Грани

Жизнь первая: Пролог

— Победа! — радостно возвестила Богиня войны. Она схватила бутылку вина и, не стесняясь, сделала большой глоток прямо из горлышка, а потом шлёпнула бутылку на столик так, что оставшиеся на деревянной доске шашки подпрыгнули. — Ты снова проиграл!

Бог вина как будто бы даже виновато улыбнулся.

— Вино ты делаешь отменное, — тем временем продолжала она, огладив пальцами цветочный узор на бутылке. — Но в шашки играешь просто отвратительно. Сколько веков с тобой играем — всё без толку, никак не научишься.

— Может быть, мне просто нравится смотреть на твои победы? — уязвлённо ответил Бог вина, пряча лицо за шёлковым веером.

— Я бы поверила в это, если бы ты хотя бы раз видел мой проигрыш, — фыркнула Богиня войны, беспечно откидываясь назад и растягиваясь на нагретой траве.

Яркие золотистые солнечные лучи просачивались сквозь кроны деревьев, бросая пятна света на землю. Воздух полнился ароматом цветущих персиков, переливчатым пением птиц и плеском Серебряного озера. Тёплый ветерок срывал в деревьев розоватые лепестки, и они, кружась, медленно опускались на землю. Один из них упал Богине на лицо, пощекотав нос. Она, поморщившись, смахнула наглый лепесток и тут же чихнула.

Богиня войны, заложив руки за голову, покосилась на Бога вина. Он сосредоточенно собирал шашки, раскладывая белые и чёрные по разным мешочкам. Зная, что его лучше не отвлекать от такого важного занятия, она вновь потянулась к бутылке. До чего же хорошее вино — только ради него стоит проделать огромный путь в несколько сотен ли!..

Солнечные блики весело играли на поверхности Серебряного озера — зеркала в мир смертных. Боги любили, устроившись под сенью персиковых деревьев, подсматривать за судьбами людей, не обременённых бессмертием.

Она поймала его задумчивый взгляд, устремлённый на озеро, и предложила:

— Хочешь понаблюдать за смертными?

Он отстранённо покачал головой.

— Они меня… разочаровали. — Бог вина повертел в руках гладкую чёрную шашку, напоминавшую маленький камешек идеальной формы. — Мне так нравились их истории! Они жили полной жизнью, отдавались чувствам без остатка, зная, что их век недолог… А что сейчас? Они стали такими скучными. У них на уме одна политика и богатства. Они даже свадьбы играют ради выгоды! Любовь умерла! — трагически возвестил он, бросая шашку в мешочек.

Богиня войны заливисто рассмеялась.

— Ты просто старый ворчун! Когда ты успел стать таким?

Бог вина взял бутылку, но она оказалась уже пустой. Он достал ещё одну и доверху наполнил небольшую чашу.

— Я не старый.

— Старый-старый, ещё какой.

Богиня войны вскочила на ноги и, подбежав к озеру, крикнула, азартно сверкнув глазами:

— Уверена, я смогу найти для тебя парочку интересных историй. Спорим, у меня получится?

Бог вина лишь тяжело вздохнул, отпивая вино.

Глава I: В последний путь

Облака были серые.

Затянув небо сплошной пеленой, они скрывали солнце от посторонних глаз с самого утра, и даже злой ветер, не утихавший со вчерашнего вечера, был не в силах их разогнать. Зато он принёс запах наступившей осени — в воздухе отчётливо слышались нотки сырой земли, прелой листвы и спелых яблок. Повисла торжественная тишина, которую не смели прерывать ни птицы, ни первый осенний ливень, ни ворчливый гром — лишь волны с тихим шёпотом омывали каменистый берег.

Отличный день для похорон.

И Лан не удержался и украдкой потёр замёрзший кончик носа. По всему остальному телу, укутанному в траурные одежды, разливалось приятное тепло — лишь лицо чувствительно отзывалось на изменившуюся погоду. И Лану, впрочем, нравилось ощущать этот лёгкий контраст, и, привычно заложив руки за спину, он равнодушно окинул взглядом собравшихся на берегу гостей, слушавших проникновенную речь главы семьи: одни тихо всхлипывали, утирая слёзы широкими рукавами плащей, другие с ничего не выражающими лицами смотрели в одну точку, третьи зябко ёжились, стоя на пронизывающем ветру, и их мысли явно больше занимала предстоящая поминальная трапеза, чем напутствие императрице Ле Нюйи.

По правде говоря, И Лан тоже не особо вслушивался, но по другой причине. В отличие от присутствующих, он прекрасно знал, что собирается сказать Юн Цимин: сам ведь писал для него речь, когда убитый горем глава семьи Юн и по совместительству правитель Великой Империи Хэ, безвылазно сидел в покоях в обнимку с любимым платьем почившей супруги.

Вдовец, хоть и справившись с первой стадией горя, всё равно выглядел так, словно на берегу скоро прибавится мертвецов, что заставляло всерьёз беспокоиться о судьбе Великой Хэ. Покойница же была настолько бледной, что сливалась с белоснежным саваном и казалась кучей снега, которую какой-то шутник навалил в погребальную лодку. Тело окружали ценные дары от родственников и друзей: красивая одежда, дорогие украшения, интересные книги, милые безделушки, а также вино и закуски — в общем, всё, что могло понадобиться человеку в следующей жизни.

И Лан уважал и чтил традиции, но не мог отделаться от предательской мысли, что это ужасное расточительство.

Речь, наконец, подошла к концу. Юн Цимин дрожащими пальцами нежно коснулся лица Ле Нюйи. Гости дружно отвели взгляды, позволяя Императору попрощаться с женой без посторонних глаз — интерес к личному и интимному предосудителен, и никто из собравшихся не желал давать поводов для сомнения в собственной нравственности. И Лан пристально рассматривал свои сапоги, будто видел их впервые в жизни. Маленькое пыльное пятнышко на носке заставило его досадливо поджать губы.

Пока И Лан размышлял, будет ли грубым нарушением этикета, если он наклонится, чтобы оттереть мозолившее глаза серое пятно, Юн Цимин нашёл в себе силы отпустить жену, и его неожиданно звучный для скорбящего человека голос разнёсся по берегу, заставив некоторых из гостей вздрогнуть:

— Светлого пути императрице Ле Нюйи. Да будет она счастлива в следующих жизнях.

— Светлого пути императрице Ле Нюйи! Да будет она счастлива в следующих жизнях! — нестройным хором подхватила толпа.

Император накрыл тело супруги тонкой тканью и коротко, почти незаметно махнул рукой. Четверо слуг подбежали к лодке, приподняли её над землёй и степенно понесли к воде. Юн Цимин, а вместе с ним и остальные неторопливо двинулись за ними.

Как были, в одежде, слуги вошли в реку и продолжали идти, пока не оказались по грудь в воде. Тогда они отпустили свою ношу. Лодка с телом, покачиваясь, медленно поплыла к горизонту.

И Лан взял церемониальный лук — тяжёлый, инкрустированный золотом и драгоценными камнями, изготовленный специально для подобных событий — и особую стрелу с намотанной у навершия тряпкой. Он поднёс наконечник к факелу, который держал один из слуг. Небрежно оттянув тетиву двумя пальцами, И Лан бегло прицелился. Лук тренькнул. Стрела вонзилась в борт. Щедро просмолённая лодка тут же вспыхнула. Взметнувшееся к небу пламя скрыло покойную Императрицу за огненной завесой.

Юн Цимин стоял и смотрел, как превратившаяся в огромный факел погребальная лодка уменьшалась, отплывая всё дальше и дальше. Никто из подданных не имел права покидать церемонию раньше Императора, а потому они почтительно стояли, ожидая, пока их правителю надоест прожигать взглядом горизонт. Белые развевающиеся одежды и налобные ленты плескались на ветру.

Лодка уже пропала из виду, а Юн Цимин продолжал стоять на месте, нервно сминая в пальцах широкий рукав мантии и подслеповато щурясь вдаль. Никто не смел выдать своё нетерпение ни вздохом, ни случайным шорохом ткани, ни малейшим движением.

У И Лана уже начали затекать ноги, когда Император всё-таки отвернулся от реки, посмотрел собравшихся и благодарно кивнул им, выражая признательность. Гости склонили головы в ответном жесте. Юн Цимин двинулся по направлению ко дворцу. За ним, согласно этикету, шла его родная дочь, потом — И Лан вместе со своим названным братом, Су Жэньмэем, после них — остальные родственники, друзья и знакомые. Теперь, когда официальная часть закончилась, они негромко перешёптывались. И Лан по привычке прислушивался — слухи и сплетни могут быть как полезными, так и опасными, и лишь беспросветные идиоты не считают их стоящими внимания.

— Думаешь, он справится? Уверен, Ань найдут возможность этим воспользоваться...

— Сейчас они наши главные конкуренты... Ань Бэй хитёр, от него точно ничего хорошего жать не стоит, да и Ань Циу хороша: редко встретишь такую холодную расчётливую женщину... Если они объявят сбор Совета на своей территории, Юн потеряют преимущество… Юн Цимину стоит поторопиться. Надеюсь, скорбь не затмила его разум, и он ещё помнит о своих обязанностях.

— У него есть Су Жэньмэй и И Лан. С ними Великая Хэ в надёжных руках.

И Лан улыбнулся краешком губ.

— Они талантливы, не спорю, однако никто из них не является наследником. Они не могут вести дела от имени Императора.

