Гранд-пасьянс в кабинете Андропова. Книга 2. Огненный дождь

Глава 1. Гена

Историко-фантастический роман, книга 2 (окончание). Первая книга опубликована полностью - https://author.today/work/262409/

Пророчества последнего жителя затонувшей 12 тысяч лет назад Атлантиды и слепой провидицы Златы из Югославии свелись к одному: в 1979-ом году человечество ждет Третья мировая война и полное уничтожение. Это не останавливает группу американских "ястребов" во главе с Бжезинским, намеренных сорвать "разрядку" и вернуться к "холодной войне": они готовят безумную выходку у берегов Крыма, не осознавая, что спровоцируют ядерный кризис.

Советская разведчица Валентина Заладьева (девушка из Древнего мира, погибшая в борьбе против Рима, но получившая "дубль-два" в теле жительницы XX века) решается на отчаянную попытку ценой собственной жизни сорвать гибельную для всего мира американскую провокацию, хотя понимает, что шансы на успех близки к нулю.

Глава 1. Гена

После развода с Настей и провала попытки Гены завладеть чужой жилплощадью, обстоятельства для него резко изменились к худшему. Дело не ограничилось неприятным разговором с деканом факультета. Гене пришлось уйти с комсомольской должности, что перевело его в разряд обычных студентов выпускного курса, лишенных каких-либо привилегий при распределении на работу. Это означало, что его распределение будет проходить на общих основаниях. А поскольку ленинградской прописки у Гены после развода не было, зацепиться в Питере уже не получится, оставляли в городе только прописанных. И в его родной город его тоже не отправят: там нет предприятий, соответствующих его дипломной специальности. Да он и сам туда не рвался. Только теперь Гена осознал, насколько пагубную тактику он для себя избрал, когда нежданно вернувшаяся Настя застала его в ее собственной квартире со случайной любовницей. Надо было тут же демонстративно выгнать новую знакомую, подцепленную в баре на Невском, и встать перед Настей на колени в позе кающегося грешника: «Прости, бес попутал, затмение нашло, а больше я ни-ни!» И всеми правдами-неправдами дотянуть этот брак до окончания института, остаться по распределению в Ленинграде, а вот уже потом… Вот тогда Насте и ее родителям никакой деканат-ректорат не помог бы квартиру отстоять. Ведь Гена бы уже не студентом был, а с работы молодого специалиста, отрабатывающего три года по распределению, просто так «за аморальные действия» не турнешь. И было бы у него все: и работа в Ленинграде, и прописка, и свое жилье. А теперь – полная неопределенность. Впрочем, в день распределения определенность наступила. Гене достался город Стерлитамак. Когда он нашел это место на карте, то забористо выругался. После Питера это вроде как в ссылку по тропам Тараса Шевченко, того вроде тоже куда-то в те же места засунули. «Допустим, Уфа не так далеко, да только что мне с той Уфы? – размышлял Гена. – Нет уж, кроме Питера или Москвы ноги моей нигде не будет. Никуда не поеду!» Подумать-то на эмоциях было легко, а вот в реальной жизни… КЗоТ все предусмотрел: никто не имеет права принимать на работу по дипломной специальности выпускника вуза, не отработавшего три года по распределению. Допустим, найдет он работу не по специальности, трудовая книжка-то есть. А жить где? Со временем он, конечно, найдет жену с квартирой, часть которой потом отожмет через принудительный размен после развода. Пока же надо решить три проблемы: место для проживания с временной пропиской, работа и… любовница. С первым вопросом все получилось быстро. Как только Гена получил диплом и распрощался с институтом, он просто договорился с комендантом вузовского общежития, своим хорошим приятелем, чтобы его не выставили, что позволяло и сохранять пока временную прописку. Но для этого коменданту придется каждый месяц приплачивать в личном порядке. То есть, деньги нужны срочно. Гена отправился на поиск работы. На одной из железнодорожных станций в черте города он наткнулся на объявление, приглашающее на работу монтеров путей. Предлагалась зарплата сто восемьдесят рублей в месяц – в полтора раза выше, чем у начинающих инженеров, да и не только начинающих. Гена без колебаний устроился туда. Приступив к работе, он очень быстро понял, что большую зарплату просто так не назначают. Здесь не было принято пять минут работать, а потом пятнадцать перекуривать, как во многих других местах. Задание, которое давали бригаде с утра на рабочий день, надлежало выполнять полностью, не откладывая ничего на завтра, а для этого нужно работать в хорошем темпе и в любую погоду. Сейчас-то еще август, но потом будут бесконечные дожди и пронизывающие ветра, которые особенно неприятны во время зимних морозов. А пока его бригаде поставили задачу: за указанное число дней демонтировать давно заброшенную узкоколейку, которая понемногу зарастала бурьяном. Чтобы отделять рельсы от деревянных шпал, нужно сначала вынимать скрепляющие костыли. Во многих случаях это было очень тяжело по причине давности исходного процесса. Но Гена не растерялся. Он быстро научился определять на вид «легкие» костыли, которые вынимались куда с меньшим напрягом, и норовил подбежать быстрее всех именно к таким. Он полагал, что его маневр будет оставаться в бригаде не замеченным, но очень скоро пожилой бригадир сказал ему: - Геныч, ты вот что… Или работай, как все. Или… вообще не работай. Бывший муж Насти предпочел второе. Не понравилось ему здесь. Уволившись, Гена возобновил поиск работы. Впрочем, это был даже не поиск, а процесс выбора. Поразмыслив, он решил устроиться на один из заводов стропальщиком. У этой работы был целый ряд преимуществ. Зарплата сто шестьдесят рублей, хоть это и меньше, чем у монтера путей, но гораздо больше, чем у молодого инженера. Выучиться можно быстро и легко, во время обучения завод уже платит зарплату. К станку он не привязан, да и сама работа предельно простая. Конечно, для нее надо быть физически крепким, приходится часто таскать тяжеленные цепи и лазать по кузовам грузовиков, но Гена на здоровье не жаловался, а в студенчестве был дружен со спортом. А вот двоим его напарникам до богатырской стати было далеко, потому что оба любили выпивать после работы. Между собой они постоянно перебранивались и даже наградили друг друга прозвищами. Один постоянно называл другого «Разбездяем» - за частые перекуры и прохладное отношение к работе. Тот в долгу не оставался и именовал оппонента «Долболобом», видимо ставя под сомнение его аналитические способности. Остальной цех с интересом прислушивался к их перепалкам и, разумеется, тоже взял эти прозвища на вооружение. Зато оба напарника были на редкость рукастыми и во время простоев в работе вытачивали что-то для своих нужд в слесарной мастерской в углу цеха. Работал Гена то в связке с крановщиком, то на тельфере. Этот механизм, именуемый еще краном-балкой, в крановщике не нуждался: управлял им сам стропальщик с помощью подвесного пульта. Приступив к работе на новом месте, Гена вскоре с унынием понял, что даже зарплаты в сто шестьдесят рублей, ему хватает далеко не на все. Например, походы в бар с целью найти подругу для непродолжительного амура – дело затратное. У постоянных посетительниц бара шкала ценностей была нехитрой и не предусматривала сексуальной благотворительности. Мужчина должен был не только угостить их коктейлем и коньяком, но и запланировать поход в ресторан, да не абы какой, а «хороший», то есть, не дешевый. Что-нибудь из модной одежды (то есть – импортной) в подарок прикупить по своим каналам снабжения. А для этого он обязан быть платежеспособным, и на этот предмет глаз у «барных» девушек был наметанным. Это не Настя, с которой можно было просто бродить по набережным, чередуя прогулки с посещением музеев, где входной билет стоил копейки. Значит, к своей зарплате надо добавить еще какой-то дополнительный доход, но не тратя на его получение свободное время после работы. Надо делать это здесь, на заводе. Решение вскоре нашлось. В последнее время на завод зачастили сотрудники районного штаба гражданской обороны. Они инспектировали состояние убежищ и проверяли наличие стендов с инструкциями для работников на случай ЧС. Это странным образом совпало с тревожными интонациями политинформаторов по международному положению. Строились какие-то американские базы в иранских городах Тебризе и Мешхеде возле южной границы советской страны, США и Китай все больше сближались против СССР. Представители районного штаба ГО потребовали от цехового начальства подготовить в качестве возможного убежища огромный подвал. Сам Гена об этом узнал случайно, и тут же его озарила блестящая идея. Он заделался активистом по гражданской обороне, чрезвычайно порадовав этим оное начальство, и сразу получил в свое распоряжение ключ от подвала. Приведя один из закутков подземелья в более-менее человеческое состояние, Гена умудрился даже его обставить: притащил старый стол и несколько стульев. В один из последующих дней он утром подошел к заводу гораздо раньше начала рабочего дня. Со стороны пустыря Гена перекинул через забор крепкую пластмассовую канистру, наполненную водкой, а затем спокойно прошел через проходную. Там всегда осматривали работников не только на выходе (по понятной причине), но и на входе – на предмет наличия с собой не положенных жидких субстанций. Оказавшись на территории предприятия, Гена без труда нашел свою канистру: он еще раньше определил, что с внутренней стороны стены тоже был небольшой пустырь. Свой груз он затащил в подвал, в котором теперь властвовал безраздельно – благодаря наличию ключа. Был как раз понедельник, «день тяжелый». Перед обеденным перерывом Гена подошел к токарю Лопатину, у которого выражение лица было особо страдальческим. - Что, Лопата, трубы горят? – поинтересовался он. - И не спрашивай, - буркнул Лопатин. - А залить хочешь? - Издеваешься? Чего пургу гонишь? - Как знаешь, было бы предложено, - вздохнул Гена и повернулся, чтобы отойти. Но токарь его тут же догнал: - У тебя, что ли, есть где и что? - Открылась тут при цехе небольшая харчевня, только секретная и не бесплатная, - туманно сказал Гена. – Можно со своей едой. - А без своей? Я в столовку хожу. - Можно тоже сообразить – за дополнительную плату. - По рукам! – радостно сказал Лопатин. Как только начался обеденный перерыв, Гена привел токаря в подвал, усадил его за стол, поставил перед ним стакан и наполнил его водкой из канистры, заодно достав батон и банку с сайрой. - Прейскурант таков. Один стакан стоит полтора рубля. Закуска – в два раза меньше. - Чего так дорого?! – возмутился Лопатин. - Наценка за сервис и мой риск, - объяснил хозяин заведения. - Прохиндей ты, Гена, - вздохнул первый клиент, но торговаться не стал и выложил плату вперед. Ушел токарь с довольным видом, хоть и сетуя на дороговизну услуг. А на следующий день во время обеденного перерыва посетителей было уже четверо. Вместе с Лопатиным пришли Разбездяй, Долболоб и кучерявый парень из другого цеха. Гена выставил четыре стакана и разлил по ним водку. - Ну, мужики, вздрогнем! – в качестве тоста прогудел Долболоб. Коммерция пошла в гору. Но Гена понимал, что по мере увеличения популярности подпольной рюмочной появится и опасность, что слух дойдет до начальства. Поэтому он подстраховался: для хранения водки и посуды оборудовал в подвале превосходный тайник, обнаружить который было невозможно. Закрывая подвал на замок, он каждый раз замазывал замочную скважину тонким слоем солидола, а перед открытием смотрел, не нарушена ли целостность смазки, что говорило бы о том, что кто-то заходил в подвал в его отсутствие. На случай облавы во время распития у него тоже имелось решение проблемы: у подвала был еще один выход. Конечно, рано или поздно, начальство все узнает, но доказательной базы против Гены не будет. Мало ли, кто что рассказал! Уволить по плохой статье не смогут, да и нет такой статьи. За нахождение на работе в нетрезвом состоянии – есть, а вот спаивание других авторы КЗоТа не предусмотрели. Для уголовной статьи о нетрудовых доходах доказательств тоже не набрать, тут за руку поймать надо. Так что, если Гена когда-то спалится, его просто попросят уйти по собственному желанию, ну и пожалуйста: таких рабочих мест он найдет вагон. Доходы Гены стремительно росли. Он возобновил амурные походы в бары, неизменно заканчивающиеся времяпровождением с очередной меркантильной пассией в его комнате в общежитии. Для того, чтобы это было возможно, Гена приплачивал коменданту (дополнительно) и вахтершам. Так что, работой своей он был доволен. Но однажды наступил крах. В один из дней после особенно прибыльного обеденного перерыва Гену отправили работать в другой цех: там заболел стропальщик. Когда ближе к концу рабочего дня он вернулся, то увидел, что все взбудоражены, некоторые собрались небольшими группами и что-то обсуждали. - Что тут творится? – с недоумением спросил он у кого-то из проходивших мимо. - Лопатина скорая увезла. Два пальца ему в станке прихватило, отрезаны напрочь. Говорят, под мухой был, лыка не вязал и дышал перегаром на километр. Говорят, не первый раз такое. Как он бухло на завод проносил – хрен кто знает. Гена похолодел от страха. Что же теперь будет? Сейчас начнется разбирательство. А дальше что? Уголовная статья? Нет, только не это! Замести следы! Срочно! Гена примчался в подвал, вылил всю водку в щель, канистру сполоснул и вместе с посудой вынес из цеха и зашвырнул в мусорный бак. Все, от доказательств избавился! Теперь надо немедленно увольняться. Написав заявление, он подсунул его на подпись начальнику цеха, что-то наврав про срочный переезд в другой город для ухода за парализованным родственником, а потом подписанную бумагу отнес в отдел кадров. Правда, теперь придется отработать две недели, но делать этого Гена не собирался. Его физиономия не должна сейчас мелькать ни у кого перед глазами. Прибежав после работы в общежитие, Гена сразу попросил вахтершу вызвать скорую. Когда она приехала, хитрец мастерски симулировал приступ «дискинезии желчевыводящих путей». Болезнь эта хороша тем, что никакие анализы и прочие обследования не определят, есть она или нет. Уже в больнице Гена вздохнул свободнее. Теперь надо продержаться здесь две недели – до дня увольнения. И продержался. Сразу после выписки Гена пришел на завод в состоянии крайней нервозности. Сердце его бешено колотилось. Вот сейчас придет он в отдел кадров, предъявит больничный, протянет руку за трудовой книжкой, а кадровичка зловеще прошипит ему: - Вы не торопитесь, идите прямо сейчас в заводоуправление, вас там кое о чем спросить хотят. Но ничего такого не произошло. Сотрудница ОК с равнодушным видом приняла больничный и сказала, что с выплатой расчета будет задержка из-за этого самого больничного, а трудовую книжку она отдаст ему прямо сейчас. И тут же написала в ней увольнение по собственному желанию. Пронесло! Гена возликовал. Получается, никто его не выдал. «Но все равно надо извлечь урок и впредь быть во всем осторожнее», - сделал он для себя вывод на будущее.

Работать ему сейчас дико не хотелось. Надо хотя бы сделать перерыв, чтобы какое-то время получать денег хоть и меньше, но без затрат усилий. После полученного стресса надо восстановить боевой дух – так решил Гена. Он устроился вахтером в гостиницу рядом со зданием телецентра. При гостинице было еще и молодежное туристическое бюро. Посидев на вахте несколько дней, Гена порядком разленился. Но деньги-то нужны! Тут зарплата совсем хилая, не случайно вахтерами больше пенсионеры подрабатывают, иногда студенты. Когда его смена подходила к концу, Гена собрался переодеваться, чтобы идти домой, но тут в вахтерскую комнату заглянул румын. - Джинсы не нужно? – вполголоса спросил он. Гена уже слышал, что приезжающие румыны - в большинстве своем фарцовщики. И этот туда же. - Сколько? – спросил он чисто из праздного интереса. - Сто. Если от двух до четырех пар – то восемьдесят. Если больше – шестьдесят. Арифметика нехитрая. Но тут Гену осенила идея. Продажа импортных шмоток, которые в СССР являются дефицитом и показателем благосостояния человека – дело необыкновенно прибыльное, хоть и рискованное. Так называемые «жучки» паслись «на галерке» (под сводами Перинной линии «Гостиного двора») и продавали джинсы тоже за сто рублей. А брали наверняка оптом у таких, как этот румын, по шестьдесят. Навар с каждой пары – сорок рублей. Это месячная студенческая стипендия и треть месячной зарплаты начинающего инженера. А что, если самому пожучковать? Дело, конечно, опасное, как раз под статью о нетрудовых доходах. Но «жучки» как-то с этим не парились и чувствовали себя вполне спокойно и уверенно. Милиция почему-то их не трогала: видимо у «жучков» были с ней какие-то особые отношения. Но конкуренты завсегдатаям Перинной линии не нужны. Новичка не только изобьют, но и в милицию сдадут. Так что, если промышлять в свободное время фарцой, то делать это нужно не там. Но это не страшно – Ленинград город большой. Деньги для вложения в первую оптовую покупку у Гены были – он еще не успел просадить все доходы от подпольной рюмочной. Надо было еще убедиться в надежности потенциального поставщика. Он ведь под видом «фирмухи» может впарить и подделку, сработанную кустарями где-нибудь в сарае, которая расползается по швам на второй день. - Принеси пять, я посмотрю и примерю, - коротко сказал Гена. Примерить очень важно. Настоящий импорт собственной кожей ощущается совсем иначе, чем «паленка». Румын ушел, а через некоторое время нарисовался вновь с большой клетчатой сумкой в руках. Из нее он выложил пять свертков. Развернув один из них, Гена стянул с себя брюки и начал напяливать на себя новенькие, радующие глаз джинсы. Комната изнутри не запиралась. Как в нее вошла заместитель директора гостиницы, он в первый момент даже не заметил. Гораздо раньше увидел ее румын. Он мгновенно покидал свертки в свою сумку, сорвал с Гены примеряемую им пару и в одночасье улетучился, оставив своего контрагента наедине с начальницей. - Вот все и выяснилось, Гена, - вздохнула женщина. – Значит, фарцуешь? Так что, милицию вызывать будем? - А зачем вам милиция? – нагло спросил Гена. – В смысле, зачем сор из избы выносить? Я напишу заявление по собственному желанию, и тема будет закрыта. - Пиши. Прямо сейчас, на увольнение сегодняшним днем. И как получишь трудовую на руки, чтобы через пять минут духу твоего здесь не было. Гена вышел из гостиницы с недовольным видом. Конечно, обошлось, ну выкинули за шкирку, так с кем не бывает! Но проблема денег опять вставала в полный рост. Следующим местом, где он бросил якорь, стал продовольственный магазин, куда он устроился грузчиком. Зарплата – сто пятдесят рублей. Зато к ней прилагалась еще и постоянная дама сердца – Люба из винно-водочного отдела. Сошлись они быстро. Люба хоть и постарше, но тридцати пяти ей еще нет. Правда, годилась она только в качестве временной любовницы, а вот на статус жены не тянула. На то были две причины. Первая: Люба, хоть и жила одна, но обладала не той жилплощадью, которая бы представляла интерес. Всего лишь крохотная «однушка» в «хрущевке». После развода тут и разменивать было нечего. О второй причине Гена сделал вывод, послушав напарников-грузчиков, которые с удовольствием перемывали косточки всем коллегам по торговой точке, хотя почему-то считается, что этим в своем кругу занимаются только женщины, а мужики к такому хобби не склонны. - Любка-то, она чуть на голову тронутая. Говорят, прямо в магазине с какой-то бабой подралась, это не при нас было, тут другие мужики работали, их за пьянку поперли. А сдвинулась она после того, как… Оказалось, что раньше Люба была замужем, а жили они втроем с матерью и мужем в «трешке». Однажды Люба вернулась домой раньше обычного и застала мужа и свою мать, его тещу, «в пикантной ситуации». В отношении матери Люба распускать руки не стала, просто крепко обидела ее словесно, а вот мужу досталось по физиономии по полной программе. Голый прелюбодей даже не знал, куда спрятаться от разъяренной фурии, и на каждую прилетавшую оплеуху только тупо моргал. Последствия истории ощутили на себе все. С матерью Люба после этого жить вместе не захотела, и они разменяли «трешку» на две «однушки». А спалившийся муж был просто выставлен за порог: прописать его еще не успели. «Поделом такому идиоту, - подумал Гена. – Ты, мутила, сначала сумей прописаться, а уже потом приходуй хоть тещу, хоть тестя, хоть собаку тестя». Правда, тут же он вспомнил и собственные ошибки на этом поприще. Но опасность попытки отжать часть жилплощади в случае развода была очевидна. Люба явно неадекватна, может глаза выцарапать, а то и ножом пырнуть, а уже потом подумает, правильно ли сделала. Это не тургеневская барышня Настя. Но на роль временной любовницы она вполне подходила – благодаря наличию места для амурных свиданий. Это все же комфорт, не то, что с кем-то в общежитии на скорую руку. Конечно, рано или поздно она поставит перед ним вопрос: а что потом? Но на это Гена с очаровательной улыбкой ответит ей: «Супчик с котиком, дорогая». А вот для загса он наметил себе совсем другую кандидатуру. Совершенно случайно Гена познакомился с Эммой Эдуардовной, вдовой коллекционера Фришера, и за небольшой срок сумел расположить ее к себе. На это Гена был мастер. Вдова, в отличие от Любы, была основательно старше него, ей недавно исполнилось «ягодка опять». Внешностью она не блистала. Но зато квартира! И… то, что внутри нее! Оказавшись в первый раз в гостях у новой знакомой, Гена ощутил себя дикарем-островитянином перед бусами, разложенными предприимчивыми португальцами. Чего только не было в этой квартире! Ковры и гобелены, старинные статуэтки и посуда, с которой не побрезговали бы кушать и короли. Что касается картин, то казалось, что сюда переехал один из залов Эрмитажа. Все это великолепие тянуло на огромные суммы в любой валюте. Было не совсем понятно, как советское государство, отнюдь не поощряющее появление потенциальных миллионеров, безучастно позволило покойному Фришеру собрать такое богатство в руках отдельно взятого частного лица. Впрочем, были и другие претенденты. Эмма Эдуардовна поведала, что был момент, когда в ее отсутствие квартиру почти уже ограбили, и только активная жизненная позиция двоих случайных прохожих, позволила милиции вовремя поймать преступников за руку, и культурные сокровища вернулись на свое прежнее место. Гена немало бы удивился, если бы знал, что одной из этих случайных прохожих была его бывшая жена Настя. Хотя, если разобраться, это была и она, и… не совсем она. Молодой аферист с трудом удержался, чтобы не пуститься в пляс. В его дверь громко стучалась компенсация за все прежние неудачи. К тому же, Эмма Эдуардовна случайно обмолвилась, что квартира ей дорога как память, поэтому она отсюда никогда не переедет. Это откровение вызвало у Гены очередное ликование. Если ему по результату пребывания в качестве любовника удастся склонить вдову Фришера к визиту в загс, то в будущем, после получения прописки и подстроенного им развода, он сможет проявить великодушие, избавив Эмму Эдуардовну от размена квартиры – в обмен на переход к нему части культурных ценностей. Тогда он и с собственной квартирой вопрос как-нибудь решит, и на многое другое еще останется. После жаркой постельной баталии Гена и его новая пассия неспешно пили чай с лимоном, он осыпал вдову комплиментами, а она таяла от них, словно Снегурочка. Гена уверенно шел к своей цели. Работать в магазине он продолжал и Любу тоже бросать не собирался, хотя по понятной причине его безусловной фавориткой была Эмма Эдуардовна. Но Гена был мужичком запасливым, в жизни всяко может сложиться, вдруг и Люба на что-то сгодится со своей «однушкой». Уровнем тестостерона природа его не обделила, поэтому в качестве самца его вполне хватало на двух женщин, визиты к которым он равномерно чередовал, построив подобие графика. Но если из Любиной хрущевской «однушки» нечего было бы захватить с собой даже в качестве памятного сувенира, то в хоромах Эммы Эдуардовны Гене каждый раз приходилось выдерживать тяжелейшую схватку с бесом-искусителем. Здесь было много того, что по объему вполне можно было бы незаметно вынести, но – делать этого нельзя! Начнешь мелочиться – сорвешь крупную игру. Зато в магазине с этим было куда проще. После каждой смены Гена незаметно выносил в сумке колбасу, сыр, масло. Все это он притаскивал Эмме Эдуардовне под видом «покупки», поддерживая в ее глазах свой имидж хозяйственного и заботливого мужчины, то есть любые подозрения в альфонсизме отметались уже в зародыше. В один из вечеров, когда закончилась смена, Гена закинул в сумку пару свертков масла, сыра и колбасы и, присвистывая, спокойно направился мимо кассы в сторону выхода. Выходить после смены все работники магазина могли только через торговый зал, ворота для приемки товара предусмотрительно запирались. Но когда он уже прошел половину пути до выхода, кассирша вдруг его окликнула и попросила раскрыть сумку. Гена похолодел. Раньше его никто останавливать не пытался. Он сделал вид, что не услышал, и ускорил шаг. Но сотрудницы зала его опередили, подбежав к выходу и перекрыв его живой стеной. Гена был вынужден раскрыть сумку, и оттуда тут же были извлечены злополучные свертки. Всеобщий ропот был заглушен пронзительным криком Любы: - Мразь! Гаденыш! А потом у нас из-за него из зарплат высчитывают! Да я тебя… Она подскочила к Гене, намереваясь обрушить на него град оплеух, но в последний момент вдруг остановилась и даже отдернула руку. Как бы ни была Люба «неадекватна», соображаловка у нее присутствовала. Ведь Гена-то интеллигентскими комплексами на предмет рыцарского отношения к женщине не отягощен, а значит, непременно вмажет ей в ответ. Откуда-то появившаяся Антонина Викторовна, директор магазина, проговорила: - Знаешь, Гена, а ведь я сразу почувствовала, что ты с гнильцой. Все откладывала с этим, а сегодня все же позвонила на твое прежнее место работы, в гостиницу, и там узнала, что ты фарцовщик. Поэтому и велела тебя на выходе проверить, и выяснилось, что ты еще и вор. Сейчас буду звонить в милицию. - А вот это зря, Антонина Викторовна, - ухмыльнулся Гена, к которому уже вернулось самообладание. – Мне ведь тоже будет, что милиции показать. Например, потайную кладовку, где у вас дефициты хранятся. Кофе растворимый, консервы со всякими там деликатесиками, колбаса сырокопченая, бананчики эквадорские. Не в торговый зал они отправляются, а расходятся куда-то по другим каналам. Так что давайте, звоните в милицию, звоните. Он с удовольствием отметил, как изменилось лицо директора после его реплики, и поспешил развить успех: - Давайте-ка лучше полюбовно разойдемся. Я сейчас заявление на увольнение напишу, и больше вы никогда меня не увидите. К Антонине Викторовне вновь вернулся дар речи. Она коротко сказала: - Иди ко мне в кабинет. Когда Гена, сидя в ее кабинете, писал заявление «по собственному желанию», она все же не удержалась от едкого вопроса: - Кто же тебя в детстве воровать-то научил? - А тот же, кто научил вас дефицит припрятывать, - лучезарно улыбнулся Гена. – Так что, мы с вами одного поля ягоды. Грех нам ссориться, лучше давайте дружить и сотрудничать. Вы будете по-прежнему деликатесы тырить, а я – находить для них новые каналы сбыта. Заодно могу и по постельным делам вас ублажать. Вы, конечно, не первой молодости, да и красотой не блещете, зато и я не привереда какой-нибудь, которому только свежатину на стол подавай. Люба подтвердит, если что. - Пошел вон, - тихо сказала директор, которая уже успела поставить в его трудовой книжке свою подпись, и шлепнула на страницу сверху печать. Сунув трудовую в сумку, Гена размашистым шагом вышел из магазина. Плевать он хотел на потерю этой работы, как и любой другой. Таких рабочих мест в городе вагон и маленькая тележка, да и о психопатичной Любе жалеть нечего. Его главный актив, за который надо держаться обеими руками – это Эмма Эдуардовна с ее квартирой, а главное – ее антикварным содержимым. Вечером он к ней и завернул. Но совершенно не был готов к неприятному сюрпризу. Когда он позвонил, дверь открыла не она, а жилистый мужчина средних лет, лицом очень похожий на французского актера Бельмондо. Был он в халате, а вот в прихожей на вешалке красовалась офицерская шинель. Военных Гена терпеть не мог. Это пошло со времен его срочной службы, где его регулярно отправляли «на губу». Причина была проста: он повадился постоянно бегать из части в самоволку на свидания с местными красотками. Закончилась эта эпопея тем, что Гену отловили местные парни и обошлись с ним так, как поступили бы с нарушителем конвенции Паниковским остальные сыны лейтенанта Шмидта. - За что вы меня бьете, идиоты?! – вопил Гена, катаясь по земле и пытаясь уворачиваться от ударов. – Девок же много! - Девок много, - согласились парни, продолжая методично месить его ногами. – Но тех, которые дают – мало. После экзекуции нарушитель конвенции несколько дней провалялся в госпитале, а оттуда отправился прямиком на гауптвахту, где провел довольно продолжительное время. Из-за частых дисциплинарных взысканий репутация Гены в глазах офицеров части находилась ниже плинтуса, поэтому их отношение к нему было лишено сочувствия и понимания. Вот и этот незнакомый мужик смотрел на Гену без симпатии. - Молодой человек, вам не надо сюда ходить. Вас здесь больше никто не ждет. - А пусть она мне сама это скажет, - запальчиво потребовал Гена. Эмма Эдуардовна, тоже в халате, тут же вышла в коридор. - Прости, Гена, но я больше тебя сюда не зову. Мне надо как-то свою жизнь выстраивать, Женя вдовец, скоро в отставку выйдет, и ему тоже быть одному не в радость. А то, что у нас с тобой было… Просто баловство, но оно не может же продолжаться вечно. Удар был жестокий. Все матримониальные планы Гены с последующей после развода реквизицией части накопленных богатств в одночасье рухнули под откос. Может, он излишне промедлил, и надо было сделать Эмме Эдуардовне предложение раньше, чем его опередил этот нежданный соперник в погонах? Не зная, на ком сорвать раздражение, Гена толкнул Женю в грудь и зло сказал: - Небось, на квартиру и культурные ценности запал, сапог? Бельмондо перехватил его руку, ловко закрутил ее сзади за спиной, развернув Гену на сто восемьдесят градусов, и сильным толчком придал ему ускорение. Через открытую дверь Гена вылетел на лестницу, с трудом сохранив равновесие и удержавшись на ногах. Дверь за его спиной захлопнулась. Чтобы оставить за собой последнее слово, Гена со злости расстегнул ширинку и помочился на закрытую дверь, после чего побрел по лестнице вниз, бормоча ругательства в адрес новообразованной пары. - А дальше-то что делать, что дальше? – вслух спросил он себя, оказавшись на улице. – А, вот! Позвоню-ка я Артему.

С момента окончания института дружба между ними, хоть и не прекратилась полностью, но сводилась к редким и коротким телефонным диалогам: «Ты как?», «Я ничего, а ты?», «Я тоже ничего». Сейчас Гена предложил встретиться. Артем возражать не стал и предложил в качестве места встречи пивной бар. На том и договорились. После рукопожатия и похлопывания друг друга по плечам, приятели заняли небольшой столик, и Артем заказал пиво и довольно обильную закуску, великодушно заявив, что сегодня он угощает. Институтский друг шел в гору. Сейчас он работал в райкоме ВЛКСМ замом по идеологии, но собирался двигаться выше. Гене же похвастаться было нечем, он коротко перечислил этапы своей трудовой деятельности, не упомянув лишь о причинах ухода с каждой работы. - А твоя-то бывшая, Настя, снова замуж вышла, - вдруг вспомнил Артем. - Откуда знаешь? - Недавно ее с мужем на улице встретил. Я этого парня и раньше видел, когда в совхоз ездили. - И кто он? – поинтересовался Гена. - На «Ленфильме» помощник режиссера. Но чувствуется, что со временем и сам в режиссеры выбьется. - А она не боится, что он у нее квартиру отожмет? Артем как-то оторопело взглянул на друга, а потом звонко расхохотался: - Кто о чем, а вшивый о бане! Неглубоко плаваешь, старичок, отсюда и мысли такие. Пора тебе вылезать из детских штанишек, переходить на новый уровень и заняться настоящим делом. - Только вот случай не представляется, - буркнул Гена. - Считай, что представился. Мне в райкоме нужны свои люди, своя команда. На первое время я мог бы тебя пристроить инструктором, организовали бы тебе вступление в партию, а дальше уже твоя судьба в твоей власти. - Ты серьезно?! – с радостью вскрикнул Гена. - Серьезней не бывает. Более того – пришло время шальных заработков. А деньги – это кровь. Вот ты с института что помнишь про стройотряды? - Фигня на постном масле, - усмехнулся Гена. – Студенты знают, что им в любом случае заплатят копейки, поэтому больше перекуривают, чем работают. Но наряды им все равно закроют. Потом, получив после строяка эти копейки, они в первый же вечер сообща их пропивают. - Вот-вот, - согласился Артем. – Но есть и другие строяки, о которых не говорят и не пишут. Когда приезжают на суровый Север, работают весь световой день с получасовым перерывом на перекус и без выходных дней, зато привозят домой то, что не только приятно шелестит, но и не в любой бумажник влезет. Это называется – серьезный настрой. А мы, райком ВЛКСМ, можем пособлять в том, чтобы такие желающие и те, кто готов им серьезно платить, могли друг друга находить. И за это мы тоже будем что-то иметь. - Это же прямо маклерство какое-то, прямо под статью о нетрудовых доходах, - скривился Гена. – За такое весь райком пересажают. - А вот и нет. Мы не маклеры. Мы те, кто тоже в этом договоре прописан в качестве участников трудовой деятельности, с какими-нибудь формальными функциями, но подлежащими оплате. Пусть попробует кто подкопаться. Усек? - Да, здорово, - признал Гена. – Это ты сам придумал? - Куда мне одному! Сейчас по райкомам серьезное шевеление пошло, потому что идеи – хорошо, но их под матрас не положишь. Что-то материальное тоже должно радовать наши души. Даже такая фраза где-то проскочила: «Надо не жить прошлыми успехами, а уметь перестраивать себя для будущего». Как тебе это слово – «перестройка»? Звучит? - Звучит. Артемыч, ты же знаешь: я под всеми твоими затеями всегда подписывался и теперь тоже готов. - Но ты еще вот что учти, - предупредил Артем. – В такой работе водится куча подводных камней. Желающие подставить тебе подножку всегда найдутся. И если не сожрешь ты, то сожрут тебя. И ветер нехороший может дуть как в самом райкоме, так и за его пределами. К примеру, была такая Валька Белихина. В комитете комсомола Универа идеологией заведовала, сама с Восточного факультета. Много крови мне попортила, сука кагэбистская. А задавить не мог. - И чем кончилось? - Сама слилась. Закончила Универ и сразу в МИД скакнула. - Какая же кагэбистская, если в МИД? – удивился Гена. - А то ты не знаешь! Что МИД, что Лубянка – это все грибы из одной корзины. Аристократия, глыть! Вот придет время, когда мы в стране власть возьмем, тогда быстро их одернем, чтобы они свои свиные хавальники от кормушки-то отодвинули и другим место возле нее дали, а то и получить по этим хавальникам можно сильно и резко… Гена испуганно оглянулся. Он уже понял, что Артем перебрал пива, и совершенно не хотел, чтобы к их разговору прислушивался весь зал. Но все было спокойно, никто не обращал на них внимания, за другими столиками мужики дули себе пиво и вели собственные разговоры, не пытаясь улавливать обрывки чужих. - Артемыч, а тут слухи ползут, что война скоро. Американцы-то в Иране базы строят у наших границ, а наши им пригрозили. Как бы ни случилось так, что потом власть эту брать будет уже негде и некому. - Я тебе так скажу, - хохотнул Артем. – Ты по этому поводу не парься и нервные клетки свои не сжигай. Мы с тобой все равно ничего изменить не можем. Если и случится война, то не сегодня и не завтра. Погулять в этой жизни как следует мы еще успеем. Хочешь, прямо сейчас к девчонкам закатимся? Знаю я двух… Коньяк и сервелат за мной. Гена поднял увесистую кружку: - Идет! Давай, братишка, за то, чтобы если война минует, то нас бы с тобой вынесло течением наверх, а лучше на самый-самый-самый верх! - Не сомневайся – вынесет, - заверил его Артем и тоже поднял кружку.

Глава 2. Следующего раза не будет

Потеря самого мощного римского корабля вместе с частью воинов, войсковой казной и всеми боевыми собаками повергла Красса в черную меланхолию. В течение всего оставшегося срока до высадки римский полководец оставался мрачным и немногословным. Лишь по мере приближения флота к берегам Азии проконсул стал немного оживать и начал даже иногда шутить.

Ведь ему теперь вскоре придется подавать пример всему войску, поэтому падать духом ему нельзя. Красс понимал, что после высадки на берег, когда легионеры, плывущие сейчас на разных кораблях, окажутся вместе в одном лагере и вновь получат возможность говорить между собой, всей армии мгновенно станет известно, что войсковая казна обрела на морском дне своего последнего хозяина – бога Нептуна. И это будет шепотом обсуждаться в каждой палатке. Откуда теперь проконсул будет в походе платить им жалованье? Ведь поход такого размаха может затянуться на годы. Все это может привести к деморализации войска.

Проклятая парфянская колдунья точно знала, куда ей надо ударить!

Наконец, впереди показалась земля. Морская часть пути подошла к концу.

Как только римская армия высадилась на берег, Красс велел разбить лагерь. После длительного пребывания на море воинов сразу же нельзя было нагружать даже небольшим пешим переходом. Сперва они должны привыкнуть к тому, что у них под ногами теперь твердая земля.

На следующий день проконсул обратился к римской армии с речью. Это было нужно, чтобы пресечь шепот воинов, уже узнавших о катастрофе с казной при довольно унизительных для римлян обстоятельствах. Сейчас был как раз тот случай, когда с войском нужно было говорить только на языке правды и никак иначе.

Красс рассказал обо всем так, как было на самом деле, а затем воззвал к римской стойкости и мужеству, которые когда-то помогли сломить Ганнибала и почти всегда приводили Рим к победе. Он привел в пример еще и Александра Македонского, который когда-то пришел в эти же земли с гораздо меньшим войском и прошел с победами через всю Персидскую империю до ее восточных границ, завоевав еще и Бактрию, Согдиану и часть западной Индии.

Да, вражеская колдунья сумела все же нанести римскому войску ущерб. Но ущерб – это еще не поражение. Сейчас она мертва, это могут подтвердить парфяне Варсега, чей отряд будет теперь сражаться на стороне Рима против своих соотечественников. А деньги римляне добудут сами своими будущими победами, когда все парфянские города, включая обе столицы, Ктесифон и Селевкию, испытают на себе железную поступь легионов Красса.

Когда наместник Сирии закончил свою речь, часть воинов разразилась криками поддержки слов своего полководца. Но часть все же угрюмо молчала.

«Они проснутся, когда почувствуют вкус боя», - успокоил себя Красс.

Римское войско двинулось на восток. Достигнув Евфрата, Красс остановил дальнейшее продвижение. Пока что армия разбила огромный укрепленный лагерь на берегу реки. Необходимо было дождаться разведчиков, ускакавших далеко вперед, чтобы узнать, насколько близко находится сейчас возможный противник – Сурена Михран.

А вскоре произошло два события. В лагерь прибыли сразу двое гонцов: с востока и с запада.

Сначала прискакал парфянский всадник с письмом Крассу от царя Харрута. В нем властитель Парфии извещал о своей победе над братом-мятежником Митридатом, в силу чего необходимость в союзе с Римом отпала. В конце письма Харрут предупредил Красса, что если римские легионы двинутся на восток или юго-восток от Евфрата, это будет воспринято как начало войны.

Письмо означало одно: тайного союза больше нет, а значит, схватка неизбежна.

Проконсул и сам собирался этот союз в будущем расторгнуть, но лишь тогда, когда римское войско будет стоять в парфянской столице Ктесифоне. Парфянскую армию он не собирался оставлять у себя в тылу, ее следовало разоружить, кого-то перебить, а остальных включить в состав римской экспедиции. Харрута Красс собирался оставить на престоле, но без войска и всякой власти, под бдительным присмотром ныне служащего Риму Варсега. А за самим Варсегом должен был присматривать кто-то из римлян.

Но сейчас Харрут его опередил. Впрочем, у наместника Сирии оставался шанс разбить вражеские войска по частям. Главные силы царя находились далеко восточнее, а здесь римлянам могла противостоять лишь армия Сурены Михрана, уступавшая им по численности в три-четыре раза.

Красс с тоской вспомнил времена своей борьбы со Спартаком. Тогда война шла в родной Италии, где каждый участок земли был римлянам отлично известен, а население, напуганное опасностью победы восставших рабов, оказывало войску Красса всяческую помощь. Здесь же придется идти по незнакомой местности, в том числе, через пустыню, да еще среди враждебного населения.

Но повернуть обратно нельзя. На голову римского военачальника его враги в Вечном городе обрушат позор, его популярность рухнет, а противники из сената устроят расследование истории с казной: начнут заявлять, что пожар на гексере – это лишь прикрытие неких махинаций наместника Сирии.

Нет, только идти вперед и принимать бой!

Второй гонец был от Цезаря. Он прибыл на триреме, высадился на берег и доскакал до лагеря Красса возле Евфрата.

Цезарь писал:

«Приветствую тебя, благородный Красс. Я совсем недавно прибыл в Рим, где мы вместе с доблестным Помпеем пытаемся нащупать нити вражеского заговора против Римской державы. Должен тебя предупредить, что среди тех, кто отправился с тобой в поход, есть тайный враг, имеющий целью погубить твое войско. Мне удалось узнать, что высокородная Клеопатра, принцесса Египта, во время устроенных тобой игр сумела заметить, как парфянская лазутчица писала письмо, а затем какой-то раб унес его, а кому передал – она уже не видела. Зато принцесса, обладая острым слухом, слышала обрывки разговора парфянки с сенатором-изменником Луцием Аннием, и прозвучало два имени: квестора Гая Кассия Лонгина и месопотамского принца Абгара. Хотя позже вся прислуга Анния была по твоему приказу схвачена, этого раба среди нее не оказалось, он успел сбежать. Красс, они оба, Кассий и Абгар, участвуют в твоем походе, и кто-то один из них – предатель. Не знаю, что ты сделаешь, установишь ли за обоими тайную слежку или прикажешь взять их под стражу, но я бы на твоем месте с этим не медлил.

Победы тебе в будущих сражениях во славу великого Рима!

Гай Юлий Цезарь, проконсул, наместник Галлии».

Прочитав письмо, Красс с трудом удержал себя от приступа ярости. Ему вдруг захотелось схватить меч и начать крушить все в своей палатке, а потом выскочить из нее и убить Кассия, Абгара и всех, кто попадется на пути.

Тяжело дыша, он сел и устремил перед собой немигающий взгляд. Боги посылали ему одно несчастье за другим.

Понемногу проконсул пришел в себя, и мысли его, только что совсем беспорядочные, начали выстраиваться в одну четкую линию.

Если предатель – Абгар, то это еще можно понять, варвар есть варвар. А если Кассий? Чего ему не хватало? Он из знатного патрицианского рода, богат, все римские привилегии ему доступны.

- Если это он, я убью его своей рукой! – прорычал Красс.

Взять обоих под стражу – нельзя. У воинов, что под началом Кассия, его заключение вызовет ропот, могут и взбунтоваться. А схватить только одного из подозреваемых, Абгара, это не шаг, а полшага. Остается второе – тайная слежка за ними.

Позвав к себе Ларуса, Красс вполголоса дал ему несколько распоряжений. Центурион вышел, но через некоторое время вернулся и сообщил, что прибыли лазутчики, отправленные на север. Весть, которую они принесли, пополнила копилку неприятностей Красса. Армянский царь Артавазд не выступит на помощь римлянам. Среди армянской военной знати было много тех, кто Риму не доверял, выступая против союза с ним, а кто-то и вовсе стоял за парфян. Видимо, те и другие сильно надавили на Артавазда и заставили его остаться нейтральным.

Больше на этой территории у Красса союзников не осталось. Если не считать Герштцана, этнарха Иудеи, который, правда, мог обеспечить римлянам тыл, укрепляя фортификации, но совершенно бесполезный в том, что касается усиления римского войска для сражения с парфянами.

Сейчас армия Сурены осаждала Карру – передовой оплот римлян в этой местности. Гарнизон, состоящий из легионеров и населяющих город греков, пока еще держал оборону, но вечно это продолжаться не могло. Рано или поздно Карра должна была пасть.

Красс созвал военный совет. В него еще входили: легаты, военный трибун, начальник конницы Публий Красс, сын проконсула, квестор Кассий, принц Абгар и Варсег, теперь союзник и вассал Рима.

Когда военачальник объявил обсуждение, первым слово взял Кассий. Он твердо заявил, что с потерей Карры придется смириться, идти на помощь крепости через пустыню опасно. Такой поход утомит воинов, приведет к болезням многих из них, а местность римлянам известна плохо. Возможно, придется натыкаться на вражеские засады. Если победа над Суреной и будет достигнута, то за нее придется дорого заплатить, а ведь потом предстоит вступить в бой с главными силами царя Харрута.

- И что ты предлагаешь? – спросил Красс.

- Отступить в Иудею, там пополнить войско и принимать сражение на границе Иудеи и Мессопотамии.

Ответом Кассию был возмущенный гул собравшихся. Они сочли, что следование такому плану не только приведет к потере Карры, но и даст возможность царю Харруту беспрепятственно соединить свои силы с армией Сурены, что резко увеличит мощь парфянского войска.

Участники военного совета по очереди обрушивали на голову Кассия свой гнев. Какое-то время он держался невозмутимо, но его терпение лопнуло, когда выступавший последним принц Абгар заметил, что каждое слово, произнесенное Кассием, стоит римскому войску несколько десятков жизней запертых в Карре легионеров и их союзников.

- Не тебе судить римлянина, месопотамский варвар! – в бешенстве крикнул Кассий, схватившийся за меч и готовый его выхватить.

Абгар побледнел и тоже схватился за рукоять меча.

- Сядьте на место оба, иначе я прикажу воинам взять вас под стражу! – жестко сказал Красс. Он тяжело дышал и сверлил обоих ненавидящим взглядом – ведь кто-то один из этих двоих был предателем. А сейчас оба предлагали противоположные планы действий, и какой-то из них был, возможно, заранее сверен с врагом.

Немного успокоившись, Красс сказал, что пока откладывает свое решение, и распустил совет, велев остаться только Варсегу, который на совете за все время ни разу не нарушил молчания.

- Что ты обо всем этом скажешь? – спросил проконсул бывшего посла.

- Я бы не стал настаивать на каком-то из этих двух решений, - пожал плечами Варсег. – Каждое из них несет в себе опасность, а в каком ее больше – я судить не берусь.

- Ступай, - раздраженно махнул рукой Красс.

Ночью его разбудил Ларус, ворвавшийся в палатку.

- Проконсул! Квестор Гай Кассий Лонгин только что пытался в одиночку покинуть лагерь!

- Надеюсь, вы его не выпустили?!

- Его остановили уже за чертой лагеря и препроводили обратно, сославшись на твой приказ никого не выпускать. Кассий был в бешенстве, грозил моим воинам мечом, выкрикивая, что он должен сделать рекогносцировку, чтобы предотвратить возможное ночное нападение врагов.

«Вот и выяснилось, кто предатель, - подумал Красс. – Почему-то я с самого начала больше думал о нем, чем об Абгаре. Неужели Кассий хочет стать вторым Катилиной и мечтает захватить власть в Риме? Но даже Катилина не доходил до низкого сговора с внешними врагами».

- Взять его под стражу? – спросил центурион.

- Нет. Просто не сводите с него глаз.

Схватить Кассия до битвы стало бы опасной ошибкой. Это непременно вызовет брожение среди его воинов. Кто знает, может, они поведут себя еще хуже. Но после битвы разговор пойдет иной. Красс не сомневался, что имеет дело с заговором, нити которого ведут не только к парфянам, но и к партии Катона, желающей погубить наместника Сирии. А потом у них и до Цезаря дойдут руки, и до Помпея, которого не спасет его двурушничество.

- Если во время сражения Кассий поведет себя так, как выгодно врагу, убейте его на месте, - холодно распорядился Красс и велел позвать к себе принца Абгара.

- Варсег плохо знает эту местность, потому что он парфянин, а не мессопотамец, - сказал проконсул, уперев жесткий взгляд в варварского вельможу. – А ты знаешь ее хорошо.

Принц заверил, что за свою жизнь он исколесил эти места не один раз.

- Хорошо, - кивнул Красс. – Ты можешь провести нас кратчайшим путем к Карре, чтобы ни разу не сбиться с пути и не наткнуться на засады Сурены?

- Я думаю, что смогу, - был лаконичный ответ собеседника.

- Помни, Абгар: к тебе будут приставлены воины, которые станут следить за каждым твоим шагом. Если у них возникнет малейшее сомнение в твоей верности, они убьют тебя немедленно.

Принц поспешил уже не первый раз напомнить военачальнику о своей преданности Риму.

Красс приказал трубить выступление.

Сорокатысячное римское войско двинулось на помощь осажденной Карре.

Как бы ни выглядело это невероятным, скоротечный бой на гексере не закончился смертью для Фрезенгунта.

Некоторое время галлу удавалось сдерживать яростный натиск легионеров, давая Реште и Таэху драгоценное время, которое позволило им добраться до будки с метательными снарядами на самой верхней палубе и совершить их поджог.

Римляне обрушили на Фрезенгунта град ударов и, как им показалось, нанесли ему страшные раны, от которых он, окровавленный, рухнул на палубу и более не пошевелился.

Легионерам было не до того, чтобы сбрасывать его тело в воду: одни устремились наверх вслед за Реште и Таэхом, другие – вниз, чтобы принять участие в схватке с освободившимися рабами-гребцами.

Через некоторое время Фрезенгунт пришел в себя, с удивлением отметив, что он все же жив. Галл был опытным воином и мгновенно оценил характер своих ран – не такими уж они были страшными.

А гексеру уже заволакивало дымом. Фрезенгунт с удовлетворением подумал, что в Реште он не ошибся, для нее в исполнении своих замыслов не существовало никаких преград. Выжила ли она? Вряд ли, как и тот незнакомый человек, который ей помогал. Но сам галл умирать не торопился, он еще не закончил все свои дела на этом свете.

Воин отполз к краю палубы, перевалился через борт и рухнул в воду.

На что он надеялся? Разве что – на чудо. Ведь оставаться на горящем корабле означало лишить себя всяких шансов на спасение.

Уйдя под воду на приличную глубину, он сумел удержать дыхание, и вскоре вода вытолкала его на поверхность. И вот тут Фрезенгунту повезло по-настоящему. Его подобрали воины с проплывавшей мимо лодки. И это оказались галлы!

Правда, не те это были галлы, не такие, как он сам, либо Верцингеториг, либо погибший восемнадцать лет назад Крикс. Эти были союзниками Рима, которые отправились в восточный поход в составе войска Красса.

Еще совсем недавно Фрезенгунт с удовольствием скрестил бы меч с этими предателями, но сейчас его задачей было любой ценой выжить.

«Проримские» галлы подвоха не заподозрили, приняв его за одного из воинов Красса. Вскоре Фрезенгунта подняли на корабль, превращенный в плавучий лазарет. На эту трирему доставляли все новых раненых и обожженных римлян со злополучной гексеры, теперь уже утонувшей.

Сильный организм галла сделал свое: он пошел на поправку, раны затягивались. Когда римское войско высадилось на азиатском берегу, он уже выходил на этот берег своим шагом вместе с остальными. Назвавшись первым пришедшим в голову именем, Фрезенгунт был зачислен в одну из когорт экспедиционной армии.

Теперь его задачей стало добраться до Красса. Поразмыслив, галл решил, что сделать это будет легче во время сражения. Сейчас проконсула бдительно охраняли воины из гвардии центуриона Ларуса. Но во время боя, если парфян близко не будет, их внимание будет сильно отвлечено ходом этой битвы, и на случайно оказавшегося рядом легионера вряд ли обратят внимание.

Переправившись через Евфрат, римское войско какое-то время шло вдоль берега на юг, а затем, как предложил Абгар, повернуло на восток.

Поначалу это была степь, поросшая низкими кустарниками. Но вскоре она закончилась, и дальше пошла пустыня, которая приобретала все более угрюмый и неприветливый вид.

Песок, песок, песок… Изнурительный дневной зной сменялся столь же изнурительным ночным холодом. Настоящим бедствием стала жажда. Запасов воды пока хватало, но они все же быстро убывали. Некоторые воины скончались от укусов змей и скорпионов. Потом начался падеж лошадей.

Но еще худшим врагом стали болезни. Умерших воинов хоронили десятками, но было ясно, что вскоре счет пойдет на сотни. Но Абгар уверенно обещал, что идти по пустыне осталось недолго, и до оазиса уже совсем близко.

Отрезвление наступило, когда ночью Ларус с порога палатки Красса крикнул проконсулу:

- Принц Абгар сбежал!

- Вы же должны были следить за каждым его шагом, проклятие вам! – зарычал Красс.

- Он убил кинжалом одного из моих воинов, надел на себя его доспехи, плащ и шлем и ушел. Остальные в темноте не разглядели подмены.

- Провести децимацию для всего десятка! - с яростью сказал проконсул.

Он мог бы приказать казнить всех тех, кто недосмотрел, но положение было слишком серьезным, чтобы легко разбрасываться жизнями своих воинов. При децимации же за общую вину казнили одного из десяти по жребию.

Военачальник велел позвать к себе Кассия, показал ему письмо Цезаря и рассказал о произошедшем.

- Прости, Кассий, что я подозревал тебя в измене, - угрюмо произнес проконсул.

- Что же мешало тебе, Красс, поговорить со мной об этом раньше? – с горечью спросил квестор. – У меня ведь тоже есть письма, прочти их.

И Кассий протянул Крассу два послания. Первое – то, которое он получил перед играми, второе – врученное ему перед отправкой в поход. И оба раза передавшие успевали скрыться.

- Почему тогда ты не показал их мне?! – возмущенно крикнул Марк Лициний.

- А не забыл ли ты, Красс, что если здесь мы воюем против общего врага, то там, в Риме, мы во враждебных лагерях? Разве я мог знать, от кого эти письма? Может, они были посланы с целью погубить меня, а стоял за ними кто-то из вас: ты, Цезарь, Помпей? Я говорил с Цезетием, и он отправил своих воинов в засаду у Лабиринта, переодев их землепашцами. Они видели, как из Лабиринта выглянула женщина, но схватить ее не успели: она ушла вглубь подземелья. Позже я мог предположить, что это была та парфянка, но все же не мог быть уверенным в этом даже тогда, когда перед отбытием в поход мне передали второе письмо.

- Теперь уже поздно в чем-то винить друг друга, - задумчиво произнес Красс. – Надо решать, как действовать дальше. Что предлагаешь ты?

- Остановиться мы уже не можем, поворачивать назад – тоже, остается двигаться на Карру и принимать бой с армией Сурены. Он наверняка уже предупрежден Абгаром и сейчас идет нам навстречу. Но нас больше в три или четыре раза, ведь основное парфянское войско царя Харрута далеко отсюда.

- Боевой дух у наших легионеров упал. Все уже знают, что войсковая казна утонула на гексере вместе с боевыми собаками, а царь Артавазд не придет нам на помощь. Бой придется принимать в незнакомой местности, которая при этом хорошо известна Сурене и Абгару. Наше войско ослаблено долгими переходами, жаждой и болезнями, - вслух размышлял римский полководец.

- Если у тебя есть иное решение, проконсул, принимай его. Командуешь армией ты, а не я.

Отпустив Кассия, Красс поговорил еще со многими, среди которых был и Варсег. Теперь все они разделяли мнение Кассия.

Римское войско снова двинулось вперед. Хоронить умерших теперь приходилось уже сотнями. Но вскоре высланные вперед конные разведчики доложили, что видели впереди парфянский разъезд, который тут же ускакал. Это означало, что Сурена уже рядом.

На следующий день армия противника была уже вся на виду. Красс отметил, что в ее рядах непрерывно совершаются быстрые перестроения: не во время битвы, а до нее. Смысла этого Марк Лициний понять не мог.

Он разделил свое войско на три части. Командовать ими должны были Кассий, Публий Красс и сам проконсул.

- Трубить наступление! – крикнул Красс.

Повинуясь звуку трубы, легионы двинулись вперед.

В центре битвы пеший строй авангарда римлян столкнулся с конными катафрактами Сурены. Постепенно превосходящие по численности легионеры начали выигрывать эту схватку. Натолкнувшись на жестокий отпор римлян, карафракты начали разворачиваться и беспорядочно покидать поле боя.

Преследовать конных воинов было бы для пехоты делом бесполезным. К тому же, парфянские лучники прикрывали отступление своих, осыпая римлян стрелами. Но потом принялись отступать и они.

Неужели битва выиграна?

Построив во второе огромное каре легионы, следующие за авангардом, Красс отдал приказ наступать дальше.

Навстречу из-за холма выезжали отряды свежих парфянских конных лучников. Не доскакав до первого римского каре, они помчались вокруг него, осыпая римлян стрелами. И против этой смертоносной карусели ощетинившийся копьями строй легионеров был бессилен.

Сын полководца Публий Красс во главе конного отряда «проримских» галлов бросился в атаку, рассчитывая отогнать лучников. И это ему удалось: те, не выдержав яростного натиска, начали отступление.

- Победа! – крикнул Публий. – Вперед, за ними!

Его всадники помчались вслед за отступающими парфянами, а за ними шла римская пехота из легионов Публия, не нарушая своего построения. Но тут… Преследователи наткнулись на плотный строй катафрактов. Измотанным боем воинам сына военачальника пришлось столкнуться с отдохнувшим и восстановившим боевой порядок противником.

Довольно быстро конный авангард римского войска был истреблен. Публий Красс получил в этом бою смертельную рану.

У парфян тут же произошло новое перестроение. Катафрактов сменили лучники. Теперь римское каре, лишенное поддержки разгромленной конницы, превратилось в огромную живую мишень для парфянских стрел, которые теперь сыпались подобно дождю.

Главные силы римлян, возглавляемые самим Крассом и образовавшие второе каре, теперь двигались на помощь частично уничтоженному войску Публия. Парфянские лучники тут же атаковали нового противника. Стрелы, которые заранее были заготовлены Суреной в огромном количестве, теперь находили свою цель настолько легко, что парфяне, выпуская их, почти не целились. Легионеры падали на землю десяток за десятком, сотня за сотней, тысяча за тысячей, а вражеская конница казалась неутомимой, проносясь мимо туда и обратно и на ходу отправляя свой смертоносный подарок погибающему римскому каре.

От окончательного разгрома римлян спасло только наступление ночи. Она же давала шанс Крассу подальше отвести остатки своего войска и этим их спасти. Но у главных сил организованного отступления не получилось. Легионеры начали разбегаться небольшими группами и даже поодиночке. Лишь когорты, подчиненные Кассию и, будучи тыловым резервом, не принявшие участия в битве, сохраняли боеспособность и смогли прикрыть отступление остатков разбитого каре.

Утром парфяне захватили римский лагерь и начали преследование отступающих. Еще несколько тысяч римлян, отставших от основной массы войска, но все же оказавших жестокое сопротивление, было истреблено парфянскими лучниками и катафрактами.

Красс, окруженный телохранителями, поскакал к ставке Сурены. Его целью было добиться на переговорах перемирия любой ценой. Встреченным вражеским отрядам переводчик кричал слово «переговоры», и те пропускали римлян беспрепятственно.

Фрезенгунт, который перед битвой сумел скрыться и наблюдал за ее ходом издалека, увидел небольшой отряд в главе с Крассом, скачущий в расположение врага, после чего мгновенно принял решение. Он вскочил на одного из коней, которые, потеряв всадников, уныло слонялись по полю, и помчался вдогонку, догнал отряд и встроился в его хвост. Никто из конных римлян не обратил на него внимания.

Сурена стоял неподвижно, ожидая Красса. Когда проконсул соскочил с коня, оба полководца обменялись сдержанными приветствиями, после чего Марк Лициний предложил перемирие.

Предводитель парфян был не против. Его армия, которая изначально была в три с половиной раза меньше римской, тоже понесла немалые потери. Сурена был осторожным военачальником и не хотел идти на лишний риск, как бы ни был велик соблазн уничтожить остатки вражеских сил.

Полководцы пришли к соглашению, согласно которому парфяне предоставляли римским легионам возможность беспрепятственно покинуть место сражения и отступать на запад.

После этого парфянские воины подвели к Крассу свежего коня.

- В подтверждение своих добрых намерений я даю его тебе, проконсул, - сказал Сурена.

Красс вскочил на приведенного коня и хотел развернуть его, чтобы ехать прочь, но скакун проявил норов и остался неподвижным.

Подбежавшие телохранители Сурены с криками стали толкать и пинать коня сзади.

Но по римским обычаям такое было неслыханным оскорблением полководца. Глаза телохранителей Красса зажглись гневом, руки легли на рукояти мечей. В воздухе повисло такое напряжение, какое бывает перед грозой. Еще немного, и…

Фрезенгунт верно оценил ситуацию. За считанные мгновения преодолев расстояние до Красса, он на бегу выхватил меч и с криком: «Это за моего отца Сантикса, Красс!», пронзил проконсула мощным выверенным выпадом. Удар был смертельным.

Захрипев и обливаясь кровью, римский военачальник рухнул на землю, и в тот же миг легионеры из охраны Красса обрушили на Фрезенгунта град ударов, изрубив его так, что даже смотреть на труп галла было бы страшно.

Остолбеневшие и ничего не понимавшие телохранители Сурены широко раскрытыми глазами наблюдали за происходящим. Но это удавалось им недолго. Будучи уверенными, что убийство Красса подстроено парфянами, горя гневом и жаждой мести, римляне обрушились на них.

Воинам Сурены пришлось защищаться, оттеснив своего полководца назад.

Бой был неравным. На помощь парфянам подбегали все новые воины. Римляне гибли один за другим. Последним пал на землю центурион Ларус.

С момента удара галла Красс все же успел прожить несколько мгновений, и его угасающее сознание успело выхватить из памяти то главное в его жизни, что каждый раз определяло ее течение на много лет вперед.

Бегство из Рима, чтобы спастись от марианцев. Вторая Гражданская, поход под началом Суллы на Рим. Пебеда над превосходящими силами врага, взятие Рима и террор победителей. Стремительное обогащение на проскрипциях.

Война со Спартаком, тайное содействие римлянам со стороны гречанки Эвтибиды, отвергнутой Спартаком и за это его предавшей, что стало причиной разгрома сначала Эномая, потом Крикса, ослабив войско гладиаторов перед решающими сражениями. Встреча Спартака и Красса и жесткий отказ римского полководца дать возможность восставшим рабам уйти из Италии. Последняя битва, гибель Спартака, казнь оставшихся гладиаторов на крестах вдоль Аппиевой дороги.

Борьба с Помпеем за власть в Риме, появление Цезаря, примирившего их, возникновение триумвирата для борьбы с сенатской партией Катона и Цицерона. Дальнейшее обогащение Красса, его благоразумный отказ примкнуть к заговору Катилины. И вновь – обогащение. Решение возглавить поход в Азию, чтобы пройти тот же путь, что и Александр Македонский.

И последним, что предстало перед его затуманенными смертью глазами, стало лицо ненавистной парфянской колдуньи, которая, даже не выжив сама и будучи уже мертвой, все же сумела поставить под всем этим роковую для Красса черту.

А затем стремительный поток мыслей оборвался. Марк Лициний Красс ушел из этого мира.

Когда до Рима дошла весть о разгроме под Каррой, в Вечном городе был объявлен трехдневный траур. Отменили очередные праздненства с гладиаторскими играми, тоги с пурпурной каймой сенаторы сменили на тоги с черной.

Такого жестокого поражения от внешнего врага Рим не знал со времен Второй Пунической войны. Именно сейчас у многих родилось убеждение, что движение на восток – дело для римлян безнадежное, а усилия по расширению державы надо направить на север вглубь Европы, прирастая новыми землями именно там. И действительно, впоследствии даже после захвата части Мессопотамии, Эдессы и Коммагены Рим все равно не смог продвинуться дальше ни на шаг восточнее.

Подняла голову сенатская партия Катона. На ее сторону перешел Помпей, и теперь его неизбежная схватка с Цезарем была лишь вопросом времени.

Кассий сумел вывести остатки разбитой под Каррой римской армии обратно к Евфрату, а затем, став наместником Сирии, отразить наступление парфян на Иудею. Неожиданно он отказался от поддержки сенатской партии и стал сторонником Цезаря. Его дружба с Брутом, примкнувшим к Помпею, прервалась. Но надолго ли – этого еще не знал ни один из них.

Царь Парфии Харрут Второй, опасаясь возросшего влияния Сурены, обвинил военачальника в заговоре и казнил. По тому же обвинению были казнены и сыновья Амбеаршана во главе со старшим из них – Таром. Некоторые сторонники Сурены, среди которых был и принц Абгар, успели затаиться, а затем, когда представился случай, убили самого Харрута.

То, что армянский царь Артавазд не пришел на помощь Крассу, сыграло в его жизни роковую роль, дав римлянам основание обвинять его в вероломстве. Антоний, возглавивший войну с парфянами, заманив его якобы на переговоры, велел схватить Артавазда и, закованного в цепи, увез в Египет, где подарил царице Клеопатре. Дальнейшая судьба армянского царя осталась неизвестной.

Праведник-отшельник Иоаким, счастливо избежавший участи быть разорванным собаками, благополучно дожил до глубокой старости. На склоне лет у него и его жены Анны родилась дочь. При родах присутствовал его близкий друг Иоанн, впоследствии названный Крестителем. Девочку назвали Марией.

А вот гонителю Иоакима этнарху Иудеи Герштцану повезло меньше. Во 30-ом году до нашей эры он был казнен своим более удачливым соперником Иродом Антипой, который, в отличие от Герштцана, союзника Антония, вовремя поставил на Октавиана. И, как выяснилось, не прогадал.

Таэх, вслед за Реште прыгнувший в воду с загоревшейся гексеры, благодаря своей силе и выносливости сумел отплыть довольно далеко от римского флота. Рано или поздно он должен был утонуть, но случилось чудо: мимо проходило купеческое судно. Его подобрали и посадили на весла на место недавно умершего гребца, но в первой же гавани юноша купил себе свободу, расплатившись за нее золотом, которое на корабле дала ему парфянка.

Преодолев все трудности, он добрался до Безымянной земли, где рассказал всем о своих злоключениях и то, что ему неожиданно удалось узнать от случайной собеседницы.

Известие о существовании где-то далеко на севере явно родственного племени йонтов потрясло старейшин. На север и северо-восток в путь по бескрайним полям было решено отправить гонцов-разведчиков на поиск других затерянных ветвей когда-то, возможно, одного народа.

Как и ожидал Таэх, старейшины увидели в принесенном им известии знак судьбы и теперь стали именовать свою землю не «Безымянной», а «землей Рошт» - используя исковерканное молодым воином имя погибшей после поджога римского корабля девушки. Но потом о рассказе Таэха все забыли, и даже он сам напрочь забыл про эту девушку. В его воспоминаниях он бежал с гексеры один. Словно какая-то таинственная сила стерла из памяти римлян, парфян и жителей Безымянной земли, ныне Земли Рошт, все, что касалось дочери Амбеаршана.

Таэха избрали вождем. Он сразу же начал проводить с мужчинами племени военные упражнения, обучая их тем навыкам битвы, которые постиг, будучи наемником в южных землях. Результат не заставил себя ждать. Когда в очередной раз нагрянули за данью скифы, им было в ней отказано. Это означало, что спор теперь решится силой оружия.

Вскоре произошел бой. Несмотря на превосходство врага в оружии и умении, «роштиане» сумели дать жесткий отпор и обратили скифов в бегство. Еще совсем недавно о таком исходе никто не мог и помыслить.

На следующий год, как только сошел снег, были отправлены в дальние края гонцы. Но посланные возвратились ни с чем. Они не нашли земли йонтов и не встретили ни одного другого родственного племени, зато на своем пути они всюду встречали преграду – огромные леса, которые надо было обходить, чтобы не заблудиться в них и не стать пищей для зверей или таинственной лесной нечисти. До наступления холодов гонцы успели вернуться.

Для того, чтобы между племенами светловолосых потомков гиперборейцев, разбросанными на огромных пространствах, возникли и установились связи – торговые, семейные, союзные – понадобилось еще пять долгих столетий.

Глава 3. Диалог о бессмертии души

Когда за Никитой, звавшимся в Швеции 1741-го года Ульфом Сингельдом, пришли в камеру солдаты, чтобы вновь вести его на суд, Здрогов отказался от своего прежнего плана.

Во-первых, у конвоиров к ружьям были примкнуты штыки. Это означало, что если он, бросившись на солдат, даже успеет вырубить ближайшего из них ударом ногой по голени, остальные, сорвав ружья с плеча, нанесут ему раны штыками, а затем его все равно доставят на суд, только раненым и, скорее всего – в цепях. И новой пытки молотком он все равно не избежит, более того – сделает ее неизбежной.

А так – вдруг будет какая-то затяжка по времени? И все же объявится девушка из Древнего мира, способная проходить сквозь столетия и каменные стены каземата. Она же обещала попытаться его выручить.

Но на суде Никиту ждал сюрприз. Пытать его больше не стали. Председательствующий на суде полковник Брудберг объявил доказанной вину гренадера Ульфа Сингельда в измене и зачитал приговор. Никиту ждала мучительная казнь через четвертование, которая будет совершена сразу после постройки эшафота, а строить его начнут прямо сейчас.

На этом заседание военного суда было объявлено закрытым, и Никита уныло побрел по коридору в сторону своей камеры под неусыпными взглядами шедших сзади королевских гвардейцев с примкнутыми штыками.

Девушка вновь не объявилась. А на следующий день за Здроговым пришли, чтобы вести его на казнь.

Зарычав, Никита бросился на солдат и сокрушительным ударом ногой в голень заставил капрала вскрикнуть и присесть на землю.

Разумеется, развить успех узнику не удалось. Ближайший солдат вонзил штык ему в грудь. Удар был смертельным, но Здрогов почему-то не почувствовал боли.

И тут же Никита открыл глаза.

Над ним был высокий белый потолок. Повернув голову сначала влево, потом вправо, Здрогов увидел кровати, на которых лежали какие-то люди, к рукам которых тянулись какие-то провода и шланги, а подсоединялись они…

«Не может быть капельниц в восемнадцатом веке! Это современная больница! Я вернулся в свое время?!»

Все говорило о том, что это действительно так. Никиту охватило ликование: весь ужас недавней ситуации оказался пшиком, то ли сном, то ли галлюцинацией.

- В сознание пришел? Вот молодец-то! – услышал он голос рядом.

Молодая медсестра отделения реанимации внимательно осмотрела его и отправилась за доктором. Только сейчас Никита обнаружил, что его голову обхватывала повязка, а руки были в гипсе.

Врач пришел почти сразу и распорядился перевезти Здрогова в обычную палату. Там Никита довольно бодро и почти без посторонней помощи переполз на кровать.

Вскоре ему довелось пообщаться со своим лечащим врачом, который коротко обрисовал ему суть ситуации.

Никиту сбила машина, причем водитель нарушил правила грубейшим образом: не остановился перед нерегулируемым переходом, когда там проходил пешеход. Сейчас он задержан, выяснилось, что на момент ДТП он был в нетрезвом состоянии, возбуждено уголовное дело.

Никита же был доставлен в нейрохирургическое отделение больницы с черепно-мозговой травмой, которая, к счастью, не потребовала оперативного вмешательства. В довесок – перелом обеих рук. Огромные опасения у врачей вызывала его длительная потеря сознания. Но теперь самое худшее уже позади, опасности для жизни нет.

- А когда меня выпишут?

- Потерпи, полежать еще придется. Будем пока наблюдать за состоянием, а дальше посмотрим.

Вскоре пришли родители, принесли сок и фрукты, долго сидели у его койки. Но книг с собой у них не было: врач пока чтение не разрешил.

Потянулись монотонные дни. Самым счастливым мгновением для Никиты после довольно длительного пребывания в больнице стало сообщение врача о завтрашней выписке.

А оказавшись дома, Здрогов первым делом ринулся в библиотеку. Он хотел во что бы то ни стало проверить, насколько реальными были высокопоставленные персоны из его сна. Библиотекарша даже слегка напугалась, когда ворвался парень с нервным блеском в глазах и написанным от руки списком.

Дома Никита обложился книгами и напрочь отключился от внешнего мира.

Искать в исторических монографиях упоминание о каком-то шведском солдате Ульфе Сингельде, пусть даже обвиненном в измене, было бесполезно. Но и генерала Хольгенстрема он не нашел. В принципе, это было объяснимо. Швеция все же была страной на периферии Европы, и в советской историографии ей вообще уделялось очень мало места, если не считать описание событий Северной войны. Обо всем, что происходило там после нее, писали мало и скупо.

Затем Никита перешел к Англии, Франции и Пруссии. Одного лорда Дэдлея он нашел, но тот жил гораздо раньше, во времена Елизаветы I, во второй половине XVI века, будучи при этом фаворитом королевы. Он был еще известен как Роберт Лестер. Почему-то Елизавета очень хотела своего любовника поделить со своей противницей, шотландской королевой Марией Стюарт, сватая его последней в мужья. Скорее всего, «знакомец» Никиты из XVIII века являлся одним из его потомков.

Графа Рошамбо Здрогов тоже нашел не того. Этот французский аристократ возглавлял экспедиционный корпус во время войны североамериканских колоний Англии за независимость, Франция была союзницей американцев. Тот граф Рошамбо, который был гостем Хольгенстрема - явно отец командира корпуса.

А вот барона фон Клейста Никита нашел. Этот прусский генерал вскоре поучаствовал в Семилетней войне, которую Пруссия вела против России, Австрии и Франции. А его дальний потомок во время Второй мировой командовал танковым корпусом, входящим в группу армий «Юг» и разбитом советскими войсками. Расположение танков Клейста обнаружил с воздуха легендарный советский ас Александр Покрышкин.

Но больше всего Здрогова интересовало, чем закончилась попытка создания коалиции всей Европы против России в 1741-ом году с планом будущего расчленения российского государства.

Разумеется, ничем. Выступила только одна Швеция, но крайне неудачно. Русская армия во главе с фельдмаршалом Ласси расколотила шведскую в битве при Вилленстранде. Тут же Россия совершила успешный отвлекающий маневр: было объявлено, что русская гвардия отправится в Австрию на помощь Марии-Терезии. Это заставило Францию и Пруссию бросить все силы на австрийский театр военных действий и отказаться от идеи угрожать России с других направлений.

Англия не решилась поддержать шведов с моря и почти сразу рассорилась с Францией, вступив с ней в войну, приведшую к поражению англичан при Фонтенуа. В Шотландии тут же объявился какой-то мутный человек, претендующий на британский престол, и тут уж островитянам стало совсем не до России.

А в Петербурге произошел очередной дворцовый переворот. Взошедшая на престол Елизавета Петровна отказалась от всех былых договоренностей с Нолькеном и Шетарди, война со Швецией продолжилась и завершилась победой России.

«Чудо-пушка», которую в Швеции собирались отливать для войны с русскими, так и не была запущена в производство. Но ряд его характеристик позже оказался присущ появившемуся в России орудию «Единорог», появившемуся благодаря графу Шувалову.

Но все это имело значение гораздо меньшее по сравнению с произошедшими с Никитой изменениями. Он обнаружил, что его знание шведского языка на уровне носителя пришло из сна в явь, и он может не только прекрасно говорить на нем, но и писать некоторые слова.

Впрочем, развивать в себе этот внезапно появившийся дар Никита не стал. Его больше волновало другое: почему в бессознательном состоянии он оказался свидетелем и почти участником совершенно реальных событий, если ранее не имел о них представления? И имена эти, и жизнь в Швеции того времени – откуда он мог раньше об этом знать? Ведь во сне человек пережевывает только то, что ему известно в реальном мире.

Рассказывать родителям Здрогов ничего не стал, а поехал прямиком к дяде Славе. Если кто-то и попытается хоть как-то объяснить необъяснимое, то только он.

Дядя Слава – личность неординарная. Будучи по профессии преподавателем философии, он имел все шансы для служебного роста. Сначала работал ассистентом в вузе, вел семинары, потом защитил кандидатскую диссертацию, получил доцента, читал лекции, которые пользовались неизменным успехом у студентов. Впереди у дяди Славы была защита докторской, профессорство и заведование кафедрой – в этом никто из коллег не сомневался.

Но за несколько дней до защиты докторской, когда был уже заказан последующий банкет для оппонентов, произошло неслыханное.

Дядя Слава объявил, что от диссертации отказывается, в связи с чем приносит всем свои извинения, с кафедры увольняется и из философской науки вообще уходит.

Первыми, кто насторожился, стали сотрудники «первого отдела» (опорного пункта КГБ), который имелся в любой крупной организации, а уж особенно – в гуманитарных вузах. Они ожидали, что вскоре вслед за этим дядя Слава (который, к слову, ранее их внимания никогда вообще не привлекал) объявит себя «диссидентом» и «инакомыслящим». Но ничего подобного не произошло. Экс-философ оказался к политике безразличным. Прождав некоторое время и не дождавшись никаких крамольных заявлений, они потеряли к нему всякий интерес: «Ну, свихнулся человек, бывает и такое».

Примерно похожее подумали коллеги и родственники дяди Славы. Жены и детей у него не было.

Самый близкий приятель все же решился задать вопрос: «Зачем?»

На это дядя Слава коротко ответил: к нему пришло понимание того, что мир устроен иначе, чем мы ранее полагали, будучи в большинстве своем убежденными материалистами. А вещать с кафедры ради карьеры одно, зная при этом иную истину, он не станет.

После увольнения несостоявшийся профессор философии устроился работать дворником, и работа эта его вполне устраивала. Не было необходимости постоянного контакта с другими людьми, и можно было прямо во время несложных механических действий сосредоточиться на своих мыслях.

От героя трагической повести французского классика «Луи Ламбер», который в конце концов действительно сошел с ума и довел себя до крайней степени физического истощения, дядя Слава отличался сильно: он оставался энергичным бодрячком, кушал с аппетитом, зимой наяривал на лыжах, а летом и осенью мог глубоко забираться в леса и болота за черникой, грибами и клюквой. К алкоголю если и прикладывался, то не особо часто. И к женскому полу интереса не терял.

По тому, с каким взволнованным видом Никита к нему нагрянул, дядя Слава сразу понял, что тема разговора будет серьезной.

Когда Здрогов закончил свой рассказ, родственник неожиданно спросил:

- Можешь прочесть наизусть какое-нибудь четверостишие из своей школьной программы?

- Ну да, - сказал Никита и с ходу продекламировал:

- «Господа! Если к правде святой мир дороги найти не сумеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой».

- Ну, а теперь скажи то же самое по-шведски, - предложил дядюшка.

- Так я в рифму не смогу, - предупредил Здрогов. – Я же не шведский поэт.

- На хрен мне твоя рифма? Просто переведи, и все.

Никита бойко оттарабанил несколько шведских фраз.

Дядя Слава на пару минут ушел в свои мысли, а потом поднял глаза на племянника.

- Знаешь, Никитос, сейчас ты лишь привел еще одно подтверждение тому, что мне известно и так.

- Ты о чем, дядя Слава?

- Понимаешь, официально мы в нашей стране в большинстве своем – материалисты. Бога нет, сознание – лишь свойство высокоорганизованной материи, ну и так далее. Вселенная бесконечна в пространстве и во времени, хотя представить себе ту и другую бесконечность мы никогда не сможем, потому что умишком не дорастем. Вот такая незатейливая философия, которой нам положено следовать.

- А на самом деле? Есть какая-то высшая сила? – спросил Никита.

- Вот этого я не знаю. Может, и есть. Каждая из трех мировых религий по-своему убедительна, да и остальные тоже. Но я-то, друг мой школяр, совсем не в этой плоскости в сомнения скатился. Ты слышал такое словосочетание – «Информационное поле Вселенной»?

- Нет, ни разу.

- А вот теперь смотри. Каждый из нас проживает какую-то свою жизнь, долгую или короткую, праведную или не очень. Потом умирает, и дальше вроде бы вопрос закрыт. Но те мысли и чувства, которые нас обуревали, воспоминания, которые сопровождали каждого всю жизнь – все это тоже уходит в ноль? Допустим, так. Но зачем тогда происходили наивысшие в природе по степени сложности процессы - те, что у нас под черепушкой? Чтобы одномоментно обнулиться? Тогда в мироздании отсутствует логика, есть одно хаотичное броуновское движение, энтропия, но такого не может быть, потому что мироздание по определению построено на логике. Нет ее – нет и его. Но теория «инфополя» очень хорошо все объясняет. Сознание человека в своей динамике от рождения до смерти – это прокручиваемая кинолента, где человек сам себе киномеханик, то есть, сам ее и прокручивает по своей воле. Я умер – лента закончилась. Ее бросают в огонь? Ни фига! В кинопрокате катушку с лентой кладут обратно в отведенную ей ячейку, где она и пребывает в качестве архивного материала.

- Я пока понимаю, - кивнул Никита.

- Почему ее хранят – ясно. Вдруг у кинопрокатного начальства возникнет необходимость прокрутить ее, чтобы что-то там посмотреть? Но то же самое может произойти и с копией человеческой души. Заметь, я сказал, что именно с копией, а не с самой душой, потому что последней-то либо уже нет, если правы материалисты, либо она пребывает в иных и недоступных местах, как утверждают мировые религии.

- И между ячейками…

- Именно. Могут образоваться трещины. Когда ты был в бессознательном состоянии, через такую трещину на твою живую душу Никиты Здрогова временно наложилась из другой ячейки копия души шведского гренадера Ульфа Сингельда, жившего два с лишним столетия назад. Но все события из твоего сна происходили лишь в твоем сознании. Настоящий Ульф Сингельд знать не знал, что в чьем-то сне он был арестован за измену и был убит в тюрьме при попытке к бегству. В реальности же он либо погиб в войне с Россией, либо не дожил до конца солдатчины из-за какой-нибудь болезни, которую тогда лечить не умели, либо спокойно дослужил до конца, вернулся в свою Марманде и там женился на какой-нибудь вдовушке. Может, на той же пасторской Катрен.

- Вот уж дудки! Кляча костлявая! – возмутился Никита.

- А тебе-то что? Или ты за этого парня так переживаешь после того, как во сне подставил его по полной программе?

Пристыженный Здрогов в первый момент не нашел, что ответить, а потом все же произнес:

- Спасибо тебе превеликое, дядя Слава. Вот никто ничего бы не объяснил толком, а ты мне все разжевал и по полочкам разложил. Только вот насчет девушки из Древнего мира… Она-то тут каким боком?

- А вот этого, друг мой, я и сам понять не могу. Лишь предположения кое-какие могу высказать.

Никита вопросительно уставился на дядюшку.

- Возможно, у тебя с ней «кармическая связь». Смотри: ты из двадцатого века, она из первого до нашей эры. И вдруг вы пересеклись в третьей промежуточной точке. Это значит, что вы с ней можете пересечься и в будущем, только не в твоих и ее сновидениях, а в совершенно реальном измерении, если копия ее души вдруг наложится на сознание какой-нибудь нашей современницы. Но говорю сразу: это лишь предположение, и ты голову свою этим не забивай.

- Почему?

- А вдруг еще влюбишься в нее заочно?

- Я же ее не видел и даже имени не знаю. Только голос и слышал.

- Хм… Есть один рассказ, где юный персонаж даже влюбился в статую давно умершей дамы.

- Я, кажется, читал! – с гордостью сказал Никита. – Это, насколько я помню, у Льва Толстого.

- У Алексея Толстого.

- Так ты, дядя Слава, не сравнивай. Там барчук с жиру бесился, от полного безделья.

- Ну, раз так, то я за тебя спокоен. Вот что, Никитос… Ты ведь уже школу вот-вот закончишь. С будущим-то определился?

- Пока нет.

Дядя Слава хлопнул ладонью по столу:

- Так вот знай, юноша: эта ситуация тебе для того была послана, чтобы ты ее переварил и принял правильное решение о своей дальнейшей судьбе, то есть – профессии. Уяснил?

- Ну да.

Распрощавшись с родственником, Никита отправился домой.

Травма не прошла для него совсем уж бесследно. Вскоре Никиту посетил отвратительный кошмарный сон.

В нем он проснулся от того, что на улице пронзительно заревела сирена.

Здрогов вскочил с кровати и подбежал к окну. По улице бежали люди. Куда? Зачем?

Никита метнулся в комнату родителей.

Отец и мать в молчании стояли у окна и смотрели на улицу. Их лица окаменели и утратили всякое выражение, напоминая восковые. А сирена продолжала выть.

- Что это? – выдавил из себя Никита.

- Война, - безжизненным голосом сказал отец, даже не повернув головы в сторону сына. - Остались минуты. Потом – все.

- А если в бомбоубежище…

Голос Никиты срывался.

- Зачем? – так же безжизненно, без выражения произнесла мама. – Это лишь отсрочит неизбежное.

Ужас невидимой рукой схватил Никиту и душил, душил… Пожалуй, никогда ему не было так страшно. Даже в том сне, где его пытали и приговорили к четвертованию.

Рок. Обреченность. Неизбежность.

Эти три слова отбили в его голове барабанную дробь.

А затем вдруг все прервалось. Никита проснулся. И первым делом – поразился тишине. Такой сладкой, счастливой, безмятежной. Но все же Здрогов встал с кровати, на цыпочках вышел в коридор, чуть-чуть приоткрыл дверь в комнату родителей и заглянул туда. Они преспокойно спали.

Никита вернулся к себе. Сейчас ему будет не до сна: предстояло осмыслить увиденный кошмар.

Недели и месяцы стремительно летели. Десятый, выпускной класс подходил к завершению. Скоро – последний звонок.

Никита не только яростно учился. В свободное время помимо занятий спортом у него появилось новое увлечение – книгомания. Он приносил из библиотеки все новые книги, с остервенелой жадностью проглатывал их и уносил, чтобы притащить новые. Несколько раз родители украдкой заглядывали в эти стопки и были немало удивлены.

Часть книжек были посвящены общей военной истории России и СССР. Часть – конкретно про историю артиллерии. Но особенно поразило родителей наличие пары книг… на шведском языке! Откуда-то он их добыл. Получалось, что Никита изучает еще и шведский язык.

Поскольку о своих дальнейших планах парень не сообщал, родители терялись в догадках: какое же будущее он для себя избрал? Они даже тихонько спорили между собой. Отец был уверен, что его сын захотел стать историком, да еще со специализацией по военной истории. Мать же предполагала иное: Никита захочет поступить на филологический факультет, чтобы учиться на лингвиста на шведском отделении.

И в том случае, и в другом сдавать конкурсные экзамены предстояло в университет. Родители посоветовали Здрогову попытать счастья в Ленинградском Универе – туда, вроде бы, было поступить полегче, чем в Московский на Ленинских Горах.

Мать сообщила Никите, что дочка ее сослуживицы Марины Белихиной, ровесница Никиты, как раз так и собирается сделать, только поступать будет на Восточный факультет, на иранское отделение.

- Я могу попросить телефон, ты с ней созвонишься, она хоть расскажет про особенности экзаменов в главный питерский вуз, - добавила она.

- Не буду я с ней созваниваться, - мотнул головой Никита. – И в Ленинград тоже не поеду. Я не собираюсь поступать в университет.

Мать тихонько вздохнула про себя. Марина Белихина во время обеденных посиделок на работе так свою дочку расхваливала! Дескать, красавица и не просто умница, а яркая интеллектуалка. Слушая ее, мать думала: вот бы Никите в будущем именно такую невесту!

Когда она поехала на несколько дней в командировку в Ленинград, то вечером заявилась на Смоленское кладбище, где без труда нашла крошечную часовенку Ксении Блаженной, которая, как уверяла народная молва, исполняет желания.

- Сделай так, чтобы они когда-нибудь встретились, - прошептала мать и поставила возле часовенки зажженную свечку.

И совершенно неожиданным для родителей оказался весенний день 1970-го года, когда Никита объявил им, что после школы собирается подавать документы на поступление в Ярославскую Академию войск противовоздушной обороны, то есть – учиться на офицера ПВО.

«Тогда во сне я не сумел постоять за Россию, - размышлял Здрогов-младший. – Но там, правда, и без меня обошлись. Зато теперь сумею, причем уже наяву. Если, конечно, появится в этом необходимость».

Глава 4. В Иране все спокойно

К середине 1970-х годов американская цивилизация все больше проникала в жизнь иранского общества.

Появлялись многочисленные фирмы, центральные улицы Тегерана расцвели огнями неоновых реклам, повсеместно перед глазами иранцев мелькала какая-то новая действительность, а лексика обогащалась новыми терминами, еще недавно никому не известными.

Страна воодушевленно качала из своих недр нефть и газ, появилась прослойка стремительно обогащающихся людей. В стране вдруг появилось много долларов. Их упоенно делили между собой те, кто обслуживал утвердившийся в стране зарубежный нефтегазовый бизнес, и представители властной пирамиды, на верхушке которой восседал шах Мохаммед Реза Пехлеви. Но большую часть сливок снимали все же невидимые люди из-за рубежа.

А простые иранцы? Как изменилась их жизнь?

На первый взгляд – никаких улучшений. Цены стремительно росли, и чтобы как-то выжить, надо было работать все больше и больше. Но это была лишь одна сторона, зато присутствовала и другая, куда более приятная. У каждого теперь появился шанс изменить свою жизнь к лучшему. Для этого надо было подольше поработать, во всем себе отказывать, накопить денег и… прибыльно их вложить. В этом заверял всех «Американо-Иранский Банк» (АИБ). Через какое-то количество лет иранец получит эту сумму (в долларах, а не в обесценивающихся риалах) обратно вместе с накопленным доходом, который может быть невероятно высоким и составить до ста процентов. То есть – удвоить свои сбережения.

В городах открывались все новые офисы «Американо-Иранского Банка». На улицах были развешаны рекламные плакаты, из которых следовало, что каждый иранец скоро будет способен воплотить в жизнь свою главную мечту – стать зажиточным человеком, а в офисах АИБ ему объяснят, какие действия для этого требуются.

Разумеется, присутствовала эта мечта и у Мехди Исмаилзаде. Жизнь обошла Мехди какими-либо радостями, связанными с сытостью и комфортом. Был он родом из бедной семьи, сначала батрачил у среднего хозяина, затем пошел рабочим на завод, а рабочим в шахском Иране много не платили. Поэтому своему сыну Зарташту он повторения собственной судьбы не желал. Зарташт должен выучиться на инженера, а инженер в этой стране - человек с высоким статусом и неизменно хорошим доходом. Тогда и сможет сын стать опорой семьи, ведь Мехди к этому времени уже старым станет. Если доживет, конечно.

Чтобы получить инженерное образование, нужны немалые деньги. А Мехди, отказывая себе и семье во всем, сумел скопить лишь семьсот тысяч риалов. Лишними нолями приросла эта сумма благодаря бодро скачущей вверх инфляции.

Для оплаты обучения Зарташта этих денег не хватало. Нужно было примерно еще столько же.

Именно такую возможность и обещал «Американо-Иранский банк».

Мехди робко заглянул в офис АИБ. Тут же к нему метнулся молодой человек в элегантном костюме и при галстуке, который заверил нового посетителя, что ему здесь очень рады, и провел его в холл.

А холл этот был отделан великолепно. Дорогая мебель, в том числе – кожаные кресла и диваны, столики с журналами и газетами. На стене – портреты шаха Пехлеви и американца, возглавляющего банк. К холлу примыкало пять небольших кабинетов, отделенных друг от друга стеклянными перегородками. Двери тоже были стеклянными. Во всех этих кабинетах сидели девушки в банковской униформе. Каждая из них в этот момент беседовала с посетителем. Молодой служащий предложил Мехди пока присесть в холле в одно из кожаных кресел и даже предложил чай и кофе.

В такой обстановке Мехди оказался впервые. Робея с непривычки, он сначала отказался, но затем, почувствовав, что от волнения даже запершило в горле, все же сказал, что выпил бы чаю. Юноша мгновенно принес ему этот чай в роскошной чашечке и даже поставил перед ним на столик вазочку с печеньем.

- Вас примет первая же освободившаяся сотрудница, - приторно-любезным голосом пообещал он посетителю. – Прошу извинения за небольшое вынужденное ожидание.

Мехди был ошарашен. В такой обстановке он оказался впервые.

«Да, похоже, жизнь у нас в стране и впрямь начала меняться к лучшему», - подумал он.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из одного кабинета вышел посетитель, и банковский служащий любезно пригласил Мехди пройти туда.

В кабинете его встретила очаровательной улыбкой девушка в банковской униформе с бейджиком. Представившись как Зейнаб, она поинтересовалась планами Мехди, которые привели его в банк.

Мехди рассказал о своих накоплениях и желании их увеличить, чтобы оплатить учебу Зарташта.

- А сколько лет вашему сыну, и где он работает? – поинтересовалась девушка.

- Восемнадцать ему, сейчас на мясозаготовку пошел работать, - начал рассказывать Мехди. – Получает мало. Как и все.

- Да, да, - сочувственно покивала головой Зейнаб. – Это наша общая беда. Зарплаты не растут, в отличие от цен. Но вы, господин Исмаилзаде, сделали правильный выбор. Как я поняла, вы готовы вложить ваши накопления в одну из наших инвестиционных программ?

Пожилой иранец ответил утвердительно, поинтересовавшись, что это за программы такие.

Девушка пустилась в разъяснения. «Американо-Иранский банк» вкладывает деньги в самые прибыльные проекты экономики США, самой высокотехнологичной страны мира, что является гарантией того, что любое вложение окажется сверхприбыльным.

Мехди согласился. С этим трудно не согласиться, если сравнить Америку и Иран.

Сотрудница банка продолжила. Купив «инвестиционный продукт» за свои семьсот тысяч риалов, уважаемый гость получит их через пять лет с доходом до ста процентов и выше, и это дополнительно к покрытию инфляции, так как активы инвесторов находятся в долларах, а не в риалах. Таким образом, через пять лет Мехди сможет не только оплатить учебу Зарташта, но и на другие расходы останется пара сотен тысяч риалов.

Иранец просиял. О таком исходе раньше и мечтать не приходилось. Как хорошо все-таки, что появился этот банк!

- Теперь по поводу договора, - Зейнаб подала ему стопку из полутора десятка листов. – Заключается он со страховой компанией нашего банка. Это самый прибыльный для клиента из наших инвестиционных продуктов. Называется – «накопительное страхование жизни». Вы вносите эту сумму в качестве первого страхового взноса. Если в течение пяти лет с вами все в порядке, то по их истечении получаете ее обратно с доходом примерно сто процентов. В долларах! В случае вашей смерти в течение страхового периода, пусть не допустит того Аллах, ваш наследник получит вложенную сумму досрочно вместе с накопленным за это время доходом.

Мехди кивнул. Пока все вроде было понятно.

Хорошо поставленным голосом девушка добавила:

- Типовой вариант договора у нас один, взнос предусмотрен ежегодно в течение пяти лет. Но это не значит, что каждый год вы должны будете снова и снова вкладывать по семьсот тысяч риалов, ведь у вас такая сумма одна. Вы просто позже напишете заявление о снижении размера каждого последующего годового страхового взноса до любой суммы, можно символической. Хоть даже один риал. Это заявление можно написать через полгода после заключения договора.

- А почему сразу так в договоре не написать? – спросил Мехди.

- Видите ли, договор типовой, он рассчитан на более обеспеченные категории людей, которые могут вносить суммы типа семьсот тысяч риалов каждый год, поэтому в таких случаях, как ваш, мы меняем условия в индивидуальном порядке, через дополнительное соглашение. Я сейчас могу соединить вас с нашим центральным офисом в Тегеране, и вам подтвердят, что изменение условий договора в сторону сокращения суммы ежегодного страхового взноса у нас производится автоматически по заявлению клиента. Вот, кстати, смотрите.

Она положила перед будущим клиентом банка стопку заявлений именно с таким текстом – о сокращении суммы ежегодного взноса до одного или нескольких риалов. Все они были подписаны с двух сторон, и на каждом стояла печать банка.

Эта стопка произвела убедительное впечатление: у Мехди исчезли всякие сомнения. Бегло просмотрев договор, содержащий множество замысловатых терминов и таблиц, он поставил свою подпись.

Молодой человек проводил клиента до выхода и с приветливой улыбкой заверил, что каждому его визиту здесь всегда рады.

Деньги Мехди принес в банк на следующий день. А вечером, накупив баранины и сладостей, они с женой, сыном и дочерьми устроили в своем небольшом доме праздник, на который пригласили и соседей. Один из них, Махмуд, тут же принял решение последовать примеру Мехди. Его старший сын Сейфи был ровесником Зарташта, и у Махмуда тоже были кое-какие сбережения. Если он так же выгодно вложит их в АИБ, то и Сейфи на кого-нибудь выучится.

Через полгода Мехди пришел в банк – писать заявление на заключение дополнительного соглашения об уменьшении суммы ежегодного страхового взноса. Молодой служащий в холле был тот же самый. Он снова посадил посетителя в кресло и попросил подождать.

Выяснилось, что Зейнаб здесь уже не работает: она вообще переехала в другой город. А клиента примет новая сотрудница – Айше.

Вскоре она освободилась, закончив дела с предыдущим посетителем, и Мехди пригласили в ее кабинет.

- Я насчет этого… дополнительного соглашения, - пробормотал пожилой иранец. – Чтобы платить каждый год всего по несколько риалов.

- Конечно, конечно, - улыбнулась Айше. – Но вы ведь знаете, что при подписании такого дополнительного соглашения о сокращении последующих взносов первый взнос н е в о з в р а щ а е т с я ?

- Что?! – крикнул Мехди. – Все мои семьсот тысяч?!

- Тише, тише, пожалуйста, - попросила девушка. – А вы разве этого не знали?

- Но она об этом ничего не сказала! – простонал пожилой иранец.

- Извините, не могу за нее отвечать, - развела руками Айше. – Но вы же подписали договор.

- Да где в нем написано, что в таком случае эти деньги не возвращаются?! – голос Мехди срывался.

- Это есть в «Правилах страхования», которые имеют силу закона и едины для всех страховых компаний, - терпеливо пояснила служащая. – Но если вы еще четыре года будете вносить по семьсот тысяч риалов, вы ничего не потеряете, а через пять лет полностью получите все внесенные средства обратно вместе с накопленным доходом.

- Да они же у меня единственные были! Подождите, - вдруг вспомнил Мехди. – А если я больше ничего платить не буду? Там есть что-то про расторжение договора?

- При расторжении договора ваши деньги из первого взноса тем более не возвращаются.

- Разве так там написано?

- В «Правилах страхования» вы можете подробно со всем ознакомиться. Это страховой взнос, а он по определению возвращен быть не может.

- Но это были мои последние… У меня больше ничего нет…

От горя Мехди не в силах был договорить ни одной из фраз.

- Я очень сожалею, - дежурно ответила Айше. И тут же добавила:

- Впрочем, у нас в центральном офисе банка работает «служба клиентского омбудсмена», в обязанности которой входит защита интересов клиентов. Я могу набрать ее и передать вам трубку, чтобы вы изложили свою ситуацию. Возможно, они найдут решение, которое вас устроит.

- Наберите, я вас очень прошу!

Девушка позвонила в упомянутую службу, представилась и попросила уделить внимание клиенту ее офиса, после чего протянула трубку Мехди:

- Говорите.

Он схватил трубку. На том конце провода оказалась американка: это чувствовалось по ее акценту, к тому же она представилась совсем не иранским именем - Екатерина.

Мехди сбивчиво рассказал ей о положении, в которое он попал. Американка внимательно слушала, иногда задавала уточняющие вопросы. Когда он закончил, она сказала:

- К сожалению, в этой ситуации «служба клиентского омбудсмена» ничем вам помочь не может. Вам следовало внимательнее изучить условия договора страхования до его подписания.

Иранец встал, вышел в холл и, пошатываясь, направился к выходу. Молодой человек предупредительно открыл перед ним дверь.

Мехди брел в сторону своего дома. По пути его взгляд наткнулся на вывеску адвокатской конторы. Причем, этого адвоката он даже немного знал, и тот как раз в этот момент был свободен. Иранец взволнованно выложил ему всю информацию о произошедшем.

- Этот договор у меня с собой, - вдруг вспомнил он и выложил стопку бумаг прямо на стол перед юристом.

Адвокат просмотрел все страницы и вернул бумаги Мехди, после чего вздохнул:

- Ничего сделать ты уже не сможешь и проиграешь любой суд, при этом еще заплатишь банку его судебные издержки. Тебе надо было принести мне этот договор перед его подписанием.

- Они не дают выносить его из офиса.

- Вот это и должно было тебя насторожить.

- Сколько я тебе должен? – спросил Мехди деревянным голосом.

- Нисколько. Знаешь, какое количество народа уже приходило ко мне с этим договором? И я при твоем положении буду с тебя деньги брать? Я что, не человек, не мусульманин?

Мехди вернулся домой. В течение некоторого времени он бесцельно бродил туда-сюда у двери своего дома и неподвижно глядел перед собой. Потом ушел на сеновал, лег на сено, сунул в рот папиросу и зажег спичку. И тут в голове словно что-то взорвалось.

Пожилой иранец никогда не знал слова «инсульт» и не мог предполагать, что именно то, что скрывается за этим словом, станет причиной его смерти. А зажженная спичка упала на сено.

Сеновал заполыхал. Пламя перекинулось на разбросанное по двору сено и сухие листья, потом добралось и до стоящей во дворе канистры с керосином, превратив ее в огненный фонтан. А потом загорелся весь дом.

Зарташта и двух его младших сестер в это время дома не было. А жена Мехди спохватилась слишком поздно. Спасти ее не удалось. Пожар пытались тушить всей округой. Когда же приехала пожарная машина и дом начали методично поливать, от него уже ничего не осталось.

Эту картину и застал вернувшийся восемнадцатилетний Зарташт. Он застыл на месте.

«Нет. Этого нет. Мне это кажется».

Но то, что стояло перед глазами, никуда не исчезло.

Обо всем, что предшествовало этому событию, он узнал от адвоката, который сам его разыскал.

- Учти, хоть твой отец и был застрахован, ничего они тебе не выплатят. Самоубийство путем умышленного поджога дома не является «страховым случаем». Дом вообще застрахован не был, а если бы и был, то они и за него ничего бы не выплатили. Возможно, причина смерти была иной, и спичку он уронил уже мертвый, но доказать этого мы не сможем: труп выгорел, никакая судебная экспертиза невозможна.

Выразив еще раз свое сочувствие, адвокат ушел. Чья-то рука легла Зарташту на плечо. Это был Сейфи, его друг и сын соседа – Махмуда.

- Держи себя в руках, Зарташт, и даже вдалеке в мыслях не полагай повторить судьбу своего отца и матери. Да, их больше нет, но есть две твои младшие сестры. На кого им теперь надеяться, кроме тебя?

- И что же мне делать? – пробормотал парень.

- Пока не знаю. Мы с отцом вас троих приютим. А что тебе делать дальше, спроси у Хосрова. Он постарше нас и что-нибудь придумает. Мой отец ведь точно так же пострадал от этого банка, как и твой, тоже отдав туда все свои деньги. Зато меня радует, что он не будет накладывать на себя руки, потому что знает: это не угодно Аллаху. Бери сестер, Зарташт, идем к нам.

Юрист в это время о чем-то негромко разговаривал с Махмудом, отцом Сейфи. Потом они пошли в адвокатскую контору, откуда Махмуд через некоторое время вышел со списком фамилий и адресов.

Следующим вечером Махмуд, Сейфи и Зарташт обходили эти адреса и разговаривали с людьми, тоже имевшими несчастье стать клиентами «Американо-Иранского банка» и отдать ему свои последние сбережения. А через день толпа из нескольких десятков человек направилась к офису банка. Входить они не стали, а принялись кричать, чтобы к ним вышел управляющий.

Внутри отреагировали быстро. Сработала автоматика, и на дверь снаружи опустилось бронированное покрытие, как, впрочем, и на окна. Кто-то подошел и ударил по одному из них кулаком.

Улица огласилась ревом полицейских сирен. Помимо автобусов, откуда выскакивали полицейские, прибыло еще несколько фургонов – для задержанных.

Но к толпе подошли не полицейские.

Несколько фотографов пробежали вдоль собравшихся, щелкая своими аппаратами – они снимали лица. Потом они быстро скрылись за спинами полицейских, которые поигрывали резиновыми дубинками. У всех на поясах висели наручники.

Но полицейские не спешили разгонять людей. Вперед вышел префект.

- Вы все меня знаете. Слов на ветер я не бросаю. Кто не захочет разойтись, будет арестован на двадцать суток. Возможно, некоторые из вас успеют сбежать, но мы теперь знаем, кого и где искать. Помимо ареста, вам придется заплатить немалый штраф. А те из вас, кто работает по найму, пусть подумают: станет ли кто-нибудь ждать, когда его глупый работник вернется через двадцать суток, если проще найти нового. Я думаю, вы все уже поняли, что лучше разойтись по домам.

Угроза возымела действие. Понурив головы, люди стали разбредаться.

- Что творится в нашей стране?! – вдруг в отчаянии воскликнул Махмуд. – Кругом обман, отбирают последнее, а власть только руки потирает!

- Что-то ты стал разговорчив, Махмуд, - тут же отреагировал префект. – Хочешь с «САВАК» познакомиться? Могу устроить.

Махмуд мгновенно замолчал и стал потихоньку отходить от места событий.

Народ уходил. Позади всех молча шли Сейфи и Зарташт. Их догнал Хосров, их старший приятель.

- Парни, отойдем, разговор есть.

Когда они отошли за угол, Хосров сказал:

- Зарташт, я поговорил с одним богачом, он может взять тебя на работу, при этом дав крышу над головой тебе и сестрам. Но тебе придется батрачить. Много работать, не очень много получать, но у тебя и сестер будет кров и еда. Ничего нехорошего от этого хозяина опасаться не надо. Он прижимист, но во всем остальном… Словом, не подлый.

- Спасибо тебе, Хосров.

- Парни, что же это получается? – вдруг спросил Сейфи. – Эти банкиры… Почему они так с людьми?

- Ты сам и ответил на свой вопрос. Потому что они нелюди, - произнес Хосров.

- Банда шаха вместе с американцами грабит нашу страну и обирает наш народ, а мы терпим, - угрюмо сказал Зарташт. – А ведь если бы у нас было оружие, не мы бы драпали от этого префекта, а он от нас.

Сейфи перешел на шепот:

- Зато я знаю, у кого оно есть. Сегодня я успел перекинуться парой слов с дервишем Расулом. Он сказал, что банкиры и власть не только Коран не чтят, но и самого Аллаха забыли ради своей наживы. И скоро настанет время, когда мы все под знаменем Пророка поднимемся и вышвырнем из страны шаха и американцев с их вонючими долларами и банками, чтобы дальше всем жить строго по Корану, то есть честно.

Бросив осторожный взгляд по сторонам, Сейфи совсем тихо добавил:

- Поговаривают, что дервиш с «Хезболлой» связан. Нам бы вместе пойти с ним потолковать.

