Гранд-пасьянс в кабинете Андропова. Книга 1. Обреченная планета

Пролог. Пророчество последнего атланта

Историко-фантастический роман.

Пророчества последнего жителя затонувшей 12 тысяч лет назад Атлантиды и слепой провидицы Златы из Югославии свелись к одному: в 1979-ом году человечество ждет Третья мировая война и полное уничтожение. Это не останавливает группу американских "ястребов" во главе с Бжезинским, намеренных сорвать "разрядку" и вернуться к "холодной войне": они готовят безумную выходку у берегов Крыма, не осознавая, что спровоцируют ядерный кризис. Советская разведчица Валентина Заладьева (девушка из Древнего мира, погибшая в борьбе против Рима, но получившая "дубль-два" в теле жительницы XX века) решается на отчаянную попытку ценой собственной жизни сорвать гибельную для всего мира американскую провокацию, хотя понимает, что шансы на успех близки к нулю.

Пролог. Пророчество последнего атланта

Этим людям посчастливилось выжить.

Хотя слово «посчастливилось» здесь вряд ли было бы уместным. Ведь они в одночасье лишились родины, дома и близких. Корабль их, скорее всего, был еще далеко от берегов Атлантиды, когда с ней произошло то, что им не довелось даже увидеть, они смогли только услышать о произошедшем от спасающихся на своих лодках рыбаков, которых удалось подобрать. Эти рыбаки успели увидеть главное.

Когда экипаж и пассажиры корабля оправились от первого потрясения, они осознали, что им все же придется как-то жить дальше. Судно развернулось на восток и направилось в сторону Европы. Пройдя все Средиземное море, атланты достигли его восточного берега и бросили якорь в гавани финикийского портового города Тира, находящегося тогда под властью Ассирийской империи.

Портовым чиновникам капитан корабля рассказал о страшной трагедии Атлантиды и о желании моряков и пассажиров поселиться во владениях царя Ассирии. Царский наместник быстро сообразил, какую выгоду из ситуации он может извлечь для себя лично. Корабль совершенно невероятной конструкции, не знакомой ни финикийцам, ни другим мореплавателям, вызвал у него острый приступ вожделения.

Атлантам дали понять, что с судном придется расстаться. Спорить они не стали, в Тире снарядили караван, наняли воинов для охраны и направились вглубь Ассирии. Пройдя Междуречье, они продолжали двигаться на восток, решив не оставаться в пределах алчного Ассирийского царства. Поселились они восточнее его границ, среди племен парсуа, которые позже стали называть себя персами.

Основав поселение, названное Гафутом, атланты зажили там своей замкнутой жизнью, не доступной для просмотра извне. Впрочем, никто и не пытался: персы по своей природе никогда не отличались любопытством. Они даже не интересовались, как пришельцы продлевали свой род, ведь женщин там было намного меньше, чем мужчин, а детей жители Ирана не видели в Гафуте ни разу.

Торговля с местными у атлантов носила характер необычного обмена. Пришельцы умели какими-то своими способами излечивать самых безнадежных больных, и для этого им было достаточно каких-то своих заклинаний и жестов. А еще атланты безошибочно предсказывали любому персу его будущее, даже ближайшее – и все сбывалось. В качестве платы за эти услуги местные жители снабжали поселенцев едой и прочим, необходимым для жизни.

Прошло три столетия. Разрозненные общины персов были объединены в мощную державу во главе с царем. Когда престол занял Кир, страна перешла к завоевательным войнам. Готовясь к схватке с лидийским царем, Кир разослал по всей стране сборщиков податей с отрядами воинов. Эти сборщики действовали сначала уговорами, а если это не помогало, то переходили к более жестким мерам.

Неожиданно власти вспомнили о поселении атлантов – Гафуте. Вот кто вообще никогда не платил царям податей! Непорядок! Туда был отправлен конный отряд воинов с несколькими подводами, а возглавлял его воинский начальник Бусва.

Когда вооруженные всадники въехали в Гафут, их ждало жестокое разочарование. Поселение выглядело вымершим. Полная тишина и запустение и ни одной живой души. Воины заходили во все дома и покидали их с обескураженным видом: везде было пусто, и брать было нечего.

Что случилось с атлантами? Покинули свое поселение? Но окрестные персы такого массового исхода не видели. Вымерли? Но нигде не было видно ни одного трупа, ни одного скелета и ни одного захоронения. Разве что пришельцы тоже кремировали своих умерших по примеру персов.

Воинский начальник стоял в замешательстве, когда к нему подбежал один из его воинов и сообщил, что в одном из домов найден единственный живой человек, старик, который вот-вот умрет.

Бусва заспешил туда.

Одного взгляда на лежащего старика хватило, чтобы понять, что жить тому осталось последние минуты. Решив выжать для себя хоть какую-то пользу из этой поездки, перс обратился к умирающему:

- Старик, пока ты еще жив, скажи, что ждет меня в будущем?

Бросив на Бусву мимолетный равнодушный взгляд, последний атлант с трудом выговорил:

- Тебя минует смерть в бою, и ты доживешь до глубокой старости, среди богатства и окруженный уважением.

- А наш царь Кир?

- Он неизменно будет побеждать в битвах, станет самым прославленным из всех царей Персии и останется в памяти как Кир Великий.

- Как ты гладко стелешь, атлант, - нахмурился воинский начальник. – Мне будет хорошо, царю будет хорошо… А кому будет плохо?

- Вашим дальним потомкам и не только вашим, - прохрипел умирающий. – Через две с половиной тысячи лет люди истребят самих себя, вызвав к жизни дремлющие силы уничтожения. Человеческий род исчезнет.

Бусва, ошарашенный услышанным, даже лишился дара речи, и то же самое произошло с остальными стоящими рядом персами.

Старик на мгновение прикрыл глаза, потом вновь их открыл. Явно его уже оставляли последние силы. Но вдруг он заговорил снова:

- Девушка… Которая родится здесь, на земле Гафута, на двести одиннадцатом году Змеи в ночь на Праздник винограда… Два раза появится на свет и два раза уйдет… Одно из двух ее посланий прочтут пятеро в час, когда на землю прольется огненный дождь...

Воинский начальник ничего не понял. Причем тут какая-то девушка? И почему она два раза родится и два раза умрет?

- Дайте ему вина! – крикнул перс своим воинам.

Умирающий не захотел даже приблизить свои губы к вину, но у него хватило сил еще на одну фразу:

- Следы ее первой жизни будут стерты из памяти людей, но во второй жизни ей будет дано право просить о том же снова...

- А имя ее как? – на всякий случай спросил сотник Бусва.

Старик попытался что-то сказать, но сумел выдавить из себя лишь сдавленный хрип. Через мгновение он перестал дышать.

Последний атлант был мертв.

Вернувшись в столицу, Бусва добился того, чтобы быть принятым царем. Это оказалось делом не столь трудным: Кир давно выделил молодого сотника из общей массы, оценив его воинские качества, и прочил ему блестящую военную карьеру.

Выслушав рассказ о пророчестве последнего атланта, царь задумался, а затем громко рассмеялся:

- А ведь если рассудить, какая нам разница, что будет через две с половиной тысячи лет? Нам на свой век хватит славы побед, вина и женщин, а когда я разобью Креза – то и богатства.

Но все же Кир приказал своему писарю запечатлеть текст предсказания на листе папируса.

Пророчество последнего атланта было свернуто в свиток, бережно уложено в инкрустированную драгоценностями шкатулку и заняло почетное место в царской библиотеке.

Глава 1. Красные кхмеры

Когда колонне беженцев дали приказ остановиться для недолгого отдыха, Цанг все же набрался решимости и подошел к недавно назначенному председателю их новоявленной коммуны.

- Товарищ Чол, я могу обратиться с просьбой?

- Какая еще просьба? – с раздражением спросил Чол.

Юноша собрался с духом и выпалил:

- Когда всех распределяли по коммунам, мои родители получили назначение в сельскохозяйственную коммуну к товарищу Ляну. Мы просили, чтобы они оказались вместе со мной, но никто не стал слушать, была спешка, наверное, все боялись бомбежки. Но сейчас-то все в порядке. Как можно сделать так, чтобы мы с ними могли оказаться в одной коммуне? Они уже не молоды, им может понадобиться моя помощь.

Товарищ Чол раскурил сигарету, внимательно посмотрел на Цанга и холодно ответил:

- Молодой человек, ты считаешь себя умнее представителей партийного руководства? Если вас распределили именно таким образом, значит, на то были свои соображения. Ты решил тут покомандовать и всех перетасовать? Твоим родителям при необходимости помогут другие члены их коммуны. Иди на свое место и постарайся, чтобы я тебя не запомнил.

Ошарашенный Цанг быстро отошел и присел на землю рядом с Яни. Меньше всего он ожидал такого ответа.

Между тем, беженцы наслаждались отдыхом. Кто-то лег прямо на землю, вытянув ноги, другие рылись в своих сумках и чемоданах, доставая оттуда еду и воду. Молодые матери подносили небольшие бутылочки к губам маленьких детей, и те с жадностью припадали к горлышку. Некоторые мужчины закурили.

Прошло меньше суток с того момента, когда 17 апреля 1975-го года по радио было передано сообщение об угрозе бомбежки столицы и проведении срочной эвакуации населения. Выступил даже сам Пол Пот, и его речь была довольно короткой. Новый глава Кампучии – так стала теперь именоваться Камбоджа – заявил о необходимости выполнить все предписания революционных властей по порядку проведения этой эвакуации. В первый момент жители Пномпеня удивились. Ведь гражданская война фактически закончилась, Лон Нол сбежал из страны, Пол Пот и Йенг Сари получили всю полноту власти. Кто же сейчас будет бомбить Пномпень?

Но вскоре эти размышления отошли на второй план, когда было объявлено, что выводимое население столицы распределяется по коммунам, во главе которых будут находиться назначенные председатели. Через пять часов все жители должны были выйти из своих домов, и на улицах будет происходить формирование этих коммун. За уклонение от эвакуации были обещаны суровые кары, особенно тем, кто попытается скрыться.

Люди недоумевали, но начали послушно собирать вещи. У всех было ощущение, что имеет место какое-то недоразумение, и после нескольких дней этой странной сумятицы все вернутся в свои дома, а жизнь потечет своим чередом.

В назначенный час все улицы Пномпеня были заполнены народом. Там же оказалось множество солдат Народной Армии, многим из которых не было и восемнадцати лет. Повсюду сновали «уполномоченные», которые и распределяли людей по этим самым коммунам, заодно рассказывая и о назначении этих новых образований. Жители столицы поняли, что на время эвакуации их собрались задействовать на каких-то работах. Почти все успокаивали себя мыслью, что эти странные события продлятся все же недолго. Никто еще не знал, что в это же время то же самое происходило сейчас и в других городах небольшой страны.

Цангу и его родителям не повезло: их распределили по разным коммунам. Цанга – в «мастеровую», отца и мать – в «сельскохозяйственную». Но в тот момент юноша надеялся, что причиной такой неразберихи была спешка, а позже проблему удастся как-то урегулировать. Но сейчас, после разговора с товарищем Чолом, он начал понимать, что мнимая «неразбериха» была намеренной, потому что коснулась многих семей, разграничив их по линии «родители-дети».

Путь к месту эвакуации предстояло преодолевать пешком по грунтовой дороге, проходящей через джунгли. Поначалу все старались идти бодро, хотя и несли в руках скарб. Постепенно начала наваливаться усталость, да еще насекомые жалили людей немилосердно, тяжелее же всего переносилась жара. Воды же у людей было не очень много, а о централизованном обеспечении ею никто из начальства не позаботился.

Яни, девушка-соседка, которая Цангу в последнее время очень симпатизировала, как и он ей, негромко сказала ему:

- Цанг, мне все это не нравится.

- Ты обратил внимание, что солдаты охраняют нас, словно каких-то заключенных?

- Я вижу, - сдержанно ответил парень. – Они просто глаз с нас не сводят, словно боятся, чтобы никто не убежал.

И он рассказал Яни о своем разговоре с товарищем Чолом, а под конец добавил:

- Сейчас о чем-то гадать не имеет смысла. Придем на место, тогда и узнаем, чего от нас хотят.

Цанг подметил еще одну странность ситуации. Если бы столицу бомбили, над ними во время пути пролетали бы самолеты, а сзади слышались бы взрывы. Но и сверху, и сзади все было тихо.

Идти пришлось еще два дня. Ночевали беженцы прямо на земле, постелив на нее запасную одежду и завернувшись кто во что мог.

Но наконец-то наступил момент, когда впереди показался просвет, и колонна беженцев вышла на небольшую красивую равнину. Первым, что бросилось в глаза, было несколько длинных одноэтажных бараков. Очевидно, во время последней гражданской войны здесь размещалась какая-то военная часть.

- Похоже, это наши временные убежища, - шепнул Цанг на ухо Яни.

Товарищ Чол вышел на видное место перед колонной и крикнул в мегафон:

- Всем внимание! Сейчас все расходятся по жилым помещениям: мужчины – в мужские, женщины – в женские. Обозначения везде есть. Пока можете заниматься обустройством. Завтра в шесть утра подъем, утреннее построение, политзанятие и общее собрание коммуны по главным организационным вопросам. Разрешаю разойтись.

Некоторое время все стояли на месте, бурно обсуждая ситуацию. В принципе, все было логично. Заниматься расселением по семьям, видимо, начальству сегодня некогда. Тем более, что уже наступил вечер, и быстро темнело. Вероятно, завтра все проблемы и получится решить, тем более, что товарищ Чол пообещал организационное собрание.

Люди бросились занимать помещения, и Цанг вошел в одно из зданий вместе с другими мужчинами. Длинная комната мало чем отличалась от казармы. Двухъярусные кровати, тумбочки, общий туалет. Умывальной комнаты не обнаружилось, впрочем, она могла быть одна на несколько зданий.

- Что-то не понятно, как они потом нас смогут расселить по семьям, - с сомнением в голосе сказал сосед Цанга, успевший занять нижнюю койку. Самому Цангу досталась верхняя.

Юноша пожал плечами.

Понемногу разобрав свой багаж и перекусив тем, что было с собой, некоторые новые переселенцы стали потягиваться на улицу. Но неожиданно выяснилось, что экскурсия по территории поселения невозможна: солдаты отгоняли коммунаров обратно к их баракам. Кто-то из солдат даже пригрозил стрельбой. Испуганные жители столицы собрались у входа в свой барак и обсуждали неожиданный поворот в привычном течении своей жизни. Слушать их Цангу было не особо интересно. Он лишь подумал об еще одной странности. Тогда в Пномпене совсем уж пожилых людей собрали отдельно: было ясно, что путь пешком им не осилить. Может, их повезли в автобусах и грузовиках? Но где тогда они все?

Парень вернулся на свою койку и сам не заметил, как отключился.

В шесть утра всех разбудил рев репродуктора. Вскоре по бараку прошел солдат, выкрикивая, что беженцы должны выходить на площадку в центре поселения на утреннее построение.

Цанг пришел туда одним из первых. За ним вяло тянулся народ, на ходу что-то недовольно бурча. Сзади солдаты подгоняли отстающих.

На площадке уже стоял товарищ Чол. Он терпеливо дожидался, пока весь состав коммуны окажется на месте построения.

За его спиной несколько солдат совершали какие-то непонятные манипуляции. Они положили плашмя на землю плотный железный лист, а рядом с ним – еще такой же. Еще они подтащили два больших мешка, а что в них лежало – распознать было невозможно.

- Прошу тишины, - обратился к собравшимся председатель коммуны, и те, кто до этого вполголоса переговаривался, мгновенно замолчали.

- Товарищи коммунары, - продолжил Чол. – Я решил начать наше сегодняшнее общение с небольшого политзанятия, после которого мы перейдем ко всем остальным вопросам нашей новой жизни. Задаю всем вопрос. Вы знаете, что Лон Нол бежал из страны. Кто теперь является главными врагами кампучийского народа и нашей коммуны в частности?

В первый момент возникла пауза. Потом кто-то из задних рядов неуверенно произнес:

- Наверно, американцы?

- Нет, - сказал товарищ Чол. – С американцами на нашей земле мы покончили, изгнав их ставленника и его клику. Сейчас наши главные враги – Вьетнам и стоящий за ним Советский Союз. Эти предатели социализма готовят агрессию против Кампучии с целью ее порабощения, и мы должны быть готовы эту агрессию отразить. Поэтому и возникла необходимость полного переустройства нашего общества.

Чол помолчал несколько мгновений и продолжил:

- Города, в которых вы жили раньше, превратились в рассадники буржуазной псевдоморали и столь же буржуазного образа жизни, несовместимого с нашими революционными идеями. Они должны быть разрушены, а все граждане ныне свободной Кампучии должны пройти трудовое перевоспитание для своего переосмысления действительности и отказа от чуждых классовых установок. Поэтому структурной единицей каждого общества становятся коммуны, в одну из которых вы сегодня объединены.

Товарищ Чол замолчал, вглядываясь в лица коммунаров. По толпе прошел гул.

- А домой мы когда вернемся? – крикнул один из мужчин.

- Вы, товарищ, плохо меня слушали, - с раздражением ответил Чол. – Вы все остаетесь здесь, чтобы с нуля строить новое общество и новую жизнь.

- Я не понимаю, что это за дурацкий розыгрыш! – не унимался мужчина.

- Не понимаете? Тогда я вам объясню, да и всем тоже – на вашем примере.

По знаку председателя солдаты выдернули спорщика из толпы и швырнули на железный лист, пинками не давая ему встать. Четверо солдат прижали его к этому листу, двое быстро накрыли сверху другим листом, а еще двое быстро достали из мешков их содержимое.

Это оказались две кувалды.

Все дальнейшее произошло за считанные секунды. Размахнувшись, солдаты обрушили кувалды на верхний лист, закрывавший тело лежавшего. Из-под железного листа брызнула кровь.

Крик ужаса множества людей ударил Цангу по ушам. Некоторые женщины упали в обморок, другие бились в истерике, а некоторые – те, что были с детьми – пытались закрыть детям глаза ладонями или развернуть их спиной к месту, где произошла казнь. Мужчины в большинстве своем угрюмо молчали.

- Тишина! – крикнул товарищ Чол. – То, что вы сейчас видели – урок для всех сомневающихся и паникеров. Надеюсь, таковых среди вас больше не найдется. Поэтому прошу слушать меня дальше.

Прошло немало времени, прежде чем восстановилось молчание. Но стоять уже были способны не все, некоторые присели на корточки. Лица людей отражали целую гамму чувств: ужас, растерянность, непонимание смысла происходящего. Впрочем, нет. Понимание постепенно приходило. Каждому становилось ясно, что произошедшее только что здесь четко разделило его жизнь на «до» и «после».

Чол развивал свою мысль дальше:

- Отныне все ваши действия подчинены распорядку трудовой коммуны. Он включает труд, политзанятия, сон и личное время. Последние два – в пределах минимальной необходимости, новый уклад жизни не терпит расслабленности. Теперь о семьях. Мужья и жены будут жить по отдельности в мужских и женских помещениях, но раз в неделю каждой паре на ограниченное время будет выделяться отдельная комната. Еще раз повторяю – ненадолго, потому что это нужно не для удовлетворения ваших скотских прихотей, а для воспроизводства населения. Если беременность наступать не будет, я как председатель коммуны буду расторгать этот брак. Всем понятно?

Люди молчали.

- Теперь о детях. В ближайшее время мы решим, с какого возраста они будут переводиться в отдельное помещение в коллектив своих сверстников, где их дальнейшая жизнь будет проходить под контролем воспитателя. Возможно, мы будем переводить кого-то из них в другие коммуны. Теперь самое важное – о дисциплине. Новый уклад жизни требует, чтобы она была строжайшей. Поэтому небольшая провинность будет караться лишением дневного рациона питания, а более серьезные или повторные нарушения повлекут за собой более строгие меры. Самыми преступными действиями являются контрреволюционные разговоры или дезертирство. Я имею в виду попытку побега из коммуны. О наказании вы, надеюсь, уже догадались сами. А сейчас вас будут разбивать на трудовые отряды и объяснять каждому отряду его задачу. Собрание закончено.

Товарищ Чол ушел в свое помещение, а коммунары продолжали стоять. Шок от увиденного и услышанного, казалось, обездвижил их и лишил дара речи.

Кто-то сзади дернул Цанга за рукав. Он обернулся.

Яни было не узнать. На ногах она держалась, но в лице – ни кровинки.

- Цанг, что это? – прошептала она.

- Спокойно, Яни, спокойно, - тихо сказал юноша. – Давай отойдем.

Он отошел чуть в сторону от толпы, а девушка последовала за ним.

- Яни, соберись, - сказал Цанг. – Мы убежим. Но не сразу, сейчас не получится, они начеку и тут же нас убьют. Надо подождать, присмотреться, на это нужно время. Поняла?

- Поняла, - Яни сглотнула слюну.

«Что будет с родителями? – с ужасом думал Цанг. – А я-то – далеко от них. Ну ладно, об этом пока лучше не думать, мне теперь самому нужно собраться, а не только одной Яни!»

В тот же день солдаты огородили территорию коммуны колючей проволокой. Для переселенцев началась новая жизнь.

Хотя коммуна называлась «мастеровой», никакого оборудования, инструментов и материалов сюда пока не завезли, а несколько грузовиков неподвижно стояло у помещения Чола. Цанг как-то услышал, что председатель коммуны громко кричал в трубку телефона, который ему вынесли на улицу. Прислушавшись, парень разобрал отдельные фразы: «Опять не подготовили? Разгильдяйство! Расстрелять вас надо!»

Но сидеть без дела мужчинам не дали. Их заставили ползать по траве и ее выдергивать – непонятно зачем. А еще занимались строевой подготовкой. Маршировать молча было нельзя, надо было хором выкрикивать лозунги в поддержку Пол Пота и Йенг Сари. Позже под бдительным конвоем солдат их начали выводить на вырубку джунглей.

Для женщин работа нашлась быстрее. На одном из грузовиков привезли множество рулонов темно-синей ткани. Из нее женщины должны были шить для коммунаров новую форму. Как объяснил Чол, вскоре все будут ходить в одинаковой униформе. Часть женщин была отправлена на кухонные работы.

Еда была скудной и состояла из вареных овощей, превращенных в похлебку, куда добавлялось еще какое-то подозрительное растительное масло с неприятным запахом. Хлеб пока давали, но количество его было строго ограничено и постепенно урезалось.

Товарищ Чол и солдаты питались отдельно. У них с этим все обстояло намного лучше – об этом успели прошептать остальным те женщины-коммунарки, которые для них готовили. Там даже иногда на столах появлялась рисовая водка. В казарме солдат были матрасы и постельное белье, чего остальные были лишены.

Цанг присмотрелся к солдатам. Все они были молодыми парнями, в основном – от четырнадцати до восемнадцати лет. Было совершенно ясно, что их родители были намеренно направлены в другие коммуны, где их охраняли такие же молодые солдаты, как эти. С этими парнями товарищ Чол проводил отдельные беседы, одну из которых Цангу урывками удалось подслушать. Начинались они с выкрика Чола "Слава Кампучии!", на что солдаты хором отвечали: "Героям слава!", потом эта перекличка повторялась еще несколько раз. А уже после этого ритуала начиналась политработа.