Улыбка погасла.

— А Юн Линси? Она его единственная дочь.

— Юн Цимин не готовил её как наследницу, и все это знают. Её никто даже слушать не станет!

— Тогда остаётся надеяться только на благоразумие Юн Цимина. И всё-таки жалко… Ле Нюйи была очень достойной женщиной.

— Ей повезло. Они с Императором любили друг друга… А вот моя племянница…

Незавидная судьба чужих племянниц И Лана мало волновала, и он, потеряв интерес к этому разговору, сосредоточился на соседнем.

— Слышал? Старуха Цинь организовала смотрины, но Цинь Хэйли со скандалом разогнала всех женихов, даже не взглянув на них. Вот потеха!

— А у главы семьи есть характер!

— Характер — это, конечно, хорошо, но ей бы голову на плечах иметь. Думаете, эти выходки помогут ей удержать Циньхэ? Да после смерти её отца все дворяне в глаза ей улыбаются, а сами спят и видят как бы наречь область своим именем [В Великой Империи Хэ названия областей образуются по принципу [фамилия правящей в регионе семьи + суффикс -хэ] - прим. автора]!

— У неё хватит решимости казнить неверных.

— И скольких она сможет казнить, пока остальные не поднимут бунт? Если начнётся междоусобица, Ань Бэй использует это в свою пользу. Да и Чан Сюэ…

— Чан Сюэ? Он только и может, что игнорировать собрания Совета. Время императоров Чан давно прошло. Вот в былые времена…

И Лан был слишком молод, чтобы предаваться ностальгии по прошлому вместе со стариками, и потому он вновь переключил внимание. Ни о чём сверхъестественном в толпе не общались: гости, прибывшие из разных уголков империи, в основном обменивались последними новостями, предавались воспоминаниям или поминали покойную Императрицу исключительно добрыми словами, что, надо сказать, было большой редкостью: мало кто имел столь безупречную репутацию при жизни (даже И Лан не мог припомнить о Ле Нюйи ничего, достойного осуждения, — а ведь за ним закрепилась слава злопамятного человека!)

Когда траурная процессия вошла во дворец и добралась до приёмного обеденного зала, Юн Цимин остановился и, повернувшись к следовавшим за ним людям, произнёс положенное традицией приглашение:

— Прошу вас разделить с нами скромную трапезу в память об императрице Ле Нюйи и облегчить нашу скорбь.

Толпа молча поклонилась, принимая приглашение. Двери распахнулись, явив внутреннее убранство зала. Вдоль стен тянулись вереницей низкие столики с мягкими подушками в качестве сидений. Напротив входа, во главе, возвышалась поминальная табличка, вокруг которой стояли блюда с подношениями: любимыми фруктами и сладостями Императрицы.

Тут же подскочили слуги, помогая хозяевам и гостям занять нужные места. И Лан, нацепив на лицо лёгкую вежливую полуулыбку, зорко следил за каждым, готовый к любому непредвиденному обстоятельству. Господину Во кажется, что слуга вёл себя непочтительно? Ах, просим прощения, конечно, мы его заменим. Госпожа Чжоу жалуется на духоту? Сейчас кто-нибудь откроет окно. Господин Цай возмущён, что его посадили так далеко от императорской семьи? В таком случае, И Лан будет рад уступить своё место, прямо напротив самого Императора… Нет, господин Цай уже передумал?..

Спустя бессчётное количество просьб, жалоб и претензий, гости в конце концов расселись. И Лан перевёл дух и, не теряя благожелательного выражения лица, последним занял отведённый ему столик. Сев и расправив складки на одежде, в воцарившейся на миг тишине ровным, хорошо поставленным голосом объявил:

— Император пригласил вас в этот зал в память о мудрой, добродетельной и благонравной императрице Ле Нюйи, Свету Юнхэ, чья почтительность, вежливость и скромность являются великим примером всем будущим императрицам. Пока же её душа окончательно не покинула наш бренный мир, дадим ей в последний раз насладиться пиршеством в её честь.

Согласно традициям, первым должно потчевать умершего — и эта обязанность ложилась на плечи близким членам семьи. Юн Цимин выступил вперёд. Опустившись на колени — лишь перед мёртвыми правителю было не зазорно преклонить колена, — он взял в ладони наполненную вином чашу, поданную слугой, и широким жестом пролил её содержимое перед поминальной табличкой. Вино заструилось по полу, затекая в щели между досками и наполняя зал своим ароматом. Император низко поклонился и уступил место своей дочери. Юн Линси точь-в-точь повторила действия отца.

Последнее подношение Императрице совершил Су Жэньмэй. Когда названный брат вернулся за стол, И Лан двумя руками высоко поднял свою чашу, краем глаза отмечая, что остальные гости последовали его примеру. Глядя строго на табличку, он торжественно произнёс:

— Эту чашу вина мы посвящаем тебе, Свет Юнхэ, императрица Ле Нюйи! — и одним глотком осушил чашу, скрыв лицо за рукавом мантии.

Все необходимые ритуалы были соблюдены, и слуги, как по сигналу, внесли в зал блюда. Через полчаса торжественно-траурная атмосфера постепенно начала сходить на нет. Тосты в честь Ле Нюйи сначала сменились на «долгих лет Императору» и «за процветание Великой Империи Хэ», а потом и вовсе скатились в пошлости вроде «за любовь», «за счастье» и «за прекрасных женщин и благородных мужей».

Император почти не ел, зато пил за двоих — правда, в отличие от гостей, с каждой чашей он становился всё мрачнее и мрачнее. Су Жэньмэй без особого аппетита ковырялся в салате, а Юн Линси, не выдержав балагана, в который превратились поминки, вообще покинула зал.

И Лан же неспешно обедал, не забывая приглядывать за гостями, дабы в случае необходимости напомнить им о благопристойности. К вину он почти не притрагивался: сегодняшнее мероприятие было от и до спланировано и организовано им, а это значило, что ему его и заканчивать: провожать гостей, проследить за уборкой зала, отнести поминальную табличку в семейную усыпальницу Юн — он просто не мог позволить себе хмельную голову.

Несмотря на то, что и И Лан, и Су Жэньмэй — оба считались приёмными сыновьями Юн Цимина, отношения с покойной Императрицей у них были разные: если Су Жэньмэй попал в семью неразумным двухлетним ребёнком и о своих настоящих родителях не помнил ровным счётом ничего, то И Лану к этому времени уже исполнилось шесть, и Ле Нюйи не смогла вытеснить из его сердца образ родной матери, а потому он воспринимал её исключительно как воспитательницу и наставницу и в общении с ней соблюдал необходимую дистанцию. Впрочем, она и сама не настаивала на сближении: ей вполне хватало заботы о Су Жэньмэе и собственной дочери.

Император же, наоборот, долгое время уделял больше внимания И Лану: давал книги по истории, рассказывал об основах политики и управления, обучал боевым искусствам, играл с ним шашки, разучивал мелодии для цина… Начиная с тринадцати лет, И Лан уже помогал Юн Цимину в государственных делах, сначала просто присутствуя на советах и выполняя мелкие поручения, а позже на равных с министрами принимая участие в обсуждениях по актуальным вопросам и беря под свою ответственность решение некритических политических задач.

И Лан называл Юн Цимина отцом, но в этом всё же было куда больше глубокого уважения и почтительности, чем сыновьей любви.

Окончательно превратить поминки в праздник жизни не давало отсутствие музыки, но гостей, за один день прикончивших месячный запас вина, это не остановило. Кто-то затянул известную песню, другие подхватили. Видя, как нахмурился Император, И Лан уже собирался указать на недопустимость подобного поведения — если гостей не осадить, они не постесняются перейти к частушкам, — но тут раздался истошный крик:

— Лекаря, скорее позовите лекаря! Госпожа… госпоже плохо!

Песня резко оборвалась (И Лан, не терпевший незавершённых дел, мысленно допел последний куплет). Гости столпились вокруг одного из столиков. На своих местах остались лишь Император да Су Жэньмэй. Зал наполнился обеспокоенно-боязливым шепотком: вино повысило впечатлительность собравшихся, и теперь они упоённо искали в случившемся дурные знаки.

Когда И Лан наконец-то смог протиснуться сквозь толпу, возле госпожи Чжоу, жаловавшейся на духоту в начале торжества, уже сидела служанка дворцового лекаря Бо Мина, сосредоточенно измеряя женщине пульс. Сам лекарь редко вылезал из своего кабинета, предпочитая отправлять по поручениям Сюань Ли — И Лан часто видел, как она отправлялась за травами, готовила лекарства, сверяясь с рецептами, разносила снадобья больным.

— Что случилось? — он опустился рядом. Сюань Ли долгое время провела рядом с лекарем и потому неплохо разбиралась в медицине. И Лану несколько раз приходилось быть свидетелем её работы, и он знал, что может доверять её суждениям.

— Ничего серьёзного. Госпожа просто переутомилась. К тому же, ей не стояло налегать на вино. Ей просто нужен отдых. С кем она прибыла? Пусть отнесут её в гостевые покои, а я на всякий случай сделаю для неё укрепляющий отвар.

И Лан поискал глазами мужа госпожи Чжоу, пытаясь припомнить, как он выглядел. Однако мужчина обнаружил себя сам, взволнованно поинтересовавшись:

— Что с моей супругой? Это серьёзно? Она поправится?