- Теперь послушайте меня, - заговорил Хосров. – Пока что дело не в оружии. Наша слабость прежде всего в том, что у нас знаний нет. Кого обманули банкиры, у тех одна беда, и они видят только ее. А есть те, у кого другая беда. Нанялся на завод, там выжали из него все соки, да и выкинули, заплатив гроши и найдя для этого какую-то закорючку в законах. Те тоже только свое горе видят. Но оно у всех одно общее. Нас всех и везде обманывают, а мы против них – как дети. Вернее, как ишаки. Нам знания нужны. Сейчас в город приехал Сафар, вы о нем слышали. Я могу вас к нему свести, можем вместе его послушать и ума набраться. Он ведь в Советском Союзе учился, в самой Москве.

- Ого! – воскликнул Зарташт.

- И я вам больше скажу. Вы, наверное, знать не знаете, что американцы не просто все из Ирана себе перекачивают, но еще и строят у нас всякую дрянь. В Тебризе и Мешхеде.

- Какую еще дрянь?

- Что-то военное и очень опасное. Сафар был под Тебризом, поползал с фотоаппаратом возле стройки, кое-что интересное успел заснять. Главное, что не попался, а то на него повесили бы «шпионаж», и сейчас в «САВАК» из него бы одну косточку за другой клещами выдергивали.

- Надо к нему идти, - одобрительно кивнул Зарташт.

Сейфи же заколебался.

- А мне дервиш и про Сафара сказал. Дескать, не надо его слушать, потому что он дрянной человек, безбожник и коммунист.

- Парни, решайте сами, - подвел итог Хосров. – Захотите поговорить с Сафаром – я устрою. А что до дервиша и «Хезболлы», то я здесь не советчик.

Так за разговорами и упала на землю южная ночь.

В Иране существует древняя поговорка: «Ночь беременна - что родит утро?»

Глава 5. Секретная лаборатория на Лубянке

Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов никогда не был противником смертной казни.

Более того – он считал ее полностью справедливым возмездием за особо тяжелые преступления. Негодяй должен нести ответственность за свои деяния в полной мере. Это даже обсуждению не подлежит.

Так-то оно так. Но…

Андропов, наверное, был единственным человеком в мире, который на первое место в этой проблеме ставил не самого преступника, заслужившего высшую меру, а его близких.

Если не считать совсем уже отпетых уголовников, «родства не помнящих», то остальные приговоренные – чьи-то сыновья, мужья и отцы. И в подавляющем большинстве случаев их родные к совершенному преступлению отношения не имеют. Но получают жестокое наказание. Каково тому, у кого самого близкого человека выдергивают из жизни? Каким бы плохим он ни был! И теперь им всегда с этим жить, с этой невозвратной потерей.

А за что им это?

Легче всего женам, то есть теперь уже вдовам. Погорюют, а потом другого найдут. Или не найдут, это уж как получится. Гораздо хуже родителям. Вполне возможно то, что тот, кто для общества – опасный преступник, для них – единственная опора в жизни. Конечно, старики после его казни начинают быстро угасать.

Но хуже всего детям. Рано или поздно они все узнают. И вряд ли получатся из них строители коммунизма и патриоты своей страны, если в их детство когда-то однажды ворвалось понимание жестокой правды: «Папу казнили».

Андропов знал о тех фактах минувшей войны, которые официально как бы не существовали. К генералу Власову примкнули не только отпетые уголовники и отщепенцы. Были и вполне обычные люди, у которых родители ранее подпали под каток репрессий. Отсюда – яростная жажда мести в сочетании с наивным предположением, что немцы «восстановят справедливость».

Но потом наступало отрезвление. Когда новоявленные власовцы вместе с частями вермахта проходили по разбомбленным городам и деревням, они видели на улицах множество трупов женщин, стариков и детей, которые никакой вины за репрессии не несли. И приходил в голову запоздалый ужас: что же я натворил?! Почему, сочтя что-то главным злом, в результате, стал сообщником неизмеримо большего зла, во много раз большего?!

И бойцы РОА, осознавшие, что содеянное ими уже необратимо, кончали жизнь самоубийством, либо сходили с ума: тогда их достреливали другие власовцы или немцы.

А в нынешнее время? Если вдруг сын казненного уголовника-убийцы, повзрослев, как-то соприкоснется с уголовной средой, ему там за стаканом самогона такое нашепчут… Вылепят из его отца образ героя. И ты, сынуля, иди по его пути.

Но отменять смертную казнь, считал Андропов, все равно нельзя. Замена пожизненным заключением? Но для родных это ничем не лучше. Они знают, что близкий человек, хоть и жив, но навечно где-то замурован, и никогда они его больше не увидят. Нет. Не выход.

Как решить эту дилемму, если у нее нет решения?

Однажды Андропов разоткровенничался на эту тему с одним из своих хороших друзей и поделился своими сомнениями на этот счет.

Тот внимательно выслушал и неожиданно сказал:

- Нет решения, говоришь? Вот тут бы тебе Шаркевича пригласить на беседу.

- Какого еще Шаркевича? – не понял председатель КГБ.

- Да есть один… Энтузиаст от науки. Уж не знаю, как его назвать: то ли изобретатель, то ли экспериментатор. Меня с ним случайно познакомили, он-то себя не афиширует.

- И что он такое изобретает?

И хороший приятель рассказал такое, что Андропов просто не знал, как реагировать.

Оказывается, некий Валерий Шаркевич в свое время получил два высших образования. Первое – биологическое, специализация – нейрофизиология. Но потом еще и окончил Университет стран Азии и Африки. В Подмосковье в частном доме Шаркевич и несколько его единомышленников создали лабораторию для проведения опытов над человеческим сознанием.

- Что?! А разрешение есть? Да за это прокуратура…

- Зачем им разрешение? – рассмеялся приятель. – Они посторонних людей не привлекают. Экспериментируют только на самих себе. Хозяин – барин.

- Ну, и что за хренью они там занимаются? – усмехнулся Юрий Владимирович. – Пальцы над блюдечком держат? Вызывают дух Николая Второго?

- Близко, но без блюдечка. Они проникают в «Информационное поле Вселенной», выдергивают копии сознания людей, умерших две тысячи лет назад и более, и проецируют его на себя. Притом – успешно.

- Это называется «медиум», - блеснул эрудицией Андропов. – Тему того, как соотносятся между собой такие категории, как «сознание» и «умершие», я даже обсуждать не стану. Меня лишь одно удивляет: как они себя до психушки еще не догнали.

- И не догонят, - уверенно сказал приятель. – Эти люди совершенно вменяемые. Используют в своей лаборатории какие-то самодельные приборы, а еще что-то из фармацевтики. Разумеется, без наркотиков, упаси Боже. И их эксперименты вполне успешны. Узнают о Древнем мире такие подробности, что археологические раскопки становятся особо и не нужны.

- Слушай, я не понял, мы же с тобой о другом говорили, а ты вдруг перевел разговор на каких-то шизиков, - вдруг рассердился Андропов.

- Так тут связь прямая.

Друг развил свою мысль. Если эксперименты Шаркевича и его команды имеют под собой реальную основу, то это и есть решение дилеммы со смертной казнью.

Заменить ее «искусственной реинкарнацией». Сознание приговоренного преступника необратимо стирается и замещается сознанием какого-то другого человека, жившего и умершего две тысячи лет назад и более.

- Почему именно две тысячи? А одна тысяча, пятьсот лет? – спросил Андропов.

- У них получается работать только с таким диапазоном.

Приятель продолжил развивать свою мысль. Члены семьи преступника получают своего родного человека обратно целым и невредимым физически, но с замещенным сознанием. То есть, поначалу он будет себя вести так, словно он сильно повредился в уме, но постепенно к новой действительности привыкнет. А они, члены семьи, воспринимать-то его все равно будут как прежнего! И, скорее всего, примут в свою жизнь, исходя из логики: «Лучше свихнутый, чем расстрелянный».

- А вот не факт, - возразил Андропов, незаметно втянувшись в дискуссию. – Могут такого и подальше послать.

- Так надо их заранее спрашивать. Дают ли письменное согласие на замену ему смертной казни или пожизненного заключения замещением сознания, то есть - «искусственной реинкарнацией». Им и решать.

Вдруг Юрий Владимирович тряхнул головой и ошарашено посмотрел на друга.

- Слушай, Леша, если кто-то сейчас действительно свихнутый, так это мы с тобой, сидящие и всерьез обсуждающие какую-то псевдонаучную фантастику. Заморочил ты меня совсем.

- Ладно, Юра, - поднялся с места приятель. – Засиделся я с тобой. Ничего я тебе не навязываю. Если вдруг надумаешь с Шаркевичем побеседовать, я тебе подскажу, где его искать.

Они распрощались. А скоро пришло время ложиться спать. Но у Андропова заснуть не получалось: не шел из головы этот странный разговор, хоть и хотелось такую ерунду из этой самой головы выбросить. Почему-то председателю КГБ вспомнилась известная в номенклатурных кругах история. Дело было еще при Хрущеве. Психически больной двенадцатилетний мальчик убил своих родителей: ночью, когда они спали, размозжил им головы молотком. Случай был нетипичным, и информация дошла до Политбюро.

Хотя мальчик был несовершеннолетним и невменяемым, Хрущев начал давить на суд, требуя его расстрела. Брежнев и остальные члены Политбюро пытались Хрущева переубедить, но не смогли. Глава государства настоял на своем.

Прокручивая в голове эту историю, Андропов не пытался принять чью-то сторону. Он думал о другом: а вот что стало с психикой исполнителя приговора после того, как он выстрелил в затылок ребенку?

Вот бы где решила проблему эта «искусственная реинкарнация» с замещением сознания!

И тут же Юрий Владимирович на себя разозлился. Опять лезет в голову эта мистическая чушь!

Но она все лезла и лезла. Навязчивая идея какая-то.

Промаявшись так половину ночи и с трудом заснув, председатель КГБ утром позвонил своему приятелю:

- Знаешь, я с тобой точно скоро стану невменяемым. Организуй привод ко мне этого Шаркевича. Пусть только его не пугают сильно. Ничего плохого я ему не сделаю, просто послушаю из интереса.

Через пару дней Валерий Шаркевич был принят Андроповым и подробно отвечал на вопросы, которые с нарочитым безразличием бросал ему глава КГБ.

Итог этого разговора оказался совершенно неожиданным.

- Допустим, я посещу эту вашу «лабораторию» со своими сотрудниками и приведу своего добровольца для вашего эксперимента. Но тогда вам придется написать расписку, что берете на себя ответственность за то, что его физическое и психическое здоровье не пострадает. Потому что если пострадает – будет вам на то статья УК. Ну как – возьметесь или отыгрываете назад?

- Возьмусь и расписку напишу, - спокойно ответил Шаркевич. – Замещение сознания будет краткосрочным, с психикой добровольца ничего не произойдет, готов письменно взять на себя за это ответственность.

С кандидатурой волонтера проблем не возникло. Был в штате Управления некто Вадик, умудрившийся изрядно накосячить. Андропов хотел выкинуть его к черту, но Вадик чуть ли не в ногах валялся, упрашивая его не увольнять и дать ему шанс исправиться. Типа – на все готов. А раз так…

Вместе с группой сотрудников Управления, Вадиком и охраной Андропов приехал в небольшой подмосковный поселок, въезд в который тут же перекрыла милиция, как и выезд из него.

«Лаборатория» занимала две комнаты в деревянном доме. Ее оборудование состояло из нескольких странноватых на вид приборов, один из которых был соединен с наушниками, и кое-какого медицинского инвентаря, включая капельницу. Так и напрашивалась статья за «незаконное врачевание». Что-то придавало одной из комнат сходство с физиотерапевтическим кабинетом: помимо приборов, там была и кушетка, застеленная белой простыней и даже с подушкой. «Персонал» состоял из самого Шаркевича и двух его ассистентов.

Писать расписки принялись сразу двое: Вадик – о том, что в эксперименте участвует добровольно, без принуждения, Шаркевич – что берет на себя ответственность за физическое и психическое здоровье испытуемого и в случае чего осознает последствия для себя в полной мере.

- И каков будет сценарий? – спросил Андропов.

- Мы внутривенным уколом вводим его в состояние неглубокого наркоза, потом минут двадцать с ним работаем. Состояние замещения сознания после этого продлится тоже минут десять, после чего мы восстанавливаем статус-кво, и Вадим снова становится самим собой.

- Что от нас требуется? – поинтересовался Юрий Владимирович.

- Пока мы будем с ним работать, посторонних в комнате быть не должно, - твердо ответил Шаркевич. – Мы позовем вас в лабораторию тогда, когда замещение сознания уже будет достигнуто. И потребуются два ваших сотрудника покрепче, чтобы посадили его на стул и зафиксировали в таком положении. Потому что возможны непредсказуемые реакции, опасные для окружающих.

По знаку Андропова сопровождающие вышли вслед за ним. Остался только Вадик, который уже укладывался на кушетку.

Дверь захлопнулась. Затем минут двадцать стояла тишина, и вдруг один из ассистентов Шаркевича в белом халате, распахнув дверь, вышел.

- Прошу всех зайти.

Разумеется, первым, на что упал взгляд Андропова, оказался Вадик, сидевший на краю кушетки.

Это был он и одновременно – не он. Выражение лица, мимика, взгляд – все было и н о е. Вадик бормотал какие-то непонятные слова и ежесекундно вертел головой во все стороны. Естественно, предметом его наибольшего любопытства были люди: Шаркевич с ассистентами и вошедшие сотрудники Управления КГБ во главе с Андроповым.

- Пусть его посадят на стул, - тихо попросил Шаркевич.

Двое сотрудников охраны подняли Вадика с кушетки и переместили его на стул, мертвой хваткой зафиксировав в таком положении, причем Вадик даже не сопротивлялся.

- Учитывая то, что в позапрошлом тысячелетии цивилизация присутствовала в очень небольшой части планеты, он, скорее всего, не из этой части. Это дикарь. То есть, представитель какого-то первобытнообщинного племенного образования.

Предположение экспериментатора тут же нашло подтверждение.

На столе, до которого мог дотянуться испытуемый, лежал неочищенный апельсин. Взгляд Вадика упал на него, и тут же он цепким движением сграбастал плод и начал с рычанием грызть его вместе с кожурой, не обращая внимания на желтый сок, обильно лившийся по его подбородку.

Довольно быстро разделавшись с апельсином, Вадик выжидательно посмотрел на Шаркевича, в котором интуитивно почувствовал главного здесь, и что-то возбужденно промычал.

- Это он еще еды требует, - без труда догадался кто-то.

- Поест, когда очнется, - резко сказал Андропов. – Заканчивайте эксперимент. Все, что нужно, я увидел.

Вместе с сопровождающими он удалился из помещения, а двое сотрудников охраны в это время уложили что-то бурчащего Вадика на кушетку и удерживали в неподвижном состоянии, пока ассистент делал укол. Испытуемый затих, после чего охранники быстро покинули помещение.

Минут через двадцать дверь распахнулась и вышел… Вадик! Причем было видно, что он прежний, разве что чуть-чуть побледневший после наркоза.

- Мужики, кто сигаретой угостит? – довольно бодро спросил он, не заметив Андропова, который стоял чуть в стороне.

- Ты что-нибудь помнишь? – спросил его один из сотрудников Управления.

- Ни-хре-на, - ответствовал Вадик и только тут заметил Андропова. – Ой, извините, Юрий Владимирович, не заметил вас. Я вам нужен сейчас?

- Иди и кури себе. Только на улице, здесь людей не трави.

Уезжая, Андропов бросил Шаркевичу:

- Валерий Яковлевич, завтра в пятнадцать будьте в Управлении. Пропуск на ваше имя будет оформлен. Обсудим условия нашего возможного сотрудничества.

Андропов сел в черную «Волгу», рядом с ним устроился его первый заместитель Вершков, и небольшая колонна легковых машин выехала из поселка.

- Ну что, Федор Данилович, твое мнение? – спросил председатель КГБ.

- Ты что, Юра, всерьез хочешь этого проходимца под крыло взять?! – возмущенно высказался Вершков. – Он же просто какой-то фокусник цирковой, авантюрист вроде этого… графа Казановы!

- Казанова по другой части безобразничал, - рассмеялся Юрий Владимирович. - А ты, наверное, про графа Калиостро. Так вот: версия не проходит. Вадик и Шаркевич никогда не были знакомы, поэтому их сговор исключен.

- А если он вколол ему какой-нибудь мощный психотроп и на время сделал невменяемым?

- На десять минут? Федя, я хоть не врач и не фармацевт, но кое о чем представление имею. Любой препарат, в том числе психотропный, остается в крови много часов, а то и сутки.

- Тогда я не знаю, - пробурчал Вершков.

- А вот мы и поглядим, что дальнейшие опыты покажут. А курировать лабораторию будешь лично ты.

- Я?! – чуть не задохнулся от возмущения Федор Данилович. – Почему я, если я в эту мистику ни на копейку не верю?!

- Вот как раз по этой самой причине, - улыбнулся председатель КГБ.

Так в Управлении КГБ СССР на Лубянке появилось еще одно небольшое и засекреченное подразделение, именуемое «Лабораторией социально-психологических исследований», сокращенно – ЛСПИ.

Объяснять суть методов воздействия на испытуемого Шаркевич отказался категорически. Лишь сообщил нехотя, что используется сочетание физико-технических и фармакологических методов, а также гипноз. Гораздо подробнее рассказал он про ограничения, которые существуют при проведении экспериментов.

Во-первых, брать копию сознания умершей личности можно только, если с момента ее смерти прошло две тысячи лет или больше. Но не меньше. Почему – Шаркевич объяснить затруднился, он сам не понимал причины этой закономерности.

Во-вторых, «выхватывание» копии сознания конкретного человека из прошлого происходит методом слепого тыка. Как в лото, когда запускаешь куда-то руку и не знаешь, какой номер достанешь. Невозможно заранее задать какие-то параметры: возраст, пол, национальность, географическую точку. Чисто случайная выборка.

- Возможно, у американцев получилось бы поточнее, может быть, они сумели бы даже сориентироваться на какую-то конкретную личность из Древнего мира, - вдруг добавил Шаркевич.

- Откуда вам известно что-либо насчет таких исследований у американцев? – насупился Андропов, буквально прошивая экспериментатора пристальным жестким взглядом.

- Я читал в американских журналах, которые выписывал благодаря своим связям, что такими исследованиями там занимался некий Юджин Элспи, - не смутился Шаркевич. – Но он начал такую работу задолго до меня, поэтому сильно меня опережает и, несомненно, уже успел достигнуть намного более серьезных результатов. Сейчас о нем не пишут, я уверен, потому, что его эксперименты засекретили. То есть, Элспи взяла под крыло какая-то из американских спецслужб. Может - ФБР, а может – ЦРУ или АНБ.

- Хорошо. Слушаю дальше про ограничения.

- Я бы сказал, что дальше идут не столько ограничения, сколько общие правила и открывающиеся дополнительные возможности.

- И в чем состоят дополнительные возможности?

- «Искусственная реинкарнация» может быть произведена как на короткий срок, как это было с Вадимом, так и в необратимом варианте. В последнем случае «возобновляемая личность» - та, что из Древнего мира – остается в теле «замещаемой личности» навсегда, то есть вплоть до биологической смерти тела. А последнюю при этом можно считать… с т е р т о й.

- Вот это уже интересно, - оживился Андропов. – А то – «десять минут»! Слушаю вас дальше.

- Еще у нас есть возможность зафиксировать контакт с копией сознания «возобновляемой личности». Поясняю: Вадим снова стал самим собой, но копию сознания дикаря двухтысячелетней давности, которая доминировала в нем в течение десяти минут эксперимента, мы зафиксировали. И можем снова посадить ее в тело любого нашего современника, как временно, так и необратимо.

- Вообще-то, мне не нужен этот дикарь, - вслух размышлял Юрий Владимирович. – Своих таких хватает. Но сама идея мне понятна.

- Тогда, с вашего позволения, я снова вернусь к ограничениям. «Искусственная реинкарнация» любой «возобновляемой личности» может быть проведена не более двух раз. Если еще раз я мог бы подсадить этого дикаря в чье-то тело, то третий раз уже не получится. Лимит – два раза. После этого «возобновляемая личность» будет для нас уже навсегда недоступна. Выражаясь иными словами – стерта.

- А чем-то более позитивным можете порадовать? – поинтересовался председатель КГБ. – Ваши эксперименты, как я понимаю, на месте не стоят. До чего-нибудь нового в последнее время додумались?

- Есть немножко, - скромно кивнул головой Шаркевич. – Хотя «замещаемая личность» на время «искусственной реинкарнации» подавляется, у нас получается оставлять от нее фрагменты памяти.

- Поясните на примере.

- При таком способе «возобновляемая личность», то есть житель Древнего мира, сможет говорить и понимать по-русски. Не на сто процентов, но довольно основательно. Этот способ позволяет ему легче адаптироваться у нас.

- Это уже что-то, - одобрил Андропов. – А дальше к чему движетесь? На следующем этапе?

Шаркевич, видимо, готовился к этому моменту очень тщательно, потому что следующая его фраза прозвучала почти торжественно:

- Мы уже вплотную подошли к варианту, когда «возобновляемая личность» сможет получить память «замещаемой личности» - п о л н о с т ь ю !

- Подождите, я не понял, - прговорил Юрий Владимирович. – Допустим, вы пересадили этого дикаря ко мне. Он в дополнение к собственной памяти получает еще и мою. Так кто тогда это будет: он или я?

- Это будет он. А ваша память станет для него просто справочником, безо всякого эмоционального восприятия событий вашей жизни. Ведь человеческая личность формируется не только памятью, но и складом характера, восприятием мира, убеждениями, эмоциональной оценкой событий. Он сможет свободно общаться с вашими коллегами так, как это делали вы, но в принятии решений будет руководствоваться логикой человека, который только что бегал в звериной шкуре и сшибал камнями с деревьев орехи.

- Получается, что если он будет в моем теле, говорить по-русски так же, как я, знать все нюансы моей жизни, то он и на заседаниях Политбюро мог бы присутствовать в качестве меня? – возмутился Андропов.

Шаркевич улыбнулся:

- Юрий Владимирович, теоретически – да. Но только теоретически. Воспроизвести ваше поведение, мимику, интонации, походку, привычки, которые вы сами у себя не замечаете, он не сможет. У ваших товарищей по Политбюро немедленно сложилось бы впечатление, что вы какой-то не такой. И впечатление это было бы в нелестную для вас сторону.

- Спасибо, что все четко и понятно мне объяснили, - задумчиво проговорил председатель КГБ. – Знаете, я, пожалуй, сформирую для вас задание. Но уровень эксперимента должен быть выше, чем с Вадиком.

И Андропов обрисовал Шаркевичу критерии следующего эксперимента.

В качестве «замещаемой личности» в этот раз будет не мужчина, а женщина. Не из штата наших сотрудников, а совершенно случайный человек. Лучше – молодая девушка. Ее подберут методом случайной выборки. «Замещение» должно быть произведено в привычной для нее обстановке, длительность – шесть часов.

- А ведь «возобновляемая личность» из Древнего мира тоже окажется в нашем распоряжении методом слепого тыка, -заметил Шаркевич. – То есть, в равной степени может оказаться как женщиной, так и мужчиной.

- Мы подберем обстановку, где обязательно будут присутствовать зеркала. Если в тело женщины попадет личность мужчины, мы это увидим сразу по реакции на себя. В этом случае мы по этическим соображениям сразу прервем эксперимент, - сказал Андропов. – Ведь мы будем наблюдать за поведением объекта с помощью трансляции со скрытой камеры.

Этот разговор произошел в двадцатых числах октября 1977 года, накануне подготовки к празднованию 60-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Неожиданно из воспоминаний Андропова выплыл незначительный эпизод, который имел место три года назад, но почему-то не стерся из памяти.

Тогда накануне очередного заседания Политбюро Юрий Владимирович просматривал свежий номер газеты «Маяк Октября». Была там и статья некоего Фарида Фархутдинова на житейскую тему проблем советских молодых семей: о «скороспелых» браках, быстрых разводах и последствиях всего этого. Причем, речь шла не о детях, обреченных на воспитание в неполной семье, а о квартирном вопросе. Нахрапистый парень, не имевший ленинградской прописки, сподобил на скорый брак девчонку с пропиской и жилплощадью. Уломал и ее, и ее родителей его прописать, потом довел дела до развода и теперь требовал размена их квартиры.

Прочитав статью, Андропов перебросил газету первому секретарю Ленинградского обкома КПСС Григорию Васильевичу Романову.

- Гриша, по-моему, твоим ленинградцам не в радость жизнь без мелодрам.

Романов просмотрел статью, подчеркнул название и, положив газету в портфель, коротко ответил:

- Разберемся.

Зная пунктуальность Романова, можно было не сомневаться, что в Ленинграде с этой историей действительно разберутся.

Сейчас председатель КГБ попросил свою секретаршу организовать поиск в архиве газеты с этой статьей, после чего перешел в свой кабинет, чтобы заслушать информацию от главы отдела нелегальной разведки Ткачука о работе агентуры в ряде стран Ближнего Востока.

Вскоре Фаина Павловна позвонила ему и сказала, что газету принесли. Мгновенно просмотрев текст, Андропов набрал секретаршу и попросил собрать данные по жительнице Ленинграда Анастасии Вороницыной, которая весной семьдесят пятого училась на втором курсе Института прикладной электроники. После этого он снова вернулся к разговору с Ткачуком. Потихоньку день подходил к концу.

А на следующее утро секретарша вручила ему распечатку. Юрий Владимирович ознакомился с содержанием.

Вороницына Анастасия Романовна, ныне разведена, проживает в Ленинграде по адресу… Учится на пятом курсе физического факультета Педагогического института, сейчас проходит педагогическую практику в средней школе номер…

Вызвав Шаркевича, Андропов отдал ему распечатку.

- Как видите, мероприятие выездное. Придется вам ехать со своей лавочкой в Ленинград. Жду от вас успешного результата.

«Помог я тебе тогда, Анастасия Вороницына, а долг, как известно, платежом красен. Теперь уже тебе придется науке послужить. Уж извини, что согласия не спрашиваем, работа у нас такая».

Выйдя в приемную, Андропов спросил секретаршу:

- Фаина Павловна, какие звонки за последний час были?

- Звонил опять этот партсекретарь с Урала с голосом алкоголика и дегенерата. Опять набивается на встречу с вами. Я вам уже о нем говорила.

- Вы говорили, а я забыл, - виновато сказал Юрий Владимирович. – Какой у него вопрос?

- Возьмите, я записала, - пожилая женщина протянула ему листок.

- Какой-то вопрос несерьезный, - прокомментировал Андропов, прочитав написанное.

- У меня такое ощущение, что он просто хочет, чтобы вы его заметили.

Юрий Владимирович на мгновение задумался. Конечно, этого партсекретаря он знал. В принципе, количество сторонников надо увеличивать. Неизвестно, сколько осталось Брежневу, борьба за статус его преемника Андропову предстоит нешуточная, тут важен будет не только расклад сил в Политбюро, но и поддержка областного звена. Надо будет со временем присмотреться и к этому партсекретарю. То, что Фаина Павловна определила в нем «алкоголика и дегенерата», не имеет значения. Уже давно не времена Лермонтовых и Тургеневых.

Но сначала надо указать ему его место, потому что нельзя поощрять борзость.

- Если он хочет, чтобы его заметили, пусть идет в манекенщицы, - сухо сказал председатель КГБ.

- Так ему и передать? – растерялась секретарша.

- Так и передайте, - ответил Андропов и вернулся в свой кабинет.

Через две недели Андропов и Вершков и Шаркевич сидели в небольшом кинозале, а сотрудник, назначенный руководителем группы обеспечения безопасности эксперимента, готовился комментировать те или иные события, снятые скрытой камерой. Киномеханик прокручивал пленку, проецируя кадры на довольно широкий экран.

Как следовало из предварительного отчета, накануне торжественного собрания в школе Анастасию Вороницыну удалось заманить в ремонтируемый кабинет, где она мгновенно надышалась усыпляющим газом. Как только она отключилась, в это помещение с заранее подготовленным оборудованием прошли Шаркевич и его ассистенты. До этого они поставили жесткое условие: во время их манипуляций с объектом никакой скрытой съемки быть не должно. Если они почувствуют ее осуществление, то немедленно откажутся от дальнейшего проведения эксперимента и вообще от любого сотрудничества. Андропову пришлось на это согласиться. Поэтому скрытые камеры были установлены в кабинете лишь после того, как Шаркевич и его люди закончили работу с девушкой и удалились, забрав свое оборудование. Разумеется, в одежду Анастасии до ее прихода в сознание были вмонтированы «жучки» - скрытые прослушивающие устройства.

Когда Вороницына вышла из медикаментозного сна, она в течение некоторого времени недоуменно оглядывала помещение, потом подошла к окну и принялась наблюдать за транспортом на улице. Реакция человека из позапрошлого тысячелетия на автобусы, троллейбусы, грузовые и легковые автомобили оказалась относительно спокойной. Вороницына не выла от ужаса, не металась по комнате, призывая на помощь своих богов, а всего лишь с интересом наблюдала за транспортным потоком за окном.

Потом Анастасии надоело это занятие, и она покинула комнату, выйдя в коридор. Там она обзавелась сувениром: вынула из шкафа тупой железный меч, сработанный одним из восьмиклассников на уроке труда, предусмотрительно завернув его в знамя школьной пионерской дружины.

После чего прошла по всему длиннющему коридору и оказалась в актовом зале, где почти сразу очутилась перед зеркалом. Реакция Вороницыной на свое отражение была, разумеется, удивленной, но – без ужаса и шока. Из этого следовал вывод, что «возобновляемая личность» из Древнего мира тоже была женщиной, вероятно – из того же возрастного диапазона, что и студентка Вороницына. Это давало основание продолжить эксперимент, не прекращая его по этическим соображениям.

Далее состоялось ее первое общение с людьми двадцатого века. С Анастасией пытались завязать диалог ее ученица и старшая коллега по педагогической профессии. Отвечала им Вороницына коротко и неохотно, но – по-русски! Без малейшего акцента!

Из зала девушка довольно быстро убежала, явно не желая отвечать на не понятные ей вопросы окружающих, после чего еще какое-то время колесила по этажам школы, умудрившись даже перекусить в столовой.

- Послушала, что другие говорят, и то же самое сказала. Девчушка-то, похоже, умненькая, - прокомментировал докладчик.

- Не то слово, - сказал Шаркевич. – Сразу стало ясно, что это представительница не родоплеменной общины, а одной из древних цивилизаций, причем ее статус там явно не на низком уровне. Я тотчас же предположил наличие довольно высокого уровня интеллекта – разумеется, по меркам того времени. В столь стрессовой обстановке попадания в чужой мир она все же сохраняет достаточное самообладание. Прошла чью-то хорошую школу. В ходе дальнейшего эксперимента все мои предположения подтвердились. Но не буду забегать вперед.

Затем Вороницына вновь отправилась обследовать закоулки школы, а возле бытовки для персонала имел место довольно невразумительный диалог с уборщицей. После этого девушка вернулась в актовый зал – как раз к началу торжественного собрания. Здесь она находилась полностью под контролем скрытой камеры.

Самое интересное произошло, когда в зале погас свет и собравшимся начали демонстрировать фильм о подготовке Москвы к приему будущей олимпиады. Анастасия вскочила с места, выбежала на сцену и начала биться головой и телом об экран. Зрелище было не из приятных.

- Может, она психованная? – предположил Вершков.

- А что бы с тобой было, если бы ты из позапрошлого тысячелетия вдруг в кинозал попал? - не согласился Андропов.

Девушку привели в чувство, прямо-таки выдворили с собрания и заставили покинуть здание школы. Проводить ее вызвался молодой человек, сосед по залу.

- У настоящей Вороницыной после этого не будет неприятностей по месту учебы? – забеспокоился Вершков.

- Я проконтролирую, чтобы не было, - пообещал Андропов.

Следующие события происходили уже на улице. Двое сотрудников наружного наблюдения опростоволосились. Они прозевали момент, когда не очень дисциплинированный спутник Анастасии вдруг рванул по переходу на красный свет, увлекая за собой и девушку. Пробежать сразу вслед за ними «наружникам» не дал хлынувший поток машин, отрезавший их от наблюдаемых. А когда они оказались на другой стороне улицы, объектов и след простыл.

Впоследствии оказалось, что эта заминка «наружников», замешкавшихся на переходе, едва не стоила жизни тем, кого они вели. Молодой человек и его спутница случайно оказались свидетелями ограбления квартиры коллекционера Фришера и подверглись нападению банды взломщиков из семи человек, пожелавших от этих ненужных свидетелей избавиться.

Тут произошло невероятное. Пожилая женщина, видевшая происходящее из окна и позвонившая в милицию, позже рассказала, что Вороницына, используя захваченный из школы тупой железный меч, сумела нанести бандитам серьезные телесные повреждения и даже обезоружила главаря банды, которым оказался Богдан Гильченок, он же Буля Стеклорез, вор в законе и король блатного мира Ленинграда. Завладев его оружием, сильно избитый преступниками Степан Громенков заставил банду сдаться и передал ее с рук на руки подъехавшим оперативникам МВД.

Когда взмыленные сотрудники КГБ, обежав несколько кварталов, выскочили на место столкновения, в них уже не было необходимости. Милиция упаковала преступников в автозак и отъезжала, а Громенков и Вороницына собирались уходить. После этого «наружники» шли за ними уже почти вплотную, не собираясь терять из виду ни при каких обстоятельствах.

На скамейке во дворе дома, где проживал молодой человек, состоялся откровенный разговор, который и стал финалом эксперимента. Анастасия открылась Степану в своем «иновременном» происхождении.

Прослушав этот разговор, Андропов был поражен. Молодой человек и девушка большую часть времени проговорили о политике, и каждый из них обрисовал ситуацию в мире, к которому он относился. При этом собеседница Громенкова, даже находясь на уровне представлений своей примитивной эпохи, все же сумела понять суть надвигающейся неприятности – «Тебризского кризиса», медленно, но верно становящегося опаснейшей проблемой для жителей Земли двадцатого века.

В разгар этой беседы сработал механизм «инактивации», который действовал по принципу мины с часовым устройством. «Гостья из прошлого», время которой истекло, исчезла, а студентка Анастасия Вороницына вновь стала самой собой, разумеется, ничего не ведая о событиях последних шести часов, в течение которых ее физическая оболочка была временно «занята» совсем иным персонажем. Впрочем, Степан Громенков начал ее частично информировать о произошедшем, проявляя при этом максимум деликатности и рассказывая далеко не обо всем.

Этот разговор был Андропову уже не интересен. Поблагодарив Шаркевича и попросив его зафиксировать доступ к «возобновляемой личности» из двадцативекового прошлого, чтобы всегда иметь возможность «выдернуть» ее повторно, он удалился в свой кабинет вместе с Вершковым.

- Знаешь, Федя, - сказал Юрий Владимирович. – Я вот во время первой части записи думал продолжить эксперимент таким образом: найти какую-нибудь молодую преступницу близкого возраста, приговоренную к «вышке» за что-то особо тяжкое, и в тайном порядке предложить ее родным вариант с амнистией при условии их согласия на «искусственную реинканацию». Уверен, что они бы согласились. А дальше после «замещения» и ее освобождения пронаблюдать за процессом социализации нового члена нашего общества, чтобы дальше делать выводы, насколько работает эта идея. Но ее разговор с этим парнем заставил меня передумать. Израсходовать столь ценный материал на какую-то примитивную уголовницу – это как заколачивать гвозди микроскопом. Эта девушка из Древнего мира - не по милицейской теме, а четко по нашей, хотя и товарищу Щелокову есть за что ей спасибо сказать. Главное, политизирована она невероятно, а уж род деятельности… Я даже не подозревал, что в позапрошлом тысячелетии существовала практика кого-то к кому-то нелегально подсылать. Словом, посмотрим со временем, что нам с таким контактом делать.

Но вскоре события наступившего 1978 года заставили председателя КГБ на время забыть о лаборатории и экспериментах Шаркевича. Вялотекущее строительство американских баз в Тебризе и Мешхеде стало проводиться стремительно и необратимо, несмотря на волны беспорядков в Иране, которые то накатывались, то ослабевали, то возобновлялись с нарастанием. Одновременно быстро ухудшались отношения с Китаем, которые и без того находились в отвратительном состоянии. Американо-китайский альянс против СССР приобретал все более отчетливые очертания.

Возвращаясь к Ирану: попытка установить контакт с заместителем верховного главнокомандующего вооруженных сил Ирана генералом Баджари пока не увенчалась успехом, а исполнительница, Валентина Заладьева после полученной в автокатастрофе черепно-мозговой травмы, находилась в состоянии, которое психиатры деликатно называли «непригодным к активной мыслительной деятельности».

В Управлении о ней забыли. И вспомнили лишь тогда, когда в декабре 1978-го года неожиданно вышел на связь иранский «посредник» с невероятной новостью: Баджари вернулся из Великобритании, вновь приступил к исполнению обязанностей первого заместителя верховного главнокомандующего ВС Ирана и готов к секретным переговорам с советской стороной!

Однако же «посредник» выдвинул категорическое требование: прибыть на переговоры должна та самая девушка, которая в Тегеране уже побывала в начале года. Смену агента «посредник» рассматривать категорически отказывался. Это в первый момент выглядело какой-то странной прихотью, но, если вдуматься, у него, вынужденного непрерывно перестраховываться, могли быть на это какие-то свои резоны. В качестве ориентировочной даты встречи "посредник" обозначил начало февраля, то есть, не завтра, но уже довольно скоро.

Руководство КГБ оказалось поставленным в тупик. Состояние Заладьевой исключало любое ее участие в операции.

- А что говорят психиатры? Может, есть какая-нибудь надежда? – все же для проформы спросил у Ткачука Андропов.

Игорь Борисович мотнул головой:

- Бесполезняк. И вот еще что: утрачена связь с нашим резидентом в Иране.

Ткачук еще не знал, что советского резидента вычислили агенты ЦРУ и провели операцию его захвата, не подключая иранскую полицию. Американцы проникли в его квартиру, сделали ему парализующий укол, после чего надели на него наручники. Когда советский резидент отошел от первоначального состояния после инъекции и смог передвигаться, его вывели на лестничную площадку, чтобы на машине вывезти в штаб-квартиру ЦРУ. А на лестнице отчасти повторилась сцена с профессором Плейшнером из самого известного советского фильма: собрав остаток сил, резидент сумел вырваться, перескочил через перила и бросился вниз головой, сломав себе шею.

Андропов несколько мгновений смотрел на Ткачука, а затем подвел итог разговора:

- Тогда больше вас не задерживаю. Буду осмысливать ситуацию.

Когда Ткачук вышел, Андропов подошел к окну. Несколько минут он размышлял, а затем набрал секретаря и попросил пригласить к нему Шаркевича, о котором он уже давно не вспоминал.

Когда экспериментатор явился, Юрий Владимирович начал без предисловия:

- Назрел момент для очень серьезного задания. Словом, так: одна из наших сотрудниц находится в психически недееспособном состоянии.

- Юрий Владимирович, вы говорите о Заладьевой? – спросил Шаркевич и тут же осекся, поняв, что сказал лишнее. Но было уже поздно.

- Откуда вы знаете про Заладьеву? – жестко спросил Андропов.

- Мы с ней раньше были знакомы, встречались как-то на симпозиумах…

- Ладно, к вопросу вашей излишней информированности мы вернемся позже. Ее надо привести в рабочее состояние. Психиатры опустили руки. Остался только ваш метод.

- Вы про девушку из Древнего мира? – широко раскрыл глаза Шаркевич.

- Вы меня прекрасно поняли.

Несколько минут экспериментатор молчал. Потом он выдавил из себя:

- Да, произвести замену личности Заладьевой мы можем. Более того, мы сможем восстановить у «новой» ту часть памяти «настоящей», которая у последней на настоящий момент сохранена. У вас есть результаты психологических тестов?

- Они есть у ее лечащего врача, - кивнул председатель КГБ. – Все нужные материалы будут вам предоставлены. На ознакомление даю вам день, в течение которого вы также навестите ее в клинике и оцените ситуацию. После этого приходите ко мне с докладом о перспективах.

Когда на следующий день Андропов вновь принял Шаркевича, тот выглядел весьма озабоченным.

- Не получится? – спросил Юрий Владимирович.

- Нет, как раз получится все нормально, но – в определенных пределах…

- Конкретно?

- Заладьева адекватно оценивает окружающий мир, но не помнит ничего о себе и своей жизни. Как только в ее оболочке окажется девушка из позапрошлого тысячелетия, она тоже будет оценивать наш мир двадцатого века адекватно, словно жила не только в своем древнем веке, но и в нашем. Будет с первого мгновения знать названия всех станций метро в Москве, все сорта сыра в гастрономе, имена и книги всех великих русских писателей, ну и все остальное прочее. Даже сможет водить машину, как Заладьева.

- Жительница Древнего мира?! Фантастика! – поразился Андропов.

- Но останется существенный недостаток. Она сможет помнить только свою жизнь две тысячи лет назад, а предыдущая жизнь настоящей Заладьевой для нее будет покрыта мраком.

- Это не самое страшное, - махнул рукой глава КГБ. – Когда она будет проходить адаптацию, мы дадим ей какое-нибудь пробное задание, которое отчасти поможет ей что-то узнать о собственной биографии. В смысле, «собственной» для настоящей. Короче так, Валерий Яковлевич, начинайте с ней работать. Как только проведете замещение, поставьте меня в известность. Хочу одним глазком на нее глянуть.

Когда Андропов и Ткачук, стараясь ступать как можно тише, вошли в изоляционный бокс лаборатории, где после проведения «замещения» находилась Заладьева, их глазам открылась идиллическая картина.

Валентина спала на кушетке, надвинув одеяло почти на подбородок и разметав по подушке свои серебристо-пепельные волосы. Дышала она спокойно и ровно, прежде заостренные черты лица разгладились и приняли какое-то умиротворенное выражение, пропал сероватый оттенок кожи, сменившись вполне здоровым румянцем.

- Красивая, - шепотом сказал Ткачук, хотя до этого видел Заладьеву уже много раз. – Интересно, а у себя в Древнем мире она тоже красивая была?

- Расскажет, если захочет, - рассеянно отозвался Юрий Владимирович. – А вообще, Игорь Борисович, что-то не о том мы говорим. Как только придет в себя, сразу с ней побеседуйте. Насчет будущего сотрудничества, которое будет являться условием ее нахождения в нашем мире.

Внезапно Заладьева открыла глаза, внимательно посмотрела на Андропова и Ткачука и негромко произнесла какую-то фразу на незнакомом языке, после чего снова закрыла глаза и вернулась ко сну.

- Это фарси? – спросил председатель КГБ.

- Нет, это что-то более древнее, - отозвался Ткачук. – Видимо, тот самый древне-парфянский язык, который потом исчез.

Вряд ли кто-то из них мог бы предположить, что произнесенная фраза означала следующее:

«Варсег не хотел верить, что придет время, когда я вернусь. А я вернулась».

Председатель КГБ и начальник отдела нелегальной разведки тихо вышли из бокса, а спящая Валентина несколько раз поворочалась на кушетке, после чего застыла, окончательно повернувшись на правый бок.

Глава 6. Генерал Аббас Баджари

Последним, что было в жизни парфянского посла Варсега, перешедшего на сторону Рима, оказалась схватка с парфянским катафрактом. Сражение при Карре к тому моменту уже было римлянами полностью проиграно. Лишь воины Кассия сумели отступить, сохранив боевое построение и поэтому понеся не столь великие потери, остальная же армия Красса медленно перемалывалась в огромной кровавой мясорубке.

В рукопашной схватке Варсег сумел убить двух противников, но третий оказался искусным воином, нанесшим ему смертельные раны, от которых посол вскоре испустил дух.

И тут же открыл глаза в непривычной обстановке и среди незнакомых людей. И – в теле генерала Аббаса Баджари. В эксперименте Юджина Элспи это была первая «искусственная реинкарнация данной возобновляемой личности».

Довольно короткий разговор быстро привел к соглашению. Жить на свете Варсегу нравилось, и отказываться от еще одной жизни было бы глупо. Затем Баджари снова стал самим собой, но лишь на время. Потом сотрудники Элспи провели еще одно «замещение», и в теле Баджари окончательно воцарился житель Древнего мира Варсег.

Сознание «нового» Баджари во время второго «замещения» загрузилось полной памятью Баджари-настоящего. Но раздвоения личности, которого так опасался Бжезинский, не произошло. Нынешний человек в физической оболочке генерала по своей психологии не имел ничего общего с прежним обладателем тела. Это была в чистом виде личность Варсега, а память настоящего Баджари служила ей лишь в качестве справочника, позволяющего адаптироваться в мире двухтысячелетнего будущего.

Тем не менее, Бжезинский настоял на том, чтобы с «новым» генералом плотно поработали психологи. И лишь тогда, когда стало ясно, что новый Баджари в восприятии окружающего не отличается от прежнего, в жизни путешественника во времени начался новый этап: состоялась первая встреча с Бжезинским, на которой советник президента по национальной безопасности лично объяснил Баджари, чего ждут от него новые хозяева.

- Начинается крупная игра за Иран, - рассуждал Бжезинский. – Те беспорядки, которые принялись устраивать противники шаха Пехлеви, как ни странно, нам на руку. Пусть из котла выйдет пар, а затем появится национальный лидер, приход которого будут приветствовать все, кто устал от хаоса в стране: прозападная часть общества, бизнес-круги, офицерство, ну и огромный «средний класс», который уже показал себя в Чили, поддержав Пиночета в 1973-м году.

- Почему вы наметили на эту роль именно меня? – поинтересовался Баджари.

- Дело в нейтралитете настоящего Баджари, и в этот нейтралитет пока придется играть и вам – до решающего момента. Вы не связаны с финансовыми операциями шаха и его окружения, поэтому народные массы не испытывают к вам вражды. В армии вы во много раз популярнее, чем Пехлеви. А у тех, кто сейчас устраивает там беспорядки, нет оснований предъявить вам какие-либо претензии. Еще с вами ищут контакта русские, но здесь лучше не торопиться. Лучше их раздразнить: показать готовность к тайным переговорам с советским резидентом, но максимально растянуть время до их проведения. Пойти на эту встречу следует тогда, когда до решающего момента, нашего главного удара, останутся считанные дни.

- Что означает «решающий момент»? – спросил Баджари.

- Вы раздавите коалицию шиитских фундаменталистов и просоветских левых, провоцирующую беспорядки, лишите полномочий премьер-министра, который будет на тот момент, и возьмете на себя всю полноту власти в стране. Номинально правление шаха останется, но все решения будете принимать вы. Точнее, эти решения мы будем принимать с вами вместе, потому что они должны быть направленными на укрепление американо-иранского альянса и болезненными для СССР. Вы уже поняли, что речь идет о базах в Тебризе и Мешхеде.

Затем собеседники обсудили еще ряд деталей, и их первая встреча завершилась.

Но Баджари в Иран не вернулся: с его приездом туда Бжезинский решил не торопиться. Пока генералу было предписано находиться в Лондоне. Для жителя позапрошлого тысячелетия стало приятной неожиданностью, что его предшественник в физическом теле, настоящий Аббас Баджари оказался весьма состоятельным человеком. Теперь новый Баджари мог в полном объеме пользоваться многими радостями жизни в комфортном двадцатом веке. В Великобритании генерал являлся собственником нескольких объектов недвижимости и обладателем солидного банковского счета.

Поэтому в Лондон он летел в приподнятом настроении, которое омрачалось лишь тревогой, связанной с предстоящей встречей с женой, а она собиралась ждать его в аэропорту Хитроу. Причина была простой: к услугам нового Баджари была лишь память Баджари-настоящего, но воспроизвести своего предшественника в точности он был не в состоянии. Другая мимика, интонации, жесты, походка… Если люди посторонние могут и не обратить внимания на эти различия, то с женой все гораздо труднее. Она увидит, что что-то не так. Конечно, она останется далека от знания правды, но все же… Амина будет всегда недоумевать, что такое произошло с ее мужем, почему он так изменился. И этим может изрядно подпортить ему жизнь.

Насчет детей он пока опасений не испытывал, потому что до встречи с ними было еще далеко: оба сына Баджари получали образование в престижном колледже в Австралии, учебный процесс был еще в разгаре, то есть, до лета ни в Лондоне, ни в Иране они не появятся.

С женой же было плохо. Все начало складываться именно так, как он опасался. Амина встретила его в аэропорту и после первого же обмена приветствиями с изумлением уставилась на него.

«Дура!» - в бешенстве крикнул Баджари, правда – мысленно. Но вслух ничего не сказал.

Жизнь в Великобритании оказалась для него, человека состоятельного, настолько великолепной, что он даже подумал: а как хорошо было бы потом вообще не возвращаться в Иран и не играть там свою партию (вернее, партию Бжезинского) в политической игре, которая грозила обернуться большой кровью. Но тут же пресек такие мысли на корню. Его собственная жизнь ему не принадлежит. Его извлекли из небытия люди Бжезинского ради выполнения конкретной задачи, и теперь только советник президента США по национальной безопасности может определять его, Баджари, судьбу. Все, что он пока может – наслаждаться британским раем для богатых до того момента, когда от Бжезинского поступит приказ вернуться в Иран и вступить в схватку за американские интересы в этой стране и в мире.

Но полноте удовольствия мешало присутствие жены, которая продолжала ежедневно наблюдать за его «странностью», почти не скрывая удивления произошедшим с ним переменам. Результатом стало то, что он возненавидел ее от всей души.

Наконец Амина все же решилась задать вопрос:

- Что с тобой случилось, Аббас? Из Америки ты вернулся совсем другим. Ты стал груб, резок…

Она осеклась. Но Баджари прекрасно понял не произнесенное окончание ее фразы: «В том числе, в постели».

Вся проблема была в том, что он продолжал оставаться Варсегом, и если для большинства окружающих он как-то умудрялся входить в роль настоящего Баджари, то с женой этого не получалось. Да и не очень хотелось. Преодолеть свое отвращение к ней он был не в силах. Возможно, если бы Амина с первого мгновения встречи в аэропорту дипломатично делала вид, что не заметила перемены, все было бы иначе. Но что случилось – то случилось.

Развестись Баджари не мог, его американские хозяева это категорически ему запретили. Жена принадлежала к могущественному и влиятельному семейному клану финансистов, обслуживающих операции самого шаха Пехлеви. Эти люди развода бы ему не простили, а это означало бы потерю сильнейших союзников.

Оставался еще один вариант решения проблемы. После долгих колебаний генерал решился обсудить эту тему с курировавшим его в Лондоне резидентом ЦРУ.

- Вы поймите, я так больше не могу! – срываясь на истерику, кричал Баджари. – У меня каждую минуту ощущение, что она все знает и понимает! Рано или поздно я не выдержу и убью ее самолично.

- Вы бы хотели, чтобы она исчезла и вы ее никогда бы больше не увидели? – спокойно спросил резидент.

- Да! Именно этого я и хочу!

- Ждите ответа в течение двух дней, - сказал резидент, завершив на том встречу.

Это означало, что решение будет принимать Бжезинский. Через два дня резидент позвонил генералу и назначил встречу, во время которой вручил ему небольшой пузырек.

- Незаметно добавьте ей в любой напиток пять капель. Через минут пятнадцать она заснет, тогда позвоните мне, и мы за ней приедем.

- Это яд?

- Нет, просто сильное снотворное.

Инструкцию генерал выполнил в точности. В этот вечер он во всем был схож с Баджари-настоящим: был с женой учтив и предупредителен. Зная, что Амина очень любит свежевыжатый апельсиновый сок, он сам его изготовил и принес в спальню, не забыв, разумеется, добавить в него пять капель из пузырька.

Когда жена заснула, он дрожащими руками схватил трубку и набрал номер резидента:

- Все сделано.

- Выезжаем.

Вскоре во двор его особняка въехала машина «Скорой помощи». Резидент и двое его помощников в белых халатах выглядели как самые настоящие медработники. Спящую Амину уложили на носилки, вынесли из дома и погрузили в машину.

- Вы ее убьете? – дрогнувшим голосом спросил Баджари.

- Это уже не ваше дело, - грубо ответил резидент. – Вы же сказали, что больше никогда не хотите ее видеть? Больше никогда и не увидите.

Генерал покраснел от унижения. Какой-то американский шпик ставил на место его, второго человека в Иране после шаха. Впрочем, такое происходило в его жизни уже не впервые. Две тысячи лет назад, когда он, будучи Варсегом, перешел на сторону римлян, его почти так же иногда одергивал Красс, его новый хозяин. До чего же они похожи – древние римляне и современные американцы! В равной степени считающие себя кастой повелителей, а своих союзников – жалкими вассалами. О тех, кто еще ниже, и говорить не приходится – пыль под ногами.

Машина уехала. А на следующий день Баджари позвонили из Скотланд-Ярда и сообщили, что его жена найдена мертвой с признаками передозировки наркотиков. Позже экспертиза дала заключение о наркотической зависимости.

Амина никогда не употребляла ничего подобного. Тем не менее, директор одной из специализированных частных клиник дал полиции показания, что миссис Баджари ранее неоднократно обращалась к услугам его заведения на анонимной основе. Генерал был немало удивлен тому, как хорошо все поставлено было у ЦРУ в Великобритании. Впрочем, этому существовало просто объяснение: американцы часто работали в тесной связке с британскими спецслужбами «МИ-5» и «МИ-6» (контрразведка и разведка). За исключением, конечно, тех случаев, когда их интересы не вполне совпадали. Такое бывало тогда, когда США и Великобритания одновременно хотели присосаться к богатым ресурсам какой-нибудь слабой страны (например, африканской), и тогда начинался не очень заметный, но реальный процесс бодания спецслужб.

Баджари уже успел обзавестись любовницей, которая, впрочем, после смерти Амины стала рассчитывать на повышение своего статуса. Была она дочерью диссидента-эмигранта из СССР с довольно своеобразной биографией.

Когда-то Денис Маликович занимал хорошую должность в системе здравоохранения города Казани. Он отвечал за обеспечение больниц лекарственными препаратами. Такое положение было чревато многими соблазнами, и отец Гульназ (так звали новую пассию Баджари) перед ними не устоял. Импортного инсулина и онкологических препаратов стало списываться больше, чем обычно, а на «черном рынке» их вдруг тоже стало больше.

Но начала повышаться смертность. Салима, молодая сотрудница бюро медицинской статистики, обратила на это внимание, о чем она сообщила своему жениху Фариду Фархутдинову, который работал тогда в ленинградском корпункте газеты "Маяк Октября". Фарид приехал в Казань, провел журналистское расследование, и вскоре его статья, ставящая ряд неудобных вопросов, появилась в газете.

Фарида жестоко избили в его парадной, и он оказался в больнице с ушибом мозга. Салиме тоже дали понять, что ей лучше не высовываться. Но делом заинтересовался Андропов, который направил в Казань группу сотрудников КГБ. Денис Маликович оказался на краю пропасти, но его спасла загранкомандировка. В состав советской делегации, изучавшей опыт Норвегии, была включена и его дочь Гульназ. Оба они попросили там политического убежища, сославшись на то, что преследуются в СССР за убеждения. Так Денис Маликович пополнил ряды советских эмигрантов-правозащитников.

Баджари стал всерьез подумывать о возможности брака с Гульназ. Но надо было убедиться в том, что она сохраняет ему верность. Генерал сделал заказ частному сыскному бюро - проследить за ней. Через некоторое время явившийся агент протянул ему кассету с пленкой.

- Значит, у нее все-таки есть еще любовник! - с досадой сказал Баджари.

- Не совсем, - замялся агент. - Тут... нечто другое.

Генерал зарядил пленку в аппарат и приступил к просмотру. То, что он там увидел, вызвало у него шок. То два обнаженных женских тела сплетались в клубок, то этот клубок распадался, чтобы вновь возникнуть. Конечно, жителя Древнего мира Варсега удивить чем-то подобным было сложно, но сейчас-то речь шла о женщине, с которой он собирался связать свою жизнь.

В ближайшее их свидание Баджари ласковым голосом сказал любовнице, что у него для нее есть сюрприз, и прокрутил эту пленку. Но она осталась совершенно невозмутимой.

- Если женщина один раз переспала с другой женщиной, это еще не значит, что она лесбиянка, - спокойно парировала Гульназ.

- Ты лесбиянка! - крикнул генерал и закатил любовнице пощечину. Затеи он пинками погнал ее к выходу и буквально вышвырнул из дома. После этого он вообще не стал заводить постоянной подруги и предпочел пользоваться элитными лондонскими проститутками.

Наслаждаясь благами, которые жизнь в Великобритании предоставляет богатому человеку, Баджари прекрасно отдавал себе отчет, что в какой-то момент всему этому придет конец. Вот-вот ему будет предписано вернуться в Иран, что будет сопряжено с неизбежными рисками, которые возникают для каждого желающего побороться за власть в стране, стоящей на пороге гражданской войны.

Глава 7. Птенцы гнезда Гелена

Когда ночью всю молодежь поселка, сплошь состоявшую из членов "Гитлерюгенда" и "Союза немецких девушек" подняли по тревоге, Конрад и Томас, на ходу застегивающие шинели, чуть не столкнулись друг с другом на улице. Они побежали на поселковую площадь, где было объявлено построение, а за ними несся их третий товарищ - Уве.

На площади перед парнями и девушками выступил примчавшийся ночью на мотоцикле лейтенант СС. С его слов, группа советских военнопленных совершила побег из концлагеря. Беглецы представляют опасность для жителей округи, их необходимо выловить, сил СС для этого не хватает, поэтому молодежь будет привлечена к поимке.

Всех собравшихся лейтенант разбил на четверки и обозначил каждой направление движения. Конраду, Томасу, Уве и Линде, получившим автоматы и длинную острую пику, предстояло дойти до заброшенной фермы и ее обследовать, обратив особое внимание на сеновал - для того и пика.

Когда они шагали по ночной дороге, Линда несколько раз отставала от остальных. Грубые солдатские сапоги натерли ей ноги, и ей очень хотелось их сбросить. Но до фермы четверка добралась без приключений.

Дальше Конрад, назначенный старшим группы, велел всем держать наготове автоматы и заходить в помещение бесшумно. На сеновал они наткнулись сразу, и Томас стал протыкать сено пикой то на одном участке, то на другом. Вдруг раздался стон, что безошибочно указывало на попадание пики в цель. Раскидав сено, они обнаружили спрятавшегося русского уже мертвым: пика в нескольких местах проткнула ему живот и грудь.

Вскоре Конрад и Уве обнаружили в подвале и второго русского беглеца. Это был совсем молодой парень, который вряд ли успел повоевать. Скорее всего, он был угнан в Германию на принудительные работы, а дальше за какую-то провинность отправлен в концлагерь. Больше на заброшенной ферме никого не оказалось.

Пойманный беглец, понурив голову, шагал по дороге под прицелом автоматов. Ничего хорошего для себя ожидать он не мог. Когда четверку нагнал грузовик с эсэсовцами, его швырнули в кузов, чтобы отвезти обратно в концлагерь, где его несомненно ждала газовая камера.

А бойцов "Гитлерюгенда" позже поблагодарил тот самый лейтенант СС, который примчался на мотоцикле. Он также передал Конраду письмо от его дяди, офицера абвера Дитриха Лолле, в котором дядя сообщил, что через два дня по пути из Берлина заедет в соседний с поселком городок и хотел бы с племянником встретиться и серьезно поговорить.

Встрече с дядей Конрад был очень рад. Разлив шнапс, Лолле после неизменного "прозит" сказал нечто заставившее парня подумать, что мир перевернулся.

- Надеюсь, ты понял, что Германия войну проиграла? - без обиняков спросил Дитрих. - Русские шагают по нашей территории и скоро будут в Берлине. Что собираетесь делать ты и твои друзья?

Конрад промямлил что-то невнятное. А что он мог ответить?

Лолле продолжал его удивлять. Он сообщил, что вместе со своим шефом Геленом и всей структурой их отдела он вскоре будет востребован в новом статусе. Нынешние союзники СССР, США и Великобритания, неизбежно начнут стоить против русских мощный оборонительный вал из государств Западной Европы. Им потребуются специалисты и... ценные материалы.

Речь шла об архивах отдела Гелена. Те, кто сумеет вывезти их из Берлина в расположение англо-американских сил, этим покупают себе освобождение от любых неприятностей и получают перспективу работы уже на новых хозяев.

- Я знаю тебя и твоих друзей. Вы абсолютно надежные люди, и я в вас уверен. Возьметесь? Учти, дело очень опасное. За измену по-прежнему расстреливают.

- Надо поговорить с Томасом, Уве и Линдой, - задумчиво проговорил Конрад. - Я-то согласен. Думаю, они тоже согласятся. И когда нам надо быть в Берлине?

Как он и ожидал, друзья быстро пришли к единому мнению. Особого выбора у них все равно не было.

Задание действительно оказалось сопряженным со смертельным риском. Грузовик с архивами Гелена дважды останавливали патрулирующие Берлин отряды СС. На сопроводительные документы в первый они посмотрели с немалым подозрением, но все же пропустили грузовик вместе с сопровождающей легковушкой, в которой ехали четверо «гитлерюгендов», готовых при необходимости вступить в перестрелку.

Но во второй раз повезло меньше. Контуженный патрульный офицер почувствовал что-то неладное и крикнул:

- Слишком уж вы похожи на тыловых крыс, которые сейчас бегут на запад сдаваться! Я бы с радостью перебил всех таких, как вы! Открывайте ваш кузов!

Сопровождающие его солдаты сорвали с плеч автоматы. Боестолкновения было бы не избежать, но как раз в этот момент завыла сирена и началась бомбежка. Контуженный и его эсэсовцы побежали в убежище. Воспользовавшись этим, грузовик и легковушка рванули вперед.

После того, как их конвой покинул Берлин, дальнейшие события протекали спокойно. Архивы были спрятаны в надежном месте и вскоре переданы Геленом американцам и англичанам.

Германия вскоре капитулировала, а Гелен под крылом новых хозяев уже создавал немецкую разведку, нацеленную на борьбу с СССР. Он стал первым директором БНД, а Лолле – одним из его заместителей. Не забыли и четверых молодых людей, сумевших вывезти документы из-под носа у СС. Лолле лично представил их Гелену, после чего бывшие «гитлерюгенды» вошли в состав охраны резиденции вновь созданного ведомства.

- Эта рутина для вас продлится не бесконечно, - обнадежил племянника дядя Дитрих. – Гелен обязательно даст вам возможность проявить себя в настоящем деле.

Но такая возможность представилась лишь через одиннадцать лет.

В 1956-ом году разразился Суэцкий кризис. Египетское правительство Насера объявило о национализации Суэцкого канала, что молотом ударило по интересам Великобритании и Франции. Энтони Иден и Ги Молле, премьер-министры этих стран, от угроз перешли к действиям: начали военную операцию против Египта, к которой присоединился и Израиль.

И вот тут-то по блоку НАТО впервые прошла трещина. Президент США Эйзенхауэр не только не поддержал своих союзников, но и открыто их раскритиковал. Его рифмующийся коллега канцлер ФРГ Аденауэр занял позицию строгого нейтралитета.

Гелен был в бешенстве. Он понимал, что за Насером в этом конфликте стоит Хрущев, но идея единого фронта западных стран против СССР не срабатывала. Выступить в открытую с критикой Аденауэра он не мог, но организовать какую-нибудь провокацию, которая лишила бы египтян поддержки сочувствующей им части европейской и американской публики, было в его силах.

Конрад и трое его друзей получали задание лично от Лолле. Им предстояло проникнуть в город Порт-Саид, штурм которого начали британские и французские десантники. Там надо было найти труп британского или французского солдата и сделать фото, на котором причиной его смерти было бы повешение. На груди мнимого «казненного» предполагалось повесить табличку на арабском языке «убийца египетского народа». Если будет возможность – еще и нанести на тело следы пыток.

Когда четверка прибыла в Порт-Саид, сопротивление египтян еще не было до конца сломлено. Стрельба шла во многих местах, то и дело из разных концов города слышались взрывы. В кварталах, примыкающих к крошечному скверу с несколькими деревьями, на земле валялись трупы жителей города: штурм был предварен жестоким обстрелом. Но тела убитых британцев или французов не попадались.

Вдруг Томас сделал всем знак прислушаться. Кто-то обращался к ним по-английски. Это был раненый британский солдат, который не мог подняться с земли, но увидел людей европейской наружности и просил их о помощи.

Все четверо быстро переглянулись, после чего Конрад быстро кивнул. Подойдя, Томас осмотрел раненого. Следов крови на военной форме практически не было, что благоприятствовало замыслу сотрудников БНД.

- Потерпи, парень, сейчас мы дотащим тебя до врача, - обратился к нему Томас и, приподняв, посадил на скамейку. Уве подошел сзади и ударил солдата в затылок прикладом автомата. Тот лишился сознания.

Конрад и Линда уже успели привязать к ветке плотную веревку. Томас сделал петлю, надел ее на шею британца, после чего они втроем с Уве и Конрадом вздернули солдата на этой импровизированной виселице. По его мышцам пробежала мгновенная судорога, после чего он висел уже неподвижно.

Конрад быстро достал таблицу с надписью на арабском языке «убийца египетского народа», попросил товарищей его поднять и повесил таблицу на грудь мертвого британца.

После этого все четверо достали фотоаппараты и начали делать снимки. Позже им предстояло еще и привести сюда журналистов.

- Смотрите, - тихо сказал Уве, кивнув налево. Его товарищи повернули взгляды в ту сторону.

Там стояла девочка-египтянка лет семи-восьми. Возможно, родители потеряли ее или погибли во время обстрела. И было совершенно понятно, что эта девочка своими глазами цвета спелых маслин видела их манипуляции с британским солдатом от начала до конца.

- Как не хотелось бы, - произнес Конрад, страдальчески скривив лицо.

- Еще бы, я же знаю, какие вы все чистоплюи, - отрезала Линда. – Отвернитесь, я сама все сделаю.

Выдернув пистолет, она направилась в сторону девочки, а Конрад, Уве и Томас в расстроенных чувствах отвернулись.

Тишину прорезал детский крик, и одновременно с ним – хлопок выстрела.

Когда ее товарищи повернулись, Линда, напевая и пританцовывая, шла обратно, а в глазах ее плескался какой-то нездоровый блеск.

Конрад и Томас мгновенно переглянулись. Выяснялось нечто не самое приятное: Линда явно была ненормальной.

Снимки с повешенным британским солдатом мгновенно разошлись по европейской и американской прессе. Это не добавило симпатий к участникам военной экспедиции в Египет, но заставило многих западных обывателей сделать вывод, что египетские сторонники Насера – оголтелые жестокие фанатики, но Советский Союз их почему-то продолжает поддерживать.

Сама идея использования трупов для дискредитации противника родилась не у Гелена: ему ее во время войны поведал его хороший приятель - рейхскомиссар Украины Эрих Кох. Этот разговор имел место во время их встречи весной 1942-го года - когда Гелен приехал на оккупированные восточные территории. - А если трупов для этой цели нет, надо просто сделать, чтобы они появились, - усмехнулся тогда Кох. Их встреча произошла в тридцати километрах от Киева, в небольшом городе с названием Буча.

На исход событий эта мелкая провокация не повлияла. Хрущев в ультимативной форме потребовал от Великобритании и Франции прекратить операцию, пригрозив военным вмешательством. США и ФРГ не поддержали своих союзников по НАТО. Французско-британский экспедиционный корпус покинул полуразрушенный и заваленный трупами Порт-Саид, в который вернулась египетская армия.

Гелен долго осмысливал эту ситуацию, а через год с лишним провел закрытый семинар, на который были приглашены молодые западные политики, которые в будущем вполне могли составить костяк руководства своих стран. Семинар не касался напрямую Суэцкого кризиса, во время которого страны НАТО повели себя столь разобщенным образом, и точно так же Гелен никого не критиковал персонально. Идея же, им высказанная, сводилась к следующему: «старые» элиты Запада слабеют перед лицом русского натиска сразу по двум причинам. Первая: каждая из национальных политических элит ставит свои национальные интересы выше общецивилизационных. Этим умело пользуется СССР. Вторая: то же самое относится к бизнесменам.

- Если мы хотим выиграть «холодную войну» и загнать нашего вечного, генетического врага, русского медведя, в широты вечной мерзлоты, нам надлежит отказаться от временных выгод от компромиссов с русскими и всегда выступать единым фронтом против них, даже когда такое этим выгодам противоречит. Пора отказаться от мировоззрения минутных дельцов и перейти к мировоззрению долговременных политиков. В этом я и рассчитываю на ваше поколение, а еще больше – на последующие.

Свои мысли Гелен умел излагать прекрасно. Он требовал, чтобы Запад перестал быть прагматической конструкцией и стал идеологической. Основой для единения Запада должно будет стать неприятие не столько коммунизма, сколько России в ее тысячелетнем существовании. Не должны существовать ни эта страна, ни ее народ.

После семинара к Гелену подошел молодой американец, которому не было и тридцати, и попросил директора БНД уделить ему несколько минут.

Экс-генерал нацистской разведки, лишь глянув на неожиданного собеседника, мгновенно понял, что это один из тех, кого ждет большое политическое будущее. Такие не становятся первыми лицами государств, но именно они формируют политику своих стран на десятки лет вперед.

Незнакомец назвался Збигневом Бжезинским, преподавателем в Гарварде. Преподаваемый им предмет носил красноречивое название «антикоммунизм».

- Я готов ответить на любой ваш вопрос, мистер Бжезинский, - благожелательно улыбнулся Гелен.

Американец пояснил, что он – один из тех, кто хотел бы поучаствовать в создании будущей «идеологической транснациональной элиты» с жестким единомыслием и железной дисциплиной в духе ордена иезуитов. Но как привлечь под свои знамена как можно больше людей? И как получить полный контроль над телевидением и прессой?

Гелен про себя вздохнул. Ответы на эти вопросы были даны в Германии в 1933-м и в последующие годы. Но в одну и ту же реку не ступить дважды. Решения надо искать в новых, сегодняшних условиях.

- Вы когда-нибудь бывали на Гаити? – спросил он Бжезинского. Тот ответил отрицательно.

- Мой заместитель Дитрих Лолле через месяц отправится туда для общения с очень колоритным местным политиком Франсуа Дювалье, новым президентом страны. Который также является жрецом религии вуду. Вы можете составить Дитриху компанию в этой поездке, из которой вынесете много интересного для себя, включая и ответы на поставленные вами вопросы.

Так состоялось знакомство Бжезинского и с Лолле. Конечно, американец был изрядно озадачен. Что такого ценного можно почерпнуть на острове Гаити? Но разогретое до предела любопытство подтолкнуло Бжезинского к участию в этой поездке, о чем он позже никогда не жалел. Кроме него и Лолле, на встречу с Франсуа Дювалье поехал еще один молодой американец – Юджин Элспи, с которым Збигнев до этого не был знаком.

В это время четверо бывших «гитлерюгендов» получили достаточно хорошие должности в БНД. После успешной акции в Порт-Саиде их карьера сдвинулась с мертвой точки. Теперь Конрад, Томас, Уве и Линда совместно с коллегами из американской и британской разведок сами разрабатывали планы эффективных провокаций в различных точках земного шара.

Время от времени в своих приватных разговорах они вспоминали минувшую войну, презрительно называя Гитлера «прыщом скукоженным, который погубил Германию», но восхищаясь Роммелем, Гудерианом и Канарисом. Конрад и Томас уже успели обзавестись семьями, Уве находил более привлекательной холостяцкую жизнь. А что касается Линды…

Когда она встретила Филиппа, гражданина Исландии, она была сражена наповал. Молодой скандинав, высокий, плечистый, голубоглазый блондин чем-то напоминал бога Тора. Пропагандисты Третьего рейха сочли бы его образцовым представителем арийской расы.

Симпатия оказалась взаимной, и они начали встречаться. Филипп предложил совместную поездку в Румынию, и Линда предположила, что именно в этой романтической обстановке и состоится разговор об их общем будущем.

Румыния, хоть и социалистическая, но далеко не просоветская, охотно принимала туристов из Западной Европы: от валюты там отказываться не собирались. Первые два дня Линда и Филипп провели в Бухаресте, с удивлением разглядывая здания центрального проспекта. Румынская градостроительная архитектура XX века резко отличалась от любой другой в Европе, обладая неуловимым то ли турецким, то ли арабским, то ли индийским колоритом.

Но главной целью поездки все же была Трансильвания. А точнее – ее столица Брашов. Был январь, который в южных Карпатах считается «сезоном туманов». Со слов Филиппа выходило, что вечерний туман в Брашове – это нечто такое, чего больше нигде не увидеть.

Так и получилось. По мере наступления сумерек, туман начал спускаться с гор, постепенно охватывая город. Но главная феерия началась, когда зажглись уличные фонари и вечер окончательно вступил в свои права. Все пространство вокруг оказалось пронизано множеством концентрических радужных кругов, возникающих из-за причудливого преломления туманом света уличных фонарей, окон и витрин, а за этими кругами еле просматривались силуэты готических зданий.

Линда была в восторге. Когда они шли обратно к гостинице, она сказала Филиппу:

- Какая бесподобно красивая страна! Жаль, что она досталась коммунистам.

- Было много хуже, когда до сорок четвертого здесь правили фашисты.

Линда мысленно похвалила себя, что не проболталась ему о своем пребывании в «Союзе германских девушек». Для порядка она поинтересовалась:

- А что здесь натворили фашисты?

- Здесь так же истребляли евреев, как в Германии. Только у румын не было денег на газовые камеры. Они набивали до упора товарные вагоны стоявшими людьми, закрывали их и прицепляли на несколько дней к курсировавшему поезду. Через несколько дней вагоны открывали, и оттуда сыпались трупы. Хорошо, что отец вовремя уехал отсюда в Исландию.

- При чем здесь твой отец? – спросила Линда.

- Он был евреем. Просто внешне я пошел не в него, а в мать-исландку.

Туман был таким густым, что невозможно было что-либо разглядеть как следует даже на расстоянии меньше метра. Тем более – выражение лица Линды.

Когда ночью в гостинице Филипп привычно придвинулся к ней, она резко отстранилась и даже загородилась рукой:

- Сегодня нельзя. У меня «женские дни».

- Они же у тебя недавно были, - удивился Филипп.

- А теперь почему-то снова. Вернусь – сразу покажусь врачу.

Когда их поездка завершилась, Линда, заранее подготовившаяся к этому разговору, произнесла целый монолог:

- Филипп, я тебе очень благодарна за внимание ко мне, за наши отношения и за это путешествие. Но прости, что я скрыла от тебя главное. У меня есть мужчина, между нами произошла размолвка, после которой я встретила тебя, но сейчас все изменилось. Я… должна к нему вернуться. Пойми меня и прости.

Линда врала необыкновенно убедительно, даже у самого искушенного слушателя не осталось бы сомнений в ее искренности. Пожелав ошеломленному Филиппу счастья в будущей жизни, она быстро ретировалась.

После этой истории у Линды время от времени менялись любовники, но она больше не позволяла себе кем-либо серьезно увлечься. Каждый раз выскакивала предательская мысль: «А вдруг?»

И это при том, что с сотрудниками израильского «Моссада» в БНД контактировали регулярно, бывали и совместные операции. Но в личной жизни у Линды присутствовало то, в чем она не могла через себя переступить.

В 1966-ом году ФРГ возглавил новый канцлер – Курт Кизингер. Во времена рейха он был членом НСДАП с 1933 года и работал в министерстве пропаганды Йозефа Геббельса. Вполне возможно, что с Геленом у него в те времена сложились напряженные отношения, потому что уже в нынешнее время и очень скоро, в 1968 году, последний был вынужден оставить пост директора БНД. Его преемником стал Герхардт Вессель, в гитлеровские времена работавший в отделе Гелена.

Вессель произвел чистку структуры, постаравшись заменить большинство креатур Гелена своими собственными выдвиженцами. Это коснулось и Дитриха Лолле. После отставки он на какое-то время исчез, а затем объявился вновь и пригласил Конрада на серьезный разговор.

- Тебе и твоим друзьям нормально работать не дадут. Вессель, как и Кизингер, одержим идеей заменить всех и вся. Боюсь, вам придется искать новую работу.

- И кому мы теперь будем нужны? – растерянно спросил Конрад?

- Тем же, кому оказался нужен я.

Речь шла о ЦРУ. Через свои тамошние связи Лолле получил в Лэнгли должность одного из помощников главы ведомства. Его опыт борьбы против СССР с 1930-х годов оказался более чем востребован. Сейчас Дитрих обещал пристроить туда же племянника с его друзьями, но при этом добавил:

- Сейчас, после избрания Никсона, вам придется несколько лет сидеть на задницах ровно, коптить небо и не высовываться. Но рано или поздно республиканцев сменят демократы, и тогда мой хороший знакомый Збигнев Бжезинский окажется у руля внешней политики. Тогда для вас и начнется настоящая работа, без канцелярщины и скучной отчетности, зато с выплесками закипающего в крови адреналина, которого вам так не хватало в последнее время.

Когда Конрад сообщил новость Томасу, Уве и Линде, они мгновенно воспряли духом.

Все свои обещания Лолле выполнил, и события пошли по тому сценарию, который он предвидел. Работа в ЦРУ оказалась для четверки друзей куда более творческой и динамичной, нежели в БНД.

Прошло десять лет.

В декабре 1978-го года, когда в Иране власть шаха Пехлеви оказалась расшатанной до предела, Бжезинский в телефонном разговоре сообщил Баджари, что для генерала настала поры возвращаться в Иран и вновь приступить к своим обязанностям первого заместителя верховного главнокомандующего.

- В аэропорту вас встретят люди, который на весь период решающих событий возьмут на себя обеспечение вашей безопасности.

- Новые телохранители?

- Я бы назвал их функции куда более существенными. Они посвятили всю свою жизнь борьбе против русского коммунизма, последние десять лет работали в ЦРУ и способны заниматься даже планированием тактических действий в условиях гражданской войны. Присутствие возле вас таких высококлассных профессионалов облегчит вам выполнение всех существующих задач.

- У древних римлян таких соратников называли контуберналами, - усмехнулся Баджари в трубку.

- Думаю, они будут польщены таким сравнением.

Баджари следил за событиями в Иране почти ежечасно. Уже было известно, что шах собирается отправить в отставку правительство и предложить должность премьер-министра Шапуру Бахтияру. Это вряд ли приведет к затиханию беспорядков. Наоборот, противостояние подойдет к своей критической отметке. Вот тут-то и по сигналу Бжезинского и должен будет выйти на сцену популярный генерал.

В тегеранском аэропорту Мехабад Баджари встречали четверо: трое мужчин и одна женщина. Все они были его ровесниками, им тоже в этом году исполнилось сорок восемь. Выражение лиц жесткое, холодное и сосредоточенное. Да, с такими он будет точно как за каменной стеной.

В машине, по пути в резиденцию шаха, произошел первый разговор Баджари с его новыми соратниками и защитниками. Представлялись они довольно немногословно, а наибольший интерес вызвала у генерала Линда.

«Надо будет как-нибудь предложить ей переспать», - подумал Баджари, решив, что вслух свои мысли он выскажет немке сразу, как только представится случай остаться с ней наедине.

Глава 8. Андрей Александрович Ерофеев

Бывший следователь НКВД Ерофеев, проработав последние двадцать лет юрисконсультантом, в семидесятые годы вышел на пенсию и теперь наслаждался заслуженным отдыхом.

Он рассчитывал прожить еще долго, и предпосылки к тому были. Ерофеев никогда не пил, курить бросил уже давно, питался правильно и по часам и никогда не игнорировал ежегодную диспансеризацию в поликлинике. Также Ерофеев регулярно совершал пробежки и крутил трехкилограммовые гантели.

Жил он один. Несмотря на то, что за всю жизнь женщин у Андрея Александровича было немало, он так и не женился и детей не завел.

Ему всегда и во всем везло. Обычно про таких людей говорят: «У него за плечом стоит ангел-хранитель». Неприятности обходили Ерофеева стороной, из опасных жизненных ситуаций он выпутывался легко, «шутя».

И он знал, почему так происходит. Но ни с одним человеком он своим знанием никогда бы не поделился.

Уже наступил 1979 год, а Ерофеев, казалось, не старел, оставаясь бодрым душой и телом.

Когда позвонили в дверь его квартиры, Ерофеев сразу открывать не стал, а сначала спросил: «Кто?» Осторожность еще никому жизнь не портила.

- Откройте, пожалуйста! Милиция!

Ерофеев глянул в глазок. На площадке стояли трое: двое мужчин и женщина. Один из мужчин поднес раскрытое удостоверение к глазку.

Андрей Александрович неспешно отодвинул щеколду.

Этот визит его особо не удивил. На прошлой неделе кого-то в соседнем подъезде избили и ограбили, а месяц назад в доме напротив произошло убийство на бытовой почве. В обоих случаях милиция ходила по квартирам, опрашивая жильцов, а кого-то вызвали в качестве свидетелей.

Заходить визитеры не спешили. Мужчина с удостоверением спросил:

- Вы ведь Ерофеев Андрей Александрович?

- Я – это я, - полушутя ответил Ерофеев в духе героини «Гусарской баллады».

- Старший оперуполномоченный уголовного розыска Чайкин Егор Алексеевич, - представился мужчина. – Со мной дознаватель Дорохов Павел Евгеньевич. А это…

Он замолчал.

- А я просто стажерка, - сказала девушка лет двадцати пяти с серебристо-пепельными волосами. – Андрей Александрович, наш к вам визит, скажем так, просительно-деловой. Пришли обратиться к вам с просьбой о небольшой помощи, если не откажетесь любезно уделить нам немного внимания. Может, нам разуться, чтобы у вас не наследить?

- Не нужно, так проходите.

В голове Ерофеева уже включился сигнал тревоги. Слишком уж явной была странность ситуации.

Он был не простачком, а матерым волком. Обмануть его было не просто сложно – невозможно. И вот сейчас он безошибочно определил, что девушка стажером быть никак не могла, и в этой тройке она, даже будучи лет на пять-семь младше опера Чайкина, была главным действующим лицом, а эти двое – так, эскорт.

И к милиции она тоже отношения не имела, зато к другой структуре... Представителей своего родного ведомства на Лубянке наметанный глаз Ерофеева определял мгновенно.

А вот ее нарочитая предупредительность и просительно-заискивающая интонация – это было крайне неприятным и тревожным знаком. Дело в том, что в тридцатые годы Ерофеев во время допроса начинал свое общение с подследственными примерно так же, стремясь с первой секунды расположить и вызвать доверие к себе. А уж потом резко показывал свое истинное лицо.

После приглашающего жеста Андрея Александровича гости прошли за ним в комнату. Ерофеев предложил им присесть и сел сам.

- Ой, а я вас помню! – вдруг воскликнула девушка. – Да и вы меня, может, помните? Я тогда в художественном училище была на первом курсе, в Доме творчества молодежи пела на конкурсе патриотической песни. А в первом ряду почетные зрители сидели, заслуженные все люди. И вы, кажется, тоже там были. А вы меня вспомнили? Я еще вот с этой песней выступала.

Набрав в легкие воздуха, она приятным голосом пропела:

- Стоят на страже трубы заводские,

И над Кремлем рассвета синева.

Надежда мира, сердце всей России

Москва-столица, моя Москва!

- Извините, но меня там не было, - сухо сказал Ерофеев, одним глазом наблюдая за оперативниками МВД. От него не укрылось, как они переглянулись.

«Зачем она дурочку включает?» - спросил взглядом дознаватель.

«Ты меня спрашиваешь?» - так же взглядом ответил старший опер.

- Вы, кстати, не сказали, как к вам обращаться, - заметил девушке экс-следователь НКВД.

- Да? Ну, простите, я забыла об этом. Давайте просто по имени. Я же по возрасту вам во внучки гожусь. Просто Ева, и все.

Оперативники снова переглянулись, на этот раз с особым изумлением. Ведь мнимая стажерка им представлялась по имени-отчеству, да и ее удостоверение сотрудника КГБ они видели. Никакой «Евы» там и близко не стояло.

И этот обмен взглядами Ерофеев тоже приметил. Внутреннее напряжение в нем уже не просто усиливалось – оно зашкаливало. То, что ничего хорошего от этого визита ему ждать не приходится, он уже понял четко.

- Так чем я обязан? – спросил он, стараясь выглядеть спокойно.

- Вы только не сочтите за наглость нашу маленькую просьбу, - мило защебетала девушка. – Просто так вышло, что без консультации компетентного человека нам уж никак не обойтись. Вот и решили вас немного потревожить. Вы ведь двадцать лет с середины тридцатых были следователем госбезопасности, а потом юристом еще двадцать лет. Словом – восхищаюсь и преклоняюсь! Я-то сопливка еще, а ребята, - она кивнула на мужчин. – Чуть более сведущие, да все равно до понимания сути одного дела мы все никак не дотягиваем. Знаете, это, наверное, про таких, как мы, анекдот ходит. Стало известно, почему работники милиции всегда работают втроем. Один умеет читать, другой писать, а третий должен присматривать за этими интеллигентами.

«Ева» хихикнула сама себе и продолжила:

- Так вот, поступило к нам обращение. От кого – это вам, думаю, не сильно интересно, да и не суть важно. А к нему было письмо приложено, полученное год назад одной жительницей Москвы. Короче, вертим мы эти бумаги в руках, а сами думаем – на фиг они вообще нам сдались? А закорючка в том, что на обращение мы ответить обязаны. Получено, зарегистрировано – и все, изволь наизнанку вывернуться, но ответить. Знаете, небось, какая у нас бюрократия, вы ведь сами бывший работник органов, тоже наверняка сталкивались вот с этим: «Без бумажки ты какашка…» Ой, извините, вырвалось, - «стажерка» стыдливо закрыла рот ладонью.

В голове Ерофеева, казалось, гудел тревожный колокол. На секунду ему показалось, что даже стало труднее дышать. Андрей Александрович все же попытался взять себя в руки.

«Преступление и наказание» он знал наизусть. Сейчас девушка безукоризненно воспроизводила манеру общения Порфирия Петровча, когда тот ласково обхаживал Раскольникова, словно дорогого гостя.

В какой-то момент он перехватил взгляд «Евы», который лишь на одно мгновение изменился. Напускная затуманенность и дурашливость в это мгновение исчезли, чтобы тут же вернуться снова. Но главное Ерофеев успел заметить. Это был взгляд профессионала. Человека, обученного при необходимости убивать, и которому, скорее всего, приходилось это делать не раз. И молодость тут роли не играет.

«Контрразведчица», - безошибочно определил Андрей Александрович.

Шпионом он никогда не был, более того – в тридцатые годы он, как тогда считалось, был «на переднем крае борьбы с пособниками врагов». Что же нужно от него нынешней контрразведке Андропова, который никогда ему другом не был, скорее, наоборот?

Интуиция у Ерофеева была великолепной. И сейчас она четко и недвусмысленно посылала ему сигнал беды.

А девушка продолжала ворковать:

- Ну вот, мы сидим, репу чешем, что называется, и чуть ли не нецензурно поминаем всех этих письмоотправителей, которые нам только жизнь усложняют. А все из-за бюрократии чертовой. Знаете, в Америке такой бородатый анекдот ходил. Якобы насчитали, что в каком-то штате чиновников по животноводству больше, чем голов крупного рогатого скота. Это не считая свинок разных, курочек, индюшек…

Перед глазами Ерофеева поплыли красные круги. Сердцебиение у него уже зашкаливало.

- Да я вас, похоже, совсем заболтала, Андрей Александрович, - вдруг спохватилась «Ева». – Вы бы хоть меня заткнули вовремя, я бы даже не обиделась. Письмо-то, вот оно. Вы уж не сочтите за труд прочитать, а там и поможете, быть может, дельным советом. А я, пока вы читать будете, пока помечтаю о своем, о женском. А ребята, если им покурить невтерпеж, пока у вас на лестнице подымят, если, конечно, позволите.

- Курить можно на кухне, только окно откройте, - слабым голосом сказал Ерофеев.

Курить обоим оперативникам действительно хотелось, но ни один из них не сдвинулся с места. Они уже поняли, что упомянутое несколько раз письмо несет в себе кульминацию этого странного визита, в котором начальство обязало их участвовать «для сопровождения коллеги из смежного главка».

Девушка протянула Ерофееву несколько листов бумаги, которые он осторожно принял одной рукой, а другой надел очки.

Письмо оказалось длинным.

«Уважаемая Валентина Олеговна! Пишет вам Солонцов Аркадий Иванович, которого вы не знаете и не можете знать. Увидеть меня вы тоже никогда уже не сможете, потому что у меня рак печени с метастазами, на момент написания этого письма мне осталось жить всего несколько дней, а когда вы прочтете, меня в живых уже точно не будет.

Валентина Олеговна, как мне известно, ваш отец, Белихин Олег Макарович скончался в 1972-ом году, в чем вам глубоко и искренне соболезную. Тем не менее, хотел бы пролить вам свет на некоторые моменты его биографии.

В 1938-ом году, в самый разгар репрессий против врагов народа, я работал старшим воспитателем в детском приемнике-распределителе №7, куда свозили несовершеннолетних детей арестованных и осужденных лиц. Как-то в присутствии некоторого числа людей я позволил себе одну безобидную, даже добродушную шутку насчет товарища Сталина. Через два дня меня ночью арестовали и привезли на Лубянку.

Следователь, который представился как Ерофеев Андрей Александрович, сразу обрисовал мне расклад: статья 58, высшая мера, либо двадцать пять лет, что одно и то же. А потом, дав мне возможность прочувствовать свое положение, вдруг предложил путь выхода. Смысл был в том, что если я выполню одно его поручение, то он все дело сведет на нет.

Понятно, что я согласился сразу. И вышел я из здания на Лубянке сам, своим ходом, на своих ногах, не под конвоем. Надо мной небо синее, город вокруг шумит, и я – свободен! Это ли не счастье?!

Но за все в жизни когда-то приходится платить. Однажды директор детприемника Полина Вениаминовна вызвала меня к себе в кабинет. А за ее столом сидел… Ерофеев! И оставила она нас с ним наедине.

Я сразу понял, что пришел этот дьявол требовать от меня заплатить за жизнь и свободу, которые были мне дарованы. И заплатить дорого.

Ерофеев велел мне положить в виде мостика несколько длинных досок между краями крыш нашего ДПР и соседнего дома, предварительно подпилив их снизу посередине. Я сразу понял, что он замыслил кого-то заманить на этот мостик, чтобы человек провалился вниз и разбился. Но кого – я тогда не знал. Но собственная жизнь была для меня в тот момент важнее. Судите меня, как хотите, Валентина Олеговна, это ваше право. Скажу лишь одно: вы в те годы не жили, вам трудно представить, что мы чувствовали, когда казалось, что лучи солнца начинают тебя припекать, грозя сжечь дотла. Я лишь объясняю, но не пытаюсь себя оправдать, потому что оправдания мне нет на этом свете и на том не будет.

А потом я узнал, что Ерофеев устроил. Он каким-то образом заманил на крышу Олега Белихина, которому было тогда семь лет. Видимо, убедил его таким путем бежать из детприемника. Олег-то не мог знать, что как раз Ерофеев и был следователем по делу Макара Белихина, которого потом расстреляли, а жена его погибла в лагерях.

Олег пошел по подпиленным мною доскам, они проломились, и он разбился. Но директор Полина Вениаминовна повела по документам это событие как смерть Васи Мельникова, тоже семи лет, сына священника Дмитрия Мельникова, осужденного на десять лет лагерей по той же 58-й. А самого Васю, живого и невредимого, Ерофеев вывез из ДПР по документам Олега Белихина. В курсе этой подмены были только три человека: Ерофеев, Полина и я.

Таким образом, ваш отец, по документам Белихин Олег Макарович, на самом деле являлся Мельниковым Василием Дмитриевичем.

Цели этой подмены я не знал, Полина тоже.

Но сразу после произошедшего я понял, что Ерофеев постарается от меня избавиться. Я ведь про него знал то, чего никому знать не надо. Почему он не уничтожил Полину и она спокойно дожила до 1951-го года – для меня загадка.

А я понял, что мне надо бежать. Хорошо, жениться тогда еще не успел, с женой и детьми это куда сложнее бы было. Короче, никого в известность не ставя, за один вечер собрался, сел на поезд и уехал в Свердловск. Там устроился рабочим на завод, получил место в общежитии и думал: ну все, обошлось. Но Ерофеев достал меня и там.

Узнал я об этом самым чудесным образом. Сделаю небольшое отступление. Вы не читали повесть «Изумрудная ласточка»? Автора не помню. Она была издана ограниченным тиражом в конце пятидесятых, после не издавалась и была основана на реальных событиях. Принято считать, что в репрессиях действующими лицами были только палачи и их жертвы, а героям тут места не было. Так нет, были и герои. В Свердловском управлении НКВД работала секретарем такая девушка – Лариса Ромашевская. От товарища Ежова в каждую точку страны приходила разнарядка: план по количеству выявленных врагов народа. И его выполнять надо было везде. Только уже Берия позже это безобразие отменил, но это уже потом. Составлялись списки на арест, и Лариса эти списки как раз печатала, имена с адресами. Но печатала с копией для себя. А вечером после работы шла по этим адресам и людей предупреждала, чтобы немедленно уезжали. Кто уехал – тот спасся, кто не дернулся или не успел – тех потом забирали. Но Ромашевскую ни один не выдал, ее словно Бог хранил. И в НКВД даже не задумались ни разу, почему вдруг иногда приходят в пустые квартиры, а намеченные к аресту люди как сквозь пальцы ускользают. «Изумрудная ласточка» - это она себе такой псевдоним придумала, что она, дескать, вроде белой вороны. И погибла она уже позже, с начала войны пошла на курсы медсестер и отправилась добровольцем на фронт, а ее санитарный поезд немцы разбомбили.

Словом, повезло мне. Как только моя фамилия появилась в списке врагов народа, Лариса Ромашевская как раз меня предупредить успела. И еще добавила, что в списке моя фамилия была подчеркнута, и восклицательный знак стоял. Я сразу понял – Ерофеев. Поблагодарил свою спасительницу, мгновенно кинул свой нехитрый скарб в чемодан и побежал на вокзал, такой опыт уже имелся с прежнего раза.

На перекладных добрался до Чарджоу в Туркмении. Там мой след для Ерофеева и затерялся. Ну, а в сорок первом на фронт ушел. Прошел всю войну, два ранения получил. В пятьдесят четвертом вернулся в Москву. Ерофеев мне был уже не страшен.

Понимаете, Валентина Олеговна, я в тридцатые был человеком неверующим. Был бы верующим – не подпилил бы досок, а пошел бы под статью. А так для меня не было понятия «грех». Стыдно признаться, но после войны моя совесть вроде бы успокоилась. Похоже, решил я тогда, что кровью свой проступок искупил. А сейчас, как умирать время пришло, собрался все же облегчить душу – рассказать все вам и отцу Дмитрию, который, кстати, приходится вам единокровным дедом. Но его я не застал, он в отъезде был. Писать еще одно письмо – ему – уже у меня нет сил. Уверен, что вы сами, раз уж вы его родная внучка, его разыщете и это письмо ему покажете. Он служит в Москве в церкви праведников Иоакима и Анны, что на Якиманке.

Забыл написать главное: Ерофеев тоже жив и здравствует, он сейчас на пенсии, проживает по адресу: Москва, улица Круглогорская, дом 31, квартира 68. Так что у вас есть возможность задать ему вопрос, зачем ему сорок лет назад понадобилась эта история с подменой в детприемнике. Если пожелает ответить.

На этом письмо заканчиваю. Простите меня все, кто может, ведь ухожу уже.

Аркадий Солонцов».

- Андрей Александрович, что с вами?! – вскрикнула «Ева». – Ребята, да что вы сидите, как истуканы?! Звоните, скорую вызывайте!

Ерофеев продолжал сидеть с открытыми глазами, но голова его свесилась набок. Через несколько мгновений его тело накренилось и начало сползать с кресла. Паша подскочил и едва успел снова посадить его ровно.

Егор же взял неподвижную руку Ерофеева и попытался нащупать пульс. После нескольких безуспешных попыток он махнул рукой:

- Все… бесполезно.

На какое-то время в комнате установилось молчание. Девушка о чем-то задумалась, не реагируя на окружающих.

- А ведь на вид он крепенький совсем был, - заметил Паша. – И вот, нате вам.

- Только ты его не сильно жалей, - отозвался старший опер. – Это ведь один из тех упырей, которые в тридцать седьмом по ночам людей в «воронки» запихивали.

Тут он, спохватившись, повернулся к девушке:

- Извините, если что-то не так сказал, вы ведь из КГБ, может, вам это неприятно слышать.

- Нет, нет, - рассеянно заверила его мнимая стажерка. – Как раз я с вами полностью согласна.

И тут же снова ушла с головой в свои мысли.

- Сейчас вызываем скорую, - сказал Егор. – Врач констатирует смерть, потом вызовет милицию для составления протокола, а уже после этого приезжает машина из морга.

- А зачем вызывать милицию, если вы сами и есть милиция? – спросила девушка.

- В принципе, протокол мы можем составить сами, - согласился старший опер. – Только потребуются двое понятых из числа соседей. И надо как-то родственникам его сообщить.

- Родственников у него не осталось, во всяком случае, близких, - проявила неожиданную осведомленность сотрудница КГБ. – А в протоколе, если нужно, я тоже могу расписаться как еще один представитель правоохранительных органов.

- Тогда я звоню в скорую.

Дальше произошло нечто совсем неожиданное.

Не обращая внимания на своих спутников, девушка встала, подошла к секретеру и начала совершенно бесцеремонно выдвигать один ящик за другим, перерывая их содержимое и отбрасывая в сторону то, что не вызвало у нее интереса.

Паша Дорохов чуть не поперхнулся слюной. Происходило неслыханное беззаконие: сотрудница КГБ самовольно производила в чужой квартире несанкционированный обыск, не имея на то ни права, ни оснований.

Паша уже хотел было вскочить, чтобы ей помешать, но наткнулся на спокойный взгляд Егора Чайкина, который и бровью не повел, наблюдая за действиями «Евы» с подчеркнутым безразличием.

А девушка между тем выдернула из одного ящика небольшую книжку, название которой оперативники не успели рассмотреть. Разве что единственную деталь: буквы в этом названии были латинскими. Быстро пролистав книжку, девушка спокойно сунула ее себе в сумку.

Вслед за Егором Паша был вынужден смолчать. Он понял, что старший товарищ имел какие-то основания для проявления такой пассивности.

Вскоре в дверь позвонили: приехала скорая.

Прошло больше двух часов, прежде чем все необходимые процедуры были завершены. Когда сотрудники морга забрали тело, Чайкин и Дорохов облегченно вздохнули. Трое визитеров покинули квартиру и вышли на улицу.

- Мы можем вас на машине до вашего Управления подбросить, - предложил Егор.

- Нет, нет, спасибо, вы из-за меня и так уже столько времени потеряли, - откликнулась «Ева». – Уж доберусь на общественном транспорте.

Тут же, что-то вспомнив, она добавила:

- Наши люди в булочную на такси не ездят!

И как-то глупо хихикнула.

- Приятно было познакомиться, - вежливо сказал старший опер.

- Взаимно, мальчики. Вы отличные ребята, мне понравилось с вами работать, - отозвалась молодая чекистка.

- Что это было? – спросил дознаватель, когда они с Егором сели в машину.

- Ты про нее или про письмо?

- И про нее, и про письмо.

- Я так понял, - задумчиво произнес Егор. – Что в письме был какой-то убойный компромат, который его кокнул. А она как раз этого не хотела. Она его колоть собиралась, причем грамотно и со знанием дела. Видел, как она его до кондиции доводила?

- Но несанкционированный обыск! Незаконное изъятие книги! Это вообще какой-то беспредел!

- В том-то и дело, Паша, что законы пишутся для таких, как мы с тобой, а не для гэбни отмороженной, вроде этой дамочки. Мне, между прочим, Авенирыч шепнул, когда отрядил нас к ней в эскорт, чтобы мы были с ней бережны, внимательны и чуть ли не облизывали ее со всех сторон, а вот она может вытворять все, что пожелает. Потому что – фаворитка самого Андропова.

- Андропова?! Не может быть! У него же возраст уже!

- Не в этом смысле, а чисто в деловом. Он же продвигает таких – молодых, перспективных. И наш Щелоков продвигает, только нам это не светит, чином не вышли, мелковаты слишком для внимания сиятельной персоны.

- Ну, тогда понятно. Так что, теперь она будет так и дальше беспредельничать и брать себе все, что приглянется?

- А нам-то что? Меньше знаешь – лучше спишь. А то, что книжку слямзила – так, быть может, она клептоманка, тогда это не вина ее, а беда. И нам, Паша, радоваться надо, что эта публика с Лубянки, нынешняя и бывшая, друг другом занимается, а не нами, грешными, и пусть лучше так и дальше будет.

Тем временем «Ева» уже выходила из метро и, направляясь к зданию Управления КГБ СССР, продолжала размышлять:

«Единственный, кто бы мог мне что-то прояснить, ушел по-английски, не прощаясь. Притом – какая странная смерть! Словно он был роботом, которого вдруг кто-то отключил. Ему же ничего не грозило, свидетелей не осталось, все сроки давно истекли. Имел ведь полное право сказать: знать ничего не знаю. А тут… Может, я не с того конца зашла? Так ли уж важна для меня ее родословная? Да, «двойняшка-предшественница», время идет, а я по-прежнему о тебе ничего не знаю. То есть, теперь получается, что уже о себе».

И она вполголоса произнесла несколько фраз на языке, который не был бы понят ни одним профессором-лингвистом из любого университета мира.

Глава 9. Хайли лайкли

В 1932-ом году молодой журналист Матвей Митченков, которому еще не исполнилось и двадцати пяти, был командирован редакцией в Веймарскую республику, как тогда называлась Германия.

Плохо тогда обстояли дела со своей прессой у немецких товарищей. Хотя деньгами на издание коммунистических газет Советский Союз помогал, проблема была с содержанием выпусков. Ведь пресса – «четвертая власть». Чем лучше умеют подавать материал партийные журналисты, тем больше у партии сторонников, а значит – и голосов на выборах.

К сожалению, сильных ярких журналистов у немецкой компартии не было. Поэтому так трудно было в борьбе за умы состязаться с национал-социалистами Адольфа Гитлера: у этих журналистика поставлена очень сильно, их газеты идут нарасхват. Поэтому и прислали Матвея, отлично владеющего немецким языком, на помощь товарищам и коллегам по перу из компартии Германии.

Мишень для атак и «справа», и «слева», то есть, и для нацистской, и для коммунистической прессы – это нынешнее правительство. А точнее – канцлер Брюнинг от консервативной «Партии Центра». Для немецких коммунистов и СССР он – «реакционер». Для национал-социалистов – главное препятствие в борьбе за власть, потому что не раз заявлял Брюнинг, что к этой самой власти он Гитлера никогда не подпустит. А еще он запретил деятельность нацистских штурмовиков СА.

И плевать было Брюнингу на то, что победы Гитлера желали очень многие: как влиятельные круги внутри страны, так и ряд других государств. США – потому, что большая война в Европе, к которой поведет дело Гитлер – самое большое счастье для американского бизнеса. Великобритания – потому, что очень хочет увидеть союз Германии и Польши против СССР. Польша – по той же самой причине. Эти три страны спят и видят, как привести Гитлера на пост канцлера.

Вот так выглядел расклад сил в Веймарской республике на момент приезда Матвея Митченкова. На следующий день произошла его встреча с немецкими товарищами, которые работали в коммунистических газетах. Специально ради этого было проведено небольшое собрание в партийном клубе.

Матвей выступал почти час: объяснял коллегам, как надо правильно составлять статьи, подавать материал и даже оформлять газету внешне. Слушали его с огромным вниманием, время от времени записывая самое важное в своих блокнотах.

Когда встреча завершилась, Митченков у выхода из клуба попрощался с немецкими товарищами, отказался от предложения проводить его до гостиницы и направился в сторону ближайшей остановки трамвая.

И тут его сзади окликнули:

- Товарищ, подожди!

В первый момент Матвей насторожился. Его догоняли двое молодых парней. Но когда он их разглядел, его настороженность исчезла. Добродушные, открытые и приветливые лица, а еще – красные значки на лацканах. Свои.

- Меня зовут Петер, а это Карл, - представился один из них. – Мы опоздали на собрание, поэтому не успели тебя послушать. Но хотелось бы хоть чуть-чуть поговорить. Эрнст разрешил угостить тебя пивом в ресторане «Осьминог».

От предложения Матвей не оказался. Гулять в одиночку по кишащему нацистами Берлину он бы не решился, но и сидеть весь вечер в гостинице не хотелось. А тут и тратиться не нужно, раз сам товарищ Тельман санкционировал его угощение.

Ресторан просто покорил Митченкова с первого взгляда. Хоть он и пивной, на дам не рассчитанный, но – какой интерьер! Как будто попал в один из королевских дворцов Германии, то ли Цвингер, то ли Сан-Суси.

Только вот темное, почти красное пиво, заказанное его новыми приятелями, показалось ему каким-то странным на вкус. Но как только он успел это подумать, его вдруг резко потянуло в сон.

- Товарищ Матвей, ты что, спишь? – крикнул ему кто-то почти в ухо. Это оказался Карл.

- Да что-то со мной непонятное такое, - вялым голосом пробормотал Митченков. Если бы он почаще смотрел на часы, то был бы очень удивлен. С момента, когда он выпил пиво, до настоящей минуты прошел почти час. Но на часы он не смотрел, и в его представлении прошло лишь несколько секунд.

- Что-то разморило тебя, - сочувственно сказал Петер. – Давай-ка мы попросим официанта собрать твой ужин тебе с собой и проводим тебя до гостиницы.

Они расплатились и покинули ресторан. Новые приятели проводили Матвея не только до гостиницы, но и до самого его номера. На прощание они долго жали ему руку и хлопали его по плечу.

«Отличные ребята, - подумал Митченков. – Не то, что те, что на собрании. Те вообще были какие-то угрюмые и скучные».

Отоспался Матвей на славу. А утром он только лишь успел встать, как раздался стук в дверь.

- Входите! – крикнул он по-немецки, подумав, что это горничная.

Но вошел мужчина лет тридцати, который сразу же спросил:

- Простите, господин Митченков, я вас ни от чего не отвлек?

- Нет, - с удивлением ответил Матвей.

- Позвольте представиться, я – Дитрих Лолле. И… член НСДАП.

- Что?! – крикнул Митченков. – Вы с ума сошли?! Что вам от меня нужно? Немедленно убирайтесь, или я вызову полицию!

- Зачем вы так кричите? – с укоризной посмотрел на него Лолле. – Мой визит – всего лишь следование давней берлинской традиции. У нас всем гостям нашего города принято дарить на память открытки. Так что, возьмите.

Он протянул Матвею тоненькую стопку из нескольких фотографий.

Машинально Митченков взглянул туда и… чуть не потерял сознание от ужаса.

На первой фотографии запечатлены были трое. Они сидели за столом в небольшой комнате, на стене которой красовался портрет Адольфа Гитлера. Все трое были в форме штурмовиков СА, на руках – повязки со свастикой. В середине сидел Матвей, с виду – напившийся до чертиков: глаза закрыты, голову уронил набок. Его заботливо поддерживал Петер, а с другой стороны сидел Карл. На столе возвышались две здоровенные бутылки со шнапсом, одна была почти уже выпита. Рядом стояло три бокала и какая-то закуска.