- Старшее и среднее поколения – это балласт для нового общества, - вещал председатель. – Они насквозь пропитаны буржуазным индивидуализмом, склонны к ревизионистским настроениям, нам с ними не по пути…

Эти рассуждения вскоре начали воплощаться в жизнь.

Среди вынужденных переселенцев была интеллигентная пожилая пара: жена-врач и муж-бухгалтер. Разумеется, они оказались в разных бараках и общаться могли урывками, во время перерывов в работе. Бухгалтер занимался тем же, что и остальные мужчины, а жена его заикнулась было товарищу Чолу о своей профессии и предложила использовать ее по специальности, но получила резкую отповедь. Тогда еще мало кто знал, что Пол Пот объявил интеллигенцию «враждебной средой», а необходимость во врачах по мере эволюции нового общества через естественный отбор неизбежно должна отпасть. Председатель коммуны распорядился отправить женщину на пошив униформы. Среди девушек-швей она выделялась своим возрастом,в силу которого была вынуждена для работы надевать очки.

Ношение очков не приветствовалось «красными кхмерами». В их представлении оно сразу относило человека к «враждебной среде». Об этом женщине-врачу сказали сразу же.

Но работать без очков у нее не получалось. Почти сразу она исколола себе пальцы до крови, но так и не смогла сшить вместе даже пару кусков ткани. Швейных машинок, естественно, не было, работать надо было на сто процентов вручную. Поначалу девушки ей помогали, сообща кое-как выполняя и ее норму, но долго это продлиться не могло: все-таки у каждой из них эта норма выработки была и собственная (в первую очередь), невыполнение же ничего хорошего не обещало. Поэтому женщина-врач стала украдкой надевать очки.

Но рано или неизбежно должен был наступить момент, когда ее за этим поймают. Когда это случилось, солдаты вытащили женщину на улицу и, входя в раж все больше, насмерть забили ее лопатами.

Когда муж-бухгалтер вместе с другими мужчинами вернулся с работы по выкорчевки деревьев в джунглях, он услышал страшную новость, а потом увидел окровавленный труп своей жены: его еще не успели убрать. Бухгалтер вцепился в топор и побежал искать Чола, чтобы его убить.

Выстрелом в руку его лишили такой возможности, топор упал на землю. Провинившегося связали. Судьбу его Чол решил в своей обычной манере – не повторяться.

Охрана наскоро сколотила нехитрое орудие истязания, известное со времен средневековья, которое называлось «испанским сапогом».

На просмотр экзекуции согнали все население коммуны. От криков пытаемого кровь в жилах людей просто застывала, но их заставляли не только слушать, но и смотреть. Отворачиваться было нельзя и влекло за собой неприятности.

Своей цели товарищ Чол уже достиг: страх стал для коммунаров чувством номер один, и о побеге или мятеже никто не смел и помышлять.

Когда бухгалтер от болевого шока потерял сознание, его добивать не стали, а бросили умирать в специально вырытую глубокую яму. В какой-то момент его стоны прекратились, и все вздохнули с облегчением.

Обещанные Чолом политзанятия проводились регулярно. Особым разнообразием они не отличались. Коммунарам вменялось в обязанность хором выкрикивать проклятия в адрес «советских и вьетнамских предателей социализма» и здравицы в честь товарищей Пол Пота и Йенг Сари, иногда – Мао Цзедуна. На земле расстелили государственные флаги Вьетнама и СССР, и на них надо было сообща плевать и топтать их ногами. Поначалу Чол даже подумывал о том, чтобы заставить всех справлять на них нужду, но все же отказался от этой затеи: так флаги быстро пришли бы в негодность, а других в коммуне не было.

Вскоре на утреннем построении председатель коммуны громко задал вопрос:

- Есть среди вас вьетнамцы, лаосцы, бирманцы, малайцы, мусульмане и буддийские монахи?

Никто не отозвался. Чол усмехнулся и подал знак солдатам, которые выдернули из толпы одного из мужчин. Председатель обратился к нему:

- Что же ты молчишь? Ты же вьетнамец! Придется мне на твоем примере показать всем товарищам коммунарам, что меня нельзя обманывать и от меня ничего невозможно скрыть.

Вьетнамца подтащили к вырытой ночью яме и сдернули закрывавший ее брезент. Чол жестом приказал коммунарам подойти к краю этой ямы.

Некоторые нехотя заглянули туда и тут же попятились назад: там торчали вкопанные в землю колья с заостренными концами.

Солдаты подхватили сопротивляющегося вьетнамца и швырнули его вниз – прямо на острия этих кольев.

На этот раз уже никто не отворачивался. К убийствам стали уже привыкать, и каждый думал лишь об одном - чтобы следующей жертвой стал не он и не кто-то из его близких.

Товарищ Чол напоследок поведал, что мусульмане и буддийские монахи при новой власти будут истреблены полностью. А Цанг после этого сказал Яни:

- Ты видишь? Это никакие не коммунисты. Это националисты с коммунистической фразеологией. А националисты во всем мире одинаковы: сначала избавляются от «чужих», а потом не могут остановиться и начинают истреблять уже всех подряд. Вот и товарищ Чол говорит, что кхмерская нация – высшая в мире, только в нашей коммуне принадлежность к этой нации вряд ли кого-нибудь спасет.

Теперь казни в коммуне под тем или иным предлогом происходили почти каждый день. Понимая, что с запасами продуктов будет все хуже и хуже, Чол сознательно уменьшал количество едоков. Начали появляться и заболевшие – климат джунглей давал о себе знать. Рассчитывать на медицинскую помощь было бесполезно: врачей уже истребили, а лекарства, найденные у людей при обысках, сожгли. Совсем уже сильно больных солдаты добивали, а иногда ленились это делать и закапывали еще живыми.

Сексуальное насилие стало обычным явлением. Время от времени солдаты выдергивали кого-то из девушек и женщин и утаскивали в свои помещения. Яни понимала, что когда-нибудь очередь дойдет и до нее. Пока что ее не трогали. А вот другой молодой женщине, муж которой был убит раньше, и которая даже при порядках в коммуне умудрялась почти не расставаться со своим грудным ребенком, повезло меньше. Когда солдаты вырвали у нее ребенка и потащили ее в сторону своей казармы, она начала оказывать бешеное сопротивление, надрывно выкрикивая проклятия.

Внезапно появился Чол, который показал на нее и громко крикнул:

- Она – бирманка!

Молодая женщина бирманкой не была, но это уже никого не интересовало. Ее изрубили топорами. Убивали солдаты с удовольствием. Чол выдавал им какие-то смеси, которые они смешивали с табаком, выкуривали, после чего становились почти невменяемыми. Их глаза давно уже утратили более-менее человеческое выражение. По заказу председателя в коммуну привезли перфоратор и отбойный молоток, которые стали использовать как орудия казни.

Наконец случилось то, о чем Яни со страхом думала все последние недели – ближе к ночи ей было велено идти в комнату самого товарища Чола. Якобы «убирать помещение». И идти пришлось.

Сразу на входе она чуть не задохнулась от густого запаха перегара. Стол в комнате был уставлен такими деликатесами, которые не всегда можно было увидеть и до гражданской войны. Над всем этим возвышалась огромная бутыль с рисовой водкой, которой Чол уже успел отдать должное. Сам он сидел на кровати и что-то бормотал, тараща мутные глаза на стену.

- Вы меня звали, товарищ Чол? – робко спросила девушка.

- Какой я тебе «товарищ»?! - вдруг яростно взревел председатель коммуны. – Я Тилли Нкоан, ты поняла, туземная сучка?!

Во взгляде его плескалось безумие. Схватив Яни в охапку, он швырнул ее на кровать, а сам бухнулся рядом.

Девушка с омерзением отодвинулась, но сопротивляться или убежать не пыталась, понимая, к чему это приведет.

Но случилось невероятное: Чол заснул. Яни лежала рядом неподвижно, боясь даже шевельнуться и этим его разбудить. Но тот не просыпался, лошадиная доза рисовой водки вместе с какими-то принятыми дополнительно веществами сделала свое дело.

Вдруг Чол во сне что-то забормотал. Девушка прислушалась и оторопела от неожиданности – это была английская речь! Вплоть до самой «эвакуации» она работала горничной в одном из пномпеньских отелей и поэтому знала английский довольно прилично.

Она прислушалась. Председатель коммуны с трудом связывал слова, поэтому разобрать его бормотание было очень сложно. Все же несколько фраз он произнес достаточно внятно: «камбоджийский компромисс» и «китайские жулики».

Взгляд Яни упал на стол с едой, и она сглотнула слюну, испытав огромное желание вскочить, броситься туда, и начать набивать рот всеми этими вкусностями. Но – нельзя. От ее движения Чол мог проснуться. Хорошо, если только изнасилует, но ведь может и убить.

Всю ночь девушка так и пролежала, не сомкнув глаз. К счастью, председатель коммуны проснулся только под утро. Он скользнул по Яни безразличным взглядом и коротко бросил ей:

- Проваливай. Если понадобишься, то еще позову.

Уговаривать Яни было не надо. Она вскочила и мгновенно выскользнула из комнаты.

Когда появилась возможность переброситься несколькими словами с Цангом, она рассказала ему о случившемся.

- «Камбоджийский компромисс»… Что бы это значило? – вслух размышлял Цанг. – Товарищ Чол, конечно, камбоджиец, но что мешает ему быть при этом гражданином США?

Он всерьез задумался. Ведь Штаты – это сплав иммигрантов всех наций. За всеми этими выкриками в пьяном, а отчасти, наркотическом, бреду, может стоять большая политика. Все похоже на то, что США и Китай, по сути, объединились против Советского Союза, и будут дальше действовать, чтобы объединить против него побольше стран. СССР стремятся окружить. И какой-то периферийный «камбоджийский компромисс» - всего лишь часть этой большой игры, за которую камбоджийцы сейчас платят своими жизнями.

- Цанг, но ведь есть еще Западная Европа, - вдруг сказала Яни. – Европейцы люди гуманнные, цивилизованные и культурные. Почему они не могут повлиять, чтобы как-то прекратились эти бесчинства? Или они не знают?

В отличие от Яни, Цанг до взятия Пномпеня «красными кхмерами» не только прочитал немало книг, но и следил за мировыми новостями, регулярно посвящая время газетам и радиопередачам. Он даже начал было учиться в университете.

- Понимаешь, Яни, Западная Европа уже несколько веков всегда против России, и неважно, как Россия будет называться: «СССР» или как-то по-другому. Социализм там или капитализм – без разницы. Если где-то какие-то дикари-националисты, вроде этих, будут против России, то твои гуманные, культурные и цивилизованные европейцы, в первую очередь - британцы... Они всегда найдут для себя тысячу причин, чтобы быть на стороне дикарей. Может не явно, а скрыто, но всегда.

На этом их разговор оборвался. А на следующий день для парня произошло самое страшное. Улучив момент, Яни подошла к нему и шепнула:

- У нас в бараке новенькая. Ее зовут Май, и ее перевели сюда из сельскохозяйственной коммуны товарища Ляна. Я ее расспросила.

Такое было не редкостью. Между председателями коммун начала потихоньку процветать работорговля. Допустим, в какой-то из них по причине «естественной убыли» (убийств) начинало не хватать работников-мужчин, а в другой, наоборот, требовалось побольше девушек и женщин для удовлетворения потребностей председателя и солдат, тут и начинал осуществляться эквивалентный обмен.

Сердце Цанга в этот момент готово было выскочить из груди.

- Мои родители?!

- Крепись, Цанг. Их убили.

Юноша сжал кулаки. И тут же он поймал себя на мысли, что вряд ли эта весть была для него столь неожиданной. Ведь то, что произошло, находилось вполне в соответствии с логикой происходящих событий.

- Яни, для нас пришло время бежать. Сегодня ночью. Ждать дальше уже нельзя, каждый день может стать для любого из нас последним. Если нас не убьют, мы рано или поздно умрем от болезни или тогда, когда здесь начнется настоящий голод.

- А колючая проволока? А солдаты?

- Я нашел место, где под проволокой можно пролезть. Солдаты охраняют периметр чисто для вида, они уверены, что никто не решится бежать, поэтому ночью если иногда кто-то из них пройдется вдоль проволоки, то зевнет и пойдет отдыхать и курить свои смеси.

- Цанг, а что дальше? Куда мы пойдем по джунглям? У тебя ведь и компаса нет. И потом ведь днем они увидят, что двоих не хватает, и начнут погоню.

- Когда они хватятся, мы будем уже далеко. В джунглях хватает просек. Ночью я могу по звездам ориентироваться, а днем по солнцу, дождей сейчас нет. Мы пойдем на восток к вьетнамской границе. С нашей стороны ее наверняка охраняют плохо, мы там тихо проползем и сдадимся вьетнамским пограничникам. Потом в той стране нам будет, что рассказать.

Яни долго не могла решиться. Лишь тогда, когда Цанг, устав ее уговаривать, разозлился и назвал «дурой безмозглой», она все же согласилась на побег.

- Нам терять нечего, - объяснил ей парень. – Нас тут все равно убьют. Так лучше умереть в джунглях, но свободными людьми.

Как только южная ночь вступила в свои права, и к большинству коммунаров пришел тяжелый тревожный сон, иногда прерываемый стонами больных и выкриками сошедших с ума, Яни тихонько соскочила со своей койки, быстро оделась и выскочила из женского барака.

Цанг с сумкой в руке ждал ее, спрятавшись за углом. Он выбрал место, где его не смогли бы заметить солдаты, если бы случайно прошли мимо.

- Я взял для нас немного лишней одежды, чтобы на ней спать в лесу, - шепотом сказал он. – А что тебе удалось с едой? Воды у меня на первое время хватит.

- Вечером мне удалось пробраться на кухню, так что прихватила все, что только можно, - так же шепотом ответила девушка, показав на свою сумку.

- Тогда вперед!

Стараясь передвигаться бесшумно, они перебегали с места на место, приседая и непрерывно оглядываясь по сторонам, каждую секунду ожидая окрика конвоиров, а то и автоматной очереди.

Но было тихо. Миновав все опасные места, где они могли оказаться на виду, парень и девушка подбежали к проволочному ограждению.

- Я первый, ты за мной, - скомандовал Цанг. – Смотри, как я делаю, и делай то же самое. Только будь осторожна.

Юноша пролез под проволокой и дал Яни знак рукой. Через половину минуты, отряхиваясь, вылезла на свободу и она.

- Теперь переходим на бег, - сказал Цанг.

Они побежали под тень деревьев и, оказавшись там, перевели дух.

- А если они найдут где-нибудь собак и пустят за нами? – с тревогой спросила девушка.

Цанг рассмеялся:

- В нашей стране при доблестном правлении Пол Пота и Йенг Сари все собаки и кошки давно уже съедены. Яни, похоже, нам удалось уйти не замеченными. Мы на свободе! А ведь еще пятнадцать минут назад…

От волнения он даже не смог договорить. Какое-то время беглецы шли по просеке в полном молчании. Иногда Цанг бросал взгляд на небо, которое, к счастью, было ясным, и что-то мысленно высчитывал. Звезды служили ему хорошим ориентиром, а еще, что не менее важно, тусклый свет звездного неба позволял ему угадывать впереди себя очертания просеки и ни разу даже не споткнуться. Яни шла за ним почти нога в ногу, стараясь не отставать.

Несмотря на частые в это время года дожди, именно эти дни оказались исключением, что оказалось для них настоящим спасением. Хотя, в том, что рано или поздно их хватятся и начнут преследовать, Цанг не сомневался.

- Я хочу отдохнуть! И когда мы хоть немного поспим? – через несколько часов простонала Яни. Силы ее уже были на исходе.

Цанг сжалился над ней:

- Хорошо, минут десять посидим. Только не ложись! Спать нам еще рано. Сейчас нам надо уйти от поселения как можно дальше.

Они немного посидели, а Яни еще и потребовала воды. Цанг разрешил ей сделать только один глоток, а сам лишь чуть-чуть пригубил.

Беглецы шли всю ночь, иногда делая короткие привалы. К утру девушка совсем обессилела и едва держалась на ногах.

- Все, Яни, кончились твои мучения, - сказал Цанг. – Устраиваем себе большой отдых. Мы успели уйти далеко.

Цанг достал из сумки и бросил на землю груду тряпок, на которые тут же рухнула Яни. Он лишь успел ей сказать:

- Засыпай, все худшее позади. Теперь все будет хорошо.

Девушка не услышала его – она уже спала. Вслед за ней упал на подстилку и Цанг, мгновенно провалившись в сон.

Разбудил его насмешливый голос:

- Молодой человек, земля-то сырая. Простудиться можно.

Парень открыл глаза и оторопел. Над ними стоял улыбающийся Чол. А чуть поодаль за сценой наблюдали его солдаты, направившие автоматы на беглецов.

Проснувшаяся Яни вдруг резво вскочила на ноги и бросилась в сторону зарослей. Но отбежать она успела всего на несколько шагов. Один из солдат вскинул автомат и прошил ее очередью. Девушка рухнула на землю и больше не шевельнулась.

По знаку Чола солдаты бросились на Цанга, прижали его к земле и скрутили. Юноша бешено сопротивлялся, но силы были неравны. За несколько минут его просто обкрутили веревками, превратив в обездвиженный кокон.

Товарищ Чол махнул рукой вперед, и солдаты потащили Цанга к зарослям.

У подножья одного из деревьев располагался огромный муравейник. К нему и подтащили парня, прислонив к дереву и поставив ногами прямо в скопище тревожно забегавших муравьев.

Солдаты деловито привязали Цанга к дереву, не обращая внимания на его истошные крики. Потом Чол озабоченно взглянул на наручные часы, бросил солдатам несколько слов, и все они быстро побежали к стоящему неподалеку легкому грузовику.

Через несколько дней случайно оказавшиеся в этом месте крестьяне наткнулись на привязанный к дереву скелет, обглоданный муравьями, к которым присоединились и другие обитатели джунглей. Они особо не удивились: теперь подобное можно было встретить в Кампучии на каждом шагу.

Вскоре в коммуне Чол, собрав солдат, обратился к ним с проникновенной речью:

- Жесткость, с которой мы действуем сегодня, оправдана исторической логикой. Население страны должно наконец-то понять, что наша власть пришла насовсем. И ваша задача – это до него доносить. Большинству из вас от четырнадцати до восемнадцати лет, вы не просто новое поколение, вы – поколение протеста. Да! Именно протест против застарелой и заскорузлой буржуазной псевдоморали должен стать лозунгом, написанным на нашем знамени. Те, кто в силу своего возраста и устарелого воспитания являются носителями предрассудков прошлого, должны будут либо перековаться под новые реалии, либо исчезнуть с лица земли. Таков закон обновления общества.

Чол сделал небольшую паузу и продолжил:

- Как поколение протеста, вы обязаны быть готовы к тяготам и лишениям и стойко их переносить. Вы солдаты, и мне надоело ваше нытье о том, что вас стали плохо кормить и вы уже давно не получали мяса. А ведь я знаю, что вы убили Кшора, своего товарища, потому что сочли его слишком толстым. И я знаю, что вы сделали с его телом. Впредь я за такое буду расстреливать. Вся страна сейчас голодает, она в трудном положении, поэтому вы обязаны каждую минуту помнить слова нашего вождя товарища Пол Пота, что наступит светлое время, когда в будущем обществе, которое мы сейчас строим, каждый будет получать столько еды, сколько он захочет. Поразмышляйте об этом на досуге и помните, что для любого из вас путь из солдата в рядовые коммунары очень быстрый, а вот обратного пути уже не будет.

Глава 2. Город Рота, Испания, 1970-е годы. База "SSBN" - стратегических подводных лодок ВМС США

В детстве Мартин Дюссен даже не смог бы предположить, что когда-нибудь станет офицером подразделения ракетного пуска на подводной лодке, несущей смертоносный груз, способный уничтожить не только города, но даже страны.

Он появился на свет, когда его родители-французы жили в столице Алжира, тогда еще остававшегося французской колонией. Но с начала пятидесятых годов привычно-спокойная жизнь французов-колонистов стала медленно обретать иные черты, где на первый план стало выходить беспокойство за собственное будущее. От Великобритании и Франции начали отпадать все новые и новые колонии. В большинстве случаев это происходило по мирному («индийскому») варианту. Но вот в таких британских колониях, как Малайзия и Кипр, шла полноценная война с повстанцами. Что касается Франции, то и тут события кое-где уже принимали угрожающий оборот. Партизанская борьба начинала разворачиваться во Вьетнаме и в Алжире, в последнем пока лишь в отдельных провинциях, но было понятно, что со временем она охватит и остальную часть страны.

По этому поводу у Дюссенов состоялся семейный совет, в котором не участвовал только Мартин: по малости лет он еще только-только научился правильно говорить.

- А ты уверен, что все так плохо, и нам нужно уезжать? – сомневалась Клотильда.

- Уверен! – отрезал Оскар. – Во всем, что касается колоний, Франция – вечная неудачница. Сначала Англия отобрала у нас Индию и Канаду, потом негры вышибли нас из Гаити, а американцы хитростью заставили отдать им Луизиану за смешную сумму. И хотя весь девятнадцатый век мы обрастали колониями, сейчас процесс пошел в обратную сторону. Значит, скоро придется не уходить из Алжира – убегать!

Клотильда спорить не стала. Вопрос, куда переезжать, тоже не стоял. Конечно, во Францию, на свою историческую родину. Понятно, что поначалу на новом месте придется нелегко, жилье придется только снимать, но со временем все наладится – была бы только хорошая работа.

Дюссены покинули Алжир, а во Франции обосновались в небольшом городке Нейденбронне, недалеко от Страсбурга и границы ФРГ, где открылось еще одно производство автомобильного концерна «Рено». Там Оскар и начал работать – оператором сборки.

Работа вроде бы несложная – стой себе возле конвейера, совершая одну и ту же операцию. Но требуется хорошая физическая форма и предельная собранность. Ошибку допустить нельзя, чем она серьезнее, тем выше штраф в виде вычета из жалованья.

Оскар довольно быстро освоил работу, начал привыкать, но тут началось странное.

Дюссен-старший был от природы человеком ответственным и к работе своей так и относился, но мастер цеха постоянно к нему придирался и выписывал штрафы за сущую ерунду, чего в отношении другим работников не происходило. Да и они, местные уроженцы, явно воспринимали Оскара как чужака, общались с ним подчеркнуто холодно и только по необходимости. По этой причине он и не принимал участия в общих разговорах в раздевалке. Чаще всего эти разговоры сводились к политике, что для французов вообще характерно. Рабочие ругали социалистов, находящихся у власти со времен окончания войны и до нынешнего времени, за то, что те, провозглашая себя рабочей партией, ничего хорошего ни для кого так и не сделали, особенно сейчас, когда безработица росла, а инфляция поедала доходы, напоминая прожорливую акулу. Защищал левых только пожилой механик, который рассказал, как до войны произошла всеобщая забастовка, по итогам которой впервые за всю историю страны французские рабочие добились права на получение оплаты отпусков, после чего летом впервые массово поехали на курорты к морю. Это вызвало недовольство буржуа, которые, видимо, считали, что море принадлежит только им одним, а может, дело было в том, что отельеры мгновенно отреагировали на возросший спрос и подняли цены.

Социалисты тогда эту забастовку поддержали. Но сейчас никто к механику прислушиваться не хотел. Большинство считало, что надо заканчивать с карикатурной «Четвертой республикой», установить президентскую власть и призвать Де Голля.