Гости притихли, ожидая ответа. И Лан без спешки выпрямился и повернулся к господину Чжоу, не забывая наметить на лице располагающую улыбку — так, чтобы не выглядеть надменным, но не показаться насмешливым.

— Не беспокойтесь. С госпожой всё будет в порядке. Помогите ей добраться до покоев. Слуга покажет вам дорогу.

— Д-да, конечно, хорошо.

Господин Чжоу бережно поднял супругу на руки и в сопровождении одной из служанок покинул зал. Сюань Ли, коротко поклонившись, ушла вслед за ними. Прочие гости рассаживаться не спешили, и И Лан понял, что настал отличный момент для завершения поминок.

Кажется, они искали знаки свыше?

— Думаю, — после беглого обдумывания сообщил он, — этим происшествием Императрица хотела дать нам понять, что уже устала от пиршества и готова отправиться на покой. Уважим же её волю. — И Лан церемонно поклонился табличке.

— Уважим же её волю! — повторили гости и его слова, и его движение.

И последний штрих — глубокий поклон хозяину дома, чьей милостью они собрались здесь.

— Благодарим Императора, что позволил нам сопроводить Императрицу в последний путь!

Торопиться ни в коем случае нельзя: поднять голову можно только с разрешения, а потому они все застыли в одной позе, ожидая слов Юн Цимина.

— Встаньте, — его тон был столь спокойным и обычным, словно это не он пил, не закусывая. И Лан посмотрел на Императора — от правителя Великой Империи Хэ веяло пугающим величием и достоинством главы государства. Казалось, что ни один из собравшихся в этом зале не был достоин даже дышать одним воздухом с Юн Цимином.

Больше всего на свете И Лан не любил неожиданностей: их невозможно контролировать. Они ломали самые хитроумные планы, сводили на нет любую тщательную подготовку и вели к совершенно непредсказуемым исходам.

Но шестое чувство подсказывало, что именно неожиданность сейчас и произойдёт.

Со всем, конечно, можно справиться. Главное — не растеряться в первые секунды, сохранить спокойствие, думать и действовать быстро. И Лан понял это на собственном опыте и теперь к каждой стоящей перед ним задаче подходил с педантичной скрупулёзностью — но уберечься от всего невозможно, и время от времени непредвиденные ситуации всё же возникали.

Как, например, сейчас.

— Дорогие главы семей, друзья, моя семья, — Император окинул взглядом замерших в ожидании людей, — вы прибыли со всех уголков империи, чтобы почтить память дражайшей супруги Ле Нюйи. Благодарим вас. Но любое торжество рано или поздно заканчивается, и приходит пора возвращаться домой. Мы не смеем вас задерживать — отправляйтесь в свои города. Отправляйтесь и разнесите нашу волю. Мы, Император Великой Империи Хэ из семьи Юн, объявляем, что по прошествии недельного траура состоится Фестиваль полной луны и день Фестиваля станет днём ежегодного дворянского Совета!

И Лану ничего не оставалось, кроме как поклониться, принимая волю Императора, и стиснуть зубы, чтобы ни одна недостойная мысль не смогла слететь с языка.

Глава II: Долг за спасённую жизнь

И Лан усталый и разбитый вернулся в покои только под утро, когда на горизонте показались первые солнечные лучи, робко проглядывавшие сквозь сгустившиеся тучи, предвестниц близкого дождя. Вожделенная тишина окутала со всех сторон, баюкая и усыпляя. Кровать манила в свои объятия, призывая предаться греху безбожно долгого и беспробудного сна, но И Лан не поддался на её провокации и сел за письменный стол. Пользуясь тем, что он один и никто его не видит, он с наслаждением вытянул ноги, нарушая все мыслимые правила этикета и морали.

Траур мог длиться месяцами, но самая строгая его часть, когда запрещалось не только устраивать празднества, но и нести службу, длилась неделю. Конец траура по императрице Ле Нюйи приходился как раз на Фестиваль полной луны. А значит, начинать подготовку нужно было уже сейчас — и раз Юн Цимин временно недееспособен, И Лану вновь придётся взять все организационные хлопоты на себя.

Ещё этот Совет…

Великая Империя Хэ была поделена на четыре области: Циньхэ, Аньхэ, Чанхэ и Юнхэ, — и испокон веков власть над государством передавалась не только от правителя к наследнику, но и могла переходить от одной дворянской семьи к другой. На титул Императора могли претендовать семьи, стоящие во главе областей. Ежегодно проводился дворянский Совет, где знать со всей империи обсуждала важные вопросы. В том числе — устраивает ли их нынешняя правящая семья.

Обычно действующий Император отправлял особые приглашения главам остальных областей, а они, в свою очередь, уведомляли о мероприятии своих вассалов. Юн Цимин же сделал всё наоборот, что, бесспорно, являлось проявлением высшей степени пренебрежения к главам Циньхэ, Аньхэ и Чанхэ. Где это видано, чтобы мелкие дворяне извещали сюзеренов о готовящемся Совете?

Вот уже семнадцать лет трон принадлежал семье Юн, и всё это время благоразумие и могущество Юн Цимина не вызывали сомнений, однако, видя, как его подкосила смерть любимой женщины, дворяне Юнхэ впервые забеспокоились. Ведь если их Императора признают непригодным на ближайшем Совете, то титул правящей семьи уйдёт к другим, Юнхэ потеряет статус столицы, а вся местная знать лишится ряда привилегий.

Юн Цимин всегда славился умением чувствовать настроение подданых и к тому же наверняка тоже слышал, о чём шептались в толпе по пути во дворец. Своим объявлением он выразил презрение к этим слухам, дал понять, что кончина супруги не сломила его и гнев остальных семей ему не страшен, чем заслужил уважение всех этих мелких дворян, обожающих сплетни, и получил поддержку большинства, а значит, его власти ещё целый год ничего не угрожает. И всё же…

Всё же главы областей не забудут этого оскорбления. Семья Ань так точно — учитывая, что он, вероятно, разрушил их планы: созвать Совет могли и главы неправящих областей. Обычно это происходило, когда правитель империи больше не вызывал доверия или попросту не имел возможности вести государственные дела — например, в дни траура. И если бы Ань стали инициаторами Совета, они бы получили преимущество на выборах, но Юн Цимин их опередил.

Как говорится, переиграл и уничтожил.

Но приглашения всё равно написать стоит. И лучше начать сейчас, чтобы отправить их как можно скорее: тогда можно будет свалить всю вину на нерасторопную почту… Никто не поверит, конечно, но и не сможет в открытую обвинить императорский двор в намеренном пренебрежении.

Кажется, выспаться на ближайшей неделе у И Лана не получится.

***

Сюань Ли бесшумно прикрыла дверь и застыла у входа, украдкой переводя дух. Стараясь издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить Сы Фэй, она прокралась к своей постели. Однако предосторожность оказалась излишней: подруга резко села на лежанке и, скрестив руки на груди, недовольно поинтересовалась:

— Ты знаешь, который час? Уже скоро вставать, а ты даже не ложилась!

— Ничего страшного. Всё равно спать не хочется. Что толку ворочаться с боку на бок? Лишь себя изводить.

Вообще-то Сюань Ли с ног валилась от усталости, но если она признается в этом Сы Фэй, та до конца жизни будет донимать её упрёками. Нет уж, лучше минута героического позёрства, чем постоянное «а я ж тебе говорила!»

— Где ты хоть была? — уже более миролюбиво поинтересовалась подруга. Сюань Ли восприняла это как добрый знак, что её уловка удалась, и принялась готовиться ко сну: вынуть простую деревянную заколку из волос, скинуть верхнюю мантию, умыть лицо остывшей водой…

— Гуляла.

Сы Фэй хихикнула:

— Гуляла? А может, ты снова пренебрегла сном ради того самого человека?

Их постели располагались совсем рядом, и Сюань Ли сердито пихнула локтем развеселившуюся подругу.

Сы Фэй была исключительно проницательной. Сюань Ли могла скрыть свои чувства от кого угодно, но только не от неё.

— Он всё ещё не знает?

Сюань Ли ничего не сказала, но Сы Фэй не была бы Сы Фэй, если бы не могла правильно растолковать даже отсутствие ответа. Подруга часто повторяла: «У тебя, А-Ли, шестнадцать видов молчания, и только я понимаю, что значит каждый из них».

— Эх, не понимаю я тебя! — вздохнула Сы Фэй. — Если бы мне кто-то понравился, да ещё так сильно, чтобы всю ночь не спать ради него, я бы давно призналась! Чего мучить себя?

Сюань Ли только улыбнулась. Подруга говорила это далеко не в первый раз, но ведь ему прочат должность Советника при дворе. Разве простая служанка стоит его внимания? Она может претендовать в лучшем случае на место наложницы. Жена же ему по статусу другая положена, из знати.

Пусть лучше она всю жизнь будет незримой тенью следовать за ним, посвятит себя ему, встанет на его сторону, даже если весь мир будет против него — и, возможно, так ей удастся хотя бы выплатить долг за спасение жизни.

***

Мяо Ню с присущим ей изяществом разлила чай и придвинула одну из чашек сидящей напротив Сюань Инь. Одинаково отточенными движениями обе женщины пригубили напиток. Сюань Ли, притаившись за дверьми, наблюдала за ними сквозь щель между неплотно прикрытыми створками.

— Твоя дочь очень способная, А-Инь, — сказала, наконец, Мяо Ню. Её алые губы тронула улыбка. — Я видела, как она танцует. Пожалуй, лучше всех в нашем Доме. Ты отлично её обучила.

