогли один раз, помогут и второй!

Кто помог этому фомору со слабой белой аурой и почему столь плохо, Зельдхилл понял сразу. Рассказать, что ли, о любимом занятии Белейшей Ты сбагривать задорого бракованные артефакты? Так ведь не поверит.

Почему Тейберн влюбился в сирену, читалось ясно. Что-то должно быть хорошее и в этом княжиче, раз эта сирена выбрала его своим суженым. Стоило не убивать сразу.

Стражи поблизости не наблюдалось, а в заросли, где можно легко спрятать труп, Зельдхилл не собирался и осторожно повёл шеей. Клинок определенно был магический, только заточка была нацелена на темного мага и явно получена от светлого. Вернее, от светлейшей. И ведь вроде бы уже поняла она, что не действует на него то, что вредит черным, не действует! Но вредительствовать не перестала. Ну как те акулы, запертые в клетках, что постоянно проверят крепость решёток.

Однако не место и не время рассказывать молодому фомору о его и чужих просчетах.

Глаза Тейбёрна пылали жаждой мести.

— Ты убил мою Лиусту! Ты убил меня!

— Может, и так, а может, и не совсем. Если вы соизволите пройтись со мной, я покажу вам кое-что любопытное, что может опровергнуть ваше искреннее убеждение, — произнес маг.

— Да ты!.. Ты, чудовище, еще ставишь мне условия?!

— Беда всех молодцов в том, что они очень долго говорят со злодеями, обвиняя их во всех смертных грехах. Если хотите убить — убивайте сразу, а потом уже говорите, сколько изволите, над трупом врага.

— Я... А я так и сделаю!

Тейбёрн как-то несерьёзно надавил на шею Зельдхилла, все же чтобы убивать безоружного, надо уметь некоторую подлость и душевную чёрствость, коих у пылкого юноши не наблюдалось.

Но ничего не произошло. От удивления тот надавил посильнее — и чуть было не вывихнул себе кисть.

— Боюсь, вам придется проследовать за мной до библиотеки. Не беспокойтесь, это недалеко.

Идти с прилипшим к шее фомором было не очень удобно, и Зельдхилл шевельнул пальцами: ближайшая водоросль связала руки фомора, а рот заткнулся магическим кляпом из морской воды. Тейбёрн шипел, дергался, запинался — но шел следом.

— Вы, юноша, выбрали удивительно удачное время и место для вашего покушения. Синдрелл! — позвал Зельдхилл, добравшись до покоев библиотекаря.

Лучшего места для селки, на время своего визита в Океанию, маг не нашел, да особо и не хотел искать, и теперь особо порадовался своему выбору.

— О, друг мой, ты вернулся так быстро, да ещё и с гостем, — приветствовал его осьминог вместо русалки, открывая дверь. — Как приятно видеть, что ты тянешь молодежь к знаниям... пусть и столь формально, — и широко улыбнулся. — Сейчас она выйдет.

— Как вы можете! — возмущался фомор, обретя дар речи, но не свободу действий. — Как вы можете говорить с этим...

— Тейбёрн! — вскрикнула вылетевшая из библиотеки селки, побелела до голубизны и бросилась к магу. — Ши-саа Зельдхилл, умоляю, не вредите ему! Расколдуйте его! Пожалуйста!

— Кто ты? — отшатнулся молодой фомор и заморгал быстро-быстро. — Откуда ты знаешь меня? Откуда я знаю тебя?!

— Тей! Тей-Тей-Тей! — пропела селки, цветущая от счастья. — Неужели цвет для тебя так много значит? Да отпустите его уже! — обернулась она к магу.

— Только если вы, уважаемая Синдрелл, пообещаете присмотреть за молодым папашей, — сварливо сказал Зельдхилл, убирая магические путы.

— П-п-па?

— Па-па! — отозвалась довольная селки, но фомор явно не понял.

В общем, в его умственных способностях Зельдхилл сомневался с самого начала.

— Не может быть... — ошарашенно отступил фомор. — Ты же... Ты же умерла, тебя убил вот этот... Этот вот!..

— Умерла, — улыбнулась селки. — Лиуста умерла! — звонко хлопнула в ладоши, еще звонче расхохоталась и протянула руку, на которой запылал бутон, побуждая фомора тоже протянуть ладонь.

Цветки переплелись и засияли ярче, осыпая всё вокруг лучами истинного света. Тейбёрн даже стал немного более симпатичен для серого мага.

— А Синдрелл — жива! Я так скучала! Но маг сказал, нельзя писать, нельзя прийти. И я верила. Тебе не нравится фиолетовый? Нравится? Вот и прекрасно, Тей! Ай, я же о главном не сказала! — она разорвала благословение колодца магии, метнулась она обратно в покои и вернулась, неся на руках посапывающего фоморчика. — Наш Тайлиус!

— А как это?.. Что это? О Балор всеблагой! Я думал... Я решил... Я не хотел... — помотал головой Тейбёрн и виновато покосился на мага.

— Молодой человек, вы ради своей любви рискнули своей жизнью, оставшись в Теплом море, и почти убили меня. Сможете вы ради своей любви присмотреть за своим сыном? Впрочем, иного выхода я не вижу. Только как бы это устроить...

— Мне как раз очень нужен помощник, — задумчиво покачав щупальцем, заметил осьминог.

— Хм. Даже не знаю... Будет испытывать на прочность что ни попадя, магичить без толку и меры...

— Простите его, он не такой! — горячо вскинулась селки.

— Простите меня, — потупился фомор.

— Прощу, когда помимо прочего составите реестр всех входящих документов на последний год.

Тейбёрн судорожно вздохнул и обнял русалку. Все-таки Зельдхилл был очень злопамятным магом, а его только что чуть не убили.

— Ши-саа Зельдхилл... — просяще произнесла селки, крепче прижимая к себе ребенка.

— Я помню-помню, что обещал вам, уважаемая ши-саа Синдрелл, в течение года устроить так, что вы покинете Теплое море, — обернулся маг к обнимающейся парочке. — И слово сдержу, но ждать вдвоем вам будет куда веселее, — хотя как это сделать, Зельдхилл пока не представлял.

Наследник княжеского рода Арриана всегда вызывал подозрение у Зельдхилла, но юноша оторвался от селки, выпрямился и произнес со всем жаром молодости:

— Моя жизнь отныне принадлежит вам! Даю слово, что дождусь вашего возвращения и буду выполнять все обязанности помощника библиотекаря, в чем бы они ни заключались, — передернулся, наверняка ожидая самого худшего.

Распоряжаться чужой жизнью магу было не с руки, зато уезжал он со спокойной душой...

Насколько это было возможно нынешнему заговорщику и будущему преступнику.

Глава 14. Зельдхилл & Вейни. Тайфун над столицей

Вернувшаяся в столицу Вейни мало узнавала царский двор, и дело было не в улучшившемся зрении. Перемены, что принесла с собой царевна Гвенн, виделись мелкими лишь малькам или тем, кому не с чем было сравнить. Вейни оглядывалась и находила все больше последствий, подобных расходящимся по воде кругам. Океания менялась в самом своем сердце, долгое время бывшем ледяным. Юная княжна не взялась бы сказать, где исток именно этих изменений, но душа нашептывала что-то о любви и семье.

Чувствовала это не одна Вейни: Темстиале кружила над Нисом и Гвенн, как касатка, загоняющая рыбий косяк. Княжна Аррианской впадины, безусловно красивая по фоморским представлениям, кажется, возомнила о себе и вовсе до самой небесной поверхности.

Только её попытки поговорить с царевичем всегда оканчивались однообразно. Вейни пыталась убедить себя: она слишком мало находится при дворе, чтобы судить о закономерностях. Юная дочь князя Виннегана не была тут целых полгода, может быть, у Темстиале действительно есть шансы...

Всякий раз, когда она становилась невольным свидетелем новой словесной баталии, Нис привычно отмалчивался на любые слова Темстиале, зато царевна отвечала за двоих, так остро и точно, что Темстиале синела, задыхалась от негодования и била несуществующим хвостом.

По крайней мере так казалось Вейни. В звенящей непроизнесенными угрозами беседе царевны с княжной Арриана Вейни не участвовала, только прислушивалась, потихоньку завидуя умению держать словесный удар и отвечать на него. У Гвенн получалось лучше, стоило признать это справедливо и непредвзято. К тому же волчица, говорят, умела драться, как не всякий воин. Вейни изредка в мечтах позволяла себе вызвать дерзкую береговую на совместную тренировку, поразить ее каким-нибудь своим несуществующим воинским талантом, получить признание как равной и, возможно, подружиться с ней на самом деле, а не как с Темстиале. Устроить потешный бой, где все оценят, особенно некоторые «все», как Вейни похорошела и повзрослела, стала самостоятельной и сильной, такой, на которую можно положиться во всех невзгодах!

Но Вейни понимала, что это лишь мечты.

К царевне ее не подпустят и на длину копья, тем более с сомнительными предложениями о совместных тренировках, которые, буде станут реальностью, обеспечат Вейни несколько часов неприятного осознания, что за потраченное время можно научиться только хорошо падать. К тому же она уже собрала вещи, решив покинуть столицу, не увидев того, к кому стремилась ее душа.

Вейни решила в последний раз пройтись по памятным местам и гуляла по парковым дорожкам, когда словно волна прошлась по Океании и стражи заторопились во дворец. Вейни услышала явственное: «Керраны!» «На царевича напали!», сама кинулась за всеми и увидела воронку водоворота, гигантского, на который способен только царь морской. Темные воды расходились широким кругом, повиснув в парке, как темно-синее зеркало. Соваться к тому «зеркалу» было опасно, издалека чувствовалась мощь скрученной в тугую плеть воды. Воронка пропала так же быстро, как и появилась, и вместо нее Вейни увидела Айджиана, держащего на руках какого-то ши-саа в совершенно ужасном виде. Айджиан легко держал тело, свесившееся слишком расслабленно для живого. Вейни заподозрила было неладное, но морской царь исчез, наверняка переместившись в свои покои. Еще раз припомнив картину, контуром застывшую перед глазами, как видение сна, Вейни поняла, что на руках у царя был не царевич. Это было определенно женское тело!

Княжна кинулась следом — будучи магом, она могла бы помочь тому, кто пострадал так сильно. Дядька Скат, воспитатель царевича, встал на ее пути непреодолимой стеной, хотя снизошел до объяснений, что морской царь влил в страдалицу силы немерено, и теперь все зависит от милости «темного Ллира и светлого Луга».

Гвенн, береговая супруга их царевича, вышедшая замуж по велению долга, приняла на себя основной удар.

«Царевна спасла его, — уважительно шептались ши-саа. — Она не боится достойной смерти, значит способна к достойной жизни!»

«Она защитила царевича, не будь ее, умер бы он, никто бы не спас, хоть даже сам царь!»

«Если у верхних живы наши ценности, может быть, и они достойны зваться ши-саа, если будут жить тут, конечно».

Темстиале бурчала что-то отличающееся, гораздо менее благосклонное, к чему Вейни старалась не прислушиваться: казалось темные слова повиснут на ушах длинными водорослевыми ленточками.

Отношение к Гвенн переменилось мгновенно — фоморы умели ценить смелость и стойкость.

Керраны жили в Теплом море, и Вейни, по счастью, ни разу с ними не встречалась. Вернее, обожглась однажды о дохлую рыбу, отчего рука долго горела огнем.

«Как печально. Она вряд ли выживет», — доложила Темстиале без особой скорби в голосе, а Вейни поежилась, никому не желая ни такой жгучей смерти, ни подобных страданий.

Она повременила с отъездом, горячо сочувствуя своей подруге из мечты, и, когда через месяц Гвенн первый раз показалась на очередном празднике, подошла, первой спросила о здоровье, о том, как царевне живется в новом мире. Поправившаяся волчица ответила вежливо, одарила внимательным взглядом, припомнив имя и род, хотя видела Вейни единожды и мельком. От этого стало зябко, словно Вейни уже имела в глазах решительной Гвенн какую-то репутацию. Пока княжна Сердитого океана пыталась припомнить, кем и когда выставила себя перед царевной, та уже потеряла к беседе всякий интерес и перевела взгляд, вслед за вниманием, на Ниса. Вейни постаралась уйти как можно тише, потому что определенные взгляды тоже требуют уединения. Гвенн смотрела на своего супруга так, что Вейни показалось — шансы на взаимность у царевича есть.

Новым подтверждением для всех, кто понимал, о чем идет речь, делал ставки или просто загадывал желания на совпадение чужой судьбы, стало то, что в эту же ночь царевич воспользовался защитным куполом в том месте, где все любуются на медуз, лежа на песке.

Темстиале кусала губы, фыркала, но признавала — брак состоялся по всем направлениям.

Иные новости радовали ее куда больше: царевич, то ли не желая давить на Гвенн, то ли принимая свободолюбие супруги, пообещал отпустить ее через год, если своенравной волчице станет невмоготу житье на дне морском.

Новость опечалила многих при дворе, воды Океании опять похолодали, сияла одна Темстиале. Она уговаривала княжну Сердитого океана остаться в Океании, но долгую и очень холодную в этом году зиму Вейни решила провести дома, собрала вещи и уехала, не оставляя себе времени для сомнений.

Пожалуй, именно на воды ее отца и матери перемирие с береговыми повлияло особенно сильно. Не стало больше повода для стычек с волками, и Виннеган радовался тому, что его жена проводит дома большую часть времени. Правда, неожиданно активизировались ваголеры, да и прочих напастей хватало — давали о себе знать создания морских глубин, похожие на выродившихся драконов, нападая изредка и страшно, но воины Сердитого океана поспевали всюду.

Дома, во дворце, в мыслях о том, что она опять бездарно не воспользовалась своим визитом в столицу, Вейни быстро уставала, больше душевно, чем физически. Однако как ни просилась Вейни, в патрули ее не брали. Причин тому была масса, хотя главную — за ее жизнь очень боялись! — никто не озвучил. Отец через слово повторял, будто Вейни быстро всех нарушителей переловит, одним укоризненным взглядом заставив устыдиться. Поэтому остальным ловить сразу станет некого! Вейни не верила, мама смеялась в голос, братья косились с разной степенью недоверия, а старший поклялся везде следовать за Вейни тенью, если она вздумает куда-то увильнуть.

Не то чтобы она имела что-то против компании Лаунесса, но его вывернутые вперед рога и мрачная манера вести разговор плохо действовали на окружающих, на тех, кто не был ему родным.

Зато на праздник начала года, первый день весны, хотелось или не хотелось, Вейни пришлось вновь посетить Океанию в свите отца. Особенно после того, как к ним пришло официальное приглашение от Айджиана. Княжну Вейни назначили первой фрейлиной царевны...

Праздник в столице, как обычно, обставлялся шумно, с размахом, повсюду пели и танцевали, то и дело раздавались выкрики-пожелания, бродячие артисты заглядывали по домам и ходили по дворцу в поисках тех, кому можно спеть праздничные куплеты. В первый день Вейни потерялась настолько, что ей показалось — она вернулась не туда. Это другая столица, другая Океания и другой подводный мир. С Гвенн она даже не поговорила!

На второй день все стало привычнее и проще, и хоть у Вейни был повод смотреться бесконечно грустной большую часть оставшейся жизни, в зеркалах она выглядела иначе. Но ведь надеяться, будто единственный в Океании маг равновесия станет помнить о ней, было глупо. Вейни для него трижды никто — глупая девчонка, единожды встреченная в путаных переходах дворца, бестолковая и бесполезная, повсюду тянущая свои руки!

Убедившая себя в полной своей несостоятельности, Вейни немножко успокоилась, и будто в наказание в первом же переходе наткнулась на Зельдхилла.

Сохранять самообладание сразу стало трудно. Впрочем, так случилось бы скорее в какой-нибудь книге, поэтому она помахала рукой, вновь решив, что маг ей грезится.

Греза не спешила рассеиваться, и Вейни прошиб холодный пот: это действительно был маг равновесия собственной персоной. Княжна волновалась, даже излишне волновалась, а потому не отметила в облике Зельдхилла ничего необычного. Сам маг, похоже, не волновался ни капли.

— Ши-саа Наивность определенно повзрослела, — окинул ее взглядом с нечитаемым выражением. — И сменила жемчуг. Пожалуй, стоит пожелать вам счастья в браке, раз Бараккау смог зажечь эти глаза.

Все внутри Вейни восстало после этих слов: Зельдхилл мог сколько угодно насмехаться над ней, она в своем жалком возрасте почти совершеннолетней была для него наверняка смешна, но упрекать или отдавать ее какому-то Бараккау?!

— Я не...

— О, нет-нет-нет! — заторопился маг, выставил перед собой руки, разве что ушин е заткнул. — Простите меня, уважаемая княжна, я ничего не хочу знать о вашем замужестве. Позвольте мне напоследок эту маленькую слабость.

Выглядел при этом так, будто с жизнью распрощался давно и прочно. Вейни еще раз пригляделась и отметила то, что не сразу бросалось в глаза. Немного небрежно повязанный кушак, слишком редко смыкающиеся веки, бледность кожи и еще осветлившиеся рога: все указывало на усталость, плохие условия, беспокойство и тоску. Фомор выглядел нездоровым и явно считал, будто Вейни вышла-таки за Бараккау.

— Да послушайте же! — вскричала она, отчаиваясь по мере осознания.

Не так она представляла себе эту встречу! Тут ее охватила такая злость, что перед глазами зашатались стены. Да, она так и не смогла подобрать последнюю утерянную жемчужину, а вдевать в ожерелье что-то иное показалось ей кощунством. Да, она ослепла и оглохла, увидев Зельдхилла, и растеряла все слова, но нельзя же так! С порога обвинять!

— Воспитание ваше так и оставляет желать лучшего, уважаемая княжна, никакое обаяние, даже в исполнении ши-саа Обаяние, не способно его затмить или представить в новом свете, — Зельдхилл склонил голову и сделал шаг назад.

— Подождите, прошу! — топнула она ногой, опасаясь хватать за руки. — Я! Вы! Вы все совсем не так поняли!

— Понял как смог, ши-саа Решительность. Подождать, увы, никак не могу, — сделал еще шаг назад Зельдхилл. — Я не принадлежу себе еще более, чем раньше, и совершенно точно не хочу быть причиной вашего неприкрытого огорчения. Ваш разлюбезный супруг наверняка вас ждет и печалится. Так что, простите меня... — запнулся, огляделся и, никого не увидев, продолжил неожиданно торопливо: — Княжна, заклинаю вас всем, что вам дорого, покиньте Океанию.

Секунду назад разозленная, Вейни почувствовала, что остыла, причем так быстро, будто на нее вылили ведро льдистой воды! Маг говорил серьезно, за это она могла поручиться.

— Может быть, назовете причину? — все еще сердито спросила Вейни и тут же забыла о своем вопросе, всматриваясь в мага, показавшегося еще более уставшим, чем раньше.