Причину неприязни к себе Оскар понял, когда, случайно оставшись незамеченным, услышал разговор, где речь шла о нем. Мастер высказывался об «этих чертовых иммигрантах, которые валом приезжают из колоний и отбирают работу и хлеб у настоящих французов». Остальные рабочие мастеру вторили.

Дюссен-старший возвращался домой в бешенстве.

«Настоящие французы»! А я какой? Нарисованный, что ли? Снобы доморощенные! Возьму завтра расчет, и нечего нам делать больше в этой стране! А они пусть тут хоть провалятся со своим Де Голлем!»

Дома Клотильда приняла его решение спокойно. Она уже успела заметить, что Оскар стал нервным и раздражительным, и догадывалась, что на работе у него не все гладко.

- А может, в США? – вдруг предложила она.

Оскар задумался:

- А что? Хорошая идея. Это страна иммигрантов, никто не попрекает тебя чем, что ты родился не там, где надо. И с работой в Америке, говорят, лучше, чем везде.

Общее решение было принято.

И вновь перелет, теперь уже через океан, а потом через все Штаты с востока на запад. Местом проживания семейство выбрало небольшой городок Фресно в Калифорнии.

Калифорния – этакий слепок со всей страны. Есть небоскребные мегаполисы вроде Лос-Анджелеса и Сан-Франциско, а есть и «одноэтажная Америка», к которой относился и Фресно. Здесь не было центральной променадной улицы со сквером и главной площадью, да и многоквартирных домов почти тоже не было. Фресно – это сплошь и рядом частные дома, раскиданные по степи и отдаленные друг от друга почти на километр. Жизнь здесь размеренная, монотонная, расписанная на десятки лет вперед. Жители придерживались консервативных патриархальных нравов, а на выборах неизменно голосовали за республиканцев.

Местной достопримечательностью был пожилой Боб, который когда-то сидел в тюрьме за неуплату налогов, а недавно привозил в качестве невесты восточную славянку, которая была моложе его лет на двадцать. Сбежала она очень быстро – от «одноэтажной Америки» и деспотичного и слегка сумасшедшего Боба.

Оскар устроился на работу комплектовщиком заказов в супермаркете, а Клотильда в нем же фасовщицей фруктов. Работа у обоих была не из тяжелых, а зарплаты хватало на вполне приемлемую жизнь – если не путешествовать, конечно. Жилье они сначала снимали, но потом удалось получить кредит. Оскар и машину купил: общественного транспорта здесь почти не водилось, разве что специальные автобусы развозили детей по школам.

Словом, супруги были счастливы. Они обрели спокойную безмятежную жизнь и стабильный, хоть и не сильно большой, доход.

А вот Мартин воспринимал происходящее иначе.

Пока он учился в школе, он еще как-то смирялся со скукой. Но чем ближе было ее окончание, тем больше он думал о том, что в такой «тоскливой дыре», как Фресно, он рискует просто свихнуться.

Если же заглянуть немного назад, то, когда Мартину было восемь лет, с ним произошел довольно странный случай. В городе из-за какой-то аварии на время прекратилась подача водопроводной воды. Местная власть заверила жителей, что работы по устранению проблемы уже в разгаре и надолго не затянутся. А дело было в середине лета, жара в Калифорнии стояла нестерпимая.

Мартин рос аллергиком и иногда чесался. Невозможность смыть грязь и пот многократно усиливала неприятные ощущения. Но мальчик знал выход. Он направился в находящийся неподалеку бытовой городок строителей, который, как он слышал, имел автономное водоснабжение. Мартин решил попросить строителей пустить его помыться в их душе.

На тот момент рабочая смена уже кончилась, и строители куда-то разбрелись. Мартина встретил лишь кочегар, который как раз направлялся в этот самый душ. Зачем в такую жару в бытовом городке вообще нужен кочегар, было непонятно. Главное, что он оказался человеком отзывчивым, мальчишку не выгнал, а повел с собой в душ. И там даже предложил его намылить.

Сначала он сделал это спереди, поставив Мартина на небольшую табуретку, а потом, развернув к себе спиной, принялся намыливать сзади голову, потом остальное тело. Но вдруг душ как-то невнятно зашипел, и вода перестала из него литься.

- Я посмотрю, что там, - каким-то измененным голосом сказал кочегар. - Сейчас вернусь.

И он вышел.

Какое-то ощущение непонятной тревоги вдруг побудило Мартина обернуться. Позади себя он обнаружил еще одну табуретку, а на ней лежал закрытый журнал. Любопытство заставило Мартина его открыть.

Журнал изобиловал фотографиями голых мужчин, которые что-то друг с другом делали. Что именно - мальчик не понял. Но одно было ясно: когда кочегар его намыливал, он зачем-то одновременно просматривал этот журнал.

И Мартин вдруг почувствовал безотчетный страх. Почему - он не мог себе объяснить. Но интуиция кричала ему, что надо немедленно покинуть не только душевую, но и вообще это место. Схватив в охапку одежду, он выбежал и пришел в себя только тогда. когда оказался за пределами бытового городка. На улице он рубашкой, как мог, стер с себя мыльную пену, быстро оделся и отправился домой, уже не обращая внимания на зуд.

Об этом походе мальчик рассказывать родителям не стал: его привычка в одиночку бродить по разным местам города ими не приветствовалась. Зато в школе он рассказал одноклассникам про непонятное поведение кочегара. Те рассказ никак не восприняли. Зато рядом ошивался старшеклассник, великовозрастный балбес Артур, который от нечего делать прислушивался к разговору малолеток.

Артур принялся дебильно хохотать. А потом с видом знатока объяснил, что собирался сделать кочегар. Получалось, что Мартин чуть не стал жертвой так называемых «развратных действий». Тут принялись смеяться и одноклассники, а торчащие в разные стороны большущие уши Мартина загорелись от стыда.

Дюссен-младший после этого несколько дней чувствовал себя словно оплеванным. Одноклассники эту историю быстро забыли, а вот он забыть не мог.

Но к шестнадцати годам это воспоминание уже давно ушло на задний план. Мартин теперь думал только об одном: скорее бы закончить школу и сбежать их этого опостылевшего городка. Разумеется, об этих его настроениях родители знали, и Оскар очень тревожился за сына. Вот уедет он в большой город, полный соблазнов, не всегда хороших людей и связанных с этим опасностей, так сможет ли там избежать всевозможных ловушек, на которые так щедра судьба в отношении людей без жизненного опыта?

Отец заставил Мартина прочитать «Американскую трагедию» и потом спросил, что сын вынес из этого произведения. Парень, конечно, сказал то, что Оскар жаждал от него услышать, но при этом сильно покривил душой. На самом деле на него произвел впечатление лишь один эпизод – где Клайд Грифитс получил первый сексуальный опыт. Эта тема для юноши с перенасыщенным гормонами организмом - в силу возраста - была более чем актуальной. А вот все остальное… Так, беллетристика. Он же не Клайд Грифитс, на идее убийства не зациклен, так зачем ему брать в голову чье-то совсем чужое, совсем не свое.

После школы восемнадцатилетний Мартин сразу начал реализовывать свой план. Решительно объявив родителям о своем переезде в Чикаго, он попросил у отца денег на дорогу и первое время, пока он не устроится на работу.

Родители провожали его с тревогой, зато сам Дюссен-младший летел, как на крыльях. Ведь он ехал навстречу новой жизни: с красивыми оживленными улицами, застроенными небоскребами, огромными возможностями, обилием новых друзей и… первым сексуальным опытом! А затем вторым, третьим, четвертым и так до бесконечности.

Мегаполис оказался еще великолепнее, чем ранее представлял себе Мартин, выросший в унылом «одноэтажном» Фресно. В первые дни он мог часами любоваться урбанистическими конструкциями центра города, которые с наступлением темноты озарялись неоновым пламенем реклам. А еще по улицам ходило много-много девушек и женщин, которые издалека и вблизи казались такими для него, Мартина, доступными.

Он снял крохотную студию на окраине города и сразу же приступил к поискам работы. И оказалось, что найти ее было не делом одной минуты. Там, где платили хорошо, требовался опыт работы. Там же, где квалификации не требовалось, уровень платы разочаровывал, а претендентов на любое место оказывалось хоть отбавляй, и почему-то всегда Мартина кто-то опережал: выяснялось, что место уже занято.

В газете объявлений Дюссен нашел рекламу фирмы, оказывающей помощь в устройстве на работу. Условия этой фирмы были довольно выгодными для соискателя: предоплата не требовалась, а вознаграждение за свои посреднические услуги фирма готова была получить уже по факту успешного трудоустройства, причем не сразу, а после получения первого жалованья. Телефон фирмы почему-то не отвечал, и Мартин допустил, что ее телефонный номер уже успел смениться. Зато был указан адрес, и Дюссен без колебаний отправился туда.

Огромное здание недалеко от центра Чикаго он нашел без труда, но зайдя внутрь, был слегка удивлен: на первом этаже делового центра он не увидел ни одного человека. Поднявшись на лифте на шестой этаж, Мартин не нашел в коридоре указателя, который бы помог ему определить направление для поиска шестьсот двадцать второго офиса. Он наугад двинулся по коридору, вглядываясь в номера на дверях. А номера эти присутствовали не везде. Некоторые двери были открыты, и можно было видеть, что эти помещения находятся в стадии активного ремонта. Пахло свежей краской, стояли какие-то ведра, валялись рулоны обоев.

И – ни одного человека на всем этаже!

Впрочем, в конечном итоге один человек все же навстречу попался. Это был молодой здоровенный негр в грязной футболке и замызганных шароварах.

- Добрый день, сэр, - вежливо обратился к нему Мартин. – Не подскажете ли мне, где находится шестьсот двадцать второе помещение? Там рекрутинговое агентство.

Негр смерил взглядом Дюссена-младшего с головы до ног и небрежно сказал:

- Пошли, я покажу.

Обрадованный Мартин отправился за своим провожатым.

Шли они недолго. Негр остановился у одной из дверей без номерного знака и махнул на нее рукой:

- Это здесь.

Мартин поблагодарил его, постучал в дверь, приоткрыл ее и зашел внутрь.

Никто не отозвался. Дюссен оказался в комнате с голыми стенами. Правда, из нее вела куда-то еще одна дверь. Мартин постучал и в нее и, не дождавшись ответа, заглянул вовнутрь.

И тут никого! Только стол, несколько стульев и топчан.

Вдруг позади себя он услышал звук открываемой двери. Дюссен обрадовался: все-таки блуждания оказались не напрасными. Видимо, рекрутер просто куда-то отлучался.

Но это оказался не рекрутер, а тот же самый негр, который, прищурившись, заявил:

- Приятель, нам надо поговорить.

«Ограбит», - понял Мартин и похолодел, но тут же успокоился: денег у него с собой было всего ничего, так что негра ждет большое разочарование. О том, чтобы вступить в драку, он и не помышлял – слишком уж внушительными габаритами отличался обитатель этажа. Тот, хоть был и пониже ростом, шириной плеч превосходил Дюссена чуть ли не вдвое. Да и бицепсами обладал вполне рельефными.

Но негр денег не попросил, а показал на трубу калорифера:

- Подойди туда.

Ничего хорошего из этого последовать не могло - это было ясно. Мартин рванулся к выходу, попытавшись проскочить между стеной и негром. Но последний оказался проворнее. Одной рукой он перехватил Дюссена, а другой влепил ему такую мощную затрещину, что у парня из глаз посыпались искры.

Именно этот момент оказался переломным. Мартин сдался, признав противника более сильным и способным сделать с ним все, что угодно, свидетелей-то нет.

Теперь главное, чтобы не убил и не покалечил. Здание пустое, звать на помощь некого, он сейчас в полной власти этого негра. Лишь бы не разъярить его еще больше!

А негр выглядел и впрямь разъяренным. Его глаза, налитые кровью, сверкали бешенством. И впрямь может и убить, и покалечить. Так что придется выполнить все, что он требует: может, тогда все обойдется?

Негр понял, что Мартин капитулировал. Он отпустил парня и махнул рукой в сторону калорифера. Дюссен послушно подошел к трубе и встал возле нее.

Откуда-то у негра оказалась в руках длинная прочная веревка. Ею он накрепко связал Мартину руки, потом противоположный конец веревки обвязал вокруг трубы и затянул на несколько узлов. Дюссен не сопротивлялся, опасаясь вызвать у бандита новую вспышку агрессии, которая неизвестно чем может закончиться.

Дальнейшее продолжалось, как показалось Мартину, бесконечно долго. Потом все происходящее он помнил, как в тумане. Негр подверг его физическим и моральным истязаниям, которые окончательно сломали волю парня.

- Мы двести лет были у вас в рабстве и исполняли все ваши прихоти, - злобно прошипел бандит почти ему в ухо. – Поэтому сейчас я и делаю с тобой все, что хочу.

Но все когда-то заканчивается, закончился и этот ад. Негр прекратил свои издевательства, развязал Мартину руки и подтолкнул его к выходу.

- Постой-ка, - вдруг спохватился он и молниеносным движением выудил бумажник Дюссена, который тут же перекочевал к нему в карман.

- Э, ты чего? – запротестовал Мартин.

- Я же устроил тебе развлечение, вот и плати, - глумливо хохотнул негр.

Мартин на ватных ногах побрел к выходу. Но бандит вдруг схватил его сзади и развернул к себе лицом.

- Знаешь, что, - сказал негр. – Я, пожалуй, тебя тут оставлю. Привяжу к чему-нибудь в подвале, чтобы не сбежал, а вечером вернусь и займусь тобой еще. С голоду не сдохнешь, жратву я буду тебе таскать, а ты еще побудешь моей собственностью.

Услышав о такой перспективе, Мартин в одно мгновение облился потом и приготовился бежать со всех ног. Но негр расхохотался:

- Да расслабься ты, придурок, я пошутил, ты мне уже надоел. Но если тебе понравилось и ты захочешь повторить, приходи в бар «Лейтенант Фойл», спросишь Пима.

И быстро ушел.

Мартин уныло поплелся к выходу из коридора.

Несколько дней он провел в ступоре. Искать работу не хотелось, не было даже аппетита, куда-то пропал сон. Душу Дюссена сжигала испепеляющая ненависть. Но почему-то не к негру, а к себе. А еще – к этому подлому несправедливому миру, который не заслуживает права на существование.

А потом к Мартину вдруг пришло прозрение. Столь отвратительно устроенный мир должен быть наказан. И какие-то высшие силы избрали его, Мартина, в качестве обвинителя этого мира, высшего судьи и носителя меча правосудия. Чтобы Дюссен-младший сумел прийти к осознанию своей великой миссии, судьба намеренно провела его через недавно перенесенное мучительное унижение в пустом здании. Это было посланное ему свыше испытание на пути к познанию истины.

Мысли его стремительно закрутились в хороводе. Сейчас он соберется, сожмет зубы и перетерпит нынешнее гадкое состояние. К черту недавние мечты о веселье, вечеринках и доступных девчонках. Время собирать волю в кулак. Мартин пойдет учиться в Военно-морскую академию в Аннаполисе в штате Мэрилэнд, чтобы стать офицером-ракетчиком на подводном крейсере. Все вступительные тесты он обязательно выдержит благодаря своим незаурядным способностям в физике и математике. И будет учиться с самоотверженным упорством. А потом… Когда-нибудь его час придет, он не может не прийти, так уже предопределено свыше.

А еще он убьет негра. Не сейчас. Потом. Он же знает, где его найти. И если все пройдет успешно, это будет для Мартина знаком, что он находится на верном пути.

Дюссен поступил. Это оказалось не так сложно, как он изначально предполагал. Единственным проблемным моментом стало прохождение обязательного тестирования психологом. Тот, пожилой уже мужчина, поговорив немного с Мартином, сказал ему под конец:

- Знаешь, парень, а ведь у тебя была серьезная душевная травма, причем полученная недавно. Но ты скорее умрешь, чем о ней расскажешь. По справедливости, я должен бы тебя отсеять. Но таких, как ты, настолько много стало в последнее время, что если я стану всех отсеивать, меня просто уволят. Да и что изменится, если скрытых психопатов в американских вооруженных силах – чуть ли не половина? Одним больше, одним меньше…

Он написал свою резолюцию об успешном прохождении тестирования.

А затем началась учеба.

Теперь вся жизнь Мартина была подчинена строгому армейскому распорядку. Четырнадцать часов в сутки – учеба. Подъем в шесть утра, построение, физическая зарядка, получасовой кросс. Завтрак, снова построение, строевые занятия на плацу, затем несколько часов теории и практики. Обед, снова теория и практика, спортивная подготовка, ужин, два часа самостоятельного изучения теории. На свободное время вместе со сном – десять часов.

Поначалу все это было не слишком привычно, переносилось тяжеловато, а затем Мартин втянулся в этот ритм. Первый курс пролетел довольно быстро, но итоги его были очевидны. Дюссен уже не был нескладным лопоухим подростком, таким, как год назад. Он возмужал, заматерел, раздался в плечах, оброс мускулами, даже движения его стали какими-то другими. Более уверенными.

После успешной сдачи экзаменов настало время каникул. Разумеется, Мартин собрался ехать к своим во Фресно, но сначала он должен заехать в Чикаго. Есть там у него одно дельце.

Там он остановился в дешевой гостинице и сразу совершил ряд покупок. В театральной лавке приобрел накладные бороду и усы. В магазине одежды – простенький джинсовый костюм. А еще у одного ирландца из мотоциклетной банды, коих в Чикаго было великое множество, Дюссен по сносной цене купил кастет, который очень удобно ложился в руке.

«Этот «Лейтенант Фойл», скорее всего, довольно большой бар, - размышлял Мартин. – Меня там никто не знает. С бородой и усами я не буду похож на самого себя, а костюм я потом выкину. Никто меня не запомнит так, чтобы потом опознать. Никто!»

Ближе к вечеру он облачился в купленный костюм, наклеил усы и бороду и отправился искать этот бар, на ходу интересуясь у прохожих.

Нашел он это заведение довольно быстро. Зайдя внутрь, Дюссен внимательно оглянулся. Народу полно, все столики заняты, но знакомое лицо его взгляд так и не зацепил.

Подойдя к стойке и заказав коктейль, Мартин небрежно спросил бармена:

- Как найти Пима? Накачанного черного парня чуть ниже меня ростом?

- А, этого, - равнодушно обронил бармен. – В тюрьме этот ублюдок. Может, даже на пожизненном, хотя и кое-что похуже мог легко заработать.

Мартин был в растерянности. Весь его план оказался бессмысленным. И сейчас не понятно, радоваться ли ему, что негр получил свое без его, Дюссена, участия, сопряженного все же с риском, или впасть в уныние, что все-таки самолично не успел с ним рассчитаться.

Внезапно его раздумья были прерваны. Кто-то сзади хлопнул его по плечу и крикнул почти в ухо, заглушая музыку:

- Эй, красавчик, не хочешь уединиться? Я за тобой давно наблюдаю.

Мартин резко обернулся.

Это тоже был негр. Но в отличие от брутального агрессора Пима, выглядел он совершенно безобидным и даже дурашливым.

Мартин вдруг испытал прилив бешенства:

- Хочу! – резко сказал он.

- Только у меня места нет, - сразу предупредил негр.

- Ничего, место найду. Пошли?

Они направились к выходу, сопровождаемые криками из-за столиков:

- Опять наш гей Джебби кого-то нового заснял!

- Удачи вам, парни!

Деловой центр, в котором год назад попал в историю Мартин, находился неподалеку. Но Дюссен уже успел узнать, что ремонт там закончен, и здание функционирует по своему назначению в полную силу. Но зато теперь шел ремонт уже в соседнем здании. Туда Мартин и направился со своим новым знакомым.

По дороге Джебби успел извести его своей непрерывной трескотней. Оказывается, он не чистый гей, а бисексуал. Собирается найти себе девчонку и жениться, после чего перестанет баловаться с парнями насовсем.

«Раньше надо было тебе спохватиться, - подумал Мартин. – А теперь твоей девчонке придется искать себе другую партию».

Когда Мартин привел негра в пустое здание, тот принялся с изумлением оглядываться по сторонам:

- Я не понял, куда мы пришли? Я думал, мы к тебе домой идем.

- Я здесь работаю, - пояснил Дюссен. – У меня свой офис, где тебе понравится не меньше, чем в квартире.

Они поднялись на четвертый этаж. Впереди простирался пустой коридор, все выглядело так, как т о г д а.

- Что-то мне тут не нравится, - начал нервничать Джебби. – И зачем я вообще с тобой связался?

- Терпение, дружище, сейчас будет приятный сюрприз, - хохотнул Мартин и незаметно выудил из кармана и сжал в руке свой кастет, после чего почти втолкнул негра в одну из открытых дверей.

- Что за чер…

Договорить Джебби не успел. Дюссен с силой ударил его по голове кулаком с кастетом. Оглушенный завсегдатай бара полетел на пол.

Наклонившись, Мартин нанес еще серию ударов кастетом по лицу упавшего, превратив его в кровавое месиво. В какой-то момент Джебби на мгновение пришел в себя.

- Не убивай, - прошептал он, пуская красные пузыри. – Что я тебе сделал?

- Долго объяснять, приятель, - отозвался Мартин, пряча кастет в карман.

После этого он за несколько минут просто забил негра ногам насмерть. Заставив себя в какой-то момент остановиться, он наклонился к телу, пощупал запястье, убедившись, что пульса нет.

Дюссен спокойно покинул пустое здание, так и не встретив никого по пути. В тот же день он утопил кастет, а джинсовый костюм вместе с накладными усами и бородой сжег на пустыре.

В тот же день он покинул Чикаго и отправился во Фресно – проводить остаток каникул с родными.

Теперь Мартин даже не ходил – он летал, наслаждаясь тем неземным блаженством, которое пришло к нему после расправы над негром. Высшие силы словно указывали ему, что в движении к исполнению своей великой миссии – наказанию мира за его пороки – он выбрал правильное направление. Ведь первый шаг сделан: внутренние тормоза, которые обычно являются препятствием для беспричинного лишения жизни другого человека, теперь были сняты.

После каникул он приступил к учебе в академии с двойным рвением. Отношения с остальными курсантами складывались для него благоприятно: его уважали, к его мнению прислушивались. Мартин заработал репутацию дружелюбного компанейского парня, а с темнокожими курсантами, которые в академии тоже были, держался ровно и приветливо, ничем не выказывая какой-либо неприязни.

На всем учебном потоке Мартину решительно не нравился лишь один сокурсник – Рикардо Винцелотти. И не только ему. Рикардо не нравился многим.

В отличие от советских военных училищ и академий, в американских не было военно-политической подготовки. Ее заменяли занятия по «военной стратегии». Одно из первых таких занятий было посвящено американской военной доктрине «устрашающего удара».

Этот удар ведет к гибели большого числа жителей вражеской страны, чем деморализует ее власти и принуждает их к скорейшей капитуляции. В конце второй мировой войны такую тактику применяли британские ВВС в отношении Дрездена и еще нескольких крупнейших немецких городов. Эти города по периметру обкладывались кольцом сброшенных зажигательных бомб, что превращало их в огромные костры с перемещением пламени от периферии к центру, а десятки тысяч людей – в горящие факелы. Впрочем, на таких подробностях преподаватель как раз не останавливался, сосредоточив внимание слушателей на эффективности в плане деморализации противника.