Сюань Ли надулась от гордости. Она не видела лица матери, но была уверена, что та тоже радуется успехам дочери.

Длинные золотые серьги Сюань Инь слегка качнулись — она кивнула, принимая похвалу наставницы.

— Благодарю, госпожа.

— Она уже притягивает взгляды, — продолжала Мяо Ню. — Уверена, она станет жемчужиной нашего Дома.

— Что… что вы имеете в виду? — тон матери изменился: в нём проскользнуло беспокойство.

— Не прикидывайся, А-Инь. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — она снова сделала глоток чая. — Один богатый клиент заинтересовался Сяо Ли.

— Но ей всего пятнадцать! — воскликнула мать, звучно опуская чашку на стол. Чай плеснулся через край, попав на руку Мяо Ню. Женщина поморщилась и тряхнула кистью, смахивая капли.

— Ей уже пятнадцать, — поправила она. — Кроме того, он заплатит за неё трижды: за её юность, за её невинность и за… особые услуги.

У Сюань Ли потемнело в глазах.

— Особые услуги? — Сюань Инь вскочила. — Она хоть переживёт эту ночь?!

Мяо Ню не дрогнула. Она поставила на стол опустевшую чашку и вновь наполнила её.

— А-Инь, сядь.

Мать опустилась обратно, дрожа от гнева.

— Сама подумай: какие ещё у неё могут быть варианты? — Мяо Ню налила чаю собеседнице. — Она родилась в борделе. Её будущее было предопределено. Или ты, — женщина усмехнулась, — надеялась выдать её замуж за какого-нибудь знатного богатея? Или ты надеешься, что её отец чудесным образом узнает о существовании дочери и заберёт её в лучшую жизнь? Да ты хоть имя его знаешь?

— Я думала… я думала… — Сюань Ли никогда ещё не приходилось видеть мать такой растерянной. — Она может остаться здесь в качестве моей служанки…

— Твоей служанки? А-Инь, мне напомнить, сколько тебе лет? Клиенты всё реже предпочитают тебя, и очень скоро твой доход не сможет покрыть расходы на содержание тебя и твоей дочери.

— И всё равно я не согласна, — тихо, но твёрдо ответила Сюань Инь.

— Меня не волнует твоё согласие, — рассердилась Мяо Ню. — У тебя нет власти в Доме! Я лишь по доброте душевной решила уведомить тебя, раз уж ты её мать, а ты ещё смеешь возражать!

— Она не станет одной из вас!

— Одной из нас. Или ты уже забыла, Сюань Инь, кто приютил тебя, когда ты подыхала от голода на улицах Яньпина? Кто дал тебе крышу над головой? Кто обеспечил всем? Жизнь твоей дочери принадлежит Дому огненного цветка. Как и твоя.

— Не позволю!

— А-Инь! Не забывайся!

Дальнейшую перепалку Сюань Ли не слышала: стрелой выскочив из Дома огненного цветка, она спряталась на заднем дворе. Размазывая слёзы по лицу, девочка сидела на берегу лотосового пруда. Красивые нежно-розовые цветы сочувственно дрожали на ветру.

— Вот ты где, Сяо Ли.

Сюань Ли резко обернулась. Мяо Ню вышла из-за кустов и присела рядом, поставив на землю деревянный поднос с чайным сервизом. Достав из рукава мантии шёлковый платок, она ласково провела им по лицу девочки. Сюань Ли дёрнулась и отшатнулась, как от огня.

— Женщинам нельзя плакать, — нравоучительно сказала Мяо Ню. — Слёзы испортят даже самое красивое лицо.

— Вы… вы решили продать меня, — Сюань Ли хлюпнула носом.

— Мы все через это прошли. Кто-то раньше, кто-то позже, — женщина пожала плечами. — К тому же, не все мужчины приходят ради этого. Чаще всего им просто нужно общество хорошенькой образованной женщины.

— Я не хочу…

— Сяо Ли, ты уже взрослая. Давай выпьем чаю и всё обсудим, м? Согласна?

Сюань Ли кивнула, принимая чашку с ароматным напитком из рук Мяо Ню. Сделав маленький глоток, она почувствовала, как кружится голова. Лотосовый пруд перед глазами поплыл, размываясь в одно абстрактное пятно. Чашка выпала из ослабевших пальцев. Недопитый чай разлился по земле. Наступила темнота…

…Очнулась Сюань Ли уже в покоях, ей неизвестных. Она лежала на широкой кровати. Новое шёлковое платье мягко скользило по телу. Босые ноги неприятно щекотал холодок. Девочка приподнялась на локтях и огляделась. В комнате неярко горели свечи, лишь слегка разгоняя тьму. Стоял удушающий запах благовоний.

Скрипнула дверь. Сквозь полупрозрачные занавеси Сюань Ли увидела мужской силуэт. Он подходил всё ближе и ближе… Она судорожно сжала пальцами подол платья. Мужчина отодвинул полог.

Даже будь он первым красавцем в мире, он всё равно показался бы Сюань Ли отвратительным.

Он сел на кровать, придвинулся ближе. Сюань Ли сжалась в комок, желая очутиться как можно дальше. Мужчина цепко ухватил её за подбородок и приподнял голову, опьяневшими глазами всматриваясь в её лицо.

— Ты будешь вырываться и звать на помощь… — прохрипел он. От него исходил резкий запах вина. Сюань Ли задрожала. — Не стесняйся. Люблю строптивых.

Мужчина внезапно навалился на неё сверху, прижав к простыням. Сюань Ли жалобно пискнула и забилась, пытаясь его оттолкнуть, но он был неподъёмно тяжёлым. Его губы коснулись щеки. Жар чужого дыхания опалил шею. Сюань Ли зажмурилась.

«Это просто сон, просто ночной кошмар».

Внезапно тяжесть, приковывавшая Сюань Ли к кровати, исчезла. Она распахнула глаза и увидела мать, сцепившуюся с мужчиной.

— Мама!

— Сяо Ли, беги! — крикнула Сюань Инь.

Сюань Ли соскочила с кровати, но не решалась сделать ни шагу. Что делать? Правда бежать? Или остаться и помочь? Девочка затопталась на месте, беспомощно глядя на мать.

Какой бы талантливой ни была Сюань Инь, она оставалась всего лишь куртизанкой и до мастера боевых искусств ей было далеко. Когда мужчина со всей силы оттолкнул ей, она отлетела в сторону, ударившись виском об угол стола, со стоном упала и затихла. По прекрасному лицу побежала струйка крови.

Это зрелище отрезвило Сюань Ли. Она, круто развернувшись, выбежала из комнаты. Мужчина с криком «держите её!» рванулся за ней. Девочка кубарем скатилась с лестницы и ринулась к выходу, распугивая клиентов и несостоявшихся коллег.

Откуда-то высочила Мяо Ню, но Сюань Ли ловко вывернулась из её цепких пальцев и, преодолев дверь, очутилась на улице. Не останавливаясь, она кинулась направо, в сторону городских ворот. Топот погони не стихал.

— Стой, паршивка!

Каменная дорога до крови ранила нежные ступни, но боль только подстёгивала. Сюань Ли обернулась, чтобы оценить свои шансы на спасение, и тут же врезалась в какого-то юношу. Он придержал её, не давая упасть.

— Осторожнее, юная барышня.

— Простите, господин, простите!

Она собиралась продолжить побег, но тут её плечо крепко сжали чьи-то пальцы. Сюань Ли вскрикнула.

— Попалась!

— Пустите! — она вцепилась в его руку, пытаясь отодрать её от своего плеча.

Юноша, до этого только наблюдавший за развернувшейся перед ним сценой, неожиданно ударил мужчину по руке, и тот, охнув, отпустил девочку. Сюань Ли тут же юркнула за своего спасителя, поправляя расползшееся платье, и увидела, что в левой руке, заведённой за спину, юноша сжимал длинный меч в изящных, явно дорогих, ножнах.

— Ты! — завопил мужчина. — Не стой у меня на пути! Отдай мне девчонку!

— Кажется, юная барышня не желает с вами идти.

— Не твоё собачье дело! — окрысился мужчина в ответ. — С какой стати ты вмешиваешься?! Я уже заплатил за неё!

— Он тебя обижает? — юноша, не обращая внимания на брызжущего слюной мужчину, повернулся к Сюань Ли. У него было приятное, располагающее к себе лицо, ещё по-детски кругловатое, украшенное четырьмя родинками: одна на щеке, другая на подбородке, третья виднелась на скуле, а четвёртая притаилась на шее. В тёмных глазах плескалась уверенность. Тонкие губы едва тронуты успокаивающей улыбкой.

С того момента для Сюань Ли не существовало других людей.

— Он… он убил мою маму. Я не хочу… с ним.

Юноша ничего не ответил, лишь задумчиво кивнул.

— Парень, уйди с дороги, пока прошу по-хорошему! — рыкнул мужчина, выразительно потрясая клинком в ножнах. Вокруг уже начала собираться толпа зевак, предвкушающих потешное зрелище.

«Не уходи, пожалуйста, не уходи!» — молила Сюань Ли.

— А если не уйду?

— Тогда пеняй на себя!

И мужчина обнажил меч и тут же кинулся в атаку. Юноша встретил удар своим оружием. Клинки скрестились, зазвенев. Толпа отхлынула, прижавшись к стенам домов: никому не хотелось случайно попасть под удар.