Матвей облился потом. Все было предельно ясно: он попался по собственной глупости. И совершенно понятно, зачем явился этот нацист. Либо они перешлют фотографии, которых могут наделать сколько угодно, в Москву, во всем известное здание на Лубянке, либо Митченкову придется выслушать, чего они от него хотят. Первый вариант шансов выжить не оставлял. Конечно, в ведомстве товарища Ягоды его версию событий выслушают и запишут. Но ведь потом все равно расстреляют! Не принято там верить никому на слово.

- Чего вы хотите? – упавшим голосом спросил Матвей.

- Вы бы хоть предложили мне присесть, - спокойно произнес Лолле. – Разговор серьезный и обстоятельный. Не на пороге же беседовать.

Матвей махнул рукой вглубь номера, показал гостю на стул и сел напротив. Его сердце бешено стучало, кожа покрылась мурашками, словно от холода.

- Зря вы так нервничаете, господин Митченков, - сказал немец. – Я не собираюсь просить вас ни о чем, что могло бы противоречить интересам вашей страны. И ничего против вас лично не имею, как и мои товарищи по партии. Напротив, я предлагаю вам временный альянс. Назовем это совместным мероприятием. В СССР ведь так же не любят канцлера Брюнинга, как и здешние коммунисты?

Матвей кивнул. Он еще не понимал, к чему тот ведет.

- Так вот, мы тоже его не любим. В первую очередь – за лицемерие. В стране послекризисная депрессия, миллионы немцев без работы и голодают, а господин Брюнинг, изображающий, что ведет скромный образ жизни, имеет собственный роскошный дворец. К сожалению, мы не можем его разоблачить, потому что не знаем, где этот дворец находится. Иначе я не обратился бы к вам.

- Я что-то не понимаю, - пробормотал Матвей. – Вы, немцы, сами не можете найти дворец вашего канцлера и хотите, чтобы это сделал я, русский?

- Как ни странно, у вас это получится лучше, - улыбнулся Лолле. – Весной восемнадцатого года, когда я был молодым солдатом-новобранцем, армия его величества кайзера заняла город Гомель в Белоруссии и находилась там около половины года. Я охранял штаб оккупационного гарнизона, который располагался во дворце Румянцевых-Паскевичей. Сейчас там располагаются какие-то советские учреждения. Иностранец вряд ли сможет свободно походить по этим помещениям и пофографировать, не привлекая к себе внимания, а вот советский журналист Митченков сможет это сделать запросто.

- Я понимаю, - сказал Матвей. – Вы хотите с моей помощью состряпать фальшивку, чтобы скомпрометировать Брюнинга.

- Допустим. Но это ведь и в интересах вашей страны. Как видите, наши цели совпадают.

Митченков на мгновение задумался. Оказав нацистам такую услугу, он и жизнь свою спасает, и предательства вроде бы не совершает. Чего его жалеть, этого Брюнинга? Он ни Советскому Союзу, ни коммунистам Германии, ни самому Матвею не друг, не сват и не брат. Наоборот – враг, реакционер.

- Хорошо, я согласен.

- Я не сомневался, что вы разумный человек, господин Митченков. Когда вы сможете поехать в Гомель?

- Сразу после возвращения в СССР, то есть примерно через неделю.

- Отлично, - просиял Лолле. – А вот это – вам.

Он протянул Матвею новенький фотоаппарат немецкой фирмы «Лейка». Такие в течение последних пяти лет стремительно входили в моду, вытесняя громоздкие агрегаты, которые устанавливались на треножниках и занимали много места.

- Потом оставьте его себе, это наш подарок. И вот, возьмите на разные расходы.

Лолле извлек из своего портфеля пачку ассигнаций, завернутую в плотную бумагу.

- Это что, немецкие марки? – с иронией спросил Матвей.

- Нет, советские рубли.

Это говорило о многом. НСДАП была всего лишь одной из партий, ее влияние не простиралось на Советский Союз, поэтому сами нацисты не имели возможности добыть советские деньги. Значит, партию Гитлера опекал кто-то из разведок довольно крупных государств, которые вполне могли иметь доступ к советским рублям. Впрочем, если учесть заинтересованность США, Великобритании и Польши в приходе к власти нацистов, все вставало на свои места.

Дальше Лолле принялся деловито инструктировать Митченкова:

- Фотографии принесете к отправлению поезда «Москва-Берлин» немецкого формирования. Я напишу вам расписание его курсирования и номер вагона, в котором вы отдадите проводнику конверт со снимками. Разумеется, так, чтобы этого никто не видел, это в ваших же интересах. Мы будем ждать… месяц.

Что произойдет, если Матвей за месяц не отправит нужные фотографии, было понятно. Тогда уже Лолле отправит в Москву на Лубянку совсем другие снимки, в которых – смертный приговор Митченкову.

Вернувшись в Москву, Матвей сразу же выхлопотал себе командировку в Киев, а в Гомеле сделал пересадку, задержавшись в городе на половину дня. Этого времени ему хватило, чтобы обойти все здание бывшего дворца Румянцевых-Паскевичей и вволю пощелкать там фотоаппаратом. Никто не обратил на него внимания.

Дворец был поделен между несколькими учреждениями: краеведческим музеем, детским клубом, кукольным театром, библиотекой и дворцом пионеров.

Матвей сфотографировал часть интерьера колонного зала, «золотой» столовой, «красной» и «белой» гостиных. На его снимки попадали лишь предметы роскоши, например, гигантские канделябры из цветного стекла, а вот все, связанное с нынешним предназначением помещений, осталось за кадром.

Митченков был удивлен: неужели Лолле не допускает, что другие бывшие солдаты и офицеры кайзеровской армии, участвовавшие в оккупации Гомеля, увидев помещения мнимого «дворца канцлера Брюнинга», могут их вспомнить и разоблачить столь явную подтасовку? Но потом подумал, что Лолле все предусмотрел. За четырнадцать лет бурных событий, сотрясавших Германию, такая мелочь из памяти наверняка стерлась, а фотографов в немецком оккупационном гарнизоне Гомеля, скорее всего, не было.

Все дальнейшие инструкции национал-социалиста он выполнил в точности, и фотографии уехали в Берлин вместе с немецким проводником международного поезда.

Опубликованы они были не в нацистской газете, а в коммунистической. Похоже, у Лолле были свои люди и там. Даже если бы обман был раскрыт, подставились бы коммунисты, так что НСДАП в любом из двух вариантов оставалась в выигрыше.

Для карьеры Брюнинга статья о «его дворце» оказалась последней каплей. Недовольный экономической политикой канцлера рейхспрезидент Гинденбург вскоре после публикации отправил его в отставку.

Последнее препятствие на пути нацистов к власти было устранено. Сменивший Брюнинга на посту канцлера фон Папен (бывший кайзеровский генерал), а затем и его преемник фон Шлейхер (с аналогичной биографией) сделали все возможное, чтобы следующим стал Гитлер. Произошло это 30 января 1933 года.

В СССР в это время вовсю работала созданная в 1931 году сеть магазинов Торгсин («торговля с иностранцами»). Для проведения ускоренной индустриализации страна остро нуждалась в валюте. Невозможно было начинать строительство новых заводов, не совершая покупок за рубежом дорогостоящего оборудования и материалов и не приглашая иностранных специалистов.

Магазины Торгсина принимали у советских граждан дорогие украшения, художественные ценности, предметы антиквариата, золото, серебро, платину. Драгметаллы отправлялись в переплавку, а затем на экспорт. Остальное продавалось иностранцам за валюту и пользовалось у последних огромным спросом.

С советскими гражданами за сданные ценности расплачивались товарными ордерами, на которые они в этих же магазинах приобретали продукты (в основном – ржаную муку) и различный ширпотреб. В сущности, это был натуральный обмен.

В дальнейшем общественное мнение в оценке такого явления, как Торгсин, разделится. Одни будут разделять официальную точку зрения, что его создание было правильным шагом. Государство за эти несколько лет получило в казну огромное количество валюты, что очень сильно помогло в проведении индустриализации, столь необходимой в преддверии будущей войны. Например, десять крупнейших предприятий – ГАЗ, ЗИС, Челябинский и Сталинградский тракторные заводы, «Уралмаш» и другие – были построены на «торгсиновские» деньги. Какой-то части населения это помогло во время голода начала 30-х получить продукты, то есть, Торгсин можно считать слабенькой альтернативой НЭПу, который к этому времени уже прихлопнули.

Противоположная точка зрения заключалась в том, что государство, устанавливая невыгодные для советских граждан условия товарного обмена путем занижения стоимости приемки и завышения стоимости продуктов, попросту их ограбило.

Но эти споры начнутся позже. А пока сеть стремительно разрасталась, открывая все новые магазины по всему Союзу. В одной только Москве их появилось почти сорок, из которых самым знаменитым стал описанный Булгаковым «тот, что на Смоленской».

Один из торгсиновских магазинов открылся рядом с домом Матвея, журналистский интерес которого не позволил ему проигнорировать такое событие.

Магазин состоял из двух торговых залов, имевших разные входы с улицы. В первом у советских граждан принимали ценности и взамен отоваривали их продуктами и ширпотребом. Во втором, куда «нашим» был вход запрещен, встречали покупателей-иностранцев.

Какое-то время Матвей присматривался к магазину снаружи и изнутри (в его «советской» части), а потом стал на улице подходить к тем, кто выходил из «советского» зала после совершения обмена. Изображая то ли зеваку, то ли потенциального сдатчика ценностей, он спрашивал у людей их мнение о данном учреждении.

Народ выходил довольно раздраженный, причем не только невыгодными условиями обмена.

- Обвешивают, гады! - ругались мужики. – Хоть плюнь им в глаза – все божья роса, забодай их всех комар!

Но и не только про обвешивания удалось узнать Матвею. Водились за магазином и грешки посерьезней. Например, принимать церковную утварь в государственных закупочных учреждениях было строжайше запрещено законом. А здесь тихонько принимали.

Все свои наблюдения Митченков тщательно записал в тетрадь, затем заявился к заведующему, сначала предъявил ему свое журналистское удостоверение, а потом с прокурорским видом зачитал ему все пункты из собранного компромата.

Побледневший завмаг ухватился трясущейся рукой за спинку кресла.

Некоторое время Матвей наслаждался произведенным эффектом, а затем снисходительным тоном произнес:

- Ладно, не паникуйте вы раньше времени. Если бы я хотел отправить вас в тюрьму, то сейчас пришел бы не к вам. Мой визит можете считать предложением стать коллегами.

- Это как? – не понял заведующий.

Матвей доходчиво ему разъяснил. Когда-то он прослушал курс лекций по бухгалтерии – как будто знал, что это ему когда-то понадобится в жизни. Свободного от журналистской работы времени у него остается достаточно, чтобы заняться бухгалтерской деятельностью, да и живет он в соседнем доме.

Завмаг немного успокоился. Грозный незваный гость не собирался сажать его на приличный срок, а хотел лишь сам пристроиться к торгсиновской кормушке. Так уж лучше делиться с шантажистом, чем сесть.

- Вообще-то, у меня есть бухгалтер. Куда я его дену? – угрюмо проговорил заведующий.

- А вот это уже ваша забота.

Так для Матвея началась новая полоса жизни. И вовремя: жить на зарплату журналиста ему надоело до чертиков, а деньги, выданные нацистом Лолле «на личные расходы», давно были истрачены.

Первой успешной комбинацией, которую провернул Митченков, стала «история четырех Будд».

Частыми покупателями были двое французов – агенты фирмы «Антуан Леже», имевшей свой антикварный бутик на Елисейских полях. Относительно дешевые покупки «здесь» и дорогущие продажи «там» обеспечивали фирме такую маржу, которой позавидовали бы любые конкуренты. Оба француза, как и Матвей, владели немецким, что очень способствовало общению. Обоих Митченков мысленно обозначил простым словом – «лопухи». И это было очень кстати.

Одна семья из Бурятии, сумевшая как-то перебраться в Москву, принесла четыре статуэтки Будды. Эти простые, честные и немного наивные люди не стали придумывать ничего, чтобы набить цену, а сразу признались, что сработаны они каким-то умельцем из их поселения.

Оценщик принял статуэтки неохотно и насчитал за них сущие гроши, но буряты и этому были рады, какое-то количество ржаной муки они ведь получили.

А дальше в дело вступил Матвей.

За полчаса он сумел так извалять, исцарапать и облить всевозможной химией эти статуэтки, что они приобрели вид настоящих раритетов. Потом он выставил их в зал для иностранцев… без проставленной цены.

Этот психологический прием сработал безотказно. Когда представители «Антуан Леже» объявились в очередной раз, именно изделия без цены привлекли их внимание.

На их вопрос Матвей развел руками:

- Увы, я не уверен, что нам вообще разрешат их продавать и не заберут в музей. Они принадлежали первому императору манчжурской династии Цин, которая пришла к власти в Китае в семнадцатом веке.

Посетители смотрели на изделия широко раскрытыми глазами.

- Вождь китайских повстанцев, народный герой Ли Цзы-Чен, сокрушил династию Мин, но не смог противостоять вторгшимся с севера манчжурам, которые разбили его войско, убили его самого и основали новую династию, - вдохновенно вещал Матвей.

После такого рассказа он подвергся бешеной атаке французов, принявшихся умолять продать им статуэтки, не дожидаясь их изъятия свыше. Митченков сделал вид, что нехотя уступает, но закатал такую цену, которая обычного европейца привела бы в ужас.

Но агенты фирмы «Антуан Леже» преспокойно выложили и такие деньги.

По своей бухгалтерии Матвей провел продажу за мизерную цену, а большую часть разницы положил себе в карман, не позабыв поделиться с завмагом, продавцом и оценщиком.

Подобные комбинации Михайлов провернул еще несколько раз. Его благосостояние стремительно росло и позволяло ему частенько предаваться разгульной жизни, возможной даже в СССР того времени.

Но вскоре кормушка закрылась.

С 1934-го года положение с продовольствием в стране стало улучшаться, и поток желающих сдать ценности начал стремительно иссякать. Магазины Торгсина перестали пополняться и распродавали иностранцам уже лишь остатки прежней роскоши. В январе 1936-го года Торгсин ликвидировали. Зато Матвей успел получить от него все, что мог.

И в этом же году грянул гром.

В антикварном бутике фирмы «Антуан Леже», располагавшимся на Елисейских полях, все четыре статуэтки Будды купил по бешеной цене один из богатейших людей Франции. Но когда он похвастался перед друзьями своим приобретением, один из них, специалист по раритетам с многолетней практикой, не смог удержаться от смеха и пояснил нуворишу, что к чему. Взбешенный миллионер со скандалом вернул покупку обратно в бутик и забрал полученные за нее деньги.

Обескураженная фирма «Антуан Леже» попыталась вернуть Будд в Торгсин, но вот только его-то уже не было. Тогда одураченные французы обратились к властям.

В архив уже не существующего Торгсина отправилась ревизия, а Матвея и завмага вызывали к следователю – пока в качестве свидетелей. Дело запахло жареным. А именно – обвинением в мошенничестве.

Но судьба, которая иногда хранит всякого рода проходимцев, на этот раз улыбнулась Матвею. В это же время, в сентябре 1936 года, покровителя Торгсина Генриха Ягоду Сталин снял с поста наркома НКВД, переведя на должность наркома связи. Это означало опалу и ничего хорошего в скором будущем Ягоде не сулило.

Бывший председатель Торгсина Иосиф Ривкис, ставленник Ягоды, уже работал где-то в аппарате «всесоюзного старосты» Калинина и ведал экспортными операциями. Сейчас он лишился могущественного покровителя и был полностью беззащитен.

Эта ситуация давала Матвею шанс выкрутиться. Как известно, лучший способ защиты – нападение. В огромной статье на второй странице своей газеты он обрушился на уже почивший в бозе Торгсин и лично экс-председателя Иосифа Ривкиса.

Митченков изложил красивую легенду, как узнав о таких злоупотреблениях, как обвешивания и незаконный прием церковной утвари, он провел тайное журналистское расследование, внедрившись в штат одного из магазинов. В статье Матвей так разошелся, что впервые в СССР употребил ранее незнакомое заграничное слово «коррупция», намекая на то, что у Ривкиса могли быть покровители свыше.

Резонанс оказался ошеломляющим. Для разоблачения «вредителя Ягоды» статья оказалась как нельзя кстати. Ривкиса позже расстреляли вслед за Ягодой, но это случилось бы с ним и без Матвея: слишком тесно он был связан с опальным наркомом.

А вот Митченков теперь купался в лучах славы. В советской прессе его несколько раз назвали «борцом с коррупцией». А такая мелочь, как скандал с «Антуан Леже», быстро оказалась затертой на фоне куда более масштабных событий вокруг торгсиновской верхушки.

Однажды, когда Матвей вышел из редакции на улицу, к нему подошел совершенно обычный человек и будничным тоном, лишенным всяческих эмоций, проговорил:

- Товарищ Митченков Матвей Петрович? Вам привет от Лолле.

Точно так же, как в то злополучное утро, когда к нему в номер пожаловал функционер НСДАП, Митченков облился потом, по коже побежали мурашки, дыхание сбилось, а сердце перешло в ритм галопа. Про историю с нацистами и «дворцом Брюнинга» он уже успел забыть. Но сейчас прошлое не просто напомнило о себе – оно пришло в настоящее.

- Я не знаю никакого Лолле, - деревянным голосом пробормотал Матвей.

- Тогда простите, обознался, - равнодушно бросил незнакомец и, развернувшись, пошел прочь.

Сейчас он уйдет, а потом…

За одно мгновение Матвей нагнал его и, схватив за плечи, развернул к себе:

- Что вам нужно?!

- Давайте хоть отойдем куда-нибудь, - предложил незнакомец. – Я не умею разговаривать так вот, на ходу.

Они сели на скамейку в сквере, который сейчас был довольно пустынным.

- Прежде всего, Лолле просил поблагодарить вас за некогда оказанную небольшую услугу и передать вам вот это.

Агент протянул журналисту конверт, в котором угадывалась стопка ассигнаций. В другой ситуации это бы сильно подняло Матвею настроение, но только не сейчас. Эти деньги были красноречивым свидетельством того, что спокойному и безопасному существованию Митченкова пришел конец. Не собирался Лолле выпускать его из капкана.

- Мы рассчитываем, что вы и дальше сможете оказывать нам незначительные любезности, товарищ Митченков. Я не ошибся в своих надеждах? – поинтересовался незнакомец.

- А куда я денусь, – сквозь зубы ответил Матвей.

- Вот мы с вами и поняли друг друга, - резюмировал собеседник.

Говорил он по-русски прекрасно, без малейшего акцента, но Митченков сумел почувствовать в нем что-то неуловимо чужое.

- Вы не русский, но и не немец, - зачем-то сказал Матвей. – Вы из Восточной Европы. Так и хочется назвать вас каким-нибудь польским или чешским именем. Например… пан Кантор.

Внешне агент не проявил никаких эмоций, но что-то такое мелькнуло в его глазах, отчего Митченков понял, что с национальностью незнакомца он попал в самую точку.

- Лучше называйте меня каким-нибудь простым русским именем, - проговорил агент после небольшой паузы. – Например, Гришей.

- Хорошо, «Гриша», - с иронией сказал Матвей. – И что от меня требуется на этот раз?

- Я вижу, наше сотрудничество успешно складывается дальше, - улыбнулся собеседник. – Давайте тогда обсудим подробности завтра. В это же время и на этом же месте.

Этой ночью Митченков не спал вообще. Да и как заснуть человеку, понимающему, что попал в жестокий капкан, который при плохом стечении обстоятельств может стать смертельным?

На следующий день Матвей пришел в этот сквер и сел на ту же скамейку. Пан Кантор появился не сразу. Наверняка проверял, не привел ли Митченков «хвоста». А потом вдруг возник ниоткуда с небольшим плоским прямоугольным предметом в руках, завернутым в холщовое покрывало.

«Гриша» доходчиво объяснил Матвею его задачу. В Испанию, где вовсю шла гражданская война, регулярно отправлялись добровольцы из СССР, костяк которых составляли кадровые военные. Мало кто знал, что завтра в кинотеатре «Ударник» должна была состояться встреча наркома обороны Ворошилова с красными командирами, которым предстояло отбыть на испанские фронты.

Личности этих командиров очень интересовали немцев. Поэтому от Матвея требовалось заранее перед встречей, во время которой в кинотеатр не будут пускать посторонних, установить на стене в фойе скрытую камеру, а позже, когда в здание возобновится свободный доступ, оттуда ее снять.

- Не великовата ли? – спросил Митченков, кивнув на завернутый предмет.

- Это картина. Просто до мероприятия вы замените ею одну из тех, что в фойе, а после него поменяете обратно. Место должно быть таким, где пройдет как можно больше участников встречи. На следующий день после этого встретимся здесь в наше время, и вы мне отдадите скрытую камеру.

Когда Матвей уже дома осмотрел картину, он получил возможность оценить, каких высот у немцев достигло искусство шпионажа.

На ней русский артиллерист времен войны 1812 года собирался стрелять из пушки. Разумеется, жерло орудия на картине представляло собой черный круг. А вот с обратной стороны этого шедевра батальной живописи был закреплен небольшой предмет, похожий на хоккейную шайбу. Как раз на уровне «черного жерла пушки». В другое время Матвей бы немало подивился технической изобретательности немцев, но сейчас он испытывал всеподавляющий и безотчетный страх. Если он с такой штуковиной в кинотеатре попадется, тогда… все! Пан Кантор собой-то не особо рискует, а вот Митченков – расходный материал, если вдруг спалится, то и не сильно жалко.

В какой-то момент Матвей подумал: а не пойти ли с этим устройством в Управление НКВД и сдаться? Покаяться и в грехе 1932 года, когда нацисты поймали его на крючок. Предложить свою помощь в поимке пана Кантора. Либо предложить стать двойным агентом, снабжающим немцев дезинформацией.

Но интуиция и рассудок все эти мысли сбросили в мусорную корзину с надписью «бесполезные фантазии». Все равно ведь расстреляют. Причем, если при Ягоде сначала бы расстреляли, а потом задумались, правильно ли сделали, то в нынешние времена наркома Ежова и думать никто не будет – некогда.

Матвей еще во время встречи высказал пану Кантору свои соображения. Повесить картину завтра не получится. Раз вечером такое мероприятие, вход в «Ударник» будут бдительно охранять уже с утра. Ехать ему туда надо сегодня вечером.

«Гриша» внимательно его выслушал и это решение одобрил. Скрытая камера эта – «долгоиграющая», пустого расхода пленки нет, съемка за счет «фотоэффекта» включается лишь тогда, когда кто-то проходит мимо.

Прямо из дома Матвей поехал в «Ударник». На входе он предъявил вахтерше свое журналистское удостоверение, и она его безропотно пропустила, не обратив внимания на завернутый в ткань плоский предмет. Потом Митченков в течение некоторого времени бродил по фойе, со скучающим видом разглядывая картины и ожидая, когда единичные посетители оттуда исчезнут, и дождался все-таки момента, когда остался в фойе один.

Дальше Матвей действовал молниеносно. Быстрым шагом он подошел к картине с каким-то идиллическим пейзажем, аккуратно снял ее и на ее место повесил свою – с артиллеристом.

Снятое полотно он и не собирался выносить из здания. Найдя каморку, где уборщицы хранили швабры, ведра и тряпки, он поставил картину на пол и булавкой прицепил к покрывалу, в которое она была завернута, записку «Не убирать!» с неразборчивой замысловатой подписью. Митченков не сомневался, что завтра вечером найдет ее на том же месте. Уборщицы – люди дисциплинированные и лишним не интересуются. После этого он быстро покинул «Ударник».

На следующий вечер, уже зная, что встреча Ворошилова с красными командирами состоялась, Матвей поехал в кинотеатр вновь. Всю дорогу его душил страх. А вдруг подмену заметили, ради праздного любопытства картину сняли и осмотрели, тут же обнаружив скрытую камеру?

В этом случае его схватят сразу же, как только он притронется к «объекту». Это будет конец. Но если он побоится сунуться в «Ударник» и не принесет картину пану Кантору – это точно конец.

«Будь проклята жизнь, которая ставит перед таким вот выбором!» - со злобой думал Матвей.

Вновь попав в здание с помощью журналистского удостоверения, Митченков перво-наперво огляделся, обследовав даже помещения, прилегающие к фойе. Никого вокруг не было. Мест, откуда могли выскочить сотрудники НКВД, он не обнаружил. Совершив над собой невероятное волевое усилие и заставив себя подойти к картине, Матвей дрожащими пальцами снял ее и тут же оглянулся. Никто ниоткуда не выскакивал и на пол его не валил. Тишина.

Митченков быстро повесил на место заранее вынесенную из каморки уборщиц картину с пейзажем, а свою перенес в туалет. Там он отсоединил «шайбу», а полотно раскромсал ножом на кусочки и выбросил в урну.

Выйдя из «Ударника», он перевел дух, но тут же подумал, что, пожалуй, рано обрадовался. Вдруг каждый его шаг отслеживают и решили сразу его не брать, а прицепить «хвоста»? Поэтому какое-то время он попетлял по кривым улочкам центра Москвы и успокоился лишь тогда, когда убедился, что за ним никто не следует.

На следующий день Матвей отдал «шайбу» пану Кантору, а взамен «Гриша» вручил ему новую пачку ассигнаций, присокупив:

- Всякий труд должен быть достойно оплачен. Пока можете отдыхать, а потом…

Что «потом» - было ясно. Немцы собирались использовать Митченкова на полную катушку.

Так и получилось. Журналистское удостоверение открывало доступ во многие места, поэтому германская разведка принялась давать ему одно задание за другим. Немцев интересовало все: предприятия, их продукция, руководители, ученые, партийные работники, а особенно – военные.

После подписания в 1939-ом году «Пакта Молотова – Риббентропа» о ненападении, Матвей сначала подумал, что если недавние потенциальные противники вдруг оказались в хороших отношениях, то и заданий станет меньше, а то и не будет совсем.

Но вышло наоборот. Заданий стало б о л ь ш е .

Из этого Митченков сделал вывод: война на пороге.

Если это так, то его заберут на фронт. И тогда крючок, на котором держат его нацисты, самым естественным образом обломается.

Но закавыка была в том, что на фронт Матвей как раз совсем не хотел. Вероятность быть убитым на войне гораздо выше, чем провал и расстрел здесь. К тому же, Митченкову очень понравились «премии», которые регулярно передавал ему пан Кантор. На эти деньги он мог вести очень веселую жизнь, правда, довольно осторожно, чтобы это не бросалось в глаза окружающим. Поэтому в один и тот же ресторан он подряд не ходил, чтобы там не примелькаться, и старался их менять. То же самое касалось и девушек. Официально в советском обществе проституции как явления не существовало, но красивые девушки, готовые проводить время за деньги – были. Здесь Матвей тоже соблюдал осторожность, и во время совместного досуга представлялся очередной девушке не настоящим именем.

Нет уж, только не на фронт! Эту тему он поднял при очередной встрече с паном Кантором, причем употребил выражение не «если будет война», а «когда будет война». Тот даже не стал его поправлять, из чего Матвей сделал окончательный вывод, что «там» уже все решено.

- Если я пойду на фронт, то толку вам от меня уже не будет.

- Попробуй за хорошие деньги договориться с кем-то из врачей, чтобы поставил тебе диагноз, при котором комиссия признает тебя не годным к военной службе, - отреагировал «Гриша».

- А ты не забыл, что у нас идейное общество? Я не могу быть уверенным, что найду врача, который возьмется организовать за взятку медицинское заключение, дающее освобождение.

- Ты – найдешь. Тебе не впервой.

Тут же пан Кантор заверил Матвея, что этот расход ему компенсируют отдельно. Что и было целью затеянного Митченковым разговора. Еще Матвею вдруг стало невероятно интересно: а берут ли взятки в самом «Третьем рейхе» и как за это там наказывают? Но любопытство свое он оставил при себе.

Нужного врача Митченков нашел. Получив желаемый диагноз, он теперь мог быть уверен, что при начале войны он на медкомиссии получит заключение, которое гарантирует ему освобождение от отправки на фронт.

И вовремя!

В тот июньский день, когда радио объявило о нападении Германии, он чувствовал себя абсолютно спокойно. Даже появилось какое-то приподнятое настроение. Ведь если немцы победят, им понадобится «актив» из верных людей, который поможет им держать в узде покоренное население. Тогда Матвея ждет большое будущее.

А пока он работал «тыловым корреспондентом», ездил по предприятиям и учреждениям, отражал в своих статьях напряженный труд людей в тылу. Разумеется, находил и информацию, интересную для разведки рейха, которую передавал новому связному. «Гришу» из Москвы немцы по каким-то причинам отозвали. Но с конца 1943-го года на него перестал выходить и новый связной.

Когда война закончилась поражением Германии, Матвей все равно облегченно вздохнул. Жаль, конечно, что его неплохим заработкам больше не суждено повториться, но зато и кабала его кончилась, как и связанные с ней смертельные риски. Никто больше ничего от него не потребует. А как деньги заработать, он найдет. Пусть себе другие живут на отоваренные продуктовые карточки, но он-то – не «другие».

Пока Митченков присматривался к послевоенной реальности, оценивая свое возможное место в ней, прошел год.

И тут его вновь потревожили. Но уже другие. В этом человеке Матвей безошибочно распознал американца. Тот церемоний разводить не стал и сразу обрисовал Митченкову ситуацию. Структура генерала Гелена, на которую ранее работал Матвей, продолжает бороться с большевизмом, но теперь на стороне объединяющегося западного мира. К сотрудничеству Матвея никто принуждать не собирается, тем более – шантажом. Но беда ему грозит с другой стороны. Коммунистические власти Польши арестовали пана Кантора, и за пособничество нацистам во время войны ему светит самый худший вариант. Но «Гриша» - опытный разведчик и знает, как выторговать себе жизнь и иные гарантии, поэтому не вываливает сразу всю информацию, а медленно выцеживает ее по частям, в обмен на те или иные уступки. Матвея он, очевидно, оставил «на десерт», потому что его еще не арестовали.

- Что же мне делать?! – в отчаянии выкрикнул Матвей.

На то американец ответил, что все не так уж плохо. В Митченкове почему-то особенно заинтересован его старый знакомый Лолле, второй после Гелена человек в структуре. Он просил изыскать возможность вывезти Матвея за границу.

А возможности такие у американцев были. Уже позже, оказавшись за границей, Митченков узнал, что пан Кантор все же не успел его выдать, потому что, не сумев договориться со следствием на своих условиях, он умудрился покончить жизнь самоубийством. Скорее всего, ему помогли: люди из бывшей «Армии Крайовой», теперь связанной с Геленом, затаились во всех структурах новой Польши, в том числе, среди персонала тюрьмы.

Когда Матвей оказался в американской оккупационной зоне Германии, его сразу привезли к Дитриху Лолле. Тот обрисовал ему перспективы:

- Мы организовали ваш вывоз чисто из соображений гуманности. Сейчас вы свободный человек и вправе сами распоряжаться своей дальнейшей судьбой. Немецкий язык вы знаете прекрасно, поэтому есть вероятность, что найдете себе работу. Но, разумеется, у меня все же есть к вам предложение.

Суть этого предложения состояла в следующем. В 1944-1945-х годах, опередив отступление гитлеровцев под ударами Красной Армии, огромное количество бывших власовцев, украинских бандеровцев, прибалтийских нацистов и белорусских змагаров вовремя сумело перебраться на Запад. Всех этих людей структура Гелена совместно со спецслужбами США и Великобритании должна была сорганизовать для формирования эмигрантской антисоветской оппозиции. Через их контакты надо было выходить на их единомышленников, оставшихся в СССР, для создания там мощного подполья из так называемых «дремлющих ячеек». Автором этого плана был директор ЦРУ Аллен Даллес, который фактически направлял деятельность Гелена.

Лолле предложил Матвею стать одним из руководителей власовской организации НТС – «Народно-трудового союза».

Разумеется, Митченков согласился. Не в официанты же ему идти! А здесь предложенная деятельность соответствовала его кипучей натуре, а уж обещанная оплата вообще превосходила все ожидания.

Позже, когда возникли радиостанции «Голос Америки», «Радио «Свобода», «Свободная Европа», «Немецкая волна», вещающие на территорию СССР, Матвей, объявленный «правозащитником», был уже фактическим лидером эмигрантского диссидентского движения и регулярно вел там передачи.

В январе 1979-го года ему было уже прилично за семьдесят, но он оставался столь же бодрым и энергичным, как в молодые годы, да и моложавая внешность Митченкова заставляла удивляться многих. Причина же была проста. На поколение его ровесников в СССР пришлись тяжелые и полуголодные 30-е годы, затем испытания военных лет, а после – напряженный труд по послевоенному восстановлению страны. Матвей же физической работы не знал, жил сытно, отовариваясь на «черном рынке» на деньги от Лолле. Конечно, выполнение заданий немецкой разведки поначалу держало его в состоянии жесточайшего стресса, но уже скоро, благодаря сильной нервной системе, он научился держать этот стресс в узде. Так что, особо не на чем было ему здоровье подорвать.

Но вот сейчас как раз его здоровье Бжезинский и собирался подвергнуть риску, замыслив комбинацию с отравлением в самолете, выполняющем рейс «Лондон-Стокгольм».

Митченкову предстояло стать одним из трех звеньев затеянной Бжезинской многоходовки, одной из фигур на шахматной доске этого незаурядного гроссмейстера от политики.

В феврале 1979-го года мир должен будет содрогнуться от трех жутких инцидентов с применением Советским Союзом химического оружия, а именно – боевого отравляющего вещества «Ви-8», производимого в СССР.

Первая провокация предполагалась в Иране на пике будущего противостояния. Новый премьер-министр Шапур Бахтияр, получивший всю полноту власти после отъезда из страны шаха Пехлеви, должен был погибнуть от химической атаки. Разработанный Бжезинским и ЦРУ план предусматривал выстрел из гранатомета по резиденции премьер-министра снарядом, начиненным «советским газом «Ви-8», который в США опытно-экспериментальным путем научились воспроизводить.

Этот выстрел предстояло сделать Тилли Нкоану, американскому сотруднику ЦРУ камбоджийского происхождения, еще недавно бывшему офицером Пол Пота и именовавшемуся «товарищем Чолом». Стрелять он должен был из окна автомобиля, после чего его самого ликвидирует водитель, который сразу же покинет машину и будет вывезен подальше от места событий. А там и его уберут. После этого выстрела в резиденции премьер-министра не должно остаться в живых уже никого – уж так работает химическое оружие. Доказательством того, что это дело рук СССР, станет последующая идентификация БОВ «Ви-8». Убитый стрелок, Тилли Нкоан, может быть выдан за вьетнамца, а Вьетнам – союзник СССР.

О вмешательстве СССР в дела Ирана и применении химического оружия для убийства премьер-министра суверенного государства объявит по национальному радио и телевидению популярный в стране генерал Баджари, который возьмет на себя всю полноту власти. Перевороту с таким сценарием Бжезинский дал название «операция «Фортинбрас».

Ведь ход событий будет соответствовать развязке самой известной трагедии Шекспира. Главные действующие лица – Гамлет, Лаэрт, король Клавдий и Полоний – перебили друг друга, а власть сама упала в руки внезапно объявившемуся из-за кулис принцу Фортинбрасу.

Почти сразу за событиями в Иране возникнет экстремальная ситуация на Черном море. Во время учений НАТО с американского эсминца «Солтлейксити» ночью будет спущена плавучая платформа с беспилотником, полностью имитирующим советский Ла-17Р. Далее катер ВМС США отбуксирует платформу максимально далеко от эсминца, далее - производится запуск БПЛА с последующим затоплением платформы американскими боевыми пловцами. С беспилотника будет нанесен удар авиабомбой по участвующему в учениях турецкому корвету «Карабекир». Как и в случае с резиденцией премьер-министра Ирана, авиабомба, начиненная тем же самым БОВ, не должна оставить на военном судне ни одного живого человека. И вновь отравляющее вещество будет идентифицировано как «советский газ «Ви-8». Обвинение Советского Союза в военном преступлении будет еще и основано на том, что прилет беспилотника произойдет со стороны корабля Черноморского флота СССР, который будет наблюдать за учениями.

Третья часть многоходовки должна была последовать сразу за второй. Лидер эмигрантского диссидентского движения СССР Матвей Митченков полетит из Лондона в Стокгольм для вручения ему Нобелевской премии мира. Прямо в самолете он почувствует себя плохо, потеряет сознание и будет сразу после приземления госпитализирован в тяжелом состоянии. В больнице у него определят отравление веществом, которое позже тоже будет объявлено тем же самым советским «Ви-8».

Эти три ситуации станут поводом для мощной информационной атаки на СССР, которая должна привести к его международной изоляции, основанием для ввода максимально возможных санкций и будущего размещения американских ракет средней дальности на расконсервированных базах в иранских городах Тебризе и Мешхеде.

Глава 10. Тайный враг где-то рядом

Когда Заладьева набросила пальто, собираясь покинуть свой кабинет, он потянула руку с сумочке и… тут же ее отдернула.

Почему? Этого она сама не могла понять. Но тот внутренний голос, который однажды уже спас ее две тысячи лет назад в Лабиринте, заставив остановиться, не доходя до бассейна, никогда не ошибался. А сейчас он точно так же кричал ей в ухо: «Опасность!»

Внутри сумочки находилось что-то смертельно опасное для нее. Оставить сумку на месте и уйти из здания Управления КГБ без нее – не получится. Там ведь лежал ее пропуск.

Валентина натянула перчатки, осторожно дотронулась до сумочки и сдвинула ее на несколько сантиметров.

Затем точно так же осторожно она ее открыла.

Ничего не произошло.

Осмелев, Заладьева перевернула сумку и высыпала ее содержимое на стол.

И тут же из сваленных вещичек выскочило н е ч т о, которое начало быстро перемещаться по столу.

Это был паук.

И – вне всякого сомнения – ядовитый. Конечно, было бы замечательно его поймать, но такой возможности не предоставлялось. Не во что. Поэтому Валентина, схватив со стола папку, просто обрушила ее на опасное насекомое, превратив его в коричневое пятнышко на столе.

Разглядеть непрошеного смертельно опасного гостя она не успела. Может, это был каракурт, может – бразильский паук. В любом случае, это одна из тех насекомых тварей, которые способны единственным укусом отправить человека на тот свет.

Заладьева перевела дыхание.

Подложить в ее сумку паука было нетрудно. В течение этого дня она много раз покидала кабинет, причем – надолго. Зайти за это время мог кто угодно.

Гораздо сложнее ответить на второй вопрос: зачем? Круг посвященных в ее задание в Иране – секретные переговоры с генералом Баджари – был предельно узким и состоял лишь из высших руководителей Управления. Допустим, туда затесался агент врага. Но зачем ему так рисковать? Ведь она не того масштаба фигура, к тому же, решить вопрос с ней куда проще в Иране, то есть на «их» территории. Нет, версия отпадает.

Тогда остается другое. О предыдущей жизни «настоящей» Заладьевой она, «новая», ничего не знает. А если дым идет оттуда? И еще эта автокатастрофа по пути из аэропорта, едва не стоящая жизни «настоящей» и надолго превратившая ее в «овощ». Случайность? Вряд ли.

С кем-то у «настоящей» явно не сложились отношения. И этот кто-то работает здесь, на Лубянке, но наверняка не посвящен в тайну «искусственной реинкарнации» в лаборатории Шаркевича, поэтому считает ее той же самой. И сценарий жесткой ликвидации намерен доиграть до конца.

Но есть и другой вариант. Тайный враг как раз в курсе «искусственной реинкарнации» и очень опасается, как бы у «новой» не прорезались какие-то воспоминания своей предшественницы, которыми она может поделиться с тем, с кем не надо.

В любом случае, ситуация предельно опасная.

Валентина начала перебирать в памяти события этих дней и недель, первых в ее новой ипостаси.

Разумеется, ее последним воспоминанием из «той» жизни, две тысячи лет назад, было то, что предшествовало гибели. Успешный поджог римской гексеры, прыжок в море, лодка, корабль Варсега, его ненавистное лицо, камень из пращи, выбивший глаз, целящиеся лучники и почти сразу – разрывающая тело боль от множества стрел. И все оборвалось. Чтобы тут же смениться иной картиной.

Кушетка в лаборатории Шаркевича, какие-то незнакомые люди, подходящие и пристально ее разглядывающие. Стремительная загрузка в сознание информации о «Странном Мире», который за мгновение перестал восприниматься как «странный», а начал выглядеть привычным и естественным, как будто она жила в нем всегда. Таким же привычным, как тот, что был двадцать веков назад.

Затем произошел разговор с Ткачуком.

- Как самочувствие, Валентина Олеговна? Уже адаптировались к реалиям двадцатого столетия?

- Теперь меня уже так зовут? – поинтересовалась Заладьева. – В прошлый раз я вроде была Анастасией Романовной.

- Анастасия Вороницына сейчас плодотворно трудится на ниве народного образования. А вы находитесь в теле сотрудницы ПГУ, то есть - отдела нелегальной разведки КГБ СССР, Заладьевой Валентины Олеговны. К сожалению, она… насовсем утратила работоспособность из-за проблем с психикой после черепно-мозговой травмы. Шрам от этой травмы вы можете обнаружить у себя на голове, если раздвинете вашу чудесную прическу. Поэтому мы и пошли на такую замену.

Дав Валентине осмыслить сказанное, он продолжил:

- Наше предложение вам – взять на себя ранее порученную ей работу. Если вам это представляется сложным, мы восстанавливаем статус-кво и ищем другую кандидатуру, а ваш, так сказать, вечный покой более никто не потревожит.

- Если уже потревожили, то зачем сворачивать на половине пути? – сказала Заладьева.

- То есть, мы с вами пришли к согласию? Замечательно. Кстати, вам как женщине несомненно покажется приятным еще один сюрприз.

Ткачук протянул Валентине небольшое зеркальце, которое она осторожно взяла в руки и после мгновенного колебания туда заглянула.

На нее смотрела красивая девушка с аккуратными чертами лица, почти голубыми глазами и серебристо-пепельными волосами, эффектно ниспадающими на плечи.

Заладьева молча вернула ему зеркало.

- Впечатляет? – поинтересовался Ткачук. – Можете считать, что такую красотку мы нашли для вас по индивидуальному заказу.

- Еще одна версия сказки Андерсена, - задумчиво произнесла Валентина, которая почему-то теперь знала и то, кто такой Андерсен, и сюжет рассказа про гадкого утенка. – Вы меня прямо осыпали благодеяниями… Простите, не знаю, как к вам обращаться.

- Ткачук Игорь Борисович, начальник Первого главного управления, оно же – отдел нелегальной разведки.

- И чем же я могу быть вам полезной, Игорь Борисович?

- Вот это мы с вами обсудим позже во время отдельной беседы. Сегодня с вами поработает психолог – для окончательной адаптации. А завтра вас отвезут домой, и у вас будет день для отдыха и осмысления. К сожалению, ваш муж не сможет вас забрать, мы выяснили, что его сейчас нет в Москве. Командировка.

- У меня еще и муж есть? – удивилась Заладьева.

- Представьте себе. Детей у вас нет. Родители уже не живы, братьев и сестер не было. Кстати, с происхождением прежней владелицы вашего тела, паспорта и всего остального история очень мутная. Потом прочтете письмо, присланное неким Аркадием Солонцовым, и поразмыслите над ним на досуге. Сразу предупреждаю: настоящая Заладьева после черепно-мозговой травмы прекрасно понимала, что происходит в окружающем ее мире, но ничего не помнила о своей прежней жизни. Значит, от ее воспоминаний отрезаны и вы, так что не мучайтесь с бесполезными попытками что-либо выдернуть из ее памяти. У вас какие-нибудь вопросы есть?

- Пока нет, но будут.

- Вот и отлично. Послезавтра с утра побеседуем более подробно и начнем работать.

Ткачук ушел. Потом появился Шаркевич, задал пару вопросов о самочувствии, затем его сменил врач, который измерил давление и пульс.

Обед Валентине принесли прямо в лабораторию, после него началось довольно долгое общение с психологом, женщиной средних лет в очках с толстенными миопическими стеклами.

Когда женщина, собрав многочисленные записи, которые она делала по ходу беседы, а также результаты множества тестов, покинула лабораторию, один из сотрудников предложил Заладьевой перейти в «помещение для отдыха», снабженное всеми удобствами и даже заправленной постелью.

Там Валентину ждал новый сюрприз. На столе лежала книга «История римско-парфянских войн», которую она тут же схватила и принялась штудировать.

Первая глава была как раз посвящена экспедиции Красса, закончившейся его разгромом и гибелью в месопотамской пустыне, куда завел римлян принц Абгар, перебежавший на сторону врага. Упоминания о парфянском после Варсеге, ставшем союзником Рима, не было.

«Впрочем, какая мне теперь разница, умер ли он своей смертью или был насажен на чье-то копье», - подумала Заладьева.

Утром двое молчаливых сотрудников привезли ее домой – в скромную «однушку» в спальном районе Москвы. Один открыл дверь ключами, которые после этого передал Валентине, другой занес в квартиру прихваченную из машины коробку.

- Это для чего? – спросила она.

- Продукты. Чтобы вам на магазины время не тратить. И газеты. Игорь Борисович просил обратить ваше внимание на необходимость очень подробно ознакомиться с международным положением.

- Благодарю, вы очень любезны.

Оставшись одна, Заладьева некоторое время осматривала квартиру, заглядывая повсюду, куда упадет глаз, а затем включила телевизор. Как это делается, она з н а л а. И говорящая голова уже не вызвала у нее никаких эмоций.

В том, что касалось квартиры, одна странность бросилась ей в глаза. Отсутствовали какие-либо следы мужского присутствия. Тогда как Ткачук сообщил ранее, что она замужем. Пролистав паспорт, возвращенный ей в Управлении, Валентина обнаружила штамп о браке с Заладьевым Виталием Михайловичем.

Впрочем, она не стала ломать над этим голову, рассудив, что на все вопросы рано или поздно найдется ответ. Прочитала она и письмо Аркадия Солонцова – о подмене мальчиков в детприемнике в 1938-ом году, когда Вася Мельников, сын осужденного на десять лет священника Дмитрия Мельникова, покинул ДПР вместе со следователем Ерофеевым с документами на имя только что по воле Ерофеева погибшего Олега Белихина, сына арестованного и впоследствии расстрелянного Макара Белихина.

Зачем ей дали это письмо, вряд ли имеющее отношение к ее будущему заданию? Поразмыслив, Валентина пришла к выводу, что это нечто вроде теста на профпригодность. Будущее начальство хотело проверить ее способности разбираться в головоломках нового и ранее чуждого для нее двадцатого века.

А уже на следующий день, когда те же двое немногословных сотрудников привезли ее в здание на Лубянке, общение с Ткачуком началось довольно неожиданно.

Игорь Борисович протянул ей иранскую газету, где все тексты были, разумеется, на фарси, и предложил:

- Прочтите вслух любой абзац и переведите его на русский.

Валентина легко сделала все, что он просил. Потом то же самое было совершено с британской и итальянской газетами.

- Отлично, все навыки и знания прежней Заладьевой перешли к вам, - резюмировал глава нелегальной разведки.

Затем состоялось ее знакомство с первым заместителем председателя КГБ Вершковым и начальником отдела внутренней безопасности Мартемьяновым, после чего дежурный офицер привел ее в большущий кабинет и вручил ключ от двери.

- Теперь это временно будет вашим рабочим помещением, так что располагайтесь. Через полчаса Игорь Борисович снова ждет вас у себя.

Хотя возглавляемое Ткачуком Первое главное управление (ПГУ), бывшее, по сути, отделом нелегальной разведки, располагалось в недавно построенном здании в Ясенево, в связи с особо важностью будущей миссии Заладьевой, Валентине пока предстояло работать в головном здании на Лубянке. Ей даже выделили этот кабинет.

Когда-то он принадлежал главе СМЕРШа генералу Павлу Судоплатову. После его ареста в 1953-м году кабинет занял его бывший заместитель Загвоздкин. Но уже в следующем году, когда Загвоздкин открыто выступил против передачи Крыма из состава РСФСР в состав Украинской СССР, арестовали и его, предъявив наскоро придуманное обвинение в превышении служебных полномочий и злоупотреблении властью на территории западной Украины в 1944-1946 годах – то есть, во время борьбы против бандеровцев. И Судоплатова, и Загвоздкина арестовывал один и тот же следователь – Ерофеев. Немало отличившийся своим рвением в 1938-ом, он через пятнадцать лет, сразу после ареста Берии, умудрился очень своевременно наладить контакт со следующим руководством госбезопасности, как это он уже когда-то сделал раньше - после опалы Ежова.

После Загвоздкина кабинет, имеющий немалые размеры, в течение нескольких десятков лет использовался для совещаний сотрудников одного из отделов. Но недавно в нем был произведен ремонт, поэтому в помещении еще пахло краской, и сотрудники пока не желали в нем совещаться, опасаясь стремительно входящей в моду аллергии. Заладьева же к запахам и аллергии была безразличной, поэтому ее временно здесь и поселили.

Заодно пусть оценит, какое доверие оказано ей, человеку из чужой эпохи, раз выделяют огромный личный кабинет, да еще с такой выдающейся предысторией.

Пока Валентина осваивалась в своей резиденции, Ткачук, Вершков и Мартемьянов обменялись мнениями на ее счет:

- Сильно, по-вашему, видны изменения? – поинтересовался Игорь Борисович.

- День и ночь! – сказал Мартемьянов. – В той же физической оболочке совсем не похожая личность. От настоящей Заладьевой она переняла только ироничный стиль разговора, который в Древнем мире вряд ли был в ходу.

- И в какую сторону эти изменения? В лучшую или наоборот?

- Пока непонятно, - буркнул Вершков. Он все еще не мог свыкнуться с мыслью, что эксперимент нелюбимого им Шаркевича, который он воспринимал со стопроцентным скепсисом, вдруг оказался успешным.

А потом для Заладьевой начались непростые дни подготовки. В ускоренном порядке она должна была стать способной действовать в шахском Иране, враждебной стране, в качестве главного советского резидента. Правда, слабенькое дипломатическое прикрытие все же имелось – паспорт сотрудницы югославского МИДа Евы Иллиясович, но именно что слабенькое. Югославия о ней, разумеется, ничего не знает и категорически знать не должна, иначе – серьезный дипломатический скандал между двумя соцстранами. К тому же, вывести ее на чистую воду легко: сербский язык она не знает, а учить его уже нет времени.

- У вашей предшественницы был псевдоним «Ртуть», - вдруг вспомнил Ткачук. – Вы сохраните его или возьмете новый?

- Я возьму свой старый, из Древнего мира – «Эфа».

В качестве интеллектуальной «разминки» Валентине предложили в сопровождении двоих сотрудников МВД навестить бывшего следователя НКВД Ерофеева для приватной беседы. Результат оказался неожиданным: его странная смерть сразу после прочтения письма Аркадия Солонцова. Но книжка, которую Заладьева прихватила из его квартиры, наводила на серьезные размышления.

Книга эта была на английском языке, автор – Юджин Элспи, название – «Практики вуду». И посвящена теме оживления мертвецов. Прочитала ее Валентина легко, с владением английским языком, как и фарси, у нее было все в порядке – благодаря предшественнице.

На полном серьезе автор книги утверждал, что жрецы вуду действительно обладали и обладают сейчас феноменальными способностями. Человеку, еще не перешедшему грань между клинической смертью и биологической, «подсаживали» дух того, кто уже давно умер по-настоящему. Затем его выводили из состояния клинической смерти, что теперь и официально стало доступно при сегодняшнем уровне медицины, но возвращали в статусе уже новой, иной личности. И вел он уже себя так, как тот, чей дух ему «подсадили». Правда, з о м б и, как их называли, долго после этого не жили. Но в течение короткого периода своего существования, зомби был полностью подвластен жрецу и безропотно выполнял все его команды. Книга была обильно снабжена иллюстрациями.

Прочитанное взволновало Валентину невероятно. Во-первых, что-то очень похожее произошло с ней самой. Скорее всего, настоящую Заладьеву так же довели до состояния клинической смерти, а вывели из нее уже новую, девушку из Древнего мира. Только вот, воспринимать себя в качестве зомби у нее не получалось. Об ее «подвластности» какому-либо жрецу вуду и говорить не приходится. Допустим, это Шаркевич, но на него она вообще плевать хотела, он со своей лабораторией здесь, в Управлении, вообще сбоку припека.

А вот Ерофеев под определение «зомби» вполне подходит. Именно из-за своей смерти, которая выглядела так, словно его «выключили» - подобно обесточиванию робота из фантастических книг и фильмов.

Но теперь это все стало не столь актуальным из-за инцидента с ядовитым пауком. Что же делать дальше?

Поразмыслив, Заладьева решила никому из начальства ничего о пауке не сообщать. Интуиция подсказывала ей, что лучше сделать именно так.

По дороге домой никаких происшествий не случилось. Никто ей в затылок не стрелял и в парадной с ножом не набрасывался.

До ее отлета в Иран оставалось два дня. И то, что тайный враг неизбежно сделает следующий ход – понятно. Вопрос лишь в том, когда и где это произойдет.

На следующее утро Заладьева отправилась на киностудию «Мосфильм», где ей предстоял еще один этап подготовки к заданию. Необходимо было пройти экспресс-обучение у Льва Францевича Зотина, считающегося лучшим гримером за всю историю советского кино. Валентина должна была научиться сама наносить себе грим, чтобы, сделав это в непредвиденной экстремальной ситуации, не сильно выделяться среди иранских женщин своей европейской внешностью, если не будет возможности закрыть лицо никкабом.

Пропуск на ее фамилию был выписан заранее. Немного пробуждав по коридорам «Мосфильма», Заладьева нашла нужную ей гримерную и постучала.

Как она и ожидала, Зотин оказался человеком весьма пожилым. И при этом – очень разговорчивым. Пригласив гостью присесть, он перестал жаловаться на суставы лишь тогда, когда Валентина положила перед ним несколько листков с напечатанным текстом.

- Лев Францевич, пожалуйста, распишитесь вот здесь и здесь.

- А что это?

- Во-первых, срочный трудовой договор. Всякий труд должен быть достойно оплачен, тем более – обучение такой бестолочи, как я. Второе – подписка о неразглашении информации.

- Ну да, ну да. Вы же из милиции. Хотя в первый раз встречаюсь с тем, что сотрудница уголовного розыска хочет научиться выглядеть так иранка.

Зотину позвонили заранее и предложили помочь родной милиции, в качестве представительницы которой Заладьева к нему и пришла.

- Речь идет о следственном эксперименте, - пояснила Валентина. – Расследуется дело о контрабанде и незаконных валютных операциях в особо крупных размерах.

- А-а, тогда понятно. Ваша служба и опасна, и трудна. Кстати, как вы представляете себе иранку, раз хотите на нее походить?

Валентина достала иллюстрированный иранский журнал и положила его перед Зотиным.

Внимательно приглядевшись к фотографиям, он рассмеялся:

- Да уж, задача не из легких. Черты лица, разрез и посадку глаз, форму носа и губ изменить вы не сможете при всем желании, разве что сделаете пластическую операцию. Что у нас остается в арсенале? Ну, насчет покраски волос не мне вас учить, вы женщина, а не я, тем более, что знаменитая «басма» как раз родом из Ирана. С цветом глаз вопрос также решаемый, я подберу вам темно-коричневые контактные линзы с нулевым преломлением. Осталось самое главное - смуглый цвет кожи лица и рук. Крем я предложу вам самый подходящий, только надо научиться наносить его правильно. Вот сейчас для пробы я вам даю самый обычный увлажняющий крем, садитесь перед зеркалом и покажите, как вы стали бы его наносить.

Оказавшись в кресле для гримирования, Заладьева взяла у него тюбик, выдавила на палец немного белого крема и начала размазывать его по лицу.

- Ужас! – воскликнул Лев Францевич. – Если бы это был тот, что нужен для смуглого цвета кожи, вы бы сейчас смотрелись подобно индейцу в полной боевой раскраске или жителю тропиков, пораженному какой-нибудь местной экзотической болезнью. Показываю, как нужно правильно наносить себе грим. Раз, два, три. Поняли?

- Кажется, поняла.

- Тогда потренируйтесь, пока с обычным кремом. Я вас пока минут на пятнадцать оставлю, схожу во вторую гримерную, она на другом этаже. Там у меня пробная работа с тремя актрисами. Готовимся к съемкам нового фильма, будет в нем даже песня про Москву, такая, что заслушаться можно. По фильму у меня задача, чуточку схожая с вашей.

- Они тоже должны выглядеть, как иранки? – удивилась Валентина.

- Нет, это будет мелодрама из двух серий. В первой трем героиням, живущим в общежитии и определяющимся со своим будущим, около двадцати лет, во второй – они уже сложившиеся личности, и им уже под сорок. Настоящий возраст актрис где-то в этом промежутке. Соответственно, для первой и второй серии у меня задачи прямо противоположные.

- А в чем идея фильма?

- Вы считаете, что у каждого фильма должна быть идея? Впрочем… Здесь ее можно найти. То, что свою личную жизнь можно устроить в любом возрасте.

«Насчет личной жизни судить не берусь, а вот свою личную смерть точно можно устроить в любом возрасте, точнее, тебе ее устроят. Проверено!» - усмехнулась про себя Валентина.

- Вас поняла, Лев Францевич. И хочу сказать, что вы великолепный профессионал.

- Спасибо! – с удовольствием принял похвалу гример. – Ну, не столь уж замечательный, но когда нужно – то и в Питер на «Ленфильм» приглашают.

- А вы не встречали там человека по имени Степан? – поинтересовалась Валентина.

- Степа Громенков? Конечно, знаю его прекрасно. Он еще женился год назад, говорят, у него жена – чистое золото.

- А ее не Настей зовут? – с улыбкой спросила Заладьева.

- Ну да! А вы что, их обоих хорошо знаете?

- Просто пересекались как-то раз…

Зотин ушел.

Валентина выдавила на палец немного крема и принялась наносить его так, как ей показал гример. При этом она ни на секунду не прекращала размышлять, тщательно анализируя все странности последних событий.

Взять то же пророчество последнего атланта. Помимо обещания человечеству неизбежного Судного дня в виде ядерной войны, который по времени уже подоспел совсем близко, там был еще ребус насчет двух посланий от девушки, рожденной в Гафуте в ночь на Праздник винограда 211-го года Змеи по иранскому летоисчислению. Именно в эту ночь в Гафуте дочь Амбеаршана из рода Файзака появилась на свет. И паспортная дата рождения настоящей Заладьевой, в чьей оболочке она сейчас пребывала, тоже соответствовала старой дате Праздника винограда (у древних персов и парфян), ведь иранский шестнадцатый день месяца шахривара – это европейский седьмой день сентября. У них двоих отличался лишь год рождения, на целых две тысячи лет, но ведь 1953-й – тоже «змеиный»! Что же получается? Она подпадает под это пророчество дважды!

Но с этими «двумя посланиями» - полная непонятка. И что это значит – «прочтут пятеро в день, когда на землю прольется огненный дождь»? Огненный дождь – это обмен ядерными ударами, тут все ясно. Но когда такое закрутится, кому будет дело до того, чтобы читать чьи-то послания?! Бред.

Вдруг Валентина подумала: а не является ли это пророчество тоже посланием, только в ее собственный адрес и предложением разгадать этот ребус? Тогда задача перед ней поставлена явно невыполнимая. Но, предположим, она совершит невозможное и разгадает? Тогда – что?

Внезапно погас свет. Гримерная мгновенно погрузилась в полную темноту, потому что окон это помещение не имело. Видимо, эти работы предполагались только при искусственном освещении.

«Бывает же такое даже на киностудии», - подумала Заладьева.

И тут же услышала шаги. Кто-то быстро подходил по коридору к двери гримерной. И это была не шаркающая походка старичка Зотина. А легкая, но уверенная и пружинистая поступь крепкого спортивного мужчины.

Когда Валентина услышала звук открываемой снаружи двери, она вдруг с ужасающей ясностью поняла, что свет в этой части здания погас не случайно, а тот, кто открыл сейчас дверь, пришел за ее жизнью.

И броситься на пол она уже не успевает, потому что сейчас, в это мгновение, она будет убита.

Глава 11. Ликвидатор

Ждали, ждали летних школьных каникул трое приятелей – и дождались. Лишь для того, чтобы убедиться, что эти самые каникулы – такая же тоска, как и учеба.

Ну не знали Иван, Миша и Герка, куда им девать всю эту бездну свободного времени. Чуть подальше отойдешь от микрорайона на окраине Москвы, где их дома и школа, так и пустырь начинается, да и тянется далеко-далеко. По этому пустырю они и слонялись, не зная, чем себя занять.

- Раньше бы Володьку выдернули из дома, да покуражились, - с грустью сказал Миша.

Двое его друзей понимающе кивнули. Володька – их одноклассник, рыхлый бесформенный толстячок, неспортивный и туповатый, поэтому не способный за себя постоять. Было время, когда троица обратила его в рабство. Произошло это так: Иван нашел повод к нему придраться и побил в школьном туалете, разбив губу. Пока Володька с ужасом глядел на брызнувшие на белую кафельную стену капли его собственной крови, Миша и Герка объяснили ему, что если он не хочет быть битым каждый день, то должен согласиться стать их общим рабом. Володька принял последнее предложение, и для него началась новая жизнь.

В обязанности Володьки входило: поочередно таскать портфели разбойной троицы, отдавать им выданную родителями мелочь, писать за них домашние задания, а также в физкультурной раздевалке снимать с них и одевать на них обувь.

Остальные одноклассники забаву малолетних рабовладельцев не одобряли, но и не вмешивались. Изменилось все лишь тогда, когда в класс пришел новенький – Никита Здрогов. Пронаблюдав за происходящим, он промолчал, но в тот же день подошел к троице и резко сказал:

- Завтра после школы у выхода. Со мной будут двое друзей. Вас трое, и нас трое. Потолкуем.

- Ты из-за Володьки, что ли? – догадался Герка. – Так это… Шутка была.

- Была? – переспросил Никита, подняв бровь.

- Ну да, была, - вынужден был подтвердить уже окончательно Иван.

Их отступление имело веские причины. Конечно, они могли не дожидаться завтрашнего дня, а сегодня подождать Никиту за школой и втроем его избить. Но вдруг тогда завтра он приведет не троих, а уже десятерых? А самое страшное другое. Любой факт массовой драки обязательно получит известность. Классная руководительница у них дотошная, дознается до причины. А директор школы вообще крут, исключения точно будет не избежать.

Поэтому и пришлось дать задний ход. Вызволение Володьки из рабства случилось очень вовремя. Троица находилась в возрасте бурного полового созревания, и неизвестно, что могло бы прийти им в голову дальше.

Сейчас Иван, Миша и Герка уныло брели по пустырю в сторону пруда, собираясь искупаться. Лето жаркое, вода теплая, но потом, после купания, снова станет нечего делать. Чертова скукотища!

Впереди брел, опираясь на тросточку, какой-то пожилой мужчина, видимо, тоже избравший этот пустырь для променада.

- Слышь, пацаны, а давайте деда в пруду искупаем, - неожиданно предложил Иван. – Вода теплая, не простудится.

- Ты че? Как это – искупаем? – вылупил на него глаза Миша.

- Ну, за руки и за ноги, так туда и закинем. И сразу вытащим.

- Сдурел, что ли? – спросил Герка. – А если утопнет?

- Ты чем слушаешь, балбес? Я же сказал: сразу и вытащим.

Некоторое время оба приятеля Ивана колебались. Но недолго. Он был в их компании безусловным лидером, и все его идеи в конечном итоге принимались.

Пруд был уже виден. Троица бросилась догонять пожилого мужчину, быстро сокращая расстояние между ним и собой.

- Сука, козел вонючий! – орал на Ивана Миша. – Ты понимаешь, что мы наделали?

Зубы его стучали, тело тряслось. Не лучше выглядел и Герка.

Иван растерянно глядел перед собой. Ему было не менее страшно, чем остальным, но он умудрялся держать себя в руках.

- Кто ж знал, что он сразу вниз пойдет, как камень? – наконец выдавил он из себя. – Я хоть пытался за ним нырнуть, а вы, два барана, ни рукой, ни ногой не пошевелили. Мне что, одному его было со дна вытаскивать?

Около минуты все трое молчали, хотя осознание, что произошло непоправимое, в дальнейшем подтверждении не нуждалось.

Первым пришел в себя Иван:

- Пацаны, словом, так. Нас ведь здесь никто не видел? Никто. Не было нас тут. Поняли? Не было! И фиг кто докажет, что мы здесь были, да и кто на нас подумает? Короче, так договариваемся. Все это время мы сидели у меня дома и слушали проигрыватель, моих предков в этот час еще нет, кстати.

Двое его приятелей кивнули.

- А теперь быстренько утекаем отсюда, но не толпой, а по одному, - скомандовал Иван, вновь входящий в роль лидера.

К вечеру в квартире, где жил пожилой человек, теперь лежащий на дне пруда, уже вовсю били тревогу.

Первым забеспокоился Семен. Он был ровесником Ивана, Миши и Герки, но не был с ними знаком, так как учился в другой школе, а на улице если и пересекался, то ни он их не запомнил, ни они его.

- Дед-то все не возвращается, а ему уже домой пора.

- Может, в магазин зашел, да в очереди застрял? – предположила его мать. Но было видно, что и она встревожена.

- Не мог он, я же сегодня в магазин бегал, - с озабоченным видом отверг версию Семен.

Когда начало темнеть, семья бросилась на улицу – искать деда. Расспрашивали всех встречных. Наконец, нашлась одна старушка, которая с дедом частенько общалась. Она и дала информацию.

- Так он еще днем пошел на пустырь гулять. Я ему: да что ты там забыл? А он: ну, вроде, воздух там почище.

Семен, мать и отец уже бежали в сторону пустыря. Оказавшись на нем, они принялись громко кричать – звать деда.

- Может, плохо ему совсем, без сознания где-то лежит? – предположила мать.

- Сейчас походим еще, а если не найдем, звоним в милицию и будем обзванивать больницы и морги, - принял решение отец.

Еще какое-то время они бегали по огромному темному пустырю. Все тщетно.

Потом Семен, мать и отец неожиданно вышли к пруду, которым пустырь почти заканчивался. Дальше начинались поля.

При взгляде на этот пруд с черной водой, кажущийся сейчас таким зловещим, у Семена что-то стукнуло в сердце. И сразу после в его голове как-то сама собой легла фраза:

«Дед там».

Он ни слова не сказал родителям, когда они все бежали домой. Там мать бросилась к телефону. А Семен решил терпеливо дождаться утра.

Как только оно наступило, он выскочил из квартиры, стрелой понесся в сторону пустыря, довольно быстро преодолел расстояние до пруда, разделся до плавок и бросился в холодную после ночи воду.

И почти сразу увидел на дне деда.

Оперуполномоченный Самохвалов считал, что в его работе интуиция должна стоять на первом месте, а анализ фактов уже идет вторым эшелоном. То, что утонувший пожилой человек оказался на дне пруда не по своей воле, он понял мгновенно именно благодаря этой самой «чуйке», которой в душе очень гордился. А показания членов семьи погибшего, в один голос заявивших, что он никогда не был склонен к депрессиям и суициду, да и вообще для своих лет имел очень ясный рассудок, для Самохвалова стали лишь дополнительным подтверждением того вывода, к которому он пришел в первое же мгновение.

Итак – преднамеренное убийство, хотя на теле отсутствуют следы физического насилия. С целью грабежа? Но кошелек с деньгами остался у покойного в кармане. Из хулиганских побуждений? Скорее всего!

Опер и дознаватель тщательно опросили тех самых «старушек на скамейках», которые всегда все видят и помнят. Вскоре Самохвалов уже знал, что в этот день и в это время в сторону пустыря прошествовали еще трое подростков из категории «трудных».

Ну а дальше события помчались со скоростью света. Опер насел на каждого из троицы в отдельности и почти сразу всех «расколол». Таким образом, раскрытие преступления оказалось для него не сложнее арифметической задачи из учебника для первого класса.

Осенью состоялся суд. Поскольку все трое были несовершеннолетними, советское законодательство не предусматривало для них наказания свыше срока шести лет, и это независимо от тяжести преступления. Этот шестилетний максимум они и получили с отбыванием до наступления совершеннолетия – в подростковой колонии, а после – в колонии для взрослых.

Сидевший в зале Семен почти не отрывал взгляда от лиц убийц его деда. Они же в его сторону даже не взглянули, а зря. Возможно, в его глазах они сумели бы прочесть иной приговор себе – отнюдь не шесть лет.

А Семен мгновенно произвел несложный расчет. Сейчас 1969-й год, из заключения они выйдут летом 1975-го. Ну что же, он подождет.

После окончания школы он отправился работать на завод, на заточный участок, пройдя обучение прямо на рабочем месте. Отработав там год, получил повестку из военкомата. Два года армии пролетели, словно один день. Когда у человека есть всепоглощающая цель, время для него как категория вообще перестает существовать. А после дембеля Семен вернулся на свой завод и на тот же участок, где его встретили с распростертыми объятиями, намекнув на должность мастера в будущем.

Мог, конечно, и в институт поступить. Но парень рассудил так: студенческая жизнь сильно человека перестраивает, это серьезное отвлечение от цели. А ему сейчас отвлекаться нельзя.

Семен внимательно отслеживал жизнь семей осужденных, знал прекрасно адреса, изучил даже подъезды. Какое-то время он даже посвятил слежке за их квартирами, чтобы иметь представление о графиках работы родителей преступников. Кого из них в какое время нет дома – было вопросом первостепенной важности.

Через тех, с кем он намеренно завел знакомство, чтобы получать новости о своих врагах, он с большим запозданием узнал, что выйти из заключения суждено лишь двоим. Иван еще на втором году срока был переведен из одной подростковой колонии в другую, где и встретил свою смерть. Лидерские амбиции привели его к «конфликту интересов» со старожилами зоны. Ночью его опустили. Дожидаться утра Иван не стал и повесился в туалете на проводе.

Остались только Миша и Герка.

После освобождения они были настолько оглушены, ослеплены и опьянены миром свободы, столько насыщенным множеством цветов, звуков и запахов, что какое-то время пребывая в эйфории, даже не спешили искать работу, что при наличии судимости было и так делом не очень простым. Они днями сидели каждый у себя дома, крутили магнитофонные записи, глушили пиво и лишь один раз созвонились и встретились, чтобы обменяться впечатлениями о «тюремных университетах».

Миша и Герка знать не могли, что за каждым их шагом пристально наблюдает тот, кто уже вынес им свой приговор.

На работе Семен выточил нож, который должен был послужить орудием возмездия. Потом подумал и сделал еще один, на вид сильно отличающийся от первого.

Он уже знал, что Миша целые дни просиживает дома, лишь изредка выходя в магазин за пивом и сигаретами. Родители Миши возвращались с работы только к вечеру, а братьев и сестер у него не было.

Взяв на этот день на работе отгул «по семейным обстоятельствам», Семен не сразу направился в дом Миши. Сначала он зашел в рюмочную, где цепким взглядом выделил ее завсегдатаев – тех, кто может просиживать тут целыми днями. После чего легко завязал с ними знакомство, угостив их за свой счет. Поговорив часок с новыми приятелями, Семен незаметно выскочил из рюмочной. Ходьбы до дома Миши было минут на двадцать, но он преодолел это расстояние за десять.

Подойдя к подъезду, он быстро оглянулся по сторонам. Никого, кто бы в этот момент на него смотрел и мог запомнить, не было. Вбежав на нужный этаж, он подошел к двери Мишиной квартиры и позвонил.

Открывший Миша с недоумением уставился на визитера.

- Следователь уголовного розыска Фадеев, - сурово представился Семен. – Лисицкий Михаил Петрович – вы?

Миша выдавил из себя что-то невнятное и кивнул. Губы его тряслись, в глазах был отчетливо виден страх. Просто так следователи ни к кому домой не приходят. Вдруг на ранее судимого Мишу хотят наклеить какой-нибудь «висяк»? А возвращаться в колонию ему ох как не хотелось! Поэтому из-за страха Миша даже не обратил внимания на то, что «следователь» не предъявил ему удостоверения. А еще на перчатки на его руках, хотя на дворе стояло лето.

- Так и будем на пороге разговаривать? – с прежней суровостью в голосе спросил Семен.

- Да нет, конечно, проходите, - засуетился Миша и показал рукой в сторону комнаты.

В коридоре Семен незаметно вынул нож. Когда они зашли в комнату, он развернулся к Мише и заранее отработанным движением воткнул этот нож в грудь врага.

Миша даже вскрикнуть не успел. Умер он мгновенно.

Дальнейшие действия Семена выглядели бы со стороны довольно странно. Он ударил мертвое тело ножом еще в нескольких местах, а после этого, не снимая перчаток, подошел к телефону и набрал номер Герки. Тот почти сразу взял трубку.

- Банщиков Герман Андреевич?

- Да, - удивленно ответил голос на другом конце провода.

- Следователь уголовного розыска Фадеев. Вам ведь знаком Лисицкий Михаил Петрович?

- Да, а что? – заволновался собеседник.

- Адрес его знаете? Приходите прямо сейчас, я вас жду.

И Семен положил трубку. Он не сомневался, что Герка будет здесь через пять минут: его дом был рядом.

Когда раздался звонок в дверь, Семен открыл и молча сделал приглашающий жест в комнату Миши.

Зайдя туда, Герка остолбенело уставился на труп своего приятеля и окровавленный пол вокруг.

- Мишка… Кто это его?

- Ты, - сказал Семен и ударил Герку ножом в грудь. Но не тем, которым он убил Мишу, а вторым.

Хоть и в этом случае удар оказался смертельным, Семен повторил с трупом те же самые манипуляции, что и с Мишей, несколько раз ткнув и полоснув ножом второго мертвого врага.

Затем нож, которым он убил Мишу, парень вложил в руку Герки, а тот, который прервал жизнь самого Герки, бросил рядом с рукой Миши, предварительно вложив в нее на мгновение – ради отпечатков.

Теперь все выглядело так, будто два приятеля сцепились в схватке и нанесли друг другу смертельные ранения.

После этого Семен спокойно покинул квартиру, захлопнув за собой дверь. Вернувшись в рюмочную, он возобновил дружескую беседу с ее завсегдатаями. Если что, они ему понадобятся для алиби. Допустим, они и вспомнят, что он отлучался, но время и продолжительность отлучки не вспомнят точно: их мозги уже основательно подпорчены алкоголем. «Выходил на пять минут в туалет»– тоже проканает.

Ему не повезло сразу по нескольким причинам.

Первой было то, что в составе следственной группы, приехавшей на место двойного убийства, оказался тот самый опер Самохвалов, который шесть лет назад легко вычислил убийц деда, ныне самих ставших жертвами.

Осмотрев место преступления, Самохвалов присвистнул и сказал молодому стажеру Егору Чайкину:

- Нет, ну он нас с тобой точно за идиотов держит.

- Кто? – не понял Егор.

- Постановщик этой декорации. «Волки от испуга скушали друг друга». Дилетантизм полнейший.

Обоих убитых, фигурантов дела шестилетней давности, Самохвалов, конечно, помнил. Само дело тоже тогда стало резонансным. Люди не могли смириться с тем, что трое ублюдков, убивших ради забавы ветерана войны, получили какие-то несколько лет. Во время бурных обсуждений в семьях, компаниях и коллективах мало каких слов не прозвучало в адрес суда. Но суд-то был не виноват: по закону, независимо от совершенного преступления, пределом наказания для несовершеннолетних был срок шесть лет.

Опер тут же подумал, что подельников стараются не отправлять отбывать наказание в одной колонии. Значит, за последние шесть лет общего врага у Банщикова и Лисицкого появиться не могло.

Самохвалов вспомнил и близких утопленного старика. Среди них был его внук, ровесник малолетних убийц.

Мгновенно оперу стало все ясно. Искать придется не преступника, а доказательства.

Пока на месте преступления начали работать эксперт и фотограф, Самохвалов вышел покурить на улицу. И тут же возле парадной ему бросилась в глаза уже подсохшая на асфальте белесая лужа: кто-то несколько часов назад случайно разлил то ли кефир, то сметану, то ли белила. Но жильцы дома по ней спокойно проходили, потому что такие же белесые следы их подошв разбегались в разные стороны.

Скорее всего, не обратив внимания на подсохшую лужу, прошел по ней и убийца. Тогда на подошвах его ботинок, скорее всего, остались следы и сейчас.

Поднимаясь, Самохвалов обследовал лестницу. Лифта в пятиэтажной хрущевке быть не могло. На лестнице же белесых следов хватало, но один из них дотянулся и до квартиры Лисицкого. Вернувшись в нее, опер осмотрел пол и радостно воскликнул:

- Есть!

А еще через два часа Самохвалов знал, что Герману Банщикову звонил «следователь уголовного розыска Фадеев», который вызвал его в квартиру Михаила Лисицкого. Об этом Банщиков перед выходом из дома сообщил своей матери, когда она позвонила с работы, чего убийца предвидеть не мог.

А вот то, что его обувь оставляет белесые следы, он, скорее всего, заметил. Дальше логика должна была подсказать ему решение выкинуть ботинки. Но не отправился же он домой босиком! А впрочем… Преступник мог добраться до двора своего дома, бросить обувь в мусорный бак и быстренько добежать до своей парадной без нее.

Вместе с Егором Чайкиным Самохвалов отправился во двор Семена, адрес которого он уже успел уточнить. Там опер и стажер залезли в мусорный контейнер и принялись перерывать его содержимое импровизированными щупами, чувствуя спинами удивленные взгляды жильцов: на бомжей они точно не были похожи.

- Вот такая у нас работа, Егор, - по ходу дела поучал Чайкина Самохвалов. – Когда нужны вещдоки, то за ними не только в бак, но и в канализацию полезешь и не поморщишься.

- Нашел! – крикнул Егор и вытащил сначала один ботинок, потом другой.

Опер рассмотрел подошвы под лупой и сразу обнаружил в бороздках белесые следы.

- Сорок третий размер, - констатировал он. – Вези, Егорка, их к нам, а я скоро тоже приеду.

Чайкин отправился в отдел, а Самохвалов зашел в парадную Семена, поднялся на его этаж и нажал на звонок.

Дверь открыл Семен.

- Здравствуйте, товарищ следователь Фадеев, - приветствовал его Самохвалов. – Второй раз за шесть лет встречаемся, коллега.

- Как на меня вышли? – спокойно спросил Семен.

- Наследил ты и в переносном смысле, и в буквальном. Запачканные ботинки надо было не в своем дворе выбрасывать, а как можно дальше от него.

- Мне собираться?

- Погоди, это еще успеешь. Ты же видишь, я один пришел. Значит, просто поговорить хочу.

- Заходите, коли так, не через порог же разговаривать, - сделал приглашающий жест Семен.

- Только амбре от меня не одеколоновое, - предупредил опер. – Пришлось в помойке изрядно покопаться, прежде чем твои боты нашлись.

- Издержки вашей профессии, - посочувствовал Семен, посадив визитера за стол напротив себя. – Чаю, кофе?

- Не будем отвлекаться, разговор недолгий.

Возникла небольшая пауза, которую Самохвалов прервал довольно эмоционально:

- Вот смотрю я на тебя, Сема – ты же нормальный парень! По глазам вижу. Что же ты из-за каких-то подонков свою жизнь наперекос пустил?! Они что, этого стоят? Знаешь ведь наверняка, как третий из них жизнь закончил? И для двух других непременно когда-нибудь что-то похожее бы наступило. А ты орудием судьбы решил себя назначить, мститель хренов! И не жалко себя было?

Самохвалов замолчал, а через несколько мгновений продолжил:

- Короче, сейчас я уйду, а перед этим черкну тебе адрес отдела. Спокойно соберешься и через полтора часа ко мне придешь. Оформим явку с повинной и чистосердечным признанием. Значит, уже не вышка. Дальше будет задача отбиться от пожизненного. Тут еще хороший адвокат нужен. Если нет такого на примете, я кое-кого тебе порекомендую. С места работы обязательно надо на суд привести «общественного защитника», это само как факт действует, даже если он двух слов связать не может. Если удастся сбить срок хотя бы до пятнадцати – считай, что ты победил. Дальше существуют и амнистии, и условно-досрочное, да и пересмотр дела в сторону смягчения наказания – это тоже вариант, если общественность как следует взбудоражить через газету. Вообщем, уже не безнадега. Все понятно?

Следствие длилось недолго – благодаря тому, что Семен с этим следствием начал сотрудничать с первой минуты. Самохвалов постарался это подать в самом лучшем виде для обвиняемого. Он также убедил одного из лучших адвокатов Москвы – своего давнего приятеля – взять на себя защиту за довольно умеренный гонорар.

Адвокат сработал «на отлично». А «общественный защитник» Зина Булавина, сотрудница ОТК и комсорг цеха, тоже постаралась выставить Семена в лучшем свете. Зал был на стороне обвиняемого, если не считать родных Миши и Герки.

Да и было видно, что судья и народные заседатели тоже сочувствуют подсудимому. Конечно, виновным признают, но приговор будет максимально мягким.

Именно эта победная эйфория и сыграла с Семеном злую шутку. В своем последнем слове он начал с раскаяния в содеянном, но по мере выступления распалялся все больше и больше. В конце он уже не контролировал себя и высказался в том духе, что те, кто убил его деда, ветерана войны, являются фашистами. А фашистов нужно уничтожать всех до одного.

Такой концовкой выступления он свое раскаяние фактически сводил на нет. Когда Семен внезапно опомнился, он увидел, как окаменели лица судьи и заседателей и как в отчаянии всплеснул руками адвокат. Но было уже поздно.

Приговором стало пожизненное заключение.

После суда его привезли в СИЗО уже в одиночную камеру. То есть, условия заключения начали меняться уже сразу.

Семен вспомнил, как в прежней камере его соседом был пожилой зэк, у которого целых зубов осталось только два. Сокамерник утверждал, что пожизненное – это хуже, чем вышка. Ты замурован в каменном мешке, сдавлен стенами, любой день не отличается от прежнего, и этому нет конца. При этом знаешь, где-то по другую сторону стен жизнь бьет ключом, люди чему-то радуются, танцуют под музыку, гуляют по паркам, флиртуют, а мир вокруг них заполнен множеством красок и звуков. А у него больше никогда этого не будет. Никогда. А если захочешь сам уйти из жизни, то не дадут.

- Эдмон Дантес такое сравнивал с адом на Земле, - задумчиво произнес Семен.

- Вот угораздило-то его, а говорят, что евреи никогда по-крупному не палятся, - удивился сокамерник. – А по какой статье его на пожизненку закрыли?

- Ложно обвинили в бонапартизме и содействии в побеге узурпатора с острова Эльбы.

- Ох, беда, - вздохнул беззубый зэк. – Потом по новому кругу УК проштудирую, чтобы самому ненароком в такой же блудняк не влезть.

Сейчас Семен пребывал в состоянии какой-то отрешенности. Было ощущение, что все это происходит не с ним. И при этом присутствовала мысль, что очень скоро его голова прояснится и придет осознание страшной реальности.

Но до этого не дошло. К нему в камеру вдруг привели посетителя.

Была у этого человека, который так и не представился, одна особенность. Смотришь – самый обычный. Но когда он уйдет, лица его будет не вспомнить. Какой-то он… безликий, что ли.

В течение некоторого времени в камере стояло молчание. А потом «человек без лица» вдруг спросил:

- Вам известно, что творится в нашей стране?

- А что такого особенного в ней творится? – пожал плечами Семен.

- Раньше никогда преступность не достигала таких масштабов. Идет колоссальное расхищение социалистической собственности. Самое страшное, что в этом участвуют и отдельные ответственные работники, которым доверены высокие должности.

- Так посадите их. На то же самое пожизненное. Или это только таким, как я, такое счастье?

- У этих людей все предусмотрено. Любое расследование приводит к тому, что за решетку отправляется всякая мелкота или что-то вроде «зиц-председателя Фунта». Доказательств причастности главных лиц получить не удается, к тому же, на них работают лучшие юристы.

- А поснимать их с должностей - кишка тонка? – не удержался от ехидства Семен.

- Тонка, - покладисто согласился незнакомец. – У них очень сильна взаимная поддержка.

- Ну что ж, спасибо за политинформацию, - хмыкнул арестант. – Теперь буду в курсе. На пожизненном будет о чем поразмыслить, торопиться-то некуда.

- Поразмыслить можете и сейчас. Я уполномочен предложить вам работу.

- А что, в спецтюрьмах для таких, как я, есть еще какая-то работа помимо швейной машинки?

- До нее можно и не доехать, свернув по пути в сторону. Неофициально, конечно.

Впервые за все время разговора Семен испытал прилив волнения. Сердце его заколотилось с удвоенной частотой.

- Вы это сказали, или мне послышалось? Мое будущее может как-то измениться?

- Вам не послышалось.

Возникла пауза. Семен лихорадочно обдумывал сказанное визитером. Тот его не торопил.

- Я понемногу начинаю понимать, - медленно заговорил осужденный. – Вы меня тайно освобождаете, а я вам это тайно отрабатываю. Но как? Став секретным сыщиком, выслеживающим высокопоставленных преступников? Или агентом, который должен вкрасться к ним в доверие? Но на то и другое существуют профессионалы. А я-то…

- Нет. Вы будете делать с ними то, что сделали с убийцами вашего деда.

- Ничего себе! – воскликнул ошарашенный Семен. Точнее, прозвучало это чуть иначе – не столь цензурно.

Мир, в котором парень ранее пребывал, как и подавляющее большинство законопослушных советских граждан, обрушился для него в одно мгновение. Внушаемая всем благодушная реальность обернулась на деле псевдореальностью, раз в тиши одиночной камеры звучали такие откровения и озвучивались такие прожекты.

А безликий, дав Семену прийти в себя, добавил:

- Сегодня не тридцатые годы, поэтому невозможно применять к кому-либо строгость закона, если не доказана его вина. Но и позволить раковой опухоли преступности разрастаться и пускать метастазы мы тоже не можем, потому что тогда она рано или поздно убьет весь организм.

Кто такие эти «мы», он говорить явно не собирался. Имелось в виду: просто знай, Сема, что есть такая сила, которая вхожа даже в одиночную камеру тюрьмы, куда более никому нет доступа.

- Допустим, я соглашусь. И как бы это выглядело? По порядку?

- В случае вашего согласия, завтра вы официально будете убиты при попытке к бегству. Соответствующие документы будут оформлены. Для всех, включая ваших близких, вас уже не будет в живых. Кстати, в известном вам романе как раз так считали все, кто знал Эдмона Дантеса.

«А беззубый-то не так прост», - подумал Семен, вспомнив зэка-сокамерника, которому он озвучил имя этого литературного персонажа.

Незнакомец продолжил:

- Вы получите новый паспорт с другими именем и фамилией, будете перемещены в одно место за чертой города, где пройдете индивидуальную подготовку с инструктором. Далее приступите к работе. Задания вам будет передавать куратор. Также через него вы будете получать зарплату, которая вас не разочарует. Вам будет предоставлена квартира, но часть заданий будет относиться не к Москве, а к пунктам командировок. Теперь насчет ограничений. У вас есть невеста?

- Нет.

- Вот и хорошо. Создавать семью вы не можете. Заводить романы тоже. Когда вам нужна будет женщина, обращайтесь к куратору, он будет направлять вас к… сотрудницам, для которых предусмотрена и эта функция. Заводить друзей вы тоже не можете. Пьянки и прочие загулы исключены. Отдых – только у себя дома или в специальных санаторных условиях, строго уединенных, насчет чего можете обращаться тоже к куратору. Перемещения по стране – только в рамках командировок.

- Короче, судьба волка-отшельника, - подытожил Семен.

- Да. Но сравните ее с судьбой волка в клетке, это я про пожизненное заключение. Вам придется помнить, что для родителей вы мертвы. Если у вас появится соблазн дать им знать, что вы живы, то они потеряют вас уже по-настоящему, возможно – прямо у них на глазах, а в этом случае они могут случайно пострадать и сами.

Для приличия Семен попросил пять минут на размышления. Безликий возражать не стал. По вопросам, которые задавал арестант, все уже было понятно и так, и последнему предстояло лишь сделать вид, что он взвешивает все «за» и «против» прежде чем произнести слово «согласен».

Полученная подготовка позволила Семену сразу перейти к выполнению особо серьезных заданий.

Первым объектом стал высокопоставленный чиновник из Азербайджанской ССР. Семен, хоть и не был особо одаренным физиономистом, но, когда куратор показал ему качественное фото будущего «клиента», сразу определил: это не аскет и не законопослушный сторонник умеренного потребления жизненных благ. Ему нужно все еще в этой жизни, причем, все сразу и любой ценой.

- Взятки? – поинтересовался Семен у куратора.

- И это тоже. А по совокупности получается такой букет, с которым его в рай точно не возьмут.

Они тщательно обсудили план ликвидации. До сведения Семена уже ранее было доведено, что спаливаться ему нельзя. Если он будет задержан, то никаких показаний дать не успеет, потому что после ареста проживет очень недолго. В этом можно было не сомневаться: ведь навестили же его даже в одиночной спецкамере.

На днях высокопоставленный азербайджанец будет принимать участие в банкете в ресторане «Прага». Естественно, это банкет «только для своих», в такие часы ресторан вывешивает объявление, что зал закрыт по техническим причинам.

Охрана у «клиента», разумеется, имелась, но, как сказал куратор, в туалет они вместе с ним не заходят. Поэтому и следует провести ликвидацию именно в туалете, куда Семен в спецодежде и с инструментами сантехника зайдет гораздо раньше.

Так все и получилось. На «сантехника» никто из гостей банкета не обратил внимания. Семен терпеливо дождался, когда чиновник зайдет в туалет, выстрелил ему в голову из пистолета с глушителем, оставил в одиночной кабине, после чего невозмутимо вышел и покинул ресторан.

Опознать его в дальнейшем уже никто не сможет. Таинственная организация, вытащившая его из заключения, перед каждым заданием изменяла его лицо с помощью грима и иных ухищрений.

Хотя раньше Семен никогда политикой не интересовался и не слушал «вражьи голоса», то после ликвидации он несколько дней подряд настраивал приемник поочередно на «Голос Америки», «Немецкую волну» и «Радио «Свобода», умудряясь разбирать фразы ведущих через треск советских «глушилок». Может быть, там он что-то узнает о последствиях своей акции?

И его терпение увенчалось успехом. В одной из передач промелькнуло сообщение, что в московском ресторане «Прага» во время закрытого банкета убит заместитель главы МВД Азербайджанской ССР. Скорее всего, причина убийства – борьба противостоящих группировок в «верхах» республики.

Другие задания оказались похожими, но выполнение их осуществлялось в командировках. Семен съездил в Армению, Молдавию, столицы трех среднеазиатских республик и в украинский Днепропетровск. Все те, кого он ликвидировал, были функционерами республиканского значения. Не союзного!

Анализировать и делать выводы он умел. Наверно, ему в свое время следовало бы поступить в хороший вуз, но Семен, одержимый жаждой мести убийцам деда, не стал на это отвлекаться. Но даже без основ какого-либо специального образования он понял, что тайная организация, дававшая ему поручения, не имела ничего общего с романтиками-патриотами-идеалистами.

Никто там не собирался ставить себе таких целей, как очищение и оздоровление советского общества. Все обстояло иначе: используя подковерную борьбу за власть, влияние и финансовые потоки, кипевшую между различными группировками в союзных республиках, организация попросту зарабатывала деньги, получая их от какого-либо гроссмейстера за устранение с шахматной доски фигур его соперника. Семен вспомнил, что в западных детективах такие акции назывались «убийствами по заказу».

Впрочем, он считал, что совесть его чиста. Те, кого он устранял, все равно оставались расхитителями и взяточниками, поэтому неважно, что оплачивали мероприятия такие же расхитители и взяточники, только конкуренты первых.

Возвращаясь домой из командировок, Семен ехал не в машине, которая ему была предоставлена, а на такси. Но один раз из-за «мертвой» пробки, вызванной страшной аварией впереди, он вынужден был выйти из такси и дальше добираться на обычном поезде московского метро. Когда он зашел в вагон, его ждал сюрприз.

- Сема?!

Это был его бывший сослуживец по заводу. Конечно, он знал, что Семена приговорили к пожизненному заключению, поэтому глаза его прямо-таки округлились.

- Вы обознались, - холодно сказал Семен измененным голосом и отвернулся. Когда через некоторое время он скосил глаза в ту сторону, экс-сослуживца уже не было. Семен облегченно вздохнул. Хорошо, что Москва – город огромный, вероятность таких вот случайных встреч не очень велика.

А вот с родителями… Для них его уже не было в живых, он был убит при попытке к бегству. Хорошо, что у него есть младшая сестра, она о них позаботится, если что. Пару раз Семен подбрасывал конверт с деньгами в почтовый ящик своей бывшей квартиры, прилагая к ним записку идиотского содержания, написанную измененным почерком. Из текста записки легко следовал вывод, что разбрасывается деньгами человек с нарушенной психикой, придумавший для себя какую-то особую религию.

Но отказать себе в праве хоть глазком взглянуть на родителей издалека Семен не мог. Из наблюдательного пункта у окна соседней парадной своего бывшего дома он видел, как они откуда-то возвращались. Отец, прежде молодцеватый, ссутулился, поседел, было видно, что еле идет. Не лучше выглядела и мать.

Семен переборол в себе бешеное желание выскочить им навстречу с криком: «Папа, мама, вот он я!» Но таким безрассудным поступком он бы вынес себе приговор, не говоря уже о том, что и для родителей это могло закончиться плохо.

Он всего лишь проводил их взглядом, а сердце предательски заныло. Только сейчас Семен осознал, что его месть убийцам деда бумерангом ударила по самым близким ему людям, которых он, по сути, лишил опоры в своем лице и обрек на постепенное угасание.

В этот вечер он был очень близок к самоубийству, но все же сумел справиться с собой. В итоге он вдруг почувствовал в себе какую-то непоколебимую твердость, словно был сделан из кремня. Собственная жизнь потеряла в его глазах прежнюю значимость. Свою деятельность в тайной организации он продолжит, выбора у него нет, но разговаривать с ними будет теперь иначе – на равных. И плевать он хотел на то, как они это воспримут. Пусть видят, что он не намерен любой ценой цепляться за жизнь.

И случай, чтобы показать это, представился ему очень скоро.

Во все века борьба за власть в Грузии велась между различными группировками родовых кланов. Это осталось и после вхождения республики в состав СССР.

С 30-х и по 1953-й год Грузия находилась под полным контролем Лаврентия Берии. Все мало-мальски значимые должности занимали его сторонники. Но после низвержения и расстрела ранее всесильного наркома Хрущев поставил первым секретарем ЦК Компартии республики Василия Мжаванадзе, поручив ему тотальную кадровую чистку. За два года Мжаванадзе полностью убрал «бериевцев» из всех звеньев партийно-советского аппарата.

Но «бериевские» кланы, оказавшиеся в оппозиции, жаждали реванша. Собираясь на своих дачах, они строили планы смещения Мжаванадзе, которые надеялись реализовать тогда, когда в СССР у власти не будет Хрущева. Но надо было найти перспективного и энергичного молодого аппаратчика, который пришелся бы по нраву тем, кто когда-нибудь заменит Хрущева в Кремле.

И такой нашелся.

В отличие от событий 1962-го года в Новочеркасске, о «Тбилисском восстании» 1956-го года за пределами Грузии не то, чтобы не шептались – даже не знали. А было все тогда очень серьезно.

Когда в 1956-ом году Хрущев официально начал десталинизацию страны, в Грузии это было встречено в штыки. 6-го марта жители Тбилиси начали выходить на улицы с портретами Сталина и плакатами с требованием отставки Хрущева и передачи власти Молотову. Милиция ничего не предпринимала, и в каждый из следующих нескольких дней митинг возобновлялся, становясь все более многочисленным. Звучали даже лозунги о выходе Грузии из СССР.

Развязка наступила через три дня после начала выступлений. Пассивность властей настолько воодушевила демонстрантов, что они двинулись к Дому связи, намереваясь отправить коллективную телеграмму Молотову с призывом сместить Хрущева.

Из окон здания ударили пулеметы. Толпа отхлынула, оставив на асфальте раненых и убитых. Столкновения между митингующими и войсками произошли и на набережной Куры, где тоже были убитые и раненые.

Мжаванадзе не сумел ничего сделать для предотвращения этих событий. Ожидалось, что Хрущев отправит его в отставку, но этого не произошло. Первый секретарь ЦК Компартии Грузии оставался на своем посту еще шестнадцать лет.

Но именно эти события предопределили появление деятеля, способного стать ему альтернативой. В Кутаиси повторения тбилисской драмы не случилось, там к собравшимся сторонникам идей Сталина вышел первый секретарь кутаисского комсомола Эдуард Шеварднадзе и убедил их разойтись.

На молодого комсомольского лидера после этого обратили внимание даже в Москве, а «бериевские» кланы, находящиеся в оппозиции к Мжаванадзе, и вовсе сделали на него ставку.

Лишь в 1972-ом году брежневское Политбюро отправило Мжаванадзе в отставку, обвинив в связях с подпольными «цеховиками». То есть – в коррупции. Кресло первого коммуниста республики перешло к Шеварднадзе, который тут же начал уже свою кадровую чистку, убирая отовсюду людей Мжаванадзе.

И теперь уже последний, потерпев поражение, мечтал о реванше. И на дачах ныне стали собираться его сторонники, обсуждая, как им свалить Шеварднадзе.

О происходящем в Грузии Семен слышал по «Голосу Америки» и другим заглушаемым западным передачам. Борьба там приобрела жесточайшие формы. Не стояли бы в республике советские войска, гражданской войны было бы не избежать. Западные «голоса» сообщили о нескольких покушениях на жизнь Шеварднадзе. Но наверняка и Мжаванадзе не чувствовал себя в безопасности. Оба непримиримых врага шутить не собирались.

Поэтому когда куратор на очередной встрече в парке сказал Семену: «Поедешь в Грузию. Уровень сложности – наивысший!», парень сразу все понял. «Наивысший» - звучит очень красноречиво.

Семен без спешки достал блокнот, вырвал из него лист и написал на нем ручкой: «Шеварднадзе? Мжаванадзе?». Дав куратору прочесть, он щелкнул зажигалкой, поджег листок и дал ему догореть.

- В любом из этих случаев я отказываюсь. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, что после акции такого уровня исполнителя в живых не оставляют. Ты сейчас, конечно, скажешь, что отказом я точно отправляю себя в безвозвратный путь. Ну и что? Какая мне разница, убьют меня после акции или за отказ от нее? В последнем случае хотя бы не надо париться и тратить силы.

Рассмеявшись в лицо остолбеневшему куратору, Семен встал со скамейки, похлопал его по плечу и зашагал прочь.

Несколько дней он ждал, что ликвидируют его самого. Или нет? Разбрасываться ценными кадрами для организации ведь тоже не резон.

Дни шли, а его никто не трогал. О нем словно забыли. А потом вдруг позвонил куратор и, как ни в чем не бывало, назначил ему очередную встречу в парке. Из этого следовало, что отказ ему, похоже, простили. Хотя ясно, что это в первый и последний раз.

Ни словом не обмолвившись о предыдущем разговоре, куратор коротко сказал:

- В Москве.

И протянул ему фотографию.

Семен вгляделся. С фото на него смотрела миловидная девушка лет двадцати пяти с правильными чертами лица и серебристо-пепельными волосами.

- И что она, такая красивая, натворила? – небрежно спросил он.

- Она – юрист.

- Серьезно?! Ну, за это надо мочить сразу, - съязвил Семен.

- Не просто юрист, а «черный адвокат».

- Что-то на негритянку не больно похожа, - усмехнулся парень. – Что за «черные адвокаты» и с чем это едят?

- Едят не их, а они. И так вкусно, как нам с тобой и не снилось. Это юристы на службе у криминала, - пояснил куратор. – За огромные деньги они организуют преступникам ложное алиби, уводя их от наказания. Подсовывают лжесвидетелей и подкупают настоящих свидетелей.

Семен не знал, правду говорит куратор или нет. Проверить это он все равно не мог. Но и значения это не имело. Раз на девушку поступил оплачиваемый заказ, значит, она точно не доярка, не медсестра, не учительница, не библиотекарша и не работница камвольной фабрики. Потому что тогда она никому бы на фиг не была нужна.

А раз заказ есть, это говорит о том, что она из тех, кто не захотел тянуть лямку простого советского человека с зарплатой сто двадцать или сто пятьдесят рублей в месяц. И по доброй воле влезла туда, где что-то делят. Но ведь она не детсадовка и не младшая школьница, а уже большая девочка, которая должна бы понимать, что поиграть в такие игры без риска последствий не получится. А раз так – ну уж извините!

- Сделаем, - сказал Семен, испытывая огромное облегчение от того, что тема Грузии ушла с повестки дня.

Глава 12. Мертвый лес

Учеба в Академии войск ПВО подходила к концу, и курсанты в ожидании назначения строили догадки, в каком уголке огромной страны окажется востребован каждый из них. А вот Никиту это особенно не волновало. Куда пошлют – туда и пошлют. В далеком будущем, когда он по выслуге лет выйдет в отставку, он все равно вернется в Москву. Кто знает, а может, и раньше такое случится. А пока – будь готов служить Родине там, где ты ей нужен.

И тут – сюрприз! Нужен он ей оказался совсем близко от Ленинграда, всего в часе с небольшим езды на электричке!

- Вот это везуха тебе! – позавидовали ему товарищи.

Везуха заключалась в том, что в этом году база ПВО в Ленинградской области была усилена дополнительной установкой «С-200». Боевой расчет был укомплектован сразу, но нужен был еще оператор обнаружения. В Академию отправили заявку. А в этой ипостаси самые высокие показатели в теории, на практических занятиях и на учениях были у курсанта Здрогова.

К городу на Неве Никита относился с особым пиететом. Вариант выходил просто сказочный. В свои выходные дни он сможет ездить на электричке в Северную Венецию, бродить по ней столько, сколько душа пожелает, а вечером возвращаться к себе в часть. А ведь в Питере еще и театров много, и музеев!

Когда Здрогов прибыл в часть, его поселили в небольшой комнатушке, принадлежавшей к отсеку, занимаемому медпунктом. Комендант прокомментировал это так:

- Холостым квартиры не предоставляем. Если женишься, тогда и будем об этом думать. Считай, прямой стимул обзавестись семьей.

Никита про себя подумал, что вообще-то жениться надо по любви, а не ради квартиры, но вслух развивать эту тему не стал.

Вскоре у него появился первый приятель – муж докторши, капитан по имени Глеб. Был он на десять лет старше Никиты и очень любил обо всем пространно порассуждать, а лице новичка обрел идеальную аудиторию. Глеб за одно лишь чаепитие успел просветить Здрогова насчет того, кто есть кто в части и кто чего стоит. О своих заслугах в данном социуме он тоже упомянуть не забыл. Глеб похвастался, что в своей роте он сумел перебороть дедовщину.

- Разве ее можно перебороть? – удивился Никита.

- Можно, если не лениться и найти свой подход к личному составу.

Подход оказался незатейливым, но оригинальным. Глеб собрал «дедов» на разговор и объявил им, что отныне все они получат «молодых» для персонального шефства. Допустим, «дед» получил двух молодых в качестве подопечных. С этого момента он лично отвечает за то, чтобы они выглядели бодрыми, выспавшимися и с высоким боевым духом.

- Я их предупредил: если замечу, что какой-нибудь салага выглядит заморенным сусликом, то «дед», который за него отвечает, долго из нарядов не вылезет, сам вместо него будет ночами у тумбочки дневалить.

- И сработало? – с интересом спросил Здрогов.

- Еще как! Был даже случай, когда один «дед» другому в ухо дал, когда тот на его подшефного салагу стал наезжать.

Показателем успеха Глеба стал коллективизм в портяночном вопросе. Носков рядовому составу не полагалось, только портянки. Но если их намотать неправильно, то они съедут, а на оголенном участке стопы сапоги натрут кровавые мозоли, после чего солдат вместо молодцеватого шага сможет только ковылять. У части новобранцев долго не получалось наматывать портянки правильно. Эта категория молодняка получила название «хромота».

Для «дедов» эта «хромота» всегда служила бесплатным цирком. «Хромотей» целенаправленно получал задание, требующее прыти, и для скорости был вынужден быстро перемещаться путем перескоков, припадая на одну ногу – под гомерический хохот упражняющихся в остроумии «дедов».

Но после «реформ» Глеба все в его роте изменилось. Если в каком-нибудь отделении через несколько недель еще оставался неумеха по части портянок, то его опекали всем отделением, терпеливо помогая и не допуская малейших издевок.

- Но вот по Уставу я с них спрашиваю по полной программе, - посуровел Глеб. – После первой вечерней «тренировки подъемов» на утреннем построении весь молодняк на меня волками смотрел.

Тренировка подъемов - штука еще та. В армии подъем в шесть утра, отбой в двадцать два. Но бывает так, что после отбоя в казарму заходит офицер и командует:

- Рота, подъем!

Уже изготовившиеся ко сну солдаты вскакивают, напяливают форму, портянки и сапоги, заправляют койки и строятся в коридоре. А офицер в это время смотрит на секундомер. Если хоть кто-то в норматив времени подъема не уложился, то все повторяется. И так может быть за ночь очень много раз, пока вся рота в этот норматив не уложится.

«Деды» в тренировках подъемов не участвуют, они заранее о них знают и после отбоя курят себе на улице.

- Ну, я после первого же раза на утреннем построении им все разжевал. Понятно и доходчиво.

А разжевал он им вот что. Никто над солдатами издеваться не собирался. Но в условиях войны какие-то несколько секунд могут стать ценой жизни. Замешкался, не покинул казарму вовремя, и как раз в эти несколько секунд прилетел снаряд.

А войска ПВО вообще особый случай, за их спиной города, где их же близкие живут. Здесь драгоценные секунды – уже цена их жизни.

- Троих взводных я тоже к воспитательной работе обязал. Должны же и лейтехи что-то делать, не все же я один. Слушай, Никита, а у Суворова ведь в армии дедовщины не было?

- Откуда ей было взяться? Тогда вообще не существовало срочного призыва, лямку тянули двадцать пять лет, отношения в солдатской среде были братскими.

- Слушай, друг, а ты бы мне помог? А то каждый год по-новому приходится начинать, состав то меняется.

- Как же я тебе помогу? – удивился Никита. – Я же технический специалист, личным составом не командую.

- А ты мог бы перед моей ротой выступит на политинформации? Рассказать им, как было у Суворова, Ушакова, Кутузова? А то политинформации срываются, ты же знаешь насчет нашего замполита. Опять…

- Я в курсе, - кивнул Здрогов.

Запой на должности замполита – явление не то, чтобы частое, но бывает. В других частях за это можно было лишиться звания и вылететь со службы. Здесь смотрели сквозь пальцы, жалели человека.

- Ну вот, а ты у нас в истории даже не профессор, а академик.

Никита про себя улыбнулся. Для того, чтобы завербовать его к себе в помощники, Глеб использовал даже грубую лесть. Пришлось согласиться.