Корейская война. Американские бомбардировки превратили северокорейские города в города-призраки с огромным количеством испепеленных трупов на улицах и руинами когда-то густонаселенных домов, в которых раньше кипела жизнь. Всего на города Северной Кореи бомбардировщиками "В-29" было сброшено свыше 3 миллионов тонн напалма, вместе с большинством находящихся в домах жителей были сожжены Пхеньян, Синьюджу, Хоерионг, Хунгнам, Чонсонг, Чинбо и Кусу-донг.

Потом - Вьетнам. Пик бомбардировок с наибольшим количеством жертв пришелся на 1972-й год. Хотя, ни в Корее, ни во Вьетнаме не удалось добиться военной победы, кое-какие цели были достигнуты. В Корее армии Севера пришлось отступить из ранее занятой южной части страны, во Вьетнаме временное подавление активности противника дало возможность успешно осуществить эвакуацию американских войск и на три года отсрочить капитуляцию Сайгона.

Смысл семинара потихоньку сводился к тому, что данная американская военная доктрина хоть и несет в себе негатив, но для достижения поставленных задач без этих мер не обойтись.

И тут Винцелотти вдруг задал весьма неуместный вопрос:

- Сэр, а русские когда-нибудь использовали тактику устрашающих ударов?

Преподаватель замешкался, не нашел, что ответить, и плавно перевел разговор на другую тему.

На другом семинаре рассматривался вопрос возможных причин возникновения новой мировой войны, плана действий США и союзников и вероятные исходы военного противостояния. Курсантам было объяснено, что к войне может привести агрессия со стороны СССР, но при этом США не исключают возможности нанести ядерный удар первыми. Война унесет миллионы жизни с обеих сторон, приведет к колоссальным разрушениям, но победителями выйдут США и НАТО благодаря их военно-техническому превосходству над противником.

И снова встрял Винцелотти. Он поинтересовался, как соотносятся между собой такие утверждения, что агрессором будет Советский Союз, но Соединенные Штаты нанесут ядерный удар первыми. И еще: можно ли говорить о военной победе, если по сравнению с СССР в США и Западной Европе намного выше плотность населения, а главное – плотность АЭС и предприятий химической промышленности? Ведь в случае войны даже небольшое количество советских ракет вызовет пресловутый «эффект домино», тогда как для бескрайних просторов России американских залпов нужно куда больше.

С этими вопросами Винцелотти доигрался. Хотя в учебе он был в числе лучших, на одном из экзаменов его умело «срезали», что повторилось и на пересдаче. Это привело к отчислению.

В администрации академии офицер, вручавший Рикардо документы, глядя в сторону, вполголоса пробормотал, что «американской армии не нужны пораженцы и коммунисты».

И если бы в тот момент там присутствовал и Мартин Дюссен, он был бы с этим полностью согласен.

Рота – приморский городок в Испании, где располагалась база подводных лодок ВМС США, несущих на борту баллистические ракеты с ядерным зарядом. Сокращенное название таких подлодок – ПЛАРБ.

На одной из них оператором ракетного пуска служил молодой офицер Мартин Дюссен.

Сегодня он решительно не знал, как поступить со своим свободным временем после увольнения на берег. Вроде бы планов было много, только вдруг какая-то сонная лень вдруг напала, ничего не хочется делать, ни о чем не хочется думать.

В баре хорошо, прохладно, освежающие напитки на любой вкус. Выходить на улицу не хочется, там сейчас испепеляющая жара и полное безлюдье. Сиеста – так это время называют испанцы.

В баре народу хватало. Кучковались парни в футболках, майках и просто рубашках с закатанными или короткими рукавами. Девушки тоже были, они устроили зажигательный танец «фламенко». Одежды на этих девушках было самый минимум. Вот уже несколько лет испанцы наслаждались свободой выбора стиля одежды и жизни. Ведь не так уж давно, во времена почти что сорокалетнего правления Франко, власть насаждала порядки чуть ли не инквизиторские. Купальный костюм на женщинах вообще не должен был присутствовать там, где находились мужчины, поэтому и пляжи должны были быть раздельными. Но после смерти каудильо страна заметно приободрилась и повеселела. Впрочем, свобода свободой, а жизнь легче не стала. Устроиться на любую работу "с улицы" было просто невозможно. Даже для того, чтобы стать помощником слесаря в мастерской, нужны были связи. Но вот тому, что где-то в мире все обстоит иначе, в Советском Союзе почти везде требуются работники, на каждом углу висят такие объявления, а каждому из работников гарантирована социальная защищенность, испанцы верить отказывались, считая такую информацию "советской пропагандой".

- Мартин, ты?! Привет!

Дюссен обернулся.

Вот это встреча! Алан Рудиг, его сокурсник по академии.

- Алан, дружище! Ну, за такую встречу надо выпить!

Рудиг и Мартин заказали себе огромные порции коктейля и принялись живо обсуждать давние и не самые давние события своей жизни. Только вот тему того, кто на каком судне служит и в каком качестве, затрагивать они не стали. Такая откровенность для ракетчиков считается недопустимой.

Зато годы учебы в академии они вспомнили с удовольствием. Поговорили и о других своих бывших сокурсниках, чаще вспоминая их хорошим словом. Хотя – не всех.

- Винцелотти – красный ублюдок, - сказал Алан. – Если бы его не отчислили, я бы рано или поздно набил ему морду. Во времена Маккарти его бы точно засунули в тюрьму, и поделом.

Мартин придерживался того же мнения.

Между тем, танцующие молодые испанки время от времени бросали в сторону двух молодых американских офицеров кокетливые взгляды. Мартин вздохнул, а Алан понимающе кивнул. Приударить за девушками было рискованно. Можно легко оказаться втянутыми в драку с местными парнями и закончить день в полиции, а командование не станет разбираться, кто был прав, а кто нет. Отчисление со службы – и все дела. Испания – союзник по НАТО, поэтому начальство за любое «неправильное» поведение может три шкуры содрать. Вот в Азии, где-нибудь на Филиппинах себе все можно позволить. Были случаи изнасилования и даже убийства аборигенок, а высший командный состав на все смотрит сквозь пальцы. Когда-нибудь так же будет и в ныне советской России, как только ее удастся сломить, заставить сложить оружие и поставить там демократическую проамериканскую власть. А здесь, в Западной Европе, сиди себе и грызи кулак. Так что в каждой кляксе на карте мира, где проходишь службу, есть как плюсы свои, так и минусы.

- Может, сползаем т у д а ? – Мартин многозначительно махнул рукой.

- Я бы предложил дождаться вечера, - высказался Алан.

Замечание было резонным. В публичном доме тоже может соблюдаться сиеста. А если там плохой кондиционер, то кувыркаться по такой жаре с такой же потной красоткой – занятие все же на любителя.

От выпитого спиртного столбик на градуснике самооценки Мартина стремительно взлетел вверх, и вскоре он почувствовал желание поделиться с собеседником самым сокровенным. Он принялся сбивчиво рассказывать новому приятелю о тоскливой жизни во Фресно, о переезде в Чикаго, о том, как издевательство над ним в пустом здании раскрыло ему глаза на его великое предназначение. И про то, что произошло уже в другом пустом здании год спустя. Под конец он даже рассказал Рудигу о своих сомнениях: правильно ли он сделал, если за вину одного человека он наказал другого?

Алан во время рассказа Мартина сначала недоверчиво таращил на него глаза, но когда Дюссен закончил свое повествование, хлопнул его по плечу:

- Ты все сделал правильно, дружище. Они все одинаковые, эти черные. Что один, что другой, что третий. И паршиво то, что этот Чикаго какая-то помойка, где кто-то из них может безнаказанно устраивать такое поганое насилие над белым парнем прямо в центре города. А у нас в Алабаме если на улице кто-то уж очень шустрый позволит себе потрогать белую девчонку за попу, тут же сбежится весь город, и его уже не спасет никакая полиция.

Алан через соломинку втянул в себя коктейль и продолжил:

- Понимаешь, Марти, я один из тех, кто считает, что нашу добрую старую Америку скоро придется спасать. Чтобы она снова принадлежала тем, кто ее создал, а жили бы здесь только те, кто имеет на это право – белые протестанты.

- Я католик, - сказал Мартин.

- Ну и католики тоже, - поправился Алан. - Лишь бы не латиносы.

Разумеется, Мартин не мог знать, что Рудиг сейчас кривил душой, выдавая себя за эдакого ультраконсерватора. На самом же деле Алан прекрасно находил контакт со всеми: от крайне правых, включая нацистов, татуированных свастиками на торсе, до афроамериканцев и мексиканцев, с которыми тоже отлично ладил, нещадно браня «проклятых белых расистов». К каждому новому собеседнику Алан выискивал свой подход, постепенно обрастая единомышленниками везде, где только можно. Новый приятель Дюссена даже успел побыть членом одной антисемитской организации левого толка, состоящей из негров и арабов, причем более радикальными антисемитами в ней были как раз не арабы, а негры.

Мартин выглядел идеальным объектом для приобщения к философии, адептом которой и являлся Рудиг.

- Словом, черные распоясались, - резюмировал Алан. – А знаешь почему? Их подкармливают деньгами извне. Русские! Думаешь, кто такая эта коммунистка Анджела Дэвис? Вот через нее Советский Союз и вкачивает деньги во всех этих «черных пантер» и им подобных, чтобы расшатать Америку изнутри.

Разумеется, Мартин не мог эту информацию проверить, да и не стал бы. Насчет советского спонсорства Рудиг сочинил уже на ходу. Но попал в точку. Одурманенное наркотиком сознание Дюссена вдруг оказалось накрыто волной бешеной злости, которая расставила все проблемы по полочкам.

Вот кто главный виновник перенесенного Мартином унижения, сломавшего его психику – русские! Все зло в этом мире идет от них. Если бы не их деньги, негры не чувствовали бы себя хозяевами в Чикаго, а значит – не было бы этой проклятой истории в пустом здании.

Да и развратное поведение кочегара наверняка тоже имеет своей причиной растлевающее души американцев влияние советской пропаганды. В этом молодой офицер уже не сомневался.

Непонятным оставалось только одно – как с этим бороться. Об этом Мартин заплетающимся языком спросил собеседника.

-Объединяться! – уверенно заявил Алан. – Всем таким, как ты и я. Против предателей страны, которые называют себя "партией мира" и играют в эту чертову «разрядку». Их полно и среди демократов, и среди республиканцев. Нам надо вышибить их отовсюду, со всех должностей, на которые они залезли. Не только Сайруса Вэнса с его визитами в Москву, но и этого унылого вегана Картера, пусть возвращается в Арканзас выращивать свой арахис и больше никогда не лезет в политику.

- А вас много? – спросил Дюссен.

- Нас намного больше, чем ты думаешь, и становится больше с каждым днем. Приходят и боевые ребята, те, что были добровольцами во Вьетнаме и в прицел смотрели не только в тире. И мы не просто тупая толпа, потому что люди с хорошо вправленными в шею головами всегда могут объяснить нам, что к чему. Ты слышал такое имя – Юджин Элспи?

- Нет, - признался Мартин.

- Я тебе потом расскажу о нем. А вообще, Марти…

Алан немного подался вперед, приблизил свое лицо к лицу собеседника и, пристально глядя ему в глаза, отчетливо произнес:

- Мы все должны быть едины против русских.

Фраза прозвучала подобно заклинанию. Казалось, Рудиг вбивал ее в мозг Мартина так, словно она была гвоздем, который потом будет уже никогда не извлечь. Разве что распилив или расколов голову пополам.

Потом пару минут они молчали.

Между тем, жизнь в баре текла своим чередом. Прыгали в экстазе испанские девушки, то же самое делали парни, правда, музыка грохотала уже потише.

- Слушай, Алан, - негромко сказал Мартин. – Я ведь имею доступ к системе запуска ракет. Ты понимаешь, о каких ракетах я говорю?

- Понимаю, и что? – сразу как-то напрягся Алан.

- А то, что хотя от меня ничего не зависит и запуск возможен только в случае команды, после открытия «ядерного чемодана» президента, это я про сообщение кодов доступа, но…

Мартин сделал многозначительную паузу и продолжил:

- Любую систему при очень большом желании можно обойти. Главное, чтобы мозги работали. Ты понимаешь, о чем я?

«Псих, - с тоской подумал Алан. – Ставший долбанутым на всю голову после того, как над ним поизгилялся другой псих. Дернул же меня черт ввязаться в этот разговор. Это мне урок, чтобы впредь сразу понимать, с кем можно иметь дело, а с кем нет. По-хорошему, так надо было бы сообщить о нем куда следует».

Но Рудиг точно знал, что ничего сообщать он никуда не станет. По той простой причине, что ему не хотелось привлекать внимание к своей собственной личности. Непростая была у Алана биография, очень непростая.

Конечно, лучше бы Мартин отправился в тюрьму за убийство негра, а не сидел за пультом запуска ракеты, с такими-то идеями… Но даже сотня таких ненормальных при самом большом желании не сможет перехитрить систему контроля, исключающую любой несанкционированный запуск.

Обдумав все это, Алан решил насовсем завершить общение и более с Мартином никогда не пересекаться.

- Слушай меня, Марти, - негромко сказал он. – Давай сделаем так. Ты сейчас мне ничего мне не говорил, а я от тебя ничего не слышал. А если ты что-то сдуру и брякнул, то это был пустой треп. Договорились?

- Это был пустой треп, - послушно кивнул Мартин, уже ощущая, как алкогольный туман медленно выветривается из его сознания.

Глава 3. 1938 год. Тайна следователя НКВД Ерофеева

Макар Белихин понимал, что рано или поздно его арестуют.

Собственно, понял он это уже в день ареста начальника своего отдела, о чем через несколько часов знал уже весь наркомат. А Макар почти сразу стал ощущать на себе весьма своеобразные взгляды сослуживцев. Такие «понимающие» взгляды, какими смотрят на обреченного, выражающие целую гамму эмоций, от сочувствия до тайного ликования: «Хорошо, что он, а не я!»

Дело было в том, что в силу должности никто другой ранее не находился в столь постоянном контакте с ныне опальным начотдела. А Макар ежедневно составлял для него сводки, потом отвечал на многочисленные уточняющие вопросы начальника, возникающие по ходу ознакомления с этими сводками.

А значит...

Значит, Белихину в скором времени предстояло разделить участь экс-начальника.

Если бы Макар был один, возможно, он отнесся бы к ситуации с большим спокойствием. Уж если когда-то решил не оставаться обычным работягой, а собрался «пойти в служебный рост» (слово «карьера» в те времена звучало только в негативном контексте), то надо быть и готовым к тем рискам, которые возникают на таком пути в эти специфичные тридцатые годы. Но Макар был не один. С ним вместе шли по жизни жена Светлана и сын Олег, которому только что исполнилось семь лет.

Белихин знал, что происходит с семьями «врагов народа», то есть, подпавших под «58-ю». Светлану отправят в лагерь, где она долго не протянет из-за врожденных заболеваний, среди которых был и порок сердца. Олег же окажется в детдоме, опять же – специализированном, для детей выявленных «ВН». И для мальчика закончится в с е. Жизнь с заботливыми родителями в комфортабельной квартире, которую Белихину предоставили как ценному сотруднику, найдет свое завершение. А новая жизнь, вполне возможно, может Олегу показаться адом.

«Ну почему Сталин есть?! – с отчаянием думал Макар. – Вот в Испанской республике, которая сейчас сражается против фашистов, нет ведь Сталина! Нет!»

В Испанской республике Сталина действительно не было. Руководство осуществлялось коалиционным правительством, члены которого принадлежали к противоборствующим левым группировкам. Борьба между ними вылилась в еще одну гражданскую войну – уже внутри республиканского лагеря, с настоящими боями. Все это время франкисты медленно и методично очищали от республиканцев все новые территории страны. Правительственный кризис заставил уйти в отставку премьер-министра Хираля, потом то же самое случилось с Ларго Кабальеро, а последний премьер Хуан Негрин 1 апреля 1939 года подпишет капитуляцию, после чего войска Франко вступят в Мадрид.

На фронте героизм республиканцев часто сводился на нет склоками генералов.

Еще хуже обстояло дело в тылу. Промышленные предприятия находились под профсоюзным или партийным контролем разных партий, часть времени вообще не работали, поэтому ничем фронту не помогали. Те районы, где заправляли анархисты, представляли собой испанский вариант Гуляй-Поля.

Зато «Сталина не было»…

Забегая немного в будущее, следует отметить, что не было его и во Франции и других демократических странах Европы, которые в 1940-1941 годах под ударами вермахта рухнули, как карточные домики, подписав капитуляцию перед Германией.

Но все это будет позже. А пока шел 1938 год, и Макар Белихин видел то, что видел: как из дня в день, как только спускалась темнота, Москва в страхе затихала, потому что наступало время черных «воронков», которые прицельно выхватывали из квартир свою еще теплую и полусонную добычу, а для жильцов любого дома страшнее грохота землетрясения был звук остановившейся возле их парадной машины.

Значит, скоро этот шум услышит и семейство Белихиных.

Но в какой-то момент отчаяние, охватившее Макара, вдруг сменилось озарением. Он понял, что выход есть.

Надо немедленно уехать всей семьей на Дальний Восток. Никто не будет искать его по всей стране, не тех он масштабов фигура, так что гигантская репрессивная машина, задействованная на всю мощь, даже не почувствует отсутствия одного-единственного человека. Зато на Дальнем Востоке людей не хватало, нужны были рабочие руки, так что работу искать долго не придется, и ему, и Светлане.

Своим планом он немедленно поделился с женой и… встретил полное непонимание.

- А жить мы там будем где? – с недоумением спросила Светлана.

- На первое время мы можем рассчитывать только на общежитие, но ведь мы семейные люди, так что должны бы нам выделить отдельную комнату, - сделал прогноз Макар.

Жена возмутилась. Вот так бросить все, хорошую работу, квартиру, отказаться от комфортного безбедного существования? Устроиться там на работу Макар сможет только обычным работягой. И ей рассчитывать на чистую и престижную работу тоже не приходится.

И Светлана огласила свой вердикт: нет, нет и еще раз нет. Аргумент Белихина, что лучше на время расстаться с жизненными удобствами, чем насовсем с самой жизнью, в ее случае не сработал. Доводы мужа она хоть и слушала, но не хотела слышать.

Яростный спор продолжался между супругами до середины ночи. В результате, Макару все же удалось поколебать изначальную непримиримость Светланы, но, увы, не до конца. Итогом полемики стало достижение компромисса.

Компромисс этот сводился к следующему. Завтра Макар на работе симулирует приступ невыносимых головных болей, сопровождающееся рвотой. Предварительно он примет лекарственное средство, вызывающее рвоту. Его увезут в больницу, а Светлана вместе с Олегом в тот же день переедет к своим родителям в город Михайлов Рязанской области. Из больницы Белихин домой уже не возвратится, а поедет сразу на вокзал и сядет там на поезд. Дальше, оказавшись уже на Дальнем Востоке, он будет поддерживать связь с женой посредством писем, адресованных до востребования.

Когда Макару удастся «прилично устроиться и обеспечить семье сносные условия», он сообщит об этом Светлане, и ей уже предстоит принимать решение: ехать с сыном к нему или нет.

После завершения этого тяжелого разговора супруги попытались заснуть, но сон так и не приходил. Оба были взбудоражены, да и следующему дню предстояло быть не из легких.

Но и мучиться бессонницей им пришлось недолго. Около четырех часов утра в дверь позвонили.

- Опоздали мы с этим разговором, - обреченно сказал Макар.

Он знал, кто сейчас стоит за дверью.

Белихин открыл.

Те, кто пришел за ним, вели себя очень вежливо, даже обращались по имени-отчеству. Предъявлено было сразу три ордера: на арест Макара, Светланы и проведение обыска в квартире.

Семилетний Олег, разбуженный визитом непрошеных гостей, смотрел на них с испугом и недоумением.

Пока шел обыск, супругам было велено собираться, а также одеть мальчика. Оказывается, вместе с сотрудниками НКВД пришел и обычный милиционер, которому было вменено в обязанность отвести Олега в отделение, чтобы он там «временно побыл».

На улице Макара и Светлану посадили в разные машины. Разумеется, никто не собирался сообщать Белихину, куда повезли ее, а вот его самого доставили в знаменитое здание на Лубянке.

В те времена часть помещений была отведена под тюрьму. Макара поместили в небольшую камеру, где он пробыл часа два до вызова на допрос в кабинет следователя.

Тот, кто вел его дело, сразу представился: Ерофеев Андрей Александрович. Был он крайне вежлив и предупредителен. И начало разговора даже не носило угрожающего характера. Ерофеев подробно расспрашивал Белихина о совместной работе с экс-начальником, выясняя все детали их служебных отношений и при этом успевая все быстро записывать. Такой поворот дела внезапно поселил в душе Макара безумную надежду:

«А вдруг все обойдется? И им нужна только информация о бывшем начотдела? А потом отпустят, и меня, и Свету?»

Поворот произошел внезапно.

- А теперь расскажите о вашей роли, - вдруг предложил следователь.

- Какой роли? – не понял Макар.

- Которую вы играли в антисоветской организации, созданной вашим начальником, - отрубил Ерофеев.

Когда Макар попытался сказать, что об антисоветской деятельности начотдела он узнал только после ареста последнего, следователь прервал его криком:

- Встать!

Ошарашенный Белихин встал, и тут же Ерофеев внезапно оказался рядом и жестко врезал ему кулаком в поддых. Макар согнулся и присел, и тут же на него обрушился град ударов. Арестант вдруг обнаружил, что били его уже двое. Вторым оказался коллега Ерофеева, неожиданно оказавшийся в кабинете в момент начала избиения.

Потом окровавленного Макара конвоиры притащили в камеру и швырнули на стальную сетчатую койку. Дверь захлопнулась.

Для Белихина ситуация была предельно ясна. Его будут бить, пока он не подпишет признание. А после подписания его однозначно ждет «вышка». Если же он выдержит побои и не подпишет, его будут методично калечить, превращая в мешок с костями, но от «вышки» это его все равно не спасет. Просто показатели качества работы у следователя будут занижены, так как в этой системе пресловутое качество оценивается по количеству полученных признаний.

Давал ли второй путь, куда более тяжелый для Макара, какой-то шанс Светлане? Этого он не знал. А вдруг – давал?

Допустив такую возможность, он решил до конца держаться и ничего не подписывать. Хотя и понимал, во что превратится его существование в ближайшие часы и дни.

В это же время семилетний Олег нервно ерзал на небольшой скамье в отделении милиции, куда его привели.

За свою короткую жизнь мальчику еще не приходилось испытывать состояние такой пугающей неопределенности. Хотелось верить, что папа и мама скоро придут сюда и заберут его домой, а те люди, которые их увели, уже больше никогда не придут. Но обостренная интуиция, часто присущая детям этого возраста, неумолимо шептала ему, что его жизнь изменилась, и изменилась необратимо.

А потом в комнату, где он находился, зашла женщина примерно возраста Светланы, но очень сильно отличавшаяся от нее внешне – хотя бы тем, что ее внешний вид для нее самой, похоже, не имел значения. Бросались в глаза неряшливые плохо расчесанные волосы, нездоровая кожа лица и темные круги с набрякшей кожей под глазами, что явно показывало ее интерес к возлияниям.