— Закрой глаза, — бросил юноша за спину. Сюань Ли послушалась.

Противники обменялись несколькими быстрыми ударами. Сюань Ли ничего не видела, но слышала, как яростно сталь вгрызалась в сталь.

А затем — пробирающий до дрожи звук пронзённой плоти.

Девочка не выдержала и открыла глаза. В этот момент юноша рывком вытащил меч из тела противника. На камни брызнула кровь. Мужчина рухнул на землю. Клинок со звонок выпал из его ослабевших рук.

— Молодой господин! — раздался знакомый голос. — Что же вы наделали! — Мяо Ню выступила вперёд. — Вы убили такого знатного человека! И ради кого? Ради неблагодарной куртизанки, укусившей руку, что её кормила?

— Госпожа, справедливости ради, он первый напал, — юноша с равнодушным спокойствием протёр лезвие и бросил окровавленный платок на землю. — И любой из этих людей может это подтвердить. — В толпе раздались согласные возгласы. — Что же мне оставалось делать? Смиренно позволить себя убить? Или, может, стоило самому заколоть себя?

Со стороны зевак послышались смешки: наблюдатели явно симпатизировали смелому юноше, а не хозяйке борделя и тем более не убитому. Мяо Ню метнула на них злобный взгляд.

— Нет, конечно, что вы! Но девушка, стоящая за вами, принадлежит Дому огненного цветка. Позвольте мне забрать её.

Сюань Ли схватила спасителя за рукав.

— Нет, не надо, не отдавайте меня им! Моя мать — одна из них, но я — нет! Не хочу! — она умоляюще заглянула ему в глаза. — Прошу!

— Глупая девчонка! Можешь идти на все четыре стороны, но есть ли у тебя деньги, чтобы выкупить свою свободу? — ядовито прошипела Мяо Ню. Сюань Ли поникла. В бордель приходили свободными людьми, а вот покинуть его, не заплатив неустойку, было невозможно. Даже самые успешные куртизанки редко могли заработать столько.

— Так дело в деньгах? — холодно осведомился юноша. Он достал из-за пазухи мешочек и небрежно бросил его к ногам хозяйки Дома. — Этого хватит?

Мяо Ню подняла мешочек и, развязав тесёмки, заглянула внутрь. Бегло пересчитала звонкие монеты и изменилась в лице — Сюань Ли впервые видела хозяйку Дома такой ратерянной.

— Здесь даже больше…

— Тогда освободите ещё какую-нибудь девушку за мой счёт. — Он отвернулся и обратился к Сюань Ли: — Если тебе некуда идти, можешь пойти со мной.

Она согласно кивнула. Сюань Ли не знала, куда он пойдёт, но с ним она готова была пойти куда угодно.

— Меня зовут И Лан, а ты?..

***

— И кто же всё-таки тебе нравится, А-Ли? — продолжала болтать Сы Фэй, несмотря на то, что Сюань Ли уже легла и накрылась одеялом с головой. Подруга уже который раз пыталась угадать, но к правильному ответу так и не приблизилась. — Если ты не говоришь, то, может быть, это… запретная любовь, да? Как в романах… — мечтательно протянула она.

— Откуда ты знаешь, что пишут в романах?

— А, их полно у моей госпожи, — отмахнулась Сы Фэй. — Она и меня читать научила и книги свои одалживает.

Сы Фэй была личной служанкой принцессы Юн Линси и прислуживала ей с ранних лет. Несмотря на разницу в социальном статусе, девочки быстро подружились и даже назвали друг друга сёстрами — эта глубокая привязанность друг к другу сохранилась до сих пор.

Сюань Ли работала у лекаря и должна была жить в его дворце, но когда она попала на императорский двор, среди слуг Бо Мина не было ни одной девушки, и ей предстояло ночевать в одиночестве. Сюань Ли с детства боялась оставаться одна и в первую ночь во дворце не смогла сомкнуть глаз. На следующий день она засыпала на ходу, спотыкалась на ровном месте и всё валилось у неё из рук. Лекарь был мягким и добрым человеком. Заметив состояние своей новой помощницы, он спросил, что случилось, и, узнав о причинах подобного состояния, распорядился подыскать Сюань Ли новое жилище. Так она оказалась во дворце принцессы Юн Линси вместе с Сы Фэй.

— Так, на чём мы остановились?.. Ага, запретная любовь, точно, — сбить Сы Фэй с мысли было не так-то просто. — Это кто-то из знати? Но все министры уже старики, а другие дворяне у нас редко бывают… Неужели… неужели это господин Су Жэньмэй?! — ахнула подруга, но тут же покачала головой: — Уж прости, А-Ли, ты хорошенькая и всё такое, но тебе не соперничать с моей госпожой. Когда-нибудь господин Су точно обратит на неё внимание!

О симпатии принцессы к младшему приёмному сыну Императора знали, кажется, даже за пределами двора, однако сам Су Жэньмэй даже не смотрел в сторону Юн Линси.

— А что, в окружении императора больше нет молодых людей? — засмеялась Сюань Ли, надеясь свести весь разговор к шутке.

— Ну почему, есть ещё И Лан, но он такой… такой… — Сы Фэй запнулась, не в силах подобрать подходящее определение. Это было что-то новенькое: обычно она за словом в карман не лезла.

— Какой же?

— Не знаю! Но он мне не нравится. Холодный, равнодушный, и боги знают, что у него на уме! Глыба льда и та поприятнее будет! В романах подобные персонажи редко становятся героями и никогда не заканчивают хорошо!

— Думаю, тебе стоит читать меньше романов, — заметила Сюань Ли. — Реальная жизнь совсем на них не похожа.

— Да что ты понимаешь… — вздохнула Сы Фэй. — На самом деле, Су Жэньмэй — тоже не особо приятный тип. Вот хоть убей, не понимаю я свою госпожу. И Лан хотя бы улыбаться умеет, хотя у меня от этой улыбки мурашки по коже… А Су Жэньмэй всегда чернее тучи. И смотрит на меня так, словно я мать его убила! Или ещё хуже…

Это была одна из причин, почему Сюань Ли так упорно не называла подруге имени: та попросту не поймёт. Наверняка скажет что-то вроде: «И Лан? Серьёзно, И Лан? Во дворце так много мужчин, и ты могла выбрать любого из них, а выбрала И Лана!»

— А может быть, твоя любовь — это… девушка? — внезапно предположила Сы Фэй и снова рассмеялась: — Тогда жалко, что это не я! Я бы не отказалась, если бы что-нибудь помогал мне выполнять все запросы госпожи. Она, конечно, хорошо ко мне относится…

Но Сюань Ли уже спала.

***

И Лана разбудил скрип двери. Надо же, он уснул прямо за столом. Хорошо, что хотя бы прямо на приглашениях не разлёгся: не очень-то весело получить надпись «в день Фестиваля полной луны в час змеи [час змеи - время с 9 до 11 часов утра - прим. автора] в Зале благородных помыслов» поперёк лица…

Странно. И Лан не помнил, чтобы заканчивал хотя бы одно приглашение, однако перед ним лежали все три, написанные его почерком. Или всё-таки не его?

Он присмотрелся к ровным столбикам аккуратных иероглифов. Вроде похоже, а вроде и есть некоторая смущающая неточность, неправильность… С другой стороны, в полусонном состоянии И Лан вполне мог не слишком следить за каллиграфией.

Он потянулся, разминая затёкшее тело. С плеч упало одеяло. И Лан задумчиво дотронулся до мягкой ткани. Кто-то точно был в его комнате: он мог не помнить, как дописывал приглашения, но к кровати не подходил. Не самостоятельно же одеяло бросилось на него с объятиями?

Только сейчас И Лан заметил, что на столе прибавилось предметов: круглая тарелка с пирожными, горячий чайник с любимым сортом чая, свежие полевые цветы в простенькой вазе — со стороны букетик казался незамысловатым, однако при внимательном рассмотрении становилось понятно, что на самом деле композиция идеально выверена. Гармонично подобранные цветы едва уловимо пахли.

Кто-то менял букеты каждый день, но кто именно — оставалось загадкой. Впрочем, этот человек, кем бы он ни был, вероятно, хорошо знал И Лана и его вкусы: например, что он не был любителем ярких красок и резких сладких запахов и потому предпочитал незатейливые дикие цветы «благородным» с душной красотой.

И Лан поставил оттиск императорской печати на каждом из приглашений — хотя у И Лана официально пока не было ни титула, ни должности при дворе, Юн Цимин доверял ему писать письма от имени Императора — и сложил их, внимательно следя за тем, чтобы линии сгиба не пересекались с иероглифами.

«А ведь этот человек видел, как я неправильно сижу…» — подумал И Лан прежде чем отправиться по дальнейшим делам.

Глава III: Отказ

— Молодой господин И! Молодой господин И, вы что, спите?

И Лан вздрогнул и проснулся.

— Нет, — бодро соврал он, устремляя взгляд на чиновника из, кажется, расчётного отдела. — Только задумался: проблема действительно трудная... — И Лан сокрушённо покачал головой, на деле понятия не имея, о чём шла речь последние минут десять. — Что вы сказали?

Он снова совершенно не заметил, как уснул — да ещё и на совете министров. Потрясающе, лучше не придумаешь. Хорошо, что мастерски притворяться он научился ещё в детстве — при дворе этот навык оказался очень кстати.