На политинформации младший лейтенант Здрогов просветил личный состав насчет отношений между бойцами в армии Суворова. В солдаты тогда попадали по жребию и служили двадцать пять лет – если доживали. Понятно, что у солдат постарше силы были уже не те, организм изнашивался, особенно – суставы. Поэтому молодые солдаты старались старших оберегать от лишней работы, подменяя их в самых тяжелых делах. Это делалось добровольно, по совести и от души.

Старшие тоже в долгу не оставались. У костра за котелком каши Александр Васильевич Суворов рассказывал им разные военные премудрости, а те потом доносили их до молодежи. И главная премудрость – как в бою выжить.

А для этого нужно знать, что по-разному бьют саблей турецкий янычар и польский конфедерат, а значит – защищаться от удара тоже нужно по-разному. И помнить, что у башибузука еще и кинжал при себе имеется. Шведы и пруссаки в штыковом бою против русских слабы, но артиллерия у них бьет далеко и точно. Но самый опасный противник – солдаты новоявленной французской Директории. Воюют они лучше всех. Сколько бы ты из ружья ни сделал выстрелов в минуту, они все равно сделают больше. С ними, как и со шведами и пруссаками, тактика общая: быстрее вперед и в штыки.

- Вот так, товарищи, обстояли дела с отношениями внутри суворовской армии, - подвел итог Никита. – Никакой дедовщины там по определению быть не могло. Потому что существовало главное правило: «Сам погибай, а товарища выручай». Вопросы есть?

Поднял руку один из солдат второго года службы, слегка нагловатый и вальяжный. Получив разрешение, он задал вопрос:

- Товарищ младший лейтенант, а вы, наверное, в школе по истории лучше всех учились? Почему вы тогда в историки не пошли?

По форме вопрос был корректным и уважительным. Но так же была очевидна содержащаяся в нем подковырка: как тебя, «ботаника», угораздило заделаться «сапогом»?

«Ботаник» - понятие, часто используемое в солдатской среде, уж точно тут не в ходу слово «гуманитарий».

Ответить следовало в том же духе, четко обозначив, кто здесь «ботаник», а кто нет.

- Я и по физике, и по математике лучше всех в классе учился, - сообщил Никита. – Хотите, докажу?

- Так точно!

- Тогда ответьте, товарищ рядовой, что такое роторно-поршневой двигатель?

Солдат чуть не икнул и изумленно вытаращил глаза на Здрогова, после чего выдавил из себя:

- Так это… Такое в школе не проходили…

- Не проходили, - кивнул Никита. – Но знать основы техники не мешает любому мужчине. В РПД камеру сгорания ограничивает треугольный ротор, выполняющий функцию поршня.

Сконфуженный солдат сел на место под тихое хихиканье товарищей. Глеб незаметно показал Здрогову поднятый вверх большой палец.

Вечером новый приятель предложил Никите слегка подбодриться чем-нибудь покрепче чая.

«Почему бы нет?»

Естественно, от алкоголя потянуло на откровения. Глеб принялся рассказывать Здрогову обо всех интересных происшествиях, имевших место в части в последние годы.

- А еще тут такая история была. Мне ее Женя рассказал, служил у нас, пока врачи что-то хроническое у него не нашли, тогда он в отставку вышел. Еще он офигенно лицом похож на Бельмондо. Зимой под самую ночь забрели на базу двое гражданских. Понятно, их задержали для выяснения личности. Парень и его девчонка, оба студенты. Это они, типа, в пеший поход отправились.

- Зимой под ночь по лесам попер и девчонку поволок? – поразился Никита. – Он что, из дурки сбежал?

- Вроде, нет. Женя личности их выяснил через паспортный стол, продержал для острастки часок под арестом, да и отпустил, аккурат к последней электричке. Он человек-то нормальный, не стал их в КГБ сдавать, чтобы к ним потом неприятности прицепились. Какие из них, к дельфиням, шпионы?! Хоть у нас и секретный объект, но американцы-то через свои спутники каждый гектар здесь просматривают, как и мы у них. Но самое интересное - другое. Жека понял, что даже они Мертвый Лес успели увидеть.

- Что еще за Мертвый Лес?

Глеб охотно рассказал. Это здешний морок, который уже успел напугать многих. Говорить о нем публично не было принято, но на кухнях и в курилках эту тему уже успели обсудить тысячи раз.

Если темным вечером или уже ночью отойти от базы по лесной тропке в противоположном от железной дороги направлении, то через некоторое время окружающий лес вдруг на время изменит свой вид. Он станет выгоревшим и посеченным, с огромной воронкой от ядерного взрыва. Еще и какие-то плохо различимые твари начнут где-то близко бегать, выть и вонять. Это продлится минуты, потом пропадет, и лес снова примет свой обычный вид.

- Я лично этого не видел, хотя специально сходил туда ночью, - закончил Глеб. – Но немало у нас тех, кому удалось увидеть.

- И что это может быть? – спросил Никита.

- Знаешь, сейчас я, наверное, фантастикой из книг заговорю, но общее мнение здесь такое, что мы видим как бы кадр из будущего. После ядерной войны. То есть, получается, что она будет, хоть сейчас только и слышно, что у нас якобы с американцами вовсю идет «разрядка международной напряженности».

Реплика приятеля произвела на Здрогова неприятное впечатление. Он вспомнил свой жуткий сон в подростковом возрасте, когда ночью он как бы проснулся от того, что на улице выла сирена, а при этом отец с матерью стояли у окна и смотрели куда-то вдаль с обреченным видом.

Получается, войны все-таки не миновать? Но в ней же не будет победителей, это гибель всех, смерть человечества!

«Я должен взглянуть собственными глазами», - вдруг подумал Никита.

Распрощавшись с Глебом, он вышел на улицу. Был уже поздний вечер, совсем рядом с военным городком базы ПВО чернела громада ночного леса.

Здрогов направился туда. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он легко пролез под проволокой и пошел по лесу, включив фонарик и время от времени поглядывая на компас. «В противоположную сторону от железной дороги». Ну да, он идет верно.

И тропка даже нарисовалась, которая вела в нужную сторону. Но ничего необычного вокруг не наблюдалось. Всего лишь темные густые заросли, редкие обитатели которых наверняка убрались как можно дальше, услышав шаги человека и почувствовав его запах.

В какой-то момент Никита, сильно задумавшись, незаметно для себя сморгнул. И сразу же чуть не вскрикнул от неожиданности, потому что картина окружающего поменялась на свою противоположность.

Перед ним был Мертвый Лес.

Спустя несколько месяцев службы на базе Здрогова вызвал к себе командир части. Некоторое время расспрашивал о том, как служба, как успехи, хотя наверняка все и так знал. Никита уже успел так себя проявить, что считался лучшим из лучших. Этакий образцово-показательный офицер. И про Мертвый Лес праздно языком не чесал, чем сильно отличался от иных сослуживцев.

Командир перешел к главной теме разговора. Сейчас идет усиление обороны Крыма – главного военного форпоста страны в Черноморском регионе. Севастопольская РЛС, предназначенная для раннего предупреждения о ракетно-ядерной атаке с южного и юго-западного направлений, сейчас проходила ускоренную модернизацию. В январе 1979-го года должен быть запущен новый радар типа «Днепр».

Поэтому в данном районе будет увеличено количество расчетов ЗРК «С-200», а значит - расширится и кадровый состав. В частности, речь шла и об операторе обнаружения.

- Вы сами-то имеете настроение ехать? – последовал вопрос.

В армии официально таких вопросов не существует. Все решения принимает начальство, и офицер едет туда, куда страна пошлет. Но в реальной жизни командиры часто мнением подчиненных на этот счет все же интересуются. Не то, чтобы оно имело какое-то решающее значение и способность на что-то повлиять, но выдерживается определенный этикет, призванный показать понимающее отношение начальника.

Никита ответил утвердительно. Он бы так же и ответил, если бы речь шла о глухом уголке Сибири или Крайнего Севера. Надо – значит надо. А тут вообще – Крым! В сказке такого не придумаешь. Везуха продолжалась.

Но еще несколько месяцев Здрогову все же предстояло отслужить в Ленобласти. Сильно огорчился Глеб: терял приятеля и аудиторию.

- Знаешь, Никита, а я ведь могу твою судьбу предсказать не хуже югославской бабули Златы.

- Ну? Аж заинтриговал!

- Пройдет еще время, и вернешься в свои края. В Москву. Вокруг нее таких баз хватает. Всех москвичей сначала погоняют-погоняют по стране, а потом потихоньку и по одному возвращают к родной печке. Да не только москвичи, многие потом поближе к дому прибиваются, и им в том способствуют. Ведь у людей еще родители, за которыми когда-то примотр понадобится. Слава Богу, такое понимание у начальства есть.

- Твоими бы устами да мед пить.

- Послушай еще мой совет, - добавил Глеб. – Постарайся жениться до возвращения в Москву, а не после. Не тяни с этим.

- Почему?

- Чем меньше и дальше от столицы город или поселок, в котором живет невеста, тем лучшая получается из нее жена. Почему – понял, наверное?

- Чего ж тут понимать. Все ясно.

- Вот и молодец, коли ясно.

Поскольку через несколько месяцев с Ленобластью предстояло расстаться, а весь центр города и самые известные пригороды Никита уже успел обойти не по одному кругу, он решил в этот выходной день побывать в каком-нибудь месте, которое не на слуху. Так занесло его в город Ломоносов, где он умудрился заблудиться: пошел в противоположную сторону от дворца и парка. И забрел в скопище каких-то необитаемых хибар. Из одной выскочила свора диких собак и с лаем закружилась вокруг Здрогова.

Отмахиваясь подобранной с земли палкой и не подпуская тварей на опасное расстояние, Никита поспешил покинуть неприятное место. Перевел он дух тогда, когда вышел в более-менее оформленный проезд. Там преследователи от него отвязались.

Навстречу шла девушка, что-то беспечно напевая.

- Туда нельзя! – Никита даже руки развел в разные стороны, перегораживая ей путь.

- Почему?

Он объяснил. Девушка грустно вздохнула:

- Слышала я про эту стаю. Недавно второклассника куснули. Вот теперь и не знаю, как мне домой попасть.

- Если вы живете недалеко, то я вас провожу, - предложил Здрогов.

- Буду вам очень признательна.

Разумеется, по дороге они разговорились. Инесса оказалась девушкой общительной и лишенной той «зажатости», которая так бесит мужчин. Словом – интересной во всех отношениях. Никита и сам не заметил, как выложил ей о себе все без утайки.

- Ну, вот и мой дом, - сказала Инесса, остановившись возле одной из пятиэтажек. – Спасибо, что спас от четвероногих минотавров. Хотя здесь иногда и двуногие попадаются не лучше.

- Я был бы рад еще увидеться, а ты? – поинтересовался Здрогов.

- Ты когда теперь будешь в Питере?

- Могу в следующее воскресенье.

Но на следующее воскресенье Инесса была приглашена на день рождения к одному из друзей. Неожиданно она предложила Никите составить ей компанию.

- Я же никого не знаю!

- Неважно. Ты будешь иметь почетный статус моего спутника.

Инесса ему очень нравилась. Яркая, искрометная, умеющая себя подать. До этого серьезных увлечений у Никиты не было, если не считать тех коротких приключений, которые время от времени скрашивают жизнь каждого курсанта.

Через неделю они встретились у выхода из метро и потом долго ехали в какой-то спальный район, перескакивая из троллейбуса в автобус.

Компания, в которую попал Здрогов, оказалась довольно необычной из-за своей разношерстности. Имениннику исполнялось сорок три, а друзьями его оказались семнадцатилетние парни. Выглядело это весьма странно.

«Надеюсь, она не на сборище гомосеков меня привела? Тогда я тут явно буду белой вороной».

Впрочем, вскоре у него отлегло от сердца: пришли еще девушки, подруги Инессы, правда, они были без спутников. И выяснилось, что объединяющим фактором для этой компании было общее увлечение – «тяжелый рок».

Эта музыка лилась из колонок непрерывно, атакуя нервные клетки каким-то океаническим количеством децибелов. Приложением к ней был усиленно потребляемый крепкий алкоголь.

Хозяин квартиры считался здесь главным знатоком тяжелого рока, поэтому юноши ради какого-то непонятного куража обращались к нему не по имени, а иначе. То «Учитель», то «Гуру», то «Сэнсэй», то «Великий Учитель», но чаще всего последнее сокращалось до «Великий У».

Несмотря на уже основательный возраст, Великий У был холост. Если у него и имелась подруга, то здесь ее не наблюдалось. А еще он умел сам готовить пиццу, которой был заставлен весь стол.

Курили здесь все, кроме Никиты и Инессы. Мужская часть компании делала это прямо в комнате, настежь открывая окна, а девушки выходили на лестницу, а с ними «постоять рядом за компанию» выходила и новая подруга Здрогова.

Хотя Никита старался пить едва-едва (в отличие от остальных), вскоре он начал ощущать что-то вроде недомогания. Главной причиной этого был тяжелый рок, долбящий ему по голове с мощностью кувалды.

Спиртное за столом как-то быстро иссякло.

- Бросаем жребий, кто идет за водкой, - сказал Великий У.

- Не надо, я схожу, - поднялся с места Никита. Сейчас для него вдохнуть свежего воздуха на улице и дать покой ушам – самое то.

Он вышел на лестницу, а отправившиеся чуть раньше курить девушки в это время стояли на площадке выше: видимо, оттуда курящих не гоняли соседи. Здрогов уже собирался спускаться, как вдруг услышал, что на площадке выше прозвучало его имя.

Никита был из хорошей семьи, где правила приличного поведения в обществе прививались с раннего детства. Одно из них гласило: если ты не Ульф Сингельд, денщик генерала Хольгенстрема, не по своей воле запертый в каморку возле гостиной, то во всех остальных случаях слушать чужие разговоры нехорошо и некрасиво.

Но к этому правилу негласно прилагается небольшая оговорка. Хотя о ней стыдливо молчат, но для человечества она имеет неодолимую силу и гласит: «Если только речь не идет о тебе».

Никита оказался перед ней слаб, и его ноги сами по себе отказались выполнить приказ спускаться вниз.

Одна из девушек спросила Инессу:

- У тебя с ним серьезно?

- Пока рано говорить, - отвечала новая знакомая Здрогова. – Но я бы не против.

- Вестимо, не против, - усмехнулась ее подруга. – Как ты сказала? Сначала Крым, а когда-нибудь и Москва? Вариант очень даже. Если всем женатым в Крыму сразу квартиру дают, то это вообще песня песней.

В разговор вступила третья.

- Несси, только он у тебя какой-то… тефтель, что ли. Мужик должен весь светиться уверенностью в себе и излучать ее во все стороны. Без этого как-то не то.

Никита невольно улыбнулся. Вот ведь приложила - «тефтель»! Острый язычок у этой дамочки. Но сейчас Инесса ей его укоротит.

Но от того, что он услышал, ему захотелось схватиться за перила, чтобы не упасть.

- Девчонки, я все понимаю, - сказала Инесса. – Но мне уже двадцать шесть. Из тех парней, которые мне подходят по возрасту, высший сорт уже давно разобран. Остался только первый. Дотяну до тридцатника – и этого не будет. А потом и второй сорт закончится. Сами знаете, время не на бабской стороне играет.

Дальше Никита слушать не стал и начал медленно спускаться по лестнице. Уши у него горели.

«Не высший сорт, а первый». Как о колбасе в гастрономе! Тьфу! Угораздило же его познакомиться! Но это ему и урок на будущее. Впредь надо быть умнее. И… наблюдательнее.

Когда он вернулся в квартиру из магазина, компания уже начала расходиться. Причина оказалась простой: Великий У безмятежно похрапывал, положив голову на блюдо, а подушкой служила огромная пицца.

Никита и Инесса вышли на улицу.

Обхватив его руку, девушка заглянула ему в глаза и сказала:

- Родителей сегодня нет, я дома одна. Поедем ко мне?

Этот момент стал для Здрогова настоящим испытанием. Велико было желание отдаться течению и по нему поплыть, ох как велико! Но рассудок шептал иное. Это сейчас кажется одно, но на деле не доставит радости секс с женщиной, которая только что отозвалась о тебе пренебрежительно. Да и вообще – сможет ли он после такого даже состояться, этот секс?

Никита мягко, но настойчиво освободил свою руку.

- Извини… Я совсем забыл тебе сказать, что сегодня мне до двадцати часов вечера уже надо прибыть в часть. Я потом позвоню.

И быстро зашагал к остановке.

Не оглядываясь.

Потом произошел перевод в Крым, и началась служба на новом месте, рядом с городом-героем Севастополем, главным форпостом страны на Черном море.

В феврале 1979-го года у Никиты был очередной отпуск. Чем ближе поезд подъезжал к Москве, тем больше его охватывало радостное предвкушение встречи с родителями, близкого соприкосновения с родным интерьером своей комнаты. «Хорошо, что есть на свете это счастье – путь домой».

Родители встретили его празднично накрытым столом, пришел и дядя Слава. Последовало несколько радостных часов общения с близкими, а уже во второй половине дня дядя Слава собрался уходить, но вдруг тут же вернулся.

- Никитос, сделай мне одолжение. Ты сейчас человек свободный, сходи в какой-нибудь день на «Мосфильм».

Оказалось, что уже не сильно-то молодой дядя вдруг заделался страстным поклонником одной известной актрисы, своей ровесницы. Хотя, разумеется, она была замужем, дядя Слава возжелал оказаться отличенным ее вниманием. То, что он несостоявшийся профессор философии, работающий дворником, его не смущало.

Впрочем, чем бы дитя ни тешилось… Дядя Слава хотел начать с малого, не показываясь ей пока на глаза. Вот тут и нужен Никита. Кто-то из дядюшкиной агентуры на «Мосфильме» оформит на него пропуск, а дальше он разыщет актрису и вручит ей букет и вложенное в него письмо с признанием и стихами от поклонника по имени Вячеслав.

- Без проблем, - засмеялся Никита. – Только вот вдруг она нервная, как многие творческие натуры? И этим букетом – да меня по физиономии?

- Никитос, ты же мужик, тебе что, впервые по морде получать? Зато тогда и тебе будет, что вспомнить.

Хотя дядя Слава подробно объяснил ему, куда надо будет идти и где искать предмет его вдохновения, Никита все же умудрился заблудиться в этом лабиринте коридоров и лестниц.

Сейчас он шел по одному из этих коридоров, безлюдному, если не считать идущего отдаленно впереди человека.

Может, нагнать его и спросить? Здрогов уже собирался ускорить шаг, но почему-то сдержался.

Вроде бы, в походке этого человека не было ничего особенного. Но… Никиту всегда отличало обостренное шестое чувство. И сейчас оно просто кричало ему, что от незнакомца исходит опасность. Нет, не для него, Здрогова, ведь человек не оглядывается и не знает, что за ним следом кто-то идет, а ходил Никита всегда бесшумно – просто по привычке, со времен детских игр в разведчиков.

Опасность от идущего впереди исходила для кого-то другого, для Здрогова неведомого.

Этого скоротечного анализа своих ощущений хватило Никите для того, чтобы насторожиться и подобраться. Мало ли что…

И вдруг погас свет. Лишенный окон коридор мгновенно погрузился во тьму, и теперь для Здрогова стали кое-как различимы лишь очертания ближайших дверей и темная фигура незнакомца.

Дальнейшие действия этого человека были стремительными. Он подскочил к одной из дверей, одновременно выхватывая что-то из правого кармана. Левой рукой он потянул дверь на себя, вытянув тут же правую с каким-то зажатым в ней предметом в сторону комнаты, дверь в которую он открыл.

За доли секунды Здрогов преодолел расстояние до незнакомца и ударил его по вытянутой руке, тут же услышав последовательно три звука.

Первый – негромкий хлопок, говорящий о том, что пистолет был с глушителем. Второй донесся из комнаты: звон разбитого стекла, либо зеркала. Третий - звук удара о пол металлического предмета, оброненного противником из-за неожиданной атаки Здрогова.

Не дав новоявленному врагу опомниться, Никита приемом вольной борьбы швырнул его на стену. Ударившись об нее всем телом, тот сразу обмяк и начал сползать на пол. Здрогов колебался: поднять ли сначала с пола пистолет или разглядеть незнакомца получше, насколько позволяла темнота. Выбрав второе, он сделал шаг вперед. И это стало его роковой ошибкой.

Противник, только что не подававший признаков бодрого самочувствия, внезапно ожил, вскочил на ноги, а его рука прямо-таки выстрелила вперед, жестким ребром ладони врезав Никите в кадык.

Здрогов задохнулся резкой болью и полетел на пол. Незнакомец быстро поднял с пола свой пистолет, бросился в сторону выхода из коридора и исчез из зоны видимости.

Из того, что он, хоть и не отошел от боли, но все же способен оценивать окружающее и осмыслить факт своего поражения, Никита сделал вывод, что пропущенный удар не угрожает его жизни. Похоже, противник точно рассчитал силу своего приема для того, чтобы только вырубить Здрогова, но не убить. А ударь он чуть сильнее… Но, похоже, не захотел убивать случайного человека, брать лишний грех на душу.

«Оригинально: этакий убийца-моралист!», - мелькнула у Никиты непрошеная мысль.

И тут снова зажегся свет.

Из комнаты, куда стрелял незнакомец, выбежала миловидная девушка с серебристо-пепельными волосами, на вид – ровесница Никиты, и тут же уставилась на упавшего.

- Что здесь было? – быстро спросила она. – Это вы в меня стреляли?

Никита не смог выговорить ни слова, только захрипел. Он лишь показал рукой сторону выхода из коридора. Туда же взглянула и девушка.

- Я не смог его задержать, - сумел все же выговорить Здрогов. – И разглядеть не смог в темноте. Проворный, гад. Так мне врезал, что чуть шею не сломал. И пистолет свой успел унести.

- Так вы – мой спаситель! – проговорила девушка. – Благодарю вас от всей души. Но ведь вам врач нужен срочно!

- Не надо, оклемаюсь, - ответил Никита, медленно поднимаясь с пола и окончательно приходя в себя. – А вот милиция действительно нужна срочно.

- Ни в коем случае! – резко сказала незнакомка. – Это не банальная уголовщина, за попыткой убийства стоят очень серьезные люди, я еще не знаю кто, но выясню. А вам нужно как можно скорее отсюда исчезнуть и никому – слышите, никому! – не рассказывать о том, что здесь было. Иначе вы подвергнете опасности уже свою жизнь.

- За свою я спокоен, - усмехнулся Здрогов. – Я с шестнадцати лет после одного случая могу считать себя заговоренным. Убить меня невозможно.

- Друг мой, вам бы надо усвоить одну великую истину, - с легким раздражением произнесла девушка. – Она звучит так: будь готов к невозможному. Просто поверьте мне на слово.

- Будь готов к невозможному… А ведь я это уже однажды слышал, - медленно начал размышлять вслух Здрогов. – Надпись под змеей, пробивающей щит. Герб и девиз рода Файзака.

И осекся.

Потрясенная девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах выговорить ни слова. И эта реакция была очень красноречивой.

- Так там, в шведской тюрьме, это были вы?! – воскликнул Никита.

- А это были вы?!

В течение нескольких мгновений они ошеломленно смотрели друг на друга.

- Но вы же там выглядели по-другому, - с удивлением сказала девушка, но тут же рассмеялась и махнула рукой. – Ах, ну да, иначе и быть не могло. Простите, что вам тогда чего-то наобещала, но так и не смогла прийти на помощь. Я тогда очень скоро погибла. А вас казнили?

Со стороны это выглядело бы каким-то безумием. Двое совершенно целых и здоровых людей вспоминали о собственной гибели.

- Убит при попытке к бегству, - сообщил Никита. – И тут же очнулся снова здесь. Я ведь из двадцатого века, а там в чужой шкуре оказался… случайно совсем. А вы-то как попали сюда из Древнего мира? Знаете, все это так странно… Я ведь тогда действительно только слышал ваш голос, а вас не видел.

- Это вам повезло, что вы меня не видели, - улыбнулась незнакомка. – А то могли бы и испугаться. Я ведь «там» тоже была не такая, как «здесь».

Вдруг улыбка исчезла с ее лица.

- Что же вы встали?! – почти крикнула она. – Берите свой букет и бегите отсюда как можно быстрее! Никто не должен знать, что вы здесь были и что-то видели. Никто! Это залог вашей жизни!

Она сама подняла с пола брошенный Никитой букет, сунула ему в руку и махнула рукой в сторону выхода из коридора.

Здрогов понял: ситуация действительно такая, что не до шуток. Он быстро дошел до конца коридора, махнул рукой глядевшей ему вслед девушке и оказался на лестнице. Начав по ней спускаться, он чуть было не столкнулся с каким-то старичком, неловко извинился и спросил, как быстрее выйти из здания.

Окончательно Никита пришел в себя, лишь оказавшись за пределами «Мосфильма». Только тут он вспомнил, что поручение дяди Славы так и осталось не выполненным.

«Ну и ладно, скажу, что предмета его воздыханий просто не было на месте».

В течение нескольких дней Здрогов внутри себя «переваривал» эту ситуацию. То, что все произошедшее выглядело ворвавшимся в обыденность фантастическим сюжетом, он воспринял более-менее спокойно. Он уже был подготовлен к такому историей, произошедшей с ним в шестнадцатилетнем возрасте.

А еще Никита вдруг переосмыслил свое отношение к девушкам и понял, что никто из них ему не нужен.

Никто, кроме этой незнакомки.

Случилось именно то, о чем предупреждал его дядя Слава. Как он тогда сказал? «У тебя с ней кармическая связь». А потом добавил: «Только не вздумай влюбиться в нее заочно».

И ведь как в воду смотрел! Вот бы с ним переговорить! Но – нельзя. Ведь она категорически потребовала от него молчания.

Здрогов много раз пытался сделать над собой усилие и выбросить ее из головы. Да, судьба их сводила уже два раза. Но надо быть человеком в розовых очках, чтобы уверить себя, что будет и третий раз. Москва – один из самых огромных городов мира. И ведь он не успел спросить, как ее зовут, ни тогда, ни сейчас.

Нет, никак не получалось выбросить ее из головы. Напротив, лезли в эту голову все новые и новые мысли.

Почему-то Никита не просто был уверен, а з н а л , что такая никогда не будет делить людей на высший, первый и второй сорт, как это сделала Инесса.

И когда он в шестнадцать лет вдруг оказался в чужом и враждебном мире 1741-го года, ожидая в шведской тюрьме новых пыток и мучительной казни, эта девушка стала единственным человеком на свете, попытавшимся протянуть ему руку помощи. И не важно, что помочь ему она так и не успела.

Да и биография этой жительницы Древнего мира говорила о многом. Была брошена в тюрьму, потом на растерзание зверям на арене цирка… Потом ее пытались закопать живьем… Получается, что свою личность выковала в борьбе с жестоким и кровавым врагом – Римом. Значит, такие понятия, как любовь, преданность, долг – для нее не пустой звук.

И еще Здрогов почему-то был уверен, что и девушка не осталась к нему равнодушной. Подтверждений этому не было, но это словно подсказывал ему какой-то внутренний голос, тот же, что заставил его в коридоре «Мосфильма» приглядеться к идущему впереди человеку.

А мать еще когда-то наивно сватала ему какую-то университетчицу Валю Белихину, даже записку писала Блаженной Ксении Петербургской, чтобы они когда-нибудь встретились. Об этом она проговорилась отцу, а Никита услышал. Ох уж эти родительские затеи!

Тут ему пришла в голову еще одна неприятная мысль. Охотящийся за девушкой ликвидатор, с которым Здрогов схватился в коридоре, в покое ведь ее не оставит. А Никиты уже рядом не будет.

Здрогов чуть не застонал от отчаяния. В лице этой девушки судьба подбросила ему сказочный подарок, но тут же разбросала их в разные стороны.

Глава 13. Сокрушить на десять лет раньше!

Той информации, которую довольно скупо выдал ему Юджин Элспи, Бжезинский поначалу поверил с трудом. Жрец вуду Юджин при помощи своих оккультных методов как-то умудрялся приоткрыть завесу будущего почти на половину столетия, но насколько он мог быть прав? Вопрос.

Выходило, что в 1991-ом году Советский Союз, главный враг, прекратит свое существование, распавшись на десяток республик. Разум отказывался в это верить. Ведь СССР сейчас был на пике своей экономической и военной мощи. Да, сельское хозяйство там в плачевном состоянии, страна сильно зависит от импорта зерна, хотя до революции его экспортировала. Да, проблемы у них со всеобщим обеспечением жильем, жизнь комфортная не у большинства населения, существуют проблемы дефицита.

Но! Строятся все новые предприятия, на действующих вводятся в строй новые мощности. Наука шагает вперед, система образования – самая лучшая в мире, бесплатная медицина охватывает все слои населения и как-то справляется с нагрузкой. Про обороноспособность и говорить нечего. Советскому Союзу удается поддерживать паритет, хотя против него не только США, но и мощный блок НАТО, а теперь еще и Китай.

Но через двенадцать лет что-то все же треснет и надломится. Что это может быть? Юджин точно сказать не смог.

Только вот следующая информация Элспи обнуляла всю радость от предыдущей. Российская Федерация, главная составная часть СССР, сумеет остаться незыблемой и спустя сорок лет перейдет к реваншу, начав отвоевывать потерянные позиции. Юджин назвал даже предположительную дату – 24 февраля 2022-го года. В этот день Россия начнет какое-то колоссальное военное наступление с кодовым названием «Z».

Против кого – этого Элспи сказать не мог. Ясно лишь то, что Бжезинскому до этой даты не дожить.

А раз так…

Тогда он сейчас должен сделать все мыслимое и немыслимое, чтобы через сорок лет этого наступления не произошло, и реванш вражеской страны не состоялся.

Понятно, что нельзя успокоиться на том моменте, когда СССР в 1991-ом году распадется. Надо раздавить окончательно и Российскую Федерацию, чтобы вовсе не стало на глобусе государства с таким названием.

Но – 1991-й год! Ведь это только сейчас, при нынешней демократической администрации Бжезинский сумел достичь положения «серого кардинала». А через двенадцать лет он будет, в лучшем случае, кабинетным теоретиком, всеми уважаемым специалистом по внешней политике. Увы – безо всякой реальной власти.

Следовательно?

Распад СССР должен быть ускорен. Пусть он произойдет тогда, когда Бжезинский еще может влиять на решения и убедить все структуры власти США, что и Россия должна быть расчленена на мелкие княжества.

Времени в его распоряжении не так много. В 1980-ом году очередные выборы, если переизберут президента-демократа, для чего надо приложить все усилия, то Бжезинский получит еще четыре года возможностей. А если нет?

Некогда ждать момента, когда СССР допекут какие-то незримо идущие внутренние процессы. Требуется немедленное мощное военное давление, ядерный шантаж с целью заставить пойти на какие-то уступки. Если чуть-чуть дадут слабину – требовать уступок еще и еще.

Слабое место русских - в их разумности, в том, что они понимают гибельность для всего человечества мировой ядерной войны. Именно это слабое место и высветил Карибский кризис 1962-го года. В СССР исходят из того, что надо как-то пытаться договориться с тем, кто ведет себя подобно невменяемому и может натворить непоправимых дел.

«Вот и отлично. Мы и поведем себя, словно невменяемые, которые мировую войну за ужас не считают, шантажируя их военным конфликтом с гарантированным взаимоуничтожением. Начнем выбивать из них уступки, сначала небольшие, потом все значительнее. Пока в их системе власти по этой причине не наступит внутренний разлом. После этого СССР стремительно посыплется. Ведь так стало с Чехословакией, после того, как Бенеш дрогнул и отдал Германии Судетскую область. И не придется нам ждать 1991-го года».

«Наступивший февраль 1979-го года должен стать решающим месяцем. Советский Союз получит несколько ударов, разных по значимости, но согласованных во времени. СССР будет обвинен в тройном использовании химического оружия.

Сначала – на территории Ирана, что позволит нам привести к власти генерала Баджари при номинальном сохранении шахской монархии. Сразу после этого генерал подавит беспорядки, и произойдет завершение строительства наших баз в Тебризе и Мешхеде, откуда до СССР рукой подать.

А затем снова выплывет тема советского химоружия. Отравление в самолете советского диссидента-эмигранта Матвея Митченкова. Ну и главное: удар авиабомбой, начиненной БОВ «Ви-8», по турецкому корвету «Карабекир» во время скромных американо-турецких военных учений в Черном море не так уж далеко от берегов советского Крыма».

«Что мы имеем по результату? Изоляция СССР, обоснование для прекращения так называемой «разрядки международной напряженности». Руки у нас будут развязаны. В Тебризе и Мешхеде размещаем сначала стратегическую авиацию, затем баллистические ракеты среднего радиуса действия. И начинаем жестко давить, пока хоть чуть-чуть не прогнутся. Да и экономическое давление на русских получает стопроцентное обоснование. Когда-то в Российской империи временная нехватка хлеба в Петрограде привела к Февральской революции. Если же во ввозящий зерно СССР поставки остановятся, нехватка хлеба станет в нем постоянным явлением».

Использовав свое любимое сравнение с шахматной доской, Бжезинский сделал вывод, что при таком алгоритме действий удастся поставить Советскому Союзу медленный, растянутый на несколько лет, но все же окончательный мат.

Глава 14. Убийцы идут по пятам

Убедившись, что ее спаситель покинул опасный коридор, Заладьева быстро осмотрела пол. Гильзу она увидела сразу и сунула себе в карман. После этого Валентина вернулась в гримерную и несколько мгновений оценивала небольшое сквозное отверстие в деревянном каркасе разбитого зеркала.

Достав из сумочки прихваченный с собой бутерброд, Заладьева быстро сделала хлебный мякиш, которым залепила это отверстие. Конечно, в глаза это место все равно бросалось, но оставалось надеяться на то, что никому не придет в голову серьезно поразмыслить над происхождением этой дырки, тем более – заняться поиском застрявшей в стене пули.

Из коридора совсем близко раздались шаркающие шаги. Когда Зотин вошел в гримерную, он при виде рассыпанных на полу осколков зеркала на мгновение потерял дар речи.

- Что-то странное творится в вашем мосфильмовском коллективе, - невозмутимо сказала Валентина. – Устраивают короткие замыкания, обесточивая весь этаж, а в темноте швыряют камнем в затылок. Пара сантиметров левее – и осталась бы мне на память шишка, надеюсь, без сотрясения мозга.

- Это он, - произнес гример изменившимся голосом.

- Кто?

- Муж одной из наших актрис. Он тоже работает здесь. Сумасшедший человек, совсем невменяемый. Свихнулся на почве ревности и ее изводит, даже руки распускает. У нее сзади прическа похожа на вашу, поэтому он мог принять вас за нее.

Зотин откашлялся и уныло спросил:

- Так вы, наверное, теперь будете разбираться со всем этим, раз вас по ошибке едва не травмировали?

- И не подумаю, - мотнула головой Заладьева. – Бытовуха и мелкое хулиганство – не по моей части. Не говоря уже о том, что ими перегружены все наши отделы. Но если он распускает руки, ей надо прийти и написать заявление, предварительно зафиксировав в травмпункте побои. А еще лучше – немедленно развестись. Это надо было сделать уже давно.

- А воняет-то как в коридоре! Он там, наверное, еще и сжег что-то, - простонал гример.

То, что Зотин не смог определить запах пороховых газов, говорило о том, что все четыре года войны он провел далеко от фронта. Валентине, меньше всего желавшей сейчас лишних вопросов, это было очень на руку. О том, что якобы запущенный и разбивший зеркало камень нигде на полу не валяется, он тоже не сообразил подумать.

- После такого сюрприза мне как-то не по себе, - пожаловалась Заладьева. – Нельзя ли попросить, чтобы кто-нибудь из ваших сотрудников вывел меня через запасной выход?

- Конечно, конечно, - заторопился Зотин. – Костюмерша Клава проводит вас прямо до запасного. Вы уж извините нас, что так получилось.

- Ничего страшного, зато потом мне будет о чем вспомнить, - отшутилась Валентина.

Оказавшись за пределами здания «Мосфильма», она с облегчением выдохнула. Почему-то она была уверена, что убийцы не караулят ее у запасного выхода, чтобы выстрелить в нее уже на улице.

Теперь главной задачей было добраться до здания Управления КГБ на Лубянке. Заладьева понимала, что там она будет в большей безопасности, чем в любом другом месте. Стрелять там в нее точно не будут, да и вновь подсовывать какую-то ядовитую пакость вроде того паука – это тоже вряд ли.

Послезавтра она улетает в Иран для встречи с Баджари. Собственно, это единственная причина того, что ее «поселили» в тело жительницы XX века. Ее ожидает длительная пересадка в Белграде, и это намеренно: у нее же югославский дипломатический паспорт на имя сотрудницы МИДа этой страны Евы Иллиясович. Поэтому и прибыть в аэропорт Тегерана ей надлежит именно югославским рейсом.

Как и ожидала Валентина, по пути в Управление никаких происшествий не случилось. Всю дорогу она вновь и вновь осмысливала ситуацию. А еще – подумала о человеке, ставшем ее спасителем. У него благородное лицо, да и поступки под стать. И вот судьба уже второй раз выносила их навстречу друг другу. Почему?

Заладьева вдруг вспомнила одно из наставлений индуса-брамина, когда ее готовили к засылке во враждебный Рим.

- Эфа, во всем мире лишь красивых девушек берегут для замужества, словно выгодный товар, - сказал Калишатха. – К тебе же это не относится. Ты вправе спать с кем хочешь, если кто-то закроет глаза на то, что ты некрасива. Но для любви твое сердце должно быть наглухо закрыто. У тебя в этой жизни иное предначертание. Никакие смятения чувств не должны отвлекать и сбивать тебя с предназначенного для тебя пути.

Теперь, через двадцать веков, это для нее уже не актуально, да и о некрасивости больше говорить не приходится, все как раз наоборот, насчет внешности сейчас многие бы девушки ей позавидовали.

Зайдя в здание Управления КГБ, предъявив охране пропуск и подвергнувшись положенному досмотру, она быстро поднялась во временно выделенный ей до поездки в Иран большой кабинет. Пройдя в помещение и скинув пальто, Валентина еще не успела присесть, как на столе зазвенел телефон. Она схватила трубку:

- Слушаю.

- Товарищ Заладьева, вам звонит муж, - сказала девушка на коммутаторе.

- Соедините.

«Я уже и забыла, что у меня есть муж, который сейчас в командировке. Наверное, он только что оттуда вернулся, как в первой фразе множества анекдотов».

После соединения она услышала незнакомый мужской голос:

- Я хотел бы заехать за тобой после твоей работы.

- В восемнадцать.

- Хорошо.

Диалог оказался предельно коротким и сухим, что для служебного времени вполне естественно. Мужа она, конечно, узнает, ведь его фотографии у нее были, но это в случае, если он выйдет из машины. А если не выйдет? Она ведь даже не знает, какая у него машина.

Но когда в восемнадцать часов Валентина вышла из здания Управления, никого искать ей не пришлось: Виталий подошел к ней сразу. Они обменялись приветствиями, после чего муж провел ее до своих «Жигулей» и распахнул перед ней дверцу:

- Прошу!

Все это выглядело бы вполне обыденно, если бы не одно «но». С первого же мгновения встречи муж смотрел на нее с нескрываемым удивлением.

Виталий завел машину и газанул. Как только автомобиль тронулся, он как-то небрежно спросил:

- Слушай, а ты вообще кто такая?

От неожиданности Валентина чуть не подскочила на месте, но тут же вернула себе невозмутимый вид и в тон ему ответила:

- Если хочешь, могу паспорт показать. Там, кстати, даже про тебя немножко есть.

- Я понимаю, что если ты похожа на нее как две капли воды, то и ее паспорт при тебе. Только вот я не помню, чтобы она рассказывала, что у нее есть сестра-двойняшка.

- А шрам на голове тебе показать, или так поверишь?

- Не утруждайся, - усмехнулся Виталий. – Если тебе по каким-то причинам поручено изображать из себя ее, то сработать что-либо подобное было бы для вашей Конторы – как стакан воды выпить. Наверное, нашлись и какие-то хитрые способы и голос сделать таким же, как у нее.

- А с чего ты вдруг пришел к выводу, что я – не я? – поинтересовалась Заладьева.

- Полное внешнее совпадение – это еще не все. Есть еще жестикуляция, интонация, мимика, походка, взгляд. Все это у тебя и у нее очень сильно разнится.

- Хорошо, предположим, что я не она, - принялась рассуждать Валентина. – Но тогда, по всем законам жанра, ты сейчас должен хватать меня за ворот, трясти и брызгать в лицо слюной с истошным криком: «Что вы с ней сделали?!» А ты спокоен, как танк. Почему?

- Потому что, если бы ты была на моем месте, ты тоже была бы спокойной, как танк. Меня совершенно не волнует, что вы с ней сделали, - без эмоций ответил Виталий. – Раз тебе зачем-то поручили играть ее роль – ну и играй. Только мне не совсем ясно – зачем.

- Неожиданное сообщение. Любовная лодка разбилась о быт?

- Не о быт, а о горькую правду, которая стала мне известна с сильным запозданием. Вообще-то, ты меня тоже удивляешь. Моя бывшая жена работала в вашей вездесущей организации не один месяц, а ты про нее ничего не знаешь.

- Мне послышалось, или действительно прозвучало слово «бывшая»?

- Тебе не послышалось.

Валентина достала свой паспорт, раскрыла и уже не первый раз взглянула на страницу «семейное положение».

- Штамп о браке стоит, а о разводе – нет.

- Она тогда работала в МИДе, и развод серпом проехался бы по ее карьере. Поэтому она упросила меня прийти на расторжение брака одному, а сама написала заявление, что по причине срочной командировки просит расторгнуть брак в ее отсутствие. Такое допускается. Типа, потом придет. Но, разумеется, не пришла. Таким образом, хоть мы и разведены, но по паспорту она якобы замужем.

- Тогда я не понимаю, в чем цель сегодняшней встречи. Ты ведь зачем-то позвонил ей, то есть – мне.

- Мне сообщили о ее психическом выздоровлении, но я был не в курсе, что ее подменили тобой, - буркнул бывший муж. – Мы еще не разделили до конца все имущество. Хотел с ней еще один вопрос утрясти.

- Поскольку я теперь вместо нее, можешь оставить себе все, что сочтешь нужным, - усмехнулась Заладьева.

- Понял, это из серии «не свое не жалко», - с легкой иронией заметил собеседник.

Машина в это время проезжала мимо огромного заснеженного парка, явно безлюдного из-за отсутствия вечернего освещения и не особо подходящей для прогулок погоды: дул пронизывающий февральский ветер.

- Отвязался наконец-то, - проговорил Виталий.

- Кто?

- Замызганный «москвичонок», который за мной тащился от самой Лубянки. Это твои бдительные коллеги к тебе охрану приставили?

- Когда ты на Лубянку ехал или меня ждал, то из машины хоть ненадолго выходил? – встревожено спросила Валентина.

- Выходил в «Союзпечати» газету купить. А что?

- Поворачивай в парк! Без всякой дороги! Тормози там, где точно нет людей, и выскакиваем! – почти выкрикнула Заладьева.

- Ты что, на сковородку села? – с удивлением спросил бывший муж.

- Придурок, нас сейчас рванет, понял?!

К счастью, повторять это ей не пришлось. Лицо Виталия мгновенно изменилось, утратив деланно безразличное выражение. Он резко вырулил вправо.

Машина буквально влетела в парк и промчалась несколько десятков метров по пустынной заснеженной аллее. После этого Виталий снова вырулил вправо и в тот момент, когда автомобиль оказался на небольшой поляне, окруженной редкими соснами, он ударил по тормозам.

Дальше события разворачивались не менее стремительно. Выскочив из машины, Заладьева бросилась в сторону, бывший муж – за ней. Когда они добежали до ближайшего дерева, он довольно бесцеремонно толкнул ее на землю, почти швырнул. Валентина упала лицом в снег, каким-то чудом не разбив нос, а Виталий – сверху на нее.

И в следующее же мгновение Заладьева чуть не оглохла – такой грохот ударил по ее барабанным перепонкам. До тела добежала какая-то горячая волна, голова закружилась, и она чуть не потеряла сознание. Участок парка, где они находились, вдруг оказался освещен, но это освещение было совсем иным, чем то, которое давали уличные фонари.

Ее следующей мыслью стал страх за Виталия. Ведь закрыв ее собой, он сам мог стать уязвимым для осколков взорвавшейся мины. Но судя по тому, как бодро он вскочил и помог ей подняться, он тоже остался целым и невредимым.

- Что-то за сегодняшний день мужчины уже дважды совершают ради меня подвиги, - сказала Валентина, прокашлявшись и отряхнувшись от снега. – С чего бы это? Вроде, до Восьмого марта мне еще месяц с лишним, а до дня рождения вообще семь.

- Ты хоть представляешь, во сколько она мне обошлась? – страдальческим голосом простонал Виталий, с тоской глядя на горящий остов того, что еще только что было его машиной.

- Догадываюсь, что дороже, чем твоя жизнь. Сам-то себе ты обошелся бесплатно.

- И дернул же меня черт с тобой встретиться!

- Черт дернул тебя жениться на твоей бывшей. Уж мог бы догадаться, что сейчас ухлопать желают ее, думая, что я – это она. Похоже, за ней тянется дымный шлейф приключений. Извини, но я тут ни при чем.

- И что теперь? Ждать милицию? – спросил Виталий.

- Наоборот, уматывать отсюда до ее приезда. Выходить побыстрее из парка и хватать такси, - мгновенно решила Заладьева.

Не оглядываясь, они быстро пошли в сторону выхода из парка.

- А что дальше? – продолжал недоумевать бывший муж, роняя фразы на ходу.

- Надо спрятать тебя куда-нибудь в мышиную норку. Иначе тебя… Сам понимаешь.

- Но за что меня-то?!

- Кому-то не нравится, что твоя экс-жена знала что-то лишнее. Но для них я – это она. А вдруг я и тебе что-то успела нашептать?

- Они – это кто?

- Судя по размаху мероприятия, кто-то из моих соседей по внушительному зданию на Лубянской площади.

Молодой человек и девушка встали у края тротуара, вглядываясь в редкий поток транспорта и выискивая в нем заветный зеленый огонек.

- У нас есть еще пара часов, - вслух рассуждала Валентина. – Это пока они не выяснили, что во взорванной машине не было людей. За это время мы отъедем подальше отсюда, и ты определишься со своим будущим убежищем.

- А чего определяться-то? – пожал плечами Виталий. – Либо у девушки, с которой я живу, либо у Сашки, моего друга.

- Москва отпадает. Твои контакты здесь легко определяемы, и ты только навлечешь беду на кого-то из близких тебе людей.

- А в других городах у меня вообще были только эпизодические знакомые. Я и адресов с телефонами-то не знаю.

Заладьева на мгновение задумалась.

- Зато я могу попробовать обратиться кое к кому… в Питере. Хорошо, что как раз сегодня сообразила позвонить из междугороднего автомата и узнать через справочную адрес по имени и фамилии. Будто знала, что понадобится.

- И куда мы теперь? На вокзал? В аэропорт? – с нетерпением поинтересовался Виталий.

- Ни в коем случае. Только на машине. У тебя есть кто-то, кто тебе одолжит свою?

- Есть. Сашка. Я у него уже брал, даже доверенность есть. Только вот паспорт я именно сегодня забыл дома.

- Хреново, - констатировала Валентина. – Если в пути милиции что-то в нас такое не понравится, а ты без паспорта, то это засветка.

Несколько мгновений Виталий размышлял.

- Я живу не так уж далеко отсюда. Если, как ты говоришь, у нас еще есть время, пока они не прочухали, что мы живы, то успеем зайти ко мне за паспортом. А Сашке я потом позвоню из автомата.

И вдруг он отчаянно замахал рукой: мимо неспешно проплывало такси с зеленым огоньком, которое, к счастью, соизволило остановиться.

Минут через десять они были уже у дома, в котором сейчас жил бывший муж Валентины.

Открыв ключом дверь и забежав в квартиру, Виталий кинулся к секретеру, выдвинул ящик и принялся рыться в документах. В это время Заладьева встала сбоку от окна и осторожно выглянула на улицу, не поднимая тюлевой занавески.

- Посмотри, - вдруг тихо сказала она. – Это не тот самый «Москвич» только что подъехал?

Выглянул и Виталий.

- Тот, - мрачно подтвердил он.

- Выход на крышу с лестницы открыт? – быстро спросила Валентина.

- Вот уж не знаю. Сейчас увидим.

Покинув квартиру, молодой человек и девушка быстро взбежали по лестнице на самый верх.

Похоже, в этот день вытянутый лотерейный билет оказался счастливым. Выход на крышу был не на замке.

Виталий вылез наверх первым и помог своей спутнице выйти следом. После этого они осторожно подошли к краю крыши и глянули вниз.

- Стоит на месте. Похоже, они машину и не покидали. Ждут, когда мы выйдем. Но у тебя в доме все парадные выходят на одну сторону. Получается, нам надо ждать, когда они утратят терпение и пойдут в дом, после чего выскакивать на улицу через другую парадную.

- Мне не нравится этот план, - тут же отреагировал Виталий.

- Тогда спускайся вниз и выруби их двумя ударами карате. А я пока на крыше позагораю под вечерним февральским небом.

- У меня просто есть идея получше. На обратной стороне дома есть наружная пожарная лестница. Правда, она не доходит до низа, чтобы малолетки по ней не лазали.

- В сторону такие мелочи! Побежали!

Пожарная лестница с обратной стороны дома действительно была. Но спускаться по ней с такой высоты в темноте – занятие не для слабонервных.

- Я первый, ты следом, - скомандовал Виталий. – Внизу спрыгну и приму тебя. Только смотри не вниз, а перед собой. Иначе голова закружится – и аллес!

- Я с шестой палубы римской гексеры в море прыгала.

- Вода – другое дело. Какая еще, на хрен, гексера? Все, я полез, а ты – по моему сигналу.

Спуск доставил обоим некоторое количество не самых приятных минут. Но все когда-нибудь заканчивается. Когда Виталий встал на последнюю ступеньку, он крепче вцепился в лестницу руками, сбросил ноги вниз, спустился до этой последней ступеньки на руках, а потом отпустил ее, постаравшись как-то сгруппироваться для падения пусть не с очень большой высоты.

Приземлился он удачно, потому что спускавшаяся вслед за ним Заладьева тут же услышала его приглушенный голос:

- Все в порядке.

Теперь наступила ее очередь прыгать. Виталий поймал ее на лету, но не сумел при этом удержаться на ногах, и они оба упали на асфальт.

К счастью, ушибы оказались незначительными. Но отпускать девушку и вставать на ноги Виталий не спешил.

- Хватит меня тискать, - сказала, наконец, Валентина. – Иначе я подумаю, что ты маньяк.

Вскочив, молодой человек подал ей руку и помог подняться с асфальта.

- Побежали отсюда! А ребятам на «Москвиче» - оревуар!

Больше приключений не последовало. Когда они покинули опасный квартал, Виталий зашел в телефонную будку, с кем-то поговорил, а затем довольным голосом сказал своей спутнице:

- Сейчас Сашка подгонит сюда машину. И рванем прямиком в Питер.

- Скажи ему, чтобы за нее не накручивал себе нервы. Когда завершим вопрос твоего будущего бомбоубежища, я на ней же и приеду обратно в Москву.

- А разве ты не будешь прятаться вместе со мной?

- Приглуши-ка свои сексуальные фантазии. Насчет своей безопасности я уже определилась. Вернувшись в Москву, я, естественно, не сунусь в свою квартиру, а поеду прямо в Управление. Там в меня стрелять не решатся. А послезавтра я улетаю в очень далекую командировку, где, возможно, у меня будут проблемы уже с другими людьми, но эти там меня точно не достанут.

- Есть еще путь от Лубянки до аэропорта.

- Я уже придумала, какие принять меры, чтобы он не доставил мне огорчений.

- Хорошо, а мне-то до каких пор прятаться? Вечно? – недовольно спросил Виталий. – Хорошо, сейчас-то у меня только начался отпуск. А потом?

- С отпуском в феврале ты прямо как поручик Ржевский – насчет теплого пива и всего остального. А если серьезно, то до моего возвращения из командировки тебе нельзя подавать признаков жизни. Я не знаю, сколько она у меня продлится. Может – дни. Может – недели. Но уж точно не месяцы. После возвращения я сумею сразу разрулить ситуацию.

- Ладно, считай, что временно успокоила мои ошпаренные нервы. А то мне всю ночь машину вести.

- Половину ночи. Мы будем за рулем по очереди, а второй в это время будет спать.

- Фигушки! Спать будешь только ты.

- Виталик, я уже оценила твой героизм, так что можешь притормозить коней. Сонный водитель – убийца и самоубийца.

Сашка появился довольно скоро. Он остановил свой автомобиль метрах в двадцати от них, мигнул фарами, но из машины не вышел, пока Виталий не подошел. Они обменялись несколькими короткими фразами, после чего Сашка уступил другу место в кабине и быстро зашагал прочь.

Заладьева села в машину рядом с бывшим мужем и захлопнула дверцу. Автомобиль начал отъезжать.

- У меня неожиданный вопрос не по теме, - нарушил молчание Виталий. – Ты что обо мне можешь сказать?

- Ты, Виталя, парень отличный, но немного пижонистый. Зачем надо было валяться на асфальте со мной в обнимку, когда требовалось быстро утекать? Это как прикуривать от бикфордова шнура.

- А если я хотел за тобой приударить?

- У тебя что, давно бабы не было?

- Представь себе!

- А девушка, с которой ты живешь? Ты замуровал ее в бетоне?

- Она уехала на несколько месяцев.

- Класс! – восхитилась Валентина. – И ты в ее отсутствие следуешь великой мужской инструкции. Не имей сто друзей, а…

- В моем случае инженера-технолога это звучало бы «имей сто чертежей», - рассмеялся Виталий. – Я уже месяц живу монахом и отшельником.

- Знаешь, монах-отшельник, ты, конечно, личность яркая и своеобразная, и двадцать веков назад я бы, возможно, подписалась на легкий флирт, но сейчас, извини, мое сердце занято.

- Насчет двадцати веков я юмор не уловил, но почему-то не сомневаюсь, что твой счастливый избранник – тоже из вашей Конторы.

- А вот и нет! Я не знаю, откуда он, и видела его всего два раза. Сначала в одном доме казенном, потом в другом. И в обоих случаях у него была разная внешность.

- У тебя не жизнь, а многосерийное приключенческое кино, - удивился Виталий. – Кстати, у меня еще вопросики назрели. Например, как тебя хоть зовут-то по-настоящему?

- Я тоже Валя, как и твоя бывшая жена.

- Насчет вашей внешней одинаковости у меня две версии. Первую я тебе уже озвучил – с сестрами-близняшками, этакий сюжет «Железной маски». Вторая – каприз природы, которая иногда создает двух неотличимых внешне людей, как у Диккенса в «Повести о двух городах».

- Есть еще третья версия, - заметила Заладьева.

- Какая?

- Мистика.

- Тогда я от страха замолкаю. Точнее, не совсем. Чисто любопытства ради: где ж все-таки моя бывшая, и зачем тебя заставили играть ее роль? Да еще так усердно, что под тобой взрываются машины, а на пятки наступают какие-то злые бармалеи. А она-то хоть жива?

- В физическом смысле жива, - задумчиво проговорила Валентина. - Но вот для меня она отныне насовсем недоступна. Извини, что нагнетаю интригу. Придет время, и я открою тебе все карты.

Виталий в течение некоторого времени молчал, пытаясь хоть как-то осмыслить услышанное. А затем он все же не удержался от нового вопроса:

- А что такое происходит, что одни сотрудники КГБ начали устраивать охоту на своих коллег почище любого сафари? Может, в стране уже началась борьба за власть? Так вроде бы Леонид Ильич еще в добром здравии. В школе на переменах даже частушку поют. Мчится Брежнев на ракете в металлических штанах, следом весть по всей планете, то, что Брежнев космонавт.

- Стишок прикольный, но в дальнюю галактику могут отправить как раз нас с тобой. А подковерные игры имели место даже тогда, когда человечество выкапывало и ело земляных червей.

- И как ты собираешься избежать полета туда, куда не следует?

- Вычислить источник опасности и принять контрмеры, - спокойно сказала Валентина.

- Красиво звучит, - похвалил Виталий. – Только каким образом?

Машина уже выезжала за пределы Москвы. Позади остались последние многоэтажки самого северного спального района по Ленинградскому шоссе, в которых осталось совсем немного освещенных окон: ночь вступала в свои права.

- Для начала, давай начнем расследование, - предложила Заладьева. – Будем считать, что я – мисс Марпл, а ты – Эркюль Пуаро. Ключ к разгадке интриги – личность и поступки твоей бывшей жены. И чем более подробно ты поделишься со мной информацией…

- Я понял, - прервал ее Виталий. – Рассказывать в хронологическом порядке?

- Желательно.

- На момент нашего знакомства она, хоть и москвичка, училась в Ленинградском…

- Биографические справки можешь опустить. Я в курсе. Вот вы поженились. Что потом пошло не так?

- Она стремительно делала карьеру и требовала того же от меня. Но у инженера-технолога так быстро такое не происходит, счет может идти на десятки лет. Но ей это было не объяснить. Дальше - все хуже и хуже. Дескать, я не мужик, а ничтожество. Такое было ощущение, что ей нравилось смешивать меня с грязью.

- А может, это нравилось тебе? – насмешливо спросила Заладьева. – Не могу постичь природу подкаблучников. Стервозная баба вытирала об тебя ноги, а ты включил мазохиста. Тьфу!

- А что я, по-твоему, должен был сделать?

- Развестись после первой же ее выходки.

- Рассудком я понимал, что надо. Но было то, что не давало это сделать.

- А хочешь, я тебе скажу, что именно? – сказала Валентина. – Постельные страсти в духе «Собаки на сене». Вечером она фланировала перед тобой в одном нижнем белье, возбуждая тебя до предела, но в самый последний момент говорила, что близости не будет, она не в духе. А когда ты после такого холодного душа валился в полном миноре на супружеское ложе, чтобы уныло отвернуть башку к стене, она вдруг набрасывалась на тебя, словно пантера на пойманного олененка. Иногда. А иногда – нет. Так и поддерживалась интрига с полной непредсказуемостью.

- Откуда ты все знаешь?! – поразился Виталий. – Ты свечку, что ли, держала? Или из космоса наблюдала?

- Просто читала одного зарубежного автора в английском оригинале. У всех стерв примерно одинаковый набор методов для удержания на коротком поводке чайников вроде тебя. «Перепад адреналиновых высот». Вообще, все это – дешевка и суррогат для заполнения вакуума, когда духовной близости нет и в намеке. Насчет чайника – это не обиды ради, а просто констатация факта.

- Как классно у тебя все по полочкам разложено, профессорша ты наша! – вдруг разозлился Виталий. – Мир черно-белый, моя экс-жена – последняя стерва, а ты прекрасная романтическая героиня, которая борется со злом. Как в книжке, все просто даже для первоклассника!

- А что не так?

- Все не так. Мир, если хочешь знать, не черно-белый, а раскрашен в полутона.

- Ну, эта дискуссия такая же древняя и вечная, как сам мир, - рассмеялась Заладьева. – Но мы отвлеклись. Развод-то пришел откуда?

- От тайного верблюда. В какой-то момент я отчетливо понял, что в ее жизни есть другой человек. Тому было много косвенных подтверждений. Угадай главное из них.

- Ее стремительная карьера.

- Именно. Как это так: выпускница непрофильного вуза, не имеющая блата, вдруг оказывается в МИДе? А потом еще и в Управлении КГБ! Но существует аксиома: когда такое происходит с молодой красивой женщиной, то за этим стоит мужчина. Причем, имеющий силу и влияние в этом мире. Потом я научился даже на уровне подсознания определять те дни, когда она бывала у него.

- Ну что ж, информации у меня стало побольше, чем ранее, - начала вслух рассуждать Валентина. – Что мы имеем в сухом остатке? Ее продвигал и всюду стоял за ней некий «Мистер Неизвестность». Очень высокопоставленная фигура. Но тут командировка и очень странная автокатастрофа при возвращении. Странная она тем, что попал в нее не кто-то другой, а именно она. Аварий много, но с тяжелыми исходами – мало, а ведь тут таксист погиб, значит, и она не должна была бы уцелеть.

- Слушай, а что мы паримся с этими расследованиями и играми в убегалки-догонялки? – вдруг проговорил Виталий. – При любых вариантах мы скоро все окажемся на том свете. Говорят, ядерная война надвигается, хоть по телевизору и в газетах об этом и молчат.

- Надвигается, - не стала спорить Заладьева. – Но возможны иные исходы. Когда-то Столетняя война для Франции стала расплатой за прежние преступления ее королей. Ближе к концу войны страна, опустошаемая внешним врагом, обезлюдела. Нация могла просто исчезнуть с лица земли. Но Бог того не допустил и послал Франции Жанну Д’Арк, которая взошла на костер, став для страны искупительной жертвой, после чего народ воспрял, а колесо истории крутанулось в сторону от последней роковой черты.

- Красиво ты излагаешь. Только вот мне не верится, что здесь у нас когда-нибудь придет своя российская Жанна Д′Арк.

- Есть хорошая поговорка: «Еще не вечер». А если уже пришла?

- Уже не вечер, - поправил ее Виталий. – Потому что уже ночь. Тебе поспать надо. Я сейчас машину остановлю, ты назад пересядешь и попробуешь там уснуть.

Валентина не ответила. Скосив на нее глаза, бывший муж увидел, что она уже спит, слегка отклонив голову вперед и вбок.

«Это ты, что ли, Жанна Д′Арк?» - усмехнулся он про себя и, вглядевшись в редкие огоньки попутных и встречных машин, которых стало уже совсем мало, начал постепенно увеличивать скорость, насколько это было возможно на Московско-Ленинградской трассе.

Глава 15. Загадка кровавой надписи

Летом 1928-го года, не дожидаясь, пока в Моздок придет летняя изнуряющая жара, мать отвезла двенадцатилетнего Юру к родне в Брянскую область – в деревню со смешным названием Утиновка.

Настроение у мальчика начало подниматься уже в пути. Сама поездка в поезде – это уже приятное приключение. То лежишь на полке, то сидишь, грызя черные сухари, прихлебывая чай и разглядывая сменяющуюся за окном панораму. Особенно интересно поглядывать в окно вечером, когда мимо проносятся огоньки деревень, а еще выходить на стоянках, которые бывают долгими, хотя состав и так останавливается, считай, у каждого столба, даже на небольших станциях.

Но путь подошел к концу, от железной дороги до Утиновки подвезли на грузовике хорошие люди. Теперь – здравствуй привольный деревенский отдых, насыщенный ароматным запахом трав, солнцем и буйством зелени! Мать передала Юру родне и уехала. А у него с первого дня появились новые приятели – деревенские мальчишки, которые сразу приняли его в свою компанию в качестве равноправного участника мальчишеских игр и шалостей. А еще одним приятелем сделался соседский черный козел, которого Юра, знавший некоторые французские слова, нарек необычным именем – Нуар-Кози. Правда, остальные сельчане нового имени не приняли и продолжали звать козла просто Бляшкой из-за его непомерной голосистости: этому весельчаку всегда было за счастье поблеять.

Жизнь в деревне текла довольно тихо. Коллективизация сюда еще не пришла. Классовые различия были, но классовой борьбы не наблюдалось: отношения между сельчанами с разным достатком оставались ровными и мирными. Большинство здесь составляли «середняки», к которым относился и дядя Юры, было несколько бедняцких семей и несколько зажиточных, которых, впрочем, «кулаками» никто вслух не называл. До 1928-го года казалось, что Советская власть в отношении них еще не определилась. В середине 20-х в верхах имели место жаркие дискуссии. Троцкий, тогда еще не низвергнутый и не высланный, поблескивая пенсне, метал в кулаков громы и молнии, его оппонент Бухарин с цифрами в руках доказывал, что после голодных военных и послевоенных лет и с момента раскачки НЭПа именно кулаки сумели завалить рынок дешевым зерном. Главный же арбитр – Сталин – загадочно молчал, попыхивая трубкой и прищуривая свои желтоватые «тигриные» глаза.

В этой же деревне только двое были непримиримыми врагами: «середняк» Иннокентий Мальцев и председатель сельсовета Тимофей Архипов. Но не политика была тому причиной: в Гражданскую оба воевали за красных. Исток их многолетней взаимной ненависти крылся в известном французском афоризме – «Cherchez la femme». Ищите женщину…

Татьяна в молодости считалась первой красавицей деревни, да и сейчас могла заткнуть за пояс всех молодух. Многие парни когда-то добивались ее благосклонности, но в финал вышли только двое: Мальцев и Архипов. Татьяна некоторое время присматривалась к обоим, а затем начала отдавать предпочтение Мальцеву. Вся деревня уже гадала, когда будет свадьба. И вдруг…

Что произошло между участниками этого треугольника – никто не знал. Но вдруг Татьяна не просто стала избегать Мальцева – она от него шарахалась. А вскоре все узнали, что она выходит замуж за Архипова.

После свадьбы грянула Первая мировая, которой было суждено перерасти в Гражданскую. Мальцев и Архипов были мобилизованы в царскую армию, а вернулись с войны уже из Красной. Второго ждала жена, а первого не ждал никто. Пробыв в деревне всего несколько дней, Мальцев наскоро собрался и переехал в город. Как там обитал, что делал, кем работал – никто в Утиновке не знал. Но недавно он неожиданно вернулся, чтобы снова жить в селе.

С той давней истории с соперничеством прошло четырнадцать лет. Но при случайной встрече Иннокентий Мальцев и Татьяна Архипова молча обходили друг друга стороной. А с Тимофеем Архиповым он еще и обменивался тяжелыми испепеляющими взглядами. И все сельчане видели: старая ненависть никуда не ушла.

Разное отношение к обоим было и у двенадцатилетнего Юры. Тимофей Архипов был ему неприятен. Казалось, председатель сельсовета постоянно прятал на лице какую-то недобрую ухмылку, да и разговаривал он как-то нехорошо, неприязненно. И Юра слышал разговор взрослых, сетовавших на его поганый характер.

Иное дело – Мальцев. Человек добродушный, довольно общительный, гостеприимный. Ведь он и Юру пару раз пригласил к себе чаю выпить и баранками вкусными-превкусными угостил. И еще он собеседником был интересным, он ведь отчасти образованный, жил в городе, там успел множество книг прочитать. Разговаривать с ним – одно удовольствие.

- Юра, а как фамилия твоя? – спросил как-то Иннокентий Фомич.

- Андропов.

- Андропов? – переспросил Мальцев. – Ну да, ты же из Моздока как раз. У тебя точно осетинские корни есть.

- Не знаю, может быть, - пожал плечами мальчик.

Впрочем, прекрасно относились к Юре и остальные сельчане. Только вот Архипову он старался лишний раз на глаза не попадаться. Даже здороваться ему не хотелось с этим злыднем.

Однажды мальчик проснулся в середине ночи с ощущением какой-то непонятной ломоты в пояснице, которая упорно не хотела проходить, хотя и сильной ее было не назвать. Скорее, она была раздражающей и вызывающей некоторое беспокойство: ведь раньше такого с ним никогда не бывало.

А за окном деревенские собаки вдруг начали заливаться отчаянным лаем, который сливался в яростный хор. Ничего удивительного в этом не было: частенько кто-то из местных пьянчуг, людей пропащих, начинал ночью колобродить по селу, на что псы реагировали сразу и сообща. А у Юриного дяди по матери сейчас собаки не было, старый пес издох, а новым обзавестись не успели, щенята в деревне пока не народились.

Почему-то Юре вдруг захотелось встать и походить по крошечной комнатке, в которой его поселили. Он спустил ноги на пол и вскочил с кровати. Взгляд его почему-то скользнул в сторону окна, и он увидел…

За все предыдущие двенадцать лет жизни он ни разу не сталкивался с чем-либо, что могло вызвать у него страх. Но сейчас он почувствовал, что волосы у него на голове словно встали дыбом, внезапный холод сковал тело, по коже забегали мурашки.

С улицы, приблизив морду к окну, на него смотрел волк. Смотрел пристально, словно гипнотизируя его взглядом.

Юра мгновенно осознал, что тонкое оконное стекло – не преграда для хищника. Волку ничего не стоит мгновенно в прыжке выбить его своим тяжелым телом и оказаться в комнате. Первым желанием мальчика было закричать, позвать на помощь дядю и, распахнув дверь, стремглав выскочить из комнаты. Но какое-то особое чувство просто кричало ему, что если он это сделает, то волк точно прыгнет.

Поэтому Юра застыл на месте. Сердце его бешено колотилось. «Только бы не прыгнул!»

Неожиданно волк убрал от окна морду и исчез из виду. Юра осторожно подошел поближе. Потом, набравшись решимости, глянул в окно.

Никого. Это означало, что волк убрался прочь. Мальчик перевел дух: грозная опасность обошла его стороной. Но заснуть потом он уже, понятно, не смог, даже когда через какое-то время собачий концерт прекратился, что указывало на уход волка из деревни. Теперь предстояло решить: рассказывать дяде или еще кому-нибудь? Или нет?

Нельзя! Дядя и тетя всполошатся и Юру быстренько отправят домой в Моздок, в изнуряющую жару и скуку. И останется ему потом со вздохом вспоминать деревенское приволье. Нет, никому он ничего не расскажет. Никому!

На следующий день о визите хищника знала уже вся деревня. Волк задрал черного козла, который получил от Юры французское имя Нуар-Кози. На сельском сходе решено было всем мужикам, имеющим ружья, подготовиться к облаве. Как только ночью собаки заголосят, народ выйдет из своих домов с ружьями, и тогда ночному налетчику мало не покажется.

Но волк всех перехитрил. Когда следующей ночью собаки подняли лай, а мужики выбежали на улицу, в деревне его не оказалось. Ясно, что он подошел из леса как можно ближе к селу, встал на опушке, дождался собачьего концерта и после этого спокойно убежал обратно в лес.

На следующую ночь повторилось то же самое. А потом – снова. Замысел волка был понятен: приучить сельчан к тому, что каждую ночь им приходится вскакивать с кровати, а результат – ноль. Когда-то они перестанут это делать, и тогда он снова придет в деревню.

Так и получилось. Три ночи подряд мужики поднимались и выходили после тревожного собачьего лая, а потом махнули рукой. В деревне при тамошней работе от зари до зари каждый час сна – на вес золота.

Прошло пять дней. И наступила ночь, когда Юра вновь проснулся от ноющей боли в пояснице, а за окном снова заливались лаем собаки.

«А вдруг?!» - внезапная мысль заставила его похолодеть от ужаса.

Только не смотреть в сторону окна! Не смотреть! Тогда все будет хорошо.

Но произошло то, что описывал Гоголь в своем «Вие» и звучало так: «Не вытерпел он и глянул».

За окном был волк. И все повторилось вновь: своим жестким немигающим взглядом зверь держал мальчика застывшим на месте, не давая ему и шелохнуться. Пару раз Юра отворачивался в надежде на то, что когда он повернется к окну, хищника там уже не будет. Но это не помогало: волк никуда не уходил и продолжал на него смотреть.

Но и второй кошмар потом все же завершился в духе первого. Волк не прыгнул, не выбил стекло и не растерзал Юру. А потом так же исчез.

А в деревне на следующий день считали потери. Волк убил одну из собак и двух кур, а еще в одном из зажиточных хозяйств пытался проникнуть в стойло, чтобы задрать жеребенка, но не сумел.

Мальчик же теперь понимал, что зверь придет к нему снова, и следующий визит, возможно, станет для Юры последним. Теперь ему обязательно следовало поговорить с кем-то из взрослых, но так, чтобы это не дошло до дяди и тети.

С кем? Ну, конечно же, с Мальцевым!

Взяв с Иннокентия Фомича честное слово не распространять информацию дальше, Юра выложил ему всю правду.

Мальцев сразу помрачнел.

- Плохо, Юра, - сказал он. – Очень плохо. Волк присматривается к тебе как к своей будущей добыче. Понятно, что он тебя ею избрал. Боюсь, что в третий раз…

Он не договорил, но было ясно, что имел в виду.

- А я слышал, что волки летом на людей почти не нападают, - вдруг вспомнил мальчик. – И это в лесу, а уж здесь, в деревне вообще полно народу.

- Если среди людей много сумасшедших, почему ты думаешь, что такого не бывает и с волками?

- Что же мне делать? – растерянно спросил Юра.

- Уехать отсюда немедленно, - отрезал Мальцев. – Рассказать все дяде. Тебя сразу отправят домой, а потом ты будешь вспоминать об этом все реже, когда-нибудь и вовсе забудешь.

- А волк?

- Ну, не знаю. Может, наметит себе другого мальчика или девочку. Но тебе-то какая разница? Ведь тебя здесь уже не будет.

Собеседник Иннокентия Фомича чуть не задохнулся от возмущения. Это что же получается?! Он, Юра Андропов, которого недавно приняли в пионеры, по трусости подставит волку кого-то из своих товарищей, таких же ребят, как он? Да в жизни такого не будет! Не испугается он этого буржуазного недобитка! Именно так Юра думал о волках, они же - мрачное наследие дореволюционного прошлого, а Советской власти следовало бы их совсем отменить. Никуда он не уедет, а должен подумать о том, как ему победить волка. Чтобы тот больше не нес угрозы детям и убытков сельчанам. А Мальцев пусть поможет ему советом.

Так он Иннокентию Фомичу и сказал.

- Ты это серьезно? – с изумлением спросил Мальцев.

- Серьезнее некуда.

- Жаль, дал я тебе слово ничего твоему дяде не говорить, - сокрушенно произнес Иннокентий Фомич. – Я еще потом попытаюсь тебя переубедить. А пока дам книжку.

Он порылся в своих книгах и достал одну. Это было дореволюционное издание «Рассказов о животных» канадского писателя Сетона-Томпсона. Мальцев выделил обложкой последний рассказ: «Мальчик и рысь».

Дома Юра сразу бросился ее читать.

Ситуация там была в чем-то похожей, а в чем-то – нет. На отрезанной от внешнего мира зимовке остался лишь мальчик с двумя больными сестрами. Туда повадилась проникать рысь. На людей она не решалась нападать, но была вполне способна уморить их голодом, утаскивая кур одну за другой. Но мальчик все же умудрился убить ее острогой.

Прочитав до конца, Юра испытал прилив раздражения. Рысь-то всего лишь большая кошка, а тут – огромный волк! Юра против него как муравей, что с острогой, что без нее. Никакого путного совета от этого Мальцева не дождешься. Вот уж действительно – «книжный человек», городской до мозга костей. Свихнулся на своих книжках. И даже своей помощи Юре не предложил. Ну его к черту!

Прежде чем обдумать свой следующий шаг, Юра попытался вспомнить все события с того момента, как мать привезла его сюда. Может, он сам совершил что-то такое, что могло привлечь к нему внимание зверя? Нет, не было точно ничего такого.

Но вот…

Юра внезапно вспомнил, что в первые дни пребывания в деревне дядя провел его по всем домам, чтобы познакомить с сельчанами – так уж здесь принято. Все новые для него лица, имена и интерьеры сельских домов перемешались в его памяти, подобно изюминкам в тесте.

Но вот один момент отложился не в сознании, а в подсознании. В каком-то из домов присутствовало что-то странное и неестественное. То, чего не должно было быть. И этот факт зафиксировался в его голове, но деталей память не сохранила.

«Странное и неестественное, чего не должно было быть…»

Но что это было и в каком именно доме – он сейчас вспомнить не мог, хоть и всячески силился это сделать. Не мог – и все. А ведь, возможно, это облегчило бы разгадку странной ситуации и вполне могло быть как-то связано с тем, что пришелец из леса положил глаз именно на него.

Потом мысли Юры приняли иное направление. Он ведь может послужить тем живцом, на которого людям удастся поймать и убить волка. А если пойти к… Архипову?

Ох, как не нравился ему этот человек, до чего был ему неприятен! Но ведь именно он – председатель сельсовета и, кстати, организовывал облаву на волка, хоть и неудачную. Ружье у него лучшее в деревне, трофейный австрийский карабин, оставшийся еще с Гражданской войны.

И Юра отправился в сельсовет, с замиранием сердца ожидая, что Архипов на него наорет, обругает, да еще и высмеет. Но другого выхода-то не было.

В сельсовете председатель был один, сидел за столом и что-то писал.

- Чего тебе? – угрюмо и неприветливо буркнул он, едва подняв на мальчика глаза.

Юра принялся сбивчиво рассказывать. Потом он вдруг с ужасом сообразил, что от Архипова-то он честного слова не рассказывать все дяде точно не получит. Расскажет ведь! Но уже поздно, слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Но председатель сельсовета выслушал его, не перебивая, не заорал на Юру, не высмеял, а лишь достал папиросу и молча закурил. А потом вдруг задал неожиданный вопрос:

- А спина-то у тебя ночью отчего болела?

- Не знаю.

- Почки, наверное. Когда вернешься домой, пусть тебя отец к врачу сводит.

Последовала пауза. Затем Архипов заговорил снова:

- Ежели у тебя что-то в спине болит, это перед тем, как погода в другую сторону сдавать начинает. А волк – он тоже такое чувствует шкурой своей. И идет в деревню как раз тогда. Почему – хрен его знает. Может, голод сильнее становится, а страх уходит. Юрка, а у тебя рогатка есть?

- А то!

- Тогда так сделаем. Как только ночью у тебя спина заноет, вылезай на крышу через чердак с рогаткой. До дома моего камнем дострелишь?

- Конечно.

- Только не в окно, а в стену.

- А вы проснетесь, Тимофей Иванович? – усомнился Юра.

- Еще как проснусь. У меня сон чуткий еще с обеих войн остался. Только пуляй сразу, как собаки голосить начнут.

На том их разговор и закончился.

Несколько дней прошло без происшествий.

Но настала ночь, когда Юра уже в третий раз за все время проснулся от нытья в спине. Он уже знал, предвестником ч е г о было это неприятное ощущение. Значит – пора!

Мальчик вскочил с кровати, выбежал из комнаты и, стараясь ступать на цыпочках, чтобы не разбудить дядю и тетю, поднялся по деревянной лестнице на чердак. Сделал он это виртуозно, лестница так и не скрипнула. С чердака он перебрался на более-менее пологую крышу. Отсюда дом Архипова был виден прекрасно.

Как только собаки начали заливаться лаем, Юра вложил камешек в прихваченную с собой импровизированную пращу и метнул его в сторону дома председателя сельсовета, целясь в стену. Раздавшийся через мгновение шлепок дал понять, что он не промазал.

И уже через несколько минут Юра увидел, как Архипов выходит со своего крыльца, всматриваясь в полумрак, не доходящий до полной темноты благодаря одному единственному на улицу фонарю, и на ходу заряжая свой австрийский карабин.

А вот и волк! С высоты крыши зверь выглядел уже не таким огромным. Он бесшумно крался в сторону дома Юриного дяди.

Мальчик собирался закричать, чтобы привлечь внимание Архипова к ночному разбойнику, но председатель сельсовета уже и сам увидел врага. Он вскинул карабин, прицелился и выстрелил.

Вой, похожий на стон, безошибочно дал понять, что Архипов не промахнулся. Но дальше произошло непредвиденное. Волк не упал, а в несколько прыжков преодолел расстояние до человека, сбил его с ног и нагнулся к шее упавшего, после чего отскочил.

Председатель сельсовета остался неподвижно лежать на земле. Нетрудно было понять, что хищник перегрыз ему горло.

Юра пронзительно закричал. Перед тем, как броситься с крыши на чердак, а оттуда по деревянной лестнице вниз, в дом, он успел заметить, как пошатывающийся раненый волк, переваливаясь на один бок, направился к дому Иннокентия Мальцева, а там – о ужас! – дверь была настежь открыта.

«Теперь он убьет и Мальцева!» - с ужасом думал Юра, выбежав на улицу и продолжая кричать во весь голос.

Из нескольких домов уже выбегали мужики с ружьями. Мальчик бросался к каждому, показывая на открытую дверь дома Иннокетия Фомича, через которую волк уже успел войти в дом.

Сельчане рванулись к этой двери, а Юра – за ними. Освещая себе путь фонарем, они увидели кровавый след на полу прихожей, который тянулся к комнате. У мальчика в этот момент мелькнула надежда, что раненый зверь успел обессилеть и не был способен растерзать Иннокентия Фомича.

Но когда мужики, а вслед за ними и Юра, ворвались в комнату, волка там не было. Кто-то зажег свет.

Возле окна лежал мертвый Мальцев, совершенно голый. Кровавый след тянулся к нему. На теле его не было следов от волчьих зубов или когтей. Кровь шла лишь из раны в боку, куда попала пуля.

Пуля Тимофея Архипова.

Пол возле трупа был усеян клочьями шерсти, кое-где перепачканной кровью. И еще в комнате воняло этой шерстью.

Мужики начали испуганно креститься. А Юра в этот момент вспомнил, где и когда нечто странное и неестественное оставило зарубку на его подсознании. Когда ранним утром дядя водил его знакомить с сельчанами, первый из этих визитов пришелся сюда, в дом Мальцева. И тогда так же здесь воняло шерстью, только вот на полу она не валялась. Дядя ничего не мог чувствовать, он тогда умудрился простыть и подхватить насморк, хоть на дворе и стояло лето. Юра воспринял эту вонь как запах собачины, а странность заключалась в том, что у Иннокентия Фомича собаки не было, как и у Юриного дяди. Только у дяди не было на тот момент, а у Мальцева – никогда. Но эпизод был столь незначительным, что почти мгновенно уплыл из памяти и за пределами подсознания не угнездился. А теперь к Юре пришло понимание и дальнейшего поведения этого персонажа. Ведь тот почувствовал тогда удивление мальчика, явно отразившееся на детском лице, и понятно, что Иннокентий Фомич после этого был кровно заинтересован в том, чтобы чересчур наблюдательный пионер поскорее убрался из села обратно в Моздок.

Все эти мысли промелькнули у него за одно мгновение, а затем его внимание, как и всех остальных, перенеслось на н а д п и с ь.

На стекле эти размытые красные буквы были плохо, но все же различимы. Уже приняв свой естественный облик и умирая от раны, Мальцев успел собственной кровью написать ее кончиком пальца.

ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ. ЭТО И ПРО АД, И ПРО РАЙ. ЧЕРЕЗ ПОЛОВИНУ ВЕКА ТОТ И ДРУГОЙ БУДУТ ИСПЕПЕЛЕНЫ ОГНЕННЫМ ДОЖДЕМ

Докончить надпись ему помешала смерть.

Архипова похоронили на сельском кладбище, а Мальцева мужики унесли в лес подальше от деревни и там зарыли. Жалели, что топкого болота нет в окрестностях: бросить тело в трясину было бы как-то надежней. Новый председатель сельсовета, сменивший Архипова, предлагал каждой из нескольких бедняцких семей, у которых домишки уже дышали на ладан, переселиться в ставшее ничейным жилище. Все отказались. В дальнейшем там сделали сельскую библиотеку.

Особая история была с кровавой надписью на стекле. Ее смыли, но на следующее утро увидели снова: на этом же месте и точно такую же. Тогда стекло просто выбили, а окно заколотили досками, которые изнутри и снаружи покрасили в красный цвет. После этого надпись больше не появлялась.

Через четыре года Юрий Андропов стал комсомольцем, а в последующем и коммунистом. Он всегда считал себя непоколебимым марксистом-ленинцем, а значит – материалистом. Конечно, забыть ту историю он не смог. Но всегда находил истинно марксистское толкование в духе статьи Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Смысл был примерно таков:

«Если какое-то явление кажется нам выходящим за рамки наших представлений о том, как устроен мир, то это всего лишь значит, что наша наука еще не достигла уровня, с которого мы можем его объяснить».

Но вот сейчас, в феврале 1979-го года, Юрий Владимирович не мог отмахнуться от одного факта. От предсмертной надписи Мальцева о «судном дне» через половину века, что странным образом совпадало и с последним высказыванием покойной сербки Златы, которая никогда не ошибалась, и с пророчеством последнего атланта, о котором Андропов тоже знал. И - ситуация с намерением США во что бы то ни стало довести до конца строительство баз в Тебризе и Мешхеде. Да еще фактический переход внешней политики в Штатах в руки Збигнева Бжезинского, злейшего врага не столько СССР, сколько русского народа.

И сейчас эта ситуация медленно, но верно закипает, хоть это и не бросается в глаза далеким от политики людям, то есть – большинству населения Советского Союза. Понятно, что назревает кульминация событий.

Только вот какой она будет?

Глава 16. Снова гостья из прошлого

Совместная жизнь Степана и Насти складывалась на редкость гармонично. Настины родители за несколько лет уже полностью отошли от шока, связанного с Геной, но все же после ее сообщения о новом замужестве их первым вопросом стала тема жилья для молодой пары. Узнав, что новый будущий зять имеет прописку в такой же ленинградской квартире и ни на что иное не претендует, со временем собирается накопить на первый взнос на квартиру в ЖСК, а пока хочет подешевле снять какое-нибудь скромное жилье, они облегченно вздохнули.

«Подешевле снять» Степан сумел странноватое помещение на первом этаже старого петербургского дома. Раньше этот закуток существовал в статусе служебной площади для дворников, затем перешел в разряд «помещения, не пригодного для жилья» и числился «хозяйственным складом», но не использовался по назначению. Проникновению туда бомжей мешали два замка: врезной и мощный навесной. Разыскав коммунальное начальство, в чьем ведении находился заброшенный закуток, Степан умудрился с ним договориться на довольно скромную ежемесячную сумму, разумеется, неофициальную.

Здесь лишь жилая комната более-менее соответствовала своей задаче, поэтому в ней для электроплитки и остальных кухонных принадлежностей был отведен один из углов – кухни-то не было. В санузле присутствовали только унитаз и кран с холодной водой, поэтому воду для помывки надо было согревать на электроплитке, а душевую заменял нехитрый набор из тазика под ноги, кастрюли и ковша. Словом, девятнадцатый век… Или что-то подобное подвальчику Мастера и Маргариты. Зато – отдельно от кого бы то ни было!

Степан смог в полной мере оценить непритязательность Насти, которая вполне приспособилась к такому нехитрому быту и не ворчала, воспринимая ситуацию с юмором. Вот уж точно – у него такая жена, о которой другие могут только мечтать. Но о том, чтобы в таких условиях заводить ребенка, не могло быть и речи. Придется дотерпеть до квартиры в ЖСК и откладывать деньги.

- А путешествовать мы вообще не сможем? – вслух подумала Настя с грустью.

Степан почесал затылок, достал ручку и блокнот, произвел несложные арифметические действия и высчитал сумму, которую они могли раз в год тратить на поездки. Она выходила более чем скромной. Но надо было попытаться в нее уложиться.

И уложились! Предлагаемые в бюро путешествий на Желябова путевки имели самый обширный диапазон стоимости. Одним из самых недорогих вариантов был пеший поход по Живописной Кавказской дороге (ЖКД), намного менее известной, чем, скажем, Военно-Грузинская или Военно-Осетинская. Надо было доехать поездом до начальной точки маршрута, а через две недели сесть на обратный поезд уже на конечной. А в течение этих двух недель предстояло пройти по верхней горной трассе, с которой открываются умопомрачительные виды на ущелья и долины. По всему маршруту расставлены небольшие турбазы, предназначенные для ночевок и – отчасти – дневного питания.

Первой неожиданностью оказалось то, что группа состояла почти исключительно из женщин – от двадцатипятилетних ровесниц Насти до сорокалетних и чуть постарше. Сильный пол был представлен только Степаном, пожилым джентльменом, который, впрочем, шагал по дороге довольно бодренько, и его внуком лет пятнадцати.

Остальные неожиданности начались с первой же ночевки на турбазе. Душевая там была, но вода из душа и кранов не шла никакая – ни горячая, ни холодная. Женщины принялись высказывать свое возмущение девушке-групповоду, которой было не больше двадцати пяти, а она лишь невнятно пожимала плечами. А начальство турбазы отделалось объяснением про какую-то аварию в этом районе, которую уже устраняют.

Степан подошел к пятнадцатилетнему экскурсанту и протянул ему руку:

- Будем знакомы? Я Степан.

- Родион, - пробормотал подросток.

- Вот и отлично, Родион. Я так думаю, что ты не будешь возражать, если забота о женском коллективе ляжет на наши с тобой плечи?

- А что мы можем сделать?

- Давай представим себе, что я – товарищ Сухов, а ты – Петруха. И нам надо непременно где-то найти воду, причем ее должно быть много. Потом ее натаскать на базу, нагреть, а потом натаскать на кухню и в душевую.

Родион побежал искать ведра, а Степан оценил расстояние до родника, о котором ему удалось выяснить у небольшого персонала турбазы. Работы тут было не на один час, но вдвоем они все же справились с проблемой, за что Степан удостоился множества восхищенных женских взглядов, что не вызвало восторга у Насти.

На третий день пешего путешествия тургруппа проходила мимо дорожного указателя, сообщавшего о том, что через два километра предстоит пройти мимо поворота к поселку имени Поля Лафарга. Не совсем понятно, правда, какое отношение к горному селу имел первый французский социалист и зять Маркса. Зато у поворота группу встретили пожилые жители поселка. Они предлагали различные местные вкусности: лепешки, козий и овечий сыр, какой-то пенящийся кисломолочный напиток, и все не очень дорого. А вот принесенную с собой воду они давали б е с п л а т н о и в любом количестве, что в этот знойный летний день для пешеходов на горной трассе было более чем актуально.

- В Средней России никто тебе на дорогу просто так воду не вынесет! – не смогла скрыть своего восхищения Настя.

Степан был более сдержан в оценке:

- А ты заметила, что проявлять гостеприимство вышли только пожилые люди? А где молодежь? Не может быть, чтобы их в этой деревне не существовало.

- Работают сейчас, наверное. Не понимаю, к чему ты клонишь.

- Будем надеяться, что работают, - лаконично ответил Степан.

И он как в воду глядел.

Когда группа прошла еще около километра, ее глазам открылась картина: четверо молодых горцев стояли у края дороги, пристально разглядывая приближающихся экскурсанток. Большинство женщин по причине жары были в футболках и шортах. Для пеших походов где-нибудь под Коктебелем такое вполне обычно, но в этих местах все явно иначе – здесь соответствующий наряд имеет свойства сексуального возбудителя, о чем никто заранее не подумал.

И еще можно было догадаться, что эта четверка – всего лишь передовой отряд мужского войска имени Поля Лафарга, а главные силы затаились где-то неподалеку.

Настя сжала локоть Степана:

- Ой, как мне это все не нравится, - прошептала она.

- Спокойно, - сказал Степан, освобождая локоть. – Сейчас мы предпримем действия на опережение.

Он решительно направился к четверке горцев и вдруг с удивлением увидел, что идет не один: рядом с ним шествовал и Родион. Толку от него в качестве помощника было немного, но сам факт Степану понравился.

- Ну что, коллега Петруха, как видишь, Абдулла уже нарисовался. Ты только, Родион Романыч, не спеши топором размахивать. Сейчас наше оружие – дипломатия.

Подойдя к местным, Степан поприветствовал их кивком и улыбкой:

- Здравствуйте, товарищи. Позвольте спросить, в чем причина вашего внимания к нашей группе?

- Мы вас дальше хотим проводить, - ответил старший из «лафаргов». – Места тут неспокойные, всякие люди могут навстречу попасться.

«Уже попались», - подумал Степан, а вслух сказал:

- Но почему вы решили, что нашему коллективу это понравится?

- Девушек много. А ты один. Ну, двое, - «лафарг» пренебрежительно глянул на Родиона. – Им с вами скучно. А мы их развлекать будем, песни наши им петь.

Хотя местный говорил уже с вызовом, беседа пока еще носила мирный характер.

- Я вас понял, - кивнул Степан. – Но, как вы догадываетесь, ваше предложение мы должны обсудить сообща. Товарищи экскурсанты, прошу всех подойти!

Женская группа подошла поближе, сгрудившись позади Степана и с опаской бросая взгляды на жителей поселка.

- Тут от местных товарищей поступило предложение нас проводить дальше, хотя лично я считаю, что в этом нет необходимости. Но окончательное слово за вами. Прошу поднять руки тех, кто считает, что нам это нужно.

Никто не шелохнулся.

- Кто против?

Тут же поднялся лес рук.

- Воздержавшиеся? Нет? Ну вот, видите, товарищи, - сказал Степан местным, разведя руками. – Коллектив единогласно отклонил ваше предложение. Хотя вам все равно за него спасибо. В книге отзывов о маршруте мы напишем адресованную вам благодарность. Пойдемте, товарищи экскурсанты.

Женщины почти стремительно рванули вперед, Степан в компании с Родионом замыкал шествие, прикрывая группу с тыла. Перед поворотом он оглянулся. Четверка «лафаргов» неподвижно стояла на месте, глядя вслед быстро уходящим экскурсанткам. Главные силы горского войска так и не появились. Видимо, не дождались какого-то условного сигнала от своей разведгруппы.

- И часто встречаются такие вот «провожатые»? – обратился Степан к девушке-групповоду.

- Я не знаю. Я вообще с группой первый раз иду, - честно призналась девушка.

- Замечательно! – ассистент режиссера с трудом сдержал раздражение и вернулся к жене.

- Что-то меня такие променады на будущее вдохновлять перестали, - прокомментировала Настя. – Давай в следующий раз оставим бесплатный или дешевый сыр другим покупателям гастронома.

Впрочем, оставшиеся дни похода не отметились особыми происшествиями, разве что пару раз Степану и Родиону снова пришлось с ведрами бегать к колодцу, чтобы раздобыть заветную воду для гигиенических потребностей коллектива группы.

От этой поездки у молодой пары осталась толстая стопка фотографий с красотами Кавказских гор. Но дальнейшие отпуска решили проводить уже где-нибудь в сельской местности южнее Воронежа, где летом погода не хуже, чем на море, а у сельских хозяев можно снять сарайчик или комнату с отдельным входом.

Но вот сейчас можно было лишь строить планы, потому что за окном – начало февраля. На две недели они переехали к родителям Степана – в квартиру, где он был прописан и жил раньше. Потому что сами родители отправились в загородный пансионат и предложили молодой семье все это время пожить у них, наслаждаясь преимуществами комфортного быта.

Утром воскресного дня они встретили ароматным напитком из сушеного иван-чая с лимоном и медом, делясь впечатлениями от прошедшей рабочей недели.

- Наша творческая интеллигенция – явление особое и неповторимое, - вслух размышлял Степан. – Нет, речь не о всех, половина – люди вполне вменяемые, могут и фрондировать, и позубоскалить, но, если понадобится – и на фронт воевать пойдут за свою страну, то есть, за нашу. Это люди, как правило, тихие, их не очень слышно. Но есть и вторая половина. С завышенной самооценкой и болезненными амбициями. «Есть все остальные, и есть Я». По такому принципу и живут. С одной мыслью живут – найти лазейку и свалить на Запад, типа, там их великую личность оценят в полной мере. А оттуда будут нашу страну помоями поливать, дескать, нет в ней творческой свободы. Только вот он, кусок говна прозападного, как себе эту «свободу» представляет? Если здесь государство полностью финансирует его творческие экзерсисы, то разве оно не вправе условия ставить? А хочешь оставаться «свободным» - печатай себе на кухне через копирку столько экземпляров своих трудов, на сколько терпения хватит. Либо картины свои на барахолке продавай, а не в выставочном зале. Либо озвучивай свои песни на тусовке своих друзей, а не в концерт-холле. В своем выборе каждый сам себе хозяин. Хочешь свободы от еды – питайся утренним туманом. Хочешь свободы от женщин – мастурбируй себе под одеялом, можно под музыку. И с творчеством то же самое. А вот переберется он за рубеж, сначала ему неплохие подъемные дадут – за то, что Советский Союз в своем интервью или в статье с дерьмом смешал. А потом – все! Деньги там считать умеют. Если ему повезет, то найдет тех, кто его «творческую свободу» с потрохами купит и будет платить только за то, чего от нашего гения потребует, а за то, чего у оного гения левая нога захочет. Ему-то, плательщику, шоу нужно. Доходное. А не повезет с покупателем таланта – сиди на «вэлфере» или разгружай хлебные машины ранним утром, а еще и жена от тебя сбежит к более успешному человеку, потому что она либо там скурвится, увидев столько соблазнов вокруг, либо уже изначально такой была, раз когда-то выбрала такого, как ты. И другую уже не найдешь, потому что «там» жена – удовольствие дорогое, да и бесплатные любовницы там существуют исключительно в среде малолеток из уличной шпаны. А ведь, положа руку на сердце, ты и сам перебежал ради красивой жизни, а «свобода творчества» - это так, отмазка для наивных слушателей. Ну ладно, допустим, он там вписался, творит уже в новых условиях, молодец, я за него рад, что нашел он в жизни счастье. Но если так – то и живи себе своей красивой жизнью и создавай свою аудиторию из себе подобных и местных жителей. Но к нам-то зачем пытаться свое искусство подсовывать?! Уходя – уходи, отстав – отстань! А не пытайся перед бывшими своими согражданами, которых считал и считаешь «лохами» и «совками», изображать из себя гуру и сэнсея, если не Ошо, то точно паломника, совершившего хадж.

Рассуждения Степана прервал звонок в дверь.

- Кого это еще с утра принесло? – удивилась Настя.

- Сейчас увидим, - Степан поднялся, подошел к двери и глянул в глазок.

- Там какая-то кукла Мальвина пожаловала, а с ней еще один чел, - сообщил он Насте и открыл дверь.

- Громенков Степан Максимович? – официальным тоном спросила незнакомая девушка лет двадцати пяти с необычным серебристо-пепельным цветом волос и раскрыла перед ним красное удостоверение КГБ СССР. Ее спутник стоял чуть поодаль.

От неожиданности Степан чуть не потерял дар речи. Впрочем, он тут же справился с собой и довольно развязно произнес:

- Признаться, никогда не ожидал такого интереса к себе. Вообще-то, диссидентские сборища я не посещаю, самиздата не держу, в синагогу не захожу даже ради покупки мацы, а приемник у меня настроен не на «вражьи голоса», а на самую патриотическую радиостанцию «Маяк». Но если сомневаетесь, то – прошу! – он сделал приглашающий жест вглубь квартиры.

Девушка на его нагловатые интонации отреагировала совершенно спокойно:

- Молодой человек, мне по барабану ваш самиздат, а мацу под радио «Маяк» покушаете потом без меня. Я пришла попросить вас о помощи.

- Ого! – удивился Степан. – И чем же моя скромная персона может помочь такой могущественной организации, как Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР?

- Карл у Клары украл кораллы, Клара украла у Карла кларнет, - передразнила его чекистка. – Что делать, если я из тех людей, которые хуже геморроя? Сколько ни делай им добрых дел, им все мало.

- Мадам, насчет геморроя спорить не берусь, вам виднее, но вы точно меня ни с кем не путаете? Я вас вообще вижу впервые и не помню, чтобы делал для вас какие-то «добрые дела».

- Как же, Степа, а кто мне когда-то озвучил «правило правой руки» на скамейке во дворе этого самого дома?

Степан судорожно хватанул ртом воздуха и ошалело уставился на собеседницу:

- Реште?! Не может быть! Так ты… выбралась тогда из Лабиринта?

- С твоей помощью. Кстати, позволь заново представиться. По паспорту и по жизни я теперь Валентина.

- Но как получилось, что ты снова попала в двадцатый век и новую физическую оболочку?! – воскликнул Степан.

- Одну минутку, уважаемый хозяин квартиры, - вдруг вмешался Виталий, который до этого скромно держался в сторонке. – Нельзя ли чуть более подробно? А то мне как-то некомфортно среди посвященных чувствовать себя единственным идиотом. Согласно паспорту, которым пользуется эта таинственная дама, я ей в прошлом немножко муж и из-за этого в последние сутки не по своей воле оказался втянутым в какие-то непонятные события со знаком «минус». От капельки ясности я бы не отказался.

- Вообще-то, и я бы с удовольствием послушала, - сказала Настя. – К тому же, тема скамейки во дворе этого дома сразу накручивает у меня целый блок воспоминаний.

Валентина махнула рукой:

- Можешь им все рассказать. Только не сейчас, тут каждая минута на вес золота. Вот этого «в прошлом немножко мужа» надо на некоторое время спрятать где-то за чертой города. Иначе его вычислят и убьют.

- Вы что-то на пару натворили? – с беспокойством спросил Степан.

- Нет, мы-то как раз самые законопослушные, а вот те, кому зачем-то понадобились наши скальпы – явно какие-то гуроны с хулиганскими замашками.

- Сейчас срочно буду думать, - отозвался Степан и даже поднял глаза к потолку.

Но его раздумья пресекла решительно фразой Настя:

- Послушайте, девушка… Валентина! Это, конечно, очень благородно с вашей стороны, что вы спасаете своего бывшего мужа, но вот допустите на мгновение, что мой муж, кстати, не бывший, а настоящий, мне может быть очень дорог. Представили? А вы сейчас собираетесь впутать его в какую-то очень опасную для него историю. Вы считаете, что я должна быть от этого в восторге?

- Настя, я вас прекрасно понимаю, - отозвалась Заладьева. – Если Степан разделяет ваше мнение, мы немедленно уйдем, и больше вы нас никогда не увидите – по целому ряду причин.

- Нет, не разделяю! – резко сказал Степан.

Он сделал два шага по коридору, развернулся, прошел обратно и произнес:

- Настя, эта девушка – из прошлого. Не из моего прошлого, как ты наверняка сейчас подумала, а из общего. Она из Древнего мира, того, что существовал две тысячи лет назад, и сейчас уже второй раз оказалась в теле жительницы двадцатого века.

- Интересно, если я себя сейчас ущипну, это мне поможет? – пробормотал Виталий. – Вообще-то, я как-то глючил один раз в жизни – когда в детстве надышался краской. Но сейчас, кажется, краской не пахнет.

- А в чьем теле и когда она была в первый раз, ты уже догадалась, Настя? – напрямик спросил Степан. – И тогда мы с тобой оказались обязаны ей жизнью. Иначе нас бы порезали, как канцелярский картон.

- Вырица, - коротко сказала Настя.

- Не понял.

- Ты забыл, что Алена прилетела из Белграда и ей улетать через Москву только завтра утром? Мы возьмем у нее ключ от ее дачи, и там этот молодой человек сможет отсидеться все время, пока ему угрожает опасность.

- Ну, надо же, какая у меня жена! – просиял Степан. – Смотри, весь мир, и завидуй! Так что, звонишь Алене?

Настя уже стояла возле телефона и набирала номер Алены. Услышав ответ, она быстро заговорила:

- Аленка! Срочно! Нужен ключ от твоей дачи! Не могу всего по телефону сказать, но это очень важно. Ты знаешь, я слов на ветер не бросаю. Так… Понятно. Понятно.

Она повесила трубку.

- Алена сказала, что там с замком какие-то нелады, открыть сможет только она сама. Тем более, что мы с ней все равно сегодня увидеться собирались. Сказала нам ехать туда и ждать ее там, она чуть позже подъедет.

- Отлично! – обрадовался Степан. – Так что, на вокзал?

- У нас машина, - подала голос Заладьева.- Степа, у меня к тебе еще просьба. Человеку как-то придется продержаться в феврале в дачном домике. Ты не можешь захватить для него все то, что в такой ситуации ты взял бы для себя?

- Не вопрос!

Степан принялся набивать сумку, Настя – ему помогать, а Валентина вдруг подумала, что завтра вечером она летит в Тегеран с почти суточной пересадкой в Белграде, значит, они с этой незнакомой Аленой точно попадают на один рейс «Москва – Белград».

Когда все четверо оказались в автомобиле, а Виталий включил зажигание, Заладьева вдруг спохватилась:

- Машина-то твоего Сашки. Конечно, завтра я пригоню ее обратно в Москву, но доверенности-то у меня нет.

- И фиг с ней, - успокоил ее Виталий. – На трассе «Москва – Ленинград» гаишники на предмет угона машины останавливают ночью. Днем без причины, то есть, от балды, тебя останавливать не станут.

- Степа, ты, кажется, обещал все рассказать, - напомнила Настя, когда автомобиль выехал со двора.

- Рассказываю, раз уж Валя разрешила. Но ты только не падай в обморок и не начинай думать, что ты попала в палату психбольницы.

И Степан начал свое повествование о событиях более чем годовой давности – тех, что он видел собственными глазами. Иногда Валентина его поправляла.

Когда он закончил, в машине установилось молчание, которое первым нарушил Виталий:

- Получается, что все последние сутки рядом со мной все же находилась моя бывшая жена?

- Не она, а ее оболочка, - поправила Валентина. – Но если у тебя на бывшую зуб еще не перестал расти, можешь меня слегка придушить. Я безропотно приму экзекуцию, зная, что она адресована не мне.

- Да, Валюша, с торжественным собранием ты, конечно, оставила Чарли Чаплина нервно курящим в стороне, - сказала Настя. – Дальше – больше. Нас вызывают свидетелями на суд над какими-то урками, которые в один голос заявляют, что я отколошматила семерых железякой, а Степка, гад, это подтверждает, но меня уверяет, что я в это время находилась в состоянии сомнабулизма.

- А если бы я рассказал тебе правду, ты бы мне поверила? – усмехнулся Степан.

- Конечно, нет. Но ты все равно должен был рассказать.

- Нет, ну нормальная логика! – возмутился Степан.

- Валя, я все, конечно, понимаю, - вдруг вспомнила Настя еще одну подробность. – Но вот матерные надписи на стене зачем было-то оставлять? Или это явилось чем-то типа выплеска эмоций человека из Древнего мира, вдруг попавшего в двадцатый век?

- Так вы еще общественный суд надо мной устройте, - сердито сказала Валентина. – И приговорите к публичному покаянию. А то получается, что Степана сделала объектом внимания КГБ, сама нагло хожу в оболочке Виталиковой экс-мегеры, но только вот тебе, Настя, торжественно заявляю, что на стенах упражнялись твои ученики, а физруку надо срочно добирать недостающий авторитет.

Проехав почти через всю Вырицу, направляемый Настей Виталий перед тем, как повернуть, на одну из застроенных деревянными домами улочек, притормозил возле скромного на вид сельского магазина.

- Что ты там забыл? – поинтересовалась Настя.

- Мы же споем «Венсеремос!» по случаю моего новоселья? А именно в таких вот магазинах, где большинство полок – пустые, ром с Острова Свободы все равно будет радовать глаз входящим.

Вместе со Степаном он отправился вглубь небольшого строения, и вскоре они вышли, звеня чем-то в авоськах.

Когда подъехали к даче Алены, попасть на участок оказалось легко: калитка не запиралась. Теперь оставалось ждать прибытия самой Корневской с ключом от входной двери. Разумеется, участок был занесен снегом, и к дому пришлось протаптывать тропинку. Тут Виталий всех удивил. Он извлек из кармана кусок проволоки, довольно необычно его изогнул, сунул в замочную скважину и произвел какие-то странные манипуляции.

- Прошу! – сказал он, распахнув дверь.

- Класс! – восхитился Степан. – Ты точно не из мафии?

- Есть такая мафия, - скромно кивнул Виталий. – Называется – «инженерно-техническая интеллигенция».