- Олег Белихин? – спросила она прокуренным голосом. – Поднимайся. Сейчас поедем.

- Куда? – испуганно пробормотал Олег.

- В детприемник. Я воспитательница, - коротко ответила женщина.

- А папа с мамой когда за мной придут? – холодея от неприятного предчувствия, спросил мальчик.

- Я не знаю. Там тебе все скажут, - дама явно не желала растрачиваться на какие-то объяснения.

Вслед за ней Олег на ватных ногах покинул отделение милиции. Выходя, он случайно встретил взгляд милиционера, который его сюда привел, и ему показалось, что в этом взгляде на мгновение мелькнула искорка жалости, которая, впрочем, тут же погасла.

Вместе с сотрудницей детприемника он проехал часть Москвы на трамвае, а потом они пересели в автобус.

Этот автобус какое-то время петлял по заводским окраинам, а потом вдруг выехал из города.

Остановки производились довольно часто, люди входили и выходили, а потом автобус въехал в небольшой городок, застроенный малоэтажными зданиями, и тогда женщина потянула Олега за рукав:

- Нам на выход.

От остановки они прошли минут пятнадцать, пока не уперлись в длинное двухэтажное здание грязно-желтого цвета. Это и был детский приемник-распределитель (сокращенно – ДПР).

Сопровождающая нажала на кнопку звонка, и через минуту дверь открыл мужчина лет тридцати, крепкого телосложения.

Олег осторожно зашел, и тут же у него закружилась голова от смеси довольно непривычных малоприятных для него запахов хлорки, карболки, переваренных несвежих овощей и не очень мытых тел. Откуда-то доносился шум множества детских голосов.

- Оформляем, - коротко сказала воспитательница, и мужчина повел Олега по длинному коридору. В небольшой комнате он усадил мальчика на стул, сам сел напротив и принялся задавать ему вопросы: имя, фамилия, дата рождения, имена-отчества родителей и так далее. При этом мужчина делал записи в какой-то журнал. Потом их недолгое общение завершилось.

Зашла пожилая женщина в белом халате, которой мужчина (как выяснилось, это был старший воспитатель) сказал, кивнув на Олега:

- В санпропускник.

Через час тот же старший воспитатель отвел пахнущего казенным мылом и еще чем-то едким Олега в большую комнату со множеством железных кроватей в два яруса, по которой сновали мальчики разных возрастов. Были и такие, как Олег, были и помладше, и средние, но присутствовали и совсем большие – лет пятнадцати. От множества голосов в комнате стоял гул.

Мужчина подошел к одной из свободных коек, бросил на нее матрас, одеяло и комок серого белья, сказав Олегу:

- Застилайся.

И тут же ушел.

Как только он вышел, ближайшие дети, ранее демонстративно не обращавшие на Олега внимания, мгновенно замолчали и уставились на него. А один, лет двенадцати, подошел к нему и как-то небрежно спросил:

- Новенький, ты кто?

- Олег.

- Ха! А я – Жбан.

- Это имя такое? – удивился Белихин-младший.

- Ты че, дурной? Какое имя, кликуха это. И у тебя кликуха будет, потом решим, какая.

И он отвесил Олегу подзатыльник.

Это было не особо больно, но как-то неожиданно. Олег даже не успел отреагировать. А Жбан сказал:

- Одежонка-то на тебе ничегошная, не бедствовали твои родичи. Жаль, мелкий ты еще, не налезет на меня. Ничего, найдем, кому из моих корешей она по меркам придется.

- Не хочу я ни с кем меняться, - заявил Олег. – Я скоро домой пойду.

- Куда?!

- Домой! Папа и мама придут и меня заберут отсюда.

Ответом был громкий и недобрый хохот обступивших его мальчиков, а громче всех смеялся Жбан.

- Вот дурачок-то, - сказал Жбан, отхохотавшись. – Никто за тобой не придет, понял? Это детприемник, для тех, у кого родители – враги народа. Твоих родичей либо расстреляют, либо в лагеря отправят. Никогда ты их больше не увидишь, а дом твой теперь здесь.

- Врешь! – крикнул Олег.

- А вот сам и посмотришь скоро, вру или нет.

Жбан наградил его еще одним подзатыльником и, услышав, что его кто-то позвал, отошел. Остальные мальчики, потеряв интерес к Олегу, тоже разошлись. Белихин-младший, почувствовав дрожь в ногах, присел на койку. Всем своим существом он восставал против услышанного, не хотел ему верить, но какой-то голос внутри безжалостно подсказывал ему, что все обстоит именно так.

Бездна отчаяния – вот так можно было бы охарактеризовать его состояние. Почти час просидел он в ступоре, неподвижно глядя перед собой и не обращая внимания на детей, которые сновали вокруг. А потом произошло неожиданное.

Старший воспитатель, который его привел сюда, снова явился в комнату и сказал:

- Белихин, пошли.

Олег послушно поднялся и отправился с ним. Мужчина привел его в ту же самую небольшую комнату, где проводил оформление мальчика в ДПР. Посадил на тот же самый небольшой стул и… оставил одного.

Через пару минут зашел молодой мужчина в форме. На вид ему не было и тридцати. Он сел за стол напротив Белихина и улыбнулся ему:

- Ну как, Олег, поговорим?

Впервые за все время с момента ареста родителей кто-то назвал его по имени. Да и улыбка у незнакомца была приветливой и располагающей. Мужчина был явно настроен к нему доброжелательно. Олег кивнул, хотя в горле у него стоял ком.

- С твоими папой и мамой все в порядке, - заговорил незнакомец в форме. – Мало ли чего могли тебе тут наговорить здешние оболтусы. Словом, так. Твои родители тебя ждут. Скоро вместе поедете домой.

Олег вскочил, готовый бежать к папе и маме. Невероятное счастье заполнило всю его душу без остатка. Весь пережитый кошмар оказался недоразумением, страшным сном, который, похоже, подходил к концу.

- А почему они не пришли за мной? – все же спросил он.

- Видишь ли, - сказал мужчина. – Они очень хотят тебя забрать, но те, кто здесь, не хотят тебя отпускать. Я не могу им это приказать, но знаю, чем смогу тебе помочь. Расскажу тебе, как отсюда выйти. А ты меня внимательно слушай и запоминай. Идет?

Олег кивнул.

- Ты выходишь из комнаты, поворачиваешь направо и доходишь до лестницы. Знаешь ведь, где право, а где лево? Вот и чудненько. Поднимаешься по лестнице, там выход на крышу, он открыт. Выходишь на крышу, а там опять направо. Доходишь до конца. Соседний дом почти рядом, на его крышу отсюда перекинуты три широкие доски. Пройдешь по ним. Только не трусь, раз уж хочешь домой. Струсишь – останешься здесь насовсем, и я уже больше помочь тебе не смогу. Когда пойдешь по доскам, смотри не вниз, а перед собой, чтобы голова не закружилась. А как выйдешь на крышу соседнего дома, твои папа и мама тебя снизу сразу увидят и за тобой поднимутся. Все понял?

- Понял! – радостно крикнул Белихин-младший.

- Тогда – иди. Помни, папа с мамой тебя уже ждут, - весело сказал мужчина и подмигнул ему.

Олег не шел – он бежал. Одним махом он взлетел по лестнице вверх и через несколько мгновений оказался на крыше. Яркое солнце и синее небо взбодрили его еще больше. Добежав до конца крыши, мальчик на несколько мгновений застыл в нерешительности перед перекинутыми досками. Пройти по ним до крыши соседнего дома надо было немного – всего какая-то пара метров. Но все равно было страшно.

Олег сумел пересилить этот страх – так сильно было желание скорее увидеть родителей и оказаться дома. Помня слова доброго незнакомца в форме, что смотреть вниз нельзя, можно только вперед, он решительно ступил на доски и сделал вперед несколько шагов.

Но внезапный хруст под ногами все же заставил его посмотреть вниз, и это оказалось последним, что он успел сделать в своей жизни. Доски надломились, и мальчик полетел вниз.

Ерофеев, куривший на улице, бросил взгляд на неподвижное тело на мостовой и быстро вернулся в детприемник. За пару десятков секунд он преодолел расстояние до кабинета директора ДПР, резко открыл дверь и сказал сидевшей за столом немолодой женщине.

- Полина, время пошло. Поповского сына приготовили на выход?

Та кивнула, глядя на него как-то испуганно. С недавних пор этот человек внушал ей какой-то первобытный, всепоглощающий страх.

Известие о несчастном случае быстро распространялось по детприемнику.

- Кто разбился?! – спрашивали те, кто услышал об этом позже.

- Говорят, Вася Мельников, ну, сын попа. Не помог ему его боженька. Вроде, сбежать отседова хотел по крышам, да и споткнулся.

Во время переполоха никто не обратил внимания на старшего воспитателя, который быстро вывел на улицу одного из мальчиков, ровесника разбившегося Олега, и передал его Ерофееву. Следователь вгляделся в лицо мальчика, кивнул и коротко сказал ему:

- Садись в машину.

- А куда мы? – робко спросил Вася уже в машине, после того, как она отъехала.

- У тебя теперь появится приемная семья, где тебе будет лучше, чем здесь. Намного лучше и во всем. Но запомни навсегда: никакого Васи Мельникова больше нет и никогда не было. Теперь ты Олег Белихин, не только по документам, но и вообще. Насовсем, ясно тебе? По дороге я тебе расскажу про твою прежнюю жизнь, где вырос, как арестовали отца и мать, ну и все прочее. Теперь это т в о я жизнь. Но если проболтаешься кому-нибудь о том, что было на самом деле – вернешься в детприемник насовсем. Понял это, О л е г ?

- Да, да! – обрадовано закивал тот.

Директору ДПР Полине Вениаминовне, вдове, беспартийной, в этом году исполнилось пятьдесят четыре года. Для нее оказался неожиданным тот мужской интерес, который некоторое время назад проявил к ней следователь НКВД Андрей Ерофеев, который был вдвое младше ее – ему оказалось двадцать семь. События развивались стремительно, и вскоре они уже лежали в одной постели. В качестве любовника Ерофеев превзошел все ожидания, особенно, если сравнивать его с покойным мужем-пропойцей, которому в последние десять лет жизни от женского пола было уже ничего не надо. Директрисе казалось, что она обрела вторую молодость, и она чувствовала себя так, словно летала на крыльях.

Их встречи стали регулярными. Но потом Андрей вдруг сказал:

- Поля, нам надо серьезно поговорить.

Полина Вениаминовна сразу резко напряглась. Такая преамбула могла означать самое неприятное – «я женат, и мы больше видеться не сможем». Но то, что он рассказал о себе, оказалось хуже, много хуже. Полина хоть и жила в обществе победившего научного материализма и атеизма, все же ее детство, молодость и ранняя зрелость прошли в другие времена. Но и сейчас она и молилась иногда, и крестилась – разумеется, когда этого никто не видел. Поэтому его рассказ вызвал у нее настоящий шок, и теперь она смотрела на Ерофеева исключительно со страхом. А он потребовал от нее оказать ему одну услугу, вкрадчиво заверяя, что сама она при этом ничем не рискует.

Речь шла о том, чтобы Вася Мельников, один из воспитанников ДПР, сын осужденного на пятнадцать лет лагерей священника Дмитрия Мельникова, покинул детприемник под чужим именем и с чужими документами. Зачем это было нужно, Ерофеев объяснять не собирался. По сути дела, он толкал ее на служебное преступление – а как иначе назвать подлог? Андрей дал Полине понять, что в случае ее отказа они не просто расстанутся, но она еще и испытает на себе последствия его гнева.

Полине стало страшно. Она страстно возмечтала поскорее избавиться от такого опасного любовника, но отказать ему в услуге не решилась.

Для осуществления своего замысла Ерофееву нужен был еще и третий участник. И он нашелся – старший воспитатель Аркадий Солонцов. Каким образом Ерофеев сумел подчинить его себе, Полина Вениаминовна не знала.

Когда все случилось, и машина со следователем и мальчиком с чужим именем и чужими документами отъехала от здания ДПР, она стала молиться. И молитва ее сводилась к простому – чтобы никогда больше не видеть этого страшного человека.

Макар Белихин был приговорен к высшей мере наказания. Его жена Светлана получила восемь лет лагерей и на втором месяце заключения умерла от болезни. А Полина Вениаминовна прожила еще тринадцать лет и скончалась в 1951-ом году.

Аркадий Солонцов благополучно дожил до второй половины семидесятых годов, житейские беды его миновали, с войны вернулся живым. А под старость серьезно заболел. Наступил день, когда ему стал известен диагноз – рак печени четвертой стадии с метастазами. В таких ситуациях люди часто стараются сосредоточиться на том, чтобы подвести итоги своей жизни. Аркадий решил этот вопрос по-своему. Сначала он принялся собирать информацию, причем пришлось спешить: времени у него оставалось всего ничего.

Так он узнал, что следователь НКВД Андрей Александрович Ерофеев проработал на этой должности еще девятнадцать лет. Оказался он каким-то непотопляемым, миновала его зачистка ежовских кадров, когда пришел Берия, а после ареста и расстрела уже самого Берии Ерофееву, в отличие от многих других, не предъявили обвинения в злоупотреблениях полномочиями. Более того, его положение даже упрочилось, ему поручались различные деликатные дела. Когда в 1954-ом году генерал Загвоздкин, заслуженный работник СМЕРШа и бывший заместитель Судоплатова (до ареста последнего) публично выступил против перевода Крыма из состава РСФСР в состав Украинской ССР, заявив, что этим Хрущев подкладывает мину замедленного действия, которая когда-нибудь рванет, «заняться» Загвоздкиным доверили именно Ерофееву. На генерала СМЕРШа был подготовлен компромат, касающийся его работы на освобожденных советских территориях в 1944-1945 годах, и предъявлено ему было обвинение в злоупотреблении полномочиями на территориях Западной Украины и Молдавии. Во время следствия Загвоздкин скончался от сердечного приступа.

Но доработать в органах госбезопасности Ерофееву удалось только до 1957-го года. В большом количестве заявлений от выживших репрессированных и родственников тех, кто не выжил, слишком уж часто упоминались ситуации, связанные именно с ним. Андрея Александровича отправили в отставку. Ранее Ерофеев успел получить высшее юридическое образование. Поэтому он долгое время проработал юрисконсультантом, а в начале семидесятых стал обычным советским пенсионером.

Священник Дмитрий Мельников отбыл в лагере десять лет вместо пятнадцати и после освобождения вернулся к церковной службе. Сейчас он служил в одном из московских приходов.

Аркадий попытался встретиться с ним, но это ему не удалось: священник был в отъезде.

Тот, кто покинул детприемник под именем Олега Белихина, во второй половине сороковых годов поступил в институт и успешно его закончил. В возрасте двадцати лет, будучи еще студентом, он женился, а в 1953-ом году у него родилась дочь. В 1972-ом году он внезапно скончался от остановки сердца, а жена пережила его на два года и умерла от осложнений, возникших после тяжелого гриппа.

Дочь, которую звали Валентиной, проучилась пять лет на Восточном факультете Ленинградского университета, получила специализацию на кафедре иранской филологии, а еще вышла замуж, став уже не Белихиной, а Заладьевой, потом вернулась в Москву и теперь работала в МИДе.

Ей-то и решил Аркадий написать письмо. В нем он также указал, где она может найти священника Дмитрия Мельникова. Указал и адрес Ерофеева, который узнал через справочное. О встрече с Заладьевой не могло быть и речи, потому что у Солонцова уже не было сил даже подняться с кровати, а письмо бросил в почтовый ящик его сын. После этого Аркадий испытал неимоверное облегчение, и даже непрерывная мучительная боль в правом подреберье, казалось, немного притупилась.

Умирающий Аркадий не знал, что в это время Заладьева работала уже не в МИДе, а в отделе нелегальной разведки КГБ СССР. Валентина достала письмо Солонцова из почтового ящика и сунула в свою сумочку, а прочесть забыла, потому что ей было в тот момент не до него. Через несколько часов ей предстояла поездка в Иран в качестве советского резидента, который должен был провести секретную встречу с генералом Аббасом Баджари. Но встреча эта тогда не состоялась. Заладьева вернулась в СССР, и по пути из аэропорта ее такси попало в аварию. Валентина получила тяжелую черепно-мозговую травму и теперь находилась в коме, балансируя между жизнью и смертью.

Письмо осталось лежать в сумочке так и не распечатанным.

Глава 4. Начало заокеанского безумия

Одержав победу над республиканцем Джеральдом Фордом в 1976-ом году и заняв кресло президента США, демократ Джеймс Картер сумел быстро сформировать эффективную президентскую команду. Правда, эта команда была во многом неоднородна, в первую очередь, это касалось взглядов на отношения с СССР.

Часть сподвижников нового президента считала необходимым продолжать линию «разрядки международной напряженности», начало которой было положено еще при республиканской администрации Никсона с момента его встречи с Брежневым в 1972-ом году. После этого потепление отношений все больше набирало обороты. Был заключен договор об ограничении стратегических вооружений, все больше смягчалась взаимная риторика и, наконец, процесс «разрядки» достиг своей высшей точки в 1975 году, когда состоялось знаменитое совещание в Хельсинки. Американские войска покинули Вьетнам, что привело к завершению многолетней кровавой драмы. Президентом США в это время был преемник оскандалившегося Никсона республиканец Форд.

Ту часть команды Картера, которая была настроена на продолжение этой политики, возглавлял государственный секретарь Сайрус Вэнс. В сенате точку зрения «партии мира» отстаивал сенатор Эдвард Кеннеди.

Но были и другие.

Эти считали, что «разрядка», с восторгом принятая уставшим от «холодной войны» советским обществом, на самом деле – лишь способ усыпить бдительность в чем-то наивных русских, а на деле противостояние двух сверхдержав обостряется и будет обостряться дальше, поэтому скрытую борьбу против СССР следует только усиливать. Эту позицию озвучивал перед президентом его советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский, фактический лидер «партии войны».

В его ненависти к России было много личного. Бжезинский ни на минуту не забывал, что он поляк, и считал, что «холодная война» началась не с приходом Трумэна и не с фултонской речи Черчилля, а с вступлением Советской Армии в Польшу, где она вместе с польской «Гвардией Людовой» разоружила оголтело-националистическую «Армию Крайову», подчинявшуюся эмигрантскому правительству Миколайчика в Лондоне и воевавшую одновременно против Германии и СССР. Этого американский поляк Бжезинский России простить не мог.

Да и по предыдущей части польской истории у советника президента США были большие претензии к русским. Эту очень личную позицию он и привнес в американскую политику по отношению к СССР.

Бжезинский считал, что необходимо наращивать гонку вооружений, в которой СССР, будучи менее сильным в экономическом отношении противником, будет вынужден для сохранения стратегического паритета идти на снижение уровня жизни своих граждан, что будет вызывать их недовольство. Результатом должно стать то, что Советский Союз неизбежно себя изнурит и будет вынужден капитулировать. Обязательно надо добиваться максимального геостратегического преимущества над русскими, выстраивая базы вдоль его южных границ.

Почему именно южных? Тут все понятно. С запада сухопутные границы СССР отделены от НАТО прослойкой его союзников по Организации Варшавского Договора. А вот вдоль южных границ Союза вполне можно замкнуть линию, состоящую из враждебных ему государств по образцу «Санитарного кордона», существовавшего к западу от СССР в 20-е и 30-е годы.

Начало этому было положено еще при Никсоне, когда за внешнюю политику отвечал госсекретарь Генри Киссинджер. «Разрядка» вроде бы и набирала обороты, только вот в 1972-ом году Никсон встретился не только с Брежневым, но и с Мао Цзэдуном. После этого Китай, формально оставаясь идеологическим противником США и спорщиком с ними из-за статуса Тайваня, по сути же начал выступать против СССР по всем фронтам, одновременно быстро улучшая отношения с США. Например, после сентября 1973-го года, когда большинство соцстран разорвали дипломатические отношения с Чили, Мао Цзэдун признал режим Пиночета и с ним сотрудничал. В окружении Мао Цзэдуна действовала мощная проамериканская группировка, оказывающая на Мао нужное влияние. После смерти вождя китайской революции эти же люди вошли в состав ближайших советников Дэна Сяопина, при котором политика сближения с США и противостояния Советскому Союзу начала проводиться еще активнее. чем при Мао.

Такой поворот событий привел к самым неблагоприятным последствиям для СССР. Граница потенциальной военной напряженности увеличилась за счет Китая на тысячи километров. Советский Союз теперь был вынужден в гонке вооружений разрываться на два фронта и держать крупные военные группировки не только в Европе, но и в Центральной Азии, Сибири и на Дальнем Востоке. Все это било по экономике, а значит, и по уровню жизни советских людей.

Еще при Форде, в 1975-ом году, когда стало ясно, что проамериканский режим Лон Нола в Камбодже обречен, а армия Пол Пота скоро вступит в столицу, США сделали нестандартный ход. Своих союзников-лонноловцев они эвакуировали из страны и… не стали мешать победе Пол Пота, поддерживаемого Пекином . Этому предшествовали секретные переговоры американской и китайской сторон. Между собой участники назвали итог этих встреч «камбоджийским компромиссом». Республику Кампучию предполагалось использовать как таран против просоветского Вьетнама. В Вашингтоне рассуждали так: рано или поздно Вьетнам ответит на непрерывные пограничные провокации всей мощью своих вооруженных сил. Тогда в конфликт, по замыслу США, разрастется путем вовлечения Китая на стороне Пол Пота и СССР на стороне Вьетнама. А это уже война между двумя ядерными державами, то есть – самая сладкая мечта американцев. Итог ясен – разгром Китая и ослабление Советского Союза, которому после этого можно будет диктовать любые условия.

Так и родился этот секретный «камбоджийский компромисс» между США и КНР. Американцы позволили разгромить Лон Нола, при этом некоторые из офицеров последнего по заданию американских кураторов заранее перебежали в армию Пол Пота и Йенг Сари. Среди них был и Тилли Нкоан, гражданин США, американец камбоджийского происхождения и кадровый агент одной из американских спецслужб.

Да и с самими двумя вождями «красных кхмеров» все было не так просто. Оба в молодости учились в престижном университете во Франции – всем известной Сорбонне, где они познакомились и организовали тайный кружок из студентов-камбоджийцев с ультралевыми взглядами. Организация называлась «Ангке», была строго засекречена, а ее члены именовали друг друга не иначе, как «брат №1», «брат №2», и так далее. Этим еще и отдавалась дань традициям масонов: в прошлые столетия Сорбонна была просто гнездом последних.

Члены «Ангке» исповедовали радикальный кхмерский национализм в сочетании с перевернутым в своем духе марксизмом, разжигая в себе ненависть к соседним с Камбоджей народами, буржуазной западной цивилизации и «предателям-ревизионистам из СССР». Были у них и свои приветствия, довольно своеобразные, их вряд ли можно было бы дословно перевести, как «Слава Кампучии!» - «Героям слава!», но смысл примерно соответствовал этому.

Очень скоро «Ангке» стала объектом внимания французских, а затем и американских спецслужб. За организацией установили постоянное наблюдение. Конечно, ее легко могли бы прихлопнуть, но – зачем? Ведь гораздо выгоднее в будущем использовать людей с марксистской фразеологией в борьбе против Москвы и ее союзников.

И с начала 70-х эта предусмотрительность начала давать плоды.