«Госпожа Юн Ле Нюйи, почему тебе приспичило умереть именно сейчас? Почему не на неделю раньше или позже?» — пронеслось у него в голове, но И Лан тут же одёрнул себя и мысленно покаялся: нехорошо сваливать свои проблемы на мёртвых — даже если очень хочется. Он должен проявить почтение и смирение.

— Неурожай в Циньхэ, — напомнил чиновник. — Я спрашивал вас, каково ваше решение.

А что там с Циньхэ? И Лан попытался сконцентрироваться и восстановить в памяти хотя бы обрывки разговора, но в голове было пугающе пусто. Ему даже показалось, что он вовсе разучился думать.

— Поручаю это дело вам, — осторожно ответил он. — Поступайте так, как сочтёте нужным. — Далеко не все дела стоит взваливать на свои плечи: в некоторых случаях лучше доверить проблему правильным людям. Министерством налогов управлял весьма благоразумный человек. Ему нужно только разрешение действовать — дальше он справится сам. — Подготовьте постановление. Я заверю его.

И Лану было не впервой заменять Юн Цимина на собраниях министров: Император редко болел, но часто бывал в отъездах, — однако раньше рядом всегда был Су Жэньмэй. Названный брат брал на себя дела армии, расследования и наказания, И Лан же управлял остальным. Но сейчас Су Жэньмэй как примерный сын нёс траур вместе с приёмным отцом и названной сестрой, и попытка справиться со всеми делами в одиночку, одновременно готовясь к самому масштабному Фестивалю в истории дворца, больше походила на особенно извращённое самоубийство.

Никто не сомневался, что однажды Юн Цимин передаст власть над Великой Хэ приёмным сыновьям. Уравновешенный и рассудительный, старший займёт место Советника и будет сдерживать воинственного и радикального младшего. Они — Луна и Солнце, свет и темень, волна и пламя. И Лан и Су Жэньмэй.

Так что позволить себе слабость, чтобы весь двор засомневался в его пригодности на роль Советника, И Лан никак не мог. Он шёл к этому посту семнадцать лет. Оступиться сейчас — немыслимая роскошь.

После расчётного отдела выступили чиновники из министерства аттестаций с вопросами о приближающихся отборочных экзаменах, министерство церемоний предоставило астрологический прогноз на ближайший месяц, а военное министерство отчиталось о завершении укрепления городских стен и обновлении снаряжения у дворцовых гвардейцев.

Все доклады были представлены, совет — распущен, но И Лан не спешил покидать опустевший тронный зал, столь тихий и спокойный. Стоило немного перевести дух, прежде чем нырять с головой в омут дел.

И Лан опустился на пол, давая отдохнуть гудевшим ногам. На совете министров сидеть имел право, тем самым в очередной раз подчёркивая свою исключительность, лишь Император. Даже заменявшему его И Лану приходилось стоять, спиной ощущая притяжение находившегося позади трона, и, даже оставшись в полном одиночестве, он не смел занять место, принадлежавшее приёмному отцу.

Быть может, в своих самых смелых и потому затаённых честолюбивых мечтах И Лан и представлял себя во главе Великой Хэ, — а какой человек не воображал себя Императором? — но прекрасно понимал, что роль Советника подходит ему намного больше, и не стремился к тому, что ему не принадлежало.

Насладиться минутой покоя не удалось: в зале раздались шаги. И Лан встрепенулся и едва заметно поморщился от неприятной боли в затёкших плечах.

— Молодой господин И, что с вами? — от острого взгляда Сюань Ли его секундная болезненная гримаса не укрылась.

— Всё хорошо, — он выдавил из себя вежливую улыбку. — Зачем ты здесь?

— Меня послал господин Бо. Император в последнее время жалуется на бессонницу, — ответила она, присаживаясь на колени рядом с ним. — И не переводите тему.

— Я и не думал, — И Лан ничуть не соврал: просто считал, что тема его самочувствия уже себя исчерпала. — Всё и правда в порядке, — прибавил он. — Император сейчас у себя. Я провожу.

— Благодарю, — девушка сдержанно склонилась. — А в порядке вы или нет, позвольте решать мне. Вы ведь знаете, что пренебрежение ведёт к усугублению проблемы?

Обычно Сюань Ли была кроткой и тихой, почти робкой, но, когда дело касалось чьего-либо здоровья, становилась непререкаемой.

— Нет никакой проблемы. Это всего лишь напряжение. Не стоит беспокоиться, — И Лан подобрался, намереваясь встать, но девушка ухватила его за плечо, вынуждая оставаться на месте. — Император ждёт, — напомнил он.

— Ваша работа — помогать Императору, моя же — следить, чтобы все были здоровы. Так не мешайте мне выполнять обязанности, — непреклонно сообщила Сюань Ли. — А Император может и подождать, — так беспечно заявила она, словно давно обрела бессмертие.

— Не бросайся бездумно такими словами, — предупредил И Лан, сдаваясь. — Иначе, боюсь, даже я не смогу тебе ничем помочь.

Смешно. Он — мастер боевых искусств, член императорской семьи и будущий Советник, а она — всего лишь служанка лекаря, но… именно поэтому И Лан и был бессилен против неё. Глупо и недальновидно препираться с людьми, имеющими познания в медицине. Ведь только они да наблюдающие за миром боги знают, что именно они добавляют в свои снадобья…

От Сюань Ли исходил терпко-горький запах лекарственных трав. Её ладони осторожно опустились на его плечи и мягко огладили их, позволяя привыкнуть к чужим прикосновениям. Одно это движение, простое, незамысловатое, лёгкое — и И Лан уже почувствовал себя лучше. Он с трудом подавил судорожный вздох, рвущийся из груди.

Хрупкие на вид пальцы давили всё жёстче, выдавая таившуюся в них силу. Сюань Ли разминала затёкшие плечи и шею, прогоняя засевшее в мышцах напряжение. Ласковые касания сменялись сильными болезненно-приятными и наоборот. По плечам разливалось тепло. И Лан расслабился, отдаваясь на милость её рук, и поймал себя на мысли, что хотел бы продлить это мгновение навечно. Умелые прикосновения заставляли его таять, растворяться, медленно плавиться, забывая обо всех трудностях суетного мира. Он даже не понимал, насколько на самом деле напряжён, пока Сюань Ли не дотронулась до него, с ног на голову переворачивая все чувства и ощущения.

И Лан в очередной раз убедился, что не зря привёл её во дворец.

Бо Мин давно искал себе помощницу, однако ни одна из приходивших к нему девушек не соответствовала всем требованиям лекаря: то слишком неуклюжа, то невнимательна, то груба и непочтительна. Сюань Ли же полюбилась ему сразу: кроткая и смиренная, она быстро и с удовольствием училась; обладая тонким обонянием, могла легко отличить качественное лекарство от непригодного; её мягкие восприимчивые пальцы ловко считывали биение пульса.

Девушка, возможно, решила, что он забыл её: первое время служанка Бо Мина почти не покидала кабинет лекаря, а И Лан был там нечастым гостем, и потому они встречались редко и совершенно случайно, — однако трудно забыть человека, спасение которого обернулось замечанием от отца — первым и последним для И Лана.

Раньше он упивался своей безнаказанностью: как хоть приёмному, но всё же сыну Императора ему было позволено чуть больше, чем другим людям — и потому был несдержан и делал, что взбредёт в голову. И Лан смотрел на остальных людей свысока и не скрывал этого, огорошивая их своим честным мнением, лишённым всякой светской лести, отпуская язвительные, острословные комментарии, унижая их показными широкими жестами. Он знал, что никто не любит правду, высказываемую в лицо, — и именно поэтому был беспощадно откровенен. И все терпели, ибо жаловаться было как будто бы и не на что: И Лан уже тогда славился умением подбирать изящные формулировки, придраться к которым было невозможно.

Однако убитый в Яньпине господин, чьё имя И Лан не потрудился запомнить, оказался родным братом главы одной из известнейших и влиятельнейших семей Чанхэ, который не пожелал так просто смириться со смертью родственника и заявился ко двору с претензиями, обвинениями и требованиями, однако всё, чего ему удалось добиться, — это потрепать нервы Юн Цимину и чиновникам из министерства наказаний.

У И Лана не было ни чинов, ни титулов, ни званий — ничего, кроме того, что он являлся сыном Императора, а наказание детей — дело сугубо семейное. Сюань Ли считалась свободным человеком, а спрашивать компенсацию за неоказанные услуги нужно с Дома огненного цветка. Что до самого убитого — он прилюдно оскорбил члена правящей семьи и напал на него, и смерть — лишь плата за его невежество.

Господину из Аньхэ ничего не оставалось, кроме как принять поражение. Он низко поклонился, прося прощение за отнятое время и благодаря за снисхождение, и в тот же день покинул столицу, но И Лан не чувствовал себя победителем: раньше его выходки не касались приёмного отца.

Как только тронный зал опустел, Император повернулся к сыну. И Лан уже приготовился к отцовскому гневу, однако взгляд Юн Цимина был на удивление мягок.

— Лан’эр, убивать людей при свете дня на глазах у сотенной толпы — не очень хорошо. Даже если они тебе не нравятся. Даже если они это заслужили. Даже ради спасения чьей-то жизни. Прошу тебя, будь осмотрительнее.

О, лучше бы он ругался.

— Отец… — И Лан упал на колени. Пусть он и не ощущал вины за убитого им господина, но Юн Цимину пришлось оправдываться перед этим…

Император вздохнул.