— В Океании... — негромко произнес он, словно выдавливая слова. Закашлялся, потер запястье. — Океания вскорости может стать очень опасным местом. Вы можете выполнить мою просьбу? Не спрашивайте ни о чем, просто уезжайте! А лучше сообщите родителям, что вы в настроении побыть дома и действительно там побудьте. Мой вам добрый совет.

— Как и вы, я связана узами, пусть это узы приязни и долга, — вскинула голову Вейни, совершенно ничего не понимая в хитросплетении бессмысленных слов. — Я фрейлина Гвенн, и не покину ее в трудный час!

— Конечно, — рассердился Зельдхилл так, как не злился еще никогда на памяти Вейни, побледнел. — Что для вас слова мага! Ши-саа Любознательность желает познавать!

Темные круги вокруг глаз Зельдхилла сильно потемнели, из десен выскочили игольчатые зубы, щелкнули со смачным призвуком и снова втянулись, будто не было ничего. Осталось чувство, что Вейни только что наблюдала ту сторону Зельдхилла, которую удавалось увидеть немногим, совсем не парадную и редко проявляющуюся. Подобное доверие и искренность со стороны мага ей польстили. Вейни подошла к нему совсем близко, заглянула в глаза.

— Ваши слова для меня очень многое значат. Всегда значили... Не будь вы так слепы, увидели бы, что и слова, и мое сердце все еще принадлежат вам, — зрачки его сузились и опять расширились, гораздо сильнее. — Но моя честь, честь княжны Сердитого океана, не позволяет мне покинуть царевну.

Вейни вскинула голову и прошла дальше, коря себя за каждое слово. Отчего мужчины так уверены в своей правоте? Отчего женщинам нужно доказать, что существует другой взгляд на мир? Вопросы эти существовали гораздо раньше рождения Вейни, но теперь не давали покоя ей. Впрочем, как бы ни решалось это бесконечное уравнение, Зельдхилл предлагал ей зачем-то уехать. Вейни еще подумала, прикинула так и этак... Уехать? Как бы не так!

Зельдхилла же вовсе не занимало, что о нем нынешнем знает Вейни — жизнь его, как стременного мага князя Теплого моря, более не принадлежала ему, была подчинена интересам одновременно всех сторон, Айджиана и Дарриена, хотя должна была служить делу равновесия.

С трудом удалось унять раздражение и посмотреть Вейни вслед без враждебности. Княжна похорошела, преобразилась и выглядела слишком сияющей, чтобы можно было полностью поверить ее словам. Ее светящаяся юность не исчезла, лишь дополнилась знанием и мудростью, как ее волосы — чудесной прической.

Как бы то ни было, сияющая или нет, замужняя или свободная, Вейни Зельдхиллу в сердце заговора вовсе не нравилась. Впрочем, как и следовало ожидать от ши-саа Решительность, слушать она его выстраданные предупреждения не стала.

Руку до сих пор жгло огнем, там, где сходились магические кандалы, не одобряющие отчетливое отступление от приказов.

Коридор давно опустел, а Зельдхилл поймал себя на том, что до сих пор смотрит княжне вслед. Меж тем, надо было идти и заниматься делами заговора по приказу князя Дарриена, повторного воспитания царевича, теперь с поправкой на его жену, а также не забывать воспитывать его жену с поправкой на Ниса, своенравную гордячку из верхних по указанию Айджиана. По крайней мере, у царевны Гвенн существовал действительный повод собой гордиться: органично вписаться в дикую царскую семью представляло для многих благородных ши-саа нерешаемую задачу. Надо делать всё это и заниматься делами равновесия, которые в чем-то противоречили основным приказам.

Зельдхилл посмотрел на себя в зеркальный камень: кислая физиономия должна была отпугнуть кого угодно. Она и отпугивала — столичные жители весьма старательно обходили его стороной, а если в том была необходимость, даже когда необходимости не было, быстро перебегали на другую сторону улицы от мага. Он засомневался было, это из-за его громкого имени или тихой темной ауры?

Впрочем, сомневаться не приходилось, сколько он тут не был? Ладно, если имя вспомнят, и то лишь потому, что мага Зельдхилла очень сложно забыть. Вот ауру никуда не денешь и не подделаешь. Потому и шарахались.

Обитатели дворца, однако, вряд ли забыли бы его так скоро, да и компания у них тут всегда была теплая.

Зельдхилл протянул грамоту Айджиана, сине-зеленую, перевитую золотой нитью с коралловой печатью в виде волны, но акулы, побледневшие до цвета ши-айс, отшатнулись, пропуская мага безо всякого подтверждения. Ладно, что протазаны из плавников не выпустили. Глаза, правда, вылупили что спереди, что на затылке.

Зельдхилл шел по Океании, немного изменившейся за время его отсутствия, одновременно узнавал и не узнавал дворец, парк, переходы и скульптуры. С неудовольствием отметил, что на галерею при парке снова пожалели пыльных камней — те, что тут лежали по углам, уже отожрались и прекратили наращивать свой размер за счет сбора пыли и грязи. Сделал себе заметку, сообщить о непорядке потом кому следует. Вздрогнул, когда на месте их знакомства с Вейни на него вылетела ши-саа, пискнула извинения и тут же растаяла в другом коридоре. Сами собой перед глазами пронеслось и прочее. Вейни, колодец магии, огромная луна и величественные громады старого парка...

Княжна Вейни, поправил он себя, ныне княгиня Аррианской впадины. Странно, что про это событие молчали новости. Наверняка уже и детки есть, у молодых фоморов все случается быстро. Полюбила-разлюбила, понравилась-женилась, полюбила-родила.

Зельдхилл скрежетнул зубами так, что с его дороги разошлись и ближние, и дальние. Не вспоминал про нее столько времени, и слава Ллиру с Лугом, а тут и не хотел, а наткнулся!

Благо, идти осталось немного. Знакомые хитросплетения коридоров, обход разрушенного крыла, новая волна воспоминаний, теперь посвященная непростому взрослению царевича: это ведь он целое крыло разнес, шалопай. Зельдхилл на этот раз скрежетнул зубами почти не зло, несколько ностальгически.

Однако в приемной Айджиана мага поджидали сам царевич и дядька Скат.

— Рад тебя видеть, Зельдхилл, — сдержанно улыбнулся Нис, на шею не кинулся, значит, что-то все-таки в нем воспиталось.

— Что это за выражение? — зато Скат хлопнул по плечу, в очередной раз не считаясь с правилами вежливости. — Совсем ты закис в своем Теплом море, старина! Правда, я слыхал, к тебе опять русалочки клинья подбивали? Или эта набольшая ваша, белейшая, так, что ли? Вот скажи мне, правда или брешут?

Только что сдержанный, Нис весь подался вперед, слова не сказал, но глаза таким неприкрытым интересом засветились, что Зельдхиллу стало совсем нехорошо.

— Не при детях, господин Скат, будет сказано, — смерил круторогого фомора холодным взглядом.

— Так нет здесь детей, давно уже, старая ты развалина, — теперь Скат захохотал добродушно, точно зная, что раздражает этой искренностью Зельдхилла еще больше. — Вона, смотри, как наш взрослый царевич насупился.

— А я имел в виду не царевича, — Зельдхилл улыбнулся как можно более гадко.— Царевич ведет себя как подобает взрослому, а вот вас, господин Скат, явно не коснулось благотворное влияние воспитания.

Старый вояка только захохотал пуще, аж слезы утирая.

—Так бы и сказал, что настроение у тебя сегодня мерзейшее, как у тебя обычно и заведено, великовреднейшество ты темное, — еще по спине похлопал, отчего-то признательный. — Зато теперь видно, что не подменили тебя у этого вашего Дарриена, угря скользкопузого!

Зельдхилл только хотел окрыситься на «великовреднейшество», особенно «темное», как из-за спины старого вояки выплыла Лайхан. Дернула хвостом, до странного напомнив Синдрелл, смерила его неприязненным взглядом и проронила:

— Чаще выбирайтесь к нам, ши-саа Зельдхилл. У Ската от тоски плавники засохли.

Зельдхилл вздохнул. Знала бы, кто угробил ее бабку — точно прибила бы. Скат же посинел, прокашлялся и промолчал. Зато Зельдхилл молчать не стал, раз уж тут все настолько в курсе, что он прибыл.

— Боюсь, госпожа Лайхан, в моем присутствии у господина Ската плавники не засохнут, а отсохнут.

— Вот вы боитесь, а он не боится, даже стремится, кажется, — сирена положила руки на его плечи и спряталась за спину посиневшего фомора. — Не ведаю, откуда в нем это стремление к разрушению. Впрочем, в этом все мужчины одинаково хороши.

— Я бы с вами поспорил, госпожа Лайхан, ибо знаю достаточно примеров со стороны женщин, — сама собой вспомнилась глупышка Вейни, которой втемяшилось лезть ближе к нему, опасному магу.

— Но? — Скату стало интересно.

— Но?.. — Лайхан загадочно-насмешливо блестела глазами из-за спины Ската.

— Но?! — кажется, Нис был разочарован, что спора не воспоследует.

— Но у нас гости, — Зельдхилл снисходительно договорил и обернулся к дверям.

— Р-р-рад в-в-вас видеть, — промямлил тюлень Маунхайр, показавшись в проеме, и тут же уплыл обратно, да так резво, что вода за его хвостом закрутилась.

Ну хоть кто-то реагировал как всегда!

— Взаимно рад лицезрению вашего хвоста, господин Маунхайр, — маг пробормотал сквозь зубы, позабыв, что вокруг слишком много внимательных глаз и ушей.

— Вот, видишь, Лайхан, это было важно, — Скат наставительно поднял палец. — Дать слово Маунхайру, чтобы иметь новый повод побрюзжать!

— Это гораздо важнее долгого спора с тобой, Скат, мотай на ус, — селки смешливо блестела глазами.

— Но далеко не так интересно, — Нис проговорил разочарованно.

В голову Зельдхилла закралось подозрение, что по нему тут соскучились, возможно от этого проявляют свою неумеренную эмоциональность столь неприкрыто. Он хотел ответить всем сразу какой-нибудь колкой фразой, чтобы вспомнили — он вообще-то очень неприятный собеседник, когда рот залепило чем-то живым, по губам проехались присоски, а на спине образовался знакомый вес. Иными словами, на темного мага упало нечто кольцеобразное, взвыло от счастья и завопило дурным голосом:

— Зельдхилл вернулся!..

Ваа, полуосьминог-полуфомор, редко находился в столице, да еще и во дворце, и то, что он ждал Зельдхилла, порадовало.

— Конечно, вернулся, — подвинул теплые щупальца, чтобы было возможно разговаривать. — По царскому вызову я всегда возвращаюсь, стоило бы запомнить, господин Ваа.

— Господин! — гибкий полуосьминог перегнулся через голову Зельдхилла, и его перевернутое лицо оказалось перед глазами. — Вот за это я тебя отдельно всегда любил! И люблю! Мы так тут все соскучились, Зельдхилл! Ты с ними, наверняка, уже поругался, но нам тебя не хватало... Дедуля!

Повисла пауза, Ваа заблестел темными глазами совсем озорно и захохотал. Искреннее создание моря, Ваа веселился от всей души и всегда говорил правду, что не мешало ему быть гибким, хитрым и изворотливым, как не всякий угорь. Тут, однако, его слово погрузило окружающих в смущение, из которого следовало как-то выбираться.

— Сколько лет прошло, а вы все не меняетесь, господин Ваа, — встряхнул его на плечах, чтобы распределить вес лучше. — Вечно мелете какую-то чушь и цепляете к собственным присоскам все, что ни попадя.

— Это тебя, что ли? — уточнил Ваа.

— Это всякую пыль, которая теперь переместилась на мой изначально чистый кафтан, — демонстративно отряхнул рукав. — Так что извольте хотя бы сидеть тихо и не мешать взрослым, раз уж вы сами признали мое право таковым считаться.

Полуосьминог опять расфыркался, но загораживать вид перестал и замер на плечах, как особенно объемный шарф. Обниматься Ваа любил, отдирать его было делом бесполезным, да и Зельдхилл по природе своей питал необъяснимую приязнь к осьминогам. Ваа, как существо разумное, сочетающее лучшие качества фомора и осьминога, Зельдхилла раздражал редко, чем нагло пользовался и позволял себе иногда на маге кататься, висеть, прятаться или ползать.

Теперь следовало отнести вещи. Те скромные покои, которые он занимал пятьсот лет назад, его бы вполне устроили, но...

— Мне можно остановиться там же? — отодвинул особенно наглую щупку Ваа от своей щеки, со звуком, напоминающим звук поцелуя, поморщился.

Ваа захихикал, Скат дрогнул усами, Лайхан спрятала лицо за спиной фомора.

— Нет, — ответил Нис, с трудом сохраняющий спокойное выражение. — Мне надо к отцу и потом на собрание князей, поэтому все показать не смогу, мы тут тебе приготовили.

Крошечным ярким вихрем в царскую приемную ворвался первый министр Айджиана, голожаберный моллюск Мигель.

— Юный сир! Юный сир! Вас уже заждались в зале для приемов! Сир вас ожидает, а вы все не идете и не идете, юный сир! — тараторящий моллюск заметался перед лицом Ниса. — И позвольте узнать причину, почему вы еще здесь, нарочный вам послан был уже с полчаса назад! Сам Маунхайр вызвался доставить необходимое послание, неужто с нашим вторым министром что-то случилось! Ах, юный сир, да не молчите, скажите хоть что-нибудь?!

Зельдхилл никогда не понимал семейной привязанности Балоров к этому голожаберному — первый министр был им скорее нянькой, чем помощником в ведении государственных дел, однако Нис усовестился, что-то пробормотал и разборчивее повторил, когда понял, что его не слышал даже мечущийся перед лицом Мигель.

— Мигель, покажи Зельдхиллу комнату, он только что прибыл, а я пойду к отцу. Пока он сам сюда не пришел, — Нис слегка поежился, наверняка представляя, насколько опоздал, если Маунхайр был послан полчаса назад и все это время мялся под дверью, опасаясь мага.

Маг равновесия царевичу немного посочувствовал: временами общество Балора становилось тяжелым даже для него, того, кто был старше Айджиана, старше, но не сильнее. Зельдхилл опасался, что и не опытнее тоже — царь Океании не зря назывался царем, и видеть его в расстроенных чувствах не хотел бы никто. Айджиан, всегда прошивавший Зельдхилла взглядом мало не насквозь, прекрасно видел его привязку к семье князей Теплого моря и никогда особо одобрительно к этому не относился. Царь вполне представлял, какие отношения связывают род Дуана и их подневольного мага, но в чужое дело не лез, лишнего остальным не говорил, за что сам Зельдхилл был ему весьма благодарен. Впрочем, так же ясно Айджиан представлял, что если кто-то их них встанет на пути мага равновесия, дилемма может быть решена им не в пользу царского семейства. Собственно, поэтому Зельдхилл приготовился не кривиться при взгляде на раковину самого мелкого размера, чулан или балкончик.

— Ах, господин Зельдхилл, господин маг! Как удачно, что вы прибыли! — в отличие от второго министра, первый его ничуть не боялся. — Разумеется, я покажу ваши покои, прошу за мной! А вам, юный сир, стоит поторопиться, сир, конечно, примет во внимание, что вас задержала столь важная беседа, но наших князей, думаю, так легко в этом убедить не удастся!

Мигель важно махнул плавниками и поплыл вглубь дворца.

Зельдхилл, не слишком любивший перемены, насторожился, но пошел вслед за первым министром. Ваа сидел на шее и пугал акул-стражей, сменив расцветку в тон одежде Зельдхилла и притворяясь оживающим кафтаном, русалка и Скат двигались следом, отчего-то присоединившиеся к их компании. Долго молчать Скат в обществе Зельдхилла никогда не мог.

— Там тебе и трупорезку подготовили, и самые быстрые водовороты установили, — догнал и пошел с ним вровень. — А то у тебя вечно что-то взрывается или замерзает.

— Это было всего один раз и произошло не по моей вине, а потому, что некоторые юные царевичи любят соваться туда, где висят таблички «Опасно» и «Не трогать»! — вознегодовал Зельдхилл. — Думаю, эти привычки царевич Нис не изжил в себе до сих пор.

— Не изжил, не надейся, — захихикал его кафтан голосом Ваа.

— Мне определенно нужно заняться вашей безопасностью, — Зельдхилл обреченно подумал, какие таблички могли бы быть доходчивыми для взрослого Ниса. — А супруга царевича, воспитанием которой меня озаботили, надеюсь, менее легкомысленна, чем он сам?

Ваа опять хихикал за спиной, Лайхан неопределенно повела плечами, улыбаясь, как гордая мать, Мигель упорхнул куда-то по своим министерским делам, а Скат открыл дверь туда, где мага ждала царевна Г венн и представил мага по всей форме.

— Это наш маг, Зельдхилл, маг равновесия, царевна, потому будьте с ним трижды осторожны, — Скат посерьезнел на момент. — Что взбредет в его серую голову, известно одним старым богам, да и то не всегда, он их постарше будет! Внимательно выслушавшая представление царевна была белокожая, не имела рогов, зато имела очень надменный вид. Поклонилась она, правда, с должным почтением, обозначив уважение еще и жестами. Значит, училась быстро, это радовало.

— Я не уверен в правильности царского выбора, можно было вам такое испытание сразу и не подсовывать. Ужасную природу этого мага отлично чуют животные, бен варра и дети, — договорил Скат, поглядывая на царевну.

— Не стоит считать меня ребенком, девочкой или волчицей без крупицы разума! Надоело! — вспыхнула она и топнула ножкой.

На Зельдхилла накатило ощущение, будто он это уже где-то видел, разве что там в центре комнаты стоял мальчик и топал ножками. И Вас этого мальчика поддерживал, топая по воде щупками.

— Господин Скат, остерегитесь от неверных выводов, вы-то от меня не шарахаетесь, — скривился Зельдхилл.

— С чего это я шарахаться должон? — заподозрил подвох дядька Скат.

— Как это «с чего»? Согласно вашим словам, по двум признакам из трех перечисленных совпадает: с интеллектом ребенка и повадками животного.

— Сидел бы сиднем в этом своем море еще пару тысяч лет, кабы не я, так еще и насмехается, — буркнул Скат, а царевна смотрела во все глаза.

— Очень оригинально, господин Скат. Разговор, видите ли, подразумевает обмен сведениями, обычно хоть сколько-нибудь неожиданными, чего не сказать о ваших словах.

Тут забытую, но весьма приятную пикировку со Скатом прервала царевна.

— Себя бы послушали, древний серый маг, — сложила руки на груди и сощурилась. — Спорите как ребенок, кривитесь, как младенец, а выводы делаете и вовсе бесподобно! Чему вы меня учить собрались? Так я и без вас могу!