Когда в Белый дом пришел Картер, а вместе с ним Бжезинский в качестве советника по национальной безопасности, сотрудничество США с «красными кхмерами» начало набирать скорость – по настоянию последнего. Такая неразборчивость вызвала возмущение госсекретаря Сайруса Вэнса, лидера «сторонников разрядки» внутри демпартии. Именно из-за этого между Бжезинским и Вэнсом возникла открытая вражда, которая в дальнейшем уже никогда не прекращалась.

Бжезинский одержал верх. Поэтому чуть позже, когда в декабре 1978 года Пол Пот будет свергнут, США поддержат его уже открыто и официально, снабжая оружием через таиландскую границу отряды «красных кхмеров», отступившие в джунгли западной части страны. Также Штаты, используя все свои возможности в ООН, добьются того, чтобы именно полпотовская делегация сохранила свои полномочия по представлению страны в главной международной организации.

По большому счету, Бжезинский заработал бы себе настоящую историю для нового Нюрнбергского процесса, если бы таковой состоялся. Но советник президента был уверен в своей безнаказанности.

Но основным стратегическим направлением в борьбе с Москвой Бжезинский все же считал не Юго-Восточную Азию. Объектом его главного внимания стало другое место на карте мира.

Иран.

Южные границы СССР с запада на восток начинались с проамериканской Турции, члена НАТО. Следующим соседом Союза был Иран, возглавляемый шахом Мохаммедом Реза Пехлеви. После переворота и свержения Моссадыка в 1953-м году Иран неизменно проводил политику в интересах США и был членом военного блока СЕНТО, куда входили также Великобритания, Пакистан и еще несколько стран – союзников Америки.

Два самых северных военных аэродрома иранских ВВС располагались в Тебризе и Мешхеде, совсем недалеко от границы с СССР. А если разместить там американскую стратегическую авиацию, состоящую преимущественно из бомбардировщиков "В-52" с ядерным оружием на борту? Особо интересен в этом отношении Тебриз, от которого какие-то минуты подлета до столиц советских республик Закавказья, да и остальной юг России тоже недалеко. Ведь договор об ограничении количества ракет не распространяется на стратегическую авиацию, да и важен сам прецедент. Если где-то рядом с советской границей появится база "В-52", то в будущем, если ситуация потребует, то могут появиться и ракеты. Особенно если будет заранее создана инфраструктура для их размещения там.

Вот тут русские и подергаются. Может, так удастся сделать их во всем сговорчивее? И заставить заключить будущий планируемый и обсуждаемый Договор ОСВ-2 уже чисто на американских условиях?

Мысленно Бжезинский обозначил такие действия фразой – «слегка прижечь медведю пятки».

Против такого плана ожидаемо выступил Сайрус Вэнс . Отношения с СССР сейчас развиваются в мирном русле, зачем же провоцировать конфликтную ситуацию, которая может закончиться новым вариантом «Карибского кризиса»? Ведь Москва примет какие-то ответные меры. К тому же, близость новых баз к советским границам имеет и свой недостаток: их проще уничтожить ударом с территории СССР. Иными словами, достичь особых военных преимуществ вряд ли получится, а вот вероятность ядерного апокалипсиса возрастает многократно.

Но у Бжезинского был уже наготове свой аргумент. Советскому Союзу ответить на «иранский ход» будет нечем. Повторно на Кубу со своими базами русские не сунутся, Брежнев не Хрущев, на столь уж явную конфронтацию он не решится. Москва может разместить в Восточной Европе ракеты средней дальности «Пионер», но для США они не опасны, так как могут достичь только Западной Европы. Конечно, Советы поднимут крик по поводу агрессивных действий США, но на этом все и закончится. Достаточно же один раз протестировать русских на прочность, добиться, чтобы они дали слабину, а там уж можно будет думать и насчет следующего этапа давления на Союз.

Взвесив доводы Бжезинского (поддержанного главами ЦРУ и Пентагона) и его оппонента Вэнса, президент Картер решил принять позицию первого. Нарисованные советником президента перспективы выглядели ну очень соблазнительными.

После этого американская дипломатия начала энергично склонять иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, давнего и испытанного союзника американцев, к подписанию соглашения о Тебризе и Мешхеде.

Собственно, особо убеждать шаха было не нужно: Мохаммед Реза полностью зависел от США. Несмотря на то, что доходы иранского бюджета из-за растущих цен на нефть и газ ежегодно шли вверх, народ этого на себе не ощущал. Привыкший жить на широкую ногу шах регулярно запускал руку в государственную казну и с удовольствием ее опустошал, а его примеру следовало и все шахское окружение вплоть до губернаторов провинций. Нищета большинства граждан Ирана уже давно не удивляла заезжих иностранцев. Сами иранцы пока что возмущаться не решались: слишком велик был риск для каждого «пропасть без вести», а именно – в подземельях службы «САВАК», оборудованными даже пыточными комнатами и помещениями для казней.

На все эти проделки шаха Пехлеви заокеанские союзники смотрели хоть и косо, но все же снисходительно, причиной же тому была полностью проамериканская политика правителя.

Бжезинского беспокоили только одно: что предпримут русские, зная, что соглашение о базах в Тебризе и Мешхеде скоро будет подписано и вступит в силу?

Понятно, что они попытаются любыми путями добиться смены власти в Иране. Но возможности СССР в этой стране были сильно ограничены. Просоветские силы в Иране – партия ТУДЕ (коммунисты) и боевое крыло левых, так называемые «федаи» - не очень многочисленны, не пользуются в стране достаточным влиянием, поэтому не способны самостоятельно осуществить антиамериканский переворот.

Следовательно, Советский Союз однозначно попытается найти союзников для «ливийского» варианта, а для этого в Иране должен быть свой потенциальный «Каддафи». Собственно, его и искать не надо. Генерал Аббас Баджари, первый заместитель верховного главнокомандующего вооруженными силами Ирана (то есть - шаха), человек независимых суждений и с властными амбициями, необыкновенно популярный в армии, которая вполне способна пойти за ним при любой занятой им политической позиции.

- Разумеется, русские попытаются к нему сунуться, - заявил Бжезинский. – И наша задача сводится к тому, чтобы вовремя отследить такие попытки и их пресечь.

По рекомендации Бжезинского специалисты ЦРУ составили список потенциальных посредников, на которых попытается выйти советская разведка, чтобы через них договориться с Баджари о секретной встрече. За каждым из них было установлено наблюдение, включающее даже домашнюю прослушку.

Но прежде, чем эта система сработала, спираль событий уже начала раскручиваться. Коллеги из британской «МИ-6» сообщили ЦРУ, что в Иране находится вновь прибывший советский резидент, специалист по этой стране, уже начавший нащупывать пути к Баджари. От своего информатора сотрудникам МИ-6 было прекрасно известно обо всех деталях операции КГБ СССР и даже имя самого агента. Разумеется, ни своего информатора, ни русского агента британцы не назвали. Зато представители МИ-6 заверили ЦРУ, что держат ситуацию под контролем.

Особо радужного настроения у Бжезинского это сообщение не вызывало. Можно пресечь попытку одного советского агента, но будут появляться новые и новые. Проблема в амбициозной личности Баджари, и здесь надо что-то делать. Вариант смещения его с должности указом шаха, а также физическая ликвидация – в равной степени не годятся. Генерал слишком популярен в армии, можно получить неприятные последствия.

Скомпрометировать Баджари не получалось, надавить – не было оснований. Но Бжезинский не был бы сам собой, если бы не сумел найти решение не просто оригинальное, а из ряда вон выходящее.

Одним из секретных объектов на территории США была так называемая «база №48», не подчинявшаяся ни ЦРУ, ни ФБР, ни Пентагону. На этой базе проводились засекреченные эксперименты, которые назвать «научными» можно было с очень большой натяжкой. Директор этого учреждения Юджин Элспи подчинялся только главе государства, при этом он был человеком Бжезинского.

Поэтому советник президента прекрасно знал обо всем, происходящем там, а это происходящее по некоторым параметрам превосходило самые невероятные сюжеты фантастических романов.

Речь идет об «искусственной реинкарнации». Это в физической оболочке, человеческом теле, замена личности ныне живущего индивидуума личностью человека давно умершего. Причем – с сохранением памяти и первого (в нужном для экспериментатора объеме).

Допустим, живет себе какой-нибудь американский фермер, случайно попадает в руки экспериментаторов, и через некоторое количество времени из лаборатории выходит ОН (если брать лицо и тело) и одновременно НЕ ОН – личность-то заменена. Причем, для замены может быть «извлечена на свет» только личность человека, жившего и умершего не позднее, чем две тысячи лет назад. Почему природа здесь поставила такие жесткие рамки – экспериментаторы «базы №48» объяснить затруднялись.

К слову, о специалистах базы. До принятия в штат сотрудников все они, начиная с Юджина Элспи, были жрецами вуду, самого таинственного верования в мире. И раскрывать посторонним суть своих методов экс-жрецы не собирались. Сделали заказ – получите, только ничего не спрашивайте, объяснять все равно не будем.

Чем же такие манипуляции могли быть полезны для американских спецслужб?

Да очень просто. Нежелательному человеку производится замена личности, и теперь в его теле присутствует совсем иная личность – кого-то из тех, кто жил две тысячи лет назад или раньше. Но окружение-то данного человека о том не знает! Для них всех он остается тем же, кем был раньше.

Казалось бы, житель древнего мира, неожиданно для себя получивший вторую жизнь в конце двадцатого века, да еще в чужой оболочке, не сможет выдержать такое испытание для психики и неизбежно сойдет с ума. Но ничего такого не происходило. Все подопытные образцы совершенно спокойно осваивались в не привычном для себя мире будущего. Причина была проста: кроме нового тела неофит получал в наследство еще и память прежнего владельца этого тела. В дополнение к своей собственной.

Когда Юджин Элспи впервые ознакомил Бжезинского с результатами экспериментов, советник по нацбезопасности усомнился в достоверности рассказа и задал вполне естественный вопрос:

- Как же может у одной личности уживаться сразу две памяти, от двух разных людей? В лучшем случае, это будет раздвоение личности, то есть шизофрения.

- Уживаются прекрасно, - спокойно ответил Элспи. – Представьте себе, что вы телезритель и смотрели какой-нибудь фильм несколько десятков раз. Результат таков, что вы знаете наизусть не только сюжет, но и то, что произойдет в каждую следующую секунду фильма, вплоть до того, кто в каком тембре чихнет. Но при этом вы же не будете ощущать себя главным героем этого фильма. Вы ощущаете себя самим собой, просто вы лишь прекрасно знаете все, что знает этот главный герой. Так и здесь. Житель древнего мира и новой оболочке остается самим собой, но приданная ему дополнительная память замещенного человека позволит ему прекрасно адаптироваться здесь, у нас.

Объяснение было вполне доходчивым.

Впрочем, Юджин рассказал Бжезинскому и о тех ограничениях, с которыми приходилось сталкиваться. Например, самое первое замещение не давало жителю древности полной памяти замещаемого, а лишь какие-то ее фрагменты, в первую очередь – знание современного языка, на котором говорил прежний носитель тела. Да и то не полностью.

Другое ограничение при первом замещении тоже представляло собой реальную проблему. «Удержать» новый статус надолго было невозможно. Через несколько часов, максимум – половину суток, человек древности исчезал из тела, в которое возвращался его законный владелец. Разумеется, ничего не помнящий об этих событиях.

Лишь второй запуск «искусственной реинкарнации» позволял насовсем зафиксировать в этом теле его нового обитателя и придать ему полную память прежнего. Хотя у экспериментаторов всегда оставалась возможность для и н а к т и в а ц и и, то есть восстановления статус-кво.

Первые результаты оказались ошеломляющими. Личности взятых из американской тюрьмы пожизненно осужденных преступников были успешно заменены актерами театра в древних Афинах пятого века до нашей эры, эпохи знаменитой Тридцатилетней войны со Спартой.

При первом замещении актеры успели лишь отойти от шока, на это и ушло все время. Через несколько часов в свои тела вернулись преступники. А вот после второго замещения актеры уже чувствовали себя в двадцатом веке совершенно в своей тарелке. Проанализировав ситуацию, древние афиняне первым делом потребовали прекращения тюремного заключения. Ну и что с того, что они обладают телами и памятью осужденных преступников? Сами-то они законов США не нарушали! Хотя бы потому, что их прежняя жизнь протекала две с половиной тысячи лет назад.

Требование было вполне обоснованным, но, увы, невыполнимым. Ведь американскую судебную бюрократию в суть секретных экспериментов посвящать было нельзя.

Поэтому, поскольку афинские актеры особой ценности в качестве новых граждан США не представляли (в Голливуде своих талантов хватало), было принято решение об их и н а к т и в а ц и и. Преступники снова стали теми, кем они были изначально, и со спокойной душой отправились продолжать отбывание пожизненного, даже не догадываясь, что с ними только что происходило.

Кстати, существовало еще и третье ограничение. Для одной и той же личности из древнего мира замещений могло быть только два. Третье было уже невозможным.

Любому думающему человеку было ясно, что подобные «эксперименты» жрецов вуду – чистой воды сатанизм. Ни одна мировая религия, а тем более, христианская, никак иначе не оценила бы попытки колдунов совершить недопустимое вторжение в мир усопших душ. В понимании христианина потревожить покой душ умерших – еще более тяжкий грех, чем убийство людей живых.

Но для жрецов вуду, обосновавшихся под крылом Бжезинского не «базе №48» нравственные законы были не писаны.

Сам же Бжезинский будучи, как большинство поляков, католиком и человеком весьма консервативным в подобных вопросах, все же решил (скрепя сердце) пойти на компромисс с самим собой и программу оккультных экспериментов одобрил. Любые достижения не только в науке, но и в эзотерической сфере, могли в какой-то момент оказаться полезными в борьбе против мирового зла, которым Бжезинский считал Россию.

И вот сегодня оказалось, что его тогдашнее решение было правильным. Оставалось выбрать только удобный момент для похищения генерала Баджари с его последующей обработкой специалистами «базы №48». Ну и, разумеется, подобрать в древнем мире личность, наиболее подходящую для «замещения».

По понятным причинам выбирать эту личность решили в древнем Иране, который тогда назывался Персией, потом Парфянским царством, потом снова Персией.

Проблема была в том, что древняя история этой страны, была изучена недостаточно – в отличие от Греции и Рима. Слишком мало Фукидид, Плутарх и другие историки упоминали об азиатской державе.

А ведь задача стояла непростая. Надо было найти не абы кого, а деятеля, который бы соответствовал американским идеологическим предпочтениям и без колебаний принял бы предложенную ему роль проводника интересов США в Иране. То есть, требовалась близость убеждений.

И такой исторический персонаж был найден, причем усилиями самого Юджина Элспи, который на несколько дней буквально зарылся в исторических документах, дошедших до нашего времени.

Это был парфянский вельможа Варсег, сановник царя Харрута Второго, правившего Парфией во времена первой войны с Римом. Направленный в 53-м году до нашей эры послом в Рим, чтобы попытаться договориться о мире, Варсег перешел на сторону римлян и в качестве их союзника участвовал в походе против своих соотечественников. Погиб он вместе с Крассом в роковой для римского войска битве при Карре.

Выбор этой кандидатуры Элспи обосновал тем, что такой поступок свидетельствовал о приверженности Варсега западному цивилизационному пути. Ведь он предпочел служить римскому правовому государству, а не варварской восточной монархии.

А к Римскому государству республиканской эпохи в США относились с пиететом. «Сенат», «Капитолий» - все это было пришло в Штаты с древних берегов Тибра. Политический класс Штатов всегда считал именно Древний Рим основателем западной цивилизации.

Бжезинский кандидатуру одобрил. Вскоре была осуществлена первая стадия эксперимента.

Генерал Баджари как раз прибыл в Вашингтон во главе иранской военной миссии. В отеле, где он остановился, охрана генерала была нейтрализована усыпляющим газом – как и он сам. После этого в номер проникли специалисты «сорок восьмой базы», которые в течение двух часов оказывали какое-то никому не известное воздействие на потерявшего сознание первого заместителя верховного главнокомандующего вооруженными силами Ирана.

Потом Юджину Элспи, дожидавшемуся в своем автомобили у входа в отель, сообщили по рации, что все готово. Юджин вышел из машины, зашел в гостиницу и поднялся в номер Баджари.

Первое, что бросилось ему в глаза – какая-то неестественная бледность генерала, полулежащего в кресле. Казалось, что из него выкачали литр крови. Баджари с недоуменным видом оглядывался, то и дело останавливая свой взгляд на специалистах «Базы №48», а когда вошел Элспи, уставился на него.

Юджин взял стул, непринужденно уселся напротив генерала и спросил его:

- Выпить хотите?

Баджари некоторое время молчал, пристально разглядывая своего собеседника, а потом вдруг ответил – на отличном английском!

- Да… Я хочу пить.

Это означало, что небольшая часть памяти настоящего Баджари , а именно – знание английского языка – теперь присутствовала и у пришельца из первого века до нашей эры, теперь поселившегося в теле человека из века двадцатого.

- Виски, чай, кофе? – спросил Юджин.

Генерал недоуменно посмотрел на него. Видимо, тот скромный объем памяти, доставшийся ему от настоящего Баджари, этих слов не включал.

Один из американцев не растерялся и протянул генералу открытую бутылку кока-колы. Баджари осторожно взял ее и стал вертеть в руках, внимательно разглядывая. Потом все же решился, поднес бутылку к губам и в одно мгновение ее осушил.

Судя по довольному выражению лица, напиток ему понравился.

- Меня зовут Юджин, - сказал Элспи. – А вы кто?

- Я… Варсег. Чего ты от меня хочешь, Юджин? Кто эти люди, что с тобой? И что это? – Баджари повел рукой вокруг себя, явно имея в виду интерьер роскошного гостиничного номера.

- Варсег, ты умер, - четко произнес Юджин. – Ты был убит в битве при Карре вместе с Крассом. Сейчас твоя душа находится в другом мире и теле другого человека. Вот посмотри.

Двое спецов помогли генералу встать и подойти к огромному зеркалу. Аббас Баджари с изумлением уставился на человека, который в нем сейчас отражался.

Элспи терпеливо дал ему убедиться в правоте своих слов, а затем продолжил:

- Это мы, те, кого ты видишь сейчас перед собой, проявили свое могущество. Но еще могущественнее нас те, кому мы служим. Если ты будешь готов сам служить нам и им, мы воскресим тебя окончательно и дадим тебе еще одну жизнь вот в этом теле, в котором ты сейчас находишься.

- Вы – боги? – с трепетом в голосе спросил Баджари.

Юджин мгновенно ответил:

- Нет, мы не боги. Мы выше. Мы – американцы.

- Браво! – воскликнул Бжезинский, который сейчас сидел в своем кабинете перед экраном и наблюдал за событиями в режиме прямой трансляции.

Заместитель иранского главнокомандующего вслух повторил это слово с таким видом, словно хотел его хорошенько запомнить, а потом спросил:

- А парфяне? Римляне?

- Мы продолжатели дела римлян. И ты, если хочешь прожить еще одну жизнь, должен согласиться привести нынешних парфян в состояние полной покорности нам. Это ведь то же самое, что ты пытался сделать две тысячи лет назад.

- Две тысячи лет?! – вскрикнул генерал.

- Да, - сказал Элспи. – Со дня твоей гибели в битве при Карре прошло около двадцати столетий. Мир за это время сильно изменился. Так ты согласен служить нам, Варсег?

- Я буду служить вам, - без колебаний ответил Баджари.

- Отлично. Тогда ты сейчас выпьешь напиток, который мы тебе дадим, и заснешь. Проснешься ты, уже окончательно находясь в нашем мире и этом теле, которое мы тебе даем. Только всегда помни о своем обещании.

Генералу поднесли стакан с водой, в которой было растворено сильное снотворное средство. Инъекцию делать было нельзя: жителем позапрошлого тысячелетия укол иглой мог быть воспринят не очень положительно.

Выпив воду, Баджари довольно скоро уснул в своем кресле, после чего специалисты провели с ним сеанс временной инактивации. Генерал снова стал тем, кем был всегда.

Когда Баджари проснулся, он, разумеется, был в номере уже один. В первые минуты после пробуждения генерал ощущал легкое недомогание, которое, впрочем, довольно быстро прошло. На какой-то момент у него вдруг появилось ощущение, что в то время, пока он спал, с ним произошло что-то очень важное, но эта мысль мгновенно улетучилась.

Заместитель верховного главнокомандующего предался размышлениям. Недавно через посредника русские передали ему предложение встретиться с их резидентом, который специально прибудет из Москвы для этой цели. Было понятно, о чем пойдет речь. Москва хочет во что бы то ни стало сорвать строительство американских военных баз в Тебризе и Мешхеде, а для этого попытаться сменить режим в Иране его, Баджари, руками. Разумеется, коммунисты предложат ему стать иранским Каддафи и пообещают в этом свою полную поддержку.

Пойти на это? Или же нет?

Соблазн, конечно, велик, но и риски огромны. Если попытка переворота провалится, сбежать он не успеет. Спецслужба «САВАК» работает оперативно, да и ЦРУ в Иране не зря свой хлеб кушает, еще и британская «МИ-6» в этой компании далеко не последний участник. Шах сумеет проявить мстительность, а уж как будут расправляться в «САВАК», генерал знал. Врагу такого не пожелаешь.

Словом, надо еще думать и взвешивать.

Юджин Элспи сразу же был принят Бжезинским, который сразу же высказал восхищение качеством работы спецов «Базы №48». От былых сомнений не осталось и следа.

- Даю согласие на «полное замещение», как вы это называете, - сказал советник по национальной безопасности. – Повторите его захват по той же схеме в удобное для вас время. После этого главной вашей задачей будет полностью адаптировать его к современным реалиям, чтобы для окружающих он выглядел прежним Баджари.

- Сделать это будет несложно, - заметил Юджин. – Ведь у него будет еще и полная память Баджари-настоящего. Некоторый психологический дискомфорт будет присутствовать только в самом начале, а затем его психика полностью нормализуется.

Именно так все и произошло.

На следующий день, когда Баджари вернулся с саммита в свой отель, люди Элспи повторили свою схему временной нейтрализации охраны и усыпления самого генерала. Но нынешнее «замещение» было уже куда более основательным, чем за день тому назад. Теперь это был парфянин Варсег из древнего мира, союзник Рима, отныне полностью преданный Соединенным Штатам, но имеющий телесную оболочку и полный объем памяти настоящего Баджари.

А вот русские о том знать не могли, что теперь позволяло Бжезинскому успешно вводить противника в заблуждение. В результате, американцы получали огромное пространство для маневра, что позволяло им легко пресечь попытку советской разведки по смене власти в Иране. Значит, стратегическая авиация и ракеты США в Тебризе и Мешхеде б у д у т.

Таким образом, в «иранской» партии американской стороной был сделан ход не просто сильный, но и делающий положение противника почти безнадежным.

Настроение советника президента стремительно повышалось. Этому поспособствовали еще и хорошие новости из Китая, где преемники умершего Мао Цзедуна всячески показывали готовность к сотрудничеству с США во всем, что касалось противостояния с СССР. Это означало, что Советский Союз, тешащий себя верой в незыблемость "разрядки", уже фактически взят в клещи.