Оказавшись внутри, парни принялись растапливать печку, а девушки – пытаться изобразить на столе немудреную закуску.

Несмотря на зиму, тепло от печки в небольшом помещении начало разливаться довольно быстро.

Степан разлил по граненым стаканам подозрительный напиток, продаваемый под названием кубинского рома.

- Ну что, гостья из прошлого, со вторым тебя пришествием в наш двадцатый век! Надеюсь, тебе у нас понравилось?

- А я все не могу привыкнуть к мысли о том, что рядом человек из другой эпохи, - призналась Настя. – Двадцать веков назад! Немыслимо! Все, что было тогда, я могу представить только по книгам, а еще больше – по фильмам. Степа, помнишь, как на Кавказе мы во время стоянки сходили в местную киношку? Было написано, что фильм «от 16 лет», но почти весь зал состоял из младшей и средней школоты. Вспомнил? Фильм «Клеопатра» с Элизабет Тейлор.

- Употребление за обедом некоторых имен может повредить пищеварению, - слегка поморщилась Заладьева при упоминании о Клеопатре. – Во всяком случае, так диетологи говорят. А детям лучше смотреть фильмы про Чебурашку. Там даже старуха Шапокляк – вполне добродушный и обаятельный персонаж.

Уже раскрасневшийся от выпитого рома Виталий вдруг предложил:

- А давайте-ка составим план на будущее. Как я понял, Валя, завтра вечером ты улетаешь в командировку, и если с тобой ничего не случится по пути в аэропорт, то там тебе уже не будет ничего грозить?

- Почему же? Будет. Но только не от той компании, которая к нам с тобой неровно дышит сейчас, а от совсем другой. Не говорящей, скажем так, по-русски. Но надеюсь, что и там выкручусь и вернусь в хорошем расположении духа.

- А дальше? Тут-то тебя в покое не оставят.

- Не оставят, - согласилась Валентина. – И долго обороняться, как все последние сутки, у меня не получится. Рано или поздно прикончат. Значит, остается только один выход.

- Какой?

- Контрнаступление.

- Ого! – воскликнул Степан, переглянувшись с потрясенной Настей. – Даже не зная, против кого?

- Узнаю непременно, - пообещала Заладьева.

- Но как это – в одиночку против какой-то мощной неведомой силы?! – воскликнула Настя.

- Ничего, после Древнего мира мне не привыкать.

- Ну, насчет того, что «в одиночку», это ты, Настя, слегка поторопилась, - медленно проговорил Виталий. – Тут еще одно насекомое малость пожужжать способно. Короче, Валя, как только из командировки приедешь – я на твоей стороне сразу в эту тему вписываюсь.

- Твоя девушка может стать вдовой, еще не выйдя за тебя замуж, - напомнила Валентина.

- Если так, то найдет другого. А тебе в твоем деле лишняя пара рук и ног не помешает.

- Две пары, - поправил его Степан.

Все с изумлением уставились на него, а он продолжил:

- Я, конечно, не супермен. Так себе, обычный парень. Героем никогда не был, но и сворачивать с половины пути привычки тоже не имею. И уж коли так получилось, что для Вали я стал первым встреченным ею жителем двадцатого века, то пусть будет так, как на Востоке, где хозяин за сохранность гостя ставит свою голову. Да и голова эта у меня варит все же довольно неплохо. Короче, я тоже вписываюсь.

- Степа, ты забыл, что сейчас тебя слушает Настя, - тихо сказала Валентина.

- Да, слушаю! – сказала Настя. – И скажу только одно: я горжусь тем, что у меня такой муж. И благословляю его на все дальнейшее, хоть мне и страшно до невозможности.

- А я горжусь тем, что у меня такая жена, - подхватил Степан. – Но, Валя, это еще не все. Есть еще один человечек, которому я хочу все рассказать. И абсолютно уверен, что и он в стороне остаться не захочет.

- Ты про Серго? – спросила Настя.

- Ну!

- Тогда я и про себя скажу, - произнесла Настя внезапно затвердевшим голосом. – Я всего лишь женщина, толку от меня немного. Но в войну как раз женщины часто из боя раненых на себе выносили. Да и тыл на себе вынесли. Вот и я для Степы постараюсь остаться таким же крепким тылом. А значит, и для тебя, Валя. Так что можешь и на меня рассчитывать во всем. Но и это еще не все. Сейчас Алена подъедет, хозяйка этой дачи, моя лучшая подруга. Ее муж Станко – он не просто югослав. Он серб, и стержень в нем – сербский. Ты вот по пути обмолвилась, что через Белград полетишь. Значит – вместе с Аленой. Станко тебя там и встретит и о тебе позаботится.

- Видишь, Валя, сколько народу в одночасье за тебя готовы встать? – улыбнулся Степан.

- Спасибо вам, ребята, - с чувством проговорила Валентина. – За все спасибо. Честно скажу, не ожидала я, что в двадцатом веке такие люди живут. В мое время все иначе было, хотя я и там не была совсем уж одна. Вместе со мной последний бой с римлянами на горящей гексере приняли еще двое. Один был моим любимым человеком, другой – одним из далеких предков вашего народа.

- Но ты проговорилась, что у тебя и здесь есть любимый человек, - улыбнулся Виталий.

- Да. Тот, кто на «Мосфильме» закрыл меня от пули ликвидатора. И выяснилось, что это уже не первая наша встреча. Но оба раза вихрь событий тут же раскидывал нас в разные стороны. Когда все опасности будут позади, вы поможете мне его найти?

- Конечно, поможем! – заверил ее Степан. – Из-под земли его достанем!

Выпитый ром понемногу начинал приводить сидящих за столом в состояние неестественной праздности и какого надуманного веселья. Степан взялся рассмешить Настю и Виталия, начав в деталях рассказывать про особенности поведения «гостьи из прошлого» во время ее первого появления в двадцатом веке. Его рассказ время от времени прерывался взрывами хохота. Когда он закончил, Виталий и Настя принялись состязаться в остроумии, наперебой комментируя выходки девушки из Древнего мира.

- Заканчивайте надо мной стебаться, - не выдержала Валентина. – Вот вас бы сейчас выдернуть в будущее на две тысячи лет вперед! И посмотреть, как вы там будете блистать своей эрудицией перед ефремовскими звездопроходцами.

- Да, интересно бы было, вот только не светит никому это будущее, - вдруг погрустнела Настя. – Я смотрю, все забыли, что у нас впереди. Мертвая планета и ядерная зима. И это уже навечно.

- Неужели никак не избежать? – с тоской спросил Виталий.

- Валя, думаю, пришло время задать тебе этот вопрос, - сказала Настя. – Вот ты не такая, как мы. Наделенная сверхспособностями проникать из одного времени в другое, из мертвого тела в живое. Может, ты способна на что-то еще большее? Скажи, ты можешь… остановить ядерную войну?

Мгновенно в комнате дачного домика установилась тишина. Настолько разреженной и даже вакуумной была эта тишина, что в помещении стал даже слышен скрип снега под ногами кого-то из редких прохожих на зимней почти безлюдной улице.

А затем раздались приближающиеся шаги, и дверь открылась. В комнату вошла Алена, которая тут же окинула взглядом сидящих за столом.

Но если на Виталия она глянула лишь мельком, то на Валентину уставилась столь пристально, словно узрела перед собой привидение.

- Со мной что-то не так? – удивленно спросила Заладьева.

- Нет, все так, - медленно проговорила Алена. – Признаться, Белихина, я не ожидала тебя еще когда-нибудь встретить, тем более – в компании моих друзей. Надо полагать, ты собралась сделать «русскую рулетку» массовым видом спорта?

- У меня нет готового ответа на этот вопрос, - отреагировала Валентина. – Единственное, что я поняла – это то, что моя «альтер эго» успела еще где-то отметиться не с самой лучшей стороны.

- Алена, если вы раньше когда-то встречались, она все равно тебя не узнает, - вмешалась в разговор Настя. – Это не та Валя. То есть, в физическом смысле она та же самая, но личность в ней находится другая.

- Я не поняла, Настя, это ты мне сейчас содержание детского стишка процитировала? – удивилась Корневская.- Хоть корова и моя, но, простите, я – не я?

- Сравнение с коровой я, пожалуй, пропущу мимо ушей, - сказала Валентина. – Но понятно, что круг посвященных придется срочно расширить. И кому это делать, как не тебе, Степа?

- Понятно, кому же еще? – вздохнул Степан и принялся воспроизводить рассказ о произошедших невероятных событиях – теперь уже для Алены.

Глава 17. Инесса. Крушение иллюзий

«Новая полоса жизни для большинства людей начинается независимо от их желания, - размышляла Инесса. – Она приходит – и все. И лишь меньшинство, состоящее из тех, кто не желает плыть по течению, пытается догнать эту полосу, ухватить и потянуть к себе. Хорошо, что я одна из таких».

О том, чтобы выйти замуж за иностранца из богатой благополучной страны, большинство девушек в СССР и мечтать не смели. Во-первых, иностранцы – это что-то совсем далекое, заоблачное, другая Вселенная. Во-вторых, если эти небожители вдруг оказывались со своими фотоаппаратами где-то рядом, то объектами их внимания были красоты Петербурга-Петрограда-Ленинграда, а вовсе не какие-то обыкновенные девушки.

Но у Инессы была цель. Ей она подчинила многие стороны жизни: обуздала природную лень и выучила английский язык на уровне, далеко выходящем за пределы школьной и вузовской программы. Научилась выглядеть и одеваться так, чтобы взгляд иностранца обязательно на ней остановился. Конечно, все это требовало денежных вложений, но она с проблемой разобралась.

И вот – удача. Имя этой удачи – Шед, американец из «среднего класса», проживающий в небольшом городке Терло, меньше суток езды на автомобиле от Сент-Луиса, столицы штата.

Их роман развивался бурно, настолько бурно, что Шед настоял, чтобы они зарегистрировали брак еще в СССР, а в США она переедет к нему уже в статусе законной супруги.

Так и было сделано. После регистрации Шед улетел в Америку, чтобы ждать ее там. А Инессе предстояло оформить выезд из СССР с потерей советского гражданства – то есть, пройти все круги бюрократического ада.

Во всех инстанциях, где ей надлежало собирать и заверять всевозможные бумаги, ее непременными собеседницами были строго одетые и отутюженные чиновницы средних лет, прямо-таки излучавшие в ее сторону флюиды неприязни. Проявлялось это во всем. В одном кабинете ее какое-то время демонстративно не замечали, а когда она пыталась повторно обратить на себя внимание, удостаивали яростным рыком: «Вы не видите, что я занята?!» В другом давали объяснения о ее необходимых дальнейших действиях холодно-вежливо, но предельно лаконично, не заботясь о том, поняла ли их она при столь кратком изложении, что, разумеется, осложняло всю эту бумажную канитель. Но взгляды чиновниц были неизменно презрительно-враждебными: «Бросаешь Родину ради сладкой жизни!» Впрочем, с этим Инесса поспорить не могла, потому что именно так оно и было. Но она прекрасно понимала, что их демонстративная неприязнь к ней имеет в качестве главной причины не патриотизм.

«Беситесь от зависти? – думала она. – Ну да, мой Шед намного меня старше, и он ровесник ваших мужей. Вы его никогда не видели и не увидите, но какая-то дьявольская интуиция позволяет вам догадываться, что он моложав, спортивен, подтянут, энергичен, тогда как ваши мужья в том же возрасте… Вы каждый вечер видите их разгуливающими по квартире в семейных трусах или пузырящихся трениках, трясущих дряблыми телесами и переступающими через разбросанные по полу носки, которые им самим постирать почему-то – проблема. Или валяющимися перед телевизором с футболом, совмещая это занятие с пивом и семечками. Мой Шед ежедневно совершает пробежки и упражнения, а ваши благоверные, которые, кстати, не всегда понимают, что волосы, торчащие из носа и ушей, надо иногда выстригать, видят спортплощадку только из окна квартиры. Он в своем возрасте любит секс и хочет его, тогда как вашим часто уже ничего от вас не надо, они вас и как женщин не очень-то воспринимают, и вы уже не помните, сколько недель или месяцев назад у вас была последняя близость. И я даже рада, что вы завидуете. Потому что правильно делаете!»

И вот наступил день, когда бесконечная бюрократическая канитель все же закончилась. Разрешение на выезд было получено, авиабилет куплен (за счет Шеда), советское гражданство аннулировано, и более ничего Инессу с Родиной не связывало. Что касается американской визы и вида на жительство, который был положен на какое-то время до получения американского гражданства, то здесь все проблемы Шед решил у себя быстро, и она лишь получила от него почтой нужные документы.

Затем был длительный авиаперелет. Шед встретил новоприобретенную супругу в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди. Оттуда он повез ее на машине в свой город. В качестве свадебного путешествия им предстояло проехать через несколько штатов, и муж выступал в роли заправского экскурсовода, комментируя все, что она видела за окном.

А вот Терло Инессу разочаровал. Небольшой скучный городок. Но Шед ее успокоил, заверив, что во время каждых его каникул они будут путешествовать по всей Америке, побывают и в других странах. И очень скоро она увидит пляжи Флориды. У него собственный бизнес, поэтому он может позволить себе многое. Самой Инессе, разумеется, работать никогда не придется.

Его двухэтажный дом, состоящий из шести по-разному обставленных комнат, кухни, оборудованной по последнему слову техники, двух санузлов и огромной гостиной, сразил Инессу наповал.

Может, она просто начиталась фантастических романов и попала в другую реальность?

Такая версия пришла ей в голову еще тогда, когда она зашла с мужем супермаркет и выбирала для покупки фрукты, о существовании которых она раньше не знала.

Когда Инесса и Шед ехали из Нью-Йорка в Терло, они останавливались в хороших отелях, где проводили жаркие, почти безумные ночи. Разумеется, она ожидала еще более великолепного продолжения уже в доме, где им предстояло вместе жить.

То, что произошло в первую ночь, обрушилось на ее судьбу подобно снежной лавине на ничего не ожидавшего альпиниста.

Действие, которое собирался произвести Шед, было настолько омерзительным и противоестественным, что Инесса сначала даже не поняла, в чем дело, но уже спустя мгновение вырвалась из его объятий и выскочила из постели.

- Что с тобой? – удивился муж.

- Ты что, сидел в тюрьме и жил там с мужчинами?! – гневно крикнула Инесса. – Почему ты ведешь себя, как грязное животное?

- Я – грязное животное?! – взревел Шед. – Ты что, забыла, что я купил тебя с потрохами, русская шлюха?! И я имею право делать с тобой все, что пожелаю!

И он ударил Инессу в живот упругим кулаком. Она согнулась и застонала. Не дав ей опомниться, Шед повалил ее обратно в кровать. Больше она не сопротивлялась, потому что ее возмущение уступило место дикому первобытному страху.

«Все, что угодно, только бы не убил и не искалечил!»

А такие исходы она сейчас допускала. Глаза Шеда, когда он ее ударил, были безумными, и свою ярость он даже не пытался контролировать.

Потом он отвалился от нее и почти сразу заснул.

«Бежать! Срочно бежать из этого дома! И сразу – в полицию!»

Она тихо встала с постели, стараясь не издавать никаких звуков, и стала быстро одеваться. Затем она на цыпочках спустилась по лестнице на первый этаж, подошла к входной двери и попыталась ее открыть.

Тщетно! Дверь и изнутри открывалась только ключом, а его у Инессы не было.

Тяжелая рука легла на ее плечо.

Сзади стоял Шед.

- Из этого дома купленные вещи не бегут, - насмешливо сказал он.

Инесса задрожала, словно ее окунули в ледяную воду. А Шед обрушил на нее град ударов. Она лишь пыталась закрывать руками голову, вдавив ее в плечи. А потом потеряла сознание.

Пришла она в себя в небольшом помещении без окон. Сейчас она лежала на застеленном топчане, рядом с ним была еще небольшая тумбочка, а у стены стоял старый шкаф.

Это явно был подвал. Еще в ее каморке было две двери. Сначала Инесса дернула ту, что побольше. Дверь не шелохнулась. Значит – заперта на ключ. Это наверняка выход в коридор подвала.

Зато та, что поменьше, сразу же открылась. За ней находился крохотный санузел, состоящий из унитаза и микроскопической душевой кабинки.

И в тумбочке, и в шкафу было пусто. Но когда Инесса внимательно обследовала дверцы шкафа, с которого давно слез лак, она обратила внимание на подозрительные коричневые пятна, выделяющиеся на светлом фоне дерева. Очень похоже на въевшиеся брызги крови.

«Я не первая женщина в этой каморке. Кто-то был здесь до меня», - с ужасом подумала Инесса.

Дверь в каморку стремительно открылась. Но вошел Шед не с плеткой или иными орудиями истязания, а со скромным то ли портфелем, то ли чемоданчиком. Такие в СССР только начали появляться и носили название «дипломат».

- С пробуждением! – приветствовал ее Шед и принялся вынимать из «дипломата» и выкладывать на тумбочку простейшие медицинские приспособления: коробку с ампулами, шприц, вату, флакон со спиртом.

Все стало предельно ясным. Сейчас он подсадит ее на какую-то наркоту. И тогда – все. Инесса действительно превратится в вещь, ради очередной дозы готовую на все, даже лизать руки своего хозяина. Но ничего сделать против она не сможет. Если она окажет сопротивление, он снова изобьет ее до потери сознания и все равно сделает укол.

Выхода не было, и ей пришлось подчиниться.

Прошло чуть-чуть времени после инъекции, и девушка вдруг начала ощущать необычный прилив энергии и подъем настроения. На сидевшего рядом и внимательно наблюдавшего за ней мужа она посмотрела совсем иными глазами, чем до укола.

«Какой же он у меня симпатяжка! Настоящий мужик! А то, что отлупил – так это дело житейское. Стерпится – слюбится».

Взгляд Инессы затуманился, и она потянула Шеда за собой на топчан, томно протянув:

- Я тебя хочу…

И на его сексуальные пристрастия, гнусные и отвратительные в глазах любого нормального человека, она теперь смотрела уже куда снисходительнее.

«Ну и ладно, не помру же». И вновь ее сознание выбрало и для этой ситуации ту же самую формулировку:

«Стерпится – слюбится».

Потом довольный Шед ушел, заперев за собой дверь на ключ, а она осталась лежать на топчане. Наркотическое опьянение потихоньку уходило, через какое-то время оно исчезло совсем, и к Инессе вернулся трезвый взгляд на происходящее.

Хотя ломки как таковой пока не было, девушка прекрасно понимала, что это еще впереди. Ведь, скорее всего, это героин. А сейчас ее ждал жестокий и беспощадный анализ всех предпосылок для той ситуации, в которой она сейчас оказалась.

Детство. Инесса была единственным ребенком в семье, росла избалованной, все ее желания выполнялись. Когда же она стала старше, ни любви, ни благодарности по отношению к родителям у нее не присутствовало. Весь мир существовал только для нее одной, а все его обитатели были ее должниками. За то, что она вообще есть.

Когда мать серьезно заболела и легла в больницу на операцию, Инесса ни до операции, ни после нее так ни разу и не нашла времени ее навестить. Девушка так зажигательно проводила время в молодежных компаниях, что отвлечься от этого времяпровождения не могла даже в мыслях.

Все обошлось благополучно. Когда мать выписалась из больницы, она ни в чем дочь не упрекнула. А отец лишь сказал:

- Инесса, ну как же так?

А сейчас, покидая навсегда свою страну, она даже не удосужилась подумать о том, что станет с родителями в старости. Ведь когда-то за ними потребуется уход, а других детей у них нет. Но поняла это Инесса лишь сейчас, лежа на топчане в запертой каморке.

Мысли девушки соскочили на другую тему: ее отношений с мужчинами. Только в этот момент она поняла, что созданный ею «фильтр» был, оказывается, со знаком «минус», хотя раньше она этого не понимала.

Взять хотя бы несколько эпизодов.

Вот она познакомилась в пансионате с парнем по имени Степан, не имевшим сексуального опыта. И с небольшой проблемой. Из-за нее, когда дело дошло до близости, ситуация в первый момент пошла как-то вкось, но что ей мешало проявить терпение и деликатность? Дальше все было бы нормально, она вообще могла бы из него веревки вить, ведь у парней к своей «первой» отношение особое. Так нет же, не сумела она удержаться от соблазна его уязвить, на чем знакомство и завершилось.

А несколько лет спустя она случайно встретила Степана на улице с какой-то рыженькой, которая наверняка в него мертвой хваткой вцепилась. Когда Инесса слегка прикололась над этой парой, рыженькая обложила ее трехэтажным матом, наверное, почувствовала потенциальную соперницу.

А с Никитой? Он ведь тогда к ней не поехал и больше на связь не выходил, потому что наверняка услышал, как она на лестничной площадке пренебрежительно о нем отозвалась. Получается, что зря обидела хорошего парня. Но он-то несомненно потом себе пару быстро нашел. Впрочем, и она вот тоже… нашла!

Получается, что она всегда хороших людей от себя отваживала, а привечала совсем иных. Был у нее такой – Гена. Не питерский, но мечтающий прихватить в Питере жилплощадь. Инесса раскусила его вскоре после начала их романа. Меркантильных людей она видела насквозь, потому что сама была такой. Когда в качестве любовника Гена ей уже наскучил, он как раз приготовился предложить ей более капитальный вариант отношений. А ведь от Инессы не укрылось, как оценивал он цепким взглядом ее квартиру.

И когда он предложил оформить отношения, Инесса с пафосом заявила:

- Гена, я так польщена твоим выбором! Но, понимаешь, своим предложением ты вынуждаешь меня открыть тебе мою тайну. Я – сингл.

- Чего? – оторопело переспросил Гена. – Ты, что ли, из тех, кто Индиру Ганди убить хочет?

- Мне до нее фиолетово. Сингл – это не сикх. Это английское слово, обозначающее тех, кто может вращаться на своей орбите только в одиночку.

И не дав Гене опомниться, она выставила его за дверь и из своей жизни.

Но сейчас, задним числом, она понимала, что в сравнении с таким монстром, как Шед, даже самый дерьмовый из ее «бывших» выглядел бы белым и пушистым.

Впрочем, прошлое – это прошлое. Ей надо думать, что делать сейчас. Еще точнее – как спасти свою жизнь. Для этого надо выбраться отсюда.

Героиновая зависимость – это смерть в довольно обозримом будущем. Шеду это только на руку. Использовав Инессу по полной программе, он потом спокойно констатирует ее смерть и отправится искать за границей новую дурочку. Да и здесь иммигранток хватает, которые поведутся на его обаяние и сами с удовольствием полезут в западню.

Конечно, полиция когда-нибудь может обратить внимание, что все его очередные жены довольно скоро умирают от передозировки наркотиков, но ведь Шед тоже не дурак. Он до этого может продать свой бизнес в этом штате и купить в другом, аналогично сделав с домом. Переехал – и концы в воду.

У Инессы только один путь к спасению – вырваться из этого дома и бежать в полицию. Если она сбежит от Шеда, есть надежда, что в наркотической клинике ее спасут от зависимости. Сейчас ее первостепенная задача – как-то добиться того, чтобы Шед не оставил ее насовсем в этом подвале, а «перевел» обратно в дом. А что для этого нужно? Не бунтовать и демонстрировать полное послушание и смирение со своей судьбой. То есть – выглядеть сломанной, да так, чтобы он не почувствовал фальшь.

Для этого ни в коем случае нельзя самой проситься, чтобы он «перевел» ее обратно в дом, ведь тогда он сразу заподозрит ее в желании совершить побег. Нет, к этому решению он должен прийти сам после ее длительного примерного поведения. А в доме все уже проще. Использовать подходящий момент и сзади приложить его по голове чем-нибудь тяжелым, чтобы вырубился надолго. Даже если после этого она не сможет открыть наружную дверь, то всяко сможет выбить стекло, а если не удастся выбраться через окно – кричать и звать на помощь. Терло – городок тихий, ее будет слышно далеко.

Выработав план спасения, Инесса немного успокоилась.

А затем потянулись одинаковые дни заключения в подвале – от одной инъекции до следующей, после каждой из которых ей надлежало ублажать своего хозяина.

К чести Шеда, он дал ей прочувствовать ломку всего один раз – разумеется, в воспитательных целях, для профилактики неправильного поведения. Впрочем, и этого раза Инессе хватило с лихвой. Но поскольку она вела себя смиренно и бунтовать не пыталась, Шед во всех остальных случаях вкалывал ей дозу своевременно.

Освобождение из подвала произошло неожиданно. Муж будничным тоном заявил:

- Мне надоело, что я тебя содержу, кормлю, трачусь на твой кайф, а ты бездельничаешь. С сегодняшнего дня ты будешь заниматься в доме уборкой.

Инесса промолчала, ничем не выказав своей радости. Первый шаг к обретению свободы был сделан. Но вскоре ей пришлось испытать и огорчение: находиться в наземных помещениях дома она могла только во время его пребывания там, а на время своего отсутствия он загонял ее в подвал.

Оставался только один вариант, который еще раньше пришел к ней в голову самым первым: незаметно подойти сзади и чем-нибудь тяжелым ударить его по голове. Но пока такого случая не представлялось.

Об этом она размышляла в тот момент, когда протирала оконное стекло, а Шед сидел на диване и курил. И то, что Инесса вдруг увидела на улице…

Возле автомобиля Шеда копошились двое смуглых мексиканцев. Один занимался замком, вскрывая его каким-то приспособлением, другой просто прохаживался рядом , кидая взгляды в разные стороны.

Неожиданно Инесса сообразила, что ситуация сейчас может сработать на нее. Только бы все получилось!

- Смотри! – крикнула она мужу, показав на улицу.

Выглянув, Шед в первый момент остолбенел, затем злобно выругался и бросился к выходу из дома.

Странным было то, что он не стал доставать пистолет, который наверняка у него был. Если бы он застрелил грабителей, американский закон встал бы на его сторону. Впрочем, тогда бы и родственники убитых объявили ему вендетту. Сейчас Шед понадеялся на свое физическое превосходство.

Инесса побежала за ним. Она понимала: сейчас или никогда!

Когда муж выскочил на улицу, не захлопнув за собой дверь (как она и надеялась), Инесса выждала несколько секунд и выбежала вслед за ним.

У машины уже вовсю кипела драка. Шед был сильнее любого из двух щуплых на вид мексиканцев, но они атаковали его с двух сторон. Невозможно было предугадать, чем закончится эта потасовка. Но сейчас Шеду точно было не до Инессы, поэтому путь к побегу был для нее открыт.

Но случилось то, чего она не могла предвидеть.

В руке одного из мексиканцев оказался неизвестно откуда выхваченный нож, которым он весьма профессионально ткнул Шеда в шею. Тут же брызнул фонтан крови, и Шед рухнул на землю. Удар явно оказался смертельным.

К счастью, на Инессу налетчики не обратили внимания. Иначе ее, свидетельницу, они бы убили точно. Попытку завладеть автомобилем они оставили и пустились наутек. Оно и понятно: с машиной убитого их бы вычислили в два счета.

Зато сама она мгновенно поняла, что ситуация для нее резко изменилась в худшую сторону. Вокруг безлюдно, другие дома далеко, а это значит, что никто драки не видел и не слышал. Когда здесь появится полиция, главной подозреваемой станет Инесса. Против нее огромное количество косвенных улик: следы внутривенных инъекций, наличие в крови наркотика, присутствие мотивов. У Шеда наверняка репутация дрянная, и полиции это известно. И это сейчас работает против нее. Чем хуже был ее муж, тем больше было у нее оснований его убить.

Как ей отвечать вопрос, который последует неизбежно – об их совместной жизни? Если она расскажет правду, это все равно, что давать показания против себя. Если же утверждать, что все было замечательно и они жили душа в душу, то как быть с тем, что жители города видели ее всего один раз – в супермаркете в день ее приезда? А дальше почему она не выходила из дома? Да и не бывает идиллии у супругов, если какой-то из них страдает наркотической зависимостью. А то, что орудие убийства – нож – не будет найден, ей не поможет.

В СССР в такой ситуации тоже можно оказаться, если попадется нехороший следователь, готовый ради статистики раскрываемости навесить на человека всех собак. Но там и реально отбиться, налегая на принцип презумпции невиновности, особенно при хорошем адвокате. Но в США такого принципа нет, поэтому сажают здесь с удовольствием, считая, что выполняют этим свой гражданский долг.

А она еще и иммигрантка, экс-гражданка СССР. Это еще одна роза в общий букет. Впаяют пожизненное. В заключении от наркотической зависимости, конечно, вылечат и этим жизнь спасут, только на фиг ей такая жизнь?

Нет, не в полицию ей надо бежать, а в обратную сторону. Подальше отсюда. И сначала – в Сент-Луис, столицу штата.

Вернувшись в дом, Инесса сумела найти свои документы и занялась поиском денег. И нашла их совсем немного, а где Шед прятал свои финансы, теперь у него не спросишь.

К счастью, дом находился на краю города, совсем рядом с автострадой, которая и вела в Сент-Луис. Оставалось найти того, кто ее подвезет. Инесса принялась отчаянно махать проезжающим автомобилям, но они лишь сердито гудели в ответ, даже не сбавляя скорости.

Когда она уже отчаялась, одна машина все же остановилась. Девушка подбежала к ней. Сидевший за рулем молодой мужчина, вопросительно уставился на нее.

- Подвезите меня до Сент-Луиса! – крикнула Инесса. – Я заплачу. Правда, денег у меня немного.

- Вы от кого-то убегаете? – спросил мужчина.

Вот ведь проницательный какой, зараза! И самую точку попал. Врать не имело смыла.

- Да! – выпалила Инесса.

- Сожалею, мэм, но я не ищу на дорогах приключений.

И водитель начал поднимать стекло, намереваясь отъехать. Сейчас он умчится, и больше уже точно никто не остановится.

- Если ты меня подвезешь, я с тобой пересплю! – вдруг нашла она аргумент.

Мужчина смерил ее взглядом с головы до ног, что-то в уме прикинул и коротко сказал:

- Садись.

Девушка мгновенно запрыгнула в машину. Когда автомобиль помчался прочь от Терло в сторону Сент-Луиса, она облегченно перевела дух.

- Давно потребляешь? – равнодушно спросил водитель.

- А что, видно?

- Видно.

- Меня насильно подсадил на эту дрянь муж, - вдруг зачем-то призналась Инесса. – Я бегу от него. Он меня избивал, а еще…

«Надо попытаться его разжалобить, может, денег даст». И она рассказала о гнусных сексуальных пристрастиях Шеда.

- Почему же ты его не убила? – неожиданно спросил мужчина.

Инесса мысленно похвалила себя за то, что не побежала в полицию. Ведь именно такой ход мыслей возникает у любого после ее рассказа.

- А должна была?

- Когда я был еще лопоухим тинейджером, один чернокожий парень поступил со мной нехорошо, - каким-то монотонным голосом поведал собеседник. – Позже я собирался его наказать, но не сумел найти. Поэтому за него ответил другой. И это было правильно, потому что счет был закрыт.

«Какой-то странный. Есть в нем что-то… невменяемое».

Дальнейшая часть пути прошла в молчании. Незнакомец даже не поинтересовался, как ее зовут, и не представился сам. Инесса принялась размышлять. Вот окажется она в Сент-Луисе, а дальше что? Одну ночь она проведет там, куда ее привезет этот парень, но потом? Имеющихся денег хватит ей ненадолго. А надо где-то ночевать, питаться, да еще купировать ломку. Последнее – самое затратное. А вот при наличии денег искать продавца долго бы не пришлось: в Сент-Луисе, как и в любом крупном городе, всякого отребья, торгующего наркотой, предостаточно.

Попытаться найти работу? Но кто ее возьмет, иммигрантку с чудовищным акцентом и сидящую на игле?

Есть только один путь к спасению. В самых крупных городах США есть советские консульства. Надо будет узнать, в каких именно, добраться до ближайшего, пробиться на прием и просить о помощи. Только вот советского гражданства у нее больше нет. Она сама от него отказалась. Теперь раскаивается в совершенной ошибке. Вдруг ей поверят и войдут в положение?

Каким бы это стало счастьем – вернуться! И уже там, дома, она сможет не только бесплатно вылечиться от наркозависимости, но и начать жизнь по-новому. Так, как она могла когда-то, но не захотела, предпочтя иные пути в жизни.

А ближайшая задача – выпросить у незнакомца хоть немного денег.

Когда машина въехала в Сент-Луис, был уже глубокий вечер. Незнакомец остановил автомобиль возле одного из отелей.

- Мы на месте. Ты еще по-прежнему намерена со мной переспать или уже передумала и решила проваливать?

- Я не передумала. Был же уговор.

- Тогда пошли.

В отеле, забросив в номер свою сумку, молодой мужчина сделал широкий жест: повел ее в бар за свой счет. Там изнуренная голодом Инесса вцепилась зубами в жареную куриную грудку, тогда как ее спутник ел мало, а больше пил. Но после каждой выпитой порции коктейля он все больше впадал в меланхолию. Вдруг он спросил:

- Ты приехала из какой страны?

- Из СССР.

Собеседник оживился, и в его глазах появился какой-то интерес.

- У вас готовятся? Ждут?

- Чего?

- Ядерной войны.

Вопрос был крайне неожиданным. Инесса не очень-то следила за новостями, но даже она краем уха слышал о намерении США разместить какие-то базы у южных границ СССР, что очень опасно.

- Ты хочешь сказать, что ваше правительство может начать войну?

- Оно – нет. Я начну.

Инесса не поняла и вопросительно глянула на него. Незнакомец продолжил:

- Все идет к тому, что очень скоро в моем распоряжении будет одна очень маленькая, но симпатичная кнопка, а заодно отличная идея, как обхитрить дурацкую систему блокировки.

«Кошмар, - подумала девушка. – Я только успела избавиться от извращенца, как нарвалась на параноика. А если ему ночью придет в голову еще одна отличная идея – меня придушить? Может, удрать от него?»

Но удирать-то было некуда. И особо не с чем. В бумажнике у нее – мизер.

- А ты мне дашь немного денег? – спросила она. – Я в чужой стране, в незнакомом городе. И не знаю, что мне делать дальше. А скоро еще ломка начнется.

- Я правильно помню наш уговор, что я тебя просто довожу до Сент-Луиса, а ты со мной просто переспишь? – холодно спросил мужчина. – Или я что-то не так понял?

«Мрази, - подумала Инесса. – За несколько вонючих долларов удавиться готовы. Пытаться вызвать у кого-то из них сочувствие к чужой беде – полная безнадега. Впрочем, в ФРГ было бы хуже. Там бдительные законопослушные немцы еще днем уведомили бы полицию, что какая-то подозрительная особа бегает по трассе, пытаясь остановить машину, чтобы выбраться из города».

Потом они поднялись в номер.

Секс с этим человеком оказался невыразительным, непродолжительным и не запоминающимся. Казалось, для него это действо – примерно что-то вроде того, как выпить бокал кока-колы, выкурить сигарету или справить нужду.

После он взглянул на девушку, собрался что-то сказать, но не успел. Глаза его закрылись. Мужчина спал.

«Хотел выставить меня на улицу, но вовремя отрубился», - безошибочно поняла Инесса.

Теперь надлежало действовать. Вскочив с постели, она быстро оделась. Потом бросилась к одежде незнакомца и принялась шарить в карманах. Но бумажника там не было. В одном из карманов она наткнулась на водительские права на имя Мартина Дюссена, но они ей были не интересны. Собственно, на фамилию она даже не взглянула, поэтому ее не запомнила.

Тогда Инесса залезла в сумку. Здесь ей повезло больше: она обнаружила бумажник, правда, зеленых купюр оказалось в нем не так много, как она надеялась.

Сунув деньги себе в сумку, девушка быстро покинула номер и здание отеля, прошла пешком несколько километров по улицам ночного города, пока не наткнулась на другую гостиницу, на вид – совсем дешевую. Так оно и оказалось. В одном из номеров эконом-класса она провела остаток ночи.

Утром Инесса вышла из здания, осторожно оглядываясь по сторонам: вдруг откуда-то вынырнет машина обворованного ею незнакомца. Но этого не произошло, а произошло другое. К ней подошла пожилая седая женщина с доброжелательным лицом:

- Мисс, у вас какие-то проблемы?

«А вдруг она меня пожалеет и возьмет надо мной шефство, помогая выкарабкиваться из этой истории?»

Сделав несчастное лицо, Инесса ответила:

- Да, миссис. Я спасаюсь от мужа, который меня избивал, держал взаперти и насильно подсадил на наркотики.

- Милочка, я знаю, кто вам поможет, - сочувственно сказала женщина. – Совсем недалеко отсюда находится «кризисный центр для женщин», его еще называют «гендерным центром». Там волонтеры из феминистского движения оказывают помощь жертвам домашнего насилия, таким, как вы.

Она подробно объяснила девушке, как туда дойти.

«Вот и вся помощь. Ладно, и на том спасибо».

Инесса быстро нашла этот «кризисно-гендерный центр» и оказалась в небольшом холле. В одной из комнат, очевидно, велся прием посетительниц. На скамье у двери сидела девушка с юго-восточными чертами лица – явно туда.

- Если ты на прием, я буду следующей, - сказала Инесса.

Они немного поговорили. Хотя собеседница владела английским намного хуже нее, кое-что понять удалось. У этой посетительницы-индонезийки ситуация была похожей – она сбежала от распускавшего руки мужа, но не американца, а такого же иммигранта-индонезийца. Только вот на иглу ее никто не подсаживал, и над ней не нависало обвинение в убийстве.

Из комнаты выглянула молодая американка и пригласила зайти. Индонезийка быстро впорхнула туда. Пробыла она там минут сорок и вскоре с сияющим лицом вышла в сопровождении американки, которая пригласила ее в кабинет. Это говорило о том, что над ней взяли патронаж и теперь будут активно помогать.

Это обнадежило Инессу. И когда ее позвала в кабинет уже другая американка лет тридцати или тридцати пяти, она зашла туда с самыми радужными ожиданиями.

Началась беседа. Инесса рассказала о том, что ей пришлось пережить в доме Шеда, показала руку со следами уколов, но ни словом не обмолвилась об убийстве. Убежала – и все.

- А из какой страны вы приехали? – спросила феминистка.

- Из Советского Союза.

- Вы – русская?

Инесса ответила утвердительно, ни в чем не видя подвоха.

Доброжелательность мигом слетела с лица волонтерши, а тон ее тут же стал холодно-враждебным:

- Мы будем вынуждены отказать вам в помощи.

- Но почему?! – почти крикнула Инесса.

- Чтобы выбраться из своей нищей страны и незаслуженно пользоваться благами процветающего общества свободных стран, вы и вам подобные устраивают настоящую охоту на обеспеченных мужчин из Америки и Европы. На мой взгляд, не заслуживаете доверия ни вы, ни ваш рассказ.

Эта фраза стала для Инессы холодным душем. Она все же выдавила из себя:

- Но индонезийке-то вы помочь согласились!

- Такие, как она – это одно. Такие, как вы – это другое.

Инесса слышала это впервые и ранее не догадывалась о том, что фраза «это – другое» для американского общества с его «двойной моралью» является знаковой. И еще она с ужасом поняла, какую совершила ошибку, правильно назвав свою национальность. Ведь враждебность феминистки появилась после сообщения не о советском происхождении, а именно о национальности. Вот если бы она назвалась литовкой или молдаванкой, отношение было бы иным.

«Похоже, их здесь как-то по-новому стали накручивать, не так, как раньше. Уже не на тему страшного коммунизма-большевизма, а насчет страны, где русские угнетают остальные народы».

Всем своим видом феминистка показывала, что чем скорее нежелательная посетительница отсюда уберется, тем лучше.

Оказавшись снова на улице, Инесса невольно сравнила эту американскую волонтершу с советскими чиновницами, которые при оформлении выезда демонстрировали ей такое же отношение. Кажется, два полярных общества, противоположные друг другу – а в чем-то такое сходство!

Что же теперь делать? Скоро начнется ломка, надо срочно искать, где купить дозу. Потом еще за ночлег платить и за еду. А денег у нее совсем немного.

И другого выхода не будет: только торговать собственным телом. Для этого придется прибиться к какому-нибудь сутенеру-негру, потому что при таком занятии без чьей-то защиты не выжить. Понятно, что львиную долю заработка придется отдавать негру, да еще и обслуживать его бесплатно. Но зато он поможет с дозами. Только вот много ли денег у нее после этого будет оставаться?

Но вот, допустим, она добралась до города, где есть советское консульство. Станут ли там вообще разговаривать с ней, отказавшейся от советского гражданства? Ведь она для них – перебежчица.

Впрочем… У Инессы есть один козырь – рассказ о странном незнакомце. Вдруг этот псих действительно имеет отношение к системе запуска ракет? Конечно, первое, что подумают советские дипломаты – что она все это придумала. Но ведь они наверняка контактируют с КГБ. Вдруг в системе этих переливающихся сосудов не положено так вот запросто отмахиваться от подобных сообщений? Тогда есть шанс, что ее не выставят за порог консульства в первую же минуту.

И тут девушка застонала от отчаяния. У нее же в руках был документ – водительские права незнакомца! Если бы она сообразила прихватить их с собой, это придало бы ее сообщению какую-то конкретику. А так она даже на фамилию не посмотрела.

Инесса даже не могла предположить, что ее спешка и небрежность при «обыске» этого типа могут иметь для всего человечества очень высокую цену.

Самую высокую.

Глава 18. Отец Дмитрий Мельников

Виталий остался на даче, а Валентина села за руль машины, и вместе со Степаном, Настей и Аленой они покинули Вырицу.

В Ленинграде расстались: Степан и Настя поехали к себе, а Валентину Алена забрала в квартиру своих родителей.

- Тебе надо сначала хоть немного выспаться, а уже потом отправляться в Москву.

- Тогда я проснусь пораньше и поеду с утра, - решила Заладьева. – Ты со мной?

- Нет, у меня до Москвы авиабилет. Встретимся завтра вечером в аэропорту.

Познакомив Валентину с родителями, Алена привела ее в свою комнату и отправилась наполнять для нее ароматическую ванну:

- Она замечательно снимает стресс.

«И вправду, - подумала Заладьева, с наслаждением погрузившись в теплую, ароматную и убаюкивающую ванну. – Как будто вернулась в свой родной Древний мир».

Ранним утром, когда остальной Ленинград еще видел последние сны, она уже выруливала на Московское шоссе.

Заезжать домой она не собиралась: это означало бы сунуть голову в пасть волку. Можно не сомневаться, что ее там ждали. Следовательно, ехать надо сразу на Лубянку, а вечером оттуда – в аэропорт.

«Какое счастье, что все свои документы я храню в сумке а не дома».

Могут ли таинственные убийцы попытаться устроить ей сюрприз на пути в аэропорт или в самом аэропорту? Запросто. Но и она знает, как неприятность предотвратить. Валентина переговорит по отдельности с Вершковым, Ткачуком и Мартемьяновым и каждому скажет, что просит выделить ей охрану до момента прохода на посадку. Ввиду особой важности ее миссии она вправе поставить так вопрос.

Допустим, кто-то один из них стоит за попытками ее убить. Но ведь разговор с троими по очереди приведет к тому, что вопрос об охране они будут решать вместе. Это станет своего рода страховкой от неожиданностей.

Когда Заладьева добралась до столицы, она уже набросала для себя план действий. Но перед этим следовало посетить еще одно место.

Подъехав к церкви Праведников Иоакима и Анны на Якиманке, она припарковала машину в некотором отдалении, уже издалека увидев, что вход в храм закрыт. Но ей нужен был вход другой – служебный. К нему можно было выйти как с улицы, так и в обход – через огромный двор. Она выбрала второе.

Московские дворы – явление неповторимое. Таких больше нет нигде в мире. Их география может быть настолько причудливой, что можно подумать, что попал в какой-то лабиринт. Но этот двор был безлюдным из-за раннего времени и освещался довольно плохо. Под аркой Заладьева чуть не наткнулась на девочку лет четырнадцати-пятнадцати, чего та даже не заметила, потому что с усердием выводила на стене мелом надпись:

БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТА САВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ

- Я понимаю, что дворникам мало работы и нужно ее им добавить, - сказала Валентина. – Но ритуальные службы-то тут при чем?

От неожиданности девочка дернулась всем телом, будто ее ударило током. Она уже собралась сорваться и бежать, но что-то заставило ее застыть на месте.

- Почему ритуальные службы? – выдавила из себя юная диссидентка.

- «Советская» происходит от слова «совет», а не от слова «саван», - пояснила Заладьева.

- А ты что, училка правописания? – с вызовом спросила девочка.

- Нет, до такого диплома чуть не доучилась, один огрызок остался, - с грустью вздохнула Валентина и раскрыла перед девочкой красное удостоверение КГБ СССР.

Эффект оказался ошеломляющим. Та прямо-таки затряслась и вдруг завизжала, обнажив острые, как у зверька, зубы:

- Андроповская опричница! Мало вы людей пересажали?! Ну, давай, свисти своим ментам, пусть меня повяжут! Потом меня – вон из школы, а родителей – вон с работы! Так?!

- У меня свистелка сломалась, как и ремень твоего папаши, - сообщила Заладьева. – Подойдет для разрешения ситуации короткое слово «кыш»?

Уговаривать собеседницу не пришлось. Метнувшись прочь со двора, она метров через пятнадцать остановилась, сделала неприличный жест рукой и крикнула что-то про Сахарова и Солженицына. Валентина выразительно постучала пальцем по виску, повернулась и пошла в сторону служебного входа в церковь.

Он оказался открытым. Пройдя через небольшой коридор, Заладьева вскоре оказалась прямо возле алтаря. В нескольких метрах от нее пожилой священник раскладывал какие-то книги.

- Мельников Дмитрий Иванович?

- Чем могу служить?

- Я из уголовного розыска. Сможете уделить мне совсем чуть-чуть внимания?

- Конечно, - ответил отец Дмитрий. – Вы насчет той кражи икон? Удалось их поймать?

- Нет, я занимаюсь другим делом. Год назад в автокатастрофе на Ленинградском шоссе погибла жительница Москвы Заладьева Валентина Олеговна.

- Не знаю такой.

- В сумке погибшей было найдено письмо, в котором есть упоминание о вас. Предлагаю Вам с ним ознакомиться.

И Валентина протянула ему письмо Аркадия Солонцова – то самое, которое убило Ерофеева.

Выдержка у священника оказалась изумительной. Когда он читал, на его лице не дрогнул ни один мускул. Прочитав, он вернул ей письмо и спокойно сказал:

- Я знал, что Вася не разбился в детприемнике и долго еще жил. И потом уже понял, что он умер.

- Как вы могли об этом знать?

- Во время заключения мне об этом сказал один из сотрудников администрации лагеря, как выяснилось, он был связан с Ерофеевым. Цель этого разговора была вполне определенной. Когда я после освобождения вернулся в Москву, моя жена была еще жива, но вскоре я остался один. Время от времени мне в дверь звонили. Когда я подходил и открывал, никого на площадке уже не было, а у порога лежал мешок с продуктами. Это происходило в голодные годы, а начало пятидесятых было именно таким. Позже вместо продуктов мне подкладывали конверт с деньгами. Но потом это прекратилось, и я понял, что Васи больше нет.

- Подождите, - удивилась Валентина. – Какой смысл было Васе вам не открываться после того, как Ерофеев уже потерял силу?

- Это вы так думаете, что потерял, - коротко ответил священник.

- В таком случае, могу вас успокоить. Недавно я приехала к нему с этим же письмом, после прочтения он сразу скончался, и я не успела задать ему ни одного вопроса.

Заладьева сделала паузу. Отец Дмитрий молчал, и никаких эмоций на его лице не отражалось.

- Но в его квартире я нашла вот эту книгу, - чекистка протянула ему брошюру Юджина Элспи «Практики вуду».

Священник взял ее в руки, пролистал, вглядываясь в иллюстрации, а затем вернул Валентине.

- Да, это то самое. Одна из разновидностей сатанизма.

- Одну секундочку, - сразу отреагировала Заладьева. – Что вы имеете в виду, говоря «то самое»?

Вдруг отец Дмитрий улыбнулся:

- А ведь вы не из милиции. Поэтому даже не представились по имени и не стали показывать удостоверение.

- А откуда я, по-вашему?

- Из организации, которая в тридцатые годы оформила мне путевку на северный курорт.

- Как вы это поняли? – с удивлением спросила Валентина.

- Я уже достаточно много пожил на свете, даже больше, чем нужно. И кое в чем разобраться могу.

- Тогда, Дмитрий Иванович, хочу сказать вам следующее. Я понимаю ваше отношение к нашей организации, но она давно уже не та, что сорок лет назад. Реабилитация необоснованно репрессированных и вас в том числе, была бы невозможна без нашей кропотливой работы по поиску и подбору архивных материалов. К тому же, лично я отношусь к числу тех, кто безоговорочно осуждает все злоупотребления властью в те годы, в частности – по отношению к священнослужителям. Поэтому мне хотелось бы знать, чем на самом деле занимался Ерофеев, и зачем ему понадобилась эта подмена в детприемнике. Никто кроме вас помочь мне в этом не сможет.

- Я и не говорил, что отказываюсь вам помочь, - заметил отец Дмитрий.

- Тогда я бы хотела услышать обо всех событиях в хронологическом порядке.

- Хорошо. Ерофеев «специализировался» на священнослужителях и загнал в лагеря многих из нас. Во время заключения ко мне подошел один из помощников коменданта лагеря и от имени Ерофеева предложил сделку.

- Сделку?!

- Да. Он рассказал, что официально Вася мертв, показав мне свидетельство о смерти, но тут же сообщил, что на самом деле он жив и по чужим документам проживает в приемной семье. То есть, он в полной власти Ерофеева. Если я хочу, чтобы он остался жив, я должен тайно отречься от православия, принять религию вуду, стать одним из ее адептов и после освобождения, которое Ерофеев постарается мне выхлопотать по своим связям, возобновить службу и привлекать в лоно вуду своих прихожан. Думаю, такие предложения были сделаны и остальным заключенным священнослужителям. Надеюсь, что они все отказались, как и я.

- Но раз Вася остался жив, Ерофееву не удалось реализовать свои угрозы, - принялась размышлять Заладьева.

- Вероятно, он надеялся когда-нибудь все же меня сломить.

- Хорошо, но я решительно не поняла, зачем им все это. В смысле, Ерофееву и тем, кто с ним связан. Зачем это вуду, для чего перетаскивать людей в него из православия? Какое это вообще имеет значение в нашей атеистической стране?

Священник вздохнул:

- А вот как раз этого я за всю жизнь так и не узнал. Хотя некоторые предположения у меня есть.

- Буду благодарна, если вы со мной ими поделитесь.

- Представьте себе на секунду, что в будущем наша страна вдруг перестала быть атеистической. Что придет на смену, как станут воспитывать родители своих детей? И тут – убитое православие и заменившая его религия вуду! Можете себе представить такое общество?

- Не могу. Дмитрий Иванович, наше общество может перестать быть атеистическим лишь в случае падения Советской власти, а это невозможно по определению. Вы сделали очень смелое предположение на будущее, но я не рекомендую вам кому-то другому его озвучивать, не все люди такие, как я. Что ж, я благодарна вам за уделенное внимание, - подвела итог Валентина. – Как сотрудник КГБ приношу вам извинения за допущенную по отношению к вам несправедливость сорок лет назад, как человек – соболезнования в связи с утратой близких людей: сына и погибшей в автокатастрофе внучки.

Отец Дмитрий задумчиво посмотрел на собеседницу:

- Благодарю за хорошие слова и принимаю все, что вы сказали. За исключением погибшей внучки.

- Не поняла.

- Вряд ли она могла погибнуть, если, по моему разумению, она сейчас разговаривает со мной.

От неожиданности Заладьева потеряла дар речи. Но почти сразу она пришла в себя и сказала:

- Дмитрий Иванович, вы очень проницательны. И сейчас попали в самую точку. Но не на сто процентов, а лишь на пятьдесят. Потому что иногда в природе бывают случаи, которые не укладываются в рамки как научного атеизма, так и православного христианства.

Выйдя из храма, Валентина направилась к машине. Теперь надо было позвонить из автомата ее владельцу Сашке и сказать, где он может ее забрать. А дальше ей предстояло ехать в Управление и сделать все возможное, чтобы продержаться остаток этого дня до момента вылета в Тегеран через Белград. Пока ей это удавалось – хотя бы потому, что она все еще была жива.

Произошло то, чего Никита ожидал меньше всего.

На следующий день после события в коридоре «Мосфильма» ему позвонили из части и предписали срочно прервать отпуск и прибыть в ее расположение в течение двух суток. С чем это связано – по телефону не уточнялось. Но Здрогов и так знал, что именно сейчас усилилась военная активность стран НАТО в Черном море, а в этом месяце, феврале, пройдут еще и американо-турецкие учения совсем недалеко от берегов Крыма.

Но на этом предписания не исчерпывались. Вечером этого же дня ему, находящемуся сейчас в Москве, надлежало принять участие в сопровождении гостей, высших офицеров ПВО Кубы, до их посадки на самолет.

В принципе, все вроде бы логично, когда младшие офицеры ПВО СССР составляют сопровождение высокопоставленных коллег с Кубы. Но как-то тревожно все это вместе взятое. Получается, неспокойно и в Черном море, и в Карибском. Неужели все же надвигается что-то неприятное? Только бы не…

Вечером Никита в составе группы других младших офицеров шел по залу международного аэропорта вслед за тремя кубинцами в форме. Их путь был мимо отсека, из которого через пронумерованные ворота проходили на посадку пассажиры другого рейса – на Белград.

Случайно глянув в ту сторону, он вдруг увидел… ту самую девушку!

Она была не одна, а со спутницей примерно того же возраста, и они о чем-то негромко переговаривались. В тот момент, когда обе девушки попали в поле зрения Никиты, они как раз уже предъявили свои посадочные талоны контролеру за стойкой.

И тут Никита совершил немыслимое. Сделав пару шагов в сторону от своей группы, он достаточно громко выкрикнул:

- Я здесь!

На него оглянулись все: кубинцы, другие лейтенанты, старший офицер группы сопровождения, сделавший яростное лицо, пассажиры, направляющиеся на посадку на белградский рейс.

Но главным было то, что оглянулась и девушка. И увидела Никиту. Хотя была она неблизко, он даже с этого расстояния увидел, как озарилось радостью ее лицо, из чего следовал безошибочный вывод – взаимность есть!

Девушка даже развернулась и попыталась сделать нерешительный шаг назад, но подпиравшая ее сзади очередь разразилась недовольным гулом. Да и контроль посадочного талона был ею уже пройден. Незнакомка вынуждена была лишь неловко махнуть Здрогову рукой и следовать дальше в общем потоке.

Все это произошло в считанные несколько секунд. А уже через мгновение Никита вместе с товарищами шагал дальше вслед за кубинцами.

Конечно, его из ряда вон выходящий поступок без последствий не останется. Объяснительную писать заставят точно. Надо будет поговорить со старшим офицером группы сопровождения. Он явно человек неплохой. Если все же он в часть сообщит, напишет рапорт, уже там дело постараются спустить на тормозах: Никита на самом лучшем счету.

Самое же страшное другое. Видимо, девушку он потерял уже безвозвратно. Для русской ментальности именно цифра «три» - окончательная. А судьба их сталкивала как раз три раза, последний имел место только что.

И, похоже, на этом точка.

Глава 19. В Гафуте

К началу февраля 1979-го года ситуация в Иране достигла предельного накала.

После того, как шах Мохаммед Реза Пехлеви выехал из страны, передав всю полноту власти вновь назначенному премьер-министру Шапуру Бахтияру, антишахская коалиция начала готовиться к решительным действиям.

Объявленные Бахтияром реформы (роспуск «САВАК», отмена цензуры, освобождение части политзаключенных) уже не могли устроить противников шаха. Они лишь усмотрели в этих действиях подтверждение тому, что под их напором власть начала прогибаться. Поэтому десятки тысяч иранцев восторженно встретили вернувшегося в страну главу религиозной части оппозиции, духовного лидера Ирана аятоллу Хомейни. О том, чтобы властям его арестовать, не могло быть и речи. Хомейни заявил, что не признает полномочий Бахтияра, и назначил своего премьер-министра – противника шахской власти Мехди Базаргана.

Теперь в стране было два премьер-министра. Оставался вопрос – за кем пойдет армия.

А армия была готова пойти за своим кумиром – генералом Аббасом Баджари, первым заместителем верховного главнокомандующего. Но Баджари молчал, не принимая ничьей стороны. Когда его пытались вывести на откровенный разговор, он лишь отшучивался. Между тем, подобной позицией он создавал в стране патовую ситуацию, потому что без поддержки армии ни одна из сторон не смогла бы добиться победы.

На стороне Пехлеви и Бахтияра была готова выступить шахгвардия, которая еще по-другому именовалась «Гвардией бессмертных». Ее численность только в Тегеране составляла тридцать тысяч прекрасно обученных бойцов с оружием американского и израильского производства. Шахгвардия подчинялась верховному главнокомандующему, то есть, шаху Пехлеви, а сейчас, во время его отсутствия – премьер-министру Бахтияру. Но фактическим ее руководителем был военный комендант Ирана генерал Рахими. При этом, никто не знал, что Рахими полностью предан Баджари, так же, как и командующий сухопутными войсками генерал Бадреи.

Если противостояние перейдет в вооруженное столкновение, шахгвардия хоть и будет уступать повстанцам в численности, но по выучке и вооружению окажется гораздо сильнее их. Если же Баджари сохранит нейтралитет, она будет сражаться в полсилы, не позволяя оппозиционерам победить, но и не доводя дело до их полного разгрома.

Это и есть патовая ситуация.

Противостоящий лагерь выглядел разношерстно, но две главные силы были видны четко. Первая – движение «Хезболла», получившее военный опыт во время последней арабо-израильской войны. Численность его не была никому известна. Но резко нарастить эту численность религиозные противники шаха смогли бы, если в случае вооруженного столкновения начнет стихийно формироваться народное ополчение.

Другим боевым формированием была левая организация «федаев», вооружаемая и финансируемая СССР. Федаев было не так много, по численности они примерно соответствовали «Хезболле». Но Бжезинский считал, что уничтожить в первую очередь надо именно их. Если не сделать этого сейчас, то после будущего установления диктатуры Баджари и расконсервации баз в Тебризе и Мешхеде, федаи смогут создавать помехи достройке этих объектов, развернув на севере Ирана партизанскую войну и совершая диверсии против самих баз и на путях их снабжения.

Именно ради уничтожения федаев Бжезинский и затеял игру с советской разведкой. Если русские попадутся на удочку и сделают на Баджари ставку, федаи не будут готовы к удару с его стороны, и он сумеет прихлопнуть их за счет внезапности. Поэтому встреча генерала с советским резидентом должна пройти, что называется, «без сучка и задоринки». Одновременно Баджари должен был решить и другие задачи: смещение Бахтияра и разгром «Хезболлы» и ополчения.

Хотя Бахтияр и распустил службу «САВАК», ее специалисты никуда не делись. Теперь они составили костяк «отдела военной контрразведки», подчинявшегося лично Баджари. Даже «средства физического воздействия на арестованных» перевезли туда в полном комплекте. Слегка свихнувшийся врач-кокаинист из «САВАЕК», следивший за состоянием пытаемых, чтобы давать или не давать разрешения на продолжение пыток, теперь работал в новой структуре.

Всего этого, разумеется, не знали ни федаи, ни руководство КГБ СССР, ни Заладьева, прибывшая в Иран с югославским дипломатическим паспортом на имя Евы Иллиясович.

В тегеранском аэропорту ее встречал изображавший таксиста Сафар, командир федаев, по этому случаю загримированный, чтобы не быть опознанным. Вместе с ним Валентина прошла в машину, где сидели еще двое федаев, вооруженных только пистолетами.

По дороге Заладьева и Сафар разговаривали по-русски: он ранее учился в Москве. Они обсудили все детали ее будущей встречи с генералом Баджари, назначенной им на следующий день в ресторане «Крепость» в городе Гафут.

Гафут! Это же ее родной город, в котором она родилась и выросла две тысячи лет назад! Вот уж интересно будет увидеть, что там сейчас!

Для сопровождения советского резидента на эту встречу Сафар собирался выделить троих бойцов. Пока же Валентину привезли на конспиративную квартиру федаев, где она провела остаток суток, обложившись иранскими газетами, чтобы произвести правильный анализ расклада сил в стране на этот предгрозовой момент. Телевизор и радиоприемник были включены в ее комнате почти непрерывно. Периодически звонил Сафар, который сообщал дополнительные сведения, добываемые разведкой федаев. Разговор их, разумеется, был шифрованным – мало ли что.

Один факт очень насторожил Заладьеву. Баджари вовсю подчеркивал свой нейтралитет и стремление завершить политический кризис в стране мирным путем. Но… В небольшом Казвине, находящимся на трассе, ведущей из столицы на север страны, происходило на первый взгляд незаметное сосредоточение сил: пехоты, бронетехники и артиллерии.

Против кого это может быть использовано? Впрочем, если Баджари выступит как союзник СССР, он вполне может обрушить этот военный кулак против шахгвардии. Вот только то, что шахгвардия находилась уже под контролем не Бахтияра, а Баджари, Заладьева и Сафар и предполагать не могли. Политический шахматист Бжезинский уверенно обставлял русских, способных сейчас играть только вслепую.

Утром следующего дня Заладьева покинула конспиративную квартиру федаев и в сопровождении охраны отправилась в Казвин. Охрану эту составляли трое друзей: Хосров, Зарташт и сидящий за рулем Сейфи. Когда-то решение примкнуть к боевой левой организации было ими принято после того, как отцы Зарташта и Сейфи лишились последних сбережений в результате обмана со стороны «американо-иранского банка». Мехди, отец Зарташта, после этого сошел с ума и покончил с собой – поджег собственный дом. В сгоревшем доме погибла и его жена, мать Зарташта.

Эту невеселую историю он и поведал в машине советской разведчице, которая прекрасно разговаривала и понимала на фарси.

- В аду будут гореть эти банки, - сказала Валентина. – Это же надо – растоптать судьбу человека из-за каких-то поганых денег! Которые, по меркам их сверхдоходов, еще и сущие гроши.

- А в Советском Союзе такое было бы возможно? – спросил Сейфи.

- В СССР есть, конечно, свои трудности и недостатки, как и в любой стране мира. Но такие вещи там невозможны в принципе. Банковская сфера там полностью в руках государства.

Сейфи вел машину на средней скорости, поэтому на довольно широкой современной автостраде их время от времени обгоняли другие машины. Но вскоре их автомобиль сам обогнал неспешно двигающуюся на север колонну танков и боевых машин пехоты.

- Это Бахтияр куда-то стягивает войска, - озабоченно сказал Хосров.

- В Казвин. И не Бахтияр, а Баджари, - поправила его Заладьева.

- Так кто нам Баджари? Друг или враг? – спросил Хосров.

- Именно это мы и едем сегодня узнать.

А вот и Гафут.

По мере приближения к городу сердце Валентины бешено заколотилось. Это ведь в реальном мире прошло две тысячи лет, а она-то в своем восприятии жила здесь совсем недавно: до переезда в Рим, гибели от вражеских стрел и какой-то пары месяцев жизни в Странном Мире в новой физической оболочке.

Вон там долина, в которой Калишатха обучал ее разным премудростям выживания в полном опасностей мире. Здесь она скакала на лошади, на скаку поражала цель из лука, фехтовала со своим наставником.

Но сейчас большую часть этой долины занимал цементный завод, к которому по решению Заладьевой Сейфи направил машину. Там был куплен двадцатипятикилограммовый мешок цемента, который федаи запихнули в багажник. Затем автомобиль развернулся в сторону ресторана. Он был построен на горе, на которой когда-то много веков назад стояла крепость Амбеаршана. Сейчас эту гору было не узнать, она осела, расширилась, хотя и выглядела по-прежнему живописно, чему способствовало серпантинное шоссе. От самой же крепости не осталось даже развалин.

Когда машина подъехала к ресторану, Валентина повела себя довольно странно. Она велела Сейфи поставить автомобиль не на асфальтовой площадке, предназначенной для машин посетителей, а на небольшом пустыре по соседству. Затем Хосрову и Зарташту пришлось с мешком цемента несколько раз обойти вокруг автомобиля, рассыпая белые дорожки в виде причудливой сеточки. После этого Заладьева взяла небольшую лопату, набросала на эту сетку землю, а еще сверху федаи «нарисовали» цементными дорожками еще одну сетку.

- Зачем это? – спросил Сейфи.

- Если в наше отсутствие кто-то закрепит под днищем мину, мы поймем это сразу. А то был у меня недавно один неприятный случай.

- А разве Сейфи не останется в машине? – спросил Зарташт. – Мы бы потом ему принесли из ресторана еду.

- Вот ты и оставайся в машине, а я тебе принесу, - огрызнулся Сейфи.

- Эй, князья Шуйские и Милославские, хватит меряться гонором, - прервала их спор Валентина. – В ресторан идут все. Один человек может быть легко и незаметно захвачен шахгвардейцами. Надеюсь, понятно, что это для него значит?

Как только они зашли в помещение двухэтажного ресторана, к Заладьевой тут же подошел иранец средних лет, который представился владельцем заведения.

- Мисс Иллиясович? На встречу с генералом?

Валентина ответила утвердительно.

- Господин генерал просил передать вам извинения, его запоздание составит не более часа. За это время вы и ваши спутники могут насладиться обедом в совершенно пустом зале, потому что для других посетителей сегодня ресторан закрыт. Только всем уважаемым гостям придется на время оставить здесь оружие. Нашему охраннику.

Пришлось подчиниться, хотя Хосров, Сейфи и Зарташт отдали свои пистолеты крайне неохотно. Затем их провели на второй этаж к столу, накрытому на шесть персон. Легкую куртку Валентина снимать не стала, сославшись на то, что в ресторане оказалось весьма прохладно. Взяв со стола меню, она передала его федаям:

- Заказывайте то, что сочтете нужным.

- Ты хочешь сказать, Ева, что у тебя для этого хватит денег? – удивился Хосров.

- Не часто, но иногда хватает.

Записав заказ, официант удалился. Но довольно скоро он начал возвращаться с полными блюдами, на содержимое которых федаи яростно набросились.

- Скажи, Ева, а ты состоишь в компартии? – прошамкал Зарташт набитым ртом.

- Нет, я состою несушкой на страусиной ферме!

- Тогда скажи, раз ты советская коммунистка: правда, что если у нас победит социализм, то любой парень из простой семьи сможет позволить себе повести свою девушку в такой вот ресторан?

- Сможет, если не станет рыгать и хватать с блюда руками, как один деревянный носатик, - сердито ответила Валентина. – Мне надо было к вам Карабаса-Барабаса приставить, чтобы не давал облизывать пальцы и плевать косточками на пол. Уж лучше друг другу в глаз.

- Ну, и зануда же, - тихонько шепнул Сейфи Хосрову.

Вскоре к ним в знак особой предупредительности вышел хозяин ресторана и поинтересовался, все ли понравилось гостям в обслуживании, и нет ли каких-либо особых пожеланий.

Заладьева заверила его, что все замечательно.

- Скажите, а почему ресторан называется «Крепость»?

- Две тысячи лет назад на этой горе стояла крепость парфянского военачальника Амбеаршана, - охотно ответил хозяин, заметно оживившись. – Он погиб в войне с вторгшимися в Парфию аравийцами. Крепость перешла к его старшему сыну Тару, который позже вместе с братьями был заподозрен царем Харрутом Вторым в участии в заговоре Сурены – того самого, который разбил в пустыне Красса. Отряд царских воинов сумел хитростью проникнуть в крепость, всех сыновей Амбеаршана вывели на высокую стену и сбросили вниз.

«Невелика потеря», - подумала Валентина, вспомнив об отношении к ней братьев и их постоянных издевках над ее тогдашней внешностью.

- А дочерей у Амбеаршана не было? – небрежно спросила она.

- Не было, - уверенно ответил хозяин. – У Амбеаршана всегда рождались только сыновья, в чем ему завидовали остальные парфянские вельможи.

«Вот те раз!»

Видимо, недоумение Заладьевой даже отразилось на ее лице. Ресторатор придал этому иное значение и вновь осведомился об оценке гостями кулинарных способностей его поваров, получив новое заверение, что оно превзошло пределы совершенства.

«Попробуем соотнести этот факт забвения с ребусом, заложенном в пророчестве последнего атланта. А ведь кое-что явно перекликается».

Подошедший официант что-то шепнул на ухо хозяину, после чего тот сразу обратился к Валентине:

- Господин генерал прибыл. Я прошу вас еще немного подождать, и вас пригласят на первый этаж в кабинет для переговоров.

Минут через десять хозяин вернулся с сообщением:

- Господин генерал ожидает вас.

Все четверо поднялись из-за стола и спустились в зал первого этажа. Там было около десятка вооруженных солдат. Среди них внимательный взгляд Заладьевой выцепил держащихся в стороне четверых людей в штатском и с европейской внешностью. Трое мужчин и женщина. Всем им на вид около пятидесяти или чуть меньше, но держат себя в отличной форме. Явно это телохранители Баджари. Валентину они буквально прошивали взглядами.

Вместе с адьютантом Баджари Заладьева подошла к одной из дверей, которую адъютант тут же распахнул, приглашая чекистку зайти в кабинет. Как только Валентина вошла в помещение, адъютант закрыл за ней дверь и остался стоять возле нее.

Быстро поднявшись из-за стола, уставленного вазами с фруктами, Баджари сделал несколько шагов вперед, предложил гостье руку, провел ее к этому столу, посадил за него, после чего сам сел напротив.

- Для меня большая честь, что переговоры со мной поручены столь юной и прекрасной женщине, - певуче проговорил он, чуть поклонившись.

- Приятно слышать это от столь достойного во всех отношениях мужчины, - не осталась в долгу Заладьева.

- В ваших странах с христианской культурой беседу часто начинают с пьянящих напитков, - улыбаясь, продолжил генерал. – У нас, мусульман, все несколько иначе. Вы ведь наверняка помните содержание «Графа Монте-Кристо», мисс Иллиясович?

- Лучше просто Ева, при этом - не упоминая вслух названия моей страны, если это вас не затруднит, господин генерал.

- Разумеется, - согласился Баджари, - Хоть эта страна и не Югославия, мы будем деликатно обходить стороной ее настоящее название.

Заладьева не сомневалась, что ее уже не раз сфотографировали скрытыми камерами, а запись разговора в этом кабинете, конечно же, ведется. Впрочем, диктофон был включен и у нее.

- Содержание «Графа Монте-Кристо я помню с точностью до абзаца, - ответила она на вопрос собеседника.

- Граф, как вы помните, строго придерживался восточных обычаев, поэтому, когда он находился в доме Морсера, отказался принять и съесть виноград из рук его прекрасной супруги Мерседес. Потому что на Востоке недопустимо принимать пищу в доме врага и из рук врага. Я же предлагаю в знак отсутствия вражды нам обоим вручить друг другу по горсти винограда и его вкусить.

- Господин генерал, я очарована Востоком и вами, - улыбнулась Заладьева и, взяв с блюда горсть винограда, протянула ее Баджари, второй рукой приняв протянутую им другую гроздь. – Кто знает, может быть, если удастся дожить до старости, мне придет в голову каприз провести остаток жизни в этих благословенных краях.

Каждый их них съел по несколько ягод из поданной собеседником грозди.

Переходить сразу к делу в таких странах, как Иран, было не принято, поэтому беседа пока текла подобно ручью – с восточным изяществом и взаимным обменом любезностями.

- Прошу прощения, мисс Ева, за странный вопрос, - проговорил Баджари. – Но не могли ли мы когда-либо встречаться раньше? Хотя глаза говорят мне о том, что видят вас впервые, какая-то дальняя часть моего разума упорно пытается мне внушить, что что-то в вас мне знакомо. Но это «что-то» столь неуловимо, что не подлежит описанию.

- Может, этого не позволяет английский язык, на котором мы беседуем? – предположила Заладьева. – Я свободно говорю на фарси, поэтому мы можем перейти на него, если это будет для вас более комфортно.

- Пусть остается английский, - решил генерал. – Вероятно, вы раньше не посещали Иран? Я не имею в виду ваш первый приезд год назад, когда нам, к сожалению, не удалось встретиться.

- Вы правы, в Иране я до этого не была, и здесь вы видеть меня не могли. Впрочем, возможно, вы сами когда-то посещали мою страну?

- Которая «не Югославия»? – улыбнулся Баджари. – Нет, увы, не довелось. Думаю, мы уже можем переходить к предмету наших переговоров. Насколько я понял, вы готовы содействовать моему приходу к власти, обеспечив поддержку со стороны ваших здешних союзников, и поддерживать дальше при выполнении мной ряда условий. Каковы эти условия?

- Прежде всего, никто не будет навязывать вам выбор общественного строя и пути развития, - начала Валентина. – Это дело иранского народа. Но для нас принципиальными вопросами являются выход Ирана из враждебного нам блока СЕНТО, демонтаж баз в Тебризе и Мешхеде и прекращение военного сотрудничества с США, Великобританией и их союзниками. Возникновение военного сотрудничества Ирана с Китаем тоже не в интересах наших будущих отношений.

- Я вас услышал, - кивнул генерал. – Тогда следующий вопрос. В чем будет заключаться ваша поддержка нового Ирана?

- В области финансов это будут льготные займы. В двусторонней торговле ценообразование будет согласовываться на условиях, более выгодных для Ирана. Также мы можем предложить вам помощь в строительстве новых экономических объектов.

- А вот американцы обещают нам новейшие технологии, - усмехнулся Баджари.

- Что-то мне подсказывает, что «новые» на поверку окажутся позавчерашними, - парировала Заладьева. – А вооружения мы сможем поставить такие, с которыми новый Иран будет способен противостоять не только каждому из пяти потенциальных противников в регионе, но и всем одновременно. Я имею в виду Турцию, Израиль, Пакистан, Ирак и Саудовскую Аравию.

Сделав паузу, она продолжила:

- Отдельно можно обсудить вопрос нашего сотрудничества в области тепло- и гидроэнергетики.

- А ядерная энергетика? – спросил генерал.

- Для переговоров на эту тему у меня нет полномочий. Могу высказать лишь свое субъективное мнение: любая страна будет в состоянии развивать у себя ядерную энергетику лишь тогда, когда ее экономика примет национальный характер. Можно ли сказать это о современном Иране? Ведь даже цементный завод в паре километров отсюда принадлежит голландской компании «Ройял левел».

Наступило короткое молчание, и в течение этой паузы каждый из переговорщиков мысленно резюмировал свои впечатления от беседы.

Баджари шел на эти переговоры с конкретным заданием от Бжезинского: ввести в заблуждение какого абстрактного русского агента. Иными словами – «ничего личного». Но почему-то сейчас к этой молодой, красивой и образованной женщине, в совершенстве владеющей искусством высокой дипломатии, он испытывал непонятно откуда взявшуюся острую неприязнь. Объяснить это самому себе с позиции здравой логики у него не получалось.

А Заладьева по той же самой причине «внутреннего голоса» четко осознала: Баджари – враг. И никаких логических подтверждений этого ей даже не требовалось.

Валентина с раздражением вспомнила разработчиков операции из Управления КГБ. Ну почему они наивно полагают, что перейти на сторону СССР может человек с банковскими счетами и недвижимостью в Великобритании и детьми, обучающимися в Австралии?! Да он всеми корнями, артериями и капиллярами врос в Запад, которому ничего не стоит все это перерезать и пережать.

Раз так, у нее теперь лишь одна задача: сделать вид, что поверила в искренность Баджари, и поскорее уносить отсюда ноги вместе с Хосровом, Сейфи и Зарташтом.

Вдруг раздался стук в дверь, и она распахнулась. На пороге с растерянным видом стоял адъютант.

- Кто тебе позволил ворваться сюда? – грозно сдвинул брови генерал.

- Господин генерал, - заговорил офицер. – Эти федаи… Они агитируют солдат вашей охраны. Суют им свои газеты. Я не имеют от вас предписаний, можно ли этому препятствовать. Вот, смотрите!

Одну из газет он положил на стол перед Баджари.

«Вот балбесы-то», - с раздражением подумала Заладьева. Вслух же она сказала:

- Господин генерал, приношу вам свои извинения за глупые выходки моих сопровождающих. Позже я с ними разберусь, а пока просто попрошу, чтобы ваши солдаты просто не обращали на них внимания.

- Ты слышал, что сказала наша гостья? – обратился генерал к адьютанту. – Выполняй!

Тот выскочил, захлопнув дверь.

Взгляд Баджари упал на передовицу газеты, где бросалась в глаза огромная карикатура. На ней американская статуя Свободы, сброшенная с постамента, падала в воду Гудзонова залива. А на опустевшем постаменте бодро резвилась маленькая змейка, ставшая причиной крушения исполинской конструкции.

- Что это?! – произнес генерал изменившимся голосом.

- Всего лишь политическая карикатура. А что в ней вас удивило?

Эту карикатуру она сама нарисовала в самолете по пути в Тегеран, а уже на месте отдала Сафару.

- Очень похожий рисунок я однажды уже видел, - медленно заговорил Баджари, пристально глядя ей в глаза. – И как вы думаете, кто мне его показал?

- Кто? – машинально спросила ничего не понимавшая Заладьева.

- Красс.

На Валентину словно обрушился потолок. И этот потолок ее и ударил, и придавил, потому что ей вдруг стало трудно дышать. По телу прошла волна дрожи. И она прекрасно понимала, что скрыть это состояние сейчас невозможно, хотя в течение минуты она сумеет совладать с собой. Только вот будет уже поздно.

Наблюдавший за ней генерал рассмеялся:

- А ведь американцы и представить не могли, что в Советском Союзе тоже додумались до «искусственной реинкарнации». Но главное-то не это. Если в КГБ вдруг решают подменить настоящего агента реинкарнированной террористкой, то это уже не переговоры. Это провокация. Думаю, через две тысячи лет вы вряд ли удосужились сменить свой шпионский псевдоним, к тому же, «Ева» звучит почти как «Эфа». Кстати, ваш талант художника-карикатуриста за двадцать веков никуда не делся, Реште из рода Файзака!

Заладьева наконец сумела взять себя в руки.

- В произнесенной вами фразе, господин генерал, есть одно ключевой слово – «тоже». Надо полагать, Бжезинский уже поставил себе на службу оккультные науки, и вот тогда обрел еще одну жизнь в двадцатом веке… посол Варсег!

Генерал опустил голову, а когда поднял глаза на собеседницу, в них плескалось злорадство.

- А для утопленницы вы очень неплохо выглядите, мисс псевдо-югославка! Даже внешне сильно похорошели со времени нашей последней встречи. Надеюсь, вы не будете в претензии, если мои автоматчики довершат работу лучников с корабля?

- А если буду?

- Сожалею, но у меня нет такого богатого меню, как в этом ресторане. Цирк с питоном и тигром предложить вам не могу, а вот вариант с закапыванием рассмотреть вполне возможно. Так что, у вас еще и выбор имеется.

- Тогда я предпочитаю третий вариант.

- И в чем он состоит?

- Взорваться. Но в компании с вами.

Заладьева сбросила куртку, продемонстрировав пояс с двумя почти плоскими цилиндрами. Это устройство было снабжено небольшим закрепленным приборчиком с рукояткой. И эту рукоятку она сейчас резко перевела вниз.

- «Пояс смертника»? – спросил генерал, бледнея на глазах.

- Он самый. Сейчас у меня два варианта действий. Могу продвинуть эту рукоятку дальше и поставить на предохранитель. Тогда ничего не изменится. Могу отпустить, что и придется сделать, если буду мертвой. Она уйдет вверх и… Вот тогда изменится многое. Для вас – необратимо. Я почему-то уверена, что эта «искусственная реинкарнация» для вас тоже вторая. А третьей, как меня просветили, быть уже не может.

Баджари сглотнул слюну.

- Чего вы хотите?

- Прежде всего, не делайте резких движений, не позволяйте это делать никому из ваших и не пытайтесь от меня отскочить. Пока я со своими людьми не окажусь в безопасности, мы с вами будем находиться только рядом, словно крепкая супружеская пара.

- Хорошо, я велю освободить вам путь до вашего автомобиля.

- Это само собой. Но вы еще и проводите нас до него лично. Там мы и расстанемся. Но сначала мы, четыре человека, окажемся внутри машины. Оружие федаев должно быть им возвращено не разряженным.

- Замечательно! – язвительно сказал генерал, который постепенно отошел от первоначального ужаса при виде «пояса смертника». – С вами будут трое вооруженных боевиков, а я один. И они, оказавшись возле машины, спокойно смогут меня убить или похитить.

- Пусть во время нашего перемещения к автомобилю ваши солдаты держат нас на прицеле. Никто из моих людей не решится выстрелить в вас, зная, что в следующее мгновение его самого изрешетят.

- С логикой у вас все в порядке, - буркнул Баджари. – Уж не училась ли ваша нынешняя скорлупа в Сорбонне?

- В Сорбонне учились ваши друзья-полпотовцы. А моей скорлупе хватило университета недалеко от места жительства.

- Как мне отдать приказание моим людям?

- Громко и четко, чтобы я слышала и поняла каждое слово.

Генерал тяжело поднялся из-за стола и пошел к двери. Заладьева шла прямо за ним, продолжая держать руку на рычажке устройства. Когда они вышли в ресторанный зал первого этажа, на них уставилось множество изумленных глаз. Установилось всеобщее молчание.

Баджари громко заговорил:

- Внимание, всем слушать меня! У этой дамы – «пояс смертника». Я обещал ей и федаям безопасный проход до их машины. Приказываю: оружие федаям вернуть заряженным и во время всего нашего следования до их автомобиля держать их четверых на прицеле. Если кто-то из них попытается что-то против меня предпринять – всех уничтожить. После того, как они сядут в машину и отъедут, а я пойду обратно – вслед по автомобилю не стрелять, они могут успеть ответить по мне. Исполнять!

- Что-нибудь можно сделать в этой ситуации? – шепотом спросил Уве у Конрада.

Тот уже успел все оценить и просчитать.

- К сожалению – ничего.

И тут их немало удивила Линда. Она направилась прямо к Заладьевой, встала в нескольких метрах перед ней и сказала по-английски:

- Я хорошо тебя запомнила, коммунистка. И узнаю в любом гриме, который ты на себя намажешь. Так что, жди, мы еще встретимся.

Валентина смерила ее внимательным взглядом и ответила на том же языке:

- Я рада, что для вашего возраста у вас такая хорошая память, фрау.

Линду от неожиданности передернуло. Подколка насчет возраста ее нисколько не задела, но каким-то непонятным образом русская разведчица сумела безошибочно определить ее национальность.

Выйдя из ресторана, Заладьева, Баджари и трое федаев медленно пошли в сторону оставленного на пустыре автомобиля.

Неожиданно Баджари сказал на древне-парфянском:

- Знай, Эфа: те, кому я служу, пользуются покровительством темных богов, которые имеют власть даже над Эребом, внушавшим столько страха латинянам и эллинам. Если ты не отступишься, Эреб, царство мертвых, снова поглотит тебя, но теперь уже безвозвратно.

На том же языке ответила и Заладьева:

- Варсег, я и так всегда знала, что тебе достаточно лишь дунуть в букцину, чтобы все силы преисподней стянулись к пологу твоей палатки, словно тучи перед грозой. Но, устрашая меня Эребом, помни: я не повторю ошибки Орфея и не сунусь туда добровольно.

Когда небольшая группа подошла к машине, Заладьева обошла его кругом, внимательно оценивая «сетку» из цементных дорожек. Ее целостность не была нарушена, но Валентине этого оказалось недостаточно, и она обратилась к федаям:

- Кому-то все равно надо слазать под машину и проверить, не прицеплена ли к днищу веселая неожиданность.

- Зарташт, давай, - сказал Хосров.

- А чего ты здесь командуешь? Вот сам и лезь, - огрызнулся парень.

- Под машину полезет тот, кто курил в ресторане, хотя висели таблички, что этого делать нельзя, - сказала Валентина и выразительно взглянула на Сейфи. Чертыхаясь, он начал заползать под автомобиль.

- Своеобразно у вас поставлена дисциплина, - заметил генерал, с любопытством наблюдавший за перепалкой. – Вероятно, с этими людьми вы собираетесь противостоять шахгвардии и моей армии.

- У меня мотивация хорошая, - скромно выдала свой аргумент Заладьева.

- Ваша мотивация видна как на ладони. Красса и царя Харрута нет, а я еще здесь. Жажда мщения у вас ведь никуда не делась?

- Ошибаетесь, господин Баджари. Я даже была бы готова предложить вам сделку.

Сейфи, отряхиваясь, вылез из-под машины, весь белый от цемента. Двое его товарищей начали тихо смеяться.

- Ничего нет, - сообщил он.

- Тогда – в машину, - скомандовала Валентина.

- Подождите, - остановил ее Баджари. – О какой сделке вы говорили?

- Мы не будем пытаться ничего предпринимать против вашей жизни в течение суток. За хомейнистов не говорю, с ними договаривайтесь отдельно. Но в течение двадцати четырех часов вы должны покинуть страну. Как оправдаться перед Бжезинским за дезертирство, вы что-нибудь придумаете. Зато чем плоха для обеспеченного человека райская жизнь в Великобритании? Лучшие в мире яхты, теннисные корты и поля для гольфа, армия любовниц из лондонского бомонда. А здесь – лишь стрессы и неопределенность.

- Зато для вас тогда настанет полная определенность. Вы начнете делать в Иране все, что пожелаете. Только вот я не допущу, чтобы сюда залезла ваша страна, на которую надо надеть смирительную рубашку, либо изолировать ее в инфекционном боксе, словно заразного больного. И когда повторно понадобится переступить через ваш труп, как две тысячи лет назад, я с превеликой радостью сделаю это снова. Вот мое последнее слово.

- В таком случае, флаг вам в руки и свисток в зубы, как говорят олимпийцы, - вздохнула Заладьева и уселась в машину.

Сейфи завел двигатель, газанул, и автомобиль федаев рванулся с места – прочь от ресторана.

К Баджари уже подбегали вооруженные люди.

- Я по рации сообщил всем ближайшим подразделениям об этой машине, - задыхаясь от бега, сказал адъютант.

- Я уверен, что это бесполезно. Наверняка, за Гафутом их встретят на другой машине, они пересядут туда, а эту бросят.

- Господин генерал, а если нет?

- «Нет» тут не проходит. Я знаю эту дамочку чуть подольше, чем ты.

В тот же день Баджари подробно рассказал Бжезинскому о произошедшем.

То, что в СССР тоже ставятся опыты по «искусственной реинкарнации», особо не изменило настроение помощника президента. Все эти эзотерические исследования никак не влияют на стратегический расклад сил.

Но то, что Баджари, поддавшись эмоциям, неосторожно себя раскрыл, привело Бжезинского в бешенство. Ведь мог же генерал сделать вид, что ничего не понял, и завершить беседу на позитиве. А так получается, что это чертово ископаемое из Древнего мира в оболочке жителя двадцатого века, одним махом испортило Бжезинскому столь долго и искусно создаваемую часть общей игры. Теперь неожиданно прихлопнуть федаев не удастся, и они будут драться против Баджари и шаха вместе с «Хезболлой» и народным ополчением.

Но вслух он генералу ничего не сказал и пообещал выйти на связь , когда будет принято решение о дальнейшей тактике игры. Хотя теперь все упростилось: нужна просто военная победа. Как в Индонезии в 1965-ом, в Греции в конце сороковых. И не менее важным будет убийство Бахтияра химическим оружием с обвинением в этом СССР.

Заладьева же вышла на связь с Москвой, отправив туда шифровку. Ответ пришел не сразу: в ведомстве Андропова, а затем в Политбюро явно долго переваривали и обсуждали ситуацию. Но все же он был получен к вечеру того же дня.

В надвигающемся неизбежном вооруженном столкновении федаи должны участвовать в составе антишахской коалиции. Но если повстанцы начнут терпеть поражение, что тоже вероятно из-за того, что сражаться придется против регулярной армии во главе с Баджари, федаи должны быть выведены из боев и переброшены на север Ирана, в районы Тебриза и Мешхеда, чтобы перестроить свою тактику для длительной партизанско-диверсионной войны против строящихся американских баз.

Когда четверо бывших «гитлерюгендов» обсудили между собой вопрос обеспечения безопасности Баджари в новых условиях, Линда вдруг заявила:

- Я все равно убью эту русскую суку. Своей рукой.

- Чего ты к ней прицепилась? – спросил Томас.

- А вы видели ее мерзкую ухмылку? Наверное, это самое правильное изречение: «Лучше быть мертвым, чем красным». Она и будет мертвой, когда я до нее доберусь.

Выхватив свой новый пистолет «фарион», из которого она поражала самую небольшую цель даже на дальних дистанциях, Линда сделала вид, что целится в кого-то.

Когда она отошла, трое ее товарищей многозначительно переглянулись. Ее сумасшествие с каждым годом медленно, но неуклонно прогрессировало. Значит, когда-то настанет время, когда даже находиться рядом с ней может стать делом небезопасным.

Глава 20. План восстания

Из конспиративной квартиры федаев Заладьева и Сафар поехали на встречу с руководителями боевого крыла шиитских фундаменталистов, которое подчинялось исламскому центру сопротивления в лице аятолл Хомейни, Рафсанджани и Бехешти и «альтернативного премьера» Базаргана.

Когда машина, за рулем которой сидел Сафар, выехала на главную тегеранскую улицу Валиаср, Заладьева обратила внимание на один из домов с полностью выгоревшим первым этажом.

- Это особая история, - пояснил командир федаев. – Здесь как-то попытались открыть секс-шоп. Прошло часа два с момента открытия, богатые бездельники даже не успели сюда съехаться, когда хомейнисты разгромили его и сожгли. Полиция приехала уже на пепелище.

- Сафар, объясни мне, дуре неграмотной, что это такое – «секс-шоп»? – попросила Заладьева. – Каждое из этих слов мне понятно, а вот их сочетание…

Сафар немного смутился:

- Ну вот, представь себе: магазин, освещенный тусклым красным цветом, на стенах – фривольные картинки, а за стеклом на витринах… Ну, словом…

Не сумев заставить себя произнести громко, он шепнул Валентине на ухо несколько слов.

Заладьева хохотала минуты три. Потом она даже вытерла платком слезы, выступившие от бурного приступа смеха.

- Сие нам, советским людям, неведомо, - прокомментировала она услышанное.

- Неужели те из вас, кто ездил в Западную Европу, не заходили в «кварталы красных фонарей»? – удивился Сафар.

- Когда у нас какие-то счастливцы, пройдя все круги бюрократического ада, попадают в состав зарубежных тургрупп, они напрасно надеются, что пойдут туда, куда захотят. После организованной экскурсии, всех разбивают на тройки, для каждой составляется маршрут со строгим наказом не отклоняться от него и друг друга из виду не терять. Никаких лишних движений ни один из тройки себе не позволит: вдруг кто-то из двух других потом проболтается.

Валентина снова начала смеяться:

- И вот я представила себе: какую-то тройку бес попутал, зашли они в «квартал красных фонарей», там в секс-шоп и приобрели в складчину… сувенир. Но им-то потом надо похвастаться, иначе зачем он нужен? Так и спалились. И вот в трудовом коллективе назначено собрание насчет их морального облика советского человека. Багровый от гнева парторг предъявляет главное доказательство их грехопадения: достает из портфеля искусственный писюн, завернутый в старый номер газеты «Правда».

Теперь несколько минут хохотали они оба.

- Ева, уймись и настрой себя на серьезный лад, - начал первым приходить в себя Сафар. – Мы все-таки к хомейнистам едем. Слышали бы они нас сейчас!

Последовал новый взрыв смеха. Сафар даже достал бутылку лимонада и выдал такую же Заладьевой. Лишь после этого едущие в машине начали успокаиваться.

Совещание проходило на одной из конспиративных квартир «Хезболлы». Двое из присутствовавших со стороны фундаменталистов были военными руководителями. Джамшед – командир иранской «Хезболлы», Нур-Нияз должен был возглавить народное ополчение, которое уже начало формироваться и должно было стихийно увеличиваться сразу после начала будущих боестолкновений.

Третий, дервиш Расул, выполнял функции «исламского замполита». Как ранее сообщил Сафар, он считался правой рукой самого Хомейни.

С Джамшедом и Нур-Ниязом Сафар поздоровался по очереди чисто в восточном духе: обнялись, похлопав друг друга по спине. Несмотря на внешнюю радушность ритуала, определенную холодность Валентина почувствовала. Это было приветствие тех, кто сегодня вроде как союзники, но завтра вполне могут смотреть друг на друга через прицел.

А вот дервиш Расул с Сафаром поздоровался еле-еле, а на Заладьеву так негодующе зыркнул, что она поежилась.

«Оно и понятно, - подумала чекистка. – Во-первых, я женщина, и мое место на кухне, а уж никак не на военном совете. Во-вторых, я еще и «из советских», а для аятолл Америка – «сатана номер один», вторым номером идем мы, а третьим Китай. Интересно, где у них там Израиль в этом списке? Но придется дервишу поднапрячься и мое присутствие вытерпеть, потому что наша поддержка им сейчас ох как нужна!»

Разговор начался со срочного сообщения Сафара о том, что удалось вывести Баджари на чистую воду. Он – креатура Бжезинского и сейчас становится главным противником, а отнюдь не Бахтияр.

- А мы и так знали, что этот пес служит американцам! – крикнул дервиш.

- Откуда? – удивился Сафар.

Нур-Нияз улыбнулся и протянул ему фотографию. На ней американский военный в форме со знаками различия генерала спускался по трапу самолета.

- Это генерал Альберт Хайзер, глава американской военной миссии. Здесь мы видим, что он прибыл в Иран, случилось это три дня назад. Следовательно, он должен встретиться с Бахтияром. Но у нас за резиденцией Бахтияра установлено круглосуточное наблюдение. Прошел день, два, три, а Хайзер там так и не появился. Зато он ездил в Казвин, где сейчас находится Баджари. Выводы делайте сами.

- Из этого действительно можно сделать вывод, что американцы Бахтияра списали со счетов, - согласился Сафар. – Ставка сделана на Баджари. Ну, тут все логично. За ним – армия. Но для нас это беда. Объединив наши силы, мы можем сражаться с шахгвардией, но против армии нам не выстоять. На чем тогда строится ваш расчет?

- Армия будет изображать видимость активности, а многие части будут переходить на нашу сторону, - пояснил Джамшед.

«Как это нелепо – строить тактику на предположениях, которые, может, сбудутся, а может – нет, - мысленно возмутилась Заладьева. – Да, были такие прецеденты в истории. Когда четырнадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года Камилл Демулен повел парижан на штурм Бастилии, войска перешли на сторону восставших. А если бы не перешли? Демулена и остальных просто смели бы картечью, и никакой Великой Французской революции бы не случилось. Можно то же самое сказать о феврале семнадцатого года в Петрограде».

Нур-Нияз развернул на столе подробную карту Тегерана, на которой были отмечены возможные участки боев и предлагаемые направления действия «Хезболлы», федаев и ополчения.

С первого взгляда Сафар и Валентина поняли, что федаям отводится роль сдерживания натиска шахгвардии в самых опасных местах. Это влекло потери куда большие, чем у союзников по коалиции. В случае поражения, отводить на север Ирана для партизанской войны будет уже некого.

Переглянувшись с Сафаром, Заладьева незаметно для остальных чуть мотнула головой: «Не катит».

Командир федаев тут же высказал это вслух, вызвав у фундаменталистов некоторое замешательство.

- Хорошо, брат, - сказал Джамшед.- Мы готовы приоткрыть тебе наши карты. С самого начала противник будет обезглавлен. В штабе Баджари есть наши люди, которые при начале боев его арестуют или ликвидируют и развернут армейские части на нашей стороне.

- Почему-то ты решил, Джамшед, что я об этом не знал, - парировал Сафар. – А я это знаю давно. И Баджари тоже. В его отделе военной контрразведки работают спецы из бывшей «САВАК». Высшие и средние офицеры находятся под постоянным наблюдением ОВК. Как только они как-то проявят себя, их схватят и казнят.

- Вот если так произойдет, мы приостановим выступление, - вступил в разговор Нур-Нияз. – Но если события пойдут благоприятно, я предлагаю оставить наш план в силе.

Сафар был вынужден согласиться, после чего еще час ушел на согласование деталей. Валентина, которая до этого долго молчала, вдруг подала голос:

- Позволят ли уважаемые мужчины своей неожиданной союзнице высказать свое скромное мнение?

Джамшед и Нур-Нияз кивнули, а дервиш, который до этого Заладьеву демонстративно игнорировал, соблаговолил взглянуть в ее сторону.

- Мы никак не определились насчет Бахтияра.

- А что Бахтияр? – не понял Джамшед. - Как мы выяснили, реальной власти у него нет, наш главный противник – Баджари.

- Но официально она у него есть, - возразила Заладьева. – Если Баджари при поддержке Бжезинского и Великобритании рвется в диктаторы, он должен сместить премьер-министра. А как? Самый простой и идеальный вариант – убить. Причем так, чтобы списать убийство на нас, потому что такая версия сразу развязывает Баджари руки во многом. Он сразу решает две задачи: устраняет соперника и получает формальные основания для карательной акции.

- Согласен, - кивнул Нур-Нияз. – Только мы-то что можем сделать в этой ситуации?

- Сорвать провокацию! – резко сказала Заладьева. – Было бы глупо сомневаться в том, что назначенный шахом премьер Бахтияр имеет какие-то контакты с назначенным святейшим имамом Хомейни премьером Базарганом. Может ли господин Базарган договориться с Бахтияром, что пришлет к нему переговорщика? Этим переговорщиком готова стать я. Надеюсь, мне удастся убедить Бахтияра вывести свою жизнь из-под угрозы, то есть – скрыться из своей резиденции. Тогда планы Баджари и Бжезинского сорвутся.

- Ты с ума сошла! – воскликнул Сафар. – Мало того, что Бахтияр тебе не поверит, он еще и выдаст тебя Баджари!

- Я постараюсь сделать так, чтобы поверил и не выдал.

- Откуда у вас уверенность в том, что господин премьер-министр Базарган будет устраивать встречу с Бахтияром вам, иностранному агенту? – холодно спросил Нур-Нияз.

- Если он откажет, это его право. Вы имеете возможность сейчас с ним связаться?

Оказалось, что такая возможность есть. Телефон находился в соседней комнате, и Нур-Нияз зашел туда, закрыв за собой дверь. Минут через десять он вышел и указал Заладьевой на открытую дверь:

- Прошу. Он на проводе и готов говорить с вами.

Теперь зашла туда Валентина. Отсутствовала она почти полчаса. За это время обеспокоенный Сафар поинтересовался, не находится ли телефон на прослушке у вражеской стороны. Тогда очень скоро в квартиру заявится шахгвардия.

- Тогда бы конспиративную квартиру давно накрыли бы вместе с нами, - рассмеялся Джамшед. – Все сотрудники телефонной сети – за нас. Если бы туда сунулись шахские спецслужбы, нас бы сразу об этом предупредили.

Когда Заладьева вышла к собравшимся, вид у нее был довольный.

- Уважаемый премьер-министр Базарган переговорил с господином премьер-министром Бахтияром, и последний любезно согласился меня принять.

На этом совещание закончилось. Прежде чем усесться вместе с Валентиной в машину, Сафар не поленился самолично слазать под автомобиль и убедиться, что под днищем нет мины. Для этой цели он даже облачился в рабочий комбинезон.

- Ты сейчас прямо как Винтик и Шпунтик в сказке про Незнайку, - прокомментировала Заладьева.

- Мне очень не нравится твой визит к Бахтияру, - недовольно сказал командир федаев, когда они отъехали. – Вообще-то, я отвечаю перед вашей страной за твою безопасность.

- А я думала, что в Иране парламентеров не перекручивают через мясорубку!

- Если Бахтияр сообщит о тебе Баджари, то…

Договаривать Сафар не стал.

Глава 21. «Комната страха»

В назначенное время машина с вооруженными федаями остановилась в пятистах метрах от резиденции премьер-министра Ирана. Автоматы были спрятаны под сидением, там же было несколько ручных гранат.

Выйдя из автомобиля, Заладьева махнула рукой своим провожатым и направилась к зданию. На входе она была остановлена тремя вооруженными охранниками и предъявила им свой югославский диппаспорт на имя Евы Иллиясович.

Вместе с одним из охранников Валентина прошла в небольшое помещение, где ее тщательно обыскала девушка в полицейской форме. Потом Заладьева пошла вслед за ней, а замыкали шествие двое из солдат охраны.

После подъема на второй этаж по широкой лестнице, полицейская-провожатая повернула налево по коридору. Возле одной из дверей она остановилась, открыла ее ключом, а двое шедших сзади довольно бесцеремонно втолкнули Валентину в небольшую комнату без окон. Дверь за ее спиной захлопнулась.

«Вот и все! Мышка-побирушка сама запрыгнула в мышеловку», - с обидой сама на себя подумала Заладьева. Ведь отговаривал же ее Сафар! Нет, полезла ведь в западню, вот и результат.

Чем-то эта комната без окна напомнила ей гримерную «Мосфильма». Но только вот здесь все убранство комнаты составляли стул и небольшой столик с телефонным аппаратом. И все. Белые стены и белый потолок. Для освещения использовалась подвешенная под потолком лампочка. Нет, не гримерная это, а что-то выполняющее функции временной камеры для задержанных.

И что теперь будет дальше? За ней приедут люди Баджари? Если да, то получат они только труп: во рту Валентина катала языком шарик с сильнодействующим ядом, который из-за особого состава оболочки при случайном проглатывании не растворился бы в желудке и кишечнике, но легко разгрызался зубами, словно скорлупка арахиса.

Вдруг на нее обрушился с т р а х. Он нагрянул как-то исподволь, но начал стремительно нарастать, переходя в состояние панического ужаса. Заладьева почувствовала неодолимое желание броситься на стены и биться об них головой и всем телом, как это произошло на торжественном собрании в школе во время ее первого появления в Странном Мире.

Сейчас ужас накатывал волнами, каждая новая волна была сильнее предыдущей и, казалось, была способна взорвать ее сознание.

И вдруг Валентина поняла, что является истоком этих отвратительных ощущений. И как только поняла, начала дальше действовать по тем методикам обуздания своих эмоций, которые преподал ей индус-наставник Калишатха две тысячи лет назад. Сконцентрировав волевые усилия, она заставила себя оценивать свои ощущения как бы холодным взглядом стороннего беспристрастного наблюдателя. И тут же ей стало намного легче, а удушливые волны страха начали быстро отступать, стремительно теряя свою интенсивность.

Неожиданно на столе зазвонил телефон. Несколько мгновений Заладьева колебалась, а потом все же сняла трубку.

- Вы понимаете, что сейчас умрете?! – надрывно крикнул на плохом английском грубый голос.

- Все мы когда-нибудь умрем, - философски заметила Валентина.

На другом конце провода на мгновение возникло замешательство. Там явно ожидали иного ответа.

- С какой целью вы прибыли в нашу страну? – рявкнул голос.

- Чтобы убедиться, что ваш инфразвук – дерьмо, - отчеканила Заладьева и положила трубку.

Остаточные волны страха куда-то исчезли полностью: очевидно, генератор инфразвуковых колебаний отключили. Но успокаиваться было рано.

Четкое ухо Заладьевой уловило едва слышный свист. Тщательно исследовав одну из стен, чекистка обнаружила небольшое отверстие. Поднеся к нему ладонь, она убедилась в верности своей догадки: через него в комнату поступал какой-то газ без цвета и запаха.

И этот газ определенно оказывал на нее воздействие, правда, противоположное инфразвуку. Настроение быстро повышалось, появилось желание смеяться и дурачиться и забыть обо всем серьезном, а затем пришло и состояние, близкое к совсем уж бурному веселью. Мир начал казаться смешным и донельзя приятным.

Телефон зазвонил снова, и Валентина опять схватила трубку.

На этот раз голос был вкрадчиво-предупредительным:

- Скажите, мисс, вам сейчас хорошо?

- Есть немного, - согласилась Заладьева. – Но залезть в жару в бассейн, пожалуй, покруче будет.

Вкрадчивый голос не унимался:

- Если вы желаете, вам будет еще лучше.

- И не стыдно незнакомому человеку предлагать такое приличной девушке? – хихикнула Валентина.

На этот раз первым отключился невидимый собеседник.

Больше на Заладьевой, видимо, решили экспериментов не проводить. Неизвестный веселящий газ, похоже, начали откачивать через то же отверстие в стене, включив какой-то механизм вытяжки, а советская разведчица начала понемногу возвращаться к своему естественному состоянию.

Дверь открылась, и знакомая уже иранка в полицейской форме пригласила ее на выход. Двое других сопровождающих оказались тут же.

Больше сюрпризов не было. Заладьеву провели по коридору в приемную, а оттуда – в кабинет премьер-министра.

Не вставая из-за стола, Бахтияр указал ей на место напротив и холодно осведомился о цели визита.

- Вы бы прикупили у французов настоящий «детектор лжи», дешевле бы обошлось, - посоветовала Валентина.

- Как раз упомянутые вами французы любят повторять изречение: «Я не настолько богат, чтобы покупать дешевые вещи», - парировал иранский премьер-министр.

Прежде чем отправляться на эти переговоры, не менее опасные, чем в Гафуте с Баджари, чекистка тщательно изучила биографию Шапура Бахтияра. Человек ныне уже немолодой, он в юности увлекался левыми идеями и даже участвовал в гражданской войне в Испании на стороне республиканцев. Но все это осталось в далеком прошлом. Сейчас перед Заладьевой сидел убежденный враг, душой и телом преданный Соединенным Штатам. Единственное, что применительно к Заладьевой отличало его от Варсега-Баджари, это – «ничего личного».

- Признаться, я удивлен, - произнес Бахтияр. – Внезапно мне звонит самозваный «премьер-министр» Базарган и просит принять агента советской разведки, причем, сделав это втайне от лояльного к законной власти генерала Баджари. До сих пор я не понимаю, почему позволил втянуть себя в эту странную историю.

- Согласна, что мы жестко находимся по разные стороны противостояния, - признала Валентина. – Но есть одна точка, в которой наши интересы сходятся. Когда лично вам угрожает гибель. Нам такой исход крайне не выгоден, потому что ваше убийство будет немедленно списано на нас, приведет к власти Баджари и развяжет ему руки.

- С чего вы взяли, что мне что-то угрожает, да еще со стороны Баджари? – насмешливо спросил премьер-министр. – Как мне видится, опасность для моей жизни может исходить только от двух террористических организаций: хомейнистской «Хезболлы» и ваших федаев.

- В таком случае, взгляните.

Заладьева протянула ему фотографию.

- Это генерал Альберт Хайзер, глава военной миссии США. Запечатлен момент его прилета в аэропорт Тегерана, это произошло два дня назад. Но вы сейчас узнаете об этом от меня впервые. Получается, что Хайзер уже два дня в Иране, а от Вас, премьер-министра, этот визит скрыли. Почему?

- Вероятно, у наших американских друзей есть на это какие-то свои соображения, - Бахтияр попытался скрыть свое замешательство от этого сообщения, но это у него не очень получилось.

- Замечательно, что вы это сами признали. Только вот объяснение может быть лишь одно: вас попросту с п и с а л и, а генерал Хайзер сейчас общается с кем-то другим. И вы наверняка уже догадались – с кем.