— Ой! — Ваа пискнул и мгновенно перетек на пол, почувствовал смену настроения. — Гвенн, ты бы поаккуратнее, Скат про него не пошутил!

Глаза царевны округлились: явно еще не привыкла к выкрутасам Ваа, а может, видела его в принципе слишком редко, чтобы привыкнуть. Лайхан ненавязчиво подплыла к царевне, якобы поправить воротничок, а на самом деле заслонить от предположительно разъяренного Зельдхилла. Скат тоже опустил руку на плечо, собираясь хотя бы удержать.

Зельдхилл едва не рассмеялся.

— Я подожду, пока вы сами поймете свою ошибку, царевна, уверяю вас, моего терпения хватало на непоседливого царевича, а на вас тем более хватит, — улыбнулся очень тепло, но Лайхан вздрогнула. — Ваш разум свободен от условностей, это прекрасно, но не знает рамок, это ужасно, поэтому наша работа с вами будет продолжительной и трудной. Надеюсь, к ней вы готовы так же хорошо, как и к изъявлению собственного невежливого негодования.

— Пока что я вижу только одного обидчивого старика, — Гвенн, кажется, испугалась, и потому продолжила атаковать азартнее. — Не понимаю, из-за чего весь этот сыр-бор!

— Вам пока и не надо понимать, вероятно, вы и не поймете, даже к концу обучения, раз не способны верно оценить ситуацию сейчас, — Зельдхилл пошевелил плечом, проверяя, насколько крепко его держит Скат, и обнаружил, что ноги запутаны щупальцами Ваа. — В частности, вы не способны углядеть то, что находится перед самым вашим носиком.

— Это что же?! — Гвенн вскинулась высокомерно, не собираясь соглашаться. Зельдхиллу она понравилась, ее можно было уважать, но стоило проучить, ради ее же безопасности, пусть научится смотреть сквозь воду в этом царстве воды.

— Вот это, — и переместился прямо к ней под нос, замерев, чуть не донеся когтистую руку до белого горла. — Как вас сейчас от меня защищают, даже готовясь пожертвовать своими жизнями. Жизнями, которыми вы продолжаете рисковать, сами находясь в безопасности.

На плечах Зельдхилла висел Скат, тоже приставивший ему к горлу нож, ноги оплетал ставший видимым Ваа, а Лайхан закрывала царевну своим телом.

— Пар-то спусти, серый маг, а то о каком равновесии тут речь пойдет? — Скат говорил хрипловато, наверное, все-таки думал, будто Зельдхилл всерьез.

— Равновесие может быть только одно, — маг хотел пожать плечами, но едва пошевелился под весом Ската. — Да и о чем тут говорить? Судя по взгляду, царевна поняла, что учиться видеть ей предстоит заново, а это серьезное достижение для юного ума, осознание собственного несовершенства. Вот один мой ученик все к нему никак не придет.

Зельдхилл ляпнул и прикусил язык. Не хватало еще о Флайборне тут распространяться.

— Какой вы все-таки жестокосердный, — Лайхан в негодовании повела плечами, колыхнула грудью, и хватка Ската ослабла. — Бедная девочка тут еще обвыкается, а вы!

— А я прибыл ее учить и не намеревался причинять вред, но мне чрезвычайно льстит, что вы так бросились ее от меня защищать, — Ваа стыдливо сполз с ног, отпуская щиколотки и колени. — Впрочем, ваша вера в мою темную природу подарила вашей «девочке», нашей царевне бесценный урок. Всем спасибо, можете меня отпускать.

Дядька Скат недовольно вбросил кинжал в ножны, заворчал и показал язык, выражая общее негодование:

— Тьфу на тебя три раза, скотина ты, и сердце у тебя бронированное, вечно всех используешь!

— Наконец-то вы пришли к осознанию моей истинной природы, господин Скат, может быть, и ждать неестественного для этой природы от меня перестанете?

— Мужчины! — Лайхан вздохнула неподражаемо по-женски, вкладывая в одно короткое слово все разочарование мира.

— Давние знакомые, — Ваа вздохнул согласно, благодаря своей гибкой природе и гибкому разуму способный лучше понимать женщин.

— И вы это так оставите? — Гвенн не сердилась, но растерялась, и Зельдхилл зауважал ее больше. — Он же едва вас не убил!

— Во-первых, не убил! — Скат пожал плечами гораздо убедительнее, чем это получалось у Зельдхилла просто потому, что плечи были в два раза шире.

— Во-вторых, не хотел, — стыдливо прилепился к стене Ваа.

— В-третьих, может быть, это вас отучит настолько явно подставляться под удар, царевна моя, — Лайхан произнесла это с интонацией, которой увещевают маленьких детей есть полезные для здоровья водоросли и не размазывать по столу кашу с комочками.

— В-четвертых, царевна, практический опыт всегда запоминается лучше, чем сотня увещеваний, — Зельдхилл еще немного покривился, а потом все-таки показал язык Скату, чтобы уравновесить общение. — К тому же вы меня оскорбили, притом что знали, с кем имеете дело. Вам следует научиться распознавать равного и неравного себе противника.

— А теперь, может, пойдем выпьем кэ-тана? — Ваа скромно проявился на фоне стены. — Мы приготовили в твоих новых покоях, боюсь только, что он остыл!

— Не остыл, я специально наложила заклятье, — селки улыбнулась персонально Зельдхиллу. — Кое-что мы все о нашем загадочном маге знаем, хотя бы то, что он любит горячий и крепкий напиток.

— Вы с ним еще и чай пить пойдете?! — Гвенн оторопела, явно открывая себе новые грани общественной жизни ши-саа. — Опомнитесь!

— Ну тише-тише, верхнушка, ты чего так расстроилась? Хочешь, я с тобой побуду? — но предлагал Ваа так нерешительно, что стоило Гвенн качнуть головой, воспринял как отказ. — Вот и ладно! Не скучай!

И первый вылетел в дверь.

— Пока вам следует заняться чтением, царевна, — Лайхан ненавязчиво подвинула книжку.

— И не злить серьезных противников, — веско договорил Скат.

— А заниматься мы начнем с сегодняшнего вечера, — обозначил перспективы Зельдхилл. — Еще увидимся, не расстраивайтесь вы так.

Покои, вопреки опасениям, оказались большими и светлыми, возможно, Айджиан не так уж сильно Зельдхилла недолюбливал. Расселись все кругом у стола, за разговорами и обменом новостями день промелькнул быстро, Зельдхилл не ожидал от себя узнать, что так сильно соскучился по этим фоморам! Через некоторое время, ближе к вечеру, когда на горячих камнях закипал третий отвар кэ-тана, в их компанию влился Нис, а следом за ним, еще через полчаса объявился царь собственной персоной. Разговоры от их присутствия не утихли, наоборот, приобрели новый размах, а потому, когда Зельдхилл вспомнил о Гвенн, был поздний вечер, с натяжкой именовавшийся именно вечером.

— Как я мог забыть, — маг несколько торопливо поднялся. — Мне необходимо оценить уровень сил царевны еще сегодня!

Все как-то разом притихли, переглянулись и тоже направились к выходу. Зельдхилл постарался скрыть самодовольную усмешку: как бы то ни было, эти фоморы по нему скучали, скучали тоже и так сильно, что забыли обо всем, обо всех, отложили дела и радостно приветствовали его возвращение домой.

Как и предполагал, нашел он царевну в весьма расстроенных чувствах. Означенная для изучения книжка валялась истерзанная на полу, обгорелая штора сиротливо висела на окне, а сама Гвенн восседала спиной к двери, красиво, конечно, восседала, являя собой живую аллегорию обиды.

— Вы очевидно не рады меня видеть, царевна, однако, добрый вечер, надеюсь, вы сделали выводы из нашей первой встречи?

Гвенн повела одним плечом, не собираясь оборачиваться, обозначая, что выводы она сделала, но не те.

— В таком случае спешу вас уведомить, царевна, что занавеси ваши никто заменять не будет, равно как и ваш экземпляр издания «Основ подводной магии», посему сделайте выводы заранее, прекратите портить собственные вещи.

Гвенн дернула плечом еще обиженнее.

— Хочу и порчу! Сам же сказал, я этим вещам хозяйка!

Зельдхилл вздохнул, умиротворенный долгим общением с симпатичными собеседниками, смирился с тем, что общение с Гвенн простым, похоже, никогда не станет.

— Я рад, что вы вняли моему предупреждению и были столь внимательны к моим словам, — отпустил заклинание, дождался его эха, развернулся к выходу. — А действительно работать мы начнем завтра. Сегодня я уже увидел все, что хотел.

* * *

Как Зельдхилл и думал, Гвенн от природы была сильно одарена в магическом плане, но из-за действия Проклятья долго пребывала в неведении относительно своих талантов. Поэтому ему как наставнику достался огромный, совершенно необработанный алмаз. Очень острый, режущий все и вся, а главное, неуправляемый.

Кровь бывшего бога, кровь Мидира, пусть и во втором поколении, должна была дать о себе знать, но время шло, а толку было чуть. Царевна-волчица все еще находилась в самом начале пути, на первом уровне силы, и обычные тренировки не помогали ей, хотя знания Гвенн воспринимала легко, но и требовала повышенного внимания, явно приученная быть в его центре.

Это заставляло задуматься обо многих вопросах. Например, если она останется одна, без помощи царевича и Айджиана? Как тогда поведет себя бывшая земная принцесса? Стоит ли полагаться в вопросах равновесия Океании на юную ши-саа, чьи корни уходят так далеко от Океании, как это в принципе возможно? Эти вопросы тянули за собой другие, Зельдхилл хмурился на неудачи Гвенн в магии, а мысли его были заняты иным.

Может, кровь Балора ослабла, и пришла пора править роду Дуана? Борьба за власть в Океании дело обычное, разве что за царскую власть никто не боролся всерьез уже очень-очень давно. Кто знает, возможно, настал тот момент?

К тому же, был у мага слабый шанс — если кто-то окажется достойнее Дарриена и Дроуна и сможет победить князя в столкновении, Зельдхилл будет освобожден от цепей старого долга. Возможно, он окажется в цепях нового долга, но любой представлялся ему сейчас лучшим, чем безоговорочное служение Дарриену: фомору без чести, совести и хоть намека на стыд. Конечно, этот шанс был призрачным еще более, чем тени Балора Первого и Нуаду Однорукого, порой проходящие по саду Океании, однако Зельдхилл не мог изжить надежду из глубины своей души.

Дни плыли за днями, капали по порядку, как время в клепсидре Черного замка, о которой Зельдхилл столько слышал. Теперь слышал и от живой волчицы, зачем-то считающей нужным посвящать его в свои воспоминания. Это оставалось необъяснимым фактом, ведь Зельдхилл знал Гвенн как неплохую интриганку, оставалось ровно до тех пор, пока мага не просветили насчет ее возраста.

В семнадцать лет, конечно, все еще хочется получить внимание уважаемых взрослых, и это нормально. Другое дело, что в перечень «уважаемых взрослых» каким-то чудом затесался он, Зельдхилл, но сей неудачный выбор был полностью на совести самой царевны.

При общении с Гвенн у Зельдхилла складывалось пренеприятнейшее ощущение узнавания, уловить которое он смог далеко не сразу, а когда понял, то едва сдержал невеселый смех. Угораздило же его воспитанника втрескаться в ту, что была точной копией своего папочки. То есть обладала острым, живым умом, магической силой, необычайным природным обаянием — но и заносчивостью, высокомерием и нетерпимостью к чужим ошибкам. Правда, свои ошибки признавала, чего не умел делать сам волчий король. Это открытие позволило по- новому взглянуть на душевные ресурсы Гвенн. Возможно, она ждала вызова, ей, как ее отцу, требовались трудности, чтобы расти не на пустом месте, а в постоянном преодолении чего-то.

Впрочем, даже это знание не слишком помогло Зельдхиллу. Обучение шло ни шатко ни валко. Маг день за днем пытался вынудить Гвенн стать сильнее, умнее или хотя бы хитрее противника, но то ли с Гвенн ему не везло, то ли ей с противником, которым выступал сам маг. Всякий день он уходил в свои покои — надо признаться, шикарные — со смешанным чувством. То Гвенн ему казалась достойной быть царевной, то чаша весов склонялась в противоположную сторону. Равновесие никак не желало проявить себя, а решать судьбы мира Зельдхиллу никогда не улыбалось. В конце концов, он обычный престарелый маг, которому только и надо, что добиться равновесия, чашечку горячего крепкого кэ-тана и спокойную тишину в библиотеке или лаборатории. Дополнительным фактором, который не способствовал сосредоточению или успокоению как Зельдхилла, так и Гвенн, выступал надоедливый княжич Теплого моря, вознамерившийся если не влюбить в себя царевну, хотя бы отвратить ее от царевича. Мага одолевали тяжкие мысли: от семейства Дуана, кажется, избавиться ему было вовсе невозможно. Фоморы княжеской линии Теплого моря вечно напоминали о себе в самые неподходящие моменты. Вот и Дроун таскался за Гвенн в то время, когда рядом с ней не находился супруг. Улыбался так, что на месте царевны Зельдхилл скорее опасался быть съеденным, хотя улыбка княжича Теплого моря была на редкость обольстительна. Дроун временами пытался завернуть что-то особенно умное, причем обязательно при Зельдхилле. Тот молчал, но молчание давалось непросто: то и дело дергалось веко или кровь отливала от лица. Видимо, по таким приметам Дроун понимал, что нес чушь, но уже не мог удержаться и заливался, как касатка по весне, требуя признания его ума еще и от стременного мага своего отца.

— Разумеется, княжич, очень занимательные рассуждения, я и не думал, что вы на такое способны, — порой выдавливал маг, умалчивая о причине этой занимательности, но Дроун понимал и отворачивался в оскорбленных чувствах.

— Если вашей единственной целью было повеселить нас, вы своего добились, — Гвенн сыпала соль на раны княжича. — Можете удалиться, чтобы найти новый повод для столь занимательной беседы, — и откровенно зевала.

Гвенн не упускала случая напомнить Дроуну, кто есть кто, что шутов не заведено ни в Черном замке, ни в Океании, и княжич отставал, хоть ненадолго. В целом царевна производило впечатление достойной преемницы для всех Балоров вместе взятых, но Зельдхилл не мог избавиться от ощущения, будто что-то идет очень не так.

Вот и Дарриен не покидал пределы Теплого моря, что тревожило Зельдхилла всегда, особенно когда он не мог проследить за целями князя хотя бы издали. Не то чтобы его цели были необыкновенно разнообразны, нет, но что придет на ум князю, неизвестно. Каким способом он решит осуществить очередную часть своего плана или жестокое развлечение.

Позже Зельдхилл не раз укорял себя за такие мысли: то ли они обрели плоть, то ли Дарриен соскучился по своему лучшему исполнителю, но через месяц с начала обучения Гвенн ему доставили послание. Шустрый электрический скатик, коричневый в белую крапинку, постучал хвостом в дверь и передал приказание явиться перед светлые очи Дарриена немедля. То есть прямо сейчас, ночью, срываясь из Океании безо всякого предупреждения. Князь озаботился о средстве передвижения для мага, приготовив красно-синюю колесницу с личным возничим.

Ничего хорошего это не сулило.

Сборы были недолгими, все, что было Зельдхиллу строго необходимо, умещалось по карманам кафтана, зато на составление записки о своем неожиданном отъезде маг истратил непозволительно много времени — целых полчаса вместо пяти минут. Слишком явной представлялась радость Дроуна, разочарование Гвенн и Ваа, а также молчаливое осуждение Ската, Лайхан и Ниса. Отдельно коробило видение будущего, в котором второй министр будет плясать от радости, разве что могильного камня Зельдхилла в этой картине не хватало. Как бы то ни было, выбора ему не оставили, поэтому маг уложил записку на видном месте, развернулся и покинул свои комнаты не оглядываясь. Неизвестно, вернется он сюда еще или нет.

Дорога обычным путем занимала всегда уйму времени, зато гарантировала прибытие на место, исполнение чужой воли и ограничение свободы мага. Зельдхилл смиренно сидел в колеснице, считая коралловые рифы, все увеличивающиеся в количестве по мере приближения к Теплому морю. Вместе с остановками на сон для пассажира, возницы и животных, дорога заняла всего три дня, что было весьма быстро для огромного океанского расстояния. Добравшись до Теплого моря, Зельдхилл сначала завернул к себе, в свой бывший дом, где еще недавно обитало аж трое постояльцев, занимая все мысли и все свободное время мага равновесия. Мелкий, но такой забавный фоморчик, подраставший не по дням, а по часам — сказывалась наследственность селки; сама его сердитая мама-селки, у которой из-за любого пустяка пропадало молоко; и Флайборн, планктон, безмозглый, прилипчивый и навязчиво-добрый, зато умеющий унять и мать, и дитя.

Там, дома, без всех оказалось неожиданно темно, пусто и как-то непривычно одиноко. Лежали на полу возле двери письма от князя, от Синдрелл, от осьминога-библиотекаря... и не было ни одной весточки от Флайборна. Зельдхилл остановился и задумался. Его ученик во время каждого своего продолжительного отсутствия писал ему каждый день, не давая позабыть, за какой чушью и как надолго отправил его туда Зельдхилл. В конце концов маг перестал давать мажонку такие большие поручения, потому что на письма приходилось тратить больше времени и внимания, чем на самого мажонка, присутствующего тут во плоти. Писал Флайборн всегда подробно, иногда и не по разу в день, ночь или вечер. Зельдхилл отогнал темные и очень нехорошие подозрения, затмевавшие ясность мысли. Он уже ошибся однажды в просчетах, хватит. На всякий случай Зельдхилл проверил магически, вдруг письма все-таки были. Не нашел никакого отсвета, хоть крошечного отклика, мелкого эха — Флайборн не писал никому, даже Синдрелл. Потом, тратя магию понапрасну, попытался дотянуться до бирюзовой с черным отливом искорки Флайборна — и не получил никакого ответа. Он может быть, оказался очень, очень далеко.

Или мертв, как подсказал безжалостный, бесстрастный разум.

Зельдхилл в очередной раз очень явно осознал собственную проблему: он сам, в отличие от собственного разума, бесстрастным не был. Под ложечкой похолодело, захотелось немедленно съездить до Флайборновой родни, но медлить или дольше тянуть время ему не дал бы возница от князя.

Зельдхилл вышел из дома, враз ставшего чужим, и черные колючки, чувствительная к магии растительность, плотным и злым строем сомкнулись за его спиной.

Возница ждал с кислым видом и, как только Зельдхилл уселся, щелкнул кнутом по спинам задиристых кельпи, словно хотел поторопить не их, а мага. Те привычно огрызнулись в ответ, ударили хвостами по воде, вздымая песок и пытаясь вырваться из сбруи. Разумеется, безо всякого толка. Зельдхилл усмехнулся иронии происходящего: кажется, в Теплом море свободой не обладал никто, а меньше всего высшие маги и низшие животные.