Такая бешеная активность Бжезинского имела еще одно обоснование, и оно было решающим. Жрецы вуду иногда могли заглядывать в грядущее. Не был исключением и Юджин Элспи. В свое время он приоткрыл перед Бжезинским завесу будущего и поразил его сообщениями, что к 1991-му году Советский Союз, скорее всего, капитулирует перед Западом и распадется, но через 31 год его преемница Российская Федерация, окрепнув, полностью перестанет считаться с ранее победившим, как казалось, Западом и начнет в 2022-ом году масштабное военное наступление против одного из вассалов США на спорных территориях, стремительно расширяя свое влияние в мире и восстанавливая в своем лице былую мощь СССР. Кодовых названий этого наступления два - "Z" и "V". Что это означает, Юджин сказать не мог.

Из полученной информации Бжезинский сделал надлежащий вывод. Допускать русского реванша в 2022 году нельзя. Значит, в историческом масштабе придется бить на опережение. Не дожидаясь 1991 года, надо начинать оказывать мощнейшее давление на врага уже сейчас и этим ускорить поражение и распад СССР, добившись этого исхода на десять лет раньше. Тогда будет больше времени, чтобы успеть добить Россию уже окончательно.

Глава 5. Рим, середина первого века до нашей эры. Дом сенатора Луция Анния

- Мерзавец! Это такую уродину он для меня купил! Увидев ее ночью, можно и умереть от страха!

Крик сенатора Луция Анния заставил домоправителя, старого раба Воклудия, испуганно вжать голову в плечи. К счастью, гневный эпитет относился не к самому домоправителю, а к отсутствующему торговцу Амфиону.

Не так давно сенатор Анний оказал Амфиону одну значительную услугу, после чего время от времени получал от торговца различные знаки благодарности. Времена суровой благородной старины давно остались в прошлом, и Римская республика постепенно привыкала к коррупции как к естественной норме жизни.

На этот раз Анний попросил торговца Амфиона прислать ему новую рабыню, желательно иранку. Сенатор славился непомерным распутством, а также склонностью к пьянству и обжорству. В последнем он превзошел даже знаменитого Лукулла.

Пресыщеннный гетерами и рабынями всех мастей (да и мальчиками тоже), Анний захотел попробовать почти запретный плод и пожелал получить в подарок иранку. "Почти запретный" - потому что с поставкой были большие сложности. Иран составлял основу Парфянского царства - главной преграды Рима на пути на восток. Сокрушив эту преграду, римские легионы легко могли бы продвинуться дальше, пройти сквозь ослабленную междоусобицами Индию и упереться в границы Китая, управляемого династией Хань, получив тем самым контроль над движением потоков товаров между Западом и Востоком. Главное - шелк. Фунт шелка стоил тогда фунт золота.

А если бы Рим когда-нибудь в далеком будущем сумел выйти победителем и в схватке с Китаем, это означало бы почти что ключ к овладению всем миром!

Римляне это осознавали и готовились к большой войне с Парфией очень тщательно. Готовились и парфяне. Все понимали, что война неизбежна, и торговля между державами все больше сходила на нет.

Вот поэтому рабыня-иранка и представляла собой дорогой штучный товар, весьма экзотический.

Но сейчас, когда сенатор рассматривал подарок торговца, его гневу не было предела.

- Кого он мне прислал?! Я еще не видел таких уродин! Она пучеглазая, словно жаба, нос - как огромный изогнутый клюв, а подбородок вообще как будто скошен! Он надо мной решил поиздеваться, проклятый торговец! Но я его за это проучу!

Сама виновница гневной тирады явно не понимала латинскую речь и с глупым видом оглядывалась по сторонам.

- Воклудий, отправь это страшилище на кухню, и пусть ее научат там хоть чему-нибудь. По-моему, она не только уродливая, но и слабая умом. С такой не ляжет даже раб, выгребающий нечистоты. Пусть она мне больше не попадается на глаза. А Амфиону я еще припомню его наглую шутку.

Оставшись один, сенатор на несколько часов предался размышлениям, которые полностью касались политики. Анний был ярым сторонником и ближайшим сподвижником сенатора Катона, вождя консервативной аристократической партии, противостоящей триумвирату Красса, Цезаря и Помпея. В сенате эта партия, выступающая за незыблемость республиканского устройства Рима, составляла большинство. На улицах же все обстояло иначе. Народ все больше склонялся к поддержке триумвиров, которые обещали новые завоевательные походы с их неизменной военной добычей, а значит - бесплатную раздачу еды и вина, дешевизну рабов и рабынь, новые и новые гладиаторские игры на арене цирка.

Дом сенатора, как и у других богатых римлян той эпохи, представлял собой роскошный особняк, имеющий прямоугольный внутренний двор со множеством колонн, покрытый мозаичным полом. Роль парадной комнаты выполнял облицованный мрамором атриум, украшенный фонтаном.

Непременным атрибутом планировки у римлян был таблинум - рабочий кабинет хозяина. Для отдыха же предназначался перистиль - садик с колоннадой, статуями и фонтанами.

А вот спальни и столовые (триклинии) у римлян отличались строгостью и функциональностью, и даже Марк Лициний Красс, самый богатый человек в Риме, не стремился обставить их с какой-то особой роскошью.

Ближе к вечеру сенатору принесли вино. Опорожнив полный кувшин, Анний вдруг почувствовал, что его резко затошнило и повело в сторону. Он даже схватился за стену, чтобы не упасть.

Раньше с ним такого не случалось. Но приступ дурноты почти сразу прошел.

- Что со мной творится?

Пошатываясь, сенатор направился в сторону отхожей комнаты и неожиданно столкнулся с рабыней-иранкой.

- Тебе что здесь надо, чудовище? Я же сказал Воклудию, чтобы ты мне больше на глаза не попадалась. Он дождется, что я прикажу его выпороть, да и тебя заодно. Что у меня за день сегодня! Сначала нахальная выходка Амфиона, а теперь еще и дрянное вино, от которого тошнит и кружится голова!

- Если бы высокий сенатор соблаговолил выслушать ничтожную рабыню, - с поклоном сказала иранка на чистой латыни. - Я бы смогла спасти его от смерти от яда, который был подмешан в вино.

- Что?! Какой яд?! Ты с ума сошла, безобразная женщина! Но... ты знаешь латынь? Кто ты?! Что здесь вообще происходит?

- Благородный квирит выпил вино с ядом, который убьет его к середине завтрашнего дня, если до этого я не дам ему противоядие, - почтительно сказала рабыня и снова поклонилась.

Анний стал хватать ртом воздух.

- Так ты отравила меня, дрянь? Ты хоть знаешь, как тебя за это казнят? Ты будешь медленно умирать на кресте. Но перед этим тебя будут пытать, и ты сама приползешь ко мне с противоядием!

- Доблестный римлянин не все рассчитал, - спокойно проговорила иранка. - Я не знаю состав яда и противоядия. Последнее завтра принесет не знакомый мне человек. Но это будет сделано только в том случае, если уважаемый римский гражданин согласится ответить ничтожной рабыне на несколько вопросов.

- Понятно. Я должен показать тебе, где у меня деньги. Проклятый Амфион! Подослал ко мне сообщницу разбойников!

Рабыня отрицательно мотнула головой.

- Речь не идет о деньгах. Высокий патриций почтит презренную рабыню рассказом о том, как доблестная Римская держава намерена вести войну с Парфянским царством.

- Так ты парфянская лазутчица! - гневно крикнул Анний.

- Ничтожная собеседница будет счастлива, если благородный квирит более не станет произносить эти слова вслух.

Мысли проносились в голове сенатора с невероятной скоростью. Ситуация была предельно ясна. Спасти себя от мучительной смерти от яда Луций Анний мог только ценой государственной измены. И, похоже, придется так и сделать...

- А ты меня не обманешь? - уже спокойнее спросил сенатор.

- Зачем? Если те, кто меня прислал, убедятся, что высокородный сенатор готов стать их союзником, то они сами будут заинтересованы в том, чтобы с его головы не упал ни один волос.

"Зато я сам могу тебя обмануть, - подумал сенатор. - Сейчас отвечу на твои вопросы, получу противоядие, а потом прикажу отправить тебя к праотцам».

Но парфянка словно прочла его мысли и добавила:

- Если со мной что-то случится, то человек, который будет знать про нашу беседу, найдет способ сообщить о ней триумвирам, и уважаемого квирита с позором казнят за государственную измену.

Луций Анний застонал и схватился за волосы. Ясно, что получив такое сообщение, Красс и Помпей (Цезарь в это время воевал в Галлии) не упустят случая свести счеты с одним из главных своих врагов и сторонников Катона.

- Какая будет численность армии, предназначенной для отправки в Парфию? - резко, без предисловия спросила рабыня.

- Почти сорок тысяч человек, - буркнул сломленный сенатор.

- Из кого она будет состоять? Число тех и других?

- Около тридцати тысяч легионеров, четыре тысячи конницы и четыре тысячи легкой пехоты.

- Кто отправится во главе войска?

На этот вопрос сенатор не мог ответить однозначно. Между триумвирами по этому поводу существовали трения, и сенат это знал. Тот, кто получит в свое распоряжение такое огромное войско и в случае победы - все ресурсы Ближнего Востока, неизбежно становится самым сильным человеком в Республике. Между Крассом и Помпееем конкуренция за это право шла уже вовсю, да и Цезарь ради такого случая готов был вернуться из Галлии, где последняя военная компания была им почти окончательно победоносно завершена.

- Хорошо, кого тогда намерен поддержать благородный Катон, чьим сторонником является почтенный сенатор Анний? - поинтересовалась рабыня.

- Я... даже не знаю, - промямлил сенатор.

- Очевидно Помпея, не так ли? Ведь Помпей ведет двойную игру, одновременно находясь в союзе с другими триумвирами и поддерживая тайные сношения с Катоном.

Анний дернулся, прикусил губу, и его глазки вильнули в сторону.

- Если благородный римлянин будет недоговаривать, он может не получить противоядия, - холодно сказала иранка.

Сенатор Анний вздрогнул, с ужасом представив себе последствия выполнения ее угрозы.

Разговор продлился еще час. Рабыня спокойно и тщательно выпытала у сенатора все детали предстоящей экспедиции. В конце беседы Анний уже ощущал себя выжатым лимоном.

- Но почему твои хозяева выбрали именно меня? - вдруг в отчаянии выкрикнул он.

- Те, кто меня послал, сочли за особую честь иметь своим союзником самого доблестного и отважного из благородных римских сенаторов, - сказала иранка, даже не пытаясь скрыть насмешки.

- Как хоть к тебе обращаться? - спросил сенатор, с ненавистью глядя на нее.

- Высокий квирит может звать меня - Эфа. Так называется змея, обитающая в пустынях Парфии. Ее укус всегда смертелен, а капли яда хватит, чтобы убить целый отряд воинов.

Намек был прозрачен. Луций Анний пристально посмотрел на собеседницу, на какой-то момент сосредоточившись на ее внешности, и его вновь передернуло.

- Какая ты страшная! - вырвалось у него.

- Господин уважаемый римлянин преувеличивает. Я просто некрасивая. А страшной я становлюсь только тогда, когда вижу, что меня пытаются обмануть.

Это был уже даже не намек.

- Да нет мне в этом смысла, - уныло проговорил сенатор.

- Господин прав. Более того. Сообщая мне обо всех новостях в сенате, он будет получать каждый месяц...

Рабыня нагнулась к его уху и прошептала сумму в сестерциях.

- Сколько?!

Размером суммы Анний был потрясен.

Парфянка добавила:

- Те, кто меня прислал, также обещают проследить, чтобы враги высокого сенатора ничего не могли против него сделать, чтобы он всегда был в безопасности и не один волос не мог упасть с его головы. А если благородный Луций Анний когда-нибудь пожелает взять власть в Риме, ему будет оказана помощь. Мы умеем ценить своих союзников, даже вынужденных.

Разговор подошел к концу. Рабыня заверила сенатора, что до следующего полудня его жизни ничего не угрожает, а с утра ему принесут противоядие, после чего, низко кланяясь, удалилась.

Оставшись один, Анний подумал:

"Нет, теперь мне не заснуть. О боги, как мне страшно! Только бы эти проклятые парфяне не протянули со своим противоядием!"

А парфянка медленно шла по садику-перистилю, не глядя по сторонам и предаваясь своим размышлениям.

"Что ж, мне даже понравилось зваться Эфой. Все равно этот кусок тухлого мяса не должен знать, что меня зовут Реште. И пока сенаторы и триумвиры затеяли очередную возню с борьбой за власть, они еще даже не догадываются, что сегодня нет человека более опасного для Римской державы и ее легионов".

Глава 6. Ленинград, 1970-е годы. Настя

"Какое же это все-таки скучное время - школьный возраст!" - размышляла Настя, подходя к четырехэтажному зданию школы.

В течение всей жизни у человека меняется ощущение времени. В старости оно несется с бешеной скоростью, кажется, что и неделя-то не успела пройти - а вот уже и следующая догоняет ее сзади и спихивает со своего пути в сугроб, чтобы самой выйти на финишную прямую. В молодости все наоборот. Допустим, тебе исполнилось пятнадцать, так следующая дата - шестнадцать - кажется тебе уже чем-то совершенно далеким и призрачным, словно какая-то другая жизнь, а то и вообще другая вселенная.

Со школой Насте повезло - учреждение считалось "продвинутым". Такие школы в Ленинграде были, хотя в меньшинстве, и большинству их выпускников удавалось поступить в вузы. "Продвинутые" школы отличались сильным преподавательским составом, высоким уровнем преподавания, наличием традиций и - дисциплиной. Остальные школы считались "обычными".

Попасть учиться в «продвинутую» школу можно было, имея прописку в том микрорайоне, за которым эта школа была закреплена. Но не только. За пределами микрорайонной квоты включались уже иные, скрытые механизмы. Их называли простым словом - "блат". То есть, попадали еще и дети довольно успешных по жизни родителей, попадали через сложные цепочки родственно-дружеских связей, хотя и товарно-денежный фактор тоже немного имел место. Такие дети часто ездили в школу даже из других районов города. Но учились они вполне приемлемо, доучивались в школе до конца и обычно поступали в вузы.

А вот "микрорайонные" ученики редко дотягивали до последнего звонка. Чаще всего они вылетали из-за полного нежелания учиться, в лучшем случае - пересаживались за парты ПТУ, а в худшем - за различные правонарушения отправлялись в детские колонии, где их личности формировала уже иная среда.

"Обычные" школы формировались чисто из микрорайонных учеников.

Насте повезло. Она попала в "продвинутую" школу благодаря микрорайонному закреплению. "Блата" у нее не было, так как родители всю жизнь тянули лямку простых служащих: отец - инженер, мать - библиотекарь. Сама она собиралась посвятить себя физике.

Даже к моменту выпускных экзаменов Настя не изменила своего критического отношения к родному классу. Большинство одноклассников были для нее людьми чуждыми и абсолютно не интересными.

Практически не с кем было поговорить о музыке, живописи и литературе, немного пофилософствовать о смысле жизни. Девочки обсуждали бары, рестораны и "модный прикид", самым главным атрибутом которого были импортные джинсы. В те времена обладатель этого чуда воспринимался как представитель намного более высокой касты, чем те, у кого в гардеробе такого предмета не водилось. Наличие стереомагнитофона возносило в разряд небожителей. А вот общение с иностранцем оставалось для девушек чаще всего мечтой недосягаемой.

Своих одноклассников девочки презирали. И не без причины. Развитие мальчиков шло по очень пологой траектории. Даже в выпускном десятом классе манера речи, забавы и развлечения мальчиков немногим отличались от таковых в средних классах. Добавились только массовые исходы во время большой перемены в ближайшую жилую парадную, где происходило общее приобщение к волнующему воображение табачному флеру.

Но двое друзей у Насти все же было.

Алена - та была очень целеустремленная. Еще с восьмого класса она поставила для себя цель - поступить на психологический факультет университета и выучиться на психолога.

Толик был, что называется, "ни рыба, ни мясо". Но он умел слушать и Настю, и Алену, а когда нужно - то и поддакивать им и даже вставлять свои реплики, пусть не очень глубокие, но солидарные с мнением обеих подруг.

А вот с родителями Насте особо повезло. Они умели все правильно о б ъ я с н я т ь. Вот один простой пример.

Часто по воскресеньям семья решала устроить "праздник живота". Для этого, предварительно разогрев аппетит прогулкой по центру города, родители и Настя совершали обход сначала самого Елисеевского гастронома, потом отдела кулинарии на Малой Садовой. Запахи там стояли одуряющие. Отстояв довольно приемлемую очередь, семья набирала для дома всевозможной снеди. Там был почти черный и абсолютно натуральный печеночный паштет с луком, румяная кулебяка с толстенным слоем начинки из мясного фарша с тем же луком, было и селедочное масло, хотя оно считалось "на любителя". Настя относила себя к любителям. Дома семью ждал вечер наслаждений.

Однажды Настя спросила мать:

- А зачем вообще стоять в очередях в магазинах, а потом выстаивать у плиты, если можно все покупать в кулинарии в готовом виде, и будет только вкуснее?

Мать резонно ответила:

- Давай возьмем ручки и тетрадь и посчитаем, на сколько времени нам хватит денег, если мы будем питаться только из кулинарии. К тому же, там во все пихают маргарин. А за него тебе печенка и желудок когда-нибудь спасибо не скажут.

Настя была рада. Не содержанию аргумента, а тому факту, что мать ей подробно объяснила суть вопроса, разложив все полочкам. В других семьях этого не было. Часто на вопросы детей ответом был только недовольный крик родителей, смысл которого сводился к тезису "не умничай!"

Отец тоже не ленился объяснять. Иными словами, понимание того, как должно строиться воспитание ребенка, у супругов присутствовало.

В десятом классе Настя решила обсудить с родителями вопрос: куда поступать? Сама она была настроена на физфак педагогического. Но мать сказала, имея в виду будущее устройство семейной жизни:

- Ты никого там не найдешь. Это бабье царство.

У нее была своя философия. Отец принял сторону жены и посоветовал Насте поступать на гидрофак Политеха.

- Там никаких проблем с поступлением. Конкурс меньше одного человека на место, то есть недобор. И там мужиков почти девяносто процентов. Еще выбирать будешь.

- Там дубы.

- Ну и что? - подключилась мать. - Дуб, чтобы ты знала - самое крепкое дерево. На него можно опереться. А тебе нужен Паганини со скрипочкой?

О Паганини Настя не думала, но и Политех ее не вдохновлял. Пришли к среднему решению - институт прикладной электроники, он же - ИПЭ.

Настя поступила. День, когда она успешно сдала последний вступительный экзамен, казался ей самым счастливым днем в жизни. Впереди была не просто взрослая жизнь. Впереди было - ВСЕ. От более старших знакомых девушек она была наслышана о романтике студенческой жизни, веселом непринужденном общении, вечеринках с танцами, назревающих флиртах, часто со счастливым исходом. Особенно старшие подруги хвалили поездку в совхоз на уборку картошки после первого курса. Свежий воздух, звездное небо над головой, песни под гитару вокруг костра - все это должно было особенно сближать. Тогда и возникала львиная доля флиртов. Что может быть лучше тихой беседы рядом с ночным лесом, легкого пожатия рук, поцелуя?

Отучившись первые несколько дней, Настя испытала состояние, близкое к шоку.

Конечно, тут было не так, как в ее бывшем классе. Но и здесь она почти сразу почувствовала себя белой вороной.

Парней было большинство. Часть из них составляли мальчики, поступившие сразу после школы, донельзя похожие на бывших одноклассников. Студенческий билет в кармане не изменил их мышления. Мальчики были откровенно инфантильными. Разговоры их казались Насте предельно глупыми. Часто это был набор пошлостей. В лучшем случае, обсуждалась современная музыка, звучали не совсем понятные Насте слова "хард-рок" и "буги-вуги".

Некоторых из них называли "мажорами" или "фарцовщиками", они приносили в институт импортную одежду и иные предметы потребления (тоже импорт) и на перерывах устраивали распродажи.

Был и необычный персонаж. Один юноша, обладатель редкой козлиной бородки и грустных задумчивых глаз, напоминающих коровьи, называвший себя "битломаном", производил довольно приятное впечатление. Настя какое-то время даже была не против наладить общение с ним, про Джона Леннона она поговорить бы могла. Но вскоре выяснилось, что битломан курит не простой "Беломор", но предварительно извлекая оттуда табак, смешивает его с более сильными ингредиентами.

"Мальчиков после школы" Настя про себя называла "инфантилистами".

Но были и другие студенты. Этим было уже достаточно лет, за плечами - трудовой стаж. Таких она называла "великовозрастными". Эти парни в большой своей массе поступали не путем сдачи вступительных конкурсных экзаменов, а закончив "специальные подготовительные курсы" (раньше такие курсы называли "рабфаком"). Успешное окончание курсов давало право на поступление без экзаменов.

Безусловно, эти ребята по жизни были подкованы куда больше, чем инфантилисты. Но и их разговоры были Насте тоже не сильно интересны. Такие же примитивные темы, того же уровня шутки, и тоже все было сдобрено матом. Разумеется, великовозрастные откровенно презирали инфантилистов, но иногда и заискивали перед ними - когда просили сделать за них "лабу". В отличие от лекций и семинаров, во время лабораторной работы в техническом вузе все надо делать самим и думать своей головой. Инфантилисты с этим кое-как справлялись. И сессию сдавали лучше, возможно, потому что у них была серьезная мотивация. Вылет из вуза с военной кафедрой означал для них солдатские портянки. А для великовозрастных армейский этап был уже позади.

На каждой сессии экзаменаторы с трудом натягивали великовозрастным вожделенные тройки. Этого требовали ректорат, деканат, партком и комсомол. В большинстве своем великовозрастные активно занимались общественной работой, а также отстаивали честь вуза на спортивных соревнованиях.

Было в группе и несколько девочек. Но они от одноклассниц Насти особо не отличались. Для этих девочек идеальным вариантом был флирт с мажором. Мажор мог даже сводить в ресторан, хотя этот поход был для него небезопасным. Часто посетители «простых» ресторанов оказывались втянутыми в драку с подвыпившими грузинами – по инициативе последних. «Грузинами» тогда называли не только гостей из данной республики Закавказья, но и всех, кто хоть немного был похож на них внешне, а таких набиралось немало. В случае, если драка приобретала массовый характер, «грузин» вдруг сразу становилось очень много.

Но главной проблемой для посетителей ресторанов были не они. Совсем недавно по городу ходили зловещие слухи о «мафии Феоктистова». О том, чем зарабатывали эти грозные люди, никто не слышал, но было известно, как они деньги тратили. Приехав всей бандой в ресторан, они устраивали пьяную гульбу, одновременно высматривая понравившихся девушек. Потом девушку насильно увозили с собой. Ее спутника в лучшем случае избивали до полусмерти, но были и убийства. Милиция приезжала неизменно с опозданием. Кончилось это тем, что слухи дошли до первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Григория Васильевича Романова. Вызвав на ковер милицейских начальников, он устроил им такой разнос, после которого они долго приходили в себя, получив еще и дублирующую порцию оплеух от министра внутренних дел Щелокова. И только тогда, со скрежетом разгоняясь, милицейская машина пришла в движение. «Мафию» выловили, Феоктистова расстреляли, остальных наказали по-разному. Но слухи еще долго не утихали, будоража умы ленинградских обывателей.