— Встань. Не нужно. Я не могу винить тебя. Ведь я знаю, как сильно ты ненавидишь неволю…

***

Война шла уже четвёртый месяц.

Войска Отверженного Императора Чан Юцзи, воспользовавшись элементом неожиданности, успели взять под контроль Циньхэ. Однако день, когда они решили напасть на Юнхэ, стал для них роковым. Юн Цимин не дал противнику не только высадиться, но и даже подойти к берегу, встретив вражеские корабли на открытой воде и потопив все до единого. Флотилию Отверженного Императора возглавлял его старший сын, Чан Тайби. Попытавшись захватить флагман, он встретил свою смерть от рук Юн Цимина. Его тело было отправлено отцу в Чанхэ вместе с призывом сдаться. Чан Юцзи отказался и в приступе отчаяния и гнева убил всех послов.

С того дня его везение кончилось, и он терпел поражение за поражением.

Ю Цинь знал всё это из разговоров словоохотливых торговцев, останавливавшихся на ночлег в маленькой деревне на границе Юнхэ и Аньхэ. Даже сюда долетали отголоски войны в виде обескровленных беженцев, ищущих пристанища, и марширующих мимо полков — привычные, селяне совсем не удивились, завидев приближающийся к поселению вооружённый конный отряд.

Формально войска ни одного из Императоров мирных жителей не трогали, прекрасно понимая, что Великая Хэ — это не просто бездушный кусок земли, а населяющий её народ, которым куда проще управлять, если он доволен. Фактически же, если проезжающий мимо отряд решал отдохнуть в лежавшей на пути деревеньке, жителям следовало проявить гостеприимство, то есть накормить воинов сытным обедом, угостить лучшим вином и уступить хозяйскую постель. Дорогие гости, случалось, свински напивались и начинали распускать руки, приставая к девушкам, а кинувшихся на выручку братьев, отцов и женихов ждала малозавидная судьба быть избитыми до полусмерти. Так что неудивительно, что селяне, хоть и не подали особого вида, замерли в напряжённом ожидании: стих весёлый деревенский говор, мать перестала напевать, помешивая лапшу, отец, хмурясь, отложил нож для дерева, сестра отстранённо поглаживала вышивку, а сам Ю Цинь не мог оторвать взгляд от плескавшихся на ветру полотен изумрудного цвета с изображением бутона розы — родового знака семьи Чан.

Остановятся? Или всё-таки проедут мимо?

Они приблизились к деревне. Командир натянул поводья и поднял руку, отдавая следовавшим за ним воинам приказ остановиться. Отец сжал в кулаке недоделанную деревянную птицу. Мать побледнела, но продолжала сохранять благожелательную улыбку на лице. Сестра, опустив взгляд, сосредоточенно рассматривала колени.

Ю Циню командир не понравился: мужчина был молод и хорош собой, он держался с непринуждённым аристократическим изяществом, а на новеньких доспехах не было ни пятнышка — но всё то приятное впечатление сводили на нет холодные, колючие, с хищным прищуром глаза, в которых сквозили злая насмешка и чувство превосходства над окружающими.

Воины спешились. Отец, назначенный старейшиной деревни, поднялся им навстречу. Остальные, оставив свои дела, подобрались ближе, боязливо сгрудившись вокруг своего главы. Сестра взяла Ю Циня за руку. Её ладонь, мягкая, родная и тёплая, сразу даровала ему спокойствие. Что может с ним произойти, когда Ю Фэн держит его за руку?

— Ю Шэнь приветствует доблестных воинов Великой Империи Хэ, — отец, а вместе с ним и другие селяне неуклюже поклонились. Командир властным жестом позволил им выпрямиться. Он окинул пронзительным взглядом жителей деревни. Ю Цинь вздрогнул. Пальцы сестры ободряюще сжались крепче. — Чем мы можем помочь вам, господин?

Вместо него ответил другой воин — коренастый, круглолицый, с маленькими поросячьими глазками и гаденькой ухмылочкой:

— Вы живёте на этой земле милостью Императора. Пришла пора поблагодарить его за это.

Ю Циню было всего шесть, но он уже знал, что значат эти слова, вот только на сборщиков податей эти люди похожи не были. Да и рановато для налогов: ещё даже пшеница не взошла. Что же им надо?

— А второго Императора мы тоже должны будем благодарить? — пробормотал кто-то из толпы. Отец сердито шикнул, но было поздно.

Круглолицый побагровел.

— У Великой Хэ один законный Император, и это Чан Юцзи! — высоким от волнения голосом выкрикнул он. — Или вы смеете поддерживать этого гнусного мятежника Юн Цимина?!

Им, жившим по боком у Юнхэ, Юн Цимин был куда ближе, но старейшина деревни не был дураком, чтобы заявить такое в лицо посланникам Чан Юцзи. Да и не положено каким-то там крестьянам рассуждать о политике.

— Что вы, господин, — отец опустил голову, извиняясь. — Мы лишь опасаемся, как бы его люди не решили, что тоже имеют право на благодарность.

— На что ты намекаешь?! — не успокаивался круглолицый. — Что наш Император беспомощен?!

— Мы люди маленькие, господин, — отец склонил голову ещё ниже. — Мы не смеем. Мы рады служить законному правителю Великой Империи Хэ.

— Вот как? Замечательно, — командир взглядом заставил подчинённого замолчать и растянул губы в неприятной улыбке. — Ты сам это сказал, Ю Шэнь, — в его устах имя отца прозвучало издёвкой.

Он манерно поманил к себе одного из воинов, который с поклоном вручил командиру кровожадно лязгнувшие кандалы.

— Ну, идите сюда, — командир игриво качнул цепями. Никто не шелохнулся. — Думаете, мы будем с вами церемониться? — Он кивнул круглолицему, тот отдал несколько резких команд, и часть воинов рассредоточилась вокруг деревни, взяв её в плотное кольцо.

Кто-то, оценив ситуацию и поняв, к чему идёт дело, рванулся прочь, попытавшись проскочить мимо воинов, но со стоном повис на острие меча, окрасив кровью дикие цветы. Остальные селяне придвинулись друг к другу ещё ближе.

— Так что? Сами подойдёте, или мне вас заставить? Учтите, Императора не волнует, целые у него рабы или побитые — главное, чтобы работали, — командир насмешливо скривил губы. — Хотите кончить, как этот, — он небрежно ткнул в тело бесславно погибшего односельчанина, — или ещё поживёте?

— Да разве у рабов есть жизнь? — в сердцах бросил отец, отбросив приторную любезность. Ясно как день: с этими людьми ему не договориться, а в битве обычные крестьяне не одержат победы.

Ответом ему был издевательский смешок.

— Считаю до трёх, — предупредил командир. — Один... — для наглядности он принялся загибать пальцы, затянутые в чёрную кожу перчаток. — Два...

Ю Цинь не до конца осознавал, что происходит, но отсчёт внушал ему необъяснимый панический страх. Он застыл, не в силах пошевелиться. Мать дрожала, комкая в ладонях подол старой юбки. Селяне затаили дыхание, ожидая решения старейшины.

Отец вздохнул и шагнул вперёд, протягивая запястья. Круглолицый расплылся в торжествующей улыбке. Он уже собирался закрепить кандалы на руках будущего раба, но тут Ю Шэнь со всей силы пнул воина в голень. Тот вскрикнул и отскочил, припадая на одну ногу. Отец, воспользовавшись замешательством в стане врага, выхватил меч круглолицего. Направив оружие на командира, он заорал для храбрости и кинулся в атаку.

Ю Шэнь воином не был, и его неумелость, казалось, только забавляла противника. Играючи увернувшись от нескольких неискусных выпадов, командир изловчился и ударил отца ладонью в грудь, выбивая воздух из лёгких. Пока дезориентированный Ю Шэнь пытался вдохнуть, воин грациозно извернулся. Меч круглолицего оказался в его руках. Широкий замах в повороте, серебристый росчерк клинка — и кровь окропила землю. Отец с распоротым животом упал на колени, будто принимая поражение, а затем завалился набок. Остекленевшие глаза невыразительно уставились в лицо Ю Циню.

— Ю Шэнь! Ю Шэнь! — истошный крик матери разорвал тишину в клочья, но до Ю Циня звуки доносились словно сквозь толщу воды. Он, не отрываясь, смотрел на отца и не мог поверить в то, что видел.

— Ловите всех! — Круглолицый вовсю упивался беспомощностью охваченных страхом селян. — Мужчин, женщин, детей. Младенцев и стариков, как уж и быть, оставьте, — и он глумливо захихикал.

Испуганно кричали люди, суматошно разбегаясь в разные стороны; командир жёстким голосом отдал приказ «Взять их!»; куда-то исчезла рука сестры; мать, рыдая, бросилась к отцу — но для Ю Циня мир вокруг канул в небытие. Остался лишь сам Ю Цинь — наедине с безжизненным взглядом отца.

— Эй, а ты чего тут стоишь? — круглолицый заметил неподвижного Ю Циня и тут же оказался рядом.

Чужие жёсткие пальцы впились в плечи. Боль отрезвила, заставила очнуться. Ю Цинь затрепыхался в руках воина, как пойманная в сети рыба.

— Матушка!

Она резко обернулась. Её красное от слёз лицо исказил ужас, сменившийся гневом. Не раздумывая, мать кинулась на помощь Ю Циню. Она подскочила к круглолицему и яростно впилась ногтями в его лицо. Воин взвыл. Пальцы, крепко державшие Ю Циня, разжались. Круглолицый оттолкнул женщину и наотмашь ударил рукоятью меча по виску. Она охнула и рухнула на землю.