— Во дворец? — старательно скрывая недовольство, спросил возница.

— Разумеется, не стоит заставлять ждать его сиятельство, — нравоучительно произнес Зельдхилл, раздражая возницу еще больше. — Остановите у парка.

— Где? Мне было приказано — во дворец!

— Где приказано, я с вами не спорю, я уточняю. Разумеется, наличие у вас двух ушей не дает вам шанс услышать все, что говорится. Или вы хотите оспорить, что княжеский парк относится к княжескому дворцу?

— Что? Да что вы себе позволяете?! С князем спорить? Тут самоубийц нет! — возница боялся, а оттого становился очень несговорчивым.

— Я себе позволяю лишь то, что могу позволить, — Зельдхилл поднял голову. — И если ваша наблюдательность вас подводит, напоминаю, что являюсь стременным магом князя, у которого могут быть ко мне приказы, неизвестные вашей значительной персоне, уважаемый возница.

Фомор предсказуемо оскорбился, но поехал, куда было велено. Зельдхилл поправил кафтан, перетянул кушак потуже и закрыл глаза.

В парке, среди водорослей и рыб, которые все понимали, слушали и молчали, Зельдхиллу находиться нравилось. Нравилось не только ему — было при кухне место, где болтали не по делу стражники, не опасаясь быть подслушанными. Никого, кроме стражников, не пропускали заросли. Никого, кроме стражников и мага Равновесия.

Колючки сами сворачивались и поджимали ветки, чувствуя приближение Зельдхилла как холодное течение. Ледяное, прямо-таки, судя по тому, что отдельные кустики вдобавок затряслись.

Сейчас на ракушках, из которых была сложена скамья, отполированных множеством сидящих, не было никого. Сходились и расходились по дну актинии, жадно поедали отбросы со дна мелкие рыбки, не боящиеся жгучих прикосновений хищных цветов.

Зельдхилла неимоверно тянуло к князю, невыполненный приказ болью отдавался в мышцах, словно он сопротивлялся огромной волне, вдобавок волне почти его накрывшей — сказывалась близость к цели. Впрочем, это была еще не та боль, которую нельзя стерпеть.

Тревожило мага, кроме нехороших примет, найденных сегодня, еще кое-что. Одно-единственное воспоминание: перед самым отъездом Флайборн, этот навязчивый планктон, подавая лично им приготовленный кэ-тан, задел левое предплечье Зельдхилла. На свою беду, магией его ученик обладал уже в достаточной мере, чтобы понять и силу клятвы, и ее суть. Схватился за Зельдхилла всей ладонью, чтобы удержать равновесие, но вместо этого, похоже, еще полнее разобрал письмена в магических кандалах своего учителя. Охнул, опрокинул напиток и забормотал что-то насчет Дарриена, который может снять их. Кроме того, Флайборн задался совсем неприятными и нехорошими в теплом море вопросами: как светлейший князь позволяет своему стременному магу находиться в подобном, богпротивном всем законам, безоговорочном подчинении? Знает ли об этом морской царь, Балор Второй?

И вовсе нехорошо прозвучало, что Айджиан, если бы знал, подобное бы не одобрил.

Зельдхилл постарался отвлечь безмозглую мелюзгу, отговорился тем, что дана клятва еще Дуану, отцу Дарриена, причем в приснопамятные времена при Балоре Первом, да и не вмешивается Айджиан в дела княжеств, доверяя собственным князьям разбираться с проблемами их масштаба.

Флайборн подозрительно быстро притих. То есть теперь Зельдхилл осознал, что это было подозрительно и быстро. Тогда, занятый сборами, маг не обратил на ничтожно короткое столкновение внимания — Флайборн тоже собирался к родне, по счастью, не имеющей ничего общего с князем Теплого моря. А сейчас маг вспомнил — и корил себя за то, что сам не взял с ученика какую-нибудь ужасную клятву, например: Флайборн никогда и ни с кем не заговорит о том, что связывает род Дуана и мага Равновесия.

Зельдхилл присел подле изумрудных водорослей, плавно шевелящихся под слабым течением и прислушался к тому, что говорилось на этом месте с момента его отъезда. Отсек треп насчет сирен и их обманчивого очарования, стенания по поводу того, какие стервы эти жены и почему так быстро уходит жалование... В шуме слов и мыслей его задела лишь радость по поводу выплаченной премии. «Возиться пришлось долго» — «Надо же такое ляпнуть светлейшему» — «Все хорошо, что хорошо кончается» — «Особенно если это не твой конец под камнями».

Тут Зельдхилл на миг прервал контакт, собирая себя и мысли: имя своего ученика он услышал отчетливо, как и приказ князя, а потом доклады по исполнению.

Течения вокруг разом стали еще холоднее.

Флайборн, Флайборн! На что рассчитывал этот глупый ши-саа? На снисходительность владыки Теплого моря? На то, что он побоится зачернить свои белые одежды?

Да, Флайборн обдумал свой план, обратился к Дарриену не наедине, а в присутствии многих ши-саа. Но эти многие составляли княжескую свиту, а двум послам из других океанов были принесены извинения «за этого не совсем здорового темного мага». Для темного мага Флайборн был сущим неумехой — он совершенно не умел постоять за себя, и если он сопротивлялся, то недолго и единственно ради него, Зельдхилла.

И умер ради него.

Глава 15. В круге безумия

Зельдхилл пришел в себя от жжения в пальцах и понял, что давно уже вместо мелких овальных голышей перебирает щупальца жгучих актиний, а те старательно отодвигаются от мага, в этот момент очень и очень темного.

Возились, значит, долго! Маг хватал горящими легкими куда-то запропавшую воду. Флайборн... Он же еще совсем ребенок! Глупый, наивный... Честный. Но когда это возраст был доводом для рода Дуана?

Надо было давно отослать его, проклясть, выгнать в Океанию, продать в рабство береговым! Всё, что угодно, только не это! Он же обещал себе и Океании, что Флайборн будет жить! Он приложил немало сил, чтобы нить жизни его ученика окрепла, а сам он ещё побарахтался! Этот «его маг»!

Зельдхилл непроизвольно ухватился за спираль-подвеску, и боль в пальцах стрельнула по венам, поселившись в сердце.

Картина визита Флайборна к князю вырисовывалась, как и предполагал когда-то Зельдхилл, мерзкая и кровавая.

Флайборн, темный маг, прожил короткую жизнь и, как когда-то вещал учитель Зельдхилла, ныне покойный, погиб ради великой цели. Да только стоят ли все эти великие цели бесконечной вереницы жертв?!

Маг встал, оправил одежду. Вроде и выглядел как всегда, но сунувшиеся было на любимое место стражники разбежались быстрее рыбьей стаи, преследуемой злой акулой.

Вопросы сами рождались на языке и сами преобразовывались в ответы. Спрашивать не о чем. Да и княже позвал своего стременного мага явно не для того, чтобы поделиться сведениями о судьбе его ученика или учесть его мнение. А глупое желание свернуть половину Теплого моря и обрушить в мир-под-водой вместе со всем двором и родом Дуана маг покачал задумчиво и отложил на потом.

Песок скрипел под сапогами, золотые рыбки, парящие в воде парка, давали слабый свет, а время, за которое Зельдхилл медленно, как мог, шел до дворца, окончательно дало возможность принять решение. Он и так тянул преступно долго, преступно — против всей Океании. Размяк, находясь в иллюзии семьи и любви. Оказывается, Дарриен все это время задевал Зельдхилла и равновесие недостаточно сильно, недостаточно ощутимо, чтобы маг очнулся.

Перед входом в покои Дарриена задержался еще на пару вдохов, оглядел себя в зеркала, коих было в избытке, изгоняя дрожь в руках, ненависть во взгляде и надевая привычную маску равнодушной усталости.

Князь, сидящий в глубоком кресле, не улыбался — никого не было рядом, кроме его же стременного мага и еще одного фомора, стоявшего спиной к Зельдхиллу со скрещенными на груди руками. Контуры фигуры, широких плеч и рогов показались магу смутно знакомыми.

— Долго же ты добирался, — недовольно процедил Дарриен. — Пол-океана могло утечь!

— Только ваше княжеское терпение способно простить мою задержку, — ответил Зельдхилл, прикидывая, кем может быть незнакомец. Судя по одежде, этот фомор знатен и явно не из свиты князя. И цеплял похожестью и непохожестью на кого-то…

— Продолжим то, что мы начали до твоего отъезда. Чисто теоретически, мой маг, — Дарриен сложил руки домиком. — Есть ли сейчас возможность сменить правящую династию?

— О, мой князь, — предупредительно подхватил тон Зельдхилл. — Принимая во внимание наши чисто теоретические умозаключения, конечно, в данный момент это допущение как нельзя более кстати.

— Так что полезного мой стременной маг узнал на время последнего визита в Океанию? Или только напрасно тратил мои деньги и мое время?

— Ваш покорный слуга узнал, как Океанию можно заморозить. Чисто теоретически, — заговорщицки понизил голос Зельдхилл. — Морской царь пребывает в печали по поводу отъезда наследника, что делает его уязвимым.

— А все потому, что Нис — не настоящий ши-саа! — развернулся к Зельдхиллу фомор, стоящий у окна, и выбросил вперед руку, словно меч. — Не настоящий! Еще в жены взял береговую! Безрогую и безмозглую! Пришла пора перемен! Вернее, возврата к корням!

Зельдхилла окатило льдом от узнавания. Насколько же глубоко поражена столица заговором и заговорщиками, если старший брат дядьки Ската, воспитателя самого царевича Ниса, сейчас разговаривает о смене династии, правящей Океанией неисчислимые тысячи лет?

— Рад приветствовать вас, ши-саа Маххольмиган, — коротко кивнул маг.

— Маххи, — небрежно повел плечом фомор. — Тут все свои, а имена нам отец все-таки подобрал зубодробительные.

— Царевна, оказывается, в тягости, — задумчиво протянул Дарриен. — Балор Четвертый, это ли не чудо? Это ли не знак, что воспитывать его должны те, кто этого заслуживает? Первый был ужасен, второй слишком рогат, третий — бесполезен, зато четвертый, о, как много может сделать четвертый, пусть и не явился еще на свет! Кстати, почему я узнаю об этом не от тебя, Зельдхилл?

— Может быть, потому что это знаменательное событие произошло не так давно, а может быть, потому что ваша милость не давала мне распоряжения доверять подобные сведения почте…

— Уймись, — махнул рукой Дарриен. — Не передал и не передал. Есть источник понадежнее. Ши-саа, наш уважаемый Маххи, к тому же, с недавнего времени занимается стражей Океании. Это так удобно, ты согласен, маг?

Зельдхилл кивнул, особых каких-то слов от него не требовалось, а Маххольмиган, до отвращения напоминая лицом приятного магу фомора, продолжил:

— Нис настолько глуп, что сделал свою жену, эту Гвенн, полноценной царевной, вот нам и наследница, даже царский род прерывать ни к чему, достаточно выдать ее потом за кого надо. Царь наш, Айджиан, воспринял отъезд сына на берег, к его настоящему отцу, очень тяжело. Если Темстиале задержит царевича, не даст вовремя вернуться, если мы перехватим пару писем, то и делать почти ничего не надо.

— У княжны Арриана водятся подобные мысли? — справился Зельдхилл.

Он никогда не принимал Темстиале за очень серьезную фигуру на политической арене, да и планы по завоеванию Ниса она вроде как уже оставила.

— Нет! — отрубил Маххольмиган. — Это ее отец, глупец, все еще думает, что его дочка хоть немного интересна Нису!

Это многое объясняло, князья Аррианской впадины могли стать роду Дуана хорошими соперниками по властолюбию и амбициозности.

— Оставим дела сердечные, — наконец улыбнулся Дарриен. — И глупого князя глупой Аррианской впадины, который не понимает, в чем его выгода и с кем ему нужно объединяться. К примеру, я, как будущий правитель Океании, уже пообещал своему верному союзнику место при дворе и пощаду его наивного и слишком верного Балорам брата. У нас союзники посильнее, посерьезнее, и, — усмехнулся князь, постучав пальцами, унизанными перстнями, по подлокотнику, — определенно, более холодные рассудком.

— Вы общались с ними? — заинтересованно спросил Маххольмиган, располагаясь в широком кресле напротив Дарриена. — Вы говорили с ши-айс? Это правда? Это осуществимо?

— В том-то и дело, что пока только говорил, — откинулся на спинку высокого кресла Дарриен. — Но мой стременной маг обещал исполнить мою волю и открыть ледяную границу.

Оба взгляда обратились на Зельдхилла одновременно, маг пожал плечами: одними обещаниями горю не поможешь.

— Открыть полностью нельзя, да и опасно, — добавил словами к выразительному жесту. — Но приоткрыть проход возможно. Иначе ши-айс могут забыть все договоренности и счесть, что им принадлежит вся Океания. Я не вижу, что творится в мире-подо-льдом, но определенно могу сказать, что их войска стягиваются к границе. Лишь бы у ши-айс хватило ума не звать с собой Блатриста.

При упоминании древнего ледяного чудовища князь поморщился, будто маг пытался запугать его детскими сказками, а начальник стражи Океании нахмурился, привычный к сражениям со всяким противником.

— Оставим сказки сказкам, Зельдхилл, право, не ожидал от тебя. Вернемся к плану. Если Океания будет заморожена, ледяные фоморы и некоторые ши-саа, — повел рукой Дарриен в сторону мага.

— До нескольких десятков, — кивнул Зельдхилл.

— ...все равно смогут передвигаться по столице. Гвардия на нашей стороне, пусть не вся, к сожалению, далеко не вся. Им будет хуже, конечно, но столько хлопот, столько хлопот! И не забудь защиту от себя же! — погрозил пальцем Дарриен. — Я не сомневаюсь в твоей безусловной преданности, Зельдхилл, не надо кривиться, но страховка не помешает.

— Разумеется, уважаемый князь. Однако, стоит обратить внимание, я предупреждал вас не раз, — осторожно сказал Зельдхилл, продолжив стоять, так как присесть ему не предложили, — что разлом ледяной границы — это нарушение воли Айджиана и самого равновесия, он может стоить вам многого. Вы готовы на этой пойти?

— Мой сын женится на Гвенн и получит весь водный мир! Конечно, я готов заплатить за это! Ты услышал меня? — недовольно спросил Дарриен. — Если не услышал, я еще разок повторю, Зельдхилл, но лучше меня не раздражай, только настроение наладилось.

— Услышал, понял и готов исполнять, — поклонился, прикладывая руку с растопыренными пальцами к груди, жест полного согласия, уважения, принятия.

— Я прослежу за тем, чтобы и Маххольмиган получил свое место рядом с вами.

Это было подло — ловить князя и брата дядьки Ската на его же слове, но угрызения совести мага не мучили. Дарриен не гнушался никаких методов, не останавливался ни перед чем и за один лишь договор с ши-айс уже полностью заслужил любую расплату. Зельдхилл прислушался к водам Океании — они бились ровно, подтверждая сказанное. Пусть так и будет.

Почему-то всем кажется, что платить будут не они. Или потеряют жемчуга или серебро. Как наивно, как неимоверно наивно. Дарриен только что подписал себе смертный приговор и даже не понял, чем заплатил за нарушение равновесия. Да, Зельдхилл заплатил тоже и заплатит ещё, но результат того стоил.

— Нис вернется через месяц, — покачивая ногой, произнес ни о чем не подозревающий князь. — Или не вернется. Чудесно, не правда ли?

— Не проще ли перебить большую часть тех, кто выступает сейчас за Ниса? — предложил Маххольмиган.

— Я хотел бы идти по закону, — ответил Дарриен. — Чем ближе к закону, тем проще. Будем размораживать по одному, так куда легче договориться. Из двух вещей — жизнь или преданность — большинство выберет жизнь. Всем на самом деле глубоко все равно, кто стоит во главе, особенно если есть кормушка и от нее не отталкивают.

— Но, — прокашлялся Маххольмиган. — Как ни мала моя магическая сила, но даже я знаю, что заморозить столицу практически невозможно, тем более после праздника благословения воды.

Дарриен придирчиво смерил взглядом Зельдхилла, пришлось прояснять подробности.

— Вы сомневаетесь в моих способностях? Князь — нет. Предвосхищая дальнейшие расспросы: невозможно, да, теоретически, но я использую ледяную воду.

— Что за ледяная вода? — не слишком довольно спросил Маххольмиган.

— Она холодит не тела, а сердца. Айджиан не находит себе места, он ждет Ниса. Если вы сделаете так, что наследник задержится, морской царь оледенеет — и тогда заморозить всех жителей Океании не составит труда. Вы будете нас ждать со своими воинами, а потом все пройдет, как озвучил князь. Единственное слабое место плана, что мы будем делать, если Нис все-таки вернется?

На продолжительную секунду повисла тишина, в которой Зельдхилл уловил присутствие четвертого заговорщика на мгновение раньше, чем тот явился сам.

— Если он вернется, — ворвался Дроун в покои отца. — Но это будет просто чудесно! Всегда мечтал увидеть на физиономии нашего бирюзового мальчика хоть что-то, кроме недовольства. А еще лучше, чтобы на ней вообще не отражались мысли!

— Не соизволите ли пояснить мне вашу умную мысль, княжич, речь вроде бы идёт о вашем друге, — подсказал Зельдхилл говорливому юнцу тем более, что правда не понял, чего следует опасаться.

— Вот я и привечу его по-дружески! Рядом с моими покоями наконец оборудована совершенно замечательная комната! — еще светлее улыбнулся Дроун. — Вам нужно только сделать так, чтобы все водовороты — а Нис, поняв обманку, будет торопиться! — привели его туда.

— И чем рядовая комната сможет удержать наследника Айджиана?

Зельдхилл не верил и тревожился. Все его осторожно брошенные слова проросли в нужную сторону, но только у князя, обожавшего выдавать чужие идеи за свои. Вот только у княжича безумия было чуть больше, как злости и ревности, а мозгов, похоже, не осталось совсем.

— Хотя бы тем, что она вся выложена из сверхтяжелых камней, — Дроун счастливо хлопнул в ладоши. — Очень, очень дорого. Ужасно, непередаваемо опасно! Он будет болтаться там, без ощущения пола и потолка, верха и низа, сдавливаемый своим же чувством равновесия! Ну, как вам эта идея?

— Не уверен, что свести с ума Ниса — это хорошая идея, — поморщился Маххольмиган.

— Это просто гениальная идея! Вы не понимаете! Никаких смертей, просто недееспособный царевич! — Дроун уселся в третье кресло, продолжая рассматривать Зельдхилла. — Чего скучный такой, маг? Опять будешь молчать и думать, что я чушь несу? А может, — прищурился Дроун, — приказать тебе вылизать мои сапоги?