Когда Настя гуляла с Аленой и Толиком по Адмиралтейскому саду, она поделилась с ними своими впечатлениями о студенческой жизни. Оказалось, что у Толика, поступившего в ЛИАП, все вокруг было то же самое. А Алена, теперь уже студент-психолог, сказала:

- Этих инфантилистов создают родители своей леностью. Не считают для себя нужным подолгу говорить с детьми и по максимуму им объяснять, как существовать в этой жизни среди других людей и какие подводные камни могут их ждать. И считают с самого начала, с самого раннего возраста детей, что их родительский долг - побольше запихнуть ребенку в рот еды, закутать его в как можно большее количество одежды и максимально его изолировать в узком мирке, чтобы как-то оградить от негатива. А в результате - ограждают от любой информации. Потом платят за это всю жизнь, причем часто - в прямом смысле. Разве это редкость, когда тридцатилетний, а то и сорокалетний инфантилист постоянно вытягивает из пожилых родителей деньги? И последние считают, что все в порядке вещей, что это продолжение выполнения ими своего родительского долга. Тьфу!

Толик вписался в разговор, поддержав утверждение, что родительское воспитание - самое главное для личности. И привел анекдот.

- Короче, казарма после отбоя. Все спят. Вдруг рев: "Фонтаны! Газоны! Клумбы!" Все повскакивали, мгновенно оделись, построились. Оказалось, команды "подъем" не было, дневальный вообще не при делах, а орал с койки один черпак. Дембеля ему вломили. Но на следующую ночь опять: "Фонтаны! Газоны! Клумбы!". Его уже сильнее отоварили и сказали: "Еще раз ночью пикнешь - убьем!". Но на третью ночь все опять то же самое. Тогда ему говорят: "Слушай, может, тебя вообще в дурку надо?" Он отвечает: "Нет, не то. В шестом классе меня отец привел в ЦПКиО и пока гуляли, рассказал, что уважающие себя мальчики не должны даже думать об онанизме. А в конце сказал: вот если сам об этом подумаешь, пусть у тебя наш разговор и этот парк перед глазами встают!"

- А великовозрастные? - захотела услышать Настя мнение Алены.

- Великовозрастные - те же бывшие инфантилисты, - ответила Алена. - Просто жизнь их уже пообтесала. Окружающий мир их под себя лепил. Поэтому выживаемость у них выше. А вообще, грустно это все. Ведь все это большинство, которое на сессии преподы едва на тройки вытягивают - наши будущие инженеры. А где-то еще и будущие врачи учатся, и там, наверняка, та же самая фигня творится. И за все это спасибо только всей массе родителей. За то, что разорвана связь поколений. И когда-то нам это аукнется. Я думаю - очень скоро.

В тот день этот разговор расстроил Настю еще больше. Правда, потом она подумала, что пока все ее общение происходило только внутри группы. Но всего на их курсе факультета четыреста человек, которых она даже не знает. После первого курса они все вместе поедут в совхоз на уборку картошки. И вот там-то и появится тот, с кем Настя будет вечерами гулять под звездным небом, обсуждая Толстого, Дали и Вивальди, взявшись за руки и вздрагивая от прикосновения друг к другу, а потом настанет миг первого поцелуя...

Летнюю сессию, как и зимнюю, она сдала успешно. Потом студентов дернули на какую-то непонятную практику, но после нее все же дали отдохнуть месяца полтора с лишним. А потом пришло время совхоза.

Курс загрузили в автобусы и долго везли по раздолбанным дорогам Ленинградской области. Приехали только поздно вечером.

Вдали виднелись огни небольшой деревушки, за которой тянулись бесконечные поля и пустыри. С другой стороны нависал мрачноватый лес. Сам же студенческий лагерь представлял собой скопление деревянных избушек с отдельным входом в каждую комнату примерно на полтора десятка человек.

Следующий день начался с утренней линейки, на которой выяснилось, что в лагере нет ни одного преподавателя, тогда как у всех предыдущих курсов студенческими сельхозработами всегда руководили представители преподсостава. Настин же курс попал под новацию, которая называлась "студенческое самоуправление". Рулил сельхозотрядом "штаб", состоящий из десятка парней-старшекурсников. Все они были активными комсомольцами-общественниками. Сами штабисты картошку не собирали. Их задачей было поддержание дисциплины и борьба за выполнение плана.

За нарушение дисциплины студент мог получить выговор, что в скором будущем означало лишение стипендии на ближайший семестр. Повторение проступка вело к строгому выговору, а дальше уже светило отчисление из сельхозотряда, что означало – и из вуза.

Главным криминалом считалась самовольная поездка в Ленинград, даже только на ночь (легально отпроситься было невозможно). А хотели бы ее очень многие, слишком уж скучной и некомфортной оказалась совхозная жизнь. Чтобы выполнять план, надо было собирать картошку довольно быстро. Правда, так работали не все. Часть парней-великовозрастных, имевших приятельство со штабом, закидывали ведра с картошкой в кузов на прицепе. Для молодого крепкого мужчины, часто дружного со спортом, такая нагрузка была сродни спортивной и не настолько утомительной, как у остальных - тех, кто не успевал даже разогнуться.

Штабисты ходили по полю, отслеживая, как кто работает. Выявив отстающих (тех, кто, по их мнению, мешает выполнению плана), этих отстающих собрали в отдельную бригаду, которую официально назвали "бригадой большого сачка". Эта бригада должна была идти на построение или на поле, пронося перед собой детский сачок для бабочек, и даже обедать они должны были за отдельным столом. Костяк бригады составили мальчики-инфантилисты, но было и несколько девочек. Попасть в эту бригаду боялись все (кроме великовозрастных, так как они туда никогда не попадали).

"Идиотизм, - думала Настя. - Если так важно выполнить план, то почему не привозить на помощь старшекурсников? На несколько дней - одних, на несколько дней - других. Народу на факультете прорва. А для старшекурсников это лишь приятное разнообразие, отвлечение на несколько дней от учебы".

Сентябрь выдался сырой и холодный, потихоньку появлялись первые простывшие.

Самым большим разочарованием для Насти оказалось то, что народ в остальных группах курса был такой же, как и в ее группе. Романтические планы рушились.

"Ну и черт с вами со всеми,- думала она. - Вот вернемся в Питер, постараюсь найти знакомства в других вузах. Алену задействую, Толика. Это просто я в такой тупой институт попала. Кто бы знал раньше!"

Несмотря на официальный сухой закон, по вечерам после работы почти все парни в лагере пили. Метатели ведер не утруждали себя конспирацией, под утро наваливая горы пустых бутылок возле своей избушки. Мальчики-инфантилисты с наступлением темноты чуть ли не по-пластунски уходили пить за перелесок, и главным для них было не попасться, так как угроза наказания (выговора с последующим изъятием стипендии на весь семестр) существовала только для них. Штабисты распивали у себя в штабе.

В пятнадцати минутах ходьбы располагался лагерь Театрального института. Однажды Настя после работы решила вечером прогуляться туда и посмотреть на чужих студентов хотя бы издалека. После ужина, когда другие девушки завалились на свои койки, она накинула ватник и незаметно вышла из лагеря.

Прошагав по тропинке через перелесок, она вышла на небольшую возвышенность, с которой лагерь театралов открывался, как на ладони.

В лагерь въезжали автобусы. Очевидно, это прибыло пополнение. Настя вгляделась - вновь прибывшие больше походили на старшекурсников. Понятно, что их прислали на помощь. Очевидно, там к выполнению плана шли более умным путем, без размахивания сачком для бабочек.

Вдруг ей на плечо легла рука.

Артем!

Его не любили. Артем был одним из штабистов, а нацелен он был на ускоренную карьеру после института, причем общественную, а не научно-производственную. Сейчас Артем тряс Настю за плечи, приговаривая:

- Вороницына, ну что мне с тобой делать? Ты в курсе, что покидать лагерь без разрешения запрещено? Все-таки выговор решила заработать? Стипендия тебе сильно надоела?

- Эй, а меня потрясти не хочешь? - раздался негромкий голос.

Артем резко оглянулся. За ними наблюдал незнакомый парень, он явно был из Театрального. И, похоже, старшекурсник.

"Сейчас Артем его уделает, - с тоской подумала Настя. - Он мощнее, да еще и самбист».

Но неожиданно Артем отступил.

- Ступай в лагерь, потом поговорим, - негромко приказал он Насте.

Она медленно пошла прочь, потом все же обернулась и услышала, как Артем сказал парню:

- Ты из другого института. Вот и не суйся в наши дела, мы же не лезем в ваши.

Парень пожал плечами, развернулся и ушел.

А на следующий день к Насте подошел другой штабист, Гена.

- Настюха, - сказал ей Гена вполголоса. - Я тут прослышал, что на тебя Артем наезжает. Так вот, я его предупредил, что если ты на него пожалуешься, то по кумполу уже я ему настучу. И хватит тебе по борозде раком ползать. С сегодняшнего дня вместо поля будешь выполнять мелкие работы по лагерю. Ну, подмести, на кухне хлеб нарезать. Сможешь валяться и отдыхать сколько хочешь, отсыпаться даже.

- С чего вдруг такая благотворительность? - подозрительно спросила Настя.

- Да нравишься ты мне. Нет, ты не думай, я не соблазнять тебя собираюсь. Ты девчонка серьезная, да и я не кадрильщик какой-нибудь.

Вечером они вдвоем гуляли вокруг лагеря. Опершись на руку Гены, Настя смотрела на звезды и говорила, рассказывала... О своих интересах, мыслях и надеждах. Гена больше молчал, в основном - слушал, а слушать он умел.

Вдруг Настя что-то вспомнила и хлопнула себя по коленке:

- Слушай, мне рассказали, что в этой деревне одна женщина на картах гадает! Давай к ней зайдем и нам погадать попросим?

Гена кивнул.

Нужный дом они нашли без труда, но при попытке зайти во двор были остановлены яростными атаками пса, который выскочил из своей будки и, захлебываясь злобным лаем, рвался к непрошеным гостям. Лишь длина цепи мешала ему до них добраться.

Тут же во двор выскочила женщина в ватнике на вид лет сорока пяти-пятидесяти, мельком глянула на молодых людей, после чего утихомирила пса и загнала его обратно в будку.

- Здравствуйте, Татьяна Андреевна, - вежливо приветствовала ее Настя. - Мне как-то сказали, что вы на картах гадаете, и дом ваш показали.

- Вы студенты, что ли? - спросила женщина.

Получив утвердительный ответ, она сказала:

- Нет, ребята, я больше никому не гадаю. Ни своим, ни чужим.

- А-а, ну извините, - разочарованно протянула Настя.

Но Татьяна Андреевна вдруг добавила:

- Я потому перестала, что все последние три раза последней картой пиковый туз выпадал. Чувствую, и дальше он всем выпадать будет. Какая-то большая беда на нас всех надвигается.

- А что это может быть за беда? - удивилась Настя.

- Откуда же мне знать? Может, холера, как в Одессе несколько лет назад.

Извинившись перед хозяйкой за беспокойство, молодая пара вышла за калитку, провожаемая недоброжелательным рычанием из будки.

Когда Гена ближе к ночи вернулся в штаб, Артем спросил его:

- Ну что?

- Все по плану. В Питере еще пара усилий - и вперед, в загс.

- А квартира?

- Двушка с родителями.

- Не густо для размена, - заметил собеседник.

- Ты же знаешь, мне особо выбирать не приходится. Распределение на носу.

- А вдруг не пропишет? - спросил Артем.

- Такая – пропишет. Она, по ходу, полная дурочка. Вот предки ее, скорее всего, насторожатся. Тут уж мне как следует поработать придется.

Под конец разговора Гена сграбастал руку Артема и с чувством стиснул ее:

- За наводку спасибо тебе, братуха!

Глава 7. Иудея, 50-е годы первого века до нашей эры. Погоня за праведником

- Этнарх, пленник доставлен, - хриплый наглый голос центуриона Ларуса вывел Герштцана из полудремы.

- Он видел крест? – спросил Герштцан.

Ларус осклабился:

- Я специально оставил его побыть рядом с крестом, чтобы этот простолюдин мог до конца понять, какие мучения ему предстоят.

- Хорошо.

Разговор происходил во дворце Герштцана, в зале, украшенном барельефами, изображающими сфинксов и львов. Выполнены они были из слоновой кости. Окна во дворце были крохотными, и на всех стояли решетки.

Первосвященник задумался. Казнь мелкого ремесленника по имени Симон в его планы не входила. Надо было лишь выпытать у арестованного местонахождение отшельника Иоакима, а дальше – пусть себе идет на все четыре стороны. А вот когда будет пойман сам праведник Иоаким…

Уж его-то казнь будет обставлена с помпой. Собственно, и против него Герштцан ничего не имел. Расправа с Иоакимом станет основной частью плана первосвященника по низвержению своего главного врага – Гилеля.

Много лет минуло с той поры, когда Помпей завоевал Иудею и поставил Герштцана ее царем. Потом под давлением римлян этнарху пришлось отказаться от царствования и принять сан первосвященника. Но власть его осталась прежней.

А теперь, накануне большой войны Рима с Парфией, он снова нужен квиритам как никто другой. Ведь Иудея – это тыл римской армии в будущей войне. Она должна оставаться лояльной к Риму. Поэтому Красс, который яростно борется за право возглавить военную экспедицию против парфян, прислал к этнарху этого Ларуса, командира своей личной гвардии, рассчитывая сделать Герштцана «своим» человеком.

А вот в самой Иудее положение Герштцана стало не очень прочным – с того момента, как в Синедрион пришел Гилель.

Гилель собирает вокруг себя сторонников, которые нашептывают всем гадости про Герштцана: негоже, дескать, было царю становиться первосвященником. Чего добивается Гилель – ясно. Сам хочет первосвященником стать, ему надо спихнуть Герштцана. Сторонники Гилеля называют себя фарисеями, в противовес саддукеям – тем, кто поддерживает этнарха. Хотя фарисеи в оппозиции к Риму, наверняка Гилель одерживает тайные сношения с партией Катона. А может, вообще - с парфянами.

План Герштцана таков. Надо казнить популярного в народе праведника Иоакима, дождаться волны народного недовольства, а затем публично объявить, что Иоаким был схвачен и казнен по доносу… Гилеля! Найдутся люди, которые это подтвердят. Вот тут-то и рухнет возводимое Гилелем здание. Он будет проклинаем в народе, превратится в изгоя и перестанет быть опасным соперником этнарха.

- Пойдем, побеседуем с нашим гостем, - негромко сказал Ларусу первосвященник. – У него сейчас свобода выбора: жить или мучиться на кресте.

Выйдя из дворца Герштцана в сопровождении группы римских легионеров, они миновали хлебный рынок и пошли по узким улочкам, посыпанным галькой, а в некоторых местах не покрытым ничем, там была видна просто голая сухая земля, утоптанная ногами людей и копытами животных. Их путь лежал в узилище.

Праведник Иоаким в те времена ушел в пустыню, чтобы просить Всевышнего избавить его и жену от бездетности. Когда Герштцан принял решение схватить и казнить его, чтобы потом приписать донос на Иоакима Гилелю и фарисеям, выполнить приказ почему-то никто не сумел. Несколько раз легионеры Ларуса вместе с воинами этнарха прочесывали пустыню, но праведник как сквозь землю провалился. Тогда власти Иудеи сделали более хитрый ход. Был выслежен и схвачен человек, который носил Иоакиму воду и пищу. Им оказался ремесленник Симон.

Сейчас связанный узник понуро стоял возле креста во внутреннем дворе за тюрьмой, огражденном высоченной стеной. На этом кресте ему и предстояло завершить свой жизненный путь.

- Симон, - сказал Герштцан. – Я предлагаю тебе подумать еще раз. Ты приведешь наших воинов к Иоакиму и спокойно отправишься домой, к жене и детям. Или ты сам себе враг?

Иудей молчал и смотрел куда-то в сторону.

- Знаешь, чем плоха смерть на кресте? – спросил его центурион Ларус. – Она долго не приходит, очень долго. Твое тело превратится в одну сплошную боль, тебе будет все труднее дышать. Ты будешь звать смерть, а она не захочет спешить. В это же время твои глаза выклюют птицы, а кожу изгрызут насекомые. И все это ради какого-то отшельника?

Симон молчал.

По знаку Ларуса легионеры сноровисто уложили иудея на крест и начали прибивать руки и ноги гвоздями, не обращая внимания на крики приговоренного.

Потом крест подняли.

Этнарх и Ларус удалились пить прохладительные напитки. Солнце уже пекло настолько, что легионеры, поставленные на страже возле места казни, начали злобно перешептываться, поминая центуриона и первосвященника самыми неблагозвучными словами.

Когда эти двое снова подошли к кресту, Симон, похоже, был уже без сознания. Голова его свесилась вбок, глаза были закрыты, по лицу ползали жирные блестящие мухи, а тело было облеплено комарами.

- Он еще живой, - сказал один из воинов.

- И ничего не расскажет, - подвел итог центурион.

- Ларус, ты собирался сказать мне, как Красс сможет помочь поймать Иоакима, - вдруг вспомнил первосвященник.

- Это так, - кивнул головой Ларус. – Красс сейчас занят подготовкой нескольких сотен боевых собак, которых во время битвы он бросит против парфянской конницы. Собаки будут в доспехах, шлемах и ошейниках, и их задачей станет убивать или обрушивать коней, чтобы сбить конный строй врага и внести смятение.

Герштцан удивленно повел бровью:

- Кони парфянских всадников могут быть тоже защищены доспехами.

- Но не ноги и не живот. Собаки молосской и других пород должны быть не только разъяренными, но и голодными несколько дней, тогда они будут грызть сухожилия и незащищенные животы коней, подныривая под них. К надетым на собак шлемам и ошейникам будут прикреплены лезвия и шипы, которые тоже будут вспарывать лошадям животы и сухожилия. А упавшего с коня парфянина легионеры легко добьют.

- Часть собак будет затоптана конями, - заметил Герштцан.

- Да, будет, но остальные успеют сделать свое дело.

- Я правильно понял тебя, центурион, что Красс окажет мне помощь в поимке Иоакима, прислав несколько собак?

- Именно так, - подтвердил Ларус. – Они легко найдут отшельника по запаху. И уж точно Иоаким не сможет отвести им глаза, как воинам.

Занятые разговором, собеседники не заметили, что прибитый к кресту Симон открыл глаза и даже немного повернул в их сторону отяжелевшую голову. Мухи, облепившие его лицо, на какой-то момент даже разлетелись.

- Если Красс поможет мне не только изловить Иоакима, но и потом разобраться с Гилелем и фарисеями, то у него не будет более надежного союзника, чем я, не только в будущей войне с Парфией, но и в противоборстве с его противниками внутри Рима, - негромко сказал этнарх.

«Зачем Красс отправил меня в эту Иудею? – думал центурион. – Никогда еще не встречал такого тоскливого затхлого болота. А ведь какие были времена раньше! Особенно великолепно было время Второй Гражданской, когда под началом Суллы Красс шел на Рим вместе с квестором Руфом, Помпеем и Катилиной, а кости марианцев хрустели у воинов под ногами, как раздавленные улитки. Да и в войне со Спартаком Красс показал всем, кто заслужил право стать первым человеком в Риме. Хорошо, что доведется испытать военную удачу в скорой войне. Хоть почувствую, что это за новый враг – парфяне, которые в большинстве своем – те же персы».

А вслух Ларус сказал:

- Этнарх, ты не хочешь снять с креста этого простолюдина? Он еще не сдох, но все равно ничего не скажет. А Красс готовит в Риме новые небывалые цирковые игры, где диким зверям на арене потребуется много живого мяса. Так стоит ли это мясо преждевременно переводить без нужды?

Герштцан пожал плечами и кивнул головой.

По знаку Ларуса легионеры опустили крест плашмя на землю и начали осторожно освобождать Симона. Один из воинов тут же начал смачивать его лицо губкой, пропитанной водой.

Но вряд ли происходящее могло означать для узника перемену к лучшему. Ему предстояло быть растерзанным хищниками на арене цирка. Это зрелище было любимо римлянами ничуть не меньше, чем гладиаторские бои.

Глава 8. Ленинград, 1970-е годы. Степан

- Слышь, пацан! Ты откуда? С какой улицы?

Степан понял, что влип. Когда-то его предупреждали, что при совершении прогулок по городу, некоторые районы стоит обходить стороной. К таким относилась и эта часть Петроградки. Местная гопота была не менее агрессивна, чем «шкапинцы» (заселяющие округу Балтийского вокзала и прилегающую часть Обводного канала), пришлых не жаловала и дубасила довольно жестко. А он предупреждениям не внял и понадеялся проскочить «на авось».

«Авось» не сработал.

Хотя спросивший и заговорил с ним притворно-доброжелательным тоном, сомневаться в намерениях подвалившей кодлы не приходилось. Двое встали сзади, еще один пасся сбоку.

Степан все же попробовал схитрить:

- Со Щорса.

- А дом какой?

- Семьдесят первый, - брякнул он наугад.

- А кого там знаешь?

Хитрость не прошла, и короткий диалог подходил к своему логическому завершению. Но внезапно состав участников пополнился еще одним персонажем.

Подошел довольно крепкий парень, был он постарше и Степана, и гопников.

- Плющеный, ты задрал уже своими разборками, - недовольно сказал он. – Видишь же сам – чувак вполне нормальный. Всего-то протопал по твоей территории, а с кем не бывает? Дай пройти человеку, он не про твою душу пришел, а по своим делам.

Видимо, незнакомец пользовался здесь авторитетом, потому что банда разомкнула окружение и начала откатываться.

- А ты географию города получше учи, - бросил Степану напоследок спаситель и развернулся, чтобы удалиться.

- Так чем я перед ними виноват, если до «Старой книги» других путей нет? – возмутился Степан.

- Книгоман, что ли? – небрежно спросил молодой человек.

- Абитуриент. В смысле – будущий.

- Первый раз слышу, что от древней макулатуры есть толк на конкурсном экзамене. Что за вуз-то? – полюбопытствовал парень.

- Я хочу попытаться поступить в театральный, хоть всем и кажется, что у меня крыша съезжает, - вызывающе произнес Степан.

- Хо-хо! Тут блат или есть, или его нет. И никакая клинопись погоды не изменит.

В отличие от Степана, который только готовился поступать, Серго (паспортное имя – Сергей) уже учился на первом курсе – в «Холодильнике». Так в народе называли Институт холодильной и пищевой промышленности.

Ситуация с поступлением в разные вузы очень сильно разнилась. Были даже такие, где существовал постоянный недобор, и поступить туда могли даже троечники, не особо напрягая себя подготовкой к конкурсным экзаменам. Правда, военной кафедры в них не было. А вот о МГИМО (Московский государственный институт международных отношений) мечтать не мог даже медалист, если он не был отпрыском могущественной семьи, желательно – имеющей какое-то отношении либо к дипломатии либо, к верхушке партийной пирамиды. Жесткий негласный отбор имел место также на самые престижные факультеты Университета, в Торговый и Финансово-экономический институты. Там, где конкурс составлял от трех человек на место, вовсю работали конвейеры «гарантированного поступления». Как правило, «проходной» кандидат получал абитуриентский билет с номером, в котором была уже зашифрована гарантия сдачи экзамена. Экзаменаторы с такими номерами были заранее ознакомлены. Например, номер делится на шесть (скажем, 618) – и экзаменатор благосклонно выслушает самую невероятную чушь и вытянет поступающего