- У вас отлично получается строить версии, - саркастически заметил премьер Ирана.

- Давайте строить их вместе. В США по иранскому вопросу сейчас идет борьба. Вас, господин премьер-министр, поддерживает госсекретарь Сайрус Вэнс, вы ведь являетесь его протеже? А враг Вэнса, советник президента по национальной безопасности «ястреб» Збигнев Бжезинский? Кого поддерживает он?

- Вероятно, сейчас ваша красивая умная головка родит еще один ошеломляющий вывод?

- А тут и головка моя не нужна. Взгляните на передовицы этих двух газет за вчерашний день. «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Президент США провел с главами силовых ведомств совещание по иранской проблеме. Присутствовал и Бжезинский, а вот Вэнса там не было. Почему-то не пригласили. Какие еще требуются выводы?

- А вам известно, что меня поддерживает его величество шах, назначивший меня на должность премьер-министра? – уже без особой уверенности заявил Бахтияр.

- Простите меня за резкость, господин премьер-министр, но кому он сейчас нужен, этот сбежавший шах?

Противостоять лавине столь убийственных аргументов премьер-министр больше не мог. Он мрачно молчал, переваривая неприятную информацию.

- Готовы ли вы, господин Бахтияр, выслушать рекомендации от враждебной вам стороны, если они касаются предотвращения вашего убийства, в чем заинтересованы и мы? – поинтересовалась Заладьева.

Бахтияр ничего не ответил, он лишь мрачно смотрел на нее. Валентина продолжила:

- Если вы покинете свою резиденцию и будете осуществлять управление страной с какого-либо другого объекта, о котором никто, кроме вас, не знает, и Баджари не знает точно, вы спасете свою жизнь, а ваши оперативные возможности не пострадают. В том числе – возможность противостоять нам.

- Я поразмыслю над вашими любопытными умозаключениями, - премьер-министр поднялся из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

Когда Заладьева вышла из здания резиденции Бахтияра и, оглянувшись назад, убедилась, что за ней никто не следит, она уверенно направилась к машине федаев. Выскочивший ей навстречу Сафар не смог сдержать радостного восклицания:

- А я уже не надеялся увидеть тебя живой!

- Был момент, когда я и сама не надеялась, - вздохнула Валентина и уселась в автомобиль.

Когда они проезжали мимо здания меджлиса, она обратила внимание на развевающийся над ним флаг иранской монархии. Это было пришедшее из давней истории знамя парфянского царя Харрута Второго, на котором был изображен символ царской власти – лев с мечом в лапе.

- Надеюсь, этот флаг теперь недолго здесь провисит, - задумчиво сказала Заладьева. – Жаль, что я не смогу сорвать его лично. Тогда царь Харрут точно поерзал бы в аду лишний раз.

- Что-то ты заговариваться начала, - удивился Сафар. – Какое отношение к тебе имеет царь, живший двадцать веков назад?

- Действительно, начала заговариваться, - согласилась Заладьева. – Наверное, это от напряжения в последние дни.

Машина двигалась в сторону уже другой конспиративной квартиры федаев, которая находилась за чертой города, в одном из небольших пригородов.

Через окно старенького неприметного автомобиля Сейфи осуществлял наблюдение за зданием в Казвине, где сейчас размещался штаб Баджари. Припарковал он свою машину достаточно далеко, как ему казалось, от самого штаба и даже подъездов к нему, что создавало иллюзию относительной безопасности. Время от времени парень наклонялся к небольшой рации и передавал сообщения, которые находящийся на связи один из федаев дальше озвучивал Сафару.

Никто на его автомобиль внимания не обращал, тогда как самому Сейфи открывался широкий обзор. От него не могло укрыться, что в Казвин непрерывно прибывали не только грузовики с пехотой, но и танки, бронетранспортеры и даже артиллерийские тягачи.

Не оставалось сомнения в том, что готовится карательная операция, а маски сброшены окончательно. Баджари явно намерен дождаться совместного выступления сторонников Хомейни и федаев, дать ему разрастись, а затем обрушить на противников всю броневую и огневую мощь.

Возле машины Сейфи уже несколько минут ошивался какой-то полубезумный нищий, который многозначительно вытягивал руку и строил отвратительные гримасы. Чтобы избавиться от этого неприятного типа, отвлекающего от наблюдения, Сейфи решил дать ему мелкую монету.

Одной рукой роясь в кармане, парень стал другой опускать стекло, к которому тут же устремился нищий.

Попрошайка вытянул в сторону открытого окна руку, но не ту, что с раскрытой ладонью, а другую, в которой было что-то зажато. Мгновение – и в лицо Сейфи полетела струя нервно-паралитического газа, выпущенного из портативного баллончика. Это устройство было новейшей разработкой ЦРУ. И для парня все мгновенно оборвалось.

Пришел он в себя в огромном дворе какой-то казармы с бетонными стенами. Его запястья были намертво обхвачены двумя канатами, тянущимися к задним бамперам двух автомобилей. Машины стояли всего в нескольких метрах от Сейфи.

- Он очнулся, - сказал в рацию стоящий рядом офицер.

«Как же я глупо попался, - с тоской подумал Сейфи. – А теперь все. Мне крышка».

А к нему шел Баджари, сопровождаемый четверкой явно охраняющих его людей европейской наружности – троих мужчин и женщины. Всех их Сейфи уже видел в ресторане в Гафуте. Генерал, приглядевшись к пленнику, заулыбался:

- Ого, знакомое лицо! И гора с горой встречаются, а уж человек с человеком – тем более. Я полагаю, приятель, что мы найдем общий язык. Никто не будет тебя торопить с рассказом о всех ваших конспиративных хитростях, эти детали ты потом обсудишь с ребятами из отдела военной контрразведки, при этом я не возражаю, чтобы ты с ними поторговался, выбивая для себя какие-нибудь гарантии и поблажки. Но это все позже. А в настоящую минуту меня интересует ответ на один-единственный вопрос: где ее найти?

Сейфи молчал, о его состоянии говорили лишь глаза. В них стояла какая-то уже неземная, предсмертная тоска. Не дождавшись ответа, Баджари продолжил:

- Я понимаю, что вы все там у себя обработаны в духе марксистской пропаганды. Не сомневаюсь, что она напела тебе про будущую победу социализма во всем мире и братство угнетенных народов. О чем-то похожем она трещала еще тогда, когда… Впрочем, это неважно, ты все равно не силен в истории. Только вот будущее это уже чье-то чужое, а у тебя его не будет, потому что твое настоящее – эти два каната и две машины, которые разъедутся в разные стороны.

- У меня не тот уровень, чтобы знать, где она, - с трудом проговорил Сейфи, облизав мгновенно высохшие губы. – Она имеет дело с нашим руководителем, а я лишь простой боец. Ну же, подумайте сами, кто станет меня во что-то посвящать?

- Правильно отвечаешь, - похвалил его генерал. – Даже хочется тебе поверить. Только вот, если ты не знаешь самого главного, то зачем ты мне нужен? Придется использовать тебя в качестве иллюстрации. Здесь, во дворе казармы, много моих офицеров, и не всем из них можно доверять. Я уверен, что есть те, кто готов переметнуться в стан врага. Вот пусть на твоем примере увидят, чем чревато оказаться на противоположной стороне.

Побледневший Сейфи тяжело дышал, и пот градом катился с его лица.

Баджари кивнул офицеру, и тот дал знак водителям.

Вечером во время совещания руководства федаев на загородной конспиративной квартире Сафара на минуту куда-то позвали. Вернувшись, он выглядел мрачнее тучи.

- Плохая новость из Казвина. Сейфи попался. Водитель грузовика, отвозивший продукты в расположение войск, видел, как по приказу Баджари его казнили во дворе казармы. Разорвали канатами, привязав их к рукам и разъезжающимся автомобилям.

Лицо Заладьевой потемнело от ненависти.

«А я-то в Гафуте была готова списать Баджари все долги, лишь бы убрался из страны. Именно все: выдачу меня римлянам, знакомство с экзотической фауной на арене цирка, погребение заживо, расстрел из луков в лодке… И ведь списала бы! А сейчас… Никаких больше переговоров! За Сейфи ответишь по полной программе, поганая тварь!»

Глава 22. 9-10 февраля 1979-го года. Битва за Тегеран. Начало

Хотя Баджари не планировал наносить удар первым, за него это сделал генерал Мехди Рахими, военный комендант Тегерана, которому подчинялся тридцатитысячный корпус шахгвардии.

Спусковым крючком стало столкновение в аэропорту Мехабад, где располагалась казарма курсантов, поддерживающих аятоллу Хомейни. Курсанты включили запись его выступления, многократно увеличив громкость колонками усилителя.

По приказу Рахими шахгвардейцы обстреляли казарму и пошли в атаку. Курсанты похватали оружие и принялись отстреливаться. Весть о боестолкновении стремительно распространялась по столице. Начали стихийно собираться отряды ополчения, вооружаемые «Хезболлой», которые стали подтягиваться в сторону аэропорта, ударив шахгвардии в тыл. Правительственным силам пришлось отступить.

После этого восстание начало разрастаться подобно лавине. Ополченцам удалось захватить один из арсеналов, и в их руки попало двадцать тысяч единиц стрелкового оружия. В ответ Рахими ввел в дело имеющуюся в его распоряжении боевую технику. С воздуха по восставшим начали бить вертолеты, а на земле было задействовано несколько бронетранспортеров.

Такой поворот событий Джамшед, Нур-Нияз и Сафар предусмотрели заранее, поэтому тактика восставших мгновенно изменилась. Они начали разбиваться на небольшие группы по несколько человек и укрываться в засадах в самых разных местах: в подворотнях, за мусорными баками, в недостроенных зданиях. Оттуда они начинали вести внезапный огонь по передвигающимся подразделениями шахгвардии. Им удалось даже сжечь два бронетранспортера и сбить с земли вертолет. Обе стороны также старались использовать для стрельбы крыши домов.

Столицу заволокло дымом. Треск автоматных очередей, иногда сменяемый редкими взрывами, был слышен во всех районах города.

Центром восстания стал университет, в нем же оборудовали пункт первой помощи, которую оказывали раненым студенты-медики и девушки, принявшие участие в восстании. Судя по тому, что грузовики подвозили туда все новых раненых, бои в городе становились все ожесточеннее.

Определить, какой из сторон сопутствует успех, даже со стороны пока не представлялось возможным.

В середине дня, предшествующего началу уличных боев, машина с двумя офицерами ЦРУ остановилась недалеко от резиденции премьер-министра.

Сидящий за рулем Тилли Нкоан, американец камбоджийского происхождения, известный в Кампучии как председатель «мастеровой коммуны» товарищ Чол и своевременно эвакуированный из страны после успешного вьетнамского наступления, откинулся назад и вытянул лежащий перед задними сидениями гранатомет. К нему прилагался всего один снаряд, но призван он был принести смерть очень многим, так как был начинен боевым отравляющим веществом, в точности соответствующим советскому «Ви-8».

Напарник, тоже американец, но с европейской внешностью, сразу обратил внимание на странность ситуации. В резиденцию Бахтияра никто не входил, и никто из нее ни разу не вышел. У входа не стояло ни одной машины, а большинство окон было распахнуто, хотя стоял февраль – месяц для Ирана холодный. У входа же стоял лишь один полицейский.

- Что-то здесь не то, - пробормотал напарник Нкоана. - Подожди, я схожу и перекинусь парой слов с этим парнем.

Он вылез из машины, неспешно подошел к полицейскому и заговорил с ним, одновременно протянув ему несколько купюр, которые тот тут же схватил и засунул себе в карман. Тилли особо не удивился: Восток есть Восток. Здесь деньги открывают любую дверь и развязывают любой язык.

Разговор напарника с полицейским продлился недолго, не более минуты. После этого американец с озабоченным видом вернулся в машину.

- Что не так? – поинтересовался Тилли.

- Все не так! Бахтияр и весь его персонал покинули резиденцию и отбыли в неизвестном направлении. Стрелять туда теперь не имеет смысла.

- А где он может быть сейчас?

- Там, где мы его точно не найдем. Какая-то мразь слила ему план нашей операции, другого объяснения нет.

Одновременно напарник напряженно размышлял. О том, какое будет задание, он и Нкоан узнали только ранним утром, когда в тегеранскую резидентуру ЦРУ поступил звонок из Управления в Лэнгли. Теперь обязательно будет разбирательство на предмет того, кто мог стать «кротом». Те, что в Лэнгли, чтобы отвести от себя малейшую тень подозрения, попытаются списать все тегеранских офис-сотрудников, а последние - на исполнителей. Крайними будут назначены он и Нкоан. Обоих изолируют и начнут тестировать на «детекторе лжи», в любом случае, подозрение в ненадежности повиснет на каждом из них мертвым грузом.

Следовательно, остается одно: списать все на Тилли, чтобы вывести из-под удара себя. И прямо сейчас убить его, чтобы не дать возможности оправдаться, тем более, что после выстрела из гранатомета напарнику все равно предписывалось это сделать, Нкоана выбрали одноразовым исполнителем с билетом в одну сторону. Ценность он представлял теперь сомнительную: психолог, обследовавший Нкоана после его эпопеи в Кампучии, пришел к неутешительному выводу, что это уже полностью опустошенная и деградировавшая личность, которая неизбежно вернется к потреблению наркотиков.

Напарник незаметно включил диктофон и спросил Тилли:

- Куда ты отлучался в шесть часов утра на целый час?

- Ты сдурел, что ли? – взъярился «товарищ Чол». – Тебе точно по ночам привидения не являются?

- Ты просто не знал, что я за тобой наблюдаю, - усмехнулся напарник и плюнул Нкоану в лицо.

Услышать этот плевок при прокручивании диктофонной записи было невозможно. Зато реакция Тилли была абсолютно ожидаемой: он изрыгнул ругательство и обрушился на напарника с кулаками, в кровь разбив ему лицо парой удачных апперкотов.

Но тот драться с ним и не собирался. Цель достигнута, нападение на себя он спровоцировал, диктофонная запись факт этого нападения отразит, на лице останутся следы побоев.

В правой руке напарника уже был зажат пистолет. Он просто выстрелил Нкоану в лоб, сразу же отвернувшись, чтобы не стошнило от вида разлетевшегося по машине содержимого черепа.

После этого американец спокойно покинул автомобиль и быстро скрылся в одном из ближайших закоулков.

Когда Бжезинский узнал о провале столь тщательно подготовленной провокации, он быстро проанализировал возможные причины неудачи. Собственно, причина могла быть только одна. В «слив информации изнутри» советник президента и не думал верить. Скорее всего, глава советской резидентуры в Иране, та самая юная леди, о которой сообщил ему Баджари, четко просчитала план возможных действий американской стороны, предупредив Бахтияра о неизбежности неприятных для него событий.

Если бы за резиденцией премьер-министра было ранее установлено наблюдение, то удалось бы как зафиксировать там появление советского агента, так и эвакуацию Бахтияра вместе с персоналом. Но подумать об этом не удосужился никто: ни Баджари, ни резидентура ЦРУ в Иране, ни ее начальство в Лэнгли, ни сам Бжезинский. Все они настолько свыклись с мыслью, что Бахтияр уже списанная фигура, что отнеслись к нему столь пренебрежительно.

Помощник президента США по национальной безопасности все же сумел подавить досаду. На его шахматной доске оставалось еще много возможных ходов.

В Тегеране уже вовсю шли бои, вооруженные столкновения перекинулись и на ряд других городов. Теперь в игру предстояло ввести самую мощную фигуру, которой предстояло стать решающей в операции «Фортинбрас» – генерала Баджари.

Позвонив будущему диктатору Ирана, Бжезинский уточнил у него, насколько мощный военный кулак удалось сосредоточить в Казвине, и, получив обнадеживающую информацию, отдал своему протеже распоряжение о начале карательной операции.

Расчет Джамшеда и Нур-Нияза на заговор внутри штаба Баджари не сработал. Отдел военной контрразведки, сформированный из бывших сотрудников «САВАК» при помощи ЦРУ и британской «МИ-5», уже давно вычислил офицеров, связанных с «Хезболлой». Как только в столице начались бои, все они были моментально схвачены.

Их казнь состоялась в том же огромном дворе казармы с бетонными стенами, где ранее столь средневековым способом расправились с Сейфи. Связанных по рукам и ногам заговорщиков просто бросили под колеса сорвавшегося с места грузовика. Конечно, оставались еще солдаты, которые были бы готовы участвовать в попытке бунта, но теперь, когда такая попытка подавлена в зародыше, этим солдатам ничего не остается кроме участия в карательной операции наряду с остальными.

После телефонного разговора с Бжезинским Баджари отдал армии приказ о выступлении. Уничтожать живую силу ополчения предстояло с использованием сначала артиллерии и бронетехники, а затем уже задействовать для зачистки пехоту. Разумеется, будут колоссальные разрушения, половина Тегерана превратится в руины, погибнет много мирного населения. Но победа все оправдает.

Использование авиации в городских боях Баджари исключил, сочтя его опасным для себя. Среди офицеров ВВС особо сильны хомейнистские настроения, и они могут начать действовать против правительственных сил. Поэтому перед началом выступления генерал отдал командующему ВВС распоряжение: ни один самолет или вертолет не должен быть поднят в воздух. Артиллерия и бронетехника и так справятся с задачей.

Колонна танков, бронетранспортеров, артиллерийских тягачей, грузовиков и БМП с пехотой выдвинулась из Казвина и, растянувшись по автотрассе, приступила к решающему броску на охваченную уличным противостоянием столицу.

Глава 23. 10-11 февраля 1979-го года. Исход операции «Фортинбрас»

У восставших сейчас было два штаба. Руководство действиями «Хезболлы» и ополчения производилось из временной резиденции имама Хомейни, где трем духовным лидерам, аятоллам Хомейни, Рафсанджани и Бехешти, а также «альтернативному премьеру» Мехди Базаргану, почти в непрерывном режиме докладывали обстановку Джамшед и Нур-Нияз.

Сафар же находился в университете, с ним была и Заладьева, переодевшаяся по этому случаю в костюм камуфляжного цвета.

Звонок Нур-Нияза Сафару с сообщением о провале попытки офицеров-заговорщиков нейтрализовать Баджари и их казни оказался столь жестоким ударом, что хуже было не придумать. Ведь начиная восстание, именно на эту акцию сделали ставку фундаменталисты, а вслед за ними вынужденно и федаи. Теперь же стало известно, что колонна бронетехники, артиллерии и живой силы, собранная Баджари в Казвине, выдвинулась на Тегеран.

Наступило подавленное молчание, которое чаще всего сопутствует внезапному осознанию неизбежности поражения. Но это молчание Валентина быстро нарушила, мгновенно приняв решение и обратившись к Сафару:

- Мне будет нужна машина с взрывчаткой. Желательно - с бронированными стеклами.

- Что ты опять затеяла?

- Я выеду на трассу в сторону Казвина, до встречи с армейской колонной обогну ее по боковым дорогам, чтобы подъехать к ней сзади. И на полном ходу врежусь в автомобиль Баджари. Заодно взрывчаткой разнесет и соседние машины, где будут остальные штабисты. Колонна окажется обезглавленной.

- Нет, - жестко сказал Сафар.

- Не поняла.

- Во-первых, у нас нет столько взрывчатки.

- А у хомейнистов?

- Если и есть, то нам они ее не дадут. Во-вторых, почему ты не предусматриваешь, что на случай гибели Баджари американцы припасли какую-нибудь запасную фигуру? Они могут снова вывести на сцену Бахтияра, который, укрывшись на неизвестном объекте, продолжает, между прочим, исполнять обязанности главы государства и уже сделал заявление с обещанием «покончить с мятежом».

- Армия не пойдет сражаться за Бахтияра. У него нулевая популярность.

- Значит, Баджари найдут другую замену. Например, командующий сухопутными войсками Бадреи, либо военный комендант Тегерана Рахими. Но есть еще и главная причина, по которой я не могу позволить тебе погибнуть. В самом начале столкновений мне пришла шифровка от вашего ГРУ, что за твою безопасность я отвечаю лично.

КГБ и ГРУ Минообороны – две конкурирующие структуры. Хотя действуют за рубежом они совместно, каждая из них стремится продавить свою точку зрения. Именно это и происходит сейчас. Через голову Заладьевой, главы резидентуры КГБ в Иране, ГРУ вышло напрямую на Сафара со своей собственной директивой.

- А у тебя своя голова на плечах есть? – поинтересовалась Валентина.

- У меня еще и честь есть. И если я в этой переделке останусь жив, то не хочу всю оставшуюся жизнь слушать историю о том, как командир федаев Сафар в самый тяжелый момент прикрылся женщиной.

- Считай, что я в статусе координатора левых сил Ирана снимаю с тебя всю ответственность за мои действия.

- Вот и координируй, но из относительно безопасного места. Ева, ты на Востоке. Решения здесь принимают только мужчины.

Заладьева неожиданно рассмеялась:

- Знаешь, Сафар, я ведь человек традиционного воспитания, терпеть не могу всякую феминистическую дурь и сейчас мысленно аплодирую тебе и Востоку. Но как марксист марксисту должна тебе заявить, что после такого проявления феодально-буржуазной отсталости наш общий знакомый Владимир Ильич Ленин сейчас четыре километра гнался бы за тобой, размахивая бейсбольной битой и выкрикивая «Банзай!»

Сафар невольно улыбнулся, видимо представив в красках такую картину. Валентина же продолжила:

- Но главное – другое. Победа Баджари – это американские ракеты в Тебризе и Мешхеде. То есть – война. А ты помнишь пророчество последнего атланта? Так вот: я родилась в год Змеи в ночь на Праздник винограда.

Сафар выглядел потрясенным:

- Ева, откуда ты знаешь о пророчестве последнего атланта? Ты же не иранка!

- Вот тут-то ты и ошибаешься. Я иранка и родилась в Гафуте.

- Но по твоей внешности этого никогда не скажешь!

- Генетика – штука капризная, Сафар.

- Тогда ответь, как звучит твое настоящее имя, - потребовал командир федаев.

Немного поколебавшись, Валентина что-то тихо прошептала ему на ухо.

- Кто такие Амбеаршан и Файзак? – удивленно спросил Сафар.

- Сейчас мне пришлось бы прочитать тебе курс истории, а на то уже нет времени.

- Хорошо, - сказал Сафар. – Но на эту верную гибель ты пойдешь не одна. Я сформирую диверсионную группу из четырех человек на двух машинах. У каждой будет гранатомет. Возле Бейянуза наши устроят засаду и обстреляют колонну, заставив ее остановиться. Вы этим воспользуетесь, подъедете сзади по встречной полосе, попытаетесь поравняться с автомобилями Баджари и его штабистов и выбить весь состав выстрелами из гранатометов. Но еще раз спрашиваю: ты осознаешь, что шанса вернуться назад у вас не будет?

- Мы с тобой уже обсудили эту тему, - отмахнулась Валентина. – Но раз уж у тебя нет взрывчатки, найдутся ли машины с бронированными стеклами? Чтобы нас не изрешетили раньше времени.

- Два таких «Фиата» у нас есть.

- И еще. Над каждой машиной должен быть закреплен плакат с двусторонней надписью «Минировано!» Но задернутый полотном. Как только мы поравняемся с колонной, то полотно сдергиваем, и солдаты увидят надпись. Возможно, это отобьет у них желание стрелять в нас с близкого расстояния, и мы выиграем минуты, чтобы поравняться с автомобилем Баджари. Я даже догадываюсь, кто будет там с ним.

- Кто?

- Во время встречи в Гафуте, я видела, что у него эскорт из каких-то недобитых фашистов. Они уже не молодые, но наверняка настоящие профи. На надпись о минировании они не поведутся и половину из нас выбьют стрельбой почти сразу. Поэтому у тех из нас, кто поедет на первой машине, шансов достать Баджари из гранатомета будет крайне мало. У двоих следующих – гораздо больше. Поэтому лучший стрелок из гранатомета должен находиться в задней машине.

- Ты все так по полочкам разложила, что с тобой и не поспоришь, - угрюмо признал Сафар. – Сейчас тебе надо немного отдохнуть. Я за это время найду тех троих, кто захочет пойти с тобой на эту… акцию.

Он завел Заладьеву в небольшую комнату, где был топчан, и оставил ее одну. Чекистка прилегла, закрыла глаза и сразу заснула.

Проснулась она от голосов. В комнате было несколько человек: Сафар, уже знакомые ей Хосров и Зарташт и четвертый, которого она видела впервые.

- Это Азхат, он у нас теперь вместо Сейфи, водит машину, - представил его Сафар.

- Ну, что я могу сказать вам, ребята? – обратилась Валентина ко всем троим, поднявшись с топчана. – Сафар наверняка вас предупредил, что для нас это дорога в один конец. Если кто-то из вас этого еще окончательно для себя не осознал, то еще есть возможность отменить свое решение. У нас не община самураев. Если у кого-то из вас дома беременная жена или престарелые родители, о которых больше некому позаботиться, правильнее будет отыграть назад. Такое ваше решение тоже найдет у нас понимание и уважение. Так – что?

- Я иду, - сказал Хосров. – За то, что они сделали с Сейфи…

- И я иду, - поддержал Зарташт. – Беременной жены у меня нет, а родителей свели в могилу эти мрази через свой проклятый банк.

- И я, - последним подал голос Азхат.

Заладьева обратилась к Сафару:

- Только вот что… Меня порой от вашей махновской вольницы прямо током шарахает. Назначь кого-нибудь из них старшим, а остальные пусть ему безропотно подчиняются. Я первая подам в этом пример.

- Я понял, - кивнул Сафар. – Хосров будет старшим группы. Идете двумя машинами. В первой Азхат за рулем, Зарташт с гранатометом. Во второй Ева за рулем, Хосров с гранатометом. Доезжаете до Бейянуза, берете в сторону и издалека пропускаете колонну. Как только услышите выстрелы – это сигнал для вас тоже вступить в игру.

Черный «Мерседес» Баджари двигался, как и предполагала Заладьева, в середине армейской колонны. За рулем сидел Томас, рядом с ним – Конрад, а Уве и Линда находились сзади по обе стороны от генерала, тем самым страхуя его и справа, и слева. Таким образом, «контуберналы» как бы образовали для Баджари живой щит, который был своего рода дополнением к бронированному корпусу автомобиля.

В таком же «Мерседесе» ехали сзади старшие офицеры из штаба генерала. Но корпус их машины не имел бронированной основы, поэтому штабисты не могли чувствовать себя столь защищенными от вражеских пуль, как будущий диктатор Ирана.

Генерал был углублен в изучение складной карты Тегерана, когда впереди вдруг раздался треск автоматных очередей. Едущая впереди БМП остановилась, заставив затормозить и Томаса, от чего всех сидящих в автомобиле как следует тряхнуло.

Тотчас же ожил компактный телефон, встроенный в заднюю сторону спинки кресла Конрада и находящийся от Баджари менее, чем на расстоянии вытянутой руки. Генерал схватил трубку:

- Да! Что там?

- Обстрел спереди с обеих сторон, - сообщила трубка. - Засели они там серьезно, нам придется задействовать танковый огонь.

- Сколько вам потребуется времени, чтобы освободить путь? – с нетерпением спросил Баджари.

- Предположительно – от двадцати до тридцати минут.

Генерал с недовольным видом положил трубку. Задержка на полчаса для следования колонны критической не являлась, но это наверняка не первая засада. Скорее всего, противник, уже знавший о выдвижении карательной группировки к столице, выбрал тактику многократного проведения таких обстрелов, чтобы максимально замедлить приближение правительственных сил к городу.

Но тут телефон снова издал несколько хрипящих гудков. Баджари снова снял трубку:

- Что там у вас еще?

- Колонну нагнали две гражданские машины и перешли на встречную полосу. На каждой – плакат с надписью «Минировано». Наши боятся стрелять, а машины скоро поравняются с вами.

Телефон работал в режиме громкой связи, поэтому спутники Баджари слышали каждое слово.

- Это она, - изменившимся голосом сказал Баджари.

- Русская из КГБ? – быстро спросил Конрад.

- Да…

- Машины не заминированы, она блефует. Скажите, чтобы ваши стреляли.

Генерал повторил это в трубку, после чего очереди стали слышны и сзади. Томас вгляделся в зеркало заднего вида и крикнул:

- Они приближаются к нам!

- На пол, герр генерал, немедленно! – заорал Конрад, а Уве схватил Баджари за плечи, надавил что есть силы и запихнул Баджари в узкое пространство между сидением, полом и передним креслом.

Генерал оказался в предельно унизительной и донельзя неудобной позе, хотя и довольно безопасной.

Его голова уперлась в крепкие ноги сидящей Линды, обтянутые черными колготками. Неожиданно Баджари почувствовал совершенно неуместный в этой ситуации наплыв сексуального желания.

«А ведь я так и не предложил ей переспать», - промелькнула у него в голове нелепая мысль.

Впрочем, его телесный контакт с объектом вожделения быстро завершился. Линда крикнула Томасу, чтобы он остановился, выскочила из автомобиля и подбежала к остановившейся сзади машине с офицерами штаба, на ходу выхватывая свой пистолет «фарион». Рванув на себя дверцу офицерского автомобиля и недвусмысленно качнув пистолетом, она крикнула:

- Вон отсюда, все!

Штабисты генерала, на которых вид разъяренной фурии с оружием подействовал едва ли не больше, чем атака террористов, мгновенно повыскакивали из своего «Мерседеса». Линда быстро заскочила в машину, села за руль и начала опускать стекло.

В это время и Томас сделал то же самое. Сейчас они были готовы вести огонь сразу из обеих машин.

Поэтому, когда «Фиат» с Азхатом и Зарташтом проехал мимо «Мерседеса» Линды и приблизился к автомобилю Баджари, по нему началась стрельба одновременно спереди и сзади. Переднее стекло «Фиата» пошло трещинами, но первые попадания выдержало благодаря особому составу. А Зарташт уже высунул ствол гранатомета из окна.

Он не знал лишь одного: Линда была снайпером. Когда заднее стекло «Фиата» после нескольких ее выстрелов разлетелось, пуля из ее «фариона» попала Зарташту точно в голову.

Азхат выхватил гранатомет из рук убитого товарища, но он не знал, в какой из двух машин находится генерал. Он потерял несколько драгоценных секунд, прежде чем сообразил, что Баджари должен быть в передней машине, где находились сразу трое, тогда как опасная женщина-снайпер была явно одна. Но для дальнейших действий Томас и Уве не оставили ему времени. Томас высунулся из окна, а Уве – из потолочного люка, который открывался автоматически. И оба открыли бешеный огонь из своих пистолетов.

Больше держать удары переднее стекло «Фиата» не смогло и разлетелось на осколки, а Азхат, нашпигованный пулями, выпустил из рук гранатомет и повалился на труп Зарташта.

В горячке этого скоротечного боя четверо бывших «гитлерюгендов» на мгновение странным образом забыли, что вражеских машин две, а вторая куда-то исчезла. Между тем, все объяснялось просто. На этом участке трассы Тегеран-Казвин с обеих ее сторон тянулись широкие грунтовые полосы, поэтому Заладьева, проскочив между двумя остановившимися БМП, быстро нагоняла автомобиль генерала с правой стороны. Когда ее «Фиат» резко остановился на грунтовой обочине в нескольких метрах сбоку от машины Баджари, который уже полагал, что неприятности закончились, и, не дожидаясь разрешения Конрада, поднялся с пола и сел обратно на сидение. Но в следующее же мгновение его язык прилип к горлу: с водительского места остановившейся рядом машины Заладьева приветливо помахала ему рукой, хотя и не могла видеть его за тонированным стеклом.

Хосров отодвинул Валентину и выбил стволом гранатомета левое боковое стекло, выставив ствол наружу в сторону «Мерседеса». Но реакция телохранителей генерала вновь оказалась блестящей. Их выстрелы опередили его попытку нажать на курок гранатомета. Убитый Хосров все же не свалился на пол, продолжал частично загораживать собой Заладьеву, а гранатомет все еще смотрел в сторону генеральской машины.

Заладьева осталась одна.

До этого момента ни автоматные очереди иранских солдат, ни пули «контуберналов» Баджари не причинили ей ни малейшего вреда, каким-то чудом она не была даже ранена. Сейчас она перехватила гранатомет из рук Хосрова и нажала на курок, в следующее же мгновение бросившись на пол.

«Мерседес», в котором находились Баджари, Конрад, Уве и Томас, на какой-то момент утратил очертания, превратившись в шар ярко-оранжевого пламени. Взрывная волна хорошенько тряхнула как «Фиат» Валентины, так и «Мерседес» Линды, которая уже успела сделать множество выстрелов в сторону Заладьевой, но почему-то ни разу не попала. Из всех пятерых, кто до этого ехал в машине Баджари, в живых осталась только она одна.

Валентина вскочила с пола и бросила взгляд в сторону того, что осталось от «Мерседеса» и его пассажиров.

- Сочувствую, господа, но второй раз пошла ко дну ваша гексера, - процедила она сквозь зубы и, что было силы газанув, рванула вперед.

Хотя советская разведчица выполнила свою задачу, шансов спастись у нее уже не было. Сейчас ее «Фиат» окажется под огнем армейской колонны. И – все.

Неожиданно она увидела справа хилую, еле очерченную грунтовую дорогу.

Мгновенно отреагировав, она крутанула руль вправо. На повороте машину развернуло почти на сто восемьдесят градусов, но Заладьева справилась с управлением и вырулила на эту дорогу, которая оказалась вся в ухабах, от чего автомобиль беспощадно трясло. А танки, развернув в ту сторону башни, дали несколько залпов вслед «Фиату». К счастью, снаряды легли относительно далеко от машины, поэтому «Фиат» не пострадал, его лишь тряхнуло посильнее, чем только что, а остатки стекол окончательно вылетели. Но для самой Валентины ударная волна не осталась без последствий. Ее контузило, хоть и незначительно. Из носа пошла кровь.

Вдруг танки перестали стрелять. И причина для этого была простая.

Единственной удачей Линды за все время перестрелки был выстрел, пробивший голову Зарташту. Всю остальную обойму она расстреляла впустую. Но смиряться с такой ситуацией она не собиралась и сорвала свой «Мерседес» с места вслед за Заладьевой и вскоре уже мчалась за «Фиатом» по сельской грунтовой дороге. Иранские танкисты не знали, кто находится в черной машине, поэтому прекратили стрельбу, опасаясь в нее попасть.

- Какая-то нервная немка, - вслух констатировала Валентина. – Она точно не выспалась сегодня.

Но шутить было особо не над чем. «Мерседес» стремительно нагонял ее израненную и еле дышащую машину. Поравнявшись, Линда ударила «Фиат» бортом, заставив Заладьеву на мгновение потерять управление, но чекистке и на этот раз удалось его восстановить и выровняться, в то время, как «Мерседес» изготовился к новому удару.

Дальше грунтовка поворачивала вправо, потому что впереди была утоптанная каким-то стадом скота площадка, за которой возвышенность обрывалась. Внизу под обрывом могла быть речка или низина.

Валентина не стала сворачивать, выехала на эту площадку, развернула свой автомобиль на девяносто градусов и затормозила.

Линда затормозила тоже, мгновенно оценив ситуацию. Мощный тяжелый «Мерседес» одним ударом легко столкнет в пропасть относительно небольшой «Фиат», но инерция может запросто вынести следом и его. Явно русская этим и хотела заставить ее затормозить, чего успешно добилась. А теперь? Что у нее на уме?

Линда решила рассчитать силу удара настолько, чтобы толкнуть «Фиат» к краю пропасти, а себе обеспечить тот инерционный предел, который не позволит ей вылететь следом. Если силы удара не хватит, чтобы столкнуть вражескую машину вниз, она этот удар повторит.

Когда до надвигающегося «Мерседеса» остались считанные метры, Валентина резко ударила по газу, рванув вперед и одновременно выворачивая машину влево, прочь от пропасти.

Линда с запозданием поняла, что сейчас ударит в пустоту. Она нажала на тормоз, но теперь инерционный путь для ее не встретившего препятствия автомобиля оказался вдвое длиннее ранее рассчитанного.

«Мерседес» перевалился через край обрыва и исчез.

Выскочив из своего автомобиля, Заладьева подбежала к этому краю обрыва, взглянула вниз и прокомментировала увиденное:

- Гитлер капут.

Впрочем, первому заместителю верховного главнокомандующего вооруженных сил Ирана судьба бывшей телохранительницы была глубоко безразлична. Земной путь Варсега-Баджари, однажды уже прервавшийся в битве при Карре за пятьдесят три года до рождества Христова, в результате эксперимента Юджина Элспи неожиданно возобновившийся, одним прыжком преодолев срок в две тысячи лет, теперь пришел в точку своего окончательного завершения.

После сообщения о гибели Баджари в результате атаки диверсантов руководство армией перешло к иранскому Генштабу.

Движение армейской колонны в сторону столицы было остановлено. Срочно собравшемуся генералитету предстояло решить вопрос, что предпринимать дальше. Баджари погиб, шах за границей, Бахтияр, уехавший из своей резиденции под защиту верного ему полицейского подразделения, слал одно за другим указания, противоречащие друг другу.

Поэтому подавляющее большинство высших офицеров выступило за нейтралитет армии, было составлено соответствующее заявление, которое и стало итогом совещания.

Не согласился с общим решением лишь командующий сухопутными силами генерал Абдул Бадреи. Он покинул совещание и вместе с группой сторонников объявил о смещении Бахтияра и генштабистов и начале карательной операции. В завязавшейся сразу же перестрелке Бадреи был убит, а его сторонники бежали.

В Тегеране ополченцы перешли в наступление. К ним присоединялись все новые участники восстания, на автобусах и в грузовиках прибывали отряды из других городов. Шахгвардия повсюду бросала позиции и сдавалась. Командующей ею военный комендант генерал Рахими был захвачен повстанцами в плен и расстрелян.

Для Бжезинского, следившего за событиями в непрерывном режиме, эти часы стали самыми черными в жизни. Чья-то невидимая рука легко обрушила столь тщательно подготовленный план операции «Фортинбрас», словно это был карточный домик. Рушилась и геополитическая стратегия Бжезинского, направленная на охват СССР враждебным кольцом по периметру южных границ.

На срочном совещании, созванном президентом, у Бжезинского случился срыв. Он принялся настаивать на военной интервенции в Иран с привлечением Великобритании, Турции и Пакистана. Тогда госсекретарь Сайрус Вэнс молча встал и направился к выходу из президентского кабинета.

- Сайрус, что это за демарш? – окликнул его президент.

- Мне не о чем дискутировать с человеком, который лишился рассудка.

Президент заставил его вернуться, а предложение Бжезинского даже не стал обсуждать.

Впрочем, для Збигнева еще не было все проиграно. Решающий раунд будет впереди – военная провокация в Черном море, подготовка к которой шла полным ходом.

А в Иране уже к середине дня 11-го февраля ситуация была ясна, и никого не удивило известие о бегстве из страны Бахтияра.

В это время с недостроенных баз в Тебризе и Мешхеде американцы уже вовсю проводили эвакуацию. Брошены были стройматериалы, продовольствие, часть техники. В сторону границ с Турцией и Пакистаном потянулись колонны грузовиков и автобусов, вывозивших военную технику и персонал.

Проводы были торжественными. Там, где вдоль трасс стояли деревни, их жители выбегали из домов, подходили к дороге, выкрикивали вслед уходящим американцам ругательства и швыряли навоз, а иногда и дохлых крыс, если были в наличии.

Столкновения в Тегеране и других городах постепенно затихали. Дольше всех сопротивлялся гарнизон Солтанатабад , но в ходе четырехчасового боя повстанцы, большинство которых составляли федаи, сломили его сопротивление.

Когда весь Тегеран был уже в руках ополченцев, а остатки шахгвардии сдались, кто-то обратил внимание, что над меджлисом по- прежнему развевается знамя с гербом правившего две тысячи лет назад парфянского царя Харрута, символ вечности и незыблемости монархического правления. Лев с мечом в лапе в дальнейшем был унаследован всеми последующими династиями, включая Реза-шахов Пехлеви.

Группа ополченцев взобралась на крышу меджлиса. Один из них сорвал знамя и швырнул вниз, а другой водрузил на флагшток национальный флаг Ирана.

Знамя царя Харрута Второго, перевернувшись в полете, упало на землю, где тут же стало добычей набежавшей толпы. Люди ломали древко, рвали на мелкие кусочки полотнище и разбрасывали их по сторонам, где их подхватывал и уносил в стороны налетевший ветер.

Самая древняя в мире персидская монархия, насчитывающая две с половиной тысячи лет, прекратила свое существование.

Глава 24. Тяжелое решение

Последующая после 11-го февраля неделя тоже оказалась богатой на события.

Посол Югославии в США был вызван в Госдеп, где ему была вручена нота, содержание которой сводилось к следующему.

США относятся с уважением и пониманием к занимаемой Югославией позиции нейтралитета и неприсоединения, поэтому большое недоумение вызывает позиция югославского МИДа, оказывающего содействие нелегальной разведке КГБ СССР в ее вмешательстве во внутренние дела суверенных стран, в данном случае –Ирана. Иначе как объяснить тот факт, что сотрудница советской разведки осуществляла свою деятельность в Иране и сотрудничала с местными террористическими организациями, прикрываясь югославским дипломатическим паспортом на имя сотрудницы МИДа СФРЮ Евы Иллиясович?

К ноте прилагались фотография самого паспорта и фотография этой таинственной молодой особы.

Когда история дошла до Тито, глава Югославии пришел в настоящее бешенство. Теперь уже в югославский МИД был вызван советский посол, которого ознакомили с содержанием американской ноты и потребовали от него объяснений.

Посол провел телефонные консультации с советским МИДом и вскоре дал югославской стороне ответ. Сводился он к простому вопросу: а это, простите, кто? Мы знать ее не знаем.

Формула была совершенно беспроигрышной.

Тогда Тито начал внутреннее расследование. Каким это образом в МИДе оформили паспорт на несуществующую сотрудницу?

И начала разматываться снизу вверх цепочка виновных, где каждый ссылался на распоряжение кого-то вышестоящего. Наконец, дошли до чиновника, которому ссылаться было уже не на кого. Но, что самое ужасное, он даже не помнил, кто обратился к нему с просьбой насчет этого паспорта – так давно это было.

Получалось – концы в воду? Но кто-то ведь должен оказаться крайним! И высокий чиновник оказался перед перспективой возбуждения уголовного дела.

Но соображать он умел неплохо и ради своего спасения сделал ход конем: наобум заявил, что просьба о паспорте последовала от… жены самого Тито! Таким образом, переваливая с себя ответственность, он подвел под гнев югославского диктатора первую леди государства, которая ни про какой паспорт духом не ведала.

И тут Тито совершил поступок, вошедший в историю: он обвинил собственную жену в шпионаже в пользу СССР и посадил ее под домашний арест.

Дипломатический паспорт «Евы Иллиясович» был объявлен аннулированным, а его предъявительница подлежала задержанию – разумеется, в случае появления на территории Югославии. То же самое по инициативе США было предписано пограничным службам аэропортов стран НАТО и даже ряда «нейтральных» европейских государств. Но в эффективность этой меры американские и европейские власти не верили, потому что понимали, что у советской разведчицы наверняка есть дипломатический паспорт какой-нибудь другой страны, который она и будет предъявлять в любом аэропорту, а уж в очередной раз изменить свою внешность с помощью грима для нее труда не составит.

А вскоре внимание всего мира переключилось на события в Юго-Восточной Азии. Здесь после неудачи в Иране началась реализация другой части плана Бжезинского.

На разгром «красных кхмеров» и занятие вьетнамской армией большей части Кампучии, включая столицу Пномпень, председатель Китайской Народной республики Дэн Сяопин не имел права не отреагировать. Безусловно, он с отвращением относился к Пол Поту и его методам, но Кампучия была военным союзником Китая. Закрыв глаза на произошедшее, Дэн Сяопин мог лишиться своего поста – учитывая существование в руководстве КПК мощной маоистской оппозиции во главе с Хуа Гофэном.

Поэтому председатель КНР был вынужден заявить о намерении «преподать урок Вьетнаму». В феврале состоялась его встреча с президентом США, где в закрытом режиме говорили о Кампучии, Вьетнаме и СССР. Эту встречу можно было назвать исторической. Ранее между США и Китаем существовали противоречия из-за Тайваня, а во время войн в Корее и Вьетнаме стороны вовсе противостояли друг другу. Теперь же окончательно оформилась их единая позиция против СССР, интересы которого в Юго-Восточной Азии представлял Вьетнам.

Через несколько дней после этой встречи китайская армия начала военную операцию против Вьетнама. Наступление велось по трем направлениям. Но вглубь вьетнамской территории китайцам удалось продвинуться незначительно. Они не сумели даже создать опасность для вьетнамской столицы Ханоя, находящегося не так уж далеко от северной границы, где шли бои. Единственным более-менее значимым городом, который армия КНР смогла занять, был Лаокай.

Наступление забуксовало, и война приняла позиционный характер. Вьетнам даже не стал объявлять всеобщую мобилизацию. Было ясно, что военный конфликт со временем затухнет.

Для Бжезинского это означало второе в этом году и этом месяце поражение. Ведь, согласно его плану, Китай должен был обрушиться на Вьетнам все своей мощью миллиардной страны, а в этом случае Советскому Союзу, не намеренному дать раздавить своего союзника, пришлось бы вступить в войну с Китаем. Это стало бы исполнением великой мечты Бжезинского!

Но события пошли иначе по простой причине: Бжезинский недооценил Дэна Сяопина. Глава КНР не собирался затевать большую войну и подставлять свою страну под удар такого грозного противника, как СССР. Дэну лишь требовалось предъявить остальной партийной верхушке и населению КНР, что во внешней политике китайский дракон зубов не лишен и при случае может эти зубы показать. Да и хватит на том.

Когда Бжезинский понял, что Дэн Сяопин его переиграл и большой войны между СССР и Китаем не будет, он полностью сосредоточился на будущей акции в Черном море недалеко от берегов советского Крыма.

В это же время ситуацию в Юго-Восточной Азии оценивал со своих позиций и председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Сводки с линии китайско-вьетнамского военного противостояния регулярно передавали ему из Минобороны. Собравшись в составе «малого Политбюро», Андропов, Устинов и Громыко выработали тактику СССР в этом конфликте: напрямую не вмешиваться, активно помогать Вьетнаму оружием и специалистами, активизировать перемещение Тихоокеанского флота в южном направлении. Это согласованное мнение было озвучено уже на «большом Политбюро», благосклонно воспринято Брежневым и Черненко и единогласно поддержано остальными членами высшего партийного органа.

Когда Юрий Владимирович вернулся в Управление и в приемной поинтересовался у секретаря на предмет звонков, та сообщила ему, что Шаркевич просит, чтобы глава КГБ его принял. Дескать, есть важная информация.

- Пусть подойдет, я его жду.

Явившийся Шаркевич доложил Андропову о новых научных достижениях его лаборатории.

- Если поступит ваше соответствующее распоряжение, мы можем вернуть настоящую Заладьеву, причем – в состоянии полностью нормализованной психики и с восстановленной памятью. Такую, какой она была до травмы.

- Подождите, вы говорите сейчас о настоящей. А новая?

- Разумеется, восстановление прежней имеет в виду инактивацию новой.

- То есть, вы предлагаете ее убить? – жестко спросил председатель КГБ.

Шаркевич обиделся:

- Юрий Владимирович, я ничего не предлагаю, у меня и права нет вмешиваться в вашу кадровую политику, при моей-то скромной должности. Я всего лишь докладываю о наличии такой технической возможности. И не более того.

- Хорошо, вы свободны, - сказал Андропов. – Если вы мне понадобитесь, я свяжусь с вами через секретаря.

После этого он сидел и размышлял минут пять, затем попросил Фаину Павловну собрать в его кабинете традиционных участников «гранд-пасьянса»: Вершкова, Мартемьянова и Ткачука.

Когда они расселись, председатель КГБ обратился к Ткачуку:

- Игорь Борисович, где в настоящий момент находится Заладьева?

- Пока еще в Иране. Ждет восстановления авиасообщения, чтобы вылететь оттуда по второму загранпаспорту. Прямых рейсов в СССР пока еще не будет, поэтому ей предстоит пересадка, только уже не в Белграде.

- Ясно. В таком случае, товарищи, прошу заслушать информацию, которую я сегодня получил от Шаркевича.

То, что рассказал Андропов, участники «гранд-пасьянса» восприняли по-разному. На лице Ткачука можно было прочесть возмущение, а вот Вершков и Мартемьянов внешне проявили сдержанность.

Ткачук отреагировал первым – эмоционально и даже бурно:

- Юрий Владимирович, я даже не понял, как вообще могла возникнуть такая постановка вопроса! Наша сотрудница совершила в Иране немыслимое, раскусив и успешно ликвидировав Баджари, а ведь это настолько изменило расклад сил в стране, что проблема американских баз в Тебризе и Мешхеде просто одномоментно ушла. А это было то, что создавало опасность войны! Надвигалась ведь настоящая война! Ее надо к высшей правительственной награде представлять, а мы здесь на полном серьезе обсуждаем вопрос, оставить ее в живых или ликвидировать! У меня на это… просто слов нет!

- Я вас услышал, Игорь Борисович, - спокойно сказал Андропов. – Но сейчас вопрос стоит не о ее заслугах, которые отрицать невозможно. Он немного иной. В чем-то даже – юридический. И требует от нас оценки именно с этой точки зрения. Есть две девушки. Они родились в разное время с интервалом в две тысячи лет. Обе одаренные от природы, наделенные огромным интеллектом, талантливые и отважные разведчицы. Но физическая оболочка только одна. И проблема в том, чье право на жизнь в этой оболочке мы сочтем приоритетным. Товарищ Ткачук – против инактивации. Теперь ваше мнение, Петр Антонович.

Мартемьянов заговорил:

- Юрий Владимирович, представьте себе, что вопрос решался бы в нашем советском суде. Вне всякого сомнения, суд признал бы законной владелицей тела ту, которая в нем родилась и прожила двадцать пять лет, а не последние два месяца. Думаю, так бы определился не только советский, но и суд в любой стране мира. Это о юридической стороне. Теперь об этической. Представьте себе на секунду, что подобная история случилась бы с кем-то из членов советского Политбюро. Черепно-мозговая травма, физическая оболочка спасена, но сознание неработоспособно. Чтобы сохранить целостность состава высшего партийного органа и кворум, было бы принято решение временно заменить его сознанием умершего человека из давней эпохи. Но потом стало бы возможным восстановление личности товарища по работе на высшем партийном уровне - в прежнем варианте. Кто-нибудь стал бы испытывать колебания: надо это делать или не надо?

Излагал Мартемьянов свои мысли доходчиво и убедительно. Ткачук порывался что-то возразить, но Андропов остановил его:

- Я вам уже сказал, Игорь Борисович, что ваше мнение мы уже услышали. Сейчас высказался товарищ Мартемьянов – за инактивацию. Федор Данилович, вам слово.

Вершков выглядел очень угрюмо. Чувствовалось, что ему хотелось бы вообще избежать участия в дискуссии. Но высказаться ему все же пришлось:

- Я могу сказать так: новая Заладьева для нас – человек чужой. Не просто чужая, а… далекая какая-то. Словно инопланетянка. Что у нее в голове – даже предположить не берешься. Но настоящая Заладьева мне нравится еще меньше, и на этот счет я высказывался, когда она впервые появилась у нас год с лишним назад. Фальшивая, неискренняя и с двойным дном. Поэтому мне не доставило бы радости работать ни с одной из них. Я воздерживаюсь.

- Резко, но емко, - усмехнулся Андропов. – Итак, что мы имеем в итоге? Один голос за инактивацию, один против, один воздержался. Получается, для нашего общего решения мой голос станет решающим. Если так, то…

Около минуты Юрий Владимирович молчал. Затем он прервал молчание вздохом:

- Скажу честно, товарищи, это самое тяжелое решение в моей жизни. Девушка из Древнего мира – замечательная, благородная, романтическая личность. Об этом говорят все ее поступки, что «там», что «здесь». За все это она была вознаграждена как никто, став чуть ли не единственным человеком в мировой истории, если не считать еще Баджари, получившим возможность увидеть будущее через двадцать столетий и пожить в нем, заодно доведя до конца дело, начатое двадцать веков назад. И будет естественно, если она уйдет из жизни такой как сейчас – молодой и прекрасной. А стареть вслед за нами, обрастать со временем болячками и превращаться с годами в клушу и старую клячу, из которой будет сыпаться песок – пусть это станет уделом настоящей Заладьевой, нашей современницы и товарища, идеологически подкованного и проверенного комсомольско-партийной работой. Вот, пожалуй, так. Я принимаю решение об инактивации новой Заладьевой и восстановлении Заладьевой-настоящей.

Мартемьянов удовлетворенно кивнул. Ткачук и Вершков угрюмо молчали.

Андропов продолжил:

- Петр Антонович, курировать организацию процесса поручаю вам. Сообщите Шаркевичу о моем решении сразу после возвращения из Ирана… нашей сотрудницы. Но все должно произойти по-человечески, без надрывов и трагедий. Пусть Шаркевич под каким-либо предлогом пригласит ее в лабораторию. Например, медосмотр. Надо сделать укол, чтобы он оказался усыпляющим. Словом, я требую, чтобы ей дали уйти счастливой и в неведении.

- Сделаем все, как надо, - заверил Мартемьянов.

Юрий Владимирович исподволь взглянул на своего первого заместителя. По лицу Вершкова было видно, что он далек от восторга.

«А Федя-то все-таки на стороне новой, - подумал Андропов. – Вон как настоящую жестко припечатал. А воздержался потому, что мое решение понял заранее. Мы же с ним не первый десяток лет друг друга знаем».

- Все, товарищи, больше вас не задерживаю, - поднялся с места председатель КГБ. – Завтра у нас совещание по китайско-вьетнамской теме, о времени вам будет сообщено дополнительно.

Вершков покинул кабинет раньше всех. Когда двое других участников проходили через приемную, Ткачук тихо сказал Мартемьянову:

- Вот уж, не ожидал от вас такого, Петр Антонович. Как-то не по-человечески это все. Что вам плохого эта девочка сделала?

- Игорь Борисович, я уверен, что будущее само все расставит по своим местам, - ответствовал Мартемьянов и любезно посторонился, чтобы пропустить собеседника первым.

Глава 25. Возвращение

Заладьева пробыла в Иране еще чуть менее двух недель. Именно на этот срок исламское революционное правительство страны закрыло авиасообщение с остальными странами мира, чтобы «не дать сбежать пособникам шахского режима».

Эскорта из федаев с ней больше не было, потому что не стало самих федаев. Когда были подавлены последние очаги сопротивления сторонников шаха, Хомейни и Базарган в ультимативной форме потребовали от недавних союзников разоружиться и распустить свою организацию. Часть федаев выполнила это требование, некоторые даже влились в «Корпус стражей исламской революции» (КСИР), созданный на базе «Хезболлы». Но были и те, кто, как Сафар, отказались разоружаться и ушли в подполье, став оппозицией уже к новому режиму.

Из конспиративной квартиры федаев, ныне ими покинутой, Заладьева переехала в отель. Необходимости в конспирации для нее больше не было: исламские революционные власти прекрасно знали, кто она. И нельзя было назвать их отношение дружественным: Валентине прямым текстом объявили о нежелательности ее дальнейшего пребывания в стране и предписали после возобновления международного авиасообщения немедленно покинуть Иран.

А до момента отъезда ей запрещалось вмешиваться в дела страны и поддерживать любые контакты с кем-либо из граждан Ирана.

Ограничений передвижения не было, но теперь к ней для круглосуточного наблюдения приставили группу из двух «стражей исламской революции» (называемых еще «пасдаранами»), которые регулярно менялись. Когда Валентина находилась в отеле, очередная пара просиживала всю ночь в холле, а когда выходила – они неотступно следовали за ней.

Сидеть в отеле непрерывно Валентина не собиралась, а целыми днями прогуливалась по столице, с интересом наблюдая, как на глазах меняются институты власти. Из государственных учреждений вооруженные молодые люди с зелеными повязками на головах выводили трясущихся от страха чиновников. Из установленных на улицах громкоговорителей звучали военные марши, которые чередовались с проповедями аятолл Хомейни, Рафсанджани и Бехешти.

Когда было объявлено, что одну из проповедей Хомейни произнесет на центральной площади, Заладьева направилась туда: уж очень ей хотелось своими глазами увидеть и вживую услышать великого деятеля и мыслителя.

Но ей даже не дали подойти к площади: один из наблюдающих за ней «стражей исламской революции» обогнал ее и перегородил ей дорогу.

- Русская, иностранцы-немусульмане не могут присутствовать на проповеди святейшего имама, - резко сказал он.

Валентина молча развернулась и пошла обратно.

«Вот я уже и не союзница, а «эта русская»! Знали бы они, что я родилась иранкой, когда их прапрабабушек в сороковой степени еще не было и в проекте!»

Почти сразу она им отомстила: зашла в кафе пообедать и устроилась за столиком прямо у окна, через которое с удовольствием наблюдала, как оба «стража» глядят на нее с улицы и наверняка сглатывают голодную слюну. Звать же их за свой столик она не собиралась.

«Одно дело – устроить маленький праздник жизни в Гафуте для своих единомышленников-федаев. Но я не мать Тереза, чтобы на свои не особо обширные командировочные кормить еще и пасдаранов».

Вернулась в свой отель она в разгар облавы: «стражи исламской революции» начали борьбу с проституцией. Им удалось выловить двух девушек и их сутенера, после чего их препроводили на ближайшую площадь, где мигом собралась толпа и состоялся шариатский суд.

Особо доказывать вину подсудимых и не требовалось: все было, что называется, налицо. Гораздо больше времени заняло перечисление обоснований наказания из текста Корана. Девушкам определили по три удара плетью, а сутенеру на правах представителя сильного пола – все восемь. Сразу же на месте приговор и был приведен в исполнение. Правда, исполнитель клал удары еле-еле, не сильнее, чем веником в русской бане. Очевидно, смыслом наказания была его позорность. Сутенеру перепало посильнее, но и тут исполнитель продолжал работать в полусонном режиме. Валентина, жившая два тысячелетия назад, знала, что происходит с теми, кого секут по-настоящему, а не театрально.

После завершения экзекуции троица быстро натянула одежду на оголенные места и ретировалась под свист и улюлюканье толпы. Зеваки стали расходиться, Заладьева тоже собралась уходить, когда вдруг услышала рядом голос:

- Я вижу, вам сильно не понравилось то, что вы сейчас видели?

Она резко повернула голову. Рядом стоял Нур-Нияз.

- Не понравилось! – резко сказала Валентина. – С чего вдруг ваши единомышленники решили, что у них есть право вот так девчонок публично срамить? Но никому в голову почему-то не пришло, что они таким ремеслом занялись от нищеты и безысходности в семьях. Может, сначала следовало бы построить общество, где все имели бы достойную работу и безбедную жизнь, а уж потом с кого-то что-то спрашивать?

- Вы пытаетесь поставить арбу впереди кобылы, - ответил Нур-Нияз. – Мы только тогда сумеем построить такое общество, когда все до одного станем вести себя так, как велит Коран. Сейчас приходится выдергивать сорняки прошлого. Разве не такой же клич был брошен вашими революционными солдатами и матросами в семнадцатом году?

- Я что-то не слышала, чтоб они проституток секли, - усмехнулась Заладьева.

- Зато они много по кому другому прошлись, и отнюдь не плетьми.

Возразить Валентине было нечего.

Уже возвращаясь в отель, она подумала, что это был спор не одну минуту, а на несколько десятилетий вперед. И лишь спустя это время станет ясно, кто окажется прав.

Как только авиасообщение было возобновлено, Заладьева немедленно покинула Иран. Из окна самолета она в последний раз взглянула на свою историческую родину, теперь желающую побыстрее от нее избавиться. Предстояло возвращаться на новую, для нее столь же сложную и непредсказуемую.

Лететь обратно с пересадкой в Белграде было недопустимо: американская дипломатия наверняка уже успела раздуть в Югославии скандал вокруг диппаспорта на имя Евы Иллиясович, что означало неизбежные неприятности. Но эта ситуация была Ткачуком предусмотрена, поэтому у Заладьевой имелся еще один иностранный паспорт с дипломатическим статусом – на имя гражданки далекого Эквадора. Она составила замысловатый план: вылететь в нейтральную страну Марокко, оттуда в Рим, а там уже сесть на рейс на Москву.

В аэропортах стран НАТО наверняка будут тщательно всматриваться во всех пассажиров с самолетов из Тегерана. Но не из Марокко. Так что, вероятность ареста в Риме была минимальной.

«Второй раз за двадцать веков – это был бы перебор!»

Но купить авиабилет оказалось не просто. В первый день возобновления полетов тегеранский аэропорт был переполнен толпами граждан стран Западной Европы, желающих немедленно покинуть Иран. Очереди в кассы стояли на десятки метров.

Проблему решили двое «стражей исламской революции» из очередной смены ее сопровождения. Они просто прошли с ее паспортом в начало очереди, оттеснили возмущенных покупателей и, предъявив свои удостоверения, спокойно купили для нее билет на рейс в Марокко.

Когда Валентина оказалась в Риме, ближайший рейс в Москву был только в середине ночи. Сдав багаж в камеру хранения, Валентина взяла такси и поехала на развалины Древнего Рима.

Несмотря на вечер, там отнюдь не было безлюдно. Несколько компаний хиппи и панков довольно громогласно предавались романтическому отдыху. То есть – выпивали, а кое-где пускали дым от самодельных сигарет с довольно подозрительным ароматом.

Как и в Гафуте, рельеф холмов Вечного города за двадцать веков изменился – они тоже просели. Что касается сооружений, большая их часть относилась ко времени постройки после 53-го года до нашей эры. Но все же были и более ранние, их Заладьева узнала сразу.

- Signorita, lei è una storica? - , вдруг обратился к ней пожилой итальянец, чем-то похожий на Антонио Грамши, одного из вождей компартии времен борьбы с фашизмом.

Итальянский язык был ей знаком. То, что ее приняли за историка, Валентину немного удивило.

- А почему вы так подумали, синьор?

- Вы смотрите на эти развалины так, словно они – часть вашей собственной жизни. Так могут смотреть только историки.

- Вы способны в темноте распознать взгляд? – удивилась Заладьева.

- Я его чувствую. Дело в том, что я сам историк, и мой профиль – как раз античная эпоха, - пояснил итальянец.

- К сожалению, я не вхожу в число ваших коллег, и для меня это лишь хобби, - сказала Валентина. – Но, пользуясь случаем, была бы счастлива узнать мнение специалиста о значимости одного события.

- Какого, синьорита?

- Битвы под Каррой.

- О, на мой взгляд, это сражение было судьбоносным для мировой цивилизации, - оживился итальянец. – Разгром армии Красса заведомо более слабым противником навсегда породил у римлян уверенность, что продвижение на восток – идея несбыточная. Конечно, потом им все же удалось отвоевать часть Мессопотамии, но о том, чтобы двигаться дальше, квириты не решались и думать. Именно поэтому они сосредоточили свои силы на покорении европейских земель к северу.

- А что, по-вашему, стало главной причиной постигшей Красса катастрофы?

- Их две. Предательство принца Абгара, который завел римское войско вглубь пустыни, и знаменитый маневр Сурены Михрана с ложным отступлением.

- Но этому предшествовали и менее известные события, - заметила Заладьева. – Серьезный раскол внутри римского лагеря и сгоревшая гексера с войсковой казной и боевыми собаками.

- О чем вы говорите, синьорита? – с изумлением уставился на нее пожилой историк. – Гексер тогда еще не было, их стали строить уже позже. Самым мощным кораблем римского флота была пятипалубная пентера, на которой и находился сам Красс. Боевых собак римляне как-то пытались использовать, эксперимент оказался неудачным и поставил на этой идее точку, но это было не в тот период. И никакого пожара во время экспедиции не было, около берегов Пелопоннеса случился лишь сильнейший шторм, из-за которого затонули две триремы.

Поблагодарив собеседника за содержательный разговор, Валентина направилась в сторону стоянки такси.

«Что за чертовщина? – размышляла она. – В Гафуте я узнаю, что у Амбеаршана были только сыновья, а в Риме и вовсе выясняется, что все, что было связано со мной – лишь плод моего воображения. Как будто кто-то взял и стер следы моего присутствия в античной истории. Мистика, иначе не скажешь».

Впрочем, долго размышлять на эту тему Заладьева не стала. Ей предстояло возвращение в Москву, и предчувствия на этот счет были у нее самые недобрые.

Выполнение задания, полученного от начальства на Петровке, 38, Егором Чайкиным и его помощником Пашей Дороховым, упорно пробуксовывало.

После того, как из колонии строго режима, убив охранника, сбежал рецидивист по кличке Шут, вскоре стало известно, что он в Москве. Случайно беглец попался на глаза одному из милицейских агентов в уголовной среде, но тут же пропал из виду. Теперь Егору и Паше предстояло его вычислить. Но пока не получалось. Шут понимал, что на него идет охота, на одном месте не засиживался и пока что умудрялся путать все карты преследователям.

Егор и Паша с самого начала своей работы в органах МВД прочувствовали на себе, что такое «ненормированный рабочий день» и что выходные имеют место не по графику, а по случаю. Как в известной песне про «знатоков». И сейчас ситуация была для них вполне обычной. Забежали в здание на Петровке на совещание и с текущим отчетом, а после него выкроили минут двадцать, чтобы присесть в своем кабинете, вскипятить чай и достать из портфелей бутерброды с «докторской» колбасой.

Когда раздался стук в дверь и в ответ на «войдите» в кабинет прошла Заладьева, оба от неожиданности выпучили на нее глаза.

- Давно не виделись, - сказала Валентина и положила на стол перед Чайкиным какой-то листок.

Немая сцена со стороны оперативников продолжалась. Паша застыл с недоеденным куском бутерброда во рту, а Егор зачем-то с силой потушил зажженную сигарету о свое собственное запястье, при этом даже не поморщившись.

- Прямо Тарзан, - кивнула Заладьева. – Но до Рахметова все равно не дотягиваешь. Тебе еще надо ночь на гвоздях поспать.

- У нас забастовка, - мрачно буркнул Чайкин и, не заглянув в листок, подвинул его обратно к ней.

- А что такое? Жены подсыпали вам в суп слабительное?

- Убирать за тобой трупы и соучаствовать в незаконных обысках и краже книг мы больше не будем.

- А я и не скальд, чтобы звать вас на такие подвиги, - возразила молодая чекистка. – Прочесть-то текст не лениво будет?

Егор пробежался по тексту глазами, присвистнул и сказал напарнику:

- Нет, ты посмотри Паша, какие чудные дела на нашем свете творятся! Приносят нам запрос от «Ленфильма», на бланке «Ленфильма», с печатью и за подписью ответственного лица данной организации. Но приносит почему-то сотрудница КГБ, которая вряд ли успела за столь короткий срок сменить профессию на актерскую, хотя соответствующие способности, не спорю, имеются. Заметь – запрос не от «Мосфильма», хоть мы и в Москве, а от «Ленфильма». Видимо, это после «Иронии судьбы» мода такая – Москву с Ленинградом путать. Но вы, девушка, ошиблись, вам с этим не к нам, а в следующий кабинет направо по коридору к товарищу Авенирову. А он уже вас дальше на хозотдел сориентирует.

Забрав со стола листок и поблагодарив оперативников обворожительной улыбкой, Валентина вышла из кабинета.

- Егорка, ты ошалел, что ли? – возмутился Паша. – Над комитетчицей открытым текстом стебаешься! Сам же говорил, что это фаворитка Андропова!

- А хоть Брежнева, - невозмутимо отозвался Чайкин. – Срать я на них всех хотел. Не те уже времена, когда все перед ними осиновым листом тряслись. Я тебе так скажу, Паша: вот мы с тобой сейчас замотанные, замордованные, ног под собой не чувствуем, за Шутом гоняясь, а я все равно радуюсь. Спросишь, чему? А тому, что нам с тобой хотя бы не надо в ихние гэбэшные игры играть.

Глава 26. Прыжок в сторону пропасти

На юго-западном побережье Крыма конец февраля – время так себе. Погода хоть и плюсовая, но ветер сырой, промозглый, бывают и дожди. Над Севастополем и окрестностями солнце то выглядывает, то пропадает, оставляя небо весьма мрачноватым. Но сегодня бушевал настоящий шторм, что в это время года было бы более естественным, скорее, для Новороссийска.

На боевое дежурство заступил очередной расчет ЗРК «С-200», в который в качестве оператора обнаружения входил лейтенант Никита Здрогов. А еще личный состав был представлен командиром расчета, оператором наведения, оператором захвата, оператором старта, оператором дизель-электрической системы (ДЭС), записывающим и наблюдателем.

Коллектив подобрался слаженный и во всех отношениях удачный. Настроение у Никиты было вполне себе ровным и даже немного приподнятым. «Тебризский кризис» пройден, похоже, без худших последствий, американцы бежали со своих баз в Тебризе и Мешхеде, оставив их недостроенными. Неужели – миновало? В таком случае, Мертвый Лес – не кадр из апокалиптического будущего, а лишь предостережение. Слышал Здрогов и о том, что напророчила слепая прорицательница Злата из югославской деревни, ее, кажется, уже нет в живых. Выходит, что зря напророчила?

Впрочем, все не так уж гладко, как кажется. Китай ведет военное наступление, хоть и вялое, против северных районов Вьетнама, союзника СССР. А США не так уж далеко отсюда, от Севастополя, проводят военно-морские учения со своим союзником по НАТО Турцией, что у Советского Союза, естественно, вызывает недовольство.

Правда, эти учения более чем скромные, участвуют в них всего два корабля: эсминец ВМС США «Солтлейксити» и турецкий корвет «Карабекир». Об учениях Минобороны США заранее уведомило своих советских коллег, что соответствовало существующему на этот предмет соглашению. Да и два корабля – это ни о чем. Но за учениями все равно наблюдает советский сторожевой корабль Черноморского флота «Владимир Азин».

Между тем, события уже развивались стремительно. Под покровом ночи катер ВМС США с потушенными огнями отбуксировал плавучую платформу с БПЛА, являющегося точной копией советского беспилотника «Ла-17Р», в точку, максимально близкую к условной линии между «Карабекиром» и «Владимиром Азиным». Американский беспилотник должен был быть снабжен двумя авиабомбами, начиненными боевым отравляющим веществом, которое представляло собой полный аналог советского «Ви-8».

В это же время в США в помещении одной из секретных баз американской разведки Бжезинский и его сообщники – министр обороны, командующий ВМС США и директор ЦРУ – внешне непринужденно обменивались мнениями, хотя в ожидании получения информации с места будущего события их нервы были подобны натянутым струнам гитары.

До установлено времени запуска беспилотника оставалось четыре минуты. Три… Две… Потом счет пошел на секунды.

Запуск!

Беспилотник взмыл вверх и помчался в сторону турецкого корвета, а боевые пловцы приступили к выполнению приказа о затоплении плавучей платформы.

И тут произошло то, чего не предусмотрели организаторы провокации. Управление БПЛА, осуществляемое лично командиром «Солтлейксити», посвященного в сценарий акции, почти сразу оказалось утрачено. Что стало тому причиной – неизвестно. Но самая передовая в мире американская радиоэлектроника в условиях разыгравшегося шторма не сработала. Теперь траектория полета беспилотника определялась только штормовым южным ветром.

БПЛА, который было приказано снабдить смертоносным грузом, содержащим химическое оружие, способное убить тысячи людей, оставил турецкое военное судно далеко позади себя и несся на север, к берегу Крыма, неумолимо приближаясь к базе Черноморского флота СССР – городу-герою Севастополю.

Телефонный звонок в кабинете, где Бжезинский и его сподвижники ожидали результата, заставил всех четверых вздрогнуть. Помощник президента по национальной безопасности выжидательно глянул на адмирала, который встал с места, сделал несколько шагов в сторону столика, на котором находился телефонный аппарат, и снял трубку.

Звонить сюда в этот момент могли только по одному поводу.

Несколько минут командующий ВМС США слушал невидимого собеседника, не вставляя ни одного слова. Но наблюдавшие за ним остальные участники совещания с первой же секунды поняли: произошло что-то непредвиденное и даже – страшное. Лицо адмирала покраснело и покрылось испариной, дыхание стало прерывистым. А ведь это был человек военной закалки, умеющий владеть собой.

«Вегето-сосудистая дистония, - почему-то проскочила у Бжезинского отрешенная мысль. – Гипертонической болезнью он страдать не может, ведь у нас даже высшие офицеры обязаны следить за своим здоровьем посредством ежедневных занятий спортом».

- Я вас понял. Ждите моих указаний, - каким-то не своим голосом произнес адмирал, положил трубку и повернулся к собеседникам.

Его сообщение было по-военному лаконичным и четким. Потерявший управление БПЛА с двумя авиабомбами, начиненными химическим оружием, сейчас под воздействием штормового южного ветра перемещается в сторону Севастополя.

Когда он закончил, никто не произнес ни слова. Собственно, комментировать было нечего, а искать выход – бесполезно.

Впрочем, для Бжезинского, директора ЦРУ и шефа Пентагона выход все же существовал: сделать так, чтобы во всей этой истории присутствовал только один виновник – командующий ВМС. И если он покончит жизнь самоубийством, ниточка к остальным организаторам провокации может оборваться. А в этом можно ему помочь.

Только вот адмирал оказался крепким орешком. Настрой своих сподвижников он уловил так, словно мог читать их мысли. И его следующая фраза поставила крест на их планах.

- Кстати, прошу извинить меня за то, что не успел сказать: в своей безопасности каждый из нас может быть уверен. Эта база взята под охрану морпехами, такое решение я принял накануне нашего совещания.

Он с насмешкой пронаблюдал за реакцией собеседников. Конечно, лица их не вытянулись, но досада во взглядах присутствовала. Поэтому опасаться каких-либо «нехороших» действий со стороны сотрудников ЦРУ адмиралу не было необходимости.

«Вот так-то, - подумал он. – А ведь если бы была у них возможность – сделали бы крайним меня одного, но так, чтобы я уже не мог дать никаких комментариев».

Телефон на столике зазвонил снова. На этот раз командующий ВМС не стал ждать кивка Бжезинского и сразу взял трубку.

Около минуты он слушал, затем дал короткое распоряжение:

- Уточните координаты места падения.

Подождав немного и выслушав еще одно сообщение, он уже второй раз за день произнес фразу:

- Ждите моих указаний.

После чего положил трубку и повернулся к собеседникам.

- Беспилотник сбит русскими над морем на подлете к Севастополю. Предположительно, была использована установка «С-200». Обломки упали в воду. Разумеется, это советские территориальные воды.

Первой реакцией Бжезинского, министра обороны и директора ЦРУ был вздох облегчения. Но это было лишь в первое мгновение. Заговорщики тут же осознали, что неизбежно произойдет дальше.

Боевое отравляющее вещество, аналогичное советскому «Ви-8», оказалось в советских территориальных водах возле одной из крупнейших военно-морских баз СССР. Разумеется, русские будут обследовать обломки беспилотника, и правда все равно выплывет, хоть и с небольшим запозданием. Командующий ВМС в одиночку отвечать за содеянное не будет, это он ясно дал понять. Всех присутствующих в этой комнате ждет не только конец карьеры, но и суд.

Они не знали лишь одного.

Заместителем командира эсминца «Солтлейксити» был майор Дэвид Бланко. Индеец по происхождению, он был во многом воспитан на передававшихся из поколение в поколение рассказах о трагической судьбе индейского народа. Когда-то племя его предков населяло штат Техас, до 1848-го года входившего в состав Мексики. Хотя в этой стране генерал Санта-Анна установил режим коррумпированной диктатуры, индейцы, метисы, чернокожие, мулаты и самбо имели хоть какую-то видимость равноправия с хозяевами страны креолами – потомками испанских колонизаторов. Но в 1848-ом году это закончилось. Техас захватили Соединенные Штаты. Хотя племя предков Дэвида соблюдало нейтралитет, новые хозяева территории истребили три четверти этого племени, а для оставшейся четверти жизнь превратилась в ад. Для чернокожих было введено рабовладение с работорговлей, чего не было в Мексике, а для индейцев и метисов – расовые законы.

Все это майор Дэвид Бланко знал с малых лет. И навсегда запомнил выражение деда – «грязная мораль англосаксов». Сейчас с этим явлением он столкнулся лично. Именно майор Бланко должен был подготовить беспилотник к провокационной химической атаке.

И Дэвид решил поступить так, как подсказывала ему в данном случае противоречащая американской военной присяге совесть. Вместо авиабомб с химической начинкой, он установил пустышки – обыкновенные учебные бомбы, лишенные боезаряда.

Бланко понимал, что его саботаж будет стоить ему жизни, но осознанно на это шел.

Если бы Бжезинский и его сподвижники знали, что в советские территориальные воды упали просто осколки железных болванок, их радости бы не было предела, потому что в этом случае инцидент можно было бы в дальнейшем «спустить на тормозах».

Но они – н е з н а л и. И пребывали в уверенности, что в акваторию возле Севастополя попало боевое отравляющее вещество.

Первым вышел из оцепенения Бжезинский. Его логика сработала мгновенно. И свой план дальнейших действий он изложил собеседникам.

Смысл этого плана сводился к идее русской поговорки: «Клин клином вышибают». Это значило, что должно произойти событие, на фоне которого история с беспилотником и химическим оружием немедленно отойдет на задний план.

То, что предложил помощник президента США по национальной безопасности, идеально укладывалось в такую схему. Если турецкий корвет «Карабекир» будет уничтожен торпедной атакой, можно будет обвинить в этом русских, чей сторожевой военный корабль «Владимир Азин» находится совсем недалеко и наблюдает за ходом учений. А с теми военнослужащими с «Солтлейксити», которые станут непосредственными исполнителями секретного приказа о запуске торпед, вскоре придется разобраться. Так, чтобы им пришлось замолчать насовсем. Но это уже детали.

Предложение Бжезинского было принято единогласно, и командующий ВМС США начал набирать номер телефона своего заместителя, посвященного в план изначальных действий, чтобы отдать ему соответствующий приказ.

Утро следующего дня (по московскому времени) преподнесло миру неприятный сюрприз. Такой, какого не мог предвидеть Бжезинский. Когда о взрыве корвета «Карабекир», приведшем к затоплению военного судна и гибели экипажа, стало известно в Турции, туда почти одновременно пришло сообщение от Пентагона, согласно которому причиной взрыва стала торпедная атака со стороны советского корабля «Владимир Азин».

Об этом министерство обороны Турции немедленно поставило в известность премьер-министра страны, который собрал экстренное заседание кабинета.

В НАТО, куда входила и Турция, с самого начала существования блока существовало негласное правило, сводящееся к двум пунктам:

1. Что бы ни случилось, США – вне подозрений.

2. Информация, передаваемая США, подлежит принятию без обсуждения.

Впрочем, если бы турецкое правительство состояло из политиков умеренного толка, как это было два года назад, то упор мог быть сделан на расследование события, что могло бы затянуть ситуацию. Но, к несчастью, у власти стояли ярые проамериканцы. Поэтому возобладали эмоции. Собственные соратники заставили главу правительства немедленно отправить в НАТО запрос о применении пресловутой «пятой статьи».

Той, которая при военном нападении на одного члена североатлантического альянса, обязывает остальных вступить в военный конфликт.

Президент США, ничего не знавший о провокации Бжезинского и его группировки, оказался в замешательстве. Здравый рассудок говорил ему, что надо как-то затянуть время. Он немедленно вызвал к себе Бжезинского, который, несмотря на тяжелый день, выглядел вполне бодро. Рекомендация советника по национальной безопасности была предельно четкой. Советскому Союзу должен быть предъявлен ультиматум, суть которого сводилась к следующему. Как только будет создана международная комиссия по расследованию гибели турецкого корвета, разумеется, без участия СССР, Советский Союз будет обязан: допустить в свои территориальные воды и на борт «Владимира Азина» международных экспертов, включая военных инспекторов НАТО, а на время работы комиссии прекратить любые перемещения своих военных судов в крымской акватории.

Этот ультиматум позволял успешно переложить дилемму, только что стоявшую перед президентом США, на плечи руководства СССР. Теперь уже получалось, что не США, а Советский Союз вынужден будет либо (в случае отказа) осознанно сделать шаг к войне, либо (в случае согласия) «потерять лицо».

На составление этого требования, точнее, ультиматума, в Белом доме ушло несколько часов, после чего документ был передан Москве.

Одновременно президент США сделал беспрецедентное заявление: в связи с чрезвычайным характером ситуации, США считают нужным с согласия Турции приостановить свое участие в «Конвенции Монтрё» и направляют в Черное море ударную авианосную группу. Это необходимо для того, чтобы дать понять русским, насколько все серьезно, и склонить их к выполнению унизительных американских требований.

Абсолютно таких же, какие предъявила Сербии Австро-Венгрия после убийства в Сараево эрцгерцога Фердинанда 1 августа 1914-го года.

Прыжок в сторону пропасти был сделан.

Глава 27. Инактивация

В восемь часов сорок пять минут утра Заладьева вошла в здание Управления КГБ СССР через служебный вход, предъявила на КПП служебное удостоверение, после чего поднялась в кабинет, который до командировки в Иран был временно передан в ее пользование.

Позвонив по местной связи секретарю Ткачука, она представилась и сообщила о возвращении к своим рабочим обязанностям после завершения зарубежной командировки.

Оглядев стены кабинета, Валентина подумала, что вряд ли ее теперь в нем оставят. Слишком многое изменилось. Тогда, после «искусственной реинкарнации» она представляла для начальства ценность, а вот теперь, когда с ее помощью Баджари был был разоблачен и ликвидирован, шахский режим свергнут, а американцы бежали из Тебриза и Мешхеда, какая в ней нужда?

И вот еще одна странность. Прошло уже два часа, как она отзвонилась секретарю Ткачука, сообщив о себе и узнав, что товарищ Ткачук на месте, но ее никто никуда не вызывал. О ней словно забыли. И эта странность выглядела нехорошей. Очень нехорошей.

Но вдруг телефон залился звонкой трелью. От неожиданности Заладьева вздрогнула. И тут же схватила трубку.

- Валентина Олеговна, это Шаркевич, - услышала она вкрадчивый голос. – Во-первых, поздравляю вас с выходом. Во-вторых, у меня к вам просьба. Учитывая некоторые особенности вашего организма с определенного момента… Словом, нужен текущий медосмотр. Так что, прошу зайти к нам в лабораторию.

- Когда?

- Когда вам будет удобно. Но желательно было бы до обеда.

- Спасибо. Я подойду.

Валентина повесила трубку.

«Так. Все становится на свои места. Мавр сделал свое дело – мавр может уйти. Вероятно, решение о моей инактивации и возвращении настоящей Заладьевой, законной владелицы этого тела, они приняли сразу после завершения иранской эпопеи».

Минут пять Заладьева переваривала в голове ситуацию, потом вдруг усмехнулась:

«Интересно, а если бы я сейчас взяла и собралась уйти из здания? Понятно, что далеко уйти не дадут. Но можно провести эксперимент, просто любопытства ради».

Она быстро оделась, вышла из кабинета, подошла к КПП и протянула свое удостоверение, служившее пропуском.

Дежурный повертел его в руках и как-то виновато сказал:

- Извините, Валентина Олеговна, нам только что поступило распоряжение начать оформлять дополнительные приложения к удостоверениям, которые будут иметь функцию пропуска. Проходить в обе стороны можно будет только при их наличии. Я сейчас заберу ваше удостоверение, и мы за пару часов оформим приложение. Я вам позвоню и сообщу, когда подойти. Если вам нужно уйти срочно, это можно сделать при поступлении нам указания товарища Ткачука.

Он быстро спрятал удостоверение в ящик.

Валентина поплелась обратно.

«Вот и все. Обложили, как медведя в берлоге. Нет, в моем случае это скорее похоже на мышку в мышеловке, которой некуда дернуться. Но прямо сию минуту я к Шаркевичу не пойду. Они мне, похоже, два часа отвели, так надо их использовать так, как это положено приговоренному к казни».

Вернувшись в кабинет, Заладьева бросила взгляд на телефон. То, что прослушивается, это как пить дать.

Выйдя в коридор, она подошла к двери помещения дежурного по этажу и постучала. Молоденький лейтенант распахнул дверь и с изумлением уставился на нее.

«Он не в курсе», - быстро сделала вывод Валентина.

- Товарищ лейтенант, у меня как-то плохо работает телефон. Посторонние шумы, связь обрывается. А мне надо срочно позвонить. Можно это сделать от вас?

- Конечно, Валентина Олеговна, - засуетился лейтенантик. – Проходите, устраивайтесь за столом и звоните. А телефонного мастера к вам вызвать?

- Спасибо, не нужно, я уже вызвала.

Когда она уселась за стол в небольшой комнатке, лейтенант быстро вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Выйдя в коридор, он подумал:

«Вот кто это придумал, что во время дежурства нельзя курить? Или это судьба подкидывает способ бросить?»

Младший офицер углубился в свои размышления. Минут через пять из комнатки вышла Заладьева, с улыбкой его поблагодарила и направилась к себе.

В своем кабинете она взглянула на часы.

«Осталось часа полтора. Торопиться навстречу смерти – глупо. А если пока обследовать это историческое помещение?»

Валентина принялась выдвигать и задвигать обратно ящики огромного шкафа старой работы. Везде было пусто. Тогда она начала совершать странные, на первый взгляд, действия. В нескольких местах она начала простукивать стенку костяшками пальцев.

В одном из этих мест звук показался ей чуть измененным по сравнению с тем, что она слышала раньше.

Выдернув из шкафа пустой ящик слева от этого участка, она засунула в нишу правую руку и провела ею по правой стенке этой ниши.

Есть! Справа оказалось еще одно углубление, в которое она тут же залезла просунутой рукой, нащупав там какой-то металлический предмет и – конверт.

То и другое Валентина быстро извлекла наружу. Конверт был заклеен и не имел на себе никаких надписей, но главной находкой оказался пистолет выпуска сороковых годов. Он был именным, о чем свидетельствовала ранее серебристая, а теперь потемневшая от времена табличка с надписью:

ГЕНЕРАЛ СУДОПЛАТОВ ПАВЕЛ АНАТОЛЬЕВИЧ

Заладьева даже ахнула. На какой-то момент она даже забыла о собственных крайне неприятных перспективах. Потому что находка была ошеломляющей.

Дрожащими руками Валентина вскрыла конверт, вытянула оттуда листок, покрытый кривыми строчками, и углубилась в чтение.

«Пишу 23 декабря 1954-го года. Я Загвоздкин Михаил Федорович, генерал СМЕРШа, ранее бывший заместителем арестованного и осужденного Павла Анатольевича Судоплатова. Перед арестом в 1953-м году Судоплатов успел передать мне свой именной пистолет, кладу его рядом с этим письмом.

Рассказывать историю Судоплатова не буду, она и так хорошо известна, но обязан пролить свет на историю свою собственную.

Когда в этом году было принято решение о передаче Крыма из состава РСФСР в состав Украинской СССР, я, будучи делегатом на одном из партийных совещаний, выступил с критикой этого постановления. Во-первых, никто не спросил самих крымчан. Они что, предметы мебели? Во-вторых, я считаю, что этим решением закладывается мина на будущее. Товарищи из ЦК Компартии Украины в последнее время как-то обособились, превратились в некий замкнутый кружок, в котором говорят недомолвками, но понимают друг друга с полуслова. Это очень тревожно, но товарищ Хрущев, сам выходец из этой среды, ничего не имеет против их обособления, равно как и против массового возвращения на Западную Украину амнистированных националистов, воевавших против Красной Армии.

После моего критического выступления узнавший о нем Хрущев потребовал моего разжалования и исключения из партии, что и было сделано. Против меня завели уголовное дело, которое ведет следователь Ерофеев, столь отличившийся в 1937-1938-х годах, но не понесший за свои злоупотребления никакой ответственности. Вот что значит – вовремя переметнулся, и не один раз. Мне предъявлено обвинение в необоснованных репрессиях против населения Западной Украины в 1944-1946-х годах. Речь идет о Галичине. Именно там наших пленных солдат это «население» живыми распиливало на пилорамах.

Меня не арестовали и не препроводили в Бутырку, просто провели обыск в этом кабинете и оставили здесь одного, поставив снаружи охрану. Перед этим изъяли пистолет Судоплатова, вынули все патроны, кроме одного, и вернули его мне.

Намек понятен. Только не дождутся. Я бы очень хотел выступить на суде. Только, боюсь, до суда дожить не дадут.

Теперь скажу пару слов тебе, нынешний обитатель этого кабинета, нашедший мое письмо и пистолет. Я не знаю, кто ты, и не могу даже предположить. Если ты карьерист, тебе выпал прекрасный шанс выслужиться перед начальством, прибежав к нему со своими находками.

Если ты из той же породы, что я и Павел Анатольевич, сохрани письмо для будущих поколений, а пистолет с оставшимся патроном используй в борьбе за то дело, которому служили мы с Павлом Судоплатовым.

23.12.1954.

Загвоздкин М.Ф.»

Пару секунд подумав, Заладьева уложила письмо обратно в конверт, который вместе с пистолетом вернула в тайник, задвинув ящик обратно на прежнее место.

Зазвонил телефон. Валентина неспешно подняла трубку. Собственно, она уже знала, кто на проводе.

- Валентина Олеговна, вы про меня не забыли? – услышала она голос Шаркевича, в котором проскакивали нотки раздражения.

- Нет-нет, я уже иду к вам, извините за задержку.

Она встала из-за стола, вышла из кабинета и быстро пошла по коридору.

«Вот она, гримаса повседневности. Приходится торопиться на собственную казнь, чтобы не выглядеть невоспитанной, заставив кого-то прождать лишнее время».

Постучавшись, Заладьева зашла в лабораторию. Шаркевич встретил ее ослепительной улыбкой, но глаза его выдали – вильнули куда-то в сторону.

- Заходите, пожалуйста, в бокс. Присядьте. Будем смотреть пульс и давление. Так… Все в норме. Все замечательно. Можно в космос отправлять.

«Туда и намечено, - с горечью подумала Валентина. – Интересно, каким образом он к главному перейдет?»

- Вам положен небольшой курс нейротропных препаратов внутривенно. Сегодня, с вашего позволения, и начнем.

«Вот и подошли к главному, буднично и просто».

- Укладывайтесь, пожалуйста, на кушетку, - скомандовал ассистент Шаркевича. – Рукав засучите. Теперь кулачком работаем.

Заладьева послушно принялась сжимать и разжимать кисть.

После внутривенного укола Шаркевич и ассистент вгляделись в ее лицо с жадным любопытством. Когда ее глаза закрылись, оба удовлетворенно вздохнули. Дело шло без сучка и задоринки.

В это время начальник отдела собственной безопасности генерал Петр Антонович Мартемьянов открыл своим ключом дверь в кабинет Заладьевой, включил свет и прошел вовнутрь, закрыв изнутри за собой дверь на ключ.

Взяв сумку Валентины, он вытряхнул на стол содержимое, обследовал все предметы, особенно – документы и запасную книжку, после чего запихал все обратно.

Взглянув на часы, он довольно подумал:

«Инъекцию давно уже сделали, сеанс инактивации подходит к концу. С «гостьей из прошлого» покончено. А с настоящей Валентиной у меня сейчас будет разговор ох какой непростой!»

Покинув кабинет, он направился в лабораторию Шаркевича.

- Ну что?! – бросил он экспериментатору.

- Все отлично. Инактивация завершена. Заладьева снова настоящая, какой должна быть и была до травмы. Сейчас ее приводят в сознание.

Отстранив Шаркевича и ассистента, генерал прошел в бокс.

Заладьева сидела на кушетке, оглядываясь вокруг с непонимающим видом.

«Ура! Настоящая!»

Вслух генерал сказал:

- Валентина Олеговна, я прямо распереживался за вас. Три раза пальцы скрещенными держал.

Это означало: «Через три часа на обычном месте».

- А я, наверное, три раза икнула, - усмехнулась Заладьева. Что означало: «Принято, через три часа».

- А что тут, кстати, происходит? – спросила Валентина. – Шаркевич, ты теперь, что ли, мой лечащий доктор? Надо думать, я выздоровела окончательно?

- У нас сейчас будет в течение часа адаптационная беседа, - сообщил ей Шаркевич. – После чего я тебя отпущу.

Мартемьянов вышел. Он чувствовал себя неожиданно взбодрившимся и словно помолодевшим.

Настоящая Заладьева ему сейчас нужна, очень нужна. Ведь только с ее помощью он сможет доиграть начатую когда-то партию.

Глава 28. В парке

Местом, которое когда-то генерал Мартемьянов и настоящая Заладьева определили для своих конфиденциальных разговоров, была скамейка на тихой боковой аллее парка. Отсюда хорошо просматривалась широкая главная аллея. К радости Мартемьянова, никто из проходивших по ней взгляд в эту сторону не кидал и не норовил сюда завернуть.

Когда Заладьева подошла, Мартемьянов уже сидел на месте и даже поглядывал на часы.

- Шаркевич меня убил наповал свои рассказом, - заявила Валентина вместо приветствия. – Это я про неандерталку, которая два месяца ходила в моей шкуре. Что за издевательство, господа присяжные заседатели? Что там на Нюрнберге прописано за опыты над живым человеком?

- Ты бы лучше радовалась, что тебя выдернули из пожизненного аутизма, пусть хоть таким способом, - буркнул генерал.

- А тому, что ты, Петенька, мне эту автокатастрофу устроил, я тоже радоваться должна?

- Ты сдурела совсем? – возмутился Мартемьянов. - Зачем это мне?

- Очень просто. Когда-то мы с тобой пришли к одному тайному соглашению и составили план действий. Твое положение на тот момент выглядело безвыходным, и ты был готов хвататься за любую соломинку. Нужен был лишь надежный связной с т е м и. Любовница, которую ты двигал по карьерной лестнице, была идеальным вариантом. Но во время моей командировки у тебя что-то изменилось к лучшему, опасность отодвинулась, план можно было отыграть назад. А что делать с носителем информации, то есть – со мной? Понятно что. Отсюда и автокатастрофа, после которой я каким-то чудом выжила. Но ведь мне и после этого не дали побыть самой собой. Сначала держали «овощем» на психотропах, а затем и вовсе заменили мое сознание сознанием этой парфянской суки.

- Складно рассуждаешь, - усмехнулся генерал. – Только вот одна неувязочка. Зачем мне тогда было тебя сейчас обратно возвращать? Девушка из Древнего мира о наших с тобой делах была же не в курсе.

- Да очень просто. Для тебя неандерталка в моей оболочке тоже была постоянным раздражителем. А вдруг у нее моя память прорежется? Или Шаркевич над этим подсуетится? Тогда она мигом сдала бы тебя Андропову или Вершкову. Не сомневаюсь, что ты и ее ухлопать пытался, но что-то и здесь не срослось. А теперь наверняка ревизия снова начала тебе задницу припекать. И опять запахло жареным. А источник выхода на т е х у тебя только один – я. Вот и получилось, что я тебе снова понадобилась живая и в здравом уме.

- Это чисто умозрительные рассуждения, - презрительно сказал Мартемьянов. - Догадки и не более того. Потому что бездоказательные.

- А зачем нам с тобой, Петенька, доказательства? – ласково пропела Заладьева. – Мы же не в зале суда. Впрочем, от этого зарекаться тоже не приходится.

- Наконец-то мы подошли к делу, - резюмировал генерал. – Ради этого я и назначил встречу. Ускоряться нам надо, Валюша. И сваливать. Скоро может поздно оказаться.

- А ты забыл, что к британцам мне теперь ходу нет? После того, как неандерталка в Иране успешно сыграла против Запада, меня в лучшем случае до смерти заколют «сывороткой правды». Мистические байки о переселении разных душ в одно тело там не прокатят.

- Это у британцев не прокатят. А у американцев пройдут на ура. Я ведь досконально изучил отчет парфянки. Баджари оказался такой же куклой с начинкой из Древнего мира, только заливали эту начинку в Штатах. Такие исследования там не просто тоже ведутся, они еще серьезно опережают наши. Американцы легко определят своими способами, что ты и парфянка – разные личности, поочередно сменявшие друг друга в одной физической оболочке.

- Допустим так, а теперь-то я им зачем буду нужна?

- Ты для них будешь единственным связующим звеном с функционером высшего уровня, которого им нужно выдернуть отсюда. Это же им счастливый лотерейный билет выпал. Но и времени на раскачку нет, у меня уже земля под ногами горит. Это тебе предстоит им доходчиво объяснить.

- Что ж, попробую, - кивнула Заладьева. – Ты для меня уже вариант новой загранкомандировки составил?

- Все уже готово. Странно все-таки мир устроен, - задумчиво произнес Мартемьянов. – Вот ты сейчас сидишь передо мной живая и невредимая только потому, что в иранском пекле сумела выжить эта змеюшка из прошлого тысячелетия.

- Минус еще единицу, - поправила Заладьева.

- В смысле?

- Я жила в позапрошлом тысячелетии.

Реакция у генерала, хоть и притупленная годами кабинетной работы, все же оказалась неплохой. Его левая рука мгновенно скользнула в левый карман и… застыла там.

В лицо Мартемьянову смотрел черный зрачок пистолета.

- Товарищ генерал, достаньте, пожалуйста, руку из кармана, - попросила Заладьева. – Желательно – пустую. Мое оружие может выстрелить без моего ведома. Это пистолет Судоплатова, а он очень не любил таких, как вы.

Словно из-под земли появились два милиционера в форме. Один быстро захлопнул наручники на запястьях Мартемьянова, другой начал деловито охлопывать одежду генерала.

- Слева, - сказала Валентина.

Из левого кармана генерала был извлечен небольшой пистолет, который милиционер передал третьему, который тоже возник неизвестно откуда.

- Понятно. Инактивация не прошла, - сказал генерал, скрежетнув зубами. – А наш разговор ты, конечно, писала?

- А вы как думали!

- Надо было просто тебя пристрелить раньше, - сдавленным шепотом произнес Мартемьянов.

- Это бесполезно, товарищ генерал. Меня с античных времен все время убивают, а я потом все равно возвращаюсь. Если бы вы серьезно отнеслись к этому факту, то сейчас спокойно решали бы свои задачи, а не въехали под самую неприятную статью Уголовного Кодекса.

- Пусть твои ряженые менты отойдут, - сжав зубы, потребовал генерал. – Я должен сказать тебе пару слов конфиденциально.

По знаку Валентины, трое милиционеров отошли на несколько метров, продолжая при этом пристально отслеживать каждое движение Мартемьянова.

- Короче, так, - сказал генерал. – Мои возможности в финансовом смысле ревизия не подкосила. Пока. С твоей предшественницей мы оговаривали определенную сумму ее вознаграждения за участие в плане. Как ты понимаешь, речь не о рублях, ведь жить дальше она собиралась не в совке. Для тебя я готов эту сумму утроить. Могу озвучить. И эта ряженая шантрапа в обиде не останется.

Он кивнул на людей в форме.

Заладьева ничего не ответила.

- Так что ты решила? – с нетерпением спросил Мартемьянов. – Я ведь про твою эпоху много читал. Если не считать Христа и его двенадцати апостолов, то все жители вашего Древнего мира отличались друг от друга лишь запрашиваемой ценой.

- Боюсь вас разочаровать, но не все.

- Ну да, я и забыл, что была еще бесстрашная и благородная парфянка Реште, - с сарказмом произнес генерал. – Была, да сплыла, от стрел своих же неблагодарных соотечественников. Ты бы, Валька, хоть здесь розовые очки-то сняла. Так что? Мое предложение пролетает мимо Парижа?

- У вас, Петр Антонович, великолепное чувство юмора.

- Идейной, значит, успела стать? Не пойму, что у тебя, персидской княжны, общего с большевиками? Ты хоть знаешь, сколько народу они успели угробить за свои первые тридцать лет?

- Знаю. А вы хотели остальных, их детей и внуков дожечь в ядерной печке? Ведь вы со своей сообщницей работали на срыв операции по предотвращению ядерного конфликта.

- А ты, значит, спасительница человечества? Только что-то я не вижу воздвигнутых в честь тебя храмов и ликующих толп с криком: «Осанна!» За иранскую командировку тебе пятьдесят рублей к зарплате прибавили, да и то, это не тебе, а настоящей Заладьевой, ведь тебя-то на инактивацию отправили.

- Так ведь вы же и отправили!

- А Андропов и Вершков не возражали. Только Ткачук что-то проблеял, да и то заткнулся, как увидел, куда ветер дует.

Ответить Валентина не успела.

На главной аллее резко затормозил бронированный автобус, а вслед за ним – черная «Волга» с проблесковым маячком. Выпрыгивающие из автобуса спецназовцы в шлемах и бронежилетах бежали с автоматами наперевес в сторону скамейки на тихой боковой аллее.

Мгновенно двое сотрудников Управления КГБ и трое людей в милицейской форме оказались блокированы и под прицелом, прозвучал грозный окрик:

- Бросай оружие! Всем руки за спину!

Валентина пистолет не бросила, а аккуратно положила на скамейку. То же самое сделал один из милиционеров.

- Вообще-то, я массовку из «Звездных войн» не заказывала, - с недоумением сказала Заладьева. – Для полноты картины еще не хватает Дарта Вейдера. Хотя, вон он идет.

К участникам сцены быстро направлялся Федор Данилович Вершков, первый заместитель председателя КГБ СССР. Подойдя к скамейке, он резко выдохнул из себя:

- Заладьева, отставить самодеятельность! Кто вам позволил устраивать этот цирк?!

Оба лежащих на скамейке пистолета перекочевали в руки Вершкова и мгновенно куда-то исчезли. Со зловещим выражением лица заместитель Андропова обратился к Валентине:

- А разрешение на ношение оружия в пределах города Москвы у вас имеется? Что-то я в этом сомневаюсь. И вообще, товарищ Заладьева, сейчас поедете объясняться, сами знаете, с кем.

Один из спецназовцев тронул Мартемьянова за плечо и сделал жест рукой в сторону автобуса. Генерал тяжело поднялся, стараясь не встречаться взглядом с Вершковым, и, ссутулившись, побрел к автобусу, сопровождаемый бойцами в бронежилетах.

Федор Данилович перевел взгляд на милиционеров, по-прежнему стоящих под прицелом спецназовцев.

- Это что за клоуны?

- Мой бывший муж, - виновато ответила Валентина. – Еще наш друг из Ленинграда и его друг.

- Понятно. Виталий Заладьев и Степан Громенков. Третьего не знаю. У меня ваша тусовка уже в печенках сидит! А вы в курсе, молодые люди, что незаконное использование формы и спецсредств сотрудников милиции – это статья?

- Тогда это будет для меня статья, - решительно заявила Заладьева. – Я дам показания, что принудила их к этому обманом, да еще под страхом смерти.

Вершков раздраженно махнул рукой и обратился к «милиционерам»:

- Сейчас всю форму и спецсредства сдаете моим бойцам и в течение всей оставшейся жизни постарайтесь больше мне на глаза не попадаться.

- Форму сдадут, а в чем останутся? – возмутилась Валентина. – Февраль вообще-то. Если они сейчас мамонта не убьют и в его шкуру не завернутся, то простатит подхватят. И вернутся домой писающими мальчиками, а не строителями коммунизма.

- Знаете, эти шуточки ваши… Ладно, наши сейчас вызовут такси на главную аллею. А вы, Валентина Олеговна, поедете со мной.

Этот таксист был крайне удивлен, когда диспетчерша сообщила ему о странном вызове – на главную аллею парка, при этом добавив, что его автомобилю въезд в парк будет разрешен особым распоряжением ГАИ города Москвы.

«Каким-то большим шишкам уже до выхода из парка дойти невмоготу, - раздраженно думал он, медленно проезжая по очищенной от снега главной аллее. – Хотя, не понимаю, у шишкарей ведь ведомственный автопарк под боком, зачем им обычное городское такси?»

В нужном месте он остановился и даже не успел заметить неподалеку бронированный автобус и черную «Волгу», потому что к нему в автомобиль сразу полезли трое.

И все они были лишь в майках и трусах.

Глаза таксиста округлились от изумления, а в следующее мгновение он схватил с пола монтировку и заорал:

- А ну, вышли отсюда быстро! Куда прете, гомосятина чертова?!

- Это что, нам дают понять, что права голого человека на это такси не распространяются? – удивился Степан.

- Надо Валю звать, - грустно подытожил Серго.

Но Валентина уже сама подошла к машине. Распахнув дверь со стороны водителя, она холодно спросила:

- Что-то не так?

- Ты, что ли, здесь главная? – зарычал на нее таксист. – Я повторять не буду: я не возьму в машину людей в трусах!

- Если понадобится, вы возьмете и зверей без трусов, - жестко отпарировала Заладьева. – Не испытывайте моего терпения, товарищ водитель. Читать умеете?

Она ткнула ему под нос свое удостоверение сотрудника КГБ СССР. А еще красную «пятерку» - немыслимый доход за одну поездку. Купюра быстро исчезла в кармане таксиста, и он начал заводить машину.

- А если они меня по пути изнасилуют? – все же буркнул он.

- Значит, таков каприз судьбы, - отрезала Валентина.

- Слушай, Ален Делон, ты на себя в зеркало давно смотрел? – не выдержал Виталий. – Будь мы голубыми, уж выбрали бы кого-то посимпатичнее.

Машина сорвалась с места и помчалась по опустевшей главной аллее к выходу из парка.

Заладьева вернулась к черной «Волге» и уселась рядом с Вершковым. В течение всего пути они молчали, и это было понятно: ведь главный разговор ей предстоял не с ним.

Андропов встретил ее так, как встречал очень немногих: встал из-за стола, подошел к двери, крепко пожал ей руку и лично препроводил до места, предназначенного для собеседников.

- Только что генерал Мартемьянов застрелился в своем кабинете, - сообщил он. – Лабораторию Шаркевича я расформировал. Сегодня поступила информация, что он ранее поддерживал непрерывный контакт с неким Юджином Элспи, таким же экспериментатором, но в структуре Бжезинского. Но этот факт он от нас скрыл. Кстати, Баджари – продукт работы этого самого Элспи. При таких связях Шаркевич не может заслуживать доверия. Его и ассистентов вывели из штата и вынесли отсюда вместе с оборудованием. При Сталине он бы так легко не отделался.

- Могу кое-что добавить, - заметила Заладьева. – Это была практика вуду, позаимствованная, скорее всего, у того же самого Элспи. Видимо, после того, как человека усыпляли, его передозировкой инъекций инсулина доводили до гипогликемической комы, то есть ставили на грань клинической смерти. Затем какими-то магическими действиями совершали замену личности, а потом из гипокомы выводили ударными дозами глюкозы уже совсем другого человека.

- Ваша компетенция на высоте, - улыбнулся Андропов. – А вот как вам удалось вынести из Управления пистолет Судоплатова?

- У вас тут, по-моему, со времен ВЧК существует традиция, - пояснила Валентина. – Для вноса оружия в здание требуется разрешение, подписанное комендантом. А на вынос это распространить забыли. Если теоретически, то можно и гранатомет вынести.