Повисла тяжелая пауза, во время которой Дарриен и Маххольмиган обменялись странными взглядами.

— Сын, успокойся, — Дарриен морщился действительно недовольно. — Стременной маг нам нужен для иных целей, ты и сам прекрасно знаешь.

— Пока. Нужен пока, — разглядывая ногти, украшенные серебряными пластинами по последней моде, произнес Дроун. — Папа, мне не нравится, как он на меня смотрит! И что говорит! Он меня вечно при всех выставляет невеждой и неумехой!

— Ну что вы, что вы, — поклонился Зельдхилл. — Я ничего для этого не делаю, вы всё сами. Я просто делаю замечания, чтобы для вас было более понятно, как вы смотритесь в глазах окружающих. А сейчас как раз хотел выразить вам свое восхищение и, более того, полное одобрение всех ваших действий.

Нездоровый и какой-то излишне счастливый блеск в глазах княжича пугал даже привыкшего ко всему мага.

Нис — сильный фомор… Сильный-то, конечно, сильный, однако еще он очень уязвимый, особенно теперь, когда у него есть Гвенн и дела семейные почти наладились. Зельдхилл спрятал тревогу за воспитанника очень далеко и произнес:

— Раз мы все выяснили, я могу вернуться в Океанию? Или существуют еще какие-нибудь срочные поручения, непозволительные для передачи их на бумаге?

— Можешь, — махнул рукой Дарриен. — Встретимся через месяц, на границе у Змеиного клыка. Будь готов со всеми своими заклинаниями!

— Если мне будет дозволено дать вам совет, — дождался кивка. — Не стоит связываться с Белейшей или другими темными магами. Моей силы вам вполне хватит, прочие же могут вмешаться совершенно не к месту. И сами ещё пострадают при этом…

Князь с сыном быстро переглянулись, маг сделал вид, что не заметил, замерев в ощущении собственной нужности и плохо скрываемой тревоги.

— Успокойся, Зельдхилл, — улыбнулся покровительственно Дарриен. — Я никому не позволю отнять у тебя звание моего стременного мага.

— Я в этом не сомневаюсь, — с поклоном ответил Зельдхилл.

Одну магическую подстраховку они уже ввели, что само по себе не хорошо и не плохо, а значит, только на пользу Равновесию.

Дарриен поднялся, вместе с ним поднялись Дроун и Маххольмиган.

— Мы стоим на пороге больших перемен, — провозгласил князь и положил руки на плечи стоящих рядом. — Мы — те, кто откроет дверь в новый мир, в лучшую, совершенную Океанию! Мы — знамя новой эпохи!

Зельдхиллу места в кругу безумных объятий не нашлось, чему он, признаться, был только рад. К тому же высокопарные слова, под которыми таилась обычная корысть, давно на него не действовали. А вот в глазах Дроуна и Маххольмигана огонек горел нешуточный.

— Да, Зельдхилл, — произнес Дарриен в спину уходящего мага, — я дал твоему Флайборну особое задание. Надеюсь, ты не в обиде.

Это было неожиданно и жестоко, но в стиле Дарриена, нечему удивляться.

— Самую малость, — произнес Зельдхилл, не оборачиваясь.

— Что?!

— Мой ученик достиг возраста поглощения. Лакомый кусок для каждого темного мага, — Зельдхилл обернулся, показал в улыбке от уха до уха змеиную пасть и вышел в полной тишине.

— Я найду тебе другую закуску! И много! — выкрикнул Дарриен смыкающимся створкам.

— Все-таки я ему не доверяю, — тихо произнес Дроун за закрытыми дверьми.

«Как хорошо, что они не помеха одному очень темному магу», — думал Зельдхилл, спускаясь по лестнице и слушая ответ князя.

— Не беспокойся, твой отец уже все придумал. Его будет страховать тот, кто его учил, и та, кто его ненавидит. К тому же, помни, он не может сделать ничего, что бы повредило нашему с тобой здоровью…

«От-лич-но», — звучало в голове уходящего Зельдхилла. Пожалуй, лучшего и желать нельзя. Его учитель жив. И он должен быть очень зол на своего ученика, а это все в сочетании с присутствием белейшей, которую теперь они обязательно позовут, не сулило Дарриену ничего хорошего. Ну и друг другу тоже.

Его князь желает переворота? Он его получит, а уже насколько и где будет перевернуто, не предскажет ему и сам Балор.

Возвращался Зельдхилл в Океанию магическим порядком, сулившим, конечно, потерю в силах, зато и обещавшим быстрое перемещение. Оказался он в дворцовом парке уже к вечеру: водовороты пришлось создавать с передышками да воспользовался оказией найти красивых ракушек для воспитанницы. Раз уж Вейни не желала беречь его подарки, следовало хотя бы поучить более восприимчивую и более уважительную с его вещами или подарками ши-саа. Встреча в Океании блудного мага его не разочаровала — первым натолкнувшийся на него второй министр Маунхайр унесся в далекие дали, чуть не впереди своего хвоста, а примчавшийся на его отчаянные крики Скат, наоборот, чуть не сломал Зельдхиллу спину, признательно похлопав по лопаткам.

Скат рад был ему так искренне, так верил в то, что Зельдхилл на их стороне и безоговорочно принадлежит дикой семейке, собравшейся вокруг Балора Второго и Третьего, что Зельдхиллу становилось больно уже от одного осознания собственного предательства. Вдобавок теперь мага мучило абсолютное спокойствие Ската относительно его же брата, который на самом деле являлся одним из главных лиц назревающего заговора. Впрочем, как и сам Зельдхилл.

Обстановка накалялась медленно, кроме обучения Гвенн, стычек со Скатом в фидхелл или в словесных баталиях, споров с Лайхан по теме воспитания детей, продолжительных объятий с Ваа, который попросту от него иногда не отлипал по полдня, Зельдхилл был занят подготовкой заговора. Это сокращало ночной сон, отнимало душевные силы и немалую часть крови самого мага, но все обязано было пройти так, чтобы Дарриен до последнего ничего не заподозрил, а прочих удалось бы обезвредить. Единственный в природе Океании маг равновесия отчетливо осознавал, что и ему подобный размах может стоить жизни, однако представлял нашествие ши-айс, воскрешал в памяти картины давнего-давнего прошлого, собственной погибшей деревни, поголовно вырезанный род Белого Рифа — и продолжал работать. Кем бы он был, если бы позволил истории повториться, да еще с собственной воспитанницей, да еще когда она забеременела от того, кого полюбила всем сердцем?

Временами, правда, Зельдхилла подводила и его знаменитая выносливость, присущая всякому приличному темному магу, а уж Зельдхиллу — в особенности. Когда Зельдхилл первый раз потерял сознание, он даже не успел понять, что происходит или что с ним произошло, пол попросту оказался как-то сразу перед лицом, а потом стало темно.

Очнулся он в собственной постели, раздетым до нательного белья и заботливо укрытым. Рядом, на тумбочке, распространяла тепло чашка горячего кэ-тана, а слева сидел на табурете нахмуренный дядька Скат и придирчиво разглядывал лежащего мага.

— Что случилось? — он спросил или попытался спросить, скорее прохрипел, отчего Скат поморгал, поморщился, напоил его, поддерживая голову. — Что произошло?

— Это я тебя должен спросить, доходяга! Какого благого ты лишаешься чувств посреди беседы с воспитанницей?! Гвенн из тебя на месте чуть душу не вытрясла, хорошо хоть, меня догадалась позвать!

— Картина проясняется, но припомнить не могу, не обессудьте, — Зельдхилл честно пытался, но не смог. — А что я делал?

— Да я-то почем знаю, я ж не маг, — Скат поджал губы недовольно. — Что-то свое, магическое, как водится, отвратительное и убийственное возможно.

— Вероятно, лучше нам не длить более наш разговор, ибо разговор, видите ли, подразумевает обмен сведениями, обычно хоть сколько-нибудь неожиданными, — Зельдхилл устало потер глаза, чувствуя, как раздражает сейчас Ската, который и вздыхает еще одновременно с облегчением. — К тому же, кажется, я вам сейчас несколько неприятен.

— Ага, ты-то нас обожаешь, конечно, всех, — Скат ерепенился, но без огонька, как будто чтобы не сдаваться так просто. — И уж новой информации от тебя просто завались!

— Я хотя бы избегаю самоповторов, — говорить со Скатом было легко, а лежать и говорить, практически невесомо. — И никогда не лгу.

— Конечно, ты просто мерзки расчетливо недоговариваешь!

— Никогда не горел желанием быть рабом — чужих намерений или собственных слов.

— Извини, если повторюсь, — Скат говорил предельно саркастично, — ты невыносим, треска узколобая!

— Извиняю, — сохранять невозмутимость порой самое сложное в этом общении, — тогда что, господин Скат, вы забыли у меня в покоях?

— Тебя спросить забыл, водоросль заморенная! Вот и пришел! Спросить! — Скат подбил магу подушку. — Никто за тебя, конечно, не волнуется, не воображай, но имей в виду, что встать ты должен до завтра, а то царевична нам точно всем плешь проест, у тебя, гада придонного, обучилась, малявка!

Зельдхилл закашлялся, с трудом втягивая воду, так что подсунутая опять кружка пришлась как нельзя кстати.

— Надо сказать, — маг отдышался после питья, — вы еще поразительно противоречивы, господин Скат, — сполз по спинке кровати вниз и укутался в одеяло поплотнее.

— Ты главное не сдохни, знаток, — Скат вздохнул, уже явно раскаиваясь, что вообще поддержал разговор, но подоткнул магу одеяло. — Не сдохнешь, обещаешь? А то Нис с меня шкуру спустит, как вернется, хоть бы поскорее уже… Да и Лайхан расстроится, а Мигель вообще тут устроит ерунду с оплакиваниями, ты его знаешь, голос, когда верещит, мерзкий. Неохота слушать.

— Так и быть, исключительно ради вашего удобства и не пострадавшего слуха, я, как вы выразились, «точно не сдохну».

На следующее утро Зельдхилл поднялся, как и обещал, много не сделал, но самое сложное пережил и с облегчением упал опять, уже под вечер. В постели снова оказался неожиданно, опять поругался со Скатом, после чего валялся уже неделю, обучая царевну в собственных покоях, не слишком часто поднимаясь при этом с кресла.

Объяснений от него не требовали, отчего на душе становилось совсем гадко: эти ши-саа ему доверяли и искренне полагали, что Зельдхилл для них тоже совершенно открыт, захочет, сам расскажет, что с ним происходит такое загадочное.

Он действительно попытался как-то представить сведения о приготовлениях к заговору, но магическая клятва незамедлительно ему отомстила, едва не загнав в мир-под-водой, поэтому Зельдхилл продолжил свое молчаливое сопротивление в одиночку.

Приготовления к замораживанию Океании требовали от Зельдхилла иногда довольно странных визитов, и в одно из своих ночных путешествий по дворцу он наткнулся на Маунхайра со Скатом, резавшихся в фидхелл, причем второй министр, кажется, дядьку натаскивал перед реваншем с Зельдхиллом. Никто не выглядел довольным встречей, но все одинаково вежливо обменялись пожеланиями доброй ночи, разве что тюлень попытался спрятаться от Зельдхилла где-то под столом.

Подобный трепет не был для мага чем-то особенно выдающимся: бен варра, еще сохранившие сильную связь с животными инстинктами своих предков, были особенно чувствительны к магическому восприятию собеседника, ощущали странное слияние белого и черного в ауре одного мага, знали, всей шкурой чувствовали, скольких он погубил лично, а потому шарахались и обходили его по большой дуге. Маунхайр был лишен вариантов — обходить не имел возможности, второму министру не положено чуждаться магов, да еще воспитывающих подрастающих наследников.

Зельдхилл и не нашел бы ничего интересного в этой встрече, но тюлень отличался изрядной проницательностью, мог что-то заподозрить, а потому маг, уходя, прислушался к послушным течениям:

— Манни, да прекрати ты трястись, — Скат подхватил тюленя за шиворот его жилета. — Ушел он, ушел, все.

— Отрад-да м-моих у-уш-шей, — тюлень сам, судя по голосу, осознал, что начал как-то плохо. — С-сердц-це м-моих ус-ст?

— Да спроси ты нормально, честно, я никому не скажу, — Скат явно злился на Зельдхилла за этот невысказанный и невыносимый ужас их придворного тюленя.

— Он т-т-точно уш-ш-шел? — Маунхайр, хитрющий второй министр, сейчас трясся, как голожаберный.

— Точно-точно!

И всего-то, никаких подозрений, никакой информации, даже никаких обсуждений, как его, Зельдхилла, в фидхелл победить!

Впрочем, нельзя было сказать, что маг остался так уж недовольным тем, что подслушал. Определенная радость в этом была: он по-прежнему пугал! Хотя бы уважать его здесь не перестали.

Подготовка занимала много времени и сил: на амулеты защиты требовалось наложить лунные руны в строгом соответствии с фазами, обработать ракушками, хранить исключительно с новыми фильтр-камнями, каждый день находя и заменяя старые. Другой мерой предосторожности был алхимический состав, который маг начал готовить заблаговременно и все равно чувствовал себя так, будто не успевал. В качестве предосторожности по противодействию заговору маг подбросил в комнату со сверхтяжелыми камнями, которой хвастался Дроун, несколько несбалансированных тяжелых, мелких фильтр-камней и один горячий — такой набор походил на случайный, но при этом мог хоть немного и почти естественно повредить целостную структуру, от которой становилось дурно уже с порога, при том, что маг даже ногу в проем ставить не рисковал, забросил издали. Посмотрел на мозаику схватки Балора с Нуаду, подумал и чисто на всякий случай кое-что поправил. Зельдхилл ночами разрисовывал стены незаметными рунами, облегчающими прохождение холода, которые, при оказии, можно было использовать и как проводники воли мага, когда неожиданно встретил Ваа, в очередной раз мимикрировавшего под стену, да так ловко, что полуосьминога совершенно не было видно. За это Ваа поплатился красивой новой полоской поперек всего туловища. Ну и, конечно, мелкое недоразумение сразу происходящим остро заинтересовалось.

— О! Зельдхилл, а я-то думал, чего ты такой сонный по утрам ходишь, — свернулся и развернулся, незаметно переползая на плечи. — Не думал, правда, что у тебя свои шалости имеются, но мне приятно!

— М-да? И от чего это, интересно? — маг ответил максимально незаинтересованно, корректируя линию, пострадавшую из-за Ваа. — Это не шалости, к вашему сведению, юноша.

— От того, что у тебя тоже, оказывается, нормальные увлечения есть! — Ваа гибко перетекал и переливался по плечам, не хуже очередного течения. — А больше ты ничего мне сказать не хочешь? Например, почему коридор и именно посреди ночи? Тут твою живопись вообще никто не углядит! Разве что ты ее как-то магически упакуешь и передашь на расстоянии, возможно, как царский указ, сразу через месхат…

Очередная мысль по противодействию заговору включала месхаты, и Зельдхилл постарался намекнуть.

— Ваа, вы должны знать свою природу. Она не подвержена тому, что ломает ши-саа. И не забывайте про свойства месхата, — щупальце нашло его щеку, мазнуло поперек рта. — Щупки уберите, с вами разговаривает маг равновесия, а не какой-нибудь школяр-недоучка.

— Ну и на что ты, магическая равновесная душа, намекаешь? — перед лицом показалось чужое лицо.

— Ни на что я не могу намекать, — глубоко вздохнул Зельдхилл, ощущая, как сдавила руку клятва. — Просто вы можете то, чего не могут другие. Помните об этом впредь и уразумейте на будущее, что обволакивать меня мало не целиком не стоит никогда.

* * *

Вейни уже не могла сердиться на мага. Надо признать, то, что он увидел бы сейчас, ему наверняка не понравилось. Она не сберегла его подарок, жемчуг и еще — она не имела ни капли магии. Ни искры, ни намека, ни проблеска. Разумеется, Вейни, не выросшая за время разлуки в магических науках, заслуживала лишь презрения. Но она на самом деле росла! И старалась! Просто…

Она истратила всю себя на то, на что не должна была тратить, по мнению всякого разумного мага, той же Банзеллины. Вейни даже не знала, сможет ли она восполнить свой потенциал, вернуться хотя бы к тому, с чего начинала, но ни о чем не жалела.

Она редко сопровождала царевну во время прогулок Гвенн, но одна проходила недалеко от границ Теплого моря, и Вейни попросилась поехать вместе. Как ни странно, за проведенное при дворе время, они почти стали дружны с царевной. Поспособствовали тому не военные таланты Вейни, конечно, она сама не могла точно понять, за что оказалась замечена и приближена, однако дела действительно обстояли так. В качестве партнера на боевых тренировках Вейни была для Гвенн на один зуб, но царевна взялась в чем-то стать княжне наставницей, так что часть глупой давней мечты, конечно, исполнилась.

В тот раз, на самой границе с Теплым морем, гулявшая среди живописных рифов Вейни загляделась вместо стаек глазастых кальмаров на валуны, и неожиданно увидела край одежды и руку — руку, изувеченную и придавленную камнем. Крикнула царевну, та припрягла свою стражу, и дюжина крепких фоморов помогла освободить тело.

Ши-саа был совсем молод, вряд ли старше несовершеннолетней Вейни, и не дышал. Душа не так давно покинула его тело, и княжна, сама не зная почему, кинулась следом. Просто потому, что могла это сделать! Да, это было неправильно, так не должны поступать маги, но Вейни видела возможность что-то исправить и сделала для этого все, что могла.

Путешествие на границу мира-под-водой, морского мира теней никогда не обходилось дешево, но Вейни успела перехватить бирюзовую искорку с черным отливом до того, как она оказалась бы погребена под лопастями неподвижной мельницы душ. Отчего и почему встала мельница, никто не знал, хотя все подозревали. Так или иначе, запропавшие туда огоньки душ ши-саа, селки или бен-варра никогда не перерождались — с тех пор, как мельница встала. Возвратившаяся с добычей Вейни очнулась все равно раньше спасенного ею фомора, успокоила рассердившуюся царевну, с любопытством заглянула в лицо пострадавшего. Отчего-то остро стало интересно: какие у него глаза.

— А вы, ой, наверное, добрый дух мира-под-водой, вот да? — странный фомор, у которого местами кожа была стесана до мяса, дышал трудно и по ощущениям вновь пытался умереть.

Глаза, кстати, у него были обычные, никакой потусторонней поволоки, но самочувствие явно оставляло желать лучшего.

— Нет! — Вейни перепугалась такого исхода, будто собственной смерти. — Мы все еще в этом мире. Держитесь! Я пока вас полечу, а вы мне скажите, что с вами произошло?!

Хватать незнакомых нездоровых фоморов за руки было, конечно, ужас как неправильно, но и позволять ему умереть Вейни не собиралась.