Сердце Ю Циня оборвалось.

— Гадкая простолюдинка! — рыкнул воин. Располосованные щёки набухали кровью. Он злобно пнул её. Мать не пошевелилась. — Будешь знать своё место!

— Нет! — Ю Цинь, глотая слёзы, ринулся к матери, но его снова схватили за руки и дёрнули назад. — Матушка!

На запястья опустилась тяжёлая цепь. Ноги Ю Циня подкосились. Сопротивляться не было сил. Кто-то схватил его за ворот и потащил к прочим пленным.

…Он не забудет. Он не простит. Он сохранит ненависть в сердце до конца своих дней.

***

Юн Цимин нашёлся в саду, на небольшой тренировочной поляне, скрытой от посторонних глаз растущими по её периметру сливовыми деревьями, уже начавшими желтеть. Император вместе с Су Жэньмэем кружили по поляне с оружием наголо, оба до сих пор облачённые в белоснежные траурные одежды, непривычные И Лану. Юн Цимин, как требовал его статус, обычно облачался в золотое, а его младший сын был верен чёрному, объясняя свою любовь к этому цвету тем, что на нём незаметна кровь.

В дни скорби запрещено веселиться и работать, однако сидеть без дела и предаваться унынию целую неделю тоже не стоит. Траур — это не только дань уважения погибшему, но и важное напоминание о том, что человеческий век по своей природе недолог, а значит, необходимо стремиться к обретению вечной жизни, совершенствуя дух — чтением, медитацией, молитвами — и тело — физическими тренировками.

И Лан и Сюань Ли остановились в тени деревьев, наблюдая за разворачивающимся сражением. Ни Юн Цимин, ни Су Жэньмэй не заметили их, слишком поглощённые поединком. Отец и сын, отбросив всё настоящее, превратились в противников на этом поле боя. Оружием младшего брата была изогнутая сабля; Император же отдавал предпочтение обоюдоострому мечу.

Су Жэньмэй всегда нападал первым. Серьёзный, предельно сосредоточенный, он ударил снизу вверх. Сабля со звоном скользнула по длине меча. Выпад, колющий удар, нацеленный в шею. Юн Цимин ушёл от атаки в развороте и плавно отступил на несколько шагов.

Су Жэньмэй, не тратя времени, оттолкнулся ногами от земли и налетел на Императора сверху. Клинки встретились. Удар заставил Юн Цимина прогнуться в спине. Резко отбросив саблю от себя, он выпрямился, но Су Жэньмэй не дал ему передохнуть. Он обрушил на противника град стремительных неистовых ударов. Юн Цимину оставалось только блокировать их, уворачиваясь и отступая. Младший брат вечно сражался в полную силу. И неважно, когда и с кем: тренировка с отцом или битва с лесными разбойниками — он не считал нужным проявлять снисхождение.

Меч вновь скрестился с саблей. На этот раз Юн Цимин обогнал Су Жэньмэя и нанёс ему удар, целясь в живот, в грудь, в бок… Роли переменились: теперь защищаться приходилось младшему брату. Техника Юн Цимина была более спокойной, размеренной, однако не менее смертоносной. Меч постоянно менял направление, мелькал то снизу, то сверху, появлялся слева и неожиданно справа.

Су Жэньмэй изловчился и схватил Императора за запястье правой руки. Удар сверху. Юн Цимин остановил саблю ребром ладони, отвёл в сторону и резко ушёл вниз, пропуская следующую атаку над собой. Клинок рассёк лишь воздух.

Юн Цимин высвободился из захвата и оказался за спиной Су Жэньмэя. Тот немедленно обернулся, но Император ударил ногой по его руке. Выбитая из рук, сабля упала в траву. Острозаточенная кромка меча замерла в фэне [автор пытается использовать китайские меры длины. 1 фэнь = 3⅓ мм - прим. автора] от шеи Су Жэньмэя. Дав противнику время осознать поражение, Император отступил и скользящим движением вложил клинок в ножны.

— Тебе стоит меньше полагаться на силу, — заметил Юн Цимин, глядя, как Су Жэньмэй угрюмо бредёт к краю поляны. — Так ты быстрее устаёшь.

— Спасибо, отец, — буркнул младший брат. И Лан мысленно вздохнул. Су Жэньмэй не любил разговоры в принципе, и казалось, будто весь его словарный запас состоял из «да», «нет» и «спасибо». И Лан научился быть любезным, благожелательно улыбаться и легко заводить знакомства. Второй сын Императора предпочитал просто игнорировать людей вокруг себя. И всё же несмотря на внешнюю неприступность на деле он бывал до крайности простодушным. — Су Жэньмэй откланивается.

— Мэй’эр, постой. Я хочу кое-что с тобой обсудить.

И Лан, уже собиравшийся выйти из тени, замер и удержал Сюань Ли. Су Жэньмэй тоже остановился и с немым вопросом повернулся к Императору. Юн Цимин неспешно приблизился к сыну.

— Мэй’эр, ты уже взрослый. Ты уже задумывался о будущем? О том, как хотел бы провести жизнь? О семье?

На лице Су Жэньмэя отразилось непонимание вперемешку с удивлением.

— Ты знаешь, я не сторонник политических браков. Человека должны окружать любящие люди, а не выгодные предложения, — продолжал Император. — Хотя мы с твоей матерью женились по расчёту, нам повезло, что в конце концов мы полюбили друг друга. Однако такое случается редко.

— К чему ты клонишь, отец?

На самом деле, догадаться о намерениях Юн Цимина было несложно. Юн Линси и Су Жэньмэй были примерно одного возраста и росли вместе, так что совершенно неудивительно, что дружеские чувства Принцессы однажды переросли в романтические. А Император, как и любой отец, хотел видеть дочь счастливой.

— Я хочу, чтобы ты женился на Си’эр.

— Если ты приказываешь…

— Приказываю? Нет, это не приказ: Си’эр не простит мне, если я принужу тебя. Это просьба и, если угодно, отеческий совет.

— В таком случае, я могу отказаться?

Юн Цимин сдвинул брови.

— Я не требую от тебя ответа прямо сейчас. Подумай хорошо…

— Тут не о чем думать, — Су Жэньмэй говорил, как думал, не стремясь смягчить своих речей. И Лан был таким же когда-то, и сейчас, наблюдая за тем, как это выглядит со стороны, он радовался, что оставил в прошлом подобную прямоту. — Попроси И Лана. Он тоже отлично подходит на роль супруга для Принцессы.

Если бы И Лан не боялся выдать себя, он бы непременно рассмеялся. К счастью или сожалению, он всегда был слишком взрослым, чтобы претендовать на сердце Юн Линси, да и сама она совершенно не привлекала его как женщина. Она не унаследовала утончённой красоты своей матери, и её можно было назвать разве что миленькой — её личная служанка, Сы Фэй, была и то симпатичнее. Средних способностей, Принцесса предпочитала целыми днями предаваться фантазиям и забываться в чтении любовных историй. Впрочем, таланты у неё всё же имелись — никто не мог превзойти Юн Линси в выпечке. И Лан не знал ни одного человека, который бы не оценил её лепёшки, пирожки и булочки.

— Не спорю. Но Си’эр влюблена в тебя.

Юн Цимин владел Великой Империей Хэ, он мог в одиночку выстоять в битве против конного отряда, по его велению возводились и разрушались города — но заставить дочь выйти за нелюбимого человека? Нет, это было не в его власти.

— Отец, я благодарен Линси за доброе отношение ко мне, но не хочу жениться на ней.

— Ты… уже влюблён в кого-то?

Если бы Су Жэньмэй сказал «да», Юн Цимин не стал бы настаивать. Но младший брат был бесхитростным дураком, ко всему прочему презиравший любое проявление лжи. И потому абсолютно честно ответил:

— Нет.

— Тогда в чём же дело?

— Я не хочу.

— Не хочу, не буду, — в голосе Императора проскользнула досада. — Ты как маленький ребёнок! И ты метишь на моё место?

Су Жэньмэй молчал, а Юн Цимин продолжал распаляться:

— А как ты запоёшь, если я отдам трон Си’эр?

Сердце И Лана пропустило удар.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но он даже не почувствовал боли. Рациональность Императора всегда была предметом его восхищения. Неужели отец готов из-за какой-то девчонки и её глупых симпатий?..

«Она моя сестра», — терпеливо напомнил себе И Лан. Да, она не разбиралась в политике, была далека от боевых искусств и даже не умела играть в шашки, но она относилась к нему как к родному брату, с уважением, любовью и заботой.

— Так что? Не согласишься — и наследницей станет Си’эр. Выбирай.

Сюань Ли, заметив состояние И Лана, обеспокоенно тронула его за рукав и, кажется, что-то прошептала. Но он не слышал — всё его внимание было приковано к сцене на полянке.

Что он выберет?

— Ты говорил, что не хочешь принуждать меня, а сам ставишь условия. Это ли не принуждение? — сделал попытку воззвать к разуму отца Су Жэньмэй. Увы.

Лицо Юн Цимина побагровело.

— Ты!.. Это твоё последнее слово?

— Я отказываюсь.

— Видят боги, ты сам вынудил меня! С этого дня не смей и надеяться на престол Великой Хэ!

У И Лана потемнело в глазах.