- Я разберусь с этой традицией, - пообещал Юрий Владимирович. – Теперь вопрос посерьезнее. Когда вы поняли, что настоящая Заладьева перебежала на сторону британской «МИ-6»?

- Когда я изучала ее биографию, то сразу обратила внимание на ряд странностей, из которых самой кричащей была автокатастрофа. Когда Мартемьянов начал на меня охоту, я, разумеется, не знала, что за этим стоит он, но поняла, что «настоящая» - источник опасной для кого-то информации. Ее пытались убрать жестко, а со мной как-то вяло тянули, потому что я все же не имела ее памяти, но ведь в теории когда-то она могла у меня прорезаться. По этой причине действовали со мной без особой спешки. Поэтому я и смогла уехать в Иран, а они понадеялись, что меня уже там кто-нибудь обнулит в той мясорубке. Так они дотянули до того момента, когда память настоящей Заладьевой у меня действительно проявилась во всей полноте.

Юрий Владимирович улыбнулся:

- Это случилось в Белграде. Там у вас было время перед пересадкой на тегеранский рейс. Память настоящей Заладьевой вам вернул путем гипнотического сеанса Зоран Гораждич. А привела вас к нему ваша новая подруга Алена Корневская, недавно вышедшая замуж за югослава и прятавшая вашего бывшего мужа на своей даче в Вырице под Ленинградом.

- И все-то вы знаете! – возмутилась Валентина.

- А работа у нас такая, - в тон ей ответил Андропов.

- Ну, тогда вы догадываетесь, что я попросила Зорана Гораждича поставить мне «блок», защищающий от инактивации. Получилось. Поэтому сегодня в лабораторию Шаркевича я шла без особого страха. Надо лишь было после процедуры успешно сыграть перед Мартемьяновым роль настоящей Заладьевой и записать наш разговор на диктофон.

- Вот этого вы могли и не делать.

- Почему?

- А почему вы обо мне столь невысокого мнения, Валентина Олеговна, раз решили, что я хладнокровно дам согласие на ваше убийство?

Валентина замешкалась с ответом, а председатель КГБ продолжил:

- До своего перевода на последнюю должность Мартемьянов был начальником финансового отдела. Через него проходило финансирование наших операций. Это огромные деньги. Валюта, между прочим. И Мартемьянов не устоял. Но он поначалу не знал, что у нас есть такая практика: время от времени проводить в финотделе скрытую ревизию. И вот начали выявляться некоторые нестыковки, относящиеся именно к периоду его руководства. Но процесс этот – долгий, ведь наши операции – нелегальные. Мартемьянов все же узнал о ревизии, но время в запасе у него было. Он начал готовить мостик на Запад. Для т е х перебежчик такого уровня – это самая крупная удача за всю историю мировых разведок. Дальше вам все известно. Связной, как вы знаете, он убедил стать настоящую Заладьеву, его любовницу и протеже. Мы и представить себе не могли, что год назад во время командировки в Иран ради встречи с Баджари, которая тогда не состоялась, она через британское посольство вышла на «МИ-6», сдала весь наш план переговоров с Баджари и рассказала о высокопоставленном генерале КГБ, которого надо выдернуть из СССР. Возвращаясь в СССР уже «двойным агентом», она одного не могла предвидеть: на какое-то время ревизия в финотделе была приостановлена, Мартемьянов был уверен, что все обошлось, и решил свой план бегства на Запад отыграть назад. Значит – Заладьеву надо убрать. К тому времени Мартемьянов успел создать «для личного пользования» секретное подразделение, которое занималось ликвидацией в союзных республиках отдельных лиц по заказу их недругов. И это был источник огромных заработков.

Последнее прозвучало как бы вскользь. Разумеется, Андропов не мог сказать собеседнице, что действовавший синдикат ликвидаторов, только что разгромленный оперативниками КГБ, упирался не в одну лишь личность Мартемьянова, а еще и отдельные ключевые фигуры в МВД СССР, и нити тянулись к некоторым членам Политбюро. Но Валентине знать об этом было незачем. Не тот уровень.

Юрий Владимирович продолжил:

- То, что автокатастрофа – это не просто так, я понял сразу. И про то, как до вас у них чуть руки не дошли, я тоже узнал вскоре – после вашего отъезда в Иран. Про выстрел в гримерной «Мосфильма» и заминированный автомобиль вашего бывшего мужа. Когда в Иране вы успешно справились со своей задачей, выяснилось, что теперь Шаркевич имеет возможность путем вашей инактивации не просто вернуть настоящую Заладьеву, а вернуть с восстановленной памятью и психикой. Мартемьянов на этом настаивал, потому что он уже знал, что ревизия возобновилась, поэтому для возобновления контакта со спецслужбой противника ему надо получить прежнюю Заладьеву. Я сделал вид, что дал согласие, но конфиденциально велел Шаркевичу инактивацию лишь имитировать. Так что бояться вам было нечего, а в том, что нужную роль после этого вы сыграете блестяще, я не сомневался.

Тут произошло неожиданное. На столе Андропова вдруг залился мелкой трелью красный телефон.

Тот самый. Телефон правительственной связи.

Юрий Владимирович снял трубку.

Он не назвал собеседника по имени-отчеству, редко вставлял короткие уточняющие вопросы. Но выражение его лица, когда он слушал… Сказать «встревоженное» - это ничего не сказать. Самым правильным определением было бы «мрачнее тучи».

О присутствии Заладьевой он напрочь забыл, глядя куда-то в одну точку перед собой. Потом председатель КГБ сказал несколько негромких фраз и положил трубку.

После этого Андропов, продолжая не замечать Валентину, нажал на одну из кнопок селекторного аппарата и, не дожидаясь ответа, сказал:

- Георгий Сергеевич, мне немедленно выход «на полную».

«На полную» означало, что сейчас Андропов доведет до сведения всех начальников отделов и подразделений информацию чрезвычайной важности.

Селекторный аппарат издал легкий треск, сквозь который прорвался отчетливый мужской голос:

- Юрий Владимирович, вы в режиме «на полной».

Андропов сделал небольшую паузу и заговорил:

- Товарищи руководители и сотрудники всех подразделений нашего главка! Прошу ознакомиться с чрезвычайной и срочной информацией, только что полученной мною. Как вам уже известно, сегодняшней ночью, между тремя и четырьмя часами по московскому времени над территориальными водами СССР южнее Севастополя было замечено движение неизвестного объекта в сторону этого города. Предположительно, это был беспилотный летательный аппарат, запущенный с эсминца «Солтлейксити» ВМС США, осуществлявшего военно-морские учения совместно с корветом «Карабекир» ВМС Турции. По предположению наших военных, беспилотник потерял управление и перемещался под воздействием штормового ветра в сторону Севастополя. Боевым расчетом установки «С-200» ПВО СССР воздушный объект был уничтожен на подлете к городу, о чем американская сторона была немедленно поставлена в известность и получила запрос от нашего Минобороны с требованием объяснения причины инцидента. Но дальнейшие события носили совершенно непредсказуемый характер. По неизвестным причинам, предположительно детонации боеприпасов произошел взрыв турецкого корвета «Карабекир», повлекший за собой разрушение военного судна и гибель экипажа. По предположению командира советского сторожевого корабля Черноморского флота «Владимир Азин», наблюдавшего за ходом учений, взрыв на «Карабекире» стал результатом массированной торпедной атаки со стороны эсминца «Солтлейксити» ВМС США. Зачем американцам понадобилась столь грубая и грязная провокация, какой еще не было за весь период отношений между нашими странами – остается неясным. Очевидно, эти действия имеют авторство тех сил в США, которые хотели бы сорвать наши совместные достижения на пути разрядки международной напряженности и вернуть мир во времена Карибского кризиса.

К сожалению, им это удалось. Только что поступило сообщение об обращении Турции в Совет блока НАТО о применении пятой статьи устава НАТО. Правительство Турции заявило, что торпедная атака имела место со стороны корабля «Владимир Азин» и является актом агрессии СССР против страны – члена НАТО. В США сейчас идет срочное заседание обеих палат Конгресса. Президент США провел экстренное совещание Совета безопасности страны, куда входят и главы силовых министерств.

Советский посол в США был вызван в Госдеп, где ему была вручена нота, являющаяся, по сути, ультиматумом. От нас требуют допустить созданную без нашего участия комиссию по расследованию инцидента на наши военные объекты, включая военный корабль «Владимир Азин». Также от нас требуют на весь период работы комиссии приостановить все передвижения кораблей Черноморского флота в акватории Черного моря.

Для подкрепления этих беспрецедентных требований президент США сделал заявление о временной приостановке участия США и Турции в «Конвенции Монтре» и отданном им приказе американской авианосной группе выдвинуться в Черное море в сторону берегов Крыма.

Хочу напомнить, товарищи, что одна лишь самопроизвольная приостановка участия в «Конвенции Монтре» является шагом к военной эскалации. Вступление американской авианосной группы в Черное море и ее приближение к советским территориальным водам мы будем расценивать как военную агрессию против нашей страны. Наглые и унизительные для великой державы требования, изложенные в ноте Госдепа США, я полагаю, мы не будем даже рассматривать.

Через два часа состоится экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС, посвященное сложившейся ситуации. Не менее,

опасной, товарищи, чем во время пресловутого Карибского кризиса.

Исходя из всего этого, довожу до вашего сведения свое распоряжение. Всем руководителям довести информацию до личного состава. Пограничные войска КГБ СССР будут приведены в полную боевую готовность. Прошу усилить бдительность на всех вверенных участках работы, быть готовым к внештатным ситуациям и ждать дальнейших распоряжений. Спасибо.

Андропов замолчал. Это означало, что его сообщение завершено. Только после этого его взгляд упал на Заладьеву, которая продолжала сидеть на месте с широко раскрытыми глазами, окаменев, словно статуя.

- Вы еще здесь? – буркнул Юрий Владимирович. – Извините, забыл вас отпустить. Сами слышали, что творится.

- Что будет, если американская авианосная группа подойдет к Крыму? – упавшим голосом спросила Валентина.

- Это произойдет не сразу. Им эти авианосцы нужно еще собрать и перебросить через Средиземное море в Черное. За это время мы тоже успеем подготовить кое-какие сюрпризы для них.

- Юрий Владимирович, и что теперь будет? – прошептала Заладьева.

- Могу сказать так: отправить всю эту авианосную группу на дно мы сумеем. Но война, понимаете ли, это такая штука, где стреляют обе стороны. Поэтому нам тоже придется заплатить свою цену. Севастополь, южный берег Крыма, часть Черноморского побережья Кавказа… Но самое худшее то, что локальное столкновение в Черном море неизбежно перерастет в обмен ядерными ударами.

Заладьева молча опустила голову.

- Валентина Олеговна, более не могу уделить вам внимание, - жестко сказал Андропов.

Когда Валентина вышла из приемной, ее просто шатало, а перед глазами все расплывалось. В какой-то момент она в коридоре даже уперлась рукой в стену, чтобы не упасть.

Андропов в это время уже созванивался с министром обороны СССР Дмитрием Устиновым и министром иностранных дел Андреем Громыко. Собраться втроем им надлежало до экстренного заседания Политбюро – чтобы выработать общую позицию по возникшей ситуации.

Не случайно эту тройку называли «малым Политбюро». Их совместное решение на заседании «большого» Политбюро, если оно касалось внешнеполитических вопросов, всегда проходило и всегда бывало поддержано Черненко и лично Брежневым. Так будет и сейчас.

А в самой тройке главным был все же голос Андропова, который большинством коллег рассматривался в качестве преемника Брежнева. Это значит, что от решения, которое примет сейчас председатель КГБ, зависело если не все, то очень многое.

Отвратительность ситуации в глазах Юрия Владимировича усугублялась еще несколькими моментами. Их марксисту и материалисту всерьез рассматривать не положено. Но… приходится.

Зловещие пророчества последнего атланта и покойной сербки Златы, кровавая надпись на стекле в доме Мальцева – все они сходились с трех сторон в одной временной точке. И эта точка – нынешний 1979-й год.

«Что же делать? Попытаться как-то договориться, как Хрущев и Кеннеди во время Карибского кризиса? Но Кеннеди принимал решения сам, а нынешний президент США находится под огромным влиянием Бжезинского. А последний – параноик и соучастник геноцида, поддерживавший Пол-Пота. И войны он не боится, потому что уверен, что ее не будет, а не будет потому, что русские отступят первыми.

А отступить – это согласиться на унизительные требования США. Но это стало бы началом конца СССР как великой державы. США и НАТО просто перестанут бояться Союза и запинают его ногами. Вероятность же войны никуда не денется, потому что тогда они уверуют в свою безнаказанность.

Только вот непонятно, откуда это все взялось и пришло. Словно из какой-то другой эпохи. Во все периоды «холодной войны», при Трумэне, Эйзенхауэре, Кеннеди, Джонсоне американцы себе такого не позволяли. А сейчас, во время официально признанной политики «разрядки»…. Что же случилось? К нам переместился кусок какой-то посторонней реальности?»

Андропов встряхнул головой, встал из-за стола и, обращаясь к кому-то отсутствующему, медленно произнес:

- В мусорную корзину ваш ультиматум.

Глава 29. Пропасть

Когда полковник Брейнлоу, командир американского подводного ракетоносца класса «Трайдент», находящегося на боевом дежурстве в восточной части Средиземного моря, открывал снаружи ключом дверь своей кабины, он не имел привычки оглядываться, чтобы убедиться, что позади него в коридоре никого нет. Да и зачем ему такая привычка? Русским, кубинцам или еще кому-то попасть на борт ПЛАРБ можно только лишь, если просочиться сквозь стену.

Но сейчас произошло нечто из ряда вон выходящее. Как только полковник открыл дверь и собирался войти, сильнейший толчок в спину заставил его прямо влететь в кабину. Не сумев удержаться на ногах, он растянулся на полу. Человек, который вошел вслед за ним, уже успел спокойно вынуть ключ из двери и запереть им же эту дверь изнутри.

Он был в противогазе и держал в руке довольно компактный предмет, представлявший собой газовый баллончик. Такие только-только появились, но уже начали появляться на витринах оружейных магазинов и рекламироваться в качестве средств «мягкой» самообороны. Но разглядеть этот баллончик Брейнлоу даже не успел.

Человек в противогазе нажал на поршень и выпустил в лицо полковника небольшую струю, переходящую в еле различимое глазом облако. Брейнлоу потерял сознание.

Когда оно вернулось к полковнику, чувствовал он себя прескверно. Голова кружилась и разламывалась от боли, подкатывали рвотные позывы, в горле мерзко першило, а глаза еле открывались. Руки его были плотно стянуты в запястьях ремнем.

Зато человек в противогазе, сидящий в кресле напротив лежащего на полу Брейнлоу, чувствовал себя превосходно. От него не укрылось, что командир подводной лодки пришел в себя. Он качнул стволом пистолета полковника, который сейчас был у него в руке.

- Сэр, хватит притворяться умирающим. Вы уже должны чувствовать себя вполне сносно и быть готовым к нашей небольшой беседе.

- Дюссен, вы отправитесь под трибунал, - с трудом шевеля языком, сумел выговорить полковник, узнавший по голосу одного из своих подчиненных.

- Возможно, - не стал спорить Мартин. – Но сейчас речь пойдет не об этом. Нам обоим известно, что из-за инцидента с русскими в Черном море, что совсем недалеко отсюда, вооруженные силы США приведены в состояние повышенной боевой готовности, о чем вы сегодня объявили нам сами. Это означает, что вам, как и другим командирам ракетных расчетов, не мог не поступить резервный код разблокировки системы запуска ракет. Следовательно, у вас сейчас две альтернативы.

Дюссен снял противогаз, подошел вплотную к Брейнлоу, приставил к его затылку ствол пистолета и скомандовал:

- Вставайте и шагайте к пульту. Иначе ваши мозги вылетят из черепа и испортят внешний вид кабины.

Полковник, пошатываясь, встал, сделал два шага к пульту, после чего предупредил:

- У меня цифры резервного кода могли сохраниться только в памяти, и если бы не ваш газ…

- Не врите. Этот газ не отшибает память, сейчас у вас она уже должна быть в полном порядке. Или мне стрелять?

На Брейнлоу было жалко смотреть. Глаза метались по сторонам, на лбу выступила испарина, он тяжело и надрывно дышал, словно после спринта.

«Кусок дерьма, - с презрением подумал Мартин. – Из-за ему подобных мы и просрали войну во Вьетнаме. И это лишь убеждает меня в правильности моего выбора. Зачем нам мир, в котором командуют вот такие?»

- Набирайте цифры резервного кода по одной, - холодно приказал он. – Если хоть одну наврете, то сами знаете, что загорится красная лампочка и произойдет сброс. Тогда я стреляю.

Дрожащим пальцем полковник принялся набирать на клавиатуре одну цифру за другой. После каждого нажатия на миг загоралась зеленая лампочка, что подтверждало верность набора данной цифры.

После того, как Брейнлоу сделал последнее нажатие, на дисплее высветилась надпись:

РЕЗЕРВНЫЙ КОД ПРИНЯТ

Это означало автоматическое объявление боевой тревоги, после которого экипаж ПЛАРБ приступал к экстренной предстартовой подготовке. Мартин представил себе, как сейчас вскочили с мест и забегали, словно муравьи, его сослуживцы, подготавливая запуск.

В подтверждение тому включился аппарат связи, и в кабину ворвался голос одного из офицеров:

- Сигнал боевой тревоги принят, начинаем предстартовую подготовку!

Вслед за этим из аппарата связи посыпались с различными интервалами новые сообщения:

- Предварительный наддув выполнен!

- Кольцевые зазоры ракетных шахт водой заполнены!

- Предстартовый наддув выполнен!

- Крышки готовы к открытию!

Мартин сильнее вдавил пистолет в затылок полковника.

- Открыть крышки, - деревянным голосом проскрипел Брейнлоу.

- Отлично, сэр, - заговорил Дюссен. – Как нам с вами обоим известно, запуск в нашей системе производится не механическим нажатием кнопки, а набором комбинации из четырех цифр, которую знаете только вы. Что ж… приступайте.

Брейнлоу не пошевелился. Он сейчас пребывал в состоянии ступора, а острый страх перед вдавленным в затылок стволом сменился ощущением полной покорности судьбе.

Глядя на полковника, Мартин улыбнулся и процитировал:

- «И иной Ангел, имеющий власть над огнем, вышел от жертвенника и с великим криком воскликнул имеющему острый серп, говоря: пусти острый серп твой и обрежь гроздья винограда на земле, потому что созрели на нем ягоды. И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия».

Глаза командира подводной лодки расширились. Ужас, безраздельный ужас плескался в них. Но вот ответить Дюссену отказом, презрительно сказать ему: «Ну и стреляй, ублюдок!», а то и просто набрать неверную цифру – он заставить себя не мог. И Мартин это прекрасно знал, настолько хорошо изучил он своего командира за все время службы под его началом.

- Набирай код запуска! – резко выкрикнул Дюссен. – Иначе я стреляю! Ну!

Код запуска, известный только Брейнлоу, состоял из четырех цифр: девять, три, два, пять. Своими движениями полковник вновь стал напоминать робота. Он набрал девятку, тройку и двойку. Сброса не произошло, и каждый раз мигала зеленая лампочка.

- Какая последняя цифра? – вдруг спросил Мартин.

- Пять, - пробормотал полковник.

- Конечно, я мог бы набрать ее и сам, - проговорил лейтенант Дюссен. – Но не хочу мешать вам, полковник, стать вершителем истории. Осознайте же значимость и величие момента! Сейчас мы с вами подводим итог самому неудачному эксперименту Всевышнего, именуемому человечеством. Он сам признал его неудачным уже потому, что прислал меня в этот мир с моей миссией. А вам выпала великая судьба – быть моим исполнителем. Жмите на «пять», полковник, смелее же!

«Вот и все, финита ля комедия. Принимайте подарок, города Донецк и Ворошиловград», - подумал Мартин, наблюдая за тем, как толстый указательный палец полковника Брейнлоу медленно приближается к цифре «пять».

До мгновения, которому предстояло разделить судьбу человеческой цивилизации на «до» и «после», остались последние считанные секунды.

Глава 30. Исход пророчества последнего атланта

Заладьева, пошатываясь, медленно шла по коридору в сторону своего кабинета, не замечая идущих навстречу сотрудников Управления, поэтому то и дело на них натыкаясь и неловко извиняясь после. Войдя в кабинет, она не стала зажигать свет и почти без сил опустилась на стул.

Удар был жестоким. Все ее усилия в Иране, едва не приведшие к ее гибели, но все же завершившиеся полной нейтрализацией американских баз в Тебризе и Мешхеде, теперь оказались напрасными, а то, что было содержанием зловещего пророчества последнего атланта, явилось человечеству и стало перед ним во всей своей красе.

«Но раскисать нельзя. Даже когда все надежды убиты, человек должен идти к своей цели до конца, не отвлекаясь на понимание ее очевидной недостижимости», - мысленно произнесла Заладьева.

Десяти минут хватило ей, чтобы досконально вспомнить то, чему ее учил индус Калишатха два тысячелетия назад. Восстановив в памяти нужный алгоритм, Валентина начала процесс медитации, плавно погружая свое сознание в инореальность.

На город уже спустился зимний сумрак, за окнами быстро темнело, и стены неосвещенного кабинета начали понемногу расплываться, хотя теряли они свои очертания медленно-медленно. Через какое-то время Заладьева ощутила себя в окружении пустоты, настоящего вакуума. А затем ее мысли мгновенно погасли, как у человека, погруженного во внутривенный наркоз.

Когда вооруженные всадники въехали в Гафут, их ждало жестокое разочарование. Поселение выглядело вымершим. Полная тишина и запустение и ни одной живой души. Воины заходили во все дома и покидали их с обескураженным видом: везде было пусто, и брать было нечего.

Что случилось с атлантами? Покинули свое поселение? Но окрестные персы такого массового исхода не видели. Вымерли? Но нигде не было видно ни одного трупа, ни одного скелета и ни одного захоронения. Разве что, пришельцы тоже кремировали своих умерших на манер персов.

Воинский начальник стоял в замешательстве, когда к нему подбежал один из его воинов и сообщил, что в одном из домов найден единственный живой человек, старик, который вот-вот умрет.

Бусва заспешил туда.

Одного взгляда на лежащего старика хватило, чтобы понять, что жить тому осталось последние минуты. Решив выжать для себя хоть какую-то пользу из этой поездки, перс обратился к умирающему:

- Старик, пока ты еще жив, скажи, что ждет меня в будущем?

Бросив на Бусву мимолетный равнодушный взгляд, последний атлант с трудом выговорил:

- Тебя минует смерть в бою, и ты доживешь до глубокой старости, среди богатства и окруженный уважением.

- А наш царь Кир?

- Он неизменно будет побеждать в битвах, станет самым прославленным из всех царей Персии и останется в памяти как Кир Великий.

- Как ты гладко стелешь, атлант, - нахмурился воинский начальник. – Мне будет хорошо, царю будет хорошо… А кому будет плохо?

- Вашим дальним потомкам и не только вашим, - прохрипел умирающий. – Через две с половиной тысячи лет люди истребят самих себя, вызвав к жизни дремлющие силы уничтожения. Человеческий род исчезнет.

Бусва, ошарашенный услышанным, даже лишился дара речи, и то же самое произошло с остальными стоящими рядом персами.

Старик на мгновение прикрыл глаза, потом вновь их открыл. Явно его уже оставляли последние силы. Но вдруг он заговорил снова:

- Девушка… Которая родится здесь, на земле Гафута, на двести одиннадцатом году Змеи в ночь на Праздник Винограда… Два раза появится на свет и два раза уйдет… Ее послание прочтут пятеро, в тот день, когда на землю прольется огненный дождь...

Воинский начальник ничего не понял. Причем тут какая-то девушка? И почему она два раза родится и два раза умрет?

- Дайте ему вина! – крикнул перс своим воинам.

Умирающий не захотел даже приблизить свои губы к вину, но у него хватило сил еще на одну фразу:

- Следы ее первой жизни будут стерты из памяти людей, но во второй жизни ей будет дано право просить о том же снова...

- А имя ее как? – спросил сотник Бусва.

Старик попытался что-то сказать, но сумел выдавить из себя лишь сдавленный хрип. Через мгновение он перестал дышать.

Последний атлант был мертв.

Несколько минут персы в замешательстве стояли у тела. Внезапно Бусва и остальные воины вздрогнули: наступившая тишина довольно быстро оказалась прервана чьим-то голосом:

- Кажется, я немного опоздала?

На пороге стояла незнакомая девушка. В первый момент персов даже пронзила дрожь: неужели кто-то из таинственного народа атлантов остался жив? Но это ощущение тут же прошло. Незнакомка никак не могла принадлежать к атлантам, потому что внешне была типичной персиянкой. Правда, довольно некрасивой: скошенный подбородок, глаза навыкате, непропорционально крупный нос, закруглявшийся наподобие колеса, совсем не изящная форма рта.

- Ты кто такая? Что тебе здесь нужно? – грубо спросил сотник.

- Я почему-то полагала, что упоминание обо мне здесь уже прозвучало, - ответствовала девушка. – Но для полной убедительности…

Она раскрыла ладонь.

В ее руке сверкал плоский изумруд, на котором было выгравировано изображение царя Кира. Предъявитель такого знака являлся выразителем высшей воли в стране – воли царя. И всем надлежало повиноваться ему, как самому царю.

Бусва и его воины мгновенно бросились на пол и несколько раз коснулись лбами холодного пола, что было положенным проявлением почтения к символу власти Кира и тому, кто держал его в руке.

«Опричнина чертова, - подумала девушка по-русски. – Вам бы еще впереди Малюту Скуратова на коне, метлу и шест с собачьей головой в качестве знамени».

Тут она впервые поймала себя на том, начала думать по-русски почти сразу с момента своего второго появления в Странном Мире два с лишним месяца назад.

- Подъем и на выход, - скомандовала она. – Дверь закрыть, всем стоять у входа в жилище, никого не впускать и не заходить, пока я не позову.

Персидские воины вскочили с пола, подобрали оружие и бросились к выходу. Последний из них плотно затворил за собой дверь.

В полумраке небольшого помещения остались только она и мертвый старик-атлант, лежащий на полу. Возле его головы вяло поблескивало пламя лучины, которую зажег кто-то из персов.

Девушка заговорила по-русски:

- Ну что ж, вот мы и пришли к тому, что называется «моментом истины». Ведь здесь сейчас меня нет, и мертвого старика тоже нет, и вообще ничего. Все это лишь театральная декорация, потому что никакого пророчества последнего атланта никогда не было, как не было вообще атлантов и самой Атлантиды.

А что же было? Ребус, который некая высшая и влиятельная в сравнении с людьми сила предложила разгадать одной случайной представительнице слабенького человеческого рода.

Предположим, что есть две земные цивилизации: высшая и низшая. Которые, существуя в разных физических и математических мирах, в отличных друг от друга измерениях, даже никогда не пересекаются, если не будет на то желания высшей.

Низшая – мы, люди. Высшая… В наших языках, наверное, и слова нет, чтобы ее правильно обозначить. Ладно, пусть условно это будут «атланты», хотя Атлантида – всего лишь миф.

Каждая из двух цивилизаций живет своей жизнью. Люди ничем не могут мешать атлантам в силу несоизмеримости тех и других.

А что атланты? Люди их особо не раздражают, атланты к ним безразличны, но иногда к «высшим» приходит кураж: желание позабавиться играми «низших». И… сделать ставки. Такой вот своеобразный тотализатор, азартная игра, в процессе которой игроки, сыграв очередную партию, уходят сделать перерыв в буфете - выпить там пива и обменяться светскими новостями.

А игра-то весьма адреналиновая и захлестывает еще как! Например, кто-то решил сделать ставку на самоуничтожение человечества в ядерной войне. Если так случится, атлантам от этого ни жарко, ни холодно. Не будет людей в их физическом мире – будет какая-то другая форма жизни, способная вполне комфортно существовать в условиях радиации и ядерной зимы, а атланты сделают объектом игры уже этих существ.

Впрочем, другой игрок интереса ради тут же принимает пари и делает ставку на избежание войны и выживание людского рода. А дальше соперники, разделенные шахматной доской, начинают пытаться переиграть друг друга, выискивая в ответ на изысканную комбинацию еще более изысканную.

Две тысячи лет назад кто-то из атлантов сделал свою ставку – и Римская держава двинула войско на восток, имея все шансы довести его до границ Китая. Другой игрок решил ее притормозить, выдвинув свой тезис: пусть Европа и Азия пока идут своим путем каждая. Началась партия двух «вершителей истории».

Но тут появляется третий и говорит: ребята, а хотите, я вам усложню игру? Оба, разумеется, согласны: ведь чем сложнее игра, тем она интереснее.

И пошел по странам Востока «индус Калишатха». Ведь для атлантов принять человеческий облик – как стакан воды выпить. Целью этого псевдоиндуса было найти ту самую зацепку, которая усложнит игру обеим сторонам. Понятно было, что он ее найдет.

Жила себе в Парфянском царстве девушка. Некрасивая, с несчастной судьбой, отвергнутая собственной семьей. Ничего вроде бы интересного, банальный сюжет для всех времен. Но у «индуса» возникла идея: пожалуй, сделаю я из нее ту самую фигуру, которая всем сторонам спутает карты и этим усложнит игру. Ей и парфян любить не за что, а можно ее еще и воспитать в ненависти к Риму. Пусть нанесет ущерб тем и другим. От этого игра становится куда запутаннее.

И вот итог: в Азии Рим разбит и откатился назад, раздельное развитие двух цивилизаций продолжилось. Запутанность игры оказалась на руку тому, кто ставил на такую Азию, которая, как кошка, гуляет сама по себе.

А у атлантов есть еще правило: убирать за собой, заметать следы своего воздействия. И эту погибшую девушку просто стерли из коллективной памяти как римлян, так и парфян. Словно не было ее вовсе.

Прошло две тысячи лет, игра уже затеяна на ином уровне. Быть ядерной войне или не быть. Тот, кто решил сыграть на выживание человечества, делает нестандартный ход и добивается того, чтобы люди-экспериментаторы выдернули из «архива» информационного поля Вселенной копию сознания этой давно умершей парфянки. И заселили в чью-то физическую оболочку.

Специально для «гостьи из прошлого» создается ребус, который ей предложено разгадать. Придумывается красивая легенда о «пророчестве последнего атланта», которого на самом деле никогда не было. Эта легенда предназначена только для нее. И суть игры сводится к тому, разгадает она этот ребус или нет.

Вот мы и подошли к главному, уважаемые «атланты». Если я вам еще не надоела своими разглагольствованиями, то делаю попытку разгадки, которая у меня всего одна.

Ключевая фраза в «пророчестве» следующая: «Память о ней будет стерта из истории, и она будет вправе потребовать сделать это вновь».

Если я, пользуясь данным вами правом, требую вновь убрать у людей память о моем появлении в двадцатом веке, то придется одновременно убрать и память о том, что стало причиной этого появления – о «Тебризско-Черноморском кризисе». Ведь причинно-следственная связь всегда двусторонняя, не так ли? Разве не правы софисты, создавшие учение о парадоксах?

Меня не станет – значит, и его стать не должно. Как будто не было ни меня, ни его. А шла себе и шла тихая вялая «разрядка». То есть, происходит полная смена коллективной памяти, изменение реальности в головах людей.

Ну что? Я попала в точку?

Правда, технически мне более-менее просто представить лишь стирание моей личности. Все, кто имел со мной контакты, об этих контактах полностью забудут. Тело, в котором я хожу, никуда не испарится, просто будет заполнено другой начинкой. Какая-то новая девушка, не имеющая ничего общего ни со мной, ни с настоящей Заладьевой, но с тем же паспортом и всем остальным.

И – с вымышленными воспоминаниями о событиях ее жизни, которых в реальности никогда не происходило. Я понимаю, что для меня все будет безвозвратно, третьей реинкарнации быть уже не может, мой лимит исчерпан.

А с миром что?

Как только все вдруг забудут про существующий кризис и грозные решения, которые вот-вот должны были быть приняты, что станет с доказательствами имевших места событий? Предполагаю, что люди в полубессознательном состоянии будут уничтожать эти доказательства, а тем, которые невозможно уничтожить, будет придаваться иное объяснение.

Подведем итоги, уважаемые атланты. Вы создали для меня ребус – я его разгадала. И теперь требую выполнения условия, которые вы сами для себя поставили. Моя личность должна быть стерта навсегда – а вместе с ней и кризис, чтобы уже через мгновение после этого изменения люди Земли снова жили так, будто «разрядка» не прекращалась.

Девушка замолчала. Она поняла, что главное сказано и – как она надеялась – услышано.

Лучина возле головы последнего атланта уже давно догорела, и теперь взгляд девушки с трудом угадывал очертания неподвижно лежащего тела.

Вдруг она заговорила вновь:

- И у меня есть последнее желание. На него имеет право каждый приговоренный к смерти, и неважно, что я приговорила себя сама. После того, как произойдет изменение реальности, на что очень хочется надеяться, я бы хотела прожить еще пять часов. Я прошу эту отсрочку для того, чтобы убедиться, что все произошло, как я хотела, но есть вторая причина. Хотелось бы кое с кем попрощаться, написав два письма. Тем более, что в «пророчестве» было упомянуто как раз о двух посланиях.

Девушка сделала шаг к порогу помещения и крикнула:

- Воины, сюда!

Бусва и остальные персы вбежали в жилище и застыли, ожидая приказаний.

- Правом, данным мне властью царя Кира, объявляю, что отныне под страхом смерти запрещается любое упоминание о пророчестве последнего атланта и о народе атлантов вообще. Любой, кто нарушит этот запрет, будет немедленно убит по приказу царя. Это вам понятно?

- Понятно, понятно, - поспешил согласиться сотник, а за ним и остальные воины.

«Не переборщила ли я с запугиваниями? Впрочем, это же мой родной Древний мир, тут по-другому не понимают. Да и бутафория это все, происходящее существует лишь в моем сознании».

Она вышла на улицу, а вслед за ней выскочил Бусва:

- Госпожа, что прикажешь сделать с его телом? Сжечь или закопать?

- Делайте, что хотите. Мне все равно. Ему тоже.

Не обращая ни на кого внимания, девушка пошла вперед, ощущая, как очертания окружающих предметов начинают расплываться. Инореальность, созданная путем медитации, выталкивала ее обратно в материальный мир, и последним, что она успела подумать, было:

«И что же я там увижу?»

В этот миг две чаши весов, определявших судьбу человечества, застыли в состоянии неустойчивого равновесия. А затем одна из чаш, перевесив другую, стремительно ушла вниз.

Палец полковника Брейнлоу все еще тянулся к клавиатуре, когда он и лейтенант Дюссен вдруг ощутили какой-то легкий толчок, причем почувствовали его даже не физически, а словно какими-то особыми рецепторами, фиксирующими погодные перепады, незаметные для тела в начале их возникновения.

Но это ощущение ни один из них не успел проанализировать, потому что Дюссен и Брейнлоу испытали одновременный шок от странной ситуации, в которой они по каким-то причинам оказались.

Руки полковника были стянуты за спиной ремнем, Мартин нажимал пистолетом ему на затылок, на дисплее пульта высвечивалась надпись «РЕЗЕРВНЫЙ КОД ПРИНЯТ», а еще горели три зеленые лампочки, обозначающие, что код запуска первой четверки баллистических ракет частично введен, причем – введен правильно.

«Что происходит?! – вопило сознание полковника. – Почему все это? Почему я набираю запуск?!»

Резко повернув голову и увидев направленный ему в лицо его собственный пистолет, Брейнлоу крикнул:

- Дюссен, вы что, рехнулись?! Почему вы меня связали и угрожаете пистолетом? Вы хотите под суд?!

- Я… не знаю, сэр, - невнятно промямлил Мартин, но пистолет от лица Брейнлоу почему-то отводить не стал.

- Немедленно развяжите меня и верните мне оружие! – рявкнул полковник.

К Мартину же начало приходить некоторое понимание. Он прекрасно помнил свой план, который строил многие месяцы: ворваться к Брейнлоу в кабину и под страхом смерти заставить его произвести запуск. Но это было возможно лишь в случае предельного обострения ситуации в мире, когда будет объявлена повышенная боевая готовность, а командирам ракетных расчетов спущены резервные коды разблокировки. Но ведь сейчас никакого обострения нет! Повышенной боевой готовности никто не объявлял, «разрядка» идет своим ходом.

Почему же он, Мартин, предпринял свою попытку без всякого основания?

Но…

Он бросил еще один взгляд на дисплей. А ведь резервный код разблокировки почему-то набран! И правильно набран, потому что система его не отклонила. Более того, три зеленые точки на экране говорили о том, что полковник даже правильно успел набрать три цифры сигнала запуска из четырех. И осталась всего-то одна.

А раз так – какая разница, как он сюда попал и решился на такой вот ход конем? Главное, что дело подошло к успешному завершению. Осталось набрать последнюю цифру сигнала запуска? Вот пусть Брейнлоу ее и набирает! Иначе будет застрелен.

Полковник по-своему пытался бороться с растерянностью. Понятно, что этот сумасшедший Дюссен ворвался сюда, оглушил его, связал ему руки и под страхом смерти заставил набрать резервный код разблокировки и первые три цифры кода запуска. Но, черт возьми, откуда мог взяться этот резервный код?! Его же никто не присылал! А он его набрал! Каким образом?

- Нажимайте последнюю цифру, сэр, иначе я выстрелю, - угрюмо сказал Мартин.

- Дюссен, я не помню! – выкрикнул Брейнлоу. Ведь он действительно ее не помнил

- А как же вы набрали все предыдущие? – холодно спросил лейтенант.

А откуда ему знать – как?

Сейчас надо было каким-то образом нейтрализовать этого психа, который ведь действительно выстрелит – в этом почему-то командир подлодки не сомневался. Недолго думая, Брейнлоу резко рванул головой вперед, попытавшись ударить ею Дюссена в подбородок.

Но не успел. Мартин машинально нажал на курок.

После этого Дюссен уже не обращал внимания на то, что из разнесенного выстрелом черепа полковника разлетелся в разные стороны мозг. Сейчас Мартина интересовало лишь одно.

Четвертая цифра сигнала запуска. Которой он не знал.

Придется действовать наугад. Вероятность - один к девяти. Но других вариантов нет.

Решившись, Мартин наугад нажал на «восьмерку». Мгновенно загорелась красная лампочка, три зеленых кружка на дисплее оказались сброшены, зато появилась надпись:

НАБРАН НЕВЕРНЫЙ КОД, ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ

За дверью уже были слышны крики, какое-то время в дверь били чем-то тяжелым, затем все стихло. Но очень быстро эта тишина закончилась, и Дюссен услышал звук, который было трудно с чем-либо спутать.

«Режут дверь автогеном».

Мартин поднял с пола пистолет. В это мгновение он почему-то вспомнил, как в подростковые годы отец заставил его прочитать «Американскую трагедию» и потом долго допытывался, сделал ли Мартин выводы из ошибок книжного героя Клайда Грифитса, в конце концов приведших его на электрический стул.

Получается, что не сделал. Но вот поджарить себя на электрическом стуле он тоже не позволит.

- Пошли вы все к черту, - устало проговорил Мартин, поднеся пистолет к виску, и после этого еще более замысловато выругался перед тем, как нажать на курок.

Глава 31. В краю наползающей тьмы

Заладьева открыла глаза.

Она сидела за столом в своем кабинете. Но по сравнению с моментом, когда она приступила к медитации, кое-что изменилось. Во-первых, горел свет, а она не помнила, чтобы его включала. Во-вторых, в правой руке она сжимала ручку, а перед ней на столе лежал лист бумаги, на котором ее почерком была написана фраза:

ТВОЯ ОТСРОЧКА – ПЯТЬ ЧАСОВ

«Ясно. В бессознательном состоянии я встала с места, включила свет и написала сама себе записку. Понятно, кто мне надиктовал ее текст. Однако, дарованные мне пять часов отсрочки – неслыханная щедрость со стороны атлантов».

- Стоп! – вдруг вспомнила она. – А удалось ли то, ради чего все затевалось?

Валентина бросилась к радиоприемнику, который, к счастью, в ее кабинете был, и включила его. Шла как раз программа вечерних новостей.

Прослушав несколько из них, она отключила радио и закружилась по кабинету с радостным криком:

- Получилось! Все получилось! Никакого «Тебризско-Черноморского кризиса» нет и не было! То есть, как бы не было. Но главное, что миновало. Никаких нот, ультиматумов и обращений, никакие авианосцы никуда не идут, «разрядка» как была, так и осталась! Господи, как же я счастлива!

Тут Заладьева бросила взгляд на настенные часы, и улыбку ее как ветром сдуло.

«А времечко-то, мне отпущенное, уже тикает. Жить осталось уже не ровно пять часов, а поменьше. Надо срочно ехать домой и там сделать все, что собралась».

Она оделась и быстро покинула кабинет, а затем и здание Управления, вышла на ярко освещенную площадь с памятником Дзержинскому и направилась в сторону входа в метро.

Дома она сбросила пальто, переоделась, а еще через двадцать минут вышла из душа в цветастом китайском халате. Сев перед зеркалом, Валентина тщательно расчесала свои серебристо-пепельные волосы, а затем поднесла к ним фен, наслаждаясь струей теплого воздуха и ласковым успокаивающим урчанием.

«Наверное, только перед смертью настолько ценятся повседневные радости жизни», - подумала она с легкой грустью.

Высушив волосы, она села за стол, выложила на него стопку чистых белых листов и принялась быстро писать. Первое письмо оказалось не очень большим. Оно состояло из двух частей, причем одну из частей Заладьева заклеила и вложила внутрь другой, сложенной пополам. Затем она засунула все это в конверт и написала на нем адрес.

Накинув пальто, Валентина выскочила на улицу и бросила письмо в почтовый ящик, который находился совсем недалеко от ее парадной.

Вернувшись, Заладьева приступила ко второму посланию, которое она не собиралась выносить из квартиры. Оно обещало быть огромным, на многих листах, во много раз больше предыдущего, поэтому писала она очень быстро. На него ушло часа три, завершила же его Валентина последним абзацем:

«Как только меня не станет, ты появишься в этом мире вместо меня. Я не знаю, какой ты будешь. А в чем твое предназначение – решать тебе».

Собрав все листы в стопку, она их пронумеровала и положила на стол в кухне. На самом верхнем листе стопки Заладьева крупными буквами написала:

ТЕБЕ, ВАЛЯ!

Подумав, она еще набросала карандашом на чистом листе портрет девушки с восточной внешностью и подложила его под стопку.

Как только она это сделала, ее взгляд упал на часы: «Успела!» Но жить ей оставалось меньше тридцати минут.

И вдруг Валентина вскрикнула: острая боль пронзила ей грудь. Когда она чуть отдышалась, еще более резкая боль прострелила бок, заставив ее согнуться.

«Вот оно что! А с чего я была уверена, что уйду в блаженном забвении? Не фига, атланты решили иначе. Ведь моя настоящая смерть пришла от множества стрел воинов Варсега. Вот и сейчас ко мне будут возвращаться эти стрелы, не видимые, но осязаемые, и все это займет не мгновение, как тогда в лодке, а растянется на весь отведенный мне остаток. Захотела судьбу мученицы – получай мученическую смерть. В логике атлантам не откажешь»,

Еще одна «стрела». Заладьева застонала от боли, слезы брызнули из глаз, она даже рефлекторно потянула руку, чтобы выдернуть стрелу, которой не было. Но была только боль.

Еще одна! И каждая следующая доставляла Валентине больше страданий, чем предыдущая.

«А ведь возможна лазейка, - пришла ей в голову мысль. – Остановить сердце, так, как меня учил Калишатха, который, кстати, один из них. Для любого другого человека это был бы самый правильный вариант. И только мне одной этого делать нельзя. Убив свою физическую оболочку, я убиваю ту девушку, которая должна унаследовать ее от меня, послание для которой я сейчас писала три часа. Это все равно, что задушить новорожденного младенца в колыбели. Нет у меня лазейки! Осталось только держаться до конца, как и подобает дочери Амбеаршана и парфянке из рода Файзака».

С трудом поднявшись со стула, Валентина принялась искать взглядом предмет, на который можно было бы опереться, чтобы дойти до кресла, стоящего в другом углу комнаты. Такой предмет нашелся: это была поставленная вертикально гитара. Когда-то настоящая Заладьева увлекалась игрой на ней.

Опираясь на гитару, Валентина добрела до кресла и рухнула в него. Ситуация нарастала: уже не только новые «прилетающие» стрелы атаковали ее истерзанное болью тело, но и усиливающееся жжение в груди и животе, грозящее стать невыносимым.

Когда ее взгляд случайно упал на зеркало, она ужаснулась. Ее еще недавно тщательно уложенные волосы были всклокочены, кожа лица приняла серый оттенок, глаза ввалились и потухли. «Как старуха!»

Внезапно в комнате погас свет. Окна, задернутые плотными шторами, пропускали слишком мало света от уличных фонарей, поэтому несколько мгновений глаза Валентины привыкали к темноте. А когда она смогла различать предметы, то увидела силуэты семи неподвижных фигур, стоящих посередине комнаты.

Когда же ее зрение окончательно освоилось с полумраком, Заладьева смогла разобрать, что это за фигуры.

Четверо были в одеяниях Древнего мира. Красс и царь Харрут вообще не изменились с тех пор, когда она видела каждого из них в последний раз. Варсег был не в облике Баджари, а в своем настоящем. А Клеопатра была уже не юной девушкой, а зрелой женщиной, близкой к сорока годам, и одежда ее соответствовала уже не наследной принцессе, а царице Египта, что подтверждала и роскошная диадема. Чуть поодаль стояла другая группа. Рядом с Мартемьяновым и Ерофеевым присутствовала та, которую Валентина в течение последних двух месяцев много раз видела в зеркале. Заладьева-настоящая.

- Какой внушительный трибунал собрался ради лишь одной умирающей девушки, - слабо усмехнулась Валентина. – Только неужели можно чем-то испугать человека, которому остались последние минуты?

Варсег вышел вперед.

- Как видишь, Эфа, ты не пережила меня даже на две недели. И еще хуже телесных мучений для тебя сейчас должно быть понимание того, что с твоей смертью заканчиваются и твои победы. Страну, которой ты служила последние два месяца, теперь ждут только поражения, а когда-то придет время, когда против нее поднимется весь остальной мир, скрутит ее в бараний рог и завяжет узлом.

- Я уже догадалась, что на этой выставке восковых фигур из ада ты не только экспонат, но и главный организатор, - сумела слабо произнести Валентина, скривившись от очередного нахлынувшего приступа боли.

Следующей вышла Заладьева-настоящая.

- Сейчас к тебе пришло справедливое возмездие за то, что ты нагло пользовалась чужим. Моим телом, моей внешностью, которая никак не была положена тебе, носатой уродине. Моим положением, знаниями, интеллектом, жизненным опытом. Ты воровка, Реште. Краденый даже халат, который ты сейчас на себя напялила.

- Вот уж от кого не ожидала услышать обличительную речь! Ладно, о том, что ты, получив от своей страны счастливое детство, лучшее образование и блестящие перспективы, вдруг возжаждала служить британской короне, судить не мне, человеку из другой эпохи. Но то, что ты издевалась над своим мужем, добрым, умным и честным парнем – это как?

- Это была жесткая педагогика, в которой этот недотепа нуждался, - парировала «настоящая».

- А кто тебя на эту педагогику уполномочил? Нет ответа? Ладно, копнем раньше. Когда Алена Корневская, подавленная несчастьями, пришла к тебе за помощью, ты прекрасно понимала, что в истории с магазином она не виновата, но ты все же не удержалась от соблазна устроить себе адреналиновую забаву. Ты даже не понимала, Белихина, что она суициднуть могла.

- А я ей что-то была должна? И почему я должна отвечать за каждый сопливый суицид несостоявшегося психолога? – презрительно усмехнулась Заладьева-настоящая.

Валентина чувствовала, что силы ее на исходе. Теперь «стрелы» прилетали реже, но жжение в груди и животе превратило ее тело в настоящий комок боли. Она все же сумела перевести взгляд на Клеопатру:

- Ну, а чем я обязана твоему присутствию среди них? Ведь я промелькнула в твоей жизни всего за одно мгновение и не имела никакого влияния на твою дальнейшую судьбу.

- Это не так, - возразила царица Египта. – Принято считать, что я ушла из жизни добровольно, после того, как Октавиан сокрушил наши с Антонием планы. Но было иначе. Антония уже не было в живых, войска Октавиана вступали в Александрию, а у меня уже был подготовлен план побега. Из дворца шел подземный ход, о котором кроме меня знали лишь еще двое верных людей, которые должны были меня сопровождать. Я непременно хотела взять с собой змею, ведь после того, как я забрала ее у тебя, она была жива двадцать два года – срок для змей невозможный. Я чувствовала, что ее судьба как-то привязана к моей. Но когда я взяла в руки шкатулку, в глазах у меня потемнело, голова закружилась, шкатулка упала на стол, а выскочившая оттуда змея нанесла мне смертельный укус. Этим она исполнила твое предначертанье ей, ведь ты пожелала ей принести мне счастье, а я тогда не поняла скрытого смысла твоих слов.

- Кажется, я знаю, что было дальше. Император Октавиан Август…

- Как тебе известно, после моей смерти он прожил еще сорок пять лет, сохраняя свою власть незыблемой. Но конец его был жалок. В последний час его жизни смерть пришла к нему в моем обличье и встала возле его ложа. Ведь в его жизни главным врагом была все же я, а не Брут и Кассий, которых он разгромил при Филиппах, и не Антоний, который во всем следовал моим решениям и не возроптал даже тогда, когда я стала женой Цезаря. Но вернемся к принцепсу. Император кричал на своих приближенных и воинов, показывал на меня и требовал, чтобы они меня прогнали. А они не понимали, о чем речь, ведь видел меня только он. Придворные историки все это скрыли. Но есть ли разница между тобой и Октавианом, если природа всех людей одинакова? И сейчас я пришла посмотреть, как парфянская аристократка, Реште из рода Файзака, будет с криком извиваться на полу, подобно разрубленному пополам червяку, и молить своих атлантов, чтобы они скорее забрали у нее жизнь.

- Значит, ты хочешь увидеть, есть ли разница между мной и Октавианом? – спросила Валентина.

- Да! Я хочу это увидеть!

- Падай на пол, Эфа, - сказал Красс. – Атланты жестоки, но они способны быть снисходительными к поверженным, что делает их в чем-то похожими на людей.

- А уж я-то как буду счастлива, когда она начнет кататься по полу! – хихикнула Заладьева-настоящая.

Валентина уже чувствовала, как разрывающая ее тело боль не дает ей сидеть на месте. Какая-то сила тянула ее на пол, чтобы там согнуться, скорчиться в надежде, что тогда станет легче.

Вместо этого, она попыталась распрямить спину, насколько хватило сил, и спокойно сказала:

- Не дождетесь.

Одной рукой Заладьева подтянула к себе недавно служившую ей опорой гитару, другой перехватила ее и, с трудом попадая пальцем по струнам, дрожащим и прерывающимся голосом начала воспроизводить строки песни:

- Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново.

Я люблю тебя, жизнь,

Я люблю тебя снова и снова…

Бросив взгляд вперед, она даже сквозь полумрак почувствовала, какое изумление появилось на лицах ее врагов, как подернулось от досады лицо Клеопатры, и это придало Валентине сил.

- Вот уж окна зажглись,

Я шагаю с работы устало.

Я люблю тебя, жизнь,

И хочу, чтобы лучше ты стала…

Когда сквозь застилающие ей глаза слезы она вновь посмотрела вперед, то больше не увидела ни одной из семи фигур. Они исчезли, словно испарились.

- Кажется, выступление не снискало симпатий части зала, - сумела выдавить из себя Валентина. – И в зрительских креслах остались только атланты, могучие и всесильные вершители истории. Да вот только я и перед вами не упаду.

И уже почти беззвучным шепотом она произнесла последние строки песни:

- Так ликуй и вершись

В трубных звуках весеннего гимна…

Докончить Заладьева не успела. В ее груди что-то взорвалось, и это оказалось последней «стрелой», дарующей ей избавление от терзающего ее тело ада. Издав короткий стон, Валентина затихла. Выпавшая из ее рук гитара соскользнула на пол, жалобно тренькнула и отлетела на полтора метра в сторону.

Прошло несколько минут. Но трупа в комнате не было. Скорчившаяся в кресле молодая женщина в цветастом китайском халате не подавала никаких признаков смерти. Ее остановившееся сердце начало биться снова, а дыхание постепенно становилось спокойным и ровным.

Но эта молодая женщина была уже совсем другим человеком. Для жительницы Древнего мира, оказавшейся на два месяца в двадцатом веке, отсчет земного времени отныне остановился уже навсегда.

Глава 32. Третья по счету

Будильник как-то резко и совсем не деликатно ударил по нервам, мгновенно выдергивая из утреннего сна.

- Да ты заткнешься или нет, паршивец?! – крикнула Валя и зашарила рукой в поисках второй подушки, чтобы запустить ее в навязчивый источник отвратительной какофонии.

Но подушки под рукой не оказалось. Более того, Валя с изумлением обнаружила, что всю ночь она провела, не лежа в кровати, а свернувшись в кресле. Неподалеку на полу валялась гитара, к которой Валя не притрагивалась уже несколько лет.

- Что за чертовщина?! Я же вечером легла спать в свою кровать, все было так, как обычно. Почему я вдруг просыпаюсь в кресле? Лунатизм?

Впрочем, тратить время на размышления некогда. Надо собираться на работу, а по пути она подумает. Чтобы отвлечься от непонятной ситуации, Валя включила радио и, пока приводила себя в порядок, прослушала утренние новости, относящиеся уже к вчерашнему дню.

Леонид Ильич Брежнев в телефонном звонке лично выразил соболезнования премьер-министру Турции в связи с гибелью в Черном море экипажа корвета «Карабекир», взорвавшегося в результате детонации боеприпасов, очевидно, из-за неосторожности кого-то из членов экипажа. Также состоялся разговор Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева с президентом США Джеймсом Картером, в ходе которого обе стороны подтвердили намерение продолжать политику разрядки международной напряженности и согласовали встречу на высшем уровне для подписания договора ОСВ-2. Кроме того, в этом году в рамках межпарламентских контактов запланирован визит в СССР делегации американских конгрессменов во главе с сенатором-демократом Джозефом Байденом.

Словом, в отношениях с Америкой - «тишь да гладь, да божья благодать». Хотя были и тревожные сообщения, но это уже про Азию. В северных приграничных территориях Вьетнама погранвойска страны по-прежнему вынуждены сдерживать натиск китайской армии. В Афганистане отряды вооруженных контрреволюционеров совершают регулярные нападения на силы народно-демократического правительства страны.

Работа аналитиком в ПГУ КГБ СССР обязывала Валю быть в курсе всех международных событий, даже тех, о которых по радио и телевизору не говорят. Попала же она на эту работу каким-то чудесным образом, в результате странного стечения обстоятельств.

Конечно, упорства ей было не занимать, но и жизнь часто баловала ее сюрпризами.

Валя – простая девушка, проведшая раннюю юность в рабочей среде. «А я была обычною девчоночкой фабричною» - это про нее. После школы пошла работать на один из московских заводов штамповщицей, потом перешла в комплектовщицы. Вдруг на завод пришла разнарядка: Ленинградский Университет набирает молодых передовиков производства на заочное обучение, далее следовал список факультетов и отделений.

Валя оказалась в числе нескольких счастливцев, кому это право досталось. Оставаясь работницей московского завода, она одновременно стала и студенткой-заочницей иранского отделения восточного факультета. Подруги-ровесницы свободное от работы время проводили, что называется, «с огоньком», а она, по вечерам обложившись книгами, с остервенением грызла гранит науки.

И догрызла. Ее результаты экзаменов неизменно оказывались самыми блестящими. А потом вообще начались чудеса. Из МИДа в ЛГУ вдруг пришел запрос на молодого специалиста по Ирану. На дневном отделении несколько «блатных» выпускников (отпрысков сильных в этом мире семей) вступили в отчаянную конкуренцию за вожделенное место. Декана разрывали звонками влиятельные лица с «настоятельными рекомендациями» по той или иной кандидатуре. Но на это место вдруг пригласили… заочницу Валю. Это не просто чудо случилось, это в глазах у многих мир разом перевернулся.

Впрочем, причина могла быть и более простой. Декан элегантно вынырнул из эпицентра «схватки сильных семей», отдав предпочтение кандидатуре нейтральной и первой попавшейся – методом слепого тыка. Зато семьям-комбатантам, готовым друг друга сгрызть, теперь не так обидно.

Правда, должность в МИДе оказалась так себе – бумажки раскладывать и перекладывать. Но чудеса продолжались: ее вдруг порекомендовали в ПГУ КГБ на должность аналитика. Там требовался человек дотошный и усидчивый, в непрерывном режиме отслеживающий события в Иране и нескольких соседних странах, чтобы по срочному запросу начальства немедленно предоставить сведения о ситуации в той или иной стране. Это уже интереснее, чем бумажки сортировать, поэтому Валя с удовольствием согласилась.

Но если перемещения по службе происходили стремительно, то в личной жизни не было ничего особо яркого. Несколько непродолжительных романов, затем невыразительный и вялотекущий брак с инженером-технологом по имени Виталий и столь же лишенный эмоциональной окраски развод, штамп о котором ей почему-то проставить в паспорте забыли. Надо было пойти с этой проблемой еще раз в ЗАГС, да руки все не доходили.

Когда Валя, которой перед выходом из дома оставалось только позавтракать, зашла на кухню, она вдруг застыла на месте. Как вкопанная.

На кухонном столе лежала внушительная пачка листов, на верхнем из которых было написано огромными буквами:

ТЕБЕ, ВАЛЯ!

И написано – ее же собственным почерком!

Но оцепенение продлилось недолго. Девушка подбежала и быстро пролистала папку. Все листы были пронумерованы и исписаны опять же ее почерком.

Но вот только ничего подобного Валя не писала и вчера вечером на кухонном столе не оставляла.

Вчитываться она пока не стала, потому что ее мысли тут же приняли конкретное направление.

Ночью в квартире кто-то был!

От этой мысли Валя пришла в неописуемый ужас. Настолько, что сердце заколотилось в ритме спринтера, а по коже прошел мороз.

«Господи, как хорошо, что не убили! А ведь могли бы во сне сделать это запросто».

Тут же она кинулась к тайнику, где держала скромную заначку. Здесь она облегченно вздохнула: тайник не был вскрыт, все деньги остались на месте.

Оставалось выяснить, как таинственный посетитель сумел открыть дверь. И вот тут ее ждал еще один сюрприз. Помимо замка, она на ночь еще запирала дверь на засов. Но засов и оставался закрытым! Выходит, что взломщик вошел и вышел не через дверь? А как? Через окно? А этаж восьмой, балкон с соседними не стыкуется и находится от них довольно далеко.

Что за мистика?!

Девушка осторожно сняла со стопки верхний лист и начала читать первую фразу рукописи, написанной почерком, не отличимым от ее собственного.

«Начну с главного. Я – это не ты, а ты – это не я».

- Ясен пень, - прокомментировала Валя. – Это хотя бы уже потому, что я не проникаю сквозь стены в чужие квартиры, не подделываю чужой почерк и не выкладываю свои талмуды на чужой кухне.

«Меня зовут…»

- Стоп! – сказала Валя, бросив лист на стол. – А вот как тебя зовут, я прочту, когда приду с работы. А то так и опоздать могу.

Взглянув на часы, она поняла, что позавтракать уже не успеет. Наспех сделав несколько бутербродов, она забросила их в сумку, расчесала перед зеркалом свои серебристо-пепельные волосы, оделась и выскочила из квартиры.

О том, чтобы взять на работу рукопись и почитать там, не могло идти и речи. «Первое главное управление» - не та организация, куда каждый может приносить все, что душа пожелает.

Когда Валя ехала в метро, она вспомнила, что нынешние сутки начались как-то неправильно даже не с пробуждения в кресле, а еще раньше – с ночи. Ведь ей снились настоящие кошмары. Причем, похоже, что из эпохи Древнего Рима.

Залитая солнцем арена цирка, бурлящие ряды зрителей. На арене – некрасивая темноволосая девушка с выраженной восточной внешностью, огромными глазами навыкате и непропорционально крупным носом причудливой формы.

А затем на арену выгоняют гигантского питона, который начинает подбираться к девушке. Совершенно понятно, что сейчас будет. «Я не хочу это видеть!», - с ужасом кричит Валя, закрывает глаза и отворачивается. Когда же она их открывает, то видит уже иную картину. Ночь, проливной дождь, какой-то темный пустырь, в отдалении стоит небольшая группа воинов с факелами. А прямо перед глазами – огромная свежевырытая яма, в которую швыряют эту же самую девушку. «Так ее не съел питон?» Девушка производит впечатление мертвой, но почему-то Валя точно знает, что она живая.

Так что – ее сейчас будут закапывать заживо? Да, очевидно, именно это и сделают. Двое могильщиков бросают лопатами в яму землю, а на дне девушка пытается извиваться, видимо надеясь оставить пласты земли под собой. Порыв Вали – броситься ей на помощь, но это лишь порыв, Валя все видит, но самой-то ее здесь нет! А могильщики все бросают и бросают землю в яму, их лица не различимы, лишь лопаты иногда дают тусклый отблеск пламени от факелов стоящих в отдалении воинов.

И вдруг кадр меняется. Огромный горящий корабль какой-то совершенно древней конструкции. На палубах идет бой, в воду с криками прыгают люди, некоторые из них объяты пламенем. Но на переднем плане – опять эта темноволосая, ее лицо окровавлено, видно, что выбит глаз. Она залезает в пустую лодку, выпрямляется и что-то кричит в сторону другого корабля, который совсем рядом с ней. На его палубе – прицеливающиеся в нее лучники, натянувшие тетивы луков. Вот они их отпускают. Пронзенная множеством стрел, темноволосая падает в воду. Но в голове у Вали почему-то звучит ее голос:

«Как только меня не станет, ты появишься в этом мире вместо меня. Я не знаю, какой ты будешь. А в чем твое предназначение – решать тебе».

На этом кошмарный сон прервался, но пробуждения не наступило. Просто сменился сюжет, причем – к лучшему. Он стал вполне себе мирным. Какая-то выставка картин, Валя вместе с пожилым мужчиной представительного вида ходит от одной к другой, что-то ему рассказывая. Выступает, похоже, в качестве экскурсовода. И вот уже из этого спокойного и благодатного (в сравнении с предыдущим) сна ее и выдернул звонок будильника.

Сейчас, в вагоне метро по пути на работу, Валя попыталась уложить в какой-то ряд все непонятные события сегодняшних суток (страшный сон, странное пробуждение в кресле, рукопись, оставленная на ее столе таинственным всепроникающим визитером) и попытаться найти между ними какую-то связь, но – не получалось.

Работала она в здании ПГУ в Ясенево и делила кабинет с двумя коллегами – женщинами постарше, тоже аналитиками, только их работа была связана с другими странами. Но ее пребывание на рабочем месте продлилось лишь до середины дня. А после обеда на ее столе вдруг зазвонил служебный телефон.

- Валентина Олеговна? С вами разговаривает Елистратов Анатолий Васильевич, начальник отдела собственной безопасности.

Валя обомлела и в первый момент не могла вымолвить ни слова. Потом ей все же удалось выдавить из себя сиплое «Здравствуйте».

- Мне надо с вами срочно побеседовать, - пророкотала трубка. – Так что, прерывайте свой рабочий процесс и приезжайте к нам. Прямо сейчас. Пропуск на ваше имя выписан, и вас сразу проводят в мой кабинет. Машина вас ждет.

«К нам» - это в Центральное Управление КГБ СССР, что на Лубянке. Там сосредоточено все заоблачное начальство, в том числе, начальник отдела собственной безопасности, фигура по значимости третья или четвертая в лубянской иерархии. И личность такого уровня вознамерилась о чем-то побеседовать с какой-то Валей!

Ох, не к добру это! Так она и сказала соседкам по кабинету, когда начала быстро собираться.

- А ты нигде не могла чего-то лишнего ляпнуть? – спросила одна из женщин-аналитиков. – Или политический анекдот протравить?

- Мозгов у меня нет, что ли? – возмутилась Валя.

- Я слышала, этот Елистратов на должности только со вчерашнего дня, - сказала старшая сотрудница. – А до него был какой-то Мартемьянов, но с ним что-то случилось.

- А что с ним могло случиться? – поинтересовалась Валя.

- Не знаю и тебе знать не советую. Лучше спать будешь.

«Хорошо бы», - подумала девушка, вспомнив ночные кошмары про темноволосую и ее недругов.

Когда она вышла во внутренний двор здания ПГУ в Ясенево, к ней тут же подошел водитель, которому было предписано отвезти ее в «Большой дом» на Лубянке.

Пока машина неслась по широким московским проспектам, Валя вновь тщетно пыталась связать в одну цепочку все события сегодняшнего дня, которых вновь прибавилось. Но не получалось: слишком уж они были разнонаправленными.

В здании на Лубянке девушка до этого бывала всего два раза: на собеседовании с начальником аналитического отдела при поступлении на работу, второй – при официальном оформлении. В обоих случаях от самого КПП ее провожал до нужной комнаты и обратно один из дежурных офицеров. То же самое произошло и сейчас.

Кабинет нового начальника службы собственной безопасности был довольно просторным, а его хозяин оказался моложавым подтянутым человеком лет сорока с небольшим. На стене, разумеется, висели портреты Ленина и Дзержинского.

Усадив Валю напротив себя, Елистратов начал беседу с неожиданного вопроса:

- Валентина Олеговна, говорит вам о чем-нибудь фамилия Шаркевич?

- Нет, первый раз слышу, - мгновенно отреагировала Валя.

- До вчерашнего дня у нас была лаборатория, которую он возглавлял, занимаясь исследованиями в области повышения стрессоустойчивости. Применительно к нашим сотрудникам такое на тот момент казалось актуальным. Но вчера распоряжением Юрия Владимировича Андропова лаборатория была расформирована. Шаркевич и двое его ассистентов бесследно исчезли. Сегодня утром было обнаружено, что они перед исчезновением демонтировали все оборудование лаборатории. Одновременно исчезли все документы, касающиеся их исследований.

«А я-то тут при чем?» - недоуменно подумала Валя. Впрочем, можно было догадаться, что последует продолжение. Так оно и оказалось.

- В помещении в одном из ящиков мы обнаружили копию вашего учетного листа сотрудника. И там же было вот это. Похоже, перед исчезновением они забыли заглянуть в ящик.

Елистратов протянул девушке предмет, который неизвестно откуда появился у него в руках. Это была пластмассовая кукла – точная копия самой Вали, были в точности воспроизведены и черты ее лица, и серебристо-пепельные волосы.

- Ой, какая прелесть! – воскликнула Валя. – А если она вам не нужна, можно я ее себе возьму?

Анатолий Васильевич усмехнулся:

- Сейчас у вас такое желание пропадет. Посмотрите, голова у нее в одном месте вскрыта, а затем снова запаяна. Нам это стало интересно, мы снова ее вскрыли. Там обнаружились старые следы человеческой крови.

- Тьфу, - скривилась Валя, брезгливо отпихнув куклу. – Больной человек и извращенец этот ваш Шаркевич. Обзвоните психушки, наверняка его след найдется.

- Раз вы Шаркевича не знаете, поговорим о другом персонаже, - вдруг сменил тему Елистратов. – О моем предшественнике, генерале Мартемьянове Петре Антоновиче. Вчера он был обнаружен мертвым в собственном кабинете, тут же – пистолет, из которого он застрелился. Вы были с ним знакомы?

- Нет, конечно, - Валя решительно не понимала, к чему клонит собеседник.

- Между тем, его смерть, возможно, имеет к вам прямое отношение.

- Вы хотите сказать, что это я его застрелила, как Вера Засулич - Трепова? – возмутилась Валя.

- Ваша аналогия не уместна. Трепов был жандармом и царским приспешником. А генерал Мартемьянов оставил на столе вот такую посмертную записку.

Елистратов протянул молодой сотруднице лист бумаги, на котором было крупно написано:

ЗАЛАДЬЕВА, СДОХНИ!

- Такую надпись я уже один раз видела, - задумчиво проговорила Валя.

- Когда? Где? Рассказывайте все подробно и самого начала.

- Это произошло месяца четыре назад, - медленно начала девушка. – Я не могла дома заснуть из-за того, что сверху доносились чудовищные стоны, напоминающие стенания истязаемых в аду грешников. Почти одновременно появился запах – тяжелый, удушливый. Мне было страшно, кровь стыла в жилах. И я позвонила в милицию. Она приехала. Оказалось, что соседи сверху, вполне импозантная супружеская пара, решили заняться дома разведением мини-пигов, вьетнамских вислобрюхих свиней малого размера, для чего прикупили хряка и матку. Звуки, которые я слышала, издавались во время случки. Милиция этот колхоз закрыла, свиней конфисковала и выписала штраф. Разозленные верхние соседи написали на моем почтовом ящике именно эту фразу. Я в ответ на их ящике написала, что они сами свиньи, и дети их будут свиньями, и внуки, и правнуки до седьмого колена.

- Хорошо, оставим Мартемьянова, - невозмутимо произнес начальник ОСБ.- И перейдем, собственно, к главному. Взгляните.

Он протянул ей необычного вида паспорт, который оказался дипломатическим и принадлежал югославке Еве Иллиясович. Фотография была… е е с о б с т в е н н а я!

- Что за ерунда? – пробормотала девушка.

Пролистав страницы, она обнаружила несколько визовых штампов. Два иранских – год назад и совсем недавно. Италия – тоже недавно. Ну, и Югославия само собой.

- Я все понимаю, - сказала она. – Кроме того, что в диппаспорте этой югославки мое фото. Оно вообще у нее откуда?

- Утром здесь имел место странный инцидент, - принялся пояснять Анатолий Васильевич. – Есть тут у нас один сотрудник – Вадик. С утра он совершил действия, мягко говоря, неадекватные. Проник в стол личных дел, нашел там ваше, вынес оттуда и… Словом, его застали за попыткой уничтожить все содержимое вашего личного дела. При этом, его состояние можно было назвать невменяемым. Пришлось передать его на руки психиатрам. Разумеется, у нас возник естественный интерес уже к вашей личности, который только усиливают записка Мартемьянова и кукла Шаркевича.

- Никакой югославке я свое фото не давала.

- Хорошо, принято. Посмотрите даты пребывания владелицы паспорта в Иране. Как раз в эти дни у вас в табеле проставлено пребывание в командировке. Еще любопытно то, что ее второе пребывание в Иране совпадает с недавними известными событиями в этой стране. В ваших командировочных удостоверениях в качестве места назначения указан Иран, командировочные отчеты написаны вашим почерком, указанная в них валюта – иранский риал. В билетах на рейс Москва-Белград проставлены ваши ФИО, остальные – на имя Евы Иллиясович и еще гражданки одной из латиноамериканских стран. Кстати, вот загранпаспорт последней, взгляните. Он тоже дипломатический, и в нем тоже ваше фото.

- Не пойму, к чему вы клоните, - произнесла Валя с легким раздражением. – Я никогда в жизни не бывала за границей. И в эти дни находилась на рабочем месте в ПГУ. Мои соседки по кабинету это помнят.

- Да, пока вы ехали сюда, мы их успели опросить, - кивнул Елистратов. – Они подтвердили, что вы находились рядом с ними. Но у сотрудника отдела внутренней безопасности, который с ними беседовал, сложилось ощущение некоторой неуверенности и противоречивости их ответов. Словно кто-то обработал их психику.

- Вы имеете в виду, что я их загипнотизировала? – присвистнула Валя. – Но ведь командировочные удостоверения должны быть кем-то подписаны. Согласно вашей логике, те, кто подписывал, тоже находились под моим воздействием?

- Они подписаны начальником ПГУ товарищем Ткачуком и уже упомянутым генералом Мартемьяновым. Но про это Игорь Борисович Ткачук почему-то вспомнить не может, а у Мартемьянова уже не спросить.

Валя не нашла, что ответить. Она пыталась собраться с мыслями.

- Вот вы сейчас насчет гипноза сказали, так это очень кстати, - методично продолжил Елистратов. – Во время нынешней поездки в Иран владелица паспорта ехала с пересадкой в Белграде, которая продлилась почти сутки. А за эти сутки…

Анатолий Васильевич сделал многозначительную паузу и закончил:

- Она побывала в доме известного гипнотизера Зорана Гораждича, куда ее привела некая Алена Корневская, вышедшая замуж за югослава и живущая в Нови-Саде.

И он протянул Вале фотографию. На ней о н а с а м а вместе с какой-то незнакомой девушкой подходила к довольно добротному частному дому.

- Фантастика какая-то! – воскликнула Валя.

И вдруг ей в голову пришла мысль, которую она тут же озвучила:

- А может, мы с этой Евой просто полные двойники? Бывает же такое, когда природа создает двух одинаковых людей.

Тут же она замолчала, сообразив, что этой версии очень сильно мешали выписанные на ее имя командировочные удостоверения и заполненные ее почерком командировочные отчеты.

- Бывает, - покладисто согласился Елистратов. – Но тут еще любопытные штуки имеют место. В вашем личном деле, которое не успел уничтожить Вадик, оказались материалы по ДТП на Ленинградском шоссе год назад, когда такси, следующее из аэропорта в день прилета самолета, указанный в командировочном удостоверении на ваше имя, попало в автокатастрофу. Таксист погиб, а пассажирка оказалась в реанимации с тяжелой черепно-мозговой травмой.

- Как я могла попасть в аварию, если никуда не летала? - как-то не очень убедительно возразила Валя.

- Хотите сказать, что и шрама на голове под волосами у вас нет?

- Шрам есть, - вынуждена была согласиться девушка. – Но это после родовой травмы.

- А еще там была копия вашей истории болезни в течение года. Как с вами работали сначала нейрохирурги, а затем психиатры.

- Получается, я весь этот год провела по больницам? – рассмеялась Валя. – А как быть с сотрудниками ПГУ, которые весь этот год видели меня живой и здоровой? Это не только соседки по кабинету, но и многие другие. А табельщица, которая проставляла мне рабочие дни? По-вашему, я их всех загипнотизировала?

- Вот тут есть небольшое противоречие, - загадочно произнес Елистратов. – Сослуживцы действительно в один голос утверждают, что видели вас весь год. А вот с табельщицей происходит что-то непонятное. Она сейчас находится в том же состоянии, что и Вадик. И она пыталась подделать документы, уничтожив все записи о вашем отсутствии по болезни и проставив рабочие дни. Кстати, еще один момент. Вы уже год работаете аналитиком по группе стран, включающей Иран, но ни одной аналитической сводки от вас, касающейся Ирана, как и соседних с ним стран, Игорь Борисович Ткачук сегодня не нашел. А ведь две недели назад эта страна была в центре внимания всего мира. И вновь стучится в дверь вопрос: так где же вы все-таки в это время находились?

- Да тут целый заговор! – воскликнула девушка. – Но ведь вы при такой оперативности наверняка успели задать вопросы и нейрохирургам с психиатрами, которые меня якобы «лечили»?

- Успели и задали. Никто из них вас не помнит.

- Замечательно! Понятно, что у нейрохирургов, как и любых хирургов, поток оперируемых больных, которых они вряд ли вспомнят через год. Но если психиатр не помнит своих недавних пациентов, то он или шарлатан, или дилетант. Сомневаюсь, чтобы вы с такими сотрудничали.

Елистратов промолчал. А Валя поспешила его добить:

- Ну и напоследок. Если я, как вы утверждаете, дважды ездила в командировки в Иран по диппаспорту сотрудницы югославского МИДа, как о цели командировок может не знать товарищ Ткачук, начальник отдела нелегальной разведки? Далее. Предположим, я действительно год назад ездила в Иран, потом получила травму, год валялась по больницам с психическим расстройством, а затем почему-то вновь оказалась способна поехать в Иран, причем на тот период, когда произошло свержение шаха. Все мои приключения были зафиксированы документально, но все эти документы спокойно лежали в моем личном деле, и никто про них знать не знал. И так бы и не узнал далее, если бы не самоубийство Мартемьянова и хулиганский поступок Вадика. Что вы на это скажете?

Начальник ОСБ загадочно улыбнулся, и это Валю насторожило:

- Что-то вы подозрительно веселый, Анатолий Васильевич. Не иначе, как какой то подвох мне приготовили.

- Не без этого, Валентина Олеговна, не без этого. У нас в ряде дипслужб, в том числе британской, есть свои источники информации. Так вот, сегодня утром оттуда пришла информация крайне любопытная. Год назад, в период, совпадающий с первой поездкой «Евы Иллиясович» в Иран, к чему вы свое отношение отрицаете, в посольство Великобритании в Тегеране пришла сотрудница нелегальной разведки КГБ СССР, заявившая о своем намерении перейти на сторону наших противников. Британские дипломаты перенаправили ее в местное отделение разведки «МИ-6». Источнику не удалось узнать ее имени и фамилии, зато, согласно его информации, перебежчица выступала даже не от своего имени, а заявила себя представителем одного из руководителей КГБ очень высокого ранга, который намерен бежать из СССР. Его имени она в посольстве не назвала, но мы, кажется, понимаем, о ком шла речь. Еще вчера, сразу после самоубийства генерала Мартемьянова, мы подытожили полученную о нем в последнее время информацию. Получалось, что он причастен к таким делам, которые тянули бы на высшую меру, если бы он был жив. А его посмертная записка заставила нас приглядеться и к вам. Ну, а теперь самое главное. Источнику удалось получить фотографию перебежавшей сотрудницы.

Елистратов передал собеседнице фотографию. Девушка с ужасом смотрела на свое лицо на ней и не могла произнести ни слова.

- Как вы теперь оцениваете ситуацию, Валентина Олеговна? – спросил главный особист.

- Как хировую, - уныло сказала Валя. – Ни с чем не согласна, но формально крыть нечем.

- Наконец-то к вам пришло это понимание.

Вдруг у Вали возникла догадка:

- Подождите! Ведь такое уже бывало! В тридцать восьмом году, чтобы уничтожить советских военачальников, абвер организовал мнимую утечку информации, что они с ним сотрудничают. После этого Тухачевский, Блюхер, Якир были расстреляны, армия обескровлена, чего немцы и добивались.

Анатолий Васильевич усмехнулся:

- В таком случае, приходится удивляться изощренности британских коллег абвера, решивших обескровить КГБ, скомпрометировав скромную девушку на должности аналитика.

- И что теперь будет? – погрустнела Валя.

- То, что следует из логики. Прямо отсюда вы отправитесь в наш следственный изолятор в Лефортово, где дальше общаться будете уже со следователями. Там можете представлять себя Верой Засулич, если она вам так нравится.

- «Пусть нам погибнуть придется в тюрьмах и шахтах сырых, дело, друзья, отзовется на поколеньях живых», - пробормотала Валя.

- Вот-вот, и стихи там посочиняете. Книжками вас обеспечим. С газетами только небольшая проблема нарисовалась.

- В Советской стране – да с газетами проблема?! – удивилась Валя.

- И довольно странная. Когда пытаюсь просматривать номера за этот год, большинство статей читается четко, но некоторые… Начинает все перед глазами расплываться. И это с сегодняшнего утра творится.

- Может, вам к врачу-окулисту надо? – посочувствовала девушка.

- Так это не только у меня. У моих коллег тоже, независимо от возраста. Может, не только у них. Я и подумал: вдруг вы на такое непонятное явление свет прольете?

- Переезд, люк и портрет! – сказала Валя. – И одной из этих причин достаточно, чтобы все дворяне Франции и Испании перерезали друг другу горло. Это я Портоса цитирую из «Виконта де Бражелона». К тому, что список моих прегрешений продолжает множиться. Скоро выяснится, что все землетрясения, цунами и прочие природные катаклизмы тоже не обходятся без моего участия.

- Ладно, закончим c этой темой, - вернул разговор в прежнее русло Елистратов. – Так что делать-то будете? Если расскажете всю правду, мерой пресечения станет домашний арест. Дома, сами понимаете, и стены помогают. Если же наша беседа дальше не склеивается, поедете в Лефортово.

Вместо ответа Валя подняла глаза к потолку.

- О чем задумались, Валентина Олеговна? У Бога совета спрашиваете?

- Да нет, пытаюсь угадать, что сегодня на ужин в Лефортово: гречка или макароны.

На столе Елистратова зазвонил телефон. Сняв трубку, он в течение нескольких минут слушал невидимого собеседника, иногда вставляя: «Хорошо». Потом он повесил трубку, задумчиво взглянул на Валю и с растяжкой произнес:

- Мы с вами поступим так. Сейчас вы поедете к себе домой. Отдохнуть, собраться с мыслями. А завтра в десять утра снова жду вас здесь. С подробным и обстоятельным рассказом, который мне понравится. Сами понимаете, это в ваших интересах, чтобы он мне понравился.

- Так вы меня отпускаете?! – воскликнула Валя, ошалев от радости.

- Только до завтрашнего утра. И сейчас вы напишете подписку о невыезде за пределы Москвы.

- А выходить из дома мне будет можно?

- Подписка о невыезде – не домашний арест. Таких ограничений она не предусматривает. Кстати, еще вопрос напоследок. Напомните, чем вы занимались до прихода на работу в МИД?

- Я работала на заводе имени Яндиева в Москве, там же вступила в ряды КПСС. И одновременно училась на заочном отделении восточного факультета ЛГУ.

- Нет там заочного отделения, только дневное, его вы и указали в автобиографии при оформлении к нам. Про «завод имени Яндиева» я слышу впервые, и что-то мне подсказывает, что нет такого ни в Москве, ни вообще в стране, ни в вашей трудовой книжке. А в вашей карточке партийного учета указано, что вы вступили в КПСС, будучи студенткой дневного отделения востфака и заместителем секретаря комитета ВЛКСМ ЛГУ по идеологии. Все, Валентина Олеговна, прощаюсь с вами до завтра. А завтра дальнейшее будет зависеть от вас.

Валя вышла из здания Центрального управления КГБ СССР на ватных ногах. Осмыслить происходящее пока не получалось. Мысли путались, но одна из них все же приобрела четкие контуры:

«Не просто так до завтра отпустили. Хотят посмотреть, что я за это время сделаю, будут наблюдать за каждым шагом, я теперь у них как комок слизи под микроскопом. Короче – приехали. А какие статьи Уголовного Кодекса вырисовываются? «Измена Родине» и «Шпионаж»? По совокупности получается, что на высшую меру набегает с избытком».

Спустившись в метро, она увидела не очень приятную для глаз картину. На платформе собралась плотная и раздраженная толпа, а таймер показывал отсутствие поезда уже более двенадцати минут. Валя решила было переждать ближайший поезд, но передумала и решила все же втискиваться в последний вагон. Где гарантия, что со следующим не будет так же, если сбой движения – по всей линии?

В нескольких метрах от нее и ближе к краю платформы стояла молодая женщина с коляской, которая явно тоже рассчитывала попасть в поезд, который сейчас медленно выползал из тоннеля.

И тут произошло нечто жуткое.

Толпа колыхнулась вперед из-за того, что каждый рассчитывал все-таки в вагон войти и был готов даже поработать локтями. Кто-то своим напором протолкнул вперед пенсионера, стоявшего позади женщины с коляской, тот пролетел вперед, ткнувшись всем телом в молодую мать, что оказалось для нее роковым. Сама женщина сумела удержаться от падения, упав на колени. Но из-за неожиданности она не смогла удержать коляску с ребенком, которая, вылетев у нее из рук, рухнула вниз на рельсы.

Истошный крик матери младенца резанул по ушам сгрудившихся на платформе пассажиров. Каким-то чудом коляска не перевернулась в полете, и ребенок из нее не выпал. Не выпал он и тогда, когда коляска, упав на рельсы, все же опрокинулась на бок. Но шансов на спасение у него все равно не оставалось - ведь поезд мгновенно остановить невозможно.

Словно какая-то невероятная сила отключила Валю от работы мыслей. Их просто не стало, этих мыслей. Сама она за миг превратилась в механизм, выполняющий что-то вроде заложенной программы. Раз – и она оказалась на краю платформы. Два – ее тренированное тело стало подобным сжатой пружине и удачно приземлилось на рельсы рядом с коляской. Почти в то же мгновение прыгнули еще двое: парень в шапке-ушанке с опущенными «ушами» и рябой мужичок лет пятидесяти пяти.

Подхваченная сразу тремя парами рук, коляска взмыла вверх, где ее перехватили нагнувшиеся пассажиры. Но вот сами спасители рвануться наверх уже не успевали. Хоть машинист и ударил по тормозам, продолжавший по инерции движение поезд неминуемо должен был их раздавить.

- В желоб, глыть! – нечеловеческим голосом крикнула Валя и плашмя рухнула в желоб между шпалами. Но мужчины и без нее знали, что делать, краем глаза она успела увидеть, что и они упали в спасительное пространство. Когда надвинувшийся поезд накрыл их, на уши закрывшей глаза Вали обрушился отвратительный лязг. В первый момент она чуть было не потеряла сознание.

Но почти сразу стало тихо: исчерпав тормозной путь, поезд остановился, а затем стал медленно откатываться назад.

Валя приподнялась, и первым, что она увидела, стали медленно отдаляющаяся кабина поезда и побелевшее лицо машиниста за стеклом. А еще она оглохла, мир звуков временно перестал быть для нее досягаемым. К счастью, девушка понимала, что это быстро пройдет.

Две пары крепких мужских рук подхватили ее и подняли вверх, а люди на платформе втянули ее туда так же, как до этого коляску. Вслед за ней на платформу уже сами запрыгнули двое мужчин и стали отряхивать одежду.

- И не береженых Бог бережет, - весело сказал рябой мужичок и подмигнул Вале.

- Лихо ты прыгаешь, батя, не по возрасту, - уважительно сказал ему парень в ушанке.

- А то! Чтобы вы, молодые, завидовали!

Перед Валей возникло лицо матери спасенного младенца. Она что-то кричала ей, но слух к девушке еще не вернулся.

- Зачем с ребенком в давку-то лезть, дура картонная? – бросила ей Валя и пошла в сторону эскалатора. Замкнутое пространство метро сейчас невыносимо на нее давило. «Скорее, скорее прочь отсюда! Добираться домой на перекладных троллейбусах, автобусах, на такси, пешком, как угодно! Только бы отсюда уйти!»

Слух уже вернулся к ней. Она поняла это, когда какой-то мужчина догнал ее и прокричал чуть ли не в ухо:

- Я из газеты «Известия». Скажите, как вас…

- Отстаньте вы все от меня, - устало сказала Валя, зажала уши ладонями и ускорила шаг.

Оказавшись на улице, она полной грудью вдохнула московского воздуха, насыщенного влагой и выхлопными газами, и почему-то ей сразу стало легче, хотя это было явное самовнушение. Вернулась к ней и способность логически мыслить. Рукопись! Вдруг она сможет содержать ключ к разгадке и выстроить все ненормальные события сегодняшнего дня в какую-то более-менее четкую конфигурацию?

Теперь Валя не просто спешила домой – она почти бежала.

Глава 33. Перевернутый мир

Вбежав в квартиру, Валя первым делом бросилась на кухню. Она почему-то боялась, что на кухонном столе ничего не обнаружит. Как возникла это рукопись ниоткуда, так и исчезнет обратно в никуда.

Но она лежала на прежнем месте.

Сбросив пальто и сапоги, Валя присела за кухонный стол, схватила рукопись и принялась жадно вчитываться в строчки, написанные ее собственным почерком.

«Начну с главного. Я – это не ты, а ты – это не я».

- Это мы уже выяснили, - прокомментировала девушка и принялась читать дальше.

«Меня зовут Реште, дочь Амбеаршана из рода Файзака. Прежде чем перейти к пророчеству последнего атланта, скажу, что я появилась на свет в городе Гафуте Парфянского царства в ночь на Праздник винограда, отмечаемый древними персами и парфянами на шестнадцатый день месяца шахривар, в 211-ом году Змеи, что в вашем европейском летоисчислении соответствует ночи с 6-го на 7-е сентября 74-го года до рождества Христова».

- Вообще-то, я выпускница иранского отделения востфака, так что могла бы не разжевывать, - фыркнула Валя. – Но надо же, какое совпадение! Только вот с годом малюсенькая промашка, на какие-то две тысячи лет. Да кто же ты такая, любительница розыгрышей, покопавшаяся в моих паспортных данных? Уж не Елистратов ли за этим всем стоит?

Она продолжила чтение.

«Согласно поверью древних персов и парфян, рожденных в такую ночь, случающуюся лишь раз в двенадцать лет, может ждать особая судьба, которая заставит их менять кожу, подобно змее, а кровь их напитает силой земли, как сок винограда».

- Опять талдычишь то, что я и так знаю, - снова рассердилась Валя. – Впрочем, спасибо за дельное замечание. Я-то, когда на «день донора» бегала, думала, что просто кровь сдаю, а оказывается, силу земли тупо разбазаривала.

После этой реплики она вновь углубилась в чтение. Когда Валя дошла до момента, где заблудившуюся в Лабиринте незнакомку едва не употребил в пищу эузухий, она снова не удержалась от комментария:

- Да тебе, подруга, сказки бы надо писать. Наподобие чего-нибудь про Золушку и Дракона. Только ты с адресатом-то точно не попутала? Я-то не редактор издательстве и не литературный критик.

Постепенно и незаметно девушка увлеклась ходом описываемых событий. Как и следовало ожидать, ее симпатии оказались полностью на стороне героини, от лица которой велось повествование. Это не удивительно: любой советский человек со школьной скамьи усвоил четкое определение Древнего Рима как одного из самых жестоких рабовладельческих социумов. Но вот только и к главному персонажу тоже были вопросы. Валю покоробила игривая легкость, с которой жительница Парфянского царства готова была обращаться к помощи ядов. Но все же она решила эти шалости незнакомке простить, найдя на то два обоснования. Во-первых, «время было такое». Во-вторых, парфянка вроде бы далее хулиганить с ядами не собиралась.

«Один раз – еще не Гондурас», - вынесла Валя свой вердикт, великодушно согласившись считать «одним разом» шантаж Луция Анния и попытку убийства Цезаря.

Так она и добралась до места, где преданную своими и схваченную парфянскую лазутчицу римляне бросили на съедение питону на арене цирка. Стоп!

- Я же видела это во сне! – почти крикнула Валя.

Ее пробрал озноб. В какой-то момент она даже подумала: не спит ли она и сейчас? Все события сегодняшнего дня уж как-то противоречили естественным представлениям о мироустройстве. Впрочем, Валя пришла в себя довольно быстро. Получалось, правильно она предположила, что эта рукопись – ключ к разгадке всего остального. Следовательно, надо читать вдумчиво, не отвлекаясь на эмоции.

А дальше все описываемые события повторяли фрагменты ее кошмарного сна. Девушка из античного прошлого уцелела на арене цирка, не удалось врагам и закопать ее заживо. Зато ее ответный удар оказался для римлян сокрушительным. Сгорел и утонул самый мощный корабль римского флота с боевыми собаками и войсковой казной. А сама виновница такого исхода погибла от вражеских стрел.

И все эти события были из того самого сна!

Потрясенная Валя отложила рукопись в сторону. Сейчас она нуждалась в немедленной передышке, чтобы хоть чуть-чуть собраться с мыслями. А тут еще телефонный звонок резанул по ушам. Девушка схватила трубку:

- Алло!

Звонила Катя. Но сейчас Валя находилась в состоянии, похожем на то, что было в метро в первые минуты после инцидента, поэтому не была способна воспринимать все то, что говорила ей подруга. Поэтому пришлось ее прервать:

- Катюша, прости, я сейчас не сумею говорить. Что? Нет, ничего не случилось, со мной все в порядке. Но… Я тебе потом перезвоню, хорошо?

И положила трубку, вернувшись к размышлениям. Выходило следующее: загадочная особа, умеющая проникать сквозь стены и в совершенстве подделывать чужой почерк, умела еще и считывать чужие сны! А еще – пока человек досматривает последний из них, это сверхъестественное существо может с космической скоростью переносить все на бумагу.

Валя вернулась к рукописи. На гибели жительницы Древнего мира повествование от ее лица пока что прекращалось. Зато описывалась международная обстановка, сложившаяся к началу нынешнего 1979-го года. Я к о б ы сложившаяся. Потому что в реальной действительности ничего подобного не происходило, процесс «разрядки» непрерывно шел себе и шел, никаких намеков на возможность повторения Карибского кризиса не присутствовало.

- Фигня полная, - оценила Валя прочитанное. – Нет, конечно, Бжезинский нас не любит, но кто он такой, чтобы самолично вершить политику Америки? Никакой он не «серый кардинал», и вообще он никто, и звать его никак. А шах Пехлеви, которого только что скинули, хоть и прохвост изрядный, но никогда бы не пошел на такое обострения с нами со строительством баз.

Оставшуюся часть рукописи девушка прочитала в полном молчании.

Заканчивалось жизнеописание древней парфянки, попавшей в двадцатый век и чужое тело, обращением к ней, Вале:

«Как только меня не станет, ты появишься в этом мире вместо меня. Я не знаю, какой ты будешь. А в чем твое предназначение – решать тебе».

Это была последняя запись, но не последний лист. Оставался еще один. Валя уставилась на него.

Там не было текста, только карандашный рисунок. Изображена была девушка с ярко выраженными восточными чертами лица и довольно некрасивая. Это была та самая, из сна.

Валя оставалась сидеть неподвижно. В острой до невыносимости тишине было отчетливо слышно, как в ванной упали из крана в раковину две или три капли. Но девушка не шелохнулась.

Сейчас она испытывала самое сильное потрясение в жизни. Впрочем, жизни-то этой было у нее не больше суток. А все, что до того – придуманные, навязанные извне ложные воспоминания. Получается, что никаких событий, о которых она якобы помнит – не было. Потому что не было ее самой, она начала существовать лишь сегодня, оказавшись в физической оболочке, которая раньше принадлежала не ей, и будучи, по сути, искусственным продуктом манипуляции атлантов.

Человек без прошлого. Человек ниоткуда.

И с Катей они никогда не были подругами, они даже не могли быть знакомы по причине отсутствия в этом мире самой Вали. Это в память каждой из них засадили псевдовоспоминания об их дружбе – и все.

То, что ее отец, по паспорту Олег Белихин, был на самом деле Васей Мельниковым и всю жизнь прожил по чужим документам, на девушку особого впечатления уже не произвело. Ведь это уже не имеет для нее значения, потому что у нее не могло быть родителей по определению. А этот человек был отцом не ее, а первой владелицы тела, в котором сейчас уже сутки существует нынешняя «искусственная» Валя.

«Надо как-то собраться, взять себя в руки и попытаться принять все это как факт», - пришло в голову правильное решение. Но лишь через минут пять у нее это как-то получилось. А затем бушевавшая в душе буря уступила место вполне логичным рассуждениям.

«Итак… Получается, что это тело, в котором я сейчас нахожусь, является чем-то вроде квартиры в «доходном доме», построенном в Петербурге больше ста лет назад. Первым ее съемщиком был отпрыск обнищавшего дворянского рода, который ради выживания пошел служить в какую-то канцелярию, а закончил жизнь, как это тогда было модно, пулей в висок из-за несчастной любви. Его сменил другой постоялец, приезжий богач, этакий новоявленный Лопахин, которому надоел аромат вишневых садов провинции и захотелось вдохнуть запаха петербургских кафешантанов. Но пришел семнадцатый год, в квартиру нагрянули революционные матросы товарища Дыбенко и увезли богача в неизвестном направлении, а в квартиру вселился человек во френче и с маузером. Прошло еще двадцать лет, и уже сотрудники НКВД увезли человека во френче, а квартира приняла нового жильца. Которому не суждено было пережить блокаду. Так и продолжался этот круговорот. А квартире было все равно. Она равнодушно смотрела на меняющихся жильцов, но все же они оставляли ей какие-то метки: кто-то – нацарапанную на внутренней стенке шкафа надпись, кто-то – несмываемые следы гуталина.

Так и с этой физической оболочкой. Первая ее владелица, изначальная и законная, оказалась эгоцентристкой с возведенным в абсолют собственным «я», потому и соскочила на плохую колею. Вторая, иранка из Древнего мира, оставившая мне эту рукопись – ее антипод. Но довелось ей походить в этом теле всего два месяца. И вот я, третья по счету. Девчушка-простушка. Ничего во мне нет ни от первой, ни от второй, а со знанием правды теперь придется жить.

И где жить! В мире, который, оказывается, тоже не настоящий. Получается, материалистическая диалектическая философия в нем не работает, раз люди формируют этот мир как раз своими представлениями о нем».

- Это даже не агностицизм Юма и Канта, - возмущенно проговорила Валя. – Это… солипсизм какой-то! И все потому, что эти атланты где-то по соседству себе гнездышко свили!

Затем мысли ее соскочили на более приземленную тему. Повезло, что гостья из прошлого за эти два месяца не успела или не захотела удариться в личные приключения.

- Весело было бы, если бы она залетела, - вслух размышляла Валя. – Отдуваться-то пришлось бы мне! Вот уж точно никакого нет желания ни бежать на аборт, ни пополнять ряды матерей-одиночек.

Еще два часа девушка размышляла. Следующий день обещал быть не менее тяжелым, чем сегодняшний, первый день ее жизни, в смысле – существования как личности. И к завтрашнему дню ей надо как следует подготовиться.

В десять утра она вошла в кабинет Елистратова. После обмена сдержанными приветствиями Валя по приглашению начальника ОСБ села напротив него и из сумки выложила перед собой на стол пачку исписанных листов.

- Это что, конспекты работ Гегеля? – поинтересовался Елистратов.

- Нет, не то. Гегель все же был объективистом, к солипсизму не склонным. Тут, скорее, Бабель. Рецепты местечковой еврейской кухни. Остро, жгуче, с перчиком и чесночком.

- Вы теперь еврейку решили из себя изображать? Очень убедительно получается, при вашей-то внешности Глаши-Дуняши с берегов Оки.

- А вы почитайте. Там вам будет такая Глаша-Дуняша, что дальше некуда.

Чуть помедлив, Валя добавила:

- Обязана сделать заявление. Хотя здесь почерк неотличимо похож на мой, я этого не писала. Нашла вчера утром в квартире на кухонном столе. Это на случай, если у вас после прочтения возникнет желание меня в психушку определить.

- Вопрос о том, куда вас определить, пока остается открытым. Давайте ваши опусы.

Сняв трубку, Елистратов даже не набирал номер, а тут же распорядился:

- Товарищ капитан, зайдите ко мне.

И почти сразу в кабинете появился сотрудник в штатском, но с военной выправкой.

- Проводите Валентину Олеговну в «комнату отдыха», где ей пока придется побыть до особого распоряжения.

- У вас и такая имеется? – удивилась Валя. – А настольный теннис там есть?

- Если достигнем взаимопонимания, мы вам туда и бар с дискотекой поставим. Все, временно с вами расстаюсь. Пока что посидите, отдохните, поразмыслите, если вдруг дома не успели.

На этом их недолгий разговор закончился, и Валя пошла вслед за капитаном по длинному коридору. Возле одной из дверей он остановился, открыл ее ключом и коротко сказал:

- Проходите.

Едва девушка зашла, дверь за ней сразу захлопнулась. Было слышно, как капитан снаружи закрыл ее на ключ.

Осмотр помещения не дал Вале повода для оптимизма. Обставлено оно было предельно просто: стол, два стула почему-то шкаф, хоть и не очень габаритный. На комнату отдыха это место точно не походило. Для освещения использовалась лампочка на стене под потолком, а окно вообще было забрано изнутри решеткой.

Ох, как сильно эта комната смахивала на камеру для задержанных! Имелась здесь и небольшая боковая дверка, за которой находился крошечный санузел.

Валя присела на стул и задумалась. Понятно, что находиться в этой «комнате отдыха» она будет все то время, пока Елистратов знакомится с содержанием рукописи, возможно, показывает ее еще кому-то, а затем принимает решение. Их может быть только два: либо их общение продолжится, либо за ней придет конвой, чтобы в автозаке увезти ее в следственный изолятор в Лефортово.

Чтобы скоротать время, девушка достала из сумки взятую из дома книгу «Общественный договор» и углубилась в чтение, наслаждаясь плавным течением мысли одного из великих французских мыслителей. За чтением незаметно пролетело четыре часа.

Оторвавшись от книги и взглянув на наручные часы, Валя занервничала. Нет ничего хуже, чем неопределенность. Или о ней вообще забыли? Интересно, а в коридоре за дверью никого не поставили ее охранять?

Подойдя к двери, арестантка стукнула по ней кулачком и громко сказала:

- Эй, шерлоки холмсы, а если я есть захочу? Меня голодом морить будут?

Тишина. Вслушавшись в нее, Валя почувствовала, что за дверью никто не стоит. Но тревога продолжала нарастать. Чтобы как-то отвлечься от этого неприятного ощущения, она обследовала шкаф. Все ящики были пусты, кроме самого нижнего. В него были свалены какие-то старые розетки, а под ними…

Шнур удлинителя!

Мысли Вали заработали в новом направлении. Она подбежала к окну и принялась всматриваться в то, что могла увидеть с высоты третьего этажа. Окно выходило во внутренний двор, совершенно безлюдный. Во дворе стояло около десятка легковых автомобилей разных марок и цветов, включая черный, а еще два грузовика с кузовами, обтянутыми брезентом, обнаружились как раз напротив ее окна.

Длины шнура вполне хватило бы, чтобы спуститься по нему из окна. Там можно было бы забраться в кузов одного из крытых грузовиков и дождаться, когда он выедет с территории Управления. Если, конечно, ее бегство не будет обнаружено раньше. А вот что делать дальше? Непонятно. Жаль, что все эти фантазии теряют смысл из-за решетки на окне. Впрочем…

Валя залезла в сумку и извлекла из нее пилку для ногтей. Проведя ею несколько раз по пруту решетки, она взглянула на результат и разочарованно хмыкнула: на пруте осталась лишь едва заметная царапина. Тогда она слегка изменила угол наклона и повторила свои манипуляции. После них на решетке осталась хоть и крохотная, но все же бороздка.

Это воодушевило Валю. Мельком она подумала, сколько же таких пилок нужно перевести, чтобы перепилить хоть один прут, но тут же решила, что это занятие все же лучше, чем праздное сидение на иголках в ожидании своей участи. Напевая «Вихри враждебные веют над нами!», она принялась старательно водить пилкой по решетке.

За этим занятием ее и застал капитан, который умудрился открыть дверь и зайти совершенно бесшумно. Несколько мгновений он наблюдал за ее потугами, а затем вежливым голосом поинтересовался:

- Простите, я вам не помешал?

От неожиданности Валя ойкнула и уронила пилку на пол.

- Развлекаетесь, Валентина Олеговна?

- Укрепляю нервную систему по методам йогов, - смущенно ответила Валя. – Да вы присаживайтесь и чувствуйте себя как дома.

- Я бы и рад, только ждут нас, видите ли. Точнее – вас. Так что собирайтесь, и отправимся к месту назначения.

Сначала Валя шла вслед за капитаном по коридору, показавшемуся ей бесконечно длинным. Затем они остановились у лифта, который поднял их на самый верх. Снова длинный коридор, затем выход на мрачную лестницу, освещаемую лишь тусклыми лампочками на каждом этаже. Получалось, что только что девушка и ее сопровождающий поднялись на лифте вверх, а затем им снова пришлось идти вниз. И тут Валя запаниковала:

«Не нравится мне все это, ох как не нравится! Почему мы ходим кругами? И товарищ капитан уже больше не улыбается, хоть улыбка это флаг корабля. А если меня прямо сейчас, на этой лестнице, спишут в расход?»

От такого предположения ей едва не подурнело. Может, эта лестница и служит иногда для таких вот целей? Если бы капитан шел сзади, он бы мог пустить ей пулю в затылок из пистолета с глушителем. А раз он идет впереди, то может резко обернуться и выстрелить в лицо.

Капитан продолжал спускаться с этажа на этаж, Валя шла за ним, и их шаги по ступеням как-то особо зловеще звучали в тишине этого неприятного места.

«А потом немая уборщица, которой, как слуге графа Монте-Кристо, отрезали язык, чтобы нигде не сболтнула лишнего, придет отмывать со стен и ступеней кровь и все остальное».

Тут же она решила, что последнее предположение – это, пожалуй, перебор. Но ситуация от этого лучше не становится. В тридцатые годы в подвалах этого же здания конвоиры точно так же неожиданно стреляли в приговоренных. Только вот Валя не собирается повторять судьбу жертв репрессий. У нее, вообще-то, натренированная реакция фехтовальщицы, а рука, привыкшая к рапире, тоже не слабенькая. Если капитан резко повернется к ней, на ходу выхватывая пистолет, она метнет ему в глаза пригоршню монет. На несколько мгновений это его вырубит и даст ей возможность выхватить у него пистолет и бежать что есть силы вниз по лестнице…

Стоп! А куда бежать-то?

Но это, пожалуй, лучше, чем спокойно дать себя убить. Человек с оружием может рассчитывать на какие-никакие переговоры, тогда как безоружный права голоса вовсе лишен.

Не замедляя хода, Валя опустила одну руку в сумку, нащупала там кошелек и начала сгребать в руку монеты, стараясь делать это как можно тише.

- Что вы там мелочью бренчите? – спросил капитан, даже не обернувшись.

- Да вот, хочу потом в здешнем буфете мороженого купить. Вы мне что посоветуете: пломбир или крем-брюле?

Ответом он ее не удостоил, а путь их вдруг завершился у одной из запертых дверей, которая вела с лестницы на этаж. Капитан начал ее открывать, а Валя облегченно вздохнула: стрелять ей в лицо пока не собирались. Или это пока?

Открыв дверь, капитан пропустил ее вперед. Они оказались в коридоре, совершенно не похожем на остальные в этом здании, казенные до мозга костей. А здесь даже все цвета были другими – какими-то более уютными, что ли. И ясно, что обычные лубянские лифты с этим сегментом явно не сообщались.

У одной из дверей капитан резко остановился и сказал:

- Сейчас вы будете беседовать с председателем Комитета и членом Политбюро Андроповым Юрием Владимировичем. Предписания для вас следующие: сейчас вы оставите сумку в специально отведенном помещении, там же сотрудница охраны проведет личный досмотр. В кабинете главы Комитета вам запрещается делать любые резкие движения и по собственной инициативе сокращать дистанцию менее пяти метров. Вам все понятно?

- Все понятно, - пролепетала Валя, которая от столь неожиданного сообщения почувствовала стремительно головокружение и оперлась одной рукой об стену, чтобы не упасть на пол коридора.

Глава 34. Человек ниоткуда

Еще совсем недавно, когда Андропов приезжал выступать на общем собрании сотрудников ПГУ, он производил впечатление человека довольно молодцеватого, несмотря на возраст и трудности со здоровьем, и не растерявшего физической и духовной энергии. Но сейчас он выглядел осунувшимся и постаревшим, немного даже ссутуленным, словом – мало чем отличался с виду от большинства остальных членов Политбюро. Предложив Вале сесть, он почти половину минуты пристально смотрел на нее, а потом нарушил молчание и произнес тихим надтреснутым голосом:

- Все, что было написано в принесенном вами тексте – правда. Поэтому рукопись я уничтожил.

«Как он мог понять, что правда?!», - почти крикнула Валя про себя.