Пострадавший только хрипел и попеременно моргал, Вейни с ужасом разглядела, как тает, съеживается опять искра его души, а потому осуществила то, о чем ей и читать-то пока не полагалось, но княжна, конечно, любопытствовала и читала.

Вейни опустошила свой дар, вычерпала весь в пользу умирающего неизвестного фомора. Рядом оказавшаяся Гвенн попыталась это предотвратить, но не преуспела, только фыркнула и отвесила Вейни подзатыльник. Позабытое ощущение детства не позволило ощутить себя такой уж героиней, но и раскаяния княжна тоже не почувствовала — бирюзовая искра теперь разгоралась обратно, ровно и ярко, с черным и белым светом поблизости.

— Я пытался, нет, вы понимаете… я пытался, но Зельдхилл… — пострадавший произнес, окончательно закатил глаза, оставив Вейни в душевном разладе и сомнениях.

Княжна попросила стражей, и полуживого ши-саа поместили сначала в самую удобную повозку, а потом в покои княжны, под ее личный надзор. В лекарском деле она немного разумела, но главное было не в этом, а в том, что теперь несчастному необходимо было находиться рядом со своей спасительницей. Родство через магический дар сейчас способно было поддержать его вернее любых лекарств.

— Зельдхилл! Вы что-то говорили о Зельдхилле, — затормошила она фомора, когда он немного пришел в себя, уже по приезде в Океанию. — Маг, он серый маг равновесия! У него желто-белые глаза и серебристые волосы, и еще он очень много говорит!

— Зельдхилл? — почесал в затылке спасенный. — Никогда не слышал это имя.

Вейни на миг ужаснулась: уж не Зельдхилл ли его и избил? А она лишила себя магии, но оживила это чудо, бормочущее о Зельдхилле, который чего-то там... то ли не хотел, то ли расстроится, то ли опечалится.

— Вы меня с кем-то путаете, вот ну, спасибо за помощь, — сказал ши-саа спустя неделю, а в ответ на ее расспросы опешил: — Вы что, не знаете Зельдхилла?

И только Вейни думала на него рассердиться, почесал в затылке и добавил наивно:

— И я не знаю. А вы не знаете случайно, как меня зовут?

Вейни не знала, ни случайно, ни специально, и, хотя тревожилась за Зельдхилла, за этого молодого фомора, за всю Океанию скопом, не решилась прогнать беспамятного ши-саа. Опустошенный маг был чрезвычайно слаб, а на его лице княжна читала благородство и честность. Правда, если Зельдхилл стал виновником злоключений настолько хорошего фомора, возможно Вейни подводили зрение или память. Либо она помнила мага лучше, чем он был, либо глаза ее выглядывали уже то, чего нет. Расспросить Зельдхилла при встрече она просто не успела.

Заснула она с мыслями о маге, не удивительно, что он ей приснился. Вейни возмущенно к нему подошла, тряхнула за кафтан и выпалила сердито:

— Я вас видеть не хочу!

Зельдхилл опешил от ее приветственных слов, виделось очень ясно. — И очень хочу одновременно. Зельдхилл, вы на всех так действуете?

Маг в ее сне покачал головой, и видение развеялось.

— На всех, он такой, — пробормотал спящий поблизости найденыш и перевернулся на другой бок.

Он не вспоминал имя и не мог вспомнить ничего о прошлой жизни, кроме того, что жил в Теплом море. По крайней мере, Вейни была уверена в его памяти днем. Вечером или ночью, стоило ему уснуть, начиналось форменное безобразие. То разговоры во сне, то рассказ о маге, то продолжительные уговоры не связываться с ши-айс, то сокрушения о магической привязке...

Вейни все больше терялась в догадках и все больше волновалась, а потом все-таки отписала родителям, прося поверить дочери на слово — и усилить все патрули возле ледяной границы.

* * *

Месяц истаивал, Зельдхиллу казалось, что это истекает и истаивает ледяная граница или его собственная жизнь, такой ужас вызывало в нем естественное течение времени именно сейчас.

Месяц истекал, а Зельдхилл словно бы оставался там же, где пребывал все это время.

На самой большой глубине отчаяния.

Когда срок, отмеренный Дарриеном, закончился, Зельдхилл отговорился делами, покинул окончательно заскучавшую из-за долгого отсутствия Ниса Гвенн, старательно — уже в который раз! — избежал встречи с Вейни, набросал туманнейших намеков Скату и Маунхайру, но все труды пропали втуне. Первый был слишком занят своими наладившимися отношениями с Лайхан, а второй слишком откровенно трепетал при виде Зельдхилла, независимо от его намерений.

Говорить с Айджианом на близкие к заговорщицким темы было просто опасно, хотя бы потому, что царь не имел обыкновения задавать наводящие вопросы, да и в принципе разговаривал вслух мало. Несколько спасало, конечно, что писал при этом весьма бойко, но Зельдхиллу это не пригодилось ни в каком виде. Одним словом, существовала реальная опасность поплатиться за неуместную болтливость жизнью, но не помешать при этом Дарриену ни на каплю, разве что лишив его талантливого исполнителя, ну да при разработанном плане искусство исполнителя уже не настолько сильно влияет на результат.

Как бы Зельдхилл ни откладывал, какими бы делами ни отгораживался, момент настал, и единственный в Океании маг Равновесия отбыл по направлению к Змеиному клыку.

Дорога не заняла много времени: перемещался он с помощью водоворотов, и самым длительным делом тут было устраивать передышки между нырками, чтобы не растерять все силы до прибытия к месту событий.

Зельдхилл слишком долго планировал и подгадывал место последнего упокоения князя Теплого моря Дарриена, чтобы сейчас пустить все на самотек. К вечеру означенного дня маг вынырнул из последнего водоворота, наткнулся на личную гвардию князя в красно-синих одеждах, с алебардами и секирами. За мощными фигурами воинов загадочно и завораживающе мерцала стена из единого ледяного пласта, возведенная в незапамятные времена Айджианом и отделившая диких ши-айс от умеренно-взбалмошных ши-саа. Бирюзовые и голубые холодные блики скользили по дну, плавно перетекали по лицам собравшихся, среди которых Зельдхилл без удивления нашел парочку подозрительных личностей в слишком глубоких капюшонах, прикрытых магией. Один высокий, другой, вернее, другая, низкая. Банзеллина всегда дышала ему в пупок.

— Ну, где тебя носило, все тут тебя одного ждут, — князь нетерпеливо замахал рукой, командуя подойти.

— Прошу простить, старался отбыть как можно менее подозрительно, — склонился, не замедляя шага. — Сроки были означены несколько размыто, а потому я позволил себе определенную вольность трактовки…

— О, только не начинай, я не желаю вспоминать, до чего ты можешь быть отвратителен в долгом разговоре! — князь действительно не был сейчас в настроении мириться с чем бы то ни было. — Быстрее-быстрее, я хочу видеть перед собой настоящего ши-айс, а не только побасенки о них или пергаменты с неподдельными печатями!

В таком состоянии Дарриен очень напоминал себя же в детстве, неизменно вызывая у наивных старожилов Теплого моря умилительную улыбку. Да вот беда, из присутствующих старожилов никто не был наивным: Зельдхилл слишком давно не верил видимости и обаянию в отсутствие подходящего наполнения, Банзеллина сама кого угодно могла в актерстве перещеголять, ну, а Блэклину, если это был он, жизнь вообще улыбалась всегда исключительно жестоко, пожалуй, слишком похоже на Дарриена, чтобы теперь не оценить истинное настроение князя.

— Для сотворения заклинания мне потребуется ваше новое согласие и ваша рука, — Зельдхилл посмотрел нарочно подозрительно. — Вы точно готовы к последствиям?

Дарриен все-таки насторожился, приобнял себя обеими руками, словно ему стало по-настоящему холодно:

— А мои руки останутся при мне? — и смотрел этак с прищуром. — Ты у меня ничего лишнего не оттяпаешь?

— Нет, разумеется, вы же просили изыскать подходящий выход, — Зельдхилл нарочито оскорбился. — Я всего-навсего приложу вашу ладонь к ледяному куполу. Это будет стоить свою цену на условиях сохранения магического Равновесия, но вы совершенно точно останетесь единым организмом.

Утешения ли сработали, поверил ему князь или позволили Банзеллина с Блэклином, Зельдхилл задумываться не стал. Сейчас наступил момент действий, не мыслей, следовало отбросить все лишнее и рассчитывать разве что на удачу. Если светлейшая не передумает, если темный маг окажется не настолько озлобленным. Маг покачал головой, разгоняя несвоевременные мысли, как стайку прилипчивых мальков.

— Уважаемый князь, я попрошу вас подойти к ледяной границе, а если вас сопровождают иные маги — им следует подойти ближе, для нарушения Равновесия понадобится как можно больше сил.

Дарриен без затей шагнул вперед, подозрительные фигуры в капюшонах спрятались за широкие спины стражи, и Зельдхилл остался возле князя совершенно один. Пока все шло по плану.

— Ну, Зельдхилл, и что тут делать, эй, да как ты сейчас-то спать можешь?

Нетерпение Дарриена становилось все более очевидным.

— Это обвинение несправедливо, уважаемый князь, — Зельдхилл взял его за руку и очертил магические руны его пальцами. — Если вы полагаете, будто нарушать волю царя Айджиана одновременно с равновесием магических сил Океании легко, вынужден вас разуверить.

— Ох, да, теперь я чувствую, — потряс выпущенной рукой. — Может, потом левую возьмешь?

— Никак не возможно, увы, но не переживайте, это временный эффект, — снова взял ладонь князя. — Теперь вы служите средоточием моих сил, как наконечник копья служит проводником заготовленного удара. Воспользуйтесь амулетом, прошу вас.

Князь высвободил амулет из-под воротника, позволяя забрать необходимую вещь. Зельдхилл с трудом подавил улыбку: Дарриен уже давно не спрашивал его, что это и зачем, хотя ему следовало бы так делать постоянно. Амулет, созданный для слома ледяной стены, выступал накопителем магического заряда подобно тому, как высокие шпили наземных зданий собирали энергию бури. Соответственно и потянет он заряд, когда освободится от прошлого, очень быстро, заполняя образовавшиеся пустоты. Ближайшим магом к Дарриену был Зельдхилл, но едва распознав обман, Банзеллина и Блэклин атакуют его, переключить амулет на подпитку из них являлось самой ненадежной и слабой частью плана, но Зельдхилл в себя верил.

Ладонь Дарриена коснулась амулета, завершая магическую подпись, выводя всех на дорогу расплаты, потом события закрутились довольно быстро.

Амулет коснулся ледяной поверхности, засиял, но не в стороны, а вглубь, освещая лед на многие сажени внутрь, проявляя собравшиеся за границей тени, очерчивая силуэты ледяных союзников.

Свет распространялся, набирал в яркости, лед стал невыносимо голубым, глубоководные фоморы зажмурились, отворачиваясь, а потом заклятая громада дрогнула и начала плавиться. Лед менял форму, стекал, собирался под ногами в жидком виде, не смешиваясь с течениями, проем разрастался, через него потянулись хорошо различимые тени.

На сердце поселилась новая тяжесть: сейчас Зельдхилл почти своими руками выпускал в открытую большую воду тех, с кем даже Балор Первый не смог бы сравниться в жестокости.

Сквозь препону проходили ши-айс, ровно в том количестве, которое мог обеспечить нарушенный одним Дарриеном договор, то есть, как надеялся Зельдхилл, не очень много.

Первый ши-айс показался через минуту, по видимому, это тоже требовало от них сил — громадный, выше любого ши-саа, кроме Айджиана, мощный, в полном боевом облачении. Рядом с готовым атаковать ши-айс личная гвардия князя смотрелась бледно.

— Мы-э тут-э, все-э как-э ты-э обещал-э, князь-э, хорошо-э, — ши-айс тяжело было выговаривать звуки их языка, голос прогудел из-под шлема, а потом переговорщик снял его и предстал перед обществом во всей своей красе.

Ши-айс были гораздо больше похожи на рыб, чем ши-саа, возможно оттого, что действительно вели свой род от местных созданий. Широко поставленные, выпученные глаза напоминали акул-охотников, гребни из плавников на голове заменяли волосы, сплюснутый нос сливался с лицом и обозначался только прорезями, а в пасти теснили друг друга и торчали в разные стороны треугольные клыки. Нижняя челюсть выдавалась вперед, как у всякой хищной породы, и Зельдхилл не мог отогнать воспоминания, где подобные ши-айс разрывали живых ши-саа, пренебрегая помощью оружия, втягивая кровь этой пастью и жабрами. Жаберные разрезы на шее тоже виднелись отчетливо, наверное поэтому были прикрыты со всех сторон пластинами доспехов.

Вслед за первым, командиром, потянулась вереница ши-айс, от одних силуэтов которых к Зельдхиллу возвращались самые страшные воспоминания. Считать он выходящих перестал, когда понял, что взгляд все одно упирается в предводителя и упирается враждебно. Следовало отвлечься. По счастью, сила амулета иссякала, а с ней вместе иссякало время открытой границы. Ши-айс заторопились, начали толкаться, прибывшие выдернули почти дошедших за руки, но несколько последних все равно остались вморожены в лед.

Дарриен огляделся посреди своего нового воинства, довольно, гордо обвел их взглядом.

— У меня получилось! Получилось! — в первый раз радость Дарриена была не наигранной.

В первый раз в Океанию проникли не духи, не разговор, а сами ши-айс.

Кроме рыбьей внешности, их сразу отличала сизая кожа, алые глаза. Острые иглы холода, отчего и родилось их название, при боевой трансформации, может, и легко очерстветь сердцем, если все, к чему прикасаешься, превращается в лед.

Зельдхилл поморщился: холодно было уже сейчас. Следовало опять обратиться к оценке угрозы: один, два, три, дюжина, другая…

Много, слишком много для замороженной Океании.

— Наро-э-д-э ошира, — одно слово прозвучало отчетливо, видимо, родное языку ши-айс, — благодар-э-н теб-э, князь-э.

А потом план по избавлению мира от Дарриена, что мог поспорить холодом сердца с настоящим ши-айс, вошел в последнюю стадию. Все, что Дарриен просил, сбылось, теперь было время расплаты.

— Ни в коем разе не желаю омрачать вашу радость, уважаемый князь, но вы кое-что забыли, — снова взял его за руку с амулетом.

Князь повернул голову.

— Эй-эй, отпусти, ты чего выдумал?

— За все полагается расплата, помнится, вы готовы были ее принять. Так вот, момент настал, когда плата будет стребована с вас, князь. О нет-нет, не подумайте, не мной, — поправил кушак. — Равновесием Океании. вы заключили магический договор с очень опасными силами и согласились на все, лишь бы получить царский венец. Допускаю, вы не подумали, что ценой окажется ваша жизнь.

Амулет разгорелся прямо в руке, теперь высвечивая все вокруг оранжево­красным, цветом огня и вражеской крови.

— Нет! Ты не говорил! Ты не сказал, ах-х! — магическая вещь сделала первый глоток чужой жизни, Дарриен едва не упал. — Да что вы стоите, союзнички?! Не видите, какая пришла беда?!

Ши-айс не тронулись с места, сохраняя отстраненный вид, не обнажив оружия, но и позвал Дарриен не их. Две фигуры в капюшонах оказались близко.

— Ты еще глупее, чем я о тебе думала, Зельдхилл, — Банзеллина красиво подняла руки к поверхности, призывая светлое пламя луны.

— Наконец-то шанс с тобой посчитаться, ученичок, — Блэклин скинул капюшон, показывая окаменевшее лицо и охваченные каменными наростами шею и руки. — Я долго ждал, надеясь не сдохнуть раньше тебя!

Неужто сам себя проклял, чтобы суметь превратиться в камень и дождаться момента мести спустя столько тысяч лет?

Зельдхилл закрыл глаза и приготовился к удару. Главной сложностью было пропустить его сквозь себя, пропустить к Дарриену и амулету, втягивающему достаточный объем сил, чтобы компенсировать нарушение, вернуть мир к равновесию.

Белое пламя Банзеллины и темный огонь Блэклина ударили в Зельдхилла, прямо в грудь, в средоточие жизни, забившееся за ребрами. Темный маг парализовал темную часть дара, белейшая обездвижила светлую, а из серой, переходной, Зельдхилл черпал силы, чтобы не умереть сразу. Он будто бы горел и леденел одновременно. Первый вдох получился весьма судорожным и болезненным, потом дело пошло на лад. Пришлось сразиться с собственным телом, чтобы выставить перед собой руку с ладонью Дарриена и амулетом, но маневр удался, а не успевшие среагировать маги оказались втянуты в ту же цепочку передачи сил, позволив Зельдхиллу быстро из нее выскользнуть. Он продолжал служить проводником, но обессилевали заговорщики, осталось уговорить собственные магические кандалы, что он по-прежнему бережет здоровье князя, стоя рядом и попросту позволяя ему расплатиться, чтобы вернуть в Океанию равновесие. Амулет черпал силы из князя, быстро втягивал в себя светлое и темное пламя, не отпуская ни одного из магов.

— Что ты делаешь, Зельдхилл! Остановись! — Банзеллина попыталась прекратить атаку, и амулет потянул магию напрямую из ее искры, из ее души. — Я могу сделать тебя счастливым! Спаси меня!

Черный, слишком хорошо зная своего ученика, умирал молча, а Дарриен, кажется, больше не воспринимал этот мир вовсе: глаза его побелели, ослепли и закатились, из ушей пошла кровь, окрашивая воду вокруг в глубокий синий.

— Все вы сделали для Океании слишком много, заботливые и неостановимые в своей заботе, особенно о таких, как Флайборн, — имя юноши, попавшего в жернова политики, репутации и жестокости Дарриена, помогло удержать собственное меркнущее сознание.

— Нет, нет, не-е-ет! — с Банзеллины облезала кожа, а прекрасные черты фоморки искажались. — Нет! Я буду жить вечно!

Её искра погасла первой, потом затух пыльный черный.

Дарриен, как самый вовлеченный в нарушение основного магического закона, сгорал в огне, плавился, до последнего не потерявший искру. Даже навидавшийся всякого Зельдхилл назвал бы эту смерть мучительной, но заслуженной. Дарриен попросту сгорал в огне своей жестокости, глупости и амбиций.

Три тела упали на песок и ил, мгновенно разлетаясь прахом. Вслед за ними в пыль распался амулет, вычерпавший три жизни и передавший их Океании. Гвардия Дарриена замерла, не опуская алебарды и секиры, ши-айс ждали, кто и что им скажет, Зельдхилл неторопливо отряхивался, размышляя, что растворившихся тел ему несколько жаль: можно было бы съесть чье-нибудь сердце, подкрепить силы, руки бы так не дрожали.

Когда молчание затянулось настолько, что стало неуютным даже для ши-айс, из водоворота появился Дроун.

— Нис в комнате-без-верха-и-низа. Айджиан не дождался его, замерз, закоченел, все как ты сказал, Зельдхилл! Не почуял и Нис отца, а ведь наш бирюзовый мальчик был совсем рядом! Ха-ха, теперь он заморожен в глыбе из собственных слез навечно!

Суетливый Дроун разрядил ситуацию, мимоходом напомнив Зельдхиллу, что расставание с родом Дуана еще не завершено: от присутствия нового хозяина слегка разыгралась дурнота, это формировалась связь. По счастью, видимо, связь была не такой и сильной — от подчинения воле Дуана маг лишился чувств, от призыва под стяг Дарриена едва не потерял сознание, с Дроуном обошлось легкой дурнотой.

— О, я смотрю, ледяные фоморы! Как все вовремя и славно, — огляделся, как рыба, ищущая собственный хвост. — А где отец?..

На шее хозяина материализовался серебряный талисман, выражение магической привязки в символическом и ощутимом виде. Цепочка вышла тонкой, слишком большой на шее княжича, показывая и то, что Зельдхиллу не хватало самой малости, очередной глупости Дроуна, чтобы ее оборвать.

— Это значит, он мертв? — с последним словом голос княжича чуть дрогнул. — Я и надеяться не смел! Теперь ты мой! Теперь каждый тут мой! И вы, эй, вы, ши-айс, вы тоже мои, за вас заплатил мой отец!

Рыболикие переглянулись, вперед опять вышел командир.

— Наша-э цель-э вернуть-э свой-э мир-э, е-эсли поможешь-э, тогда-э ты-э наш-э, а-э мы-э твои-э.

— Вот и договорились! — Дроун хлопнул командира ши-айс по плечу, для чего вытянулся в струнку. — Значит, вы мои! Действуйте по плану! Океания будет нашей! А ты, слушай мои слова, маг: верни меня в Океанию. Немедленно. И тебе нужно срочно там оказаться. Не знаешь, почему? — блеснул медью глаз. — Для того, чтобы узаконить мой брак с царевной.

Маг оценил подозрительный взгляд командира ши-айс, удаляющиеся спины его отряда, махнул гвардейцам, чтобы возвращались в Теплое море, а сам закрутил водоворот, поддавшийся неожиданно легко.

Зельдхилл шел за княжичем по переходам Океании и все сильнее понимал — Дроун задействовал всю силу того амулета, что он передал Дарриену, ныне покойному. Айджиан благословлял воду не столь давно, так почему же каждый вдох давался магу с трудом, словно вода вновь стала просто обычной водой, непригодной ни для чего, кроме плавания? Перестала наполнять легкие, давила на грудь и виски.

Зельдхилл быстро потер голову, но сознание очищаться не желало. Может, его сущность, сущность темного и светлого мага одновременно негодовала, плакала и страдала над оскверненной ледяными фоморами Океанией?

Дроун не сделал ничего, чтобы привязать мага лично к себе, привязка к роду болталась так, что любое неосторожное движение княжича — и оковы слетят с Зельдхилла. Дроун должен сделать что-то, крайне противное равновесию Океании. Это означало, скорее всего, что освобождение мага должно стоить кому-то жизни. А после этого…

Вот оно как, вот оно — целостность себя, подвластность лишь собственным мыслям и желаниям. Кто будет сидеть на троне Океании сейчас, в тяжелый для нее момент, когда Нис и Айджиан — оба на краю смерти?

Кто достоин этого? Кто, как не мудрый и справедливый маг, всегда готовый защищать равновесие?

Соблазн был велик.

Белая магия трепетала плащом за спиной, призывая помочь всем: селки, бен варра и ши-саа, которые сейчас не задыхаются лишь потому, что не дышат. Черная магия расправляла крылья, призывая жестоко наказать, извести нечисть, возомнившую себя вправе распоряжаться троном древних богов. Зельдхилла распирало от скопившейся силы так, что он, казалось, вновь ощущал ледяной кинжал, воткнутый между ребер. И эта сила готова была вырваться на свободу.

А уж куда она устремится...

«Уймись, ты прямо как Белейшая, — утишил светлую сторону серый маг. — А ты как Блэклин», — обратился он к тут же притихшей черной сути, везде первой сующей свой нос.

Зельдхилл потихоньку пошевелил кистью, стараясь делать это незаметно, но привязка вредничала, как каждый почтенный артефакт. Дроун своей логикой, вернее, ее отсутствием, мешал все его карты. Наконец повинуясь прямому приказу княжича, он остался в ожидании близ покоев Дроуна. Прождав сколько посчитал нужным, Зельдхил всем нутром ощутил приближение критического момента. Пообещав собственной совести, что ожидать княжича можно не только в указанном месте, но и недалеко от него, маг осторожно прошел между парочкой ши-айс, оставленных ему в защиту, то есть в охрану, на подозрительный магически-не-магический шум.

Завернув за очередной угол, он понял, что в Океании все основательно сдвинулось. Гвенн, успев качественно уничтожить четырех ледяных фоморов, лежала, ловя последний луч солнца и прижимая к себе еле дышащего царевича. Как она смогла продержаться так долго? Как смогла спасти Ниса? Как вытащила его?

Гвенн недрогнувшей рукой распустила отросшие волосы, вытаскивая бритвенно-

острую иглу для последнего удара, и увидела Зельдхилла.

— Ты!

Если бы взгляд мог убивать, стременной маг Теплейшего в Океании моря был бы уже мертв и не один раз...

Никакое равновесие не скажет то, что ощутил маг всей душой: и Нис, и Гвенн его воспитанники. А семья для ши важнее всего. Решение было спонтанным, даже ближайшие последствия обдумывать стало некогда, да и Зельдхилл никогда так не делал. Никогда до встречи с Вейни и Гвенн.

Чёрно-белая магия приветственно шевельнулась вместо ответа.

На щеке Гвенн красовался кровоподтёк, и маг поморщился. Он ведь был уверен, что Дроун не причинит ей зла... Ши-айс затопали рядом. Гвенн посмотрела на него сквозь идущих к ней врагов. Зло, вызывающе, презрительно. Поцеловала Ниса в щеку в ожидании смерти. И чем-то очень напомнила ему его дочь…

— Пора, — скорее для себя сказал Зельдхилл. Взгляд Гвенн стал удивлённым, но доверия в нем не прибавилось.

И щёлкнул пальцами. Обереги на ледяных фоморах, конечно, защищали от него, но если в них подмешать его же кровь…

Старательно сплетенная магом сеть, до поры до времени спрятанная под заклинаниями от него же, смыкается у горла каждого из ши-айс. Радоваться бы мести, да некогда.

— Царевна, моя жизнь в ваших руках. Вы примете мое служение? — тихо произнес Зельдхилл, преклоняя колено перед Гвенн.

Это было не совсем верно, но магия поддержала его в его странном, безумном поступке.

Жаль только, что ледяные фоморы изничтожились не все. Да и мало ли ещё ши всех сортов прилипло к князю Теплого моря и его приспешникам?

Достаточно много.

— Вам надо бежать, моя царевна, — продолжил Зельдхилл после ее кивка. — Спешите к хранилищу магии. Если Нис не благословит воду, погибнут все обитатели Океании.

— А вы?

— А мы с дядькой Скатом обеспечим вам достойный отход.

Всё-таки пару-тройку пешек, по ходу игры превратившихся в крупных фигур, всегда надо держать в рукаве.

Глава 16. Достойный финал

Океания побывала на грани разрушения, царевич и царь — на грани гибели, все ши-саа — на грани уничтожения, а Вейни узнала обо всем самой последней.

Светяшаяся от любви и беременности Гвенн горделиво рассказывала, как она смогла одолеть Дроуна и вытащить мужа из комнаты безумия, как Зельдхилл, каким-то образом оказавшийся в центре заговора, счел царевну достойной служения, помог, вместе со Скатом поддержал и не бросил до самого последнего момента, хотя истратил ну совершенно все силы! А когда их истратил, стянул со стены дух Балора Первого и Нуаду. Вот так просто взял и превратил мозаику в две неживые и крайне злые фигуры, разорвавших в клочья остатки заговорщиков.

А Вейни ничего не видела! Даже руку Дроуна — все, что осталось от рода князей Теплого моря.

Гвенн, которую поначалу приняли настороженно, сейчас боготворили все, от грозных воинов до последней ехидной мурены, и бывшая волчья принцесса купалась в этом океане тепла, принятия и обожания.

Вейни, как ее фрейлина, находилась рядом. Она очнулась много позже, чем вся околдованная, замороженная, а потом согретая новым светом Океания. Кто-то постарался, буркнула Гвенн, недовольная тем, что не увидела всей красоты хитрой паутины Зельдхилла.

Восстанавливать ничего не требовалось, помогать никому уже было не нужно, волноваться за раненых и то оказалось поздно. Княжна Сердитого океана, всего лишь еще одна спасенная чужими силами ши-саа, чувствовала себя последней сорной рыбешкой.

Единственное, что она сделала верно, так это загодя успела сообщить родителям об опасности, и Ледяная битва, закончившаяся окончательной победой фоморов, прошла при активном участии войск Сердитого океана. Если бы не вовремя прибывшие подкрепления, любых подвигов гвардии и пограничных войск могло бы не хватить в противостоянии с такими опасными противниками, как ши-айс.

Усугубляло уныние Вейни главным образом то, что хранитель равновесия, единственный и неповторимый, герой и злодей, виновник и спаситель, Зельдхилл, ее жемчужный маг, не желавший обладать ничем, но владевший ее сердцем, продолжал Вейни тщательно избегать.

Она пыталась поговорить с ним, подстерегая возле лаборатории, но он мастерски скрывался, не показываясь целыми днями или, наоборот, оттуда не вылезая. Вейни одно за другим посылала ему письма, которые так же одно за другим возвращались к ней в руки нераспечатанными. Не помогали даже записки, подсунутые под дверь, краска на стенах и сам Ваа, затолканный непосредственно в лабораторию через щель между косяком и створкой!

Она вовсе бы отчаялась, но прибывшая в столицу семья и оказавшийся у нее на поруках безымянный юный фомор успешно отвлекали Вейни от самых отчаянных мыслей и действий.

Царевна, успевшая по ходу совершить ещё несколько подвигов навроде заведения замершей много веков мельницы душ, отправилась в длительное путешествие. Без фрейлин, зато с довольным царевичем.

— Что, не хочет видеть тебя твой маг? — после очередной неудачной попытки уколол ее Бараккау, вечно появлявшийся как неблагой из Хрустального моря. И качнул металлическими рогами, ещё выше и больше прежних, обломанных.

Вейни слишком устала и не снизошла до ответа. Усталость была словно не её, что говорило о многом, поэтому разделять чужие-не-чужие проблемы было не в тягость. Жалко только, что она сглупила, запретив настырному фомору появляться в Сердитом море, а не просто приближаться к ней.

Лаунесс, получивший несколько новых шрамов в Ледяной битве, а сейчас тоже со всеми оказавшийся в столице, вовсе не оставлял сестру одну, раз за разом предлагая обсудить причины ее несчастного вида, а потом вместе поискать способы их устранения. Устранял всех и вся Лаунесс очень хорошо, и через какое-то время Вейни поддалась на убедительные уговоры…

* * *

Теперь, когда спокойствию Океании ничего не угрожало, мага тоже ничего особенно не беспокоило. Кроме разве ши-саа Вейни, ускользать от которой становилось все сложнее и сложнее. Она отчего-то искала встречи, хотя знала обо всех обстоятельствах жизни Зельдхилла, пусть и не омраченной теперь клятвой полного подчинения князьям Теплого моря. Более того, она совершенно отчётливо была связана семейными узами! Уж такое ни один маг не проглядит. Так о чем им ещё говорить…

К печали Зельдхилла, самого Дроуна не нашли ни живым ни мертвым, единственным подтверждением его смерти оставалась отрубленная рука. Правая рука, потеря которой, как и потеря головы или сердца, означало полное растворение огонька жизни в безбрежном океане.

Теплое море в знак скорби приспустило флаги, а Даргун от имени всего княжества в очередной раз принес извинения его морскому величеству, Айджиану, Балору Второму, и повторил клятву безусловной верности царской семье.

Верность была принята, извинения выслушаны благосклонно, однако с некоторыми нюансами. Теплое море почти волшебным образом оказалось лишено привилегии отправлять своих магов равно на Темный и Светлый совет, а также расширять или закрывать свои границы магическим образом. В первый же месяц население сильно поредело за счет потерявших разум от счастья, торопливо бежавших куда гребут плавники селки и бен варра, больше не обязанных оставаться там, где смешанные браки не одобряли пару тысячелетий и только фоморов считали истинными детьми моря. По всей видимости, в доброту нового князя Даргуна верили немногие, слишком привычные к старым порядкам Дарриена и Дуана. Тут уж зеркальная память обитателей океана сыграла не на руку новому князю.

В биении новой волны возвращения Зельдхилла в Теплое море никто не требовал, а потому маг оставался в Океании и медленно, спокойно восстанавливал силы. Силы, основательно подорванные, и душу, ещё более потрепанную. И никак не мог придти в себя.

Усталость навалилась на плечи, мысли терзали ночью и не давали покою днём.

Время плелось затянувшимся сном — тянулось и тянулось, будто Зельдхилл что-то забыл, смазывалось, скрадывая какие-то важные детали действительности, которые он никак не мог разглядеть. Тут бы пригодилось новое зрение Вейни, однако разобраться Зельдхилл хотел не настолько сильно, чтобы вновь приблизиться к излишне очаровательной и давно уже чужой княжне. Она же почему-то не торопилась к своему Бараккау, не спешила домой, оставаясь в свите отца и периодически появляясь где-то на приемах или прогулках со своим воинственным братом, прожигавшим в маге очередную дыру своим взглядом.

Зельдхилл отсиживался в своих покоях, по нескольку дней кряду исследовал тела ши-айс или народа ошира, как они сами себя называли. Силы восстанавливались медленнее, чем он привык, будто в наказание за что-то, хотя редкие поручения Гвенн он исполнял исправно, а прочих хозяев у него сейчас не имелось. Это приводило лишь к новым вопросам, а ответа на них не находилось. И если за русалку, ее славного ребенка и их чрезмерно активного, но очень преданного мужа и отца оставалось только радоваться, то иные свежие потери не давали собраться телу и духу.

Сердце, в наличии которого сам маг долго сомневался, тоскливо ныло памятью редких встреч с Вейни, огненным кораллом терзало из-за гибели лопорогого фомора, ставшего как-то неожиданно близким ему.

Многие, в том числе и он сам, теряли куда больше, Зельдхилл бы сам сказал это любому и повторял себе, однако легче не становилось.

Так или иначе, а вернуть себе дееспособность следовало как можно быстрее, поэтому Зельдхилл отмел брезгливость и пользовался безотказным способом темных магов. По счастью, тела ши-айс имелись в неограниченном количестве, и он немного нарочито поедал сердца поверженных. Царевна морщилась, убегала-уходила подальше, справляясь с повышенной чувствительностью беременной. Ската, напротив, ничего не брало, он только ухмылялся, словно признавая право мага быть таким, каким ему хочется или можется. С тех пор, как им пришлось сражаться вместе против общего врага, Скат стал общаться с Зельдхиллом еще чаще, и маг уже начал строить планы по развенчанию своего излишне посветлевшего в чужих глазах образа.

К исходу первого месяца Вейни наконец перестала мелькать в поле зрения Зельдхилла, но спокойствия ее исчезновение почему-то не прибавило. Наоборот, он сам стал оглядываться и разыскивать княжну в смутной тревоге.

Единственное, что радовало — смутная тревога не становилась явной, а защитников у Вейни и так имелось предостаточно, хотя бы тот же воинственный брат.

Но никакие увещевания разума не смогли вернуть Зельдхиллу потерянное спокойствие, и он уже собирался отринуть гордость и узнать, куда подевалась Вейни, когда к магу обратился сам Виннеган. Князь ворвался в покои мага, не предупредив о визите, который сразу становился очень деловым и частным, никаким не политическим.

— Скажите мне честно, Вейни у вас?! — ни приветствия, ни вежливых пожеланий, сразу к делу. — Где она?! — и хищно оглядел покои мага.

— Прошу простить, уважаемый князь, не понимаю ваших подозрений, — Зельдхилл вытер разом задрожавшие руки о полотенце и отошел от стола с новым экспериментом. — Я не видел вашу дочь уже больше месяца. Ваш вопрос звучал бы куда уместнее, если бы вы задали его своему старшему сыну, они, кажется, довольно много времени проводят вместе…

— Да я бы и спросил! — убитый горем отец с размаху упал на свободный стул. — Было бы у кого! Но Лаунесс тоже пропал!

Все привычные слова растворились в водах Океании.

— Как пропал? — Зельдхилл поморгал зрачками, щелкнул всеми зубами, но растерянность не прошла. — И Вейни пропала?

— Да я же о том и говорю! Затянулось их путешествие! — Виннеган горестно заломил руки, но ругаться с растерянным магом не стал. — Ох, крошка-потеряшка! Ну вот куда ты опять запропастилась! Я так надеялся, что в следующий раз ты будешь мотать нервы уже своему мужу!

Вопреки сердитым словам, князь Сердитого океана выглядел скорее расстроенным или отчаявшимся, почему Зельдхилл как-то неожиданно вспомнил, что их океан еще называется Странным.

— Я даже не знаю, насколько могу вмешиваться в ваши дела, но... Поискать могу. Только мне нужна какая-нибудь ее вещь, — Зельдхилл и сам упал на свободный стул, не выдержал. — А что значит «мужу»? У княжны ведь есть муж? Вейни, наверное, сейчас с Бараккау?

Виннеган поднял голову и поглядел на мага совсем уж странно.

— Бараккау я, конечно, спрашивал первым делом, что-то он опять к дочери интерес проявляет, даже обломанные рога не отбили охоту... Нет, правда, не соврала Вейни, понимаете вы все как-то очень по-своему, — покачался всем корпусом вперед-назад, принимая спорное решение. Затем вздохнул и вытащил из кармана жемчужный браслет. — Вот, возьмите, ее любимый, боялась затаскать или порвать, редко надевала, но всегда с собой носила. Как пара жемчужин потерялась, так и...

Браслет из серых, интересного, весьма знакомого оттенка жемчуга.

— Нет у Вейни мужа, Бараккау себя не оправдал давно, — Виннеган говорил об этом очень скучно, — Вейни сказала, что никогда его женой не станет, но и за любимого не вышла, она его еще ждет. Ждёт! Что, великий маг, все никак два и два сложить не можешь? Правильно говорят, мало ума — плохо, много — беда…

Второй раз Океания пошатнулась прямо под ногами, Зельдхиллу стало так нехорошо, как не было очень давно.

Какая же глупость несусветная, необъяснимая ничем, кроме него самого. Что до привязки рода, то он разберётся! Позже.

Радость подняла голову и тут же угасла. Он ошибся, князь не врал. Лишь бы эту ошибку можно было исправить!

— Разумеется, я ее найду, — Зельдхилл коротко кивнул.

— Разумеется, вы ее найдете, — Виннеган смотрел со смесью отчаяния и надежды. — Я был бы рад, если живой и невредимой!

Зельдхиллу стало окончательно плохо: неужели все настолько серьезно?

Он решил пренебречь более сложными способами, выбрал самый грубый, самый быстрый и самый рискованный.

И просто пошел, сминая время и пространство, к обладательнице серебристого браслета из подаренных им жемчужин...

Сегодня выдался день невероятных открытий или день возвращения Зельдхилла в привычную бездну отчаяния, сказать сложно. Зато просто описать происходящее: Дроун был жив. Вот отчего так давило на мага ощущением хозяйской воли, вот почему выздоровление шло медленно, вот какую именно деталь он упускал! Оторванная рука — это не весь Дроун. Князья Теплого моря всегда отличались невероятной живучестью и желанием кого-нибудь извести. Маг пытался продлить разговор, рассматривая связанную и очень сердитую Вейни, конец веревки за поясом Дроуна и сжатый в его руке медальон.

— Убей ее! — вновь приказал паршивец.

Сердце в очередной раз доказало Зельдхиллу, что оно у него есть и вот ради этой одной ши-саа, одной-единственной на всем морском свете, он готов пойти на все. Самое меньшее — это отдать свою жизнь.

Слова лишь оттягивали неизбежное, вернувшись к нему в своем обычном виде. Пока Дроун ничего не сделал княжне, следовало лишить его послушного исполнителя.

Холод магического кинжала коснулся груди.

Время словно бы застыло, запечатлеваясь единым мгновением, огромной многофигурной, подробной картиной, в которой застыла что-то очень важное кричащая Вейни, радостный Дроун, сам Зельдхилл и еще один фомор, появившийся словно бы из-под самого ила темной тенью.

Зельдхилл усилил давление, но рука не шла, клинок опирался на чужую магию, невесть каким образом свившую защитный кокон на его сердце. Магию знакомую и незнакомую. Зельдхилл слишком давно лишился этой защиты, но она тут же вспомнилась, словно бы и не минуло с десяток тысячелетий.

— Вейни? Как ты смогла?

Она легко и даже беззаботно качнула головой.

Сейчас его спасала магия его же рода, его семьи, которой у него не было и быть не могло.

Сердце дрогнуло, рука вслед за ним, камзол, рубашка и кожа разрезались наискосок.

— Да убей же ее!

Противиться воле зловредного княжича оказалось невозможно, а Зельдхилл использовал последнее, что у него было. Клинок вновь неотвратимо разворачивался в сторону Вейни. Та рванулась в попытке сорвать амулет, но Дроун отшвырнул ее от себя к дальним камням.

— Э... Минуточку! Никому из присутствующих эта ши-саа не нужна, так можно я ее себе заберу? — возник невесть как на горизонте ярко-синий Бараккау и ухмыльнулся для Зельдхилла. — Я умный, странного цвета маг, я знаю как пройти по магическому следу!

— Ты?! — усмехнулся Дроун. — Да кому ты нужен?

— Вам, морской царь, — поклонился в пол Бараккау. — Вверяю свою жизнь в вашу волю.

Все это было прекрасно тем, что снижало давление на мага. Особенно металлические рога, прекрасно экранирование магию Дроуна.

Всё это даже оправдывает предвидение Зельдхилла и никчемное существование Бараккау, но проблемы не решает.

Разум Зельдхилла метался, выискивая варианты вплоть до уничтожения куска морской суши, но Вейни...

Бараккау поддержал его мысли:

— Но Вейни... Вы ведь магу навредить хотите, а что может быть хуже того, что твоя любимая замужем за другим?

Вейни вздохнула, осторожно поднимаясь. Бараккау явно не понимал, с кем сейчас разговаривает и у кого просит добро на свадьбу.

Зельдхилл, пока было время, уже склонялся к банальной остановке сердца, просто и эффективно. Да, без приказа князя. И неблагой с ним, с посмертием.

Но Вейни, как защитить ее?

Что-то знакомое шевельнулось меж валунов и замерло серой тенью за княжичем.

— Что скажете, мой царь? — угодливо согнулся Бараккау.

— Это хорошо, это приятно, — ощерился княжич для Бараккау и развернулся в сторону Зельдхилла. — И всё-таки сначала мы убьем эту княжну, не пожелавшую преклонить колено перед законным царем, а потом растопим ледяной купол над ши-айс!

Это нарушение равновесия можно было использовать по-разному, радовало, что маг смог хотя бы дышать.

Княжич своими словами дал возможность Зельдхиллу творить магию. В данном случае снять защиту князя Теплого моря, назначившего себя князем Тьмы!

Дроун еще ничего не замечал и не видел, что руки, огромные, как лапы ши-айс, метнулись к его шее.

— Это вряд ли.

Быстрое движение, неприятный щелк, и обмякший Дроун с удивлением, застывшим на его лице, упал в ил.

Порой узел, который невозможно развязать, просто разрубают. Сколько бы ты ни прожил, а что-то новое познаешь всегда.

Вокруг запястья мертвого княжича поднялось облако серебристой магии. Зельдхилл успел увидеть, как прибывший фомор разрезает ее веревки, а потом упал сам, прибитый к воде расставанием с тысячелетним ярмом. На прощание мелким подарком судьбы стало то, что ярко-синий Бараккау разделил судьбу своего хозяина.

Сначала потемнело, а потом Зельдхилл видел все словно бы сверху и наконец-то мог не волноваться. Взгляд его обратился к столице, без труда преодолевая водяные толщи, оценил яркий свет воды, искр-душ, магии в колодце, поднялся к луне и вернулся к смутно знакомому месту.

Маг прислушался, хотя ушей в обычном смысле у него не было.

— Я в порядке! — воскликнула немного знакомая девушка.

— Это мне лекари скажут, тогда поверю, — ответил фомор с вывернутыми рогами и выпуклыми крупными глазами, неприятно напоминающий о ши-айс. — Лучше подумай, как сейчас переживают родители! Да и тот твой спаситель аж зарезать себя хотел!

— Зельдхилл! — девушка подскочила, но опять оказалась в руках громилы. — Да пусти, Лаунесс! Что с ним?

— Не дергайся, тогда пущу, — мрачное выражение, похоже, было привычным на некрасивом, но крайне приятном почему-то лице. — Сейчас отдышится и приползет.

Лаунесс обернулся куда-то, из-за его плеча показалась очаровательная встрепанная головка, и оба похожих лица опять стали обеспокоенными.

— Ну или не приползет. Кажись, все же задело, — громадный и похожий на ши-айс фомор быстро подхватился с места, в два шага оказался около чего-то серого. — А ну не смей помирать! А этот, — пнул он неподвижного синего красавца с блестящими и никому не нужными рогами, — и впрямь оказался полезен, не соврал твой маг, так время тянуть не всякий сможет. А чего он сдох-то, я вроде не убивал? Или убил и не заметил?

Зельдхилл увидел замах огромных кулаков, а потом в груди стало больно, легкие загорелись, его куда-то потащило… Маг закашлялся, почти целый, но оглушенный и, похоже, совершенно лишенный силы.

— Лаунесс, ты его добьешь! — встревоженный голосок Вейни прозвенел очень близко.

— Кхе, отпустите уже меня, — пробормотал кто-то странно, ломко и незнакомо.

Разум, сердце, равновесие — все кричало о том, что слишком много сделал Зельдхилл в своей жизни, слишком много зла накопил во время служения роду Теплого моря и наконец выполнил свой долг перед Океанией. Душа рвалась на отдых, в мир-под-водой, но тут его раз тряхнули, а отчаянный голос продолжал звать изо всех сил:

— Зельдхилл, вернись! Зельдхилл, ты мне нужен, очень нужен! Не смей умирать! Я вообще-то в любви призналась, чтобы вес оков уменьшить! И в родители тебя записала!

— Дома поговорим, душа моя, — бормотнул сердитый фомор, смутно похожий на Вейни. — Достоин ли этот заморыш моей сестры. Ладно, достоин, не реви только!

Маг разлепил веки, узрел опускающиеся к его груди кулаки и приготовился расстаться с жизнью. Руки замерли, тяжелый голос отвесил слова:

— А, таки очнулся. — Зельдхилла усадили с опорой на чужое плечо. — Только помирать опять не соберись, до столицы я тебя мигом домчу.

— Благодарю покорно, юноша, весьма признат-тха! — попытка Зельдхилла поступить вежливо и склонить голову закончилась поражением. Право же, целую вечность прожил грубияном, нечего и начинать. Но тут прозвучал нежный, взволнованный голос Вейни, что-то спрашивающей о его здоровье, и грубить расхотелось.

— Как он? — прозвучало ближе и более разборчиво.

— Оклемается, — ответил брат Вейни. — Кабы не ваши великосветские занудные беседы, я бы не успел. Чую-то я хорошо, бегаю быстро, но княжич этот уж больно далеко убег. Так что я тебе признателен, шурин!

Кашель Зельдхилла возобновился сам собой, а бледное лицо Вейни, показавшееся над широким плечом брата, залилось ярко-синим румянцем.

Тут, словно в ответ на мысли серого мага, все вокруг тоже посерело, а очнулся Зельдхилл определенно уже в Океании и спустя какое-то время.

День? Два? Три с половиной.

Все-таки определять пространство и время получалось прекрасно. Лежалось на губочном матрасе тоже в кои-то веки хорошо, мысли о неизбежной гибели Океании и о том, все ли он сделал, неожиданно не клевали мозг. Магам, принявшим решение пресечь свой морской путь, крайне трудно давалось возвращение, особенно магам в темной ипостаси. Слишком манило беспамятство и близкое перерождение. Зато мешал чей-то голос, который серый маг узнал бы из миллионов чужих голосов.

— Ох, Зельдхилл, ты ужасно меня взволновал! И Гвенн напугал! И Ниса! И Ваа! И... всех напугал! Больше никогда так не делай! Пообещай мне это немедленно! Не смей больше умирать никогда!

Зельдхилл разлепил веки, увидел Вейни и уже открыл было рот съязвить, что ничего он никому обещать не будет, тем более немедленно, но тут из-под локтя Вейни показалась знакомая физиономия с оттопыренными рогами.

Маг, не так давно переживший ментальную смерть, ощутил, как под ним вновь закачался мир. Потому что этого быть не могло, потому что это было бы слишком хорошо как для Океании, так и для него лично. Такого он точно не заслуживает! Однако заслуживает этот юный фомор.

Флайборн выглядел измученным и похудевшим, но определённо живым, что можно было смело считать чудом даже по меркам нынешних событий спасения морского мира.

— А где тот великий маг, с которым ты, мам, хотела меня познакомить? Зельдхилл, привет!

— Флайборн? — обрадовалась Вейни. — Ты вспомнил! — заобнимала его, счастливая, а потом развернула его к магу. — Вот же он! На его спасение я истратила все свои силы.

— Но я чётко ощущал вас семейной матроной...

— Потому что я назвала тебя мужем, когда его, — указала на Флайборна, — назвала сыном!

— Ши-саа Вейни! — вышло почему-то упрекающе.

— Не ругай ее, она спасла меня, — бухтел непонятного цвета мажонок, подозрительно серого. — Только я все забыл, но вот сейчас вспомнил, ну?

— А можно без ну? — не сдержался Зельдхилл и встал с постели под всеобщий смех.

Все-таки как много фоморов может поместиться в одних покоях!

Дядька Скат и Маунхайр, Лайхан и Ваа, Гвенн и Нис. И Флайборн с Вейни.

— Так ты обещаешь не умирать? — прошептала Вейни.

Маг равновесия огляделся. В окружении тех, кому стала неожиданно дорога его жизнь, в свете расставания с последним представителем рода Дуана, Зельдхилл готов был согласиться на что угодно.

— С превеликим удовольствием, ши-саа Очарование. С превеликим удовольствием!

ЭПИЛОГ

— Ши-саа Дотошность, ты же понимаешь, что надо сначала созвать совет... — вяло сопротивлялся Зельдхилл. Вяло, потому что Вейни переубеждалась с трудом и так же, как планктон активно-добрый, слышала в его словах лишь то, что хотела услышать. — Да и княже Даргун молчит, но это ещё не значит...

— Вот и пусть молчит, живее будет! Я ещё попомню ему эту привязку, хоть он в ней и не участвовал никаким плавником! Я не о том. Белые и черные маги обращаются к тебе, мой супруг? — подняв палец, спросила Вейни и продолжила, не дожидаясь ответа. — Обращаются! В самых сложных и противоречивых ситуациях!

— Это проистекает лишь потому, что Ее Белейшейство Банзеллина и Его Темнейшейство Блэклин благополучно перешли в мир-под-водой и теперь мутят ил именно там, — наставительно произнес Зельдхилл. — А поскольку в их смерти есть непосредственно моя вина, хоть и небольшая, — Вейни кашлянула, явно прикрывая смешок. — Да, именно что небольшая! Я должен компенсировать их отсутствие.

— Папа! — заорал малой ши-саа, укачиваемый Синдрелл, которая отошла больше чем на десять гребков от мага.

К сожалению, в данном случае отсутствие мага пока ничем не компенсировалось, кроме глубокого детского сна. К сожалению, не слишком длительного.

— Папа тут я! — сердито произнес Тейбёрн за спиной жены.

— Ты! — обрадовалась селки и сунула ему в руки крошку Тайлиуса.

Фиолетового и очень похожего на отца ши-саа, но упорно зовущего папой одного серого мага.

— Уважаемый ши-саа Зельдхилл, даже селки одобряют вашу кандидатуру, — соединив ладони, поклонилась Синдрелл. — Несмотря на то, что одну из них вы спасли, а другую когда-то съели, — не удержалась она от укола.

— Вот! — сунулся довольный Флайборн и покачал оттопыренными ушами и рогами.

Вейни материнским жестом пригладила вихор на его затылке, и уголки губ Зельдхилла поднялись против его воли. Это действие стало уже привычным, и хотя улыбаться магу было странно, временами получалось само собой.

Неожиданное пополнение семейства прибавило забот всем, но стоило Зельдхиллу вспомнить собственный дом в Теплом море, темный и пустой, как теперешние шумные хлопоты переставали казаться настолько ужасными.

После свадьбы, тихой по меркам Океании и по истовой просьбе мага, Вейни и Зельдхилл поселились в столице. Флайборн, как названный сын Вейни, и малютка Тайлиус — названный сын Зельдхилла, которого на первой же волне примчали из Теплого моря обрадованные родители. Маг был бы рад, если бы истинно влюбленная пара покинула его дом, но пока вредный малютка наблюдал за магом не в меру умными глазками и орал как раненый кашалот, стоило Зельдхиллу отойти из поля его зрения. Поэтому и бывшая Лиуста, и Тейбёрн выходили членами семьи и пока оставались близ мага. Родители регулярно навещали молодоженов, и братья жены, как Вейни, так и Лиусты. И родственники, и друзья родственников... И маги всех мастей!

Маунхайр почему-то перестал трястись от взгляда на Зельдхилла. Заползал Ваа, Нис с Гвенн заходили тоже слишком часто, обещался приехать старый осьминог...

А когда — разумеется, без стука! — в покои ворвались дядька Скат и селки Лайхан, принеся сине-зеленый свиток, обернутый золотой нитью, стало понятно, что покой Зельдхилла пропал навсегда. Слабая надежда на ссылку исчезла сама собой, слишком довольной, ну просто до тошноты, выглядела ещё одна влюбленная парочка.

Дядька Скат, не здороваясь, развернул свиток и начал важно:

— Царь морской Балор Второй, владетель четырех океанов и морей без числа, определяет действия ши-саа Зельдхилла во время Теплого бунта упреждающими, во время Ледяной битвы — героическими, а его самого отныне и до погашения вековечного пламени — неприкосновенным и принадлежащим только ему самому, — грозно выговорил дядька Скат и замолк, но свиток не свернул.

Тянул время, злил мага.

— А дальше?! — воскликнула Вейни. — Я знаю, что есть дальше!

— Что дальше? — не слишком довольно спросил Зельдхилл. — Мне кажется, этого более чем достаточно.

— Читай же! — дернула хвостом Лайхан, и Малгофвохейр, поведя бровью, согласился.

— Высшие маги, белые и темные, как и раньше, имеют полное право не звать мага равновесия на свои советы, но обязаны в течение года получить от него благословение на работу в морском царстве, или лишиться ее навечно. Отныне все привязки, во имя покоя Океании, во избежание злоупотребления и равновесия для будут лежать на Зельдхилле, хранящем равно тьму и свет. Подпись: Айджиан.

То-то маги так шустро забегали! Связать Зельдхилла с работой, это хитро. Конечно, у Балора Второго тут был свой интерес, особенно когда Зельдхилл отдал свое служение юной царевне Гвенн. Тут следовало подумать. Конечно, царь морской мог решить крайне по-разному, в любом спектре серого, но выбрал то, что выбрал. Однозначно обезопасив Океанию и царский род...

Мысли оборвались. Всё складывалось слишком хорошо для того, чтобы анализировать будущее.

— Я же говорил — ну! Хороший он, пусть и царь, — Флайборн чуть не подпрыгивал на месте, русалки дружно водили хвостами, Скат одобрительно прокручивал ус, а Вейни молча смотрела на мужа сияющими ярким серебром глазами.

— Я надеялся, владыка четырех океанов и морей без счета передумает. Это слишком для старого усталого мага. И для морского царства тоже, — сказал Зельдхилл, с трудом удерживая стон.

— Поспорим насчет старого и усталого?

— Не стоит, не стоит, ши-саа Несравненность, ты опять и несомненно выиграешь.

Серый маг, серебристая ши-саа и крайне подозрительный по магическому цвету Флайборн. Что уж говорить о прочих родственниках. Разве о зарождении нового рода...

Глаза подозрительно защипало.

— Скучать нам точно не придется, — прижалась к нему почувствовавшая что-то Вейни.

— Первую тысячу лет — обещаю, — одними губами и только для жены прошептал Зельдхилл.

— Пап, там какая-то беленькая пришла, — испортил момент Флайборн. — Интересная такая, ну... Вроде из белых ее, правда, изгнали...

— Чего желает эта беленькая? — спросила Вейни, положив пальцы на вздрогнувшее плечо мага.

— Желает посмотреть на зубы... Зубы нашего Зельдхилла, — недоуменно ответил Флайборн. — Говорит, вы ей обещали?

Зельдхилл тихо прошипел сквозь два ряда зубов:

— Обещал? Так пусть смотрит!

КОНЕЦ