Но тут же сообразила. У него же под рукой экстрасенс Давид Ашотович Давтян. Это мастер своего дела, о нем ходят разговоры и на Лубянке, и в Ясенево. Андропов, ознакомившись с содержанием рукописи, наверняка немедленно попросил Давтяна провести с ним сеанс на предмет чистки памяти. Выходит, что такие сеансы работают. Теперь же и Андропов знал правду.

Глава КГБ замолчал. Он смотрел куда-то в сторону, а затем опять перевел взгляд на собеседницу.

- По поводу действий Заладьевой-настоящей мы к вам претензий иметь не можем.

- Еще бы! – вырвалось у Вали.

- Но и к самоотверженному поступку иранки из Древнего мира вы тоже не имеете отношения.

- А я и не собиралась примазываться к чужим поступкам, - с некоторой обидой сказала Валя.

Андропов продолжал ее пристально рассматривать.

- Удивительно, - произнес он, словно беседовал сам с собой. – Позавчера мы с вами вот так же разговаривали здесь, в моем кабинете, в день, когда, как выяснилось, мир стоял на грани катастрофы.

- Не со мной…

- Ну да. С вашей… предшественницей. Но сейчас мне интересно знать, что собой представляете вы.

- Ничего не представляю, - спокойно ответила Валя. – Я ведь человек ниоткуда и существую на этом свете лишь второй день.

- Но не очень-то дорожите своим существованием, - заметил Юрий Владимирович. – Вчера в метро наши сотрудники наружного наблюдения, совершившие тот же маневр, что и вы, прекрасно справились бы и без вас. А вот если бы они потеряли вас под колесами состава, у них были бы неприятности. Кстати, когда Анна Каренина бросалась под поезд, она как-то не додумалась при этом материться во весь голос.

Валя покраснела и что-то смущенно промямлила, но Андропов особо вслушиваться не стал и перешел к конкретике.

- Сейчас мне хотелось бы разобраться в ваших возможностях в качестве сотрудника нашего главка. Что вы скажете по ситуации в Афганистане?

- У меня нет сомнений, что убийство американского посла Дабса - это провокация ЦРУ. Роль Амина в этой истории довольно двусмысленная. А при подавлении мятежа в Герате он сделал все, чтобы вызвать у населения вражду к народной власти. В руководстве НДПА назревает раскол, и я уверена, что за этим стоит тот же Амин.

- Я вас понял, - проговорил председатель КГБ. - Ваша оценка профессиональна, тут не возразишь. Теперь вопрос на другую тему. Хотел бы ваше мнение по одной ситуации совсем в другой части планеты. В США.

- Юрий Владимирович, я постараюсь вникнуть в эту ситуацию, - проявила готовность девушка.

- Месяц назад в одно из наших консульств в США пришло письмо – оно было брошено в ящик для обращений у входа. Некая девушка, ранее гражданка СССР, просит ее спасти. Она вышла замуж за американца, отказалась от советского гражданства и переехала жить к мужу. Но он оказался сумасшедшим и извращенцем, издевался над ней, избивал, держал в подвале и подсадил на тяжелый наркотик. Воспользовавшись тем, что его убили грабители, она сбежала из города, без средств к существованию, с опасностью быть обвиненной в убийстве мужа. Ей пришлось зарабатывать проституцией на еду, дозу и крышу над головой. И она в письме уверяет, что имела связь с американцем, предположительно офицером, который спьяна хвастался, что имеет доступ к системе запуска ракет и намерен этим воспользоваться. На мой взгляд, про офицера это выдумка чистой воды, чтобы привлечь к себе интерес, а вот все остальное смахивает на правду. Она написала, где ее можно найти, то есть, адрес притона, где ей предоставили проживание. Кается и просится обратно на Родину. Как вы считаете, это провокация?

- Вряд ли, - без раздумий ответила Валя. – Так топорно разведслужбы могли действовать сто лет назад, на край – во времена Первой мировой войны.

- Я тоже так считаю, - кивнул Андропов. – Теперь по сути. Я еще не успел обсудить эту тему с товарищем Ткачуком, вашим руководителем. Но пока хочу услышать ваше мнение: стоит ли организовать за наш счет ее лечение в тамошней наркологической клинике, поставив ей ответное условие? Попробовать внедрить ее с агентурной функцией в среду антисоветской эмиграции?

- Такое внедрение – абсолютно провальный вариант, - решительно заявила Валя. – Нет худшего агента, чем наркозависимый, пусть даже после лечения. В США доступ к наркотикам облегченный, она в любой момент может вернуться к их употреблению. Особенно в среде антисоветской эмиграции, где многие употребляют сильные средства, я о молодежи, которая там тоже представлена.

- Мне понравилось, как вы рассуждаете, - задумчиво произнес председатель КГБ. – Я, пожалуй, с вами соглашусь. Поставим на этом деле крест.

- Как это крест? – с удивлением спросила Валя. – А разве мы не будем ее оттуда вытаскивать? Человек же погибнет! От наркотиков, от болезней, от рук сумасшедшего клиента! Разве мы не можем вернуть ее обратно в СССР и здесь вылечить?

- Вы это серьезно? – холодно поинтересовался Андропов. – По-вашему, мы обязаны использовать наши дипломатические ресурсы для спасения перебежчицы, которая ради красивой жизни отказалась от советского гражданства и упорхнула в Америку, оставив не только Родину, но и своих близких?

- Это ошибка, но не преступление, - возразила Валя. – Она же не Заладьева-первая, которая совершила государственную измену. Здесь всего лишь проявление слабости перед соблазном поймать раскрытыми ладонями дождь из материальных благ. Но разве не надо тем, кто совершил ошибку из-за незрелости мышления и теперь раскаивается, давать шанс начать жизнь с чистого листа? Алексей Толстой после революции эмигрировал, между прочим, из идейных соображений, но когда захотел вернуться, его приняли и дали ему возможность писать и издаваться.

От волнения она даже стала заикаться.

- Интересные аналогии, - с иронией заметил Андропов. – Вы ставите на одну доску великого писателя и проститутку-наркоманку?

- У нее общее со всеми, в том числе со мной и с вами, что она тоже человек. И пока еще живой.

Около минуты Юрий Владимирович молчал. Потом он вздохнул и негромко сказал:

- Что ж, из уважения к памяти вашей предшественницы, к которой вы все же имеете некоторое, то есть, физическое, отношение, я пойду навстречу вашей просьбе. Переговорю с товарищем Громыко. Кстати, вполне возможно, что вытаскивать эту девушку из Штатов поручат как раз вам.

- Но я же…

Валя непонимающе уставилась на него. Андропов пояснил:

- Сегодня или завтра вы напишете заявление о вашем переводе обратно в МИД. Работать в нашей организации вы не сможете.

Через пару минут девушка вышла в коридор, откуда тот же капитан столь же извилистым путем проводил ее до служебного гардероба и даже учтиво помог надеть пальто. На этот раз никаких подвохов с его стороны Валя не опасалась, полностью уйдя в свои мысли.

«И вновь впереди неопределенность. Впрочем, надо надеяться на правоту тех, кто считает, что все в этом мире делается только к лучшему».

Время для посещения офиса Юджина Элспи Бжезинский находил регулярно. Помощь этого экстрасенса высочайшего класса была для него неоценимой. Не так уж много было у Бжезинского лично преданных ему людей. Статус советника президента по национальной безопасности, то есть, всего лишь «кабинетного теоретика», исключал решающее влияние на государственную политику. Главы таких тяжеловесных ведомств, как Госдеп и Пентагон, за внешней учтивостью и приветливостью по отношению к нему скрывали легкое пренебрежение и его мнением не сильно интересовались. Правда, иногда ночью к Бжезинскому приходили странные и очень волнующие сны, в которых он, будучи «серым кардиналом» американской политики, по собственному желанию собирал всех влиятельных руководителей у себя и чуть ли не отдавал им распоряжения. Но сон проходил, и возвращалась реальность, которая Збигнева сильно тяготила. «Комплекс нереализованных возможностей»…

Но сейчас Бжезинский медленно, но верно начинал поднимать голову и набирать очки. У него сложился альянс с директором ЦРУ, результатом чего стало убийство американского посла Дабса в Афганистане 14 февраля. Похищенный вооруженными людьми, Дабс получил смертельное ранение при операции по освобождению, которой руководил лично Амин. Бжезинский безошибочно просчитал, что эта история усилит противоречия внутри руководства НДПА и скрытое соперничество между Амином и Тараки. Заодно был сброшен с "шахматной доски" человек Сайруса Вэнса, ведь Дабс проводил в жизнь "мягкую" линию последнего в отношении Афганистана. Когда в марте Амин предельно жестоко подавил мятеж в Герате, ослабивший власть и влияние Тараки, а это принесло самому Амину новых сторонников среди военных, Бжезинский понял, кто на ипподроме та самая лошадка, на которую надо делать ставку. На Афганистан Збигнев имел большие виды. Именно через эту страну он рассчитывал нанести СССР болезненные раны в будущем.

Нынешний его визит к Элспи пришелся на самое начало мая 1979-го года.

- Юджин, вы ежедневно следили за событиями в Иране этой зимой? – спросил советник президента.

- Не могу сказать, что часто. Скорее – время от времени.

- Вам ничего не говорит имя генерала Баджари?

Элспи задумался и тут же вспомнил:

- Кажется, это был шахский главнокомандующий, который пытался подавить мятеж, но был убит диверсантами?

- Именно. Его имя часто всплывает у меня в памяти, почему – не знаю. Коллеги из ЦРУ по запросу президента снабдили меня любопытной информацией об истории его убийства. Оказывается, за пару дней до начала мятежа он вел тайные переговоры с русскими, причем резидентом КГБ была молодая женщина. Нашлись ее снимки, сделанные скрытой камерой. Не понимаю, почему наши тогда ее не арестовали. Вполне возможно, что позже она стала одним из организаторов диверсии по устранению Баджари.

Юджин выжидательно смотрел на Бжезинского. Он понимал, что тот рассказывает эту историю не просто так. Последует какая-то просьба. Так и оказалось.

Советник президента протянул Элспи фотографию:

- Нужно, чтобы вы немного поработали с фото. Видите ли, в Лэнгли недавно произошел странный инцидент. Один из сотрудников с почти двадцатилетним стажем службы в ЦРУ, бывший на самом хорошем счету, случайно был застигнут при попытке уничтожить фотографию этой девушки. Он был задержан, но коллеги обратили внимание на его невменяемое состояние, что подтвердил и вызванный психиатр. Сейчас этот сотрудник в ясном рассудке и утверждает, что напрочь не помнит, что и зачем делал.

- Збигнев, я могу поработать с этим человеком и попытаться определить…

- Нет, сейчас меня интересует не он, а эта русская девушка.

Элспи ушел с фотографией, а Бжезинский остался ждать. Минут через пятнадцать экстрасенс вернулся и протянул снимок советнику президента.

- Юджин, я вижу, вы чем-то взволнованы? – удивился Бжезинский. – Признаться, это редкое для вас состояние.

- Не понимаю ничего! – возбужденно сказал Элспи. – Но я впервые сталкиваюсь с тем, чтобы… Словом, это фото принадлежит сразу трем девушкам, две из которых уже мертвы.

Советник президента пожал плечами:

- Вы хотите сказать про двойняшек-тройняшек?

- Нет, двойняшкам и тройняшкам не может принадлежать одно и то же фото. Тут что-то невообразимое! Первая из этих девушек ушла из жизни в декабре прошлого года, вторая – в феврале нынешнего, а вот третья, та, что жива, находится в возрасте… двух с небольшим месяцев!

- То есть, она должна еще лежать в колыбельке и писать под себя? – усмехнулся Бжезинский. – По фотографии этого не скажешь.

- Вы можете иронизировать сколько угодно, - запальчиво ответил Юджин. – Но никакой иной и более достоверной информации я предоставить не могу.

- Ну-ну, не кипятитесь. Действительно, вы меня удивили таким сообщением. А еще что-то можете добавить к сказанному?

- Поскольку у этой русской уровень энергетической защиты соответствует возрасту в два месяца, то есть, никакой, я легко могу ее в ы б и т ь. Если на то будет ваше решение.

«Выбить» у экстрасенсов означало дистанционное пробивание слабого уровня энергетической защиты, на чем жизнь человека и заканчивалась по той или иной причине.

Бжезинский долго размышлять не стал. Если есть возможность сократить число советских шпионов на одного, конечно, этим надо воспользоваться. Советник президента также подумал, что насчет «эзотерического возраста» Элспи нес явную ахинею, но это не имеет значения.

- Выбивайте, - коротко сказал Бжезинский и, попрощавшись с Юджином, покинул офис. Завтра ему было необходимо быть в Вашингтоне на расширенном совещании у президента.

Глава 35. На берегу

7 мая 1979-го года многие севастопольцы приехали к мемориальному комплексу на Сапун-горе, где проходил митинг с возложением цветов к Вечному огню и Обелиску Славы. В числе собравшихся был и Никита Здрогов, делегированный командованием своей части. Ему повезло: его очередные «плавающие» выходные попадали на 8-е и 9-е мая. Значит, послезавтра вечером можно будет приехать на набережную и увидеть салют, который в этом году был обещан стать особенно впечатляющим.

Сейчас Никита, сжимая в руках венок, слушал выступающего с трибуны участника освобождения Севастополя, седого мужчину в форме с множеством орденов и медалей.

- Товарищи, как вам известно, штурм Сапун-горы, с которого началось освобождение Севастополя, был осуществлен силами пятьдесят первой армии и Приморской армии, которыми командовали генерал-лейтенанты Крейзер и Мельник. Фашистское командование возвело на Сапун-горе многоярусную систему укреплений. Через каждые двадцать метров располагались ДОТы и площадки с артиллерией и крупнокалиберными пулеметами. Эти сооружения были не только замаскированы, но и защищены заминированными подступами.

А нам пришлось наступать с равнины и открывающейся местности. И враг имел возможность с высоты почти двести метров нас просматривать как на ладони.

Утром седьмого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года мы пошли в наступление, которое началось с артиллерийской подготовки с открытых позиций. Открытых! Теперь вы можете представить, какие преимущества имел враг. Но, тем не менее, в этой артиллерийской дуэли мы победили.

Часть вражеских укреплений была уничтожена. Но из остальных нам пришлось выбивать фашистов в ближнем стрелковом бою. За шестнадцать часов мы взяли первую линию обороны, а еще через пять часов бойцы тридцать второй и шестьдесят седьмой гвардейских стрелковых дивизий овладели вершиной горы и водрузили на ней красное знамя. И уже девятого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года Севастополь был полностью освобожден от немецко-фашистских захватчиков.

Ветеран завершил выступление, и его наградили аплодисментами. Случайно взгляд Здрогова упал на стоящую неподалеку девушку с серебристо-пепельными волосами, на вид – его ровесницу.

И тут же у него появилось странное ощущение, будто он видит ее не впервые. Но покопавшись в памяти, он пришел к заключению, что встречать ее раньше он не мог. Впрочем, иногда такое в жизни бывает. Дежа-вю…

А ведь девушка ему понравилась. Даже очень. Но вот смотрела она только на трибуну и в сторону Никиты ни разу случайно не повернулась. Это позволило ему продолжать украдкой ее разглядывать. В руках незнакомка держала два венка. Один – такой же роскошный и внушительный, как у самого Здрогова. Другой – из скромных полевых цветов, какие любят собирать дети.

Внезапно Никита поймал какой-то приступ тревоги. Сначала он был каким-то неопределенным, размытым, но очень скоро обрел четкие очертания. И связана тревога была с этой девушкой. Каким-то шестым чувством Никита вдруг понял, что она находится перед лицом смертельной опасности, хотя об этом даже не догадывается. Ей угрожало что-то страшное и неодолимое. Внутренний голос прямо кричал это Здрогову.

Что это может быть здесь, на многолюдном митинге? Сердечный приступ? Исключено, возраст не тот, да и вид тоже. Стоп! А почему эта неведомая опасность должна подкрасться к ней именно сейчас, на церемонии, которая, кстати, уже подходила к концу? Скоро все разойдутся, и она тоже пойдет своей дорогой. И вот тут-то…

Внезапно мозг Никиты словно пронзила молния. Убийство! А мотивов может быть множество: с целью ограбления, с целью изнасилования, из ревности, из хулиганских побуждений, личная ненависть… Всего и не перечислить.

Что тогда делать Здрогову? Вариант один: идти за ней следом, не теряя ее из виду, и попытаться это убийство предотвратить. И никто ему здесь не помощник, никакая милиция. Что он ей скажет, этой милиции?

Когда среди возлагающих цветы очередь дошла до девушки, она рассталась с роскошным венком, а тот, что скромный, из полевых цветов, остался у нее в руке. У него, очевидно, было какое-то другое предназначение.

Незнакомка не отправилась вместе со всеми к автобусной остановке, а пошла в противоположную сторону по узкой асфальтовой дороге, которая вскоре перешла в грунтовую. Это дорога уходила то вверх, то вниз, то вправо, то влево и была совершенно безлюдной. Идеальное место для убийства! Где-то на ее пути затаился тот или те, кто…

Никита старался держаться на очень приличном расстоянии, опасаясь, что такое преследование будет неправильно понято. Впрочем, незнакомка так ни разу и не обернулась. Здрогов знал, что эта дорога приведет в небольшую уединенную бухту. Летом компании купальщиков туда добирались, но в нынешнем году эти дни мая оказались на редкость холодными, и желающих лезть в воду пока не находилось.

Еще одна мрачная мысль посетила Никиту. А если напавших на девушку будет несколько? И у них должно быть что-то, чтобы ее убить. Ножи? Обрезки арматуры? А вот он безоружен, даже армейского ремня нет, он ведь в штатском.

Дорога сделала еще один поворот, и его взору открылось небольшое поле, по которому вяло прохаживались лошади. У них был свой цербер – цыганский мальчонка лет десяти-двенадцати, который иногда щелкал кнутом и выкрикивал слова на непонятном языке.

Кнут!

Никита извлек из кошелька зеленую трешку, подбежал к цыганенку, который от неожиданности и испуга даже попятился, и сбивчиво заговорил:

- Братишка, одолжи мне кнут! Три рубля возьми, мне кнут очень нужен! Даже не знаешь, насколько нужен! Ну? Одолжишь?

Мальчик сжал кнут так, что даже его костяшки пальцев побелели, и замотал головой:

- Нет.

- Там женщину хотят убить, понимаешь? – настойчиво продолжил Здрогов. – А я с голыми руками. Тебе деньги, что ли, не нужны?

Он продолжал протягивать цыганенку купюру. Ему показалось, что в глазах собеседника мелькнуло какое-то понимание. Неожиданно мальчик сунул руку в перекинутую через плечо сумку, порылся там, извлек самодельные нунчаки и начал нерешительно вертеть их в руке.

Отличное оружие, если уметь пользоваться. Никита почти вырвал нунчаки у цыганенка, сунул ему трешницу, которая тут же исчезла в сумке, крикнул: «Спасибо, друг!» и бросился по дороге дальше. За время задержки он уже успел изрядно отстать от незнакомки, и ее впереди уже не было видно. Но когда дорога вдруг взмыла вверх, Здрогов, поднявшись, даже присвистнул.

Издалека сверху его глазам открывалась та самая уединенная бухта. И девушка была уже там. Она присела на корточки у края воды и опустила в море свой скромный венок из полевых цветов.

«У нее, наверное, кто-то воевал и погиб при защите Севастополя. Скорее всего, дед. А тело осталось в море, вот и могилы нет. И она нездешняя, специально приехала в Севастополь на девятое мая».

Но додумать эту мысль до конца ему не довелось.

Девушка попыталась привстать, но зашаталась и… упала вперед, лицом в воду, так и оставшись лежать без движения.

«Обморок. Она не поднимется и захлебнется».

- Нет! – закричал Никита во весь голос.

Он знал, что захлебнувшийся человек, если ему не оказать первой помощи, остается жив еще от четырех до шести минут, средняя цифра - пять. Но дальше – все. А бежать по дороге до бухты с места, где стоял Никита, придется дольше. Спуск шел какими-то немыслимыми изгибами.

«Напрямую! Других вариантов нет!»

Но это легко лишь сказать. Придется скатываться с нескольких обрывов, а в одном месте лезть обратно вверх. Но что еще оставалось? Никита бросил уже не нужные нунчаки и прыжками понесся вперед. А в голове уже отстукивал зловещий метроном.

Тридцать секунд прошло. Сорок. Минута. Впереди первый обрыв.

Он покатился вниз, иногда взвывая от боли: колючки каких-то отвратительных растений вспарывали одежду и кожу, прорезая на последней глубокие, кровавые и болезненные борозды. В какой-то момент, вскочив на ноги, он не очень удачно повернул ногу, и мышцу стопы свело мучительным спазмом. Здрогов испугался, что не сможет бежать дальше, но – отошло.

Он чувствовал, что не укладывается во время, что ему не хватает нужных драгоценных секунд. Его внутренний хронометр уже отстучал две с половиной минуты, но половины расстояния еще не было преодолено. Сейчас он карабкался по обрыву вверх, чтобы затем покатиться вниз, только вперед. Одежда Никиты была пропитана потом, грязью и кровью, сердце и мышцы работали на пределе, а голова все больше кружилась. Пот заливал глаза, а Здрогов даже не успевал протереть их рукой: это было бы непростительной потерей драгоценных мгновений.

Когда он добежал до девушки, неподвижно лежащей с погруженным в воду лицом, его внутренний хронометр уже показывал пять минут и тридцать-сорок секунд. Это означало: вероятность того, что она уже мертва, преобладает.

Оттащив незнакомку на несколько метров от воды, Никита, перебросил ее тело через свое согнутое колено, постаравшись, чтобы голова свисала как можно ниже, одной рукой раскрыл ей рот, быстро очистив его и нос от ила, затем надавливать на корень языка, чтобы вызвать рвоту и последующий кашель. Одновременно он с силой сдавливал ее грудную клетку, но девушка, у которой изо рта и носа вовсю лилась вода, продолжала оставаться неподвижной.

«Что дальше? Искусственное дыхание и массаж сердца? Да, бороться будем до конца, но похоже, что я опоздал. Все кончено».

И тут…

Тело девушки вдруг забилось у него в руках, она принялась надсадно кашлять и вырываться. Здрогов знал, что захлебнувшиеся, находясь без сознания, всегда пытаются вырваться из рук своих спасителей. Собрав остаток сил, он сумел удержать ее в прежнем положении. Вода уже перестала из нее литься, а при попытке нащупать пульс Никита констатировал, что пульс этот был. Слабый, неровный – но был. И дыхание появилось тоже.

Силы оставили Здрогова. Их хватило лишь на то, чтобы положить ее на гальку лицом вниз. Девушка продолжала оставаться без сознания, и придет она в него еще не сразу. Но главное – она живая. Живая!

И тут Никита понял, что он больше не может стоять на ногах. Рухнув на землю рядом с незнакомкой, он начал осторожно урежать дыхание и пытаться придать телу ощущение спокойствия, чтобы немного замедлить бешеную работу сердца, которое словно собиралось пробить его грудь изнутри и выскочить куда-то далеко вперед.

Глава 36. Пелена спадает с глаз

Прошло два дня.

Вечером девятого мая 1979-го года на террасе дачи в Вырице был накрыт не сильно роскошный, но радующий глаз стол. Алена, вместе со Станко приехавшая в СССР на несколько дней, занялась готовкой и сервировкой за три часа до того, как приехали Степан, Настя и Серго. Последнего ждали с его невестой, но та укатила в командировку – аж на Дальний Восток.

Алена анонсировала друзьям некоторые кулинарные сюрпризы, а также привезенный из Югославии небольшой цветной телевизор, коих в Союзе было еще не так много. Впрочем, Степан тоже пообещал сюрприз от себя, только совсем иного рода. И когда уже сели за стол и подняли первый тост за годовщину Победы, он с таинственным видом достал вскрытый конверт.

- У тебя такое загадочное выражение лица, будто где-то умер троюродный дядюшка, обладатель несметного богатства, а у тебя в руках завещание, в котором он назначил тебя единственным наследником, - усмехнулась Алена.

- А вот и нет! Письмо, которое мне пришло, как видите, без указания отправителя и обратного адреса. Точнее, писем в конверте два. В первом, которое я прочитал, ко мне обращается какая-то Валентина, которая почему-то знает, как нас всех зовут. И просит, чтобы в день, когда мы соберемся вместе, Алена, самая талантливая ученица Зорана Гораждича, провела с нами всеми групповой сеанс гипноза. С целью разблокировки каких-то участков памяти, которые, как она утверждает, у нас закрыты. И это, типа, очень важно.

- Откуда она все про нас знает – не пойму, - добавила Настя. – У меня среди знакомых ни одной Валентины не было.

- Но это еще не все, - продолжил Степан. – В это письмо было вложено еще одно, поменьше. Как видите, оно заклеено. В отношении него таинственная незнакомка просит следующее: вскрыть его и прочесть только в том случае, если Алена проведет сеанс и достигнет результата. А во всех остальных случаях просит заклеенное письмо уничтожить, не читая. И вообще про нее забыть.

- У тебя не было соблазна вскрыть второе? – спросил Серго.

- Был, конечно. Но к чужим просьбам я привык относиться уважительно.

- Ну что, Алена, будешь проводить сеанс? – с нетерпением спросила Настя. – Я уже сгораю от любопытства. Хорошо бы до салюта.

Салют в Москве они собирались смотреть по цветному телевизору, который Станко сумел довольно быстро настроить.

На Алену дружно насели и прямо-таки вынудили дать согласие на проведение сеанса. Когда она его завершила, за столом на несколько минут воцарилось молчание.

- Нет, я, наверное, сплю, - выдохнула из себя Настя. – Это не со мной происходит, а с кем-то другим. Получается, мир вплотную подходил к ядерной войне?! И, похоже, человечество спаслось лишь потому, что в какой-то момент у всех вдруг оказались отключены какие-то части памяти?! А мы при этом до настоящей минуты были уверены в том, что жили себе спокойно при непрекращающейся «разрядке»! Я не знаю, как это назвать!

- Назови спавшей с глаз пеленой, - посоветовал Степан. – Зато теперь мы знаем всю правду. Уж не знаю, хорошо это или нет.

Вдруг Алена медленно произнесла:

- Слушайте, а меня вот что смущает. Почему она написала нам письмо, а не приехала сама? И не позвонила? Что бы это значило?

- Степа, вскрывай второе письмо, оно объяснит нам все, - скомандовала Настя. – Только скорее, не томи.

- Двадцать два часа, в Москве салют начинается, - вдруг вспомнил Серго, случайно бросив взгляд на часы, а затем на цветной телевизор. – Может, сначала посмотрим?

Остальные нехотя согласились, хотя им не терпелось узнать содержание второго письма. Но увиденное ими на цветном экране стоило того, чтобы отвлечься от всего остального.

Вечернее майское небо над Москвой расцвело тысячами разноцветных огней, которые, начав свой захватывающий, но очень быстрый танец падения, в одно мгновение образовали несколько красочных фонтанов. И это небо заискрилось множеством оттенков, весь мир, казалось, предстал перед глазами зрителей словно раскрашенным кистью какого-то неведомого художника. Телевизор не воспроизводил восторженных криков десятков тысяч москвичей, взлетавших в небо вслед за каждым залпом.

Салют закончился.

- А ведь пророчество последнего атланта отчасти сбылось, - озвучила свою внезапную догадку Алена. – Мы держим в руках послание девушки, родившейся в Гафуте в ночь на Праздник винограда, после того, как на землю пролился огненный дождь. Только он оказался совсем не тем, не имеющим ничего общего с другим, гибельным.

- Я зачитываю, - сказал Степан и вскрыл заклеенное письмо.

«Степан и Настя, Алена, Станко и Серго! Я рада, что вы собрались все вместе и вместе прочтете эту весточку. Скорее всего, среди вас нет Виталика, потому что в этой новой, мнимой реальности вы с ним знакомство вряд ли поддерживали.

Теперь, когда после сеанса Алены вам стала известна правда, требуется, чтобы я ее дополнила недостающими объяснениями. Ведь у вас сразу созрел вопрос: как получилось то, что есть сегодня?

К сожалению, в подробности вдаваться не успеваю, потому что отведенная мне отсрочка неумолимо истекает.

Мир действительно шел к неизбежной войне. Сейчас я попытаюсь использовать некоторые аналогии, конечно, предельно упрощенные, что, надеюсь, простит мне находящийся среди вас маг киноискусства.

То, что происходило, было подобно кинопленке, которая может быть прокручена лишь один раз, но финал фильма все равно известен. Можно закрыть руками глаза, метать в экран различные предметы, биться в него головой, как некогда одна знакомая вам личность, но на финал разыгрываемой драмы это все равно не повлияет. Но представьте себе на момент, когда почти перед самым появлением ядерного гриба во весь экран, кто-то вдруг отталкивает киномеханика, выдергивает из кинопроектора пленку и вставляет другую, где концовка сюжета уже иная.

Не буду описывать, какие силы мне пришлось разбудить, чтобы все произошло именно так, скажу лишь одно: пленку со страшным концом все же удалось выдернуть. Пока. А за дальнейшее ручаться уже не могу.

Возникшая в головах человечества новая реальность, в которой «разрядка» якобы не прерывалась никаким кризисом – фальшивая, надуманная, неестественная, притянутая за уши. Можете привести множество других определений. Но ничего иного под рукой не было. И лучше эта суррогатная реальность, чем… сами понимаете, что.

Теперь перехожу к грустному. Так уж устроен мир, что все происходящее в нем имеет свою цену. И платой за «выдернутую и переставленную кинопленку» станет моя жизнь. Моя личность не может существовать в этой новой реальности, поэтому она должна быть необратимо стерта. Как карандашная линия – канцелярской резинкой. Конечно, моя физическая оболочка не испарится и не растает, подобно Снегурочке. Просто в ней больше не станет меня. Будет какая-то другая девушка со своими собственными якобы «воспоминаниями», но кроме полученной после меня оболочки, она ничего общего со мной иметь не будет. Повторюсь – это совершенно другой человек. И она не может знать никого из вас, поэтому даже не повернет головы при случайной встрече на улице.

Степа, когда во время моего первого появления в вашем Странном Мире в Настиной оболочке, мы с тобой сидели на скамейке в твоем дворе, последним, что я успела тогда сказать, стали слова моей клятвы перед огнем: изменить ход истории так, чтобы избежать ядерного конца. Худо-бедно, но свое обещание я выполнила и, надеюсь, с честью пронесла свое имя по жизни. Конечно, грустно уходить, прожив всего двадцать лет в Древнем мире и два месяца здесь. Тем не менее, я ухожу счастливой, зная, что каждого из вас впереди ждут радости побед, разочарования неудач, дни счастья и часы сомнений – словом, весь тот калейдоскоп, который и составляет человеческую жизнь. И я счастлива потому, что все это останется с вами, потому что я вас всех очень-очень люблю.

Навеки прощаюсь, но хотела бы остаться навеки вашей.

Реште, гостья из прошлого».

Закончив читать, Степан положил письмо на стол.

Все молчали.

Настя попыталась что-то сказать, но сразу не смогла, лишь сглотнула ком в горле. Затем она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и проговорила, глядя куда-то перед собой:

- Так вот они какие – иранки…

- Настя, тут дело не в национальности, - возразила ей Алена. – Иранки такие же разные, как и мы. Просто мы встретили такой вот необычный человеческий экземпляр, да простится мне казенный язык в такую минуту.

- Степан, ты из нас умеешь говорить лучше всех, - сказал Серго. – Нам ведь надо попрощаться с ней. Налить и стоя выпить, не чокаясь. Так, как положено проводить товарища.

Подождав, пока бокалы и рюмки наполнятся, он поднялся с места.

- Ребята, сами понимаете, слова подобрать трудно. Жалко нормальную, хорошую девчонку. До невыносимой боли в сердце жалко. Непонятно вообще, откуда такая в Древнем мире могла появиться. И почему-то такую короткую жизнь ей судьба определила, чтобы быстро сгореть, подобно свечке. Но иначе в огненном дожде сгорел бы весь мир. Прощай, Реште, мы тоже будем тебя всегда любить и помнить, никогда не забывая о том, что ты для нас сделала! И… пусть лучшее, что было в тебе, останется в наших детях!

- Реште, прощай, мы никогда тебя не забудем! Прости нас, если что-то было не так. Пусть лучшее, что было в тебе, останется в наших детях! - Серго встал вслед за Степаном.

- Прощай, Реште, мы постараемся жить так, чтобы быть достойными того, что ты для нас сделала. Пусть лучшее, что было в тебе, останется в наших детях! – произнес Станко, встав с места.

- Мы всегда будем тебя любить, и пусть лучшее, что было в тебе, останется в наших детях! – почти в один голос сказали, вставая, Алена и Настя.

- Надеюсь, Бог даст нам дожить до того, чтобы в этом убедиться, - вздохнул Степан.

И все пятеро, не чокаясь, выпили.

Если бы в ту минуту им открылось будущее спустя сорок три года, они бы увидели…

Глава 37. Заключительная глава

Шел сентябрь 2022-го года – восьмой месяц российской спецоперации.

Контрнаступление ВСУ в Харьковской области стало объектом разработки еще с начала августа. И разработка эта в условиях строгой секретности осуществлялась командованием вооруженных сил США в Европе с привлечением представителей генеральных штабов еще нескольких стран НАТО, разумеется, включая Великобританию и Польшу.

Целью операции должно было стать окружение и последующий разгром изюмско-балаклейской группировки российских войск. Среди факторов, которые предполагалось использовать, были: скрытая переброска резервов для создания подавляющего преимущества в живой силе, внезапность наступательного маневра, использование рельефа местности, использование преимущества в средствах разведки, включая спутниковую группировку США, и в количестве беспилотников, недооценка российским командованием боевых возможностей ВСУ.

Стратеги НАТО рассчитали предполагаемый путь отхода российской группировки после намеченного наступления ВСУ и сумели определить точку приложения усилий для завершения операции успешным охватом противника.

Такой точкой стал поселок Карасино на правом берегу реки Чилки.

Здесь была так называемая «серая зона», а река представляла собой естественную преграду между противостоящими сторонами. Но как появление групп ВСУ на правом берегу, так и российских групп на левом, было явлением редким.

Это пока. А дальше?

Если одновременно с наступлением на основном участке фронта часть украинских сил совершит форсированный бросок на Карасино, наведет понтонную переправу, выйдет на левый берег и продвинется еще восточнее, путь для отступления российских частей будет перерезан. То есть, речь шла о полном окружении.

Дело было за малым. Если русские обнаружат любые приготовления к такому маневру, они сумеют подготовиться. Перебросят на левый берег Чилки артиллерию и наметят удары по Карасинскому плацдарму с воздуха. Поэтому в конце августа и начале сентября наряду со скрытым подтягиванием резервов к основному участку соприкосновения, одновременно шло сосредоточение сил для наведения переправы. Ниже по течению реки не так далеко друг от друга были размещены три буксирных катера «БМК-225». В «час икс» они должны были быть переброшены вверх по течению – к месту будущей переправы.

Была сформирована колонна грузовиков с понтонами, но все единицы грузовой техники изначально намеренно находились в отдалении друг от друга, чтобы быть собранными вместе внезапно: должен сработать фактор неожиданности для российской разведки. В тылу ВСУ была сосредоточена также инженерная рота, в задачу которой и входило наведение переправы.

Как только началось украинское наступление в Харьковской области, все совсем недавно рассыпанные составляющие одного механизма были моментально собраны в единое целое с немедленным выдвижением в сторону Чилки. 1-я ударная рота батальона «Ворон», входящего в состав одной из механизированных бригад ВСУ, совершила на бронемашинах марш-бросок на Карасино, заняла «ничейный» поселок и закрепилась в нем. Рота была усилена польскими, румынскими и британскими наемниками, поэтому иностранную речь там можно было слышать очень часто.

Три буксирных катера также были немедленно переброшены вверх по течению реки и оказались в Карасино. А с запада уже выдвигалась колонна, состоящая из инженерной роты, грузовиков с понтонами и остальными двумя ротами батальона «Ворон» и четырех самоходных гаубиц «Тиреофор», поставленных из США. Далее в некотором отдалении следовала вторая колонна – еще одна часть ВСУ, усиленная танками и системами «Град». После наведения переправы эти части ВСУ должны были выйти на левый берег Чилки и перерезать пути отхода российской группировке, которая сейчас была вынуждена отступать под напором превосходящих сил противника.

Когда российское командование, получившее свежие разведданные, поняло замысел командования ВСУ и НАТО, время было уже потеряно. Перебросить на левый берег Чилки артиллерийские системы россияне уже не успевали. Когда же ВКС попытались нанести удар с воздуха по украинским позициям в Карасино, пришлось столкнуться еще с одной неприятной неожиданностью. Выяснилось, что со стороны ВСУ две установки, «С-300» и «Бук», оказались заблаговременно переброшены на плацдарм на правом берегу реки и теперь сильно затрудняли действия российской авиации.

Единственным подразделением, которое российское командование смогло направить для противодействия наведению переправы, стала 2-я штурмовая рота батальона «Себеж», выдвинувшаяся в сторону Карасинского плацдарма. Возглавил ее командир «Себежа» Илья Здрогов с позывным «Айвенго», а для молодых бойцов – «Никитич». Преодолев основной отрезок пути до Карасино, российская часть закрепилась в поселке Запесочная. Другие две роты «Себежа» остались прикрывать отход Изюмско-Балаклейской группировки, сдерживая яростный натиск многократно превосходящих сил ВСУ.

В самом же Карасино с нетерпением ждали колонну грузовиков с понтонами и инженерное подразделение, чтобы начать наведение переправы, что говорится, «прямо с колес». Во главе 1-й ударной роты батальона «Ворон» находился сам командир этого батальона Стас Поштарь с позывным «Оклахома». Сейчас Стас сидел перед картой вместе с другими офицерами, имеющими говорящие позывные «Бенито», «Гесс» и «Маннергейм».

Сразу после того, как 2-я штурмовая рота «Себежа» подошла на рубеж огневого поражения, началась яростная минометная дуэль, которая не принесла ощутимых успехов ни одной из сторон и вскоре затихла.

Между тем, время работало против россиян. Грузовики с понтонами, инженерное подразделение и основные силы ВСУ уже совершали марш в сторону Карасино. Когда на плацдарме будут сосредоточены все силы противника, сделать что-либо, чтобы помешать переправе, станет уже невозможно.

- Следующий шаг русских я уже просчитал, - сказал Стас. – Тут и мудрить особо не надо. Катера.

Действительно, если бы россиянам удалось уничтожить буксирные катера, вся украинская операция по подготовке Карасинского плацдарма для наведения переправы, потеряла бы смысл. Во время отражения российской атаки с воздуха все три катера маневрировали на воде, чтобы не быть неподвижными мишенями и этим сократить вероятность их уничтожения. Обошлось.

Сейчас, когда Оклахома заявил, что с наступлением темноты понадобится вытащить их на берег, Бенито, Гесс и Маннергейм вытаращили на него глаза:

- Зачем?!

- Ночью прилетят не к нам, - спокойно ответил Оклахома. – В смысле – сюда, в Карасино. С воздуха будут пытаться бить по нашей идущей сюда колонне, чтобы замедлить ее приход. А нам здесь надо ждать гостей из воды, с минами «УПМ».

- Ты хочешь сказать…

- Именно то. «Себеж» - это морпехи. И там есть несколько боевых пловцов. Об одном я знаю точно.

- Кого ты там можешь знать? – удивился Маннергейм.

- Боевой пловец – сам Айвенго, он же Илья Здрогов. Я его лично не знаю, но мне известно, что он мой одногодка, ему тоже сорок один.

- Ого, ты даешь! Информацию-то где прихватываешь?

- Позвонил в СБУ и узнал. А для чего мы восемь лет наращивали в России агентуру? Инфа о кадровых офицерах, особенно элитных частей – ценная база данных, которую нужно собирать. Кстати, страниц в соцсетях у него нет. Шифруется, что правильно. Его отец, военный отставник, тоже вне соцсетей. А вот у матери даже свой сайт есть. Бывшая дипломатка, сейчас художница. И явно повернутая на голову.

- Почему ты так решил? – поинтересовался Гесс.

- У нас же Крупп – хакер. Любопытства ради взломал он ее почту. У нее на сайте все ее картины, а особняком стоит портрет какой-то азиатки из библейских времен. Рожа на картине такая, что Крупп едва не сблевал, там одного ее шнобеля на пятерых бы хватило. Так вот, насчет почты. Мамаша Ильи Здрогова этой носатой страхолюдине молится и шлет ей письма на несуществующий адрес. А сейчас, на войне, типа, препоручает Айвенго ее небесному покровительству. Как думаете, поможет?

Бенито, Гесс и Маннергейм захохотали.

- Подожди, ты вот сказал, что мы с темнотой катера на берег вытащим, – вдруг вспомнил Маннергейм. – Получается, что Айвенго и те, кто с ним будет с минами «УПМ», как только это увидят, не вылезут и обратно поплывут?

- А вот уж нет, - возразил Стас. – Они попытаются выскочить на берег и насадить мины на катера уже на суше.

- Они что, идиоты? Не понимают, что на берегу мы катера тоже будем охранять?

- Я уверен, что такой вариант русские тоже просчитали, - ответил Оклахома. – Значит, диверсионных групп будет две. Кроме подводной, будет еще наземная, которой поставят задачу огнем отвлечь на себя охрану катеров.

- Я, кажется, о твоем замысле догадался, - хохотнул Бенито.

- Правильно догадался. Сухопутную РДГ, она же «отвлекающая», мы спокойно подпустим поближе, сделав вид, что ее не заметили. Пусть начинают перестрелку, для Айвенго и тем, кто с ним, она станет сигналом, чтобы выскочить на берег. И вот тут мы их встретим. Кстати, сам Айвенго мне нужен живым.

- Для обмена? – поинтересовался Гесс.

Стас покачал головой:

- Я в эти обменные игры играть не собираюсь. Эти наши «возвращенцы» потом на фронт все равно не попадут, они как-то умудряются просачиваться за границу, чтобы там врать об «ужасах русского плена» и собирать на этом донаты, на которые потом живут там в шоколаде. Безопасно и при бабле. И мы должны опаснейшего врага менять на этот сброд?

- То есть, у Айвенго билет в один конец?

- От меня он уже живым не вернется, как любой летчик, сапер, артиллерист, танкист. Их поголовье надо сокращать, иначе войну не выиграем.

На том совещание и закончилось.

В подвале одного из домов держали двух пленных. Первый, боец российской армии, был недавно захвачен ДРГ батальона «Ворон». Второй была девушка из Красного Луча, ранее служившая связисткой в армии ЛНР. Сейчас она приезжала забрать пожилую тетю, чтобы вывезти ее в Россию, но «добрые люди» из числа местных жителей указали на нее украинским военным.

Боец был прикован наручниками к трубе отопления за обе руки, у девушки же одна рука оставалась свободной.

Оклахома спустился в подвал, зашел в комнату, где их держали, некоторое время разглядывал обоих, а потом вдруг засмеялся:

- Уже, наверное, сто раз успели обсудить, какой я изверг и выродок? А зря, между прочим. Я, пожалуй, вас даже отпущу. Не верите?

Прикованные молчали. Тогда Оклахома продолжил:

- Отпущу, но не сразу. Сначала придется послужить науке. Есть у меня один солдат, хотел он в этом году в медицинский институт поступать, а теперь из-за вашего вторжения вместо студенческой скамьи сидит на грязи в окопах. Но когда-нибудь поступит, он ведь пластическим хирургом стать мечтает. Ого, смотрю, Юлечка как сразу напряглась! Вот скажи, Коля, ты «Человека, который смеется» читал?

- Читал.

- Помнишь, кто такие были компричикосы?

- Это которые под заказ детям лица уродовали?

- Вот-вот. И наш будущий хирург на вас обоих потренируется. А потом пойдете на все четыре стороны. Да еще с гарантией верного заработка: будете где-нибудь в Москве на улицах себя показывать во всей красе в качестве жертв вражеского плена, вышибая у прохожих слезу и деньгу. Еще и обеспеченными людьми на этом станете, только спасибо мне скажете. Как вам идея?

Русский презрительно посмотрел на Стаса:

- Оклахома, а ты не пробовал воевать по-честному? Как мужик, а не как обоссанный нацист. Не калеча пленных, не прикрываясь мирными и не набирая заложников. Или уже никак?

- Ха! Ну, ты, Коля, сказанул! А вы по-честному воюете, когда утюжите нас «Калибрами», зная, что нам ответить нечем? Пока нечем… Может, еще предложишь мне Айвенго на поединок вызвать?

- Не вызовешь, потому что он из тебя картофельное пюре сделает.

- Но пока-то у него самого очко играет. Сунуться сюда не решается, да и как ему? С одними переносными минометами? А их у меня в три раза больше, да и людей прилично побольше. С наших позиций на возвышенности мы их покромсаем за один час. Так что, никто вас отсюда не выдернет, придется вам свою внешность принести в жертву науке.

Этот разговор с беспомощными людьми Оклахоме наскучил. Развернувшись и насвистывая песенку, он вышел из подвальной комнаты, не забыв снаружи задвинуть за собой засов.

В Запесочной, где закрепилась 2-я штурмовая рота российского батальона «Себеж», в это же время тоже развернули на столе карту. А перед совещанием неожиданно приехала съемочная группа. Причем – не снимать, а ради совсем другой цели. Из машины выгрузили медикаменты (в основном – средства первой помощи), три мины «УПМ» и три гидрокостюма. Все это командир «Себежа» запросил в срочном порядке у командования, и отвезти этот груз в расположение его части, весьма и весьма отдаленное от российских сил, вызвались военкор и оператор. Рисковали они немало: по пути можно было легко наткнуться на украинские ДРГ, либо обычное подразделение противника, которое вырвалось далеко вперед. Продвижение ВСУ в ходе наступления было довольно быстрым.

Поэтому оба приехавших были вооружены, что смотрелось странно: нечасто встретишь съемочную группу с автоматами за плечами.

- Давай определимся, сколько нам вывести «трехсотых», - сказал военкор.

- Нисколько, - улыбнулся командир «Себежа». – У меня их пока нет. Кстати, мужики, я вас раньше видел в Изюме, но так и не довелось познакомиться. Илья Здрогов.

Он протянул руку каждому из них.

- С позывным «Айвенго», - подхватил военкор. – Проблемный он у тебя, потому что слишком ко многому обязывает.

- Я не сам назвался, - с некоторым смущением ответил командир. – Ребята прицепили. А я отбрыкаться не смог. Все от того, что люблю петь под гитару Высоцкого, «Балладу о борьбе».

- Игнат Громенков, - представился военкор.

- Антон Татищев, - назвал себя оператор.

Если командир «Себежа» и военкор выглядели уже заматеревшими мужиками под сорок или чуть больше лет, то оператор был молодым парнем не старше двадцати трех.

- Одна из ваших фамилий на слуху, - заметил командир.

- Потому что три века назад путешественник Василий Татищев основал Оренбург, - блеснул познаниями военкор. – Прикол в том, что Антоха как раз из Оренбурга.

- Нет, я про твою фамилию. Режиссер Степан Громенков.

- Батя мой.

- Респект твоему бате от всех участников спецоперации. Я читал, как он отвечает своим «коллегам», которые крысятничают в «пятой колонне». Получается, ты в профессии по его пути пошел?

- Почти. Да ведь и ты наверняка из военной семьи?

- У меня родитель – генерал-лейтенант ПВО в отставке.

В этот момент командиру «Себежа» поступил вызов по рации. По мере того, как он слушал сообщение, лицо его становилось все более мрачным. Закончив разговор, он, словно забыв о приезжих, вызвал к себе офицеров с позывными «Сварщик» и «Карбид».

- Противник уже в Купянске, - ознакомил он их с ситуацией. – Если утром в Карасино подойдет их техника с основными силами, они наведут переправу, тогда – все. Перерезанный путь отхода для нашей группировки и ее окружение.

Сварщик взглянул на часы, потом на командира:

- А если наши переправу «откалибруют»?

- А если нет? Мы уже сто раз обсуждали, как много странностей на этой войне творится. Хотя я кричал, настаивал. Результат неясен.

- Тогда?

- Тогда – первоначальный план. Буксирных катеров у них три. Нас тоже трое: я, Бобур и Пейнтбол. Столько же гидрокостюмов и мин «УПМ». Как только стемнеет, мы идем в воду. Леня, ты берешь второй взвод, выдвигаешься на сближение и ведешь отвлекающий огонь. Андрей, ты с первым и третьим пока остаешься на нынешних позициях. Дальше принимаешь решение по ситуации.

- Погоди, - сказал Карбид. – А если они катера на сушу вытащат? Я бы на их месте так и сделал. Был бы нас дрон, мы бы это отследили.

- Был бы хрен у бабушки – она была бы дедушкой. Если вытащат, то придется вылезать из воды и цеплять упээмки на земле. Для этого и нужна отвлекающая стрельба.

Глаза обоих собеседников командира едва не выкатились из орбит.

Мина «УПМ», прикрепленная к объекту диверсии, взрывается не ранее, чем через пятнадцать минут. Если даже трое боевых пловцов сумеют, выскочив из воды, нацепить «упээмки» на катера, украинцы их за такое время успеют обезвредить. Есть лишь один способ привести «УПМ» в действие сразу. Для этого, прикрепив ее к объекту, надо тут же и открепить. Для диверсанта это означает самоподрыв, потому что мина, уничтожающая объект, взрывается у него в руках.

Первым опомнился Сварщик:

- Илюха, ты с катушек съехал, в камикадзе записался?! Хочешь сказать, что начальство твой самоподрыв санкционирует?!

- Оно и украинский контрнаступ не санкционировало. Только там и спрашивать на стали.

- Подожди… А Бобур и Пейнтбол?

- Если катера будут на суше, из воды вылезу я один. Если все три рядом, то одной мины на них хватит. Если их растащат друг от друга, я обнулю хотя бы один. Если останется два, это сильно замедлит наведение переправы и даст нам выигрыш во времени. Ночью и завтра каждый час будет на вес золота. И для нас, и для них.

- Илья, очухайся! – почти крикнул Карбид. – Ведь хреновню ты затеял!

- Угроза окружения нашей группировки, по-твоему, тоже хреновня?

- А насчет котла, - пришел на помощь товарищу Сварщик. – Я уже говорил, что вероятность его мала. Противник сам в такую возможность не очень верит и поэтому не торопится идти на риски. Они тянут с этой переправой и наверняка еще и исходят из того, что у них самих были Иловайск, Дебальцево и Мариуполь, но Украина после этого не развалилась.

- В том-то и суть, - задумчиво проговорил командир Себежа. – Что они и от ста Иловайсков не развалятся. А нам и одного может хватить. И знаешь почему? У них иммунитет к унижениям поставлен хорошо, а у нас он выветрился за последние двадцать лет. Они ведь теперь европейцами себя считают. Если сегодняшнего европейца под страхом смерти заставить есть фекалии, то он схавает с невозмутимым видом, а на следующий день о том забудет. А нынешний русский либо откажется и смерть примет, либо даст слабину и тоже съест, но потом сам себя убьет, потому что никогда не сможет простить себе этой своей слабины. Иначе мы от них устроены, уж не знаю, хорошо это или плохо. Я тебе ответил исчерпывающе?

- Погоди-ка с решением, командир, - вдруг раздался спокойный голос. – Может быть иной вариант, и я могу тебе его озвучить.

К столу, возле которого стояли Илья, Сварщик и Карбид, подошел Игнат, о присутствии которого в комнате они уже успели забыть.

У китайцев есть древнее проклятье врагу: «Чтобы тебе жить в эпоху перемен!» А Игнату Громенкову, как и его поколению, с этим особенно «повезло». Политические катаклизмы попали как раз на его детство.

Когда Советский Союз прекратил свое существование, ему было десять лет. В школе на эту тему почти никто не говорил: учителя – из каких-то своих соображений, а одноклассников эти дела не волновали. Но волновали Игната. В его квартире каждый вечер был включен телевизор, а родители обсуждали происходящее совсем не как равнодушные зрители. Когда пошел следующий 1992-й год, мальчик уже много чего понимал. Однажды по телевизору выступал депутат от «Демократической России» (партии радикальных сторонников Ельцина), этот тип сразу Игнату не понравился. Геннадий Можаев очень вдохновенно говорил о «приватизации», а глаза его при этом масляно поблескивали. Видно было, что он очень хотел от этой «приватизации» в стороне не остаться.

Когда мать зашла в комнату, отец кивнул на телевизор:

- Вон твой бывший арии исполняет.

Она вгляделась в экран:

- Точно оперный театр его недосчитался. А ты разве с ним знаком?

- Пересекались как-то на дискуссии в прямом эфире за полгода до ГКЧП. Они с Артемкой, тоже тебе известным, начали этак вкрадчиво меня в свои ряды вербовать. Понятно, что набирающий известность режиссер добавил бы им несколько фунтов веса. Пришлось вежливо, но четко им объяснить, что мне не нравятся тусовки, раскачивающие лодку в расчете на то, что у самих тогда получится хватать рыбу руками прямо из мутной воды.

Анастасия Романовна поведала мужу о слухах о том, что сейчас депутат Можаев переживает скандальный развод с супругой. Впрочем, скандальным был не сам развод, а дележка имущества. Незадолго до этого Любовь Можаева приобрела на аукционе самую дорогую в стране коллекцию бриллиантов. Также в интервью одному из модных журналов она сообщила, что намерена создать в Москве и Санкт-Петербурге светские салоны для политического и творческого бомондов новой России, а себя рассматривает как современную Жермену де Сталь. Последняя считалась самой утонченной светской львицей во Франции эпохи Наполеона и ранней Реставрации.

- Кстати, это та самая Люба из винно-водочного отдела, из-за драки с которой Алену отчислили из Универа, - вспомнила мать.

Игнат жадно вслушивался в разговоры взрослых и все запоминал.

Прошло еще немного времени, и осенью 1993-го президент Ельцин объявил о роспуске Верховного Совета и отмене действующей Конституции.

К начавшемуся в Москве противостоянию двух ветвей власти отец отнесся безразлично, считая его разборкой внутри одной компании, где в свое время вклад в разрушении СССР внесли обе стороны. Иного мнения придерживался друг отца Сергей, которого все звали Серго. Они проспорили весь вечер, а на следующий день Серго отправился защищать Дом Советов и Конституцию России. Обратно из расстрелянного танками здания парламента он уже не вернулся. Без отца осталась дочь Таисия, которой в будущем суждено было стать женой Игната.

После полной победы Ельцина спустившаяся на Россию ночь девяностых стала окончательно непроглядной. Но почему-то большинство россиян этого не понимали, что приводило в недоумение родителей Игната.

- Этот дурман, которым все отравились в конце восьмидесятых – начале девяностых, не навсегда, но надолго, - грустно констатировал Степан Максимович, называвший состояние общества «хронической интоксикацией».

Обнищание большинства людей, убийство промышленности и обороны, неспособность милиции защитить людей от бандитизма, поражение в Первой Чеченской войне – все это должно было бы отвратить народ от Ельцина. Но летом 1996-го года он все равно был избран на второй президентский срок.

К этому времени Игнат уже многое понимал отлично. А в 1999-ом году ему уже исполнилось восемнадцать. И тут – новая трагедия. Во время одной из американских бомбардировок Югославии погибли самая близкая подруга матери Алена Леонидовна и ее муж-серб. Мать заперлась в ванной и долго оттуда не выходила. Отец же ходил мрачнее тучи, а потом сказал Игнату:

- Ты должен это запомнить. Потому что, если забудешь, с нами когда-нибудь сделают то же самое.

Американцы и остальные натовцы вели себя в Югославии столь нагло и уверенно, потому что с Россией, измочаленной восьмилетним правлением «либералов», лишенной экономического и военного потенциала, растерявшей все остатки международного авторитета, можно было не считаться.

Прошло совсем чуть-чуть времени после этого – и банды Басаева и Хаттаба ворвались из Чечни в Дагестан.

Случайное совпадение по времени?

Но разве в политике бывают случайности?

Тем летом Игнат собирался поступать на факультет журналистики Университа, но свое решение резко изменил и дождался осенней повестки из военкомата. Родители не пытались его переубедить: человек уже взрослый, сам знает, что ему нужно. В армии после учебки он сразу же написал заявление о своем желании участвовать в контртеррористической операции на Кавказе.

Разумеется, его туда отправили. Нельзя сказать, что он прошел все пекло боев, но в ряде серьезных историй его подразделение поучаствовало. Для него все обошлось благополучно, не получил даже царапины.

А уже после армии, поступая на факультет журналистики, он уже точно решил для себя, что станет военным корреспондентом. И такая профессия неизбежно будет возрождена, потому что, к сожалению, эта война еще далеко не последняя.

- Я не знал, что теперь на военных совещаниях присутствует пресса, - недовольно сказал командир «Себежа».

- Ты же меня не выгнал.

- Мы просто про тебя забыли. Мог бы хоть кашлянуть.

- Считай, что сейчас кашлянул.

- Ладно, выкладывай, что хотел сказать, - пробурчал Илья.

Игнат начал неспешно развивать свою мысль:

- Вообще-то, сколько в мире существуют войны, командиры на самоподрыв не ходят. Потому что их место во главе своей части. Теперь о себе. Я не боевой пловец, но уже двадцать лет занимаюсь подводным плаванием. Если бы мы с тобой под водой состязались, еще неизвестно, кто бы кого сделал. И с обращением с «УПМ» проблем не будет. Поэтому мое предложение: я пойду с миной к катерам вместо тебя.

- Нет, - жестко отрезал командир «Себежа». – Я своих решений не меняю. Здесь ты и твой оператор на моей территории, поэтому я отвечаю за вашу безопасность. Делай свою работу, а я буду делать свою. Мне помнится, кто-то обещал «трехсотых» вывозить? Они скоро появятся. Или уже передумал?

- Буду вывозить, - угрюмо кивнул военкор.

Повернувшись, он направился к двери и вышел из комнаты, плотно затворив дверь за собой.

Офицеры переглянулись.

- Видно, что когда-то воевал мужик, - сказал Карбид.

- Я тоже это понял, - кивнул Илья. – Короче, сейчас оговариваем все детали. На случай, если я не вернусь, у вас должен быть сценарий «Б», его сейчас тоже обсудим.

И все трое снова склонились над картой.

В подвальной комнате одного из домов в Карасино двое пленных, прикованных наручниками трубе отопления, напряженно вслушивались в тишину. Но никаких отдаленных звуков они пока не слышали, в подвал никто не спускался, по коридору никто не шел.

- Если они меня изувечат, я покончу с собой, - всхлипнула Юлечка.

- Да хватит уже! – прикрикнул на нее Николай, - Нечего причитать раньше времени.

- Раньше или позже – какая разница?!

- Есть разница. Я думаю, Айвенго уже работает над планом, как выбить их отсюда.

- А ты помнишь, что Стас сказал? У Айвенго и людей меньше, и артиллерии почти нет. А здесь еще основная колонна на подходе, я их разговор слышала, когда меня сюда тащили.

- Да понял я, - мрачно проговорил боец. – Хотя… Говорят, что спасение утопающих – дело рук не только дельфинов. Мне тут в моменте одна задумка пришла.

Юлечка с надеждой воззрилась на него.

Николай окинул ее наряд критическим взглядом.

- Никогда не мог понять этой дурацкой моды на дырявые джинсы, - пробормотал он. – Но сейчас это нам на руку. Я уверен, что Стас еще зайдет над нами поглумиться. Тебе надо будет словно невзначай повернуться так, чтобы сверкнуть голым бедром во всей красе.

- Зачем?

- Чтобы он возбудился и захотел тебя облапать. Когда он сократит дистанцию, я смогу достать его ногой в пах, а когда согнется – то в голову, чтобы вырубить наверняка.

- Ну, вырубишь ты его, а дальше что?

- У тебя же одна рука свободна. Обшаришь его карманы, найдешь ключи от наручников и нас отомкнешь.

Девушка скептически хмыкнула:

- А если ключи не у него?

- Тогда это будет фальстарт.

- Это в любом случае будет фальстарт. Ему стриптиз – что мертвому припарки. Ты видел его зрачки и тремор рук? Он возбуждается только на порошок, который вдыхает с ладони.

Николай вздохнул, признавая правоту собеседницы.

- У меня другой план, - вдруг сказала бывшая связистка ЛНР. – Когда я услышу в коридоре шаги, то сразу начну надсадно кашлять. Когда он или кто другой зайдет, очень натурально изображу, что у меня коронавирус. Тогда ты – контактный. C нами и близко стоять не решатся, а уж лицо резать…

- Года на два твой план опоздал, - прокомментировал боец. – Оклахома не тупой, он не поверит. А если вдруг чудом поверит, то зачем ему здесь двое ковидных? Нас пристрелят и выкинут из здания.

- Пусть уж лучше пристрелят.

- А это от нас и так не убежит.

В помещении снова воцарилось унылое молчание.

- Короче, так, - прервал его Коля. – Пока в голову ничего не приходит. Придется действовать по ситуации. Рано или поздно нас отомкнут. С первой же секунды твоя задача - смотреть не на них, а на меня. Ловить каждое мое движение и ждать моих команд.

- Я попробую.

- Тихо! Кажется, идет кто-то.

Лязгнул открываемый засов, и визитер зашел в комнату, окинув взглядом обоих пленных. Этим «кем-то» вновь оказался Оклахома, который поинтересовался:

- Ну что, Коля, как настроение?

- Подойди поближе – узнаешь.

- Ага! Хочешь мустанга включить и лягаться? У тебя же все мысли на лице написаны. Потому и придется внешность поменять и тебе, и Юлечке. А перед тем, как вас будут от трубы отцеплять для доставки в «операционную», вам небольшой наркоз сделают, из газового баллончика. Чтобы ты под Ван Дамма косить не стал, пластические хирурги буйных пациентов не любят. К тому же, эта операция будет сниматься.

- Чтобы тебе потом под наркотой просматривать? Порноролики уже не интересны?

- Зря ты, Коля, остришь. Это политика. Наш будущий студент-медик в халате и маске будет, но в кадр попадут еще и люди с российскими шевронами и буковкой «зет». А ваши лица в кадре будут за пятном.

- От твоего фейка, Стас, за сто миль дешевкой разит, - усмехнулся Николай. – Нас идентифицируют почти сразу.

- Да хоть сто раз. Европа с Америкой класть хотели на вашу идентификацию. У них одно ухо к нам повернуто, а другое от вас заткнуто. Если мы применим химическое оружие и объявим, что это сделали вы, пройдет наша версия. А когда вы полезете со своими фактами и доказательствами, они оба уха заткнут. Если взорвем тротил в киевском метро, то никто и вякнуть не посмеет, что это не Россия сделала. Поэтому мы можем и на красный ехать, а вам придется и на зеленый стоять. Уже давно это усвоить пора. Когда в Сирии эта история с хлором была, ваши вместе с сирийцами этого малыша отыскали живого и здорового, привезли в ОЗХО и хотели залу предъявить. Так все европейцы, американцы и канадцы просто встали и из зала вышли. Как я тогда хохотал! Потому что они вас до того ненавидят, что мечтают, когда же ни одного из вас на планете не останется. В чем я с ними полностью согласен.

- Так вы их фейками уже перекормили.

- У нас для этого еще поле непаханое. Кстати, у вас в «операционной» еще и сосед будет. Юлечка, ты у нас умненькая, догадайся – кто?

- Не имею представления, - отозвалась Юлечка. – У тебя в голове столько говнища намешано, что лопатой не разгрести.

- Илья Здрогов, он же «Айвенго». Мы ему расставили ловушку, в которую он стопроцентно полезет. И мы его тепленьким в плен возьмем. Наш будущий хирург на нем потренируется, как брюшную полость вскрывать. Но вот в отличие от вас, ему наркоз не положен. Вам всего-то личики покромсают, так это детская песочница по сравнению с тем, что с ним делать будут. А вы, православные кацапы, будете слушать его вопли и благодарить своего православного бога за то, что вы не на его месте.

Как и в прошлый раз, Оклахома так же внезапно потерял интерес к узникам. Выговорившись, он повернулся и вышел, опять задвинув засов снаружи.

По рации командир батальона «Ворон» связался с командиром колонны, находящейся на пути к Карасинскому плацдарму и состоящей из двух остальных рот батальона, передвигающихся на БМП, грузовиков с понтонами, инженерной роты и четырех самоходных гаубиц «Тиреофор» американского производства. Этим САУ отводилась особая роль: артиллерийским огнем выбить из Запесочной 2-ю штурмовую роту батальона «Себеж», нанеся ей максимальные потери. Этим устранялась единственная возможная помеха для наведения переправы.

Придерживаясь назначенной дистанции, за этой колонной следовала вторая – с основными силами ВСУ, которым предстояло, оказавшись на левом берегу Чилки, отрезать путь отхода отступающей российской группировки и замкнуть вокруг нее кольцо окружения.

Чуть раньше Оклахома принял решение, которое счел оптимальным: первый удар по Запесочной должен быть нанесен еще на марше, до прихода колонны в Карасино, как только «Тиреофоры» достигнут расстояния до российских позиций в двадцать километров. Время сейчас на вес золота, конечно, можно протянуть с началом удара, но в следующие пять минут может произойти российская атака с воздуха с неприятными последствиями для самоходных гаубиц.

Окончательно определившись с этим решением, Стас поручил Гессу с наступлением темноты вытащить катера на сушу и разместить в засаде группу захвата, которой отводилась роль пленения Айвенго и тех, кто может быть с ним. О том, что командир «Себежа» сможет как-то отбиваться, и речи идти не могло: он ведь вылезет из воды с миной «УПМ», которая весит четырнадцать килограммов. И мгновенно привести ее в действие тоже не сможет, ведь для этого ему надо ее к чему-то прикрепить и сразу отделить.

На глаза Оклахоме попался боец с позывным «Домино», тот самый, который собирался поступать в мединститут.

- Когда возьмем Айвенго, он твой, как и те двое - сказал Стас. – Маску натяни на рожу по максимуму, потому что весь процесс снимать будут. Скальпель чтобы побольше сверкал на переднем плане. Рот Айвенго надо плотно заткнуть, чтобы крики приглушить, а то поставит на уши всю округу. Мне нужны будут три результата: душераздирающее видео, один труп и двое уродов.

Домино заверил командира, что все будет сделано как надо. И он считал, что имеет основания так утверждать.

Он жил в одном из поселков Киевской области, где большинство домов были частными. За два года до Майдана ему исполнилось тринадцать. Мальчик был в поселке на хорошем счету, проблемных поступков не совершал, был со взрослыми вежлив и почтителен, отлично учился в школе. И очень интересовался естественными науками. Тайны живого организма – вот что будоражило его воображение.

Когда одинокий сосед уехал за границу на заработки, он без колебаний оставил мальчику ключи от своего дома, попросив заходить поливать цветы. В аккуратности соседского сына он не сомневался, равно как и в его честности. Впрочем, брать в доме было и нечего. Самым дорогим предметом была огромная микроволновка.

Она-то и приковала к себе трепетный взор Домино, когда он первый раз зашел в опустевший дом. На следующий день он пришел туда снова, принес тс собой купленного в зоомагазине хомячка, засунул в микроволновку, захлопнул дверцу, послушал, как тревожно суетится зверек и… сжег его.

После этого он несколько раз покупал в зоомагазине хомячков, которые стоили совсем недорого. Самым волнующим был для него первый момент после включения, когда сразу был слышен удар: жертва, для которой замкнутое пространство мгновенно превращалось в ад, еще успевала броситься вперед, ударившись об стенку.

Затем, чтобы не тратиться на хомячков, Домино стал ездить по другим поселкам и выпрашивать у жителей недавно родившихся котят и щенят. Их охотно отдавали интеллигентному мальчику с ясными глазами. Он рассчитывал к тому времени, когда вернется сосед, выветрить стойкий запах горелого мяса на кухне, заодно заглушив его ароматизаторами, микроволновку же он каждый раз тщательно внутри отмывал. Но вскоре интерес к животному миру у него пропал, уступив место тяге к познанию устройства человеческого организма.

В пятнадцать лет он стал участником Майдана. Там ему с напарником определили ответственный участок работы, снабдив самодельным устройством, которое стреляло бритвами. Напарник должен был подбежать к бойцу «Беркута» и выплеснуть из баллончика краску на прозрачную перегородку пластикового шлема, закрывающую лицо, чтобы заставить «ослепшего» противника ее поднять. Тут же подбегал Домино и выстреливал «беркутовцу» бритвой в незащищенное лицо.

Получалось успешно, а восторг Домино не знал границ, переходя в экстаз. Именно тогда ему пришла в голову мысль когда-нибудь стать пластическим хирургом. Но подготовку к поступлению в медицинский институт он отложил: помешала политика. Когда утвердилась новая власть и началось противостояние в Донбассе, Домино вступил в организацию «Рейд патриотов», ставившей своей целью выявление и пресечение пророссийских настроений.

Один университетский профессор имел неосторожность публично сравнить кричалку «Слава Украине, героям слава!» с исторжением жидкой рвоты, а тех, кто ее выкрикивал, назвал «зомбоживотными». Этого оказалось достаточно для того, чтобы привлечь к нему внимание организации. Ее активисты нагрянули к нему прямо на кафедру. Увидев их эмблемы, он сразу все понял. Но первым отличился Домино, совершивший поступок, которого от него никто не ждал, да и сам он от себя его не ждал. Пятнадцатилетний юнец, подбежав, дал пожилому профессору пощечину.

Остолбенели даже другие погромщики, но быстро пришли в себя и принялись унижать профессора уже словесно. Один из ассистентов кафедры успел позвонить в полицию. Стражи порядка приехали достаточно быстро, но увезли почему-то профессора. А видео с пощечиной, на котором лицо Домино было затушевано, обошло украинский сегмент ютуба, собрав множество лайков и одобрительных комментариев.

Здесь, в батальоне «Ворон», Оклахома, быстро оценивший молодого бойца, обнадежил его:

- Когда разобьем Россию, не сомневайся, что в мединститут тебя примут. Пусть только попробуют не принять!

Каким-то образом распознав в Домино родственную душу, Оклахома однажды привел его в помещение, которое на тот момент занимал, и выложил перед ним несколько предметов, о предназначении которых Домино вряд ли смог бы догадаться сам.

- Это амулеты вуду, - объяснил ему командир батальона. - Все они становятся оберегами для своего владельца: и куклы, и мешочки "гри-гри". Разумеется, чтобы приобщиться к их силе, надо пройти обряд посвящения. Ты готов?

Заинтересованный Домино дал согласие. Заодно Стас провел с ним разъяснительную беседу о необходимости искоренения на Украине православной веры, против чего неофит нисколько не возражал.

Сегодняшнее обещание командира отдать ему для наработки практики сразу троих пленных не просто обрадовало Домино. От счастья он словно воспарил до небес. До этого он мог лишь завидовать белой завистью женщине-врачу из батальона "Азов" с позывным "Майна", которая всегда располагала обширным полем деятельности. Еще во время "революции гидности", когда майдановцами был захвачен секретарь львовского обкома компартии, она тренировала на нем свои навыки: вырвала ему клещами ногти. А в этом году Майна что-то подобное вытворяла с пленными донецкими бойцами в подземелье под Мариуполем, когда эта территория еще была под контролем ВСУ, по слухам – вводила им внутривенно бензин. Из Мариуполя она сумела выбраться в штатской одежде, насильно захватив с собой двух детей и выдавая их за своих. До этого их настоящих родителей она застрелила собственноручно. Майна была задержана россиянами, но затем освобождена в результате обмена пленными. Прошло немного времени, и госсекретарь США Энтони Блинкен лично вручил ей американскую награду "За отвагу".

На российской стороне тоже шла подготовка к событиям этой ночи. Как только подступила темнота, 2-й взвод 2-й штурмовой роты батальона «Себеж», который должен был открыть отвлекающий огонь, начал выдвигаться в сторону вражеских позиций. В это же время Илья Здрогов, Бобур и Пейнтбол вышли на берег Чилки. Разговаривали они вполголоса.

- Проверить экипировку, - тихо отдал приказ командир «Себежа». Тут же он принялся перечислять: дыхательный аппарат, маска, жилет-эквилибратор, компас, подводные часы и глубиномер, водолазный нож, подводный фонарь.

На все перечисленное Бобур и Пейнтбол отвечали: «На месте!» После завершения проверки Айвенго около минуты стоял, вглядываясь в черноту реки, а затем, негромко сказав: «Пора, мужики», принялся надевать гидрокостюм, а двое других боевых пловцов последовали его примеру.

Хотя в Москве тоже на пороге была ночь, мать Ильи, немолодая женщина, каким-то чудом сумевшая сохранить молодой блеск в глазах, с серебристо-пепельным цветом прически, маскирующим естественную седину, вдруг ощутила легкий укол в сердце, который так же мгновенно улетучился. Но осталось состояние смутной неопределенной тревоги, которая постепенно нарастала, а потом вдруг стала предельно отчетливой.

До такой степени это у нее раньше не проявлялось, хотя ее сын был на войне уже не первый месяц. Но именно в эти минуты то, что с ней происходило, можно было назвать острым приступом страха.

- Так, не раскисать! – приказала она себе. – Какие у меня основания паниковать именно сейчас?

Тут же она подумала:

«Вот у Толи Елистратова оба внука воюют, но он молодец, держится как-то. А ведь старше меня на шестнадцать лет, восемьдесят пять ему уже. Надо хоть позвонить ему, словами поддержать. Мы ведь оба - осколки т е х событий, поэтому дороги друг другу как память. Никого больше не осталось, кто знал тайну той рукописи. Андропов умер в феврале восемьдесят четвертого, пробыв генсеком чуть больше года».

Но тут мать Ильи почувствовала, что поддержать кого-то она сейчас не в состоянии. Более того, она сама нуждалась в поддержке. Но от кого она могла ее получить? Как назло, муж сейчас в Улан-Удэ, а по телефону всего не скажешь, это разговор глаза в глаза.

«Илья в опасности! Не такой, которая на войне присутствует всегда и для всех. Эта опасность персонифицированная, четко очерченная, предназначенная кем-то лично для него», - вдруг сложилась в голове четкая мысль. И она почему-то з н а л а, что ошибиться не может. На Илью надвигалось что-то страшное, черное, обволакивающее.

Женщина едва сдержала желание начать метаться по квартире. Она понимала, что от этого ей станет только хуже. Да и многолетняя дипломатическая закалка позволяла держать себя в руках – внешне.

Запиликал смартфон, и на экране высветилась надпись «Ира». Можно было не сомневаться, что жена Ильи тоже что-то почувствовала, как и его мать. Но обсуждать это с ней сейчас нельзя. Просто нельзя, и все.

Поднеся телефон к уху и нажав на ответ, женщина резко сказала:

- Ира, извини, я сейчас не могу говорить. Я тебе перезвоню. Пока!

И положила смартфон на стол.

Как бороться с нарастающей паникой, она не знала. Да и могло ли у нее присутствовать какое-то спокойствие раньше? Уход Ильи на войну обрушил все плавное течение предыдущих лет жизни Андромеды – такое шутливое прозвище дали ей в мире художников и ценителей их работ.

После перевода из КГБ в МИД СССР в 1979-ом году она сразу была назначена на достаточно ответственную должность – благодаря личной рекомендации председателя КГБ Юрия Андропова, данной в разговоре с министром иностранных дел Андреем Громыко. Ей предстояло координировать оказание консульской помощи гражданам СССР, попавшим в нештатную ситуацию за рубежом. Правда, такие ситуации случались не столь уж часто. В частности, ей удалось добиться возвращения девушки, которую могли безосновательно обвинить в убийстве мужа-американца: он издевался над ней и насильно подсадил на тяжелый наркотик. Ее путь домой Андромеда отследила до конца и облегченно вздохнула лишь тогда, когда ее подопечную поместили в закрытую наркологическую клинику, где врачам предстояло избавить девушку от смертельной зависимости.

После распада Союза и массового оттока части россиян за рубеж, количество «плохих» историй возросло в сотни и тысячи раз. И с этим Андромеде, оставшейся на той же должности уже в российском МИДе, надо было разбираться. Но работать стало гораздо труднее. Раньше за ее спиной стояли мощь и авторитет великой державы, а теперь об ельцинскую Россию, усилиями новой власти опущенную в разряд третьестепенных стран, только ленивый ноги не вытирал. Могучее здание советской дипломатии, созданное за много лет усилиями Андрея Громыко, почти одномоментно было обрушено назначенным Ельциным тогдашним министром иностранных дел России, выходцем из «либеральной» среды. В будущем этому человеку предстояло перебраться в США и влиться в среду наиболее оголтелых русофобов-эмигрантов.

Андромеда не спасовала перед трудностями и порой добивалась почти невозможного, спасая незадачливых соотечественников, хотя для этого ей часто приходилось долго биться лбом об стену. Но когда осенью 1993-го в России произошел государственный переворот, президент отменил действующую Конституцию, распустил парламент и расстрелял из танков его защитников, ее терпение лопнуло, и она вознамерилась уйти из МИДа. Слишком тяжело было смириться с произошедшим. Андромеда вспоминала, как когда-то в арестантской комнате здания на Лубянке она прислушивалась к шагам в коридоре, ожидая, что придет конвой, который увезет ее в СИЗО в Лефортово. Но сейчас все происходило иначе: она была на свободе, в тепле, сытости и комфорте, а вот ее друзья и единомышленники были брошены в камеры в Лефортово. И это тогда показалось ей невыносимым.

Муж принялся отговаривать ее от такого шага.

- Сделать вид, что все хорошо – значит быть соучастницей того, что они творят! – бушевала она.

На это муж заметил:

- А мне каково? Ты думаешь, мне не хочется сорвать с себя погоны после того, как армия так опозорилась, стреляя в собственный народ? И таких, как я, много.

- Так и сорвал бы! И ты, и те, кто думает так же.

На это он усмехнулся:

- Конечно, это большой соблазн: взять и оставить эту власть без армии. Только ради чего? Чтобы нам наклали еще и дудаевцы? А там и другие подтянутся: грузины, поляки, прибалты, украинцы, японцы… И все – с могучим американским дядюшкой за спиной. От России начнут откусывать все, что возможно, пока от нее ничего не останется.

Правоту мужа было невозможно не признать. А он еще добавил:

- Между прочим, Илье сейчас двенадцать, как раз личность формируется. Это нормально, если у него перед глазами будет пример таких вот ущербных родителей – пары озлобленных неудачников?

- А что нам тогда делать? – растерянно спросила Андромеда.

- Сжаться, затаиться и ждать. Стоит тебе оставить свою должность, как ваш феминизированный босс с вкрадчивым голосом тут же найдет тебе замену с их морального дна. В твоем кабинете сядет какая-нибудь сволочь, которая пальцем не пошевелит, чтобы помочь нашим, которые за границей, оставшись без паспортов, оказались в рабстве или в публичном доме.

- Я с тобой согласна, - проговорила она. – Но вот ждать-то – чего?

- Мы же с тобой еще молодые совсем. Сорок лет – это не возраст, нам еще много событий предстоит увидеть. А потому не надо сейчас пороть горячку. Увидишь, мы их еще пересидим.

Железная логика мужа и его бодрый настрой слегка ее успокоили. И он оказался прав. На рубеже двух веков власть в России поменялась, страна начала подниматься из руин, да и любое дело продвигалось живее. Военная карьера мужа пошла в гору, а ей стало гораздо легче решать задачу помощи попавшим за границу в беду соотечественникам. Но после достижения пенсионного возраста она задерживаться в МИДе не стала, считая своим долгом дать дорогу кому-то молодому, энергичному, продвинутому и более соответствующему стремительно меняющейся реальности.

Когда вдруг образовалось огромное количество свободного времени, она уже заранее знала, чем его заполнить, и в полной мере отдалась своему увлечению живописью. Прошло тринадцать лет – и выставки ее работ стали магнитом для москвичей и гостей столицы. Ее картины были связаны с сюжетами книг советского писателя-фантаста Ивана Ефремова. В первую очередь, они представляли собой иллюстрации к его роману номер один – «Туманность Андромеды». На фоне невероятных сооружений стояли красивые и во всем совершенные люди, мужчины и женщины в разной одежде, с разными цветами кожи, воплощавшие собой космический уровень земной цивилизации, того общества будущего, каким видел его Иван Ефремов. Не удивительно, что в кругах художников и ценителей их творчества ее наградили шутливым прозвищем «Андромеда», которое приклеилось ней намертво.

В один из дней экспозицию посетил известный режиссер Степан Максимович Громенков, с которым она ранее не встречалась. В знак особого уважения к посетителю, Андромеда вызвалась лично выступить для него в качестве экскурсовода.

Вдвоем они переходили от картины к картине, и о каждой из них художница сообщала что-то особенное.

- Странно видеть здесь столько посетителей, - сказал режиссер. – Несколько дней назад началась спецоперация, но люди продолжают проявлять интерес к далекой от политики живописи.

- Отнюдь не далекой, - возразила Андромеда. – Война идет за будущее на много веков вперед. Наши ребята сражаются и готовы погибать за то, чтобы мир когда-нибудь стал таким, как у Ефремова, а все, кто им противостоит, бьются за иное будущее - в духе Оруэлла или фильма «Бегущий человек».

Наконец они дошли до портрета, который находился в явном диссонансе с остальной экспозицией и назывался «Девушка из Древнего мира». И была эта девушка весьма некрасивой.

- Вы так представляете себе Таис Афинскую? – с удивлением спросил режиссер.

Его логика была понятна. Если представленные работы заточены под сюжеты Ефремова, то кем еще может быть эта молодая женщина, как не героиней второго по известности романа писателя-фантаста?

- Это не Таис Афинская, - сразу внесла ясность Андромеда. – Это персонаж как раз с противоположной стороны, да и время более позднее.

Громенков понимающе кивнул. Ясно, что противоположная сторона – это Персия.

- А какое время? – все же поинтересовался он.

- Парфянское царство эпохи династии Аршакидов. Эта девушка жила в середине первого века до нашей эры и погибла в год неудачной римской экспедиции Красса.

Режиссер изменился в лице. Оно у него словно побелело в тон его седым волосам, губы сжались, глаза сощурились, а их пристальный немигающий взгляд, казалось, пронизывал Андромеду насквозь.

- Что с вами, Степан Максимович? Вам плохо? – с удивлением спросила художница.

- Нет, мне не плохо, - медленно произнес Громенков изменившимся голосом. – Просто я старею. Ведь должен был бы понять, кто вы. То же имя, тот же цвет прически, лишь фамилия другая – по мужу. Хотя, что с меня взять… С семьдесят девятого ведь уже сорок три года прошло.

- С семьдесят девятого? – с недоумением переспросила Андромеда.

И тут же все поняла.

- Вы ее знали? – тихо спросила она.

- Я ее знал. Мне кажется, нам лучше продолжить этот разговор не здесь и не сейчас. Допустим, сегодня вечером в каком-нибудь кафе.

- Принимается, - кивнула художница.

- С нами будет еще моя жена.

- Не знала, что для людей нашего возраста еще актуальна супружеская бдительность, - слегка улыбнулась Андромеда.

- Дело в том, что моя жена тоже ее знала и тоже навсегда запомнила. Если этот разговор произойдет без нее, она мне этого не простит.

Вечером назначенная встреча состоялась. Вместе с Громенковым пришла его супруга, миловидная шатенка на несколько лет младше мужа, который был ровесником художницы.

- Лучше всего вам будет называть меня просто Степаном, а мою жену Настей, - предложил режиссер.

- Хорошо, а я тогда буду просто Андромеда. Раз уж мне теперь от этой кликухи никогда не избавиться.

Они заняли один из столиков и сделали заказ. От пристальных взглядов Громенкова и его жены Андромеде даже стало не по себе, и она с иронией заметила:

- Зря пытаетесь сравнивать, счет баллов заведомо не в мою пользу. Я всего лишь ее бледная тень.

- Вы не правы, - возразила Настя – Человек может укрыться в тени, может ее отбрасывать или не отбрасывать, но он не может сам быть чьей-то тенью.

- Странно, что я вообще ее отбрасываю, - проговорила Андромеда. – До сей поры не получается смириться с мыслью, что ты – искусственное существо в чужом теле с ложными воспоминаниями, навязанными кем-то извне. У вас-то все было по-настоящему: детство, мама, папа.

- Кстати, насчет «извне», - вдруг сказал Степан. – Вы в курсе, кто это был?

- Высшая по сравнению с нашей цивилизация, условно называемая «атлантами» и существующая параллельно с нами. Больше ничего о ней она не знала, а все, что знала, написала в оставленной для меня огромной рукописи. Потом эту рукопись уничтожил Андропов. Но никого из вас она по именам не назвала. Просто упомянула о каких-то абстрактных людях, которые ей помогали.

- Она все сделала правильно, - улыбнулся Степан. – Любое упоминание имен и фамилий могло принести неприятности их обладателям. Вы же сами сказали, что рукопись попала к Андропову. А нам она оставила вот эти два письма.

Он протянул собеседнице два листка бумаги. Прочитав, Андромеда спросила:

- А Алена, Станко, Серго? Они живы.

- Нет, они все погибли.

- Скажите, а какой она была? – задала Андромеда свой главный вопрос.

Степан пожал плечами:

- Обыкновенной. Не бастионом из камня и стали. Романтичная, мечтательная и сентиментальная девушка. Просто все кому не лень вовлекали ее в жестокие игры на выживание, где каждый день нужно было спасать себя, а иногда – других.

- Да, это трагическая и несправедливая судьба, - согласилась художница. – А то, что еще и душа оказалась стерта…

- А вот ни фига! – мотнул головой Степан. – Это она была уверена, что так будет. Но человеческая душа – бессмертна. И ее душа – тоже. Никакие «атланты» ничего «стереть» не могут. Они не боги, да и сам Бог ее не сотрет. Мы с Настей – православные. Двадцать лет назад мы крестились, будучи уже в весьма зрелом возрасте, то есть, это был не хайп, не дань моде, а серьезное решение зрелых людей с давно сложившейся личностью. Будьте уверены, что сейчас ее бессмертная душа там же, где и у остальных ушедших.

- Но как же тогда атланты, реинкарнация, успешные эксперименты Шаркевича? – спросила Андромеда – Все это никак не стыкуется с православными канонами. Христианская религия не приемлет реинкарнацию.

Степан, казалось, был готов к этому вопросу:

- Не надо пытаться найти какие-то объяснения или противоречия. Чем больше вы будете это делать, тем больше запутаетесь. Единственное объяснение называется – «Промысел Божий». Важно не то, какие события происходили, важен их результат. А результат таков, что мы с вами сидим и беседуем в мирном кафе, как и люди за другими столиками, а не превратились в ядерный пепел.

- Вы меня убедили, - вздохнула Андромеда. – Промысел Божий объясняет все, хотя некоторые его результаты осознавать печально. В адресованном мне посмертном послании она написала: «В чем твое предназначение – решать тебе». Но ничего решать мне не пришлось. Из органов меня выгнали, великим дипломатом я не стала, великим художником – тоже, ведь интерес к моей экспозиции уже пошел на убыль.

- Андромеда, вы не правы, - вступила в разговор Настя. – Сначала обозвали себя искусственным существом… Но детей-то вы рожали по-настоящему?

- Уж точно не виртуально, - рассмеялась художница.

- И наверняка воспитали их тоже по-настоящему.

- Да, с этим все в порядке.

- Вот вы сами и ответили на свой вопрос о предназначении.

С момента той встречи прошло уже полгода.

Сейчас, когда Андромеда вдруг отчего-то поняла, что жизнь Ильи повисла на волоске, она вспомнила этот разговор во всех подробностях. В особенности – ту его часть, где речь шла о том, что душа девушки из Древнего мира так же бессмертна, как и у всех остальных людей.

Женщина встала и прошла в спальню. Над ее кроватью висело три портрета: Андропова, Громыко и той самой жительницы позапрошлого тысячелетия. Этот рисунок был оставлен самой умершей как приложение к ее посмертной рукописи. Андромеда поместила его в рамку и повесила здесь, а то, что видели посетители выставки, было лишь копией.

Только сейчас художница обратила внимание на то, что за окном стало уже темно. Пришел вечер, а на подходе была ночь. «Время, когда силы зла властвуют безраздельно», - вспомнила она цитату из романа Конан-Дойля, и все ее тело пробрал мороз. Но тут же она сумела собраться и, глядя на девушку на портрете, негромко заговорила:

- Думается, в том, что касается нас с тобой, настал момент истины. Тебя давно нет на этом свете, но где-то обретается твоя бессмертная душа. Знать бы где, впрочем, скоро узнаю по себе, годы-то отстукивают. Но я ушла куда-то не туда. Илья в беде, сейчас я могу сказать это точно. Когда он ушел на эту войну, я просила тебя его хранить. Сейчас я прошу тебя его спасти.

Андромеда замолчала, пристально глядя в лицо девушки на портрете, словно рассчитывала увидеть какой-то знак, что ее услышали. Но все оставалось по-прежнему, никакие неожиданные звуки не врывались в установившуюся в квартире тишину, портрет так же неподвижно висел на стене, а девушка из Древнего мира по-прежнему неподвижно смотрела куда-то вперед своими огромными и просто бездонными глазами.

Андромеда заговорила снова:

- Сорок три года назад, после того, как Никита вытащил меня из воды, я пришла в себя и сразу его узнала. Не только по твоему описанию, но и сердце подсказало. Было ли все дальнейшее предательством по отношению к тебе? Ведь я забрала не свое счастье, а чужое, не доставшееся тебе. По справедливости, это ты, а не я, должна была бы стать женой Никиты и матерью Ильи. У Никиты, как и у всех остальных, смена реальности вырезала кусок памяти, и он так никогда и не узнал, что девушки его мечты давно уже нет в живых, а ему достался всего лишь утешительный приз в моем лице. Когда через два дня, девятого мая, мы с ним шли на салют в сторону севастопольской набережной, во взглядах всех встречных читалось: «Какая красивая пара!». Все по Градскому: нас тогда без усмешки встречали все цветы на дорогах земли… Но так на всю жизнь и осталась между нами недосказанность. С моей стороны. Конечно, я была обязана сказать ему всю правду, а не поплыть по течению. Дать ему право выбора дальнейших действий. Но я ничего ему не рассказала, успокоив свою совесть железной отмазкой: «Он же все равно не поверит». Так он и остался на всю жизнь в блаженном неведении. Но ты существуешь, хоть и в ином мире, том, где все умершие. Способна ли одна женщина простить другой такое? Вопрос болтается в воздухе.

Опять нависла тишина, а жительница Древнего мира смотрела с портрета таким же неподвижным и безразличным взглядом.

Андромеда снова вернулась мыслями к Илье, и вновь нахлынувшая на нее волна ужаса оказалась сильнее всех предыдущих. Не в силах совладать с собой, она упала перед портретом на колени и зарыдала:

- Спаси его! Я тебя умоляю! Пожалуйста, спаси!

Снова тишина, которую прервал лишь рев пронесшегося по проспекту мотоцикла.

«А чего ради я перед ней так унижаюсь? Что это изменит?»

Поднявшись с колен, она уже более спокойно продолжила:

- Разве так важно, простила ты меня или нет? Я всего лишь прошу тебя спасти Илью. Он – сын человека, которого ты любила. И если ты спокойно допустишь его гибель, значит, я за свою жизнь чего-то недосмотрела и недопоняла.

Ничего сказать дальше она не успела. Нахлынувшее страшное видение встало у нее перед глазами, загородив собой весь остальной мир. В каком-то мрачном подвале Илья лежал на столе, прикрученный к нему ремнями, а какой-то человек в белом халате и маске грубо, по-мясницки, кромсал скальпелем его обнаженный окровавленный живот. И слышны были приглушенные стоны Ильи. Приглушенные от того, что его рот был чем-то заткнут.

Увиденного оказалось достаточно, чтобы несчастная женщина рухнула на пол, погрузившись в спасительное беспамятство.

Колонна ВСУ, выдвигавшаяся с запада к Карасинскому плацдарму, была усилена еще и тремя танками. Но ее главную боевую мощь составляли все же самоходные гаубицы «Тиреофор», способные точно поражать цель уже на расстоянии в двадцать километров.

Командиром батареи этих САУ был кадровый офицер вооруженных сил Литвы Альгирдас Войтела, недавно прошедший у американских инструкторов курс дополнительного переобучения. Имя ему отец, историк Густав, дал в честь Ольгерда, правителя Великого княжества Литовского, который не раз ходил с войском на Москву. Хоть и не смог он ее взять, но нанес Московской земле глубокие кровавые раны. Сын Ольгерда Ягайло, союзник Мамая и победитель крестоносцев при Грюнвальде, обвенчавшись с польской Ядвигой, дал начало Унии: поглощению и окатоличиванию Литвы Польшей. Литовская знать от этого ничего не потеряла: по землям и богатству Сапеги и Радзивиллы могли соперничать с польскими Вишневецкими. Крепостными крестьянами литовских магнатов были православные белорусы.

После 1991-го года на этом основании те, кто желал предельно отдалить Белоруссию от России, стали активно внедрять в ней «литвинство». Дескать, белорусы – это потомки «литвинов», поэтому не имеют общих корней с русскими. Историк Густав Войтела ездил читать лекции на эту тему в белорусских вузах, получая за это оплату грантами из США (от «Фонда Сороса») и стран ЕС.

Можно догадаться, какими настроениями проникся Альгирдас с детства. Историю в литовских школах преподавали очень избирательно. Вводу советских войск в Литву в 1940-ом году в учебниках было посвящено много страниц. А вот факт, что в 1941-ом после ухода Красной Армии вермахт даже не успел начать охоту на евреев (их всех по примеру Львова вырезало литовское население), был запрещен к упоминанию в прибалтийской республике. «Российская пропаганда» - и все. Обвинят в чем-то подобном – и получай тюремный срок. То же самое происходило в Латвии и Эстонии.

Окружение и разгром украинских сил под Иловайском и Дебальцево Альгирдас воспринял очень болезненно, хотя находился за много сотен километров от Донбасса. Сразу после начала российской спецоперации, зная, что кадровые военные стран НАТО начали перебрасываться на Украину, он добился, чтобы отправили и его. Ведь он считал своим долгом лично принять участие в реванше. Реванш – это запланированное окружение изюмско-балаклейской группировки РФ и ее последующая ликвидация. Перед отъездом Альгирдаса на фронт, Густав сказал ему:

- Когда Россия потерпит поражение и развалится, придет время ее делить, как и Белоруссию. Думаю, немцы заберут свой Кенигсберг, поляки – Львов, Смоленск, Брест и Гродно, но на остальную часть Белоруссии исторически имеем право претендовать мы, ведь эти земли заселены потомками наших крепостных.

Сейчас Альгирдас вышел на связь с Оклахомой, сообщив о местонахождении колонны. Самым главным моментом сейчас было расстояние даже не до Карасино, а до Запесочной. Сейчас оно составило двадцать километров.

Получив это сообщение, Стас вывел на экран ноутбука координаты русских целей, полученные с разведывательных дронов и подтвержденные сведениями американской спутниковой разведки. Оставалось сделать последний шаг – продиктовать эти данные Альгирдасу. После этого за десять минут залпового огня САУ «Тиреофор» сотрут с лица земли все цели в расположении русских, заставив остатки 2-й штурмовой роты «Себежа» отползти на север, напрочь забыв о попытках помешать наведению переправы с Карасинского плацдарма.

Оклахома еще подумал, что со стороны русских пока не слышно выстрелов, хотя их группа численностью до взвода выдвинулась к украинским позициям. Это означало, что отвлекающий огонь противника еще впереди, и вскоре после того, как он начнется, из воды выскочит Айвенго с миной «УПМ» - прямо в руки группы захвата. Но это уже вторая задача, а сейчас его сообщения о координатах целей в Запесочной ждет Альгирдас.

Прежде чем Оклахома начал диктовать, он в какой-то момент отвлекся на свое состояние – внезапно нахлынувшее ощущение безмерной усталости. Настолько сильной, что ему захотелось прямо на месте лечь, вытянуться и начать с наслаждением проваливаться в сон.

- Не понял, - вслух произнес Стас.

Предпосылок для такого состояния у него не должно было быть, как не должно было быть и ломки. Дозу своего порошка он вдохнул совсем недавно, испытав подъем и легкость мысли, которые должны были бы оставаться и сейчас. Но все почему-то было наоборот.

Тут Оклахома вспомнил, что Альгирдас сейчас ждет его команды, а время сейчас на вес золота. Он принялся диктовать координаты целей, но из-за того, что к его состоянию добавилась еще и оглушенность, он не слышал своего голоса.

«Да что это со мной, черт возьми?!»

Словно в каком-то полусне Стас продиктовал цифры, по-прежнему не слыша своего голоса, и только после этого испытал облегчение. Сейчас «Тиреофоры» вступят в игру, снаряды понесутся в сторону Запесочной, сея в расположении русских разрушение и смерть, а он ляжет, вытянется и на какое-то время обо всем забудет.

«А не ошибся ли я разок-другой, когда в полуотрубоне сообщал ему координаты? - вдруг мелькнула отстраненная мысль. – И часть снарядов улетит «в молоко»? Тогда плохо, себестоимость каждого снаряда исчисляется не в гривнах, а в долларах».

Додумать до конца он не успел.

Последним, что в своей жизни увидел Стас Поштарь с позывным «Оклахома», стала закрывшая все перед глазами оранжевая завеса, а вот грохот до сознания дойти уже не мог, потому что фрагменты его тела уже разлетались, уносимые взрывной волной.

Бенито, который в это время подходил к наполненному минами кузову грузовика, тоже успел увидеть лишь обжигающее глаза и тело оранжевое море, которое захлестнуло его, унося куда-то в черную пустоту.

Группа захвата, залегшая недалеко от берега в ожидании появления российских боевых пловцов, увидела совсем иное. Два взрыва разметали буксирные катера на осколки, часть которых упала в воду в том же месте, где намечалось наведение переправы. Неподалеку взметнулось еще два фонтана огня и дыма – там, где только что находились установки «С-300» и «Бук».

Остолбеневший Сварщик, наблюдавший за происходящим в расположении противника, с трудом смог выговорить:

- Ё-моё… Это что ж такое?! Фашне от своих прилетело!

По рации он быстро доложил Карбиду обстановку. Последний, мгновенно оценив, насколько в моменте поменялась ситуация, отдал приказ о штурме украинских позиций силами всего личного состава роты. Заработали российские минометы. Поливая автоматным огнем все, что представляло собой явные или вероятные цели, бойцы «Себежа» начали короткими перебежками приближаться к позициям противника, ошеломленного и деморализованного ударом собственной артиллерии.

Все же Маннергейм попытался организовать оборону. Но ему было ясно, что удержать Карасинский плацдарм не удастся.

«Оклахома вызвал огонь на себя, - успел подумать Маннергейм. – Получается, что отмороженный наркот работал на русских, а мы и раскусить его не смогли. Хотя – кто бы смог? И это тогда, когда победа была уже возле кончиков пальцев, только дотянись. А теперь и отходить-то некуда, нас прижимают к реке. Придется грызться до последнего».

А вот Домино рассудил иначе. Вникать в причины разгрома 1-ой штурмовой роты батальона «Ворон» и грызться до последнего он не собирался, у него мгновенно созрел иной план действий. Стрелковый бой ночью – история особая. Когда ни у одной из сторон нет приборов ночного видения, определять цель приходится по вспышкам выстрелов со стороны противника, которого разглядеть не можешь. Но для Домино, спокойно решившего отчалить из столь неприятного места, каковым стал Карасинский плацдарм, это была идеальная ситуация.

Определив направление, он, пригнувшись, пробежал зигзагами метров сто, когда вдруг почувствовал, что ему в спину уперся ствол автомата, и услышал знакомый голос:

- Далеко собрался?

Домино начал осторожно оборачиваться.

- Бегом на позицию, педрила гнойный! – бешено выкрикнул Гесс. – Убью, с-сука!

Изобразив полную покорность, Домино сделал несколько шагов в ту сторону, откуда он только что пытался скрыться, и вдруг, резко обернувшись, наискось прошил Гесса автоматной очередью.

- Педрила гнойный – это ты, - пробормотал он, мельком взглянув, как на земле пару раз дернулся в агонии Гесс. – А я всего лишь не против пожить на свете подольше.

Но драгоценное время он потерял. Теперь вспышки выстрелов можно было видеть со всех сторон: русские брали Карасино в охват. Все же Домино определил направление, где вероятность выскочить была все же больше, и бросился в ту сторону. Но пробежать он успел метров двести: случайная пуля, попавшая в сонную артерию, оборвала его жизнь мгновенно.

Когда в Карасино начали рваться первые снаряды, Илья Здрогов еще не успел зайти в воду. К своим он присоединился тогда, когда стрелковый бой был уже в самом разгаре. Приняв у Карбида командование ротой, он заслушал сообщение разведки о приближении колонны противника, сейчас находившейся уже в пятнадцати километров от Карасино. Но факт уничтожения украинских установок «С-300» и «Бук» сейчас обеспечивал россиянам простор для работы с воздуха. Связавшись с командованием бригады, в которую входил батальон «Себеж», Илья потребовал поддержки с воздуха.

Все, что наши могли предоставить в сегодняшней сложной обстановке – это два вертолета "Ми-28». Но и они представляли для находящегося на марше противника реальную угрозу. Вертолеты пересекли пространство над Чилкой и Карасино, за какие-то минуты домчались до колонны и нанесли серию ракетных ударов, поразив один танк и два грузовика с понтонами и уничтожив три самоходные гаубицы «Тиреофор» из четырех, а также штабную машину. Отстрелявшись, они повернули на восток. Движение колонны было приостановлено.

К рассвету стрелковый бой в Карасино, по сути, превратившийся в зачистку, завершился. Около десятка оставшихся в живых бойцов ВСУ предпочли сдаться, еще где-то столько же сумели уйти. К этому же времени вернулась российская ДРГ, сумевшая захватить одного пленного из числа приближавшихся к Карасино основных сил противника. Он сообщил о потерях колонны в результате авиаудара и гибели несколько офицеров, включая ее командира. С его слов, командование колонной принял офицер литовской армии Альгирдас Войтела. Для попытки атаковать российские позиции изрядно потрепанная группа ВСУ должна была еще оправиться от ночного удара.

- Вот так, маски окончательно сброшены: офицеры армий НАТО в открытую командуют частями ВСУ, - прокомментировал Илья услышанное.

Связавшись с командующим бригадой, он доложил об итогах ночного боя. Потери его роты оказались минимальны: двое погибших и семеро раненых, среди которых тяжелых не было.

После завершения связи он коротко сообщил Карбиду и Сварщику приказ командования: их роте предписывалось оставить Карасинский плацдарм и идти на соединение с основными силами. Необходимости в контроле над этой территорией больше не было: вопрос возможности переправы противника на левый берег на ближайшее время отпал, а значит – отпала и угроза окружения российских частей, отходящих из Харьковской области. Конечно, события на этом участке фронта стали успехом ВСУ и серьезной неудачей российских сил. Но все-таки заканчивалось украинское контрнаступление совсем не тем результатом, на который рассчитывало натовское командование.

- Я этому Войтеле записку оставлю, - вдруг сказал Илья, набросал на листке бумаги несколько фраз и зачитал их Карбиду и Сварщику.

«Альгирдас!

Благодарю за огневую поддержку. Жалею, что не довелось познакомиться, но еще не вечер, поэтому не прощаюсь, а говорю: до встречи.

Айвенго".

Военкор и оператор стояли возле своей машины, ожидая, пока туда загрузят нескольких раненых. Наблюдавший за Ильей Игнат сказал оператору:

- Сделай-ка с ним кадр.

И вполголоса добавил:

«Тот, кто стоит на вершине горы, не упал туда с неба».

- Что ты там бормочешь, неугомонная душа? – спросил оператор.

- Да это я так… Конфуция цитирую…

Андромеда открыла глаза и с трудом поднялась с пола. Взгляд ее упал на огромные настенные часы, которые показывали двадцать два часа вечера. Но она точно помнила, что до того, как потеряла сознание, было уже точно двадцать три, а то и больше.

«Получается, я почти сутки пролежала в обмороке? Невероятно!»

Но долго размышлять на эту тему ей не пришлось. Требовательно запиликал смартфон, и когда она протянула руку к столу, чтобы его взять, сразу увидела на экране надпись «ИЛЬЯ». Но вместо бурной радости сердце ее сжал страх. Сейчас она ответит на звонок, а там чей-то незнакомый голос сообщит ей, что…

Нажав на клавишу ответа, женщина застыла, не в силах произнести ни слова.

- Ма, ты чего молчишь?! – заполнил пространство веселый голос Ильи. – У тебя все хорошо? У тебя, у отца?

Обруч, сжимающий сердце, с треском разлетелся, и Андромеда почти крикнула в телефон:

- Илюша, с нами все хорошо! А ты?! С тобой как?!

- Как слышишь, жив и здоров.

- Скажи мне правду, - потребовала Андромеда. – Тебе ведь этой ночью угрожала какая-то опасность? Это так?

Илья замешкался. Как, ну как она могла почувствовать?! А опасность была не из штатных: освобожденные из заточения в подвале российский боец и бывшая связистка ЛНР успели рассказать ему об их разговоре с Оклахомой и о том, какие планы были у командира «Ворона» на его счет. Понятно, что все это ей говорить ни в коем случае нельзя, но и убедить ее, что все было в ажуре, тоже не получится. Поэтому придется просто сказать часть правды.

- Тут, понимаешь, хотели нацики по нам из гаубиц пройтись. Но явно обдолбанные они были под завязку, потому что врезали по своим и разнесли в клочья свою лучшую роту. Ребята даже языками чешут, что какая-то высшая сила за нас вписалась. А сейчас мы временно вне игры, с достоинством и не спеша отходим. Так что, не беспокойся за меня, от таких вояк мне для себя большой беды ждать не придется.

Проговорил он все это нарочито бодро.

- Илья, Ира!

- Я уже звонил, она вне доступа. Ты сама до нее, пожалуйста, дозвонись и до отца тоже. На почту я им уже написал. Все, ма, я с разговором завязываю, короче, себя берегите.

И отключился.

Все время разговора Андромеда беззвучно плакала. Но это был такой вот всплеск радости, свойственный только женщинам. Положив смартфон на стол, она подошла к портрету жительницы Древнего мира, бережно провела рукой по ее лицу и сквозь слезы улыбнулась:

- А ты и после смерти осталась такой же, какой была при жизни: неподражаемой и непревзойденной. Спасибо тебе за все: за то, что было, и за то, что будет. Ведь теперь я знаю, что ты его не оставишь. А я-то, глупая, переживала: простила ты меня или нет? Получается, пришел час сказать тебе: "С возвращением!" Или я немного тороплю события? На эту тему пока остается большой жирный знак вопроса.

Распахнув окно, Андромеда с наслаждением вдохнула как можно больше московского уличного воздуха, сотканного из множества разнообразных запахов. Вслушиваясь в звуки проезжающего транспорта, она вновь ушла в свои мысли, не сразу заметив, что внезапно поднялся ветер, который несколько раз сердито качнул провода и кроны деревьев. А она все стояла у окна, закрыв глаза и с наслаждением подставляя лицо этому ветру, насвистывающему свои мелодии засыпающему городу.

Ноябрь 2022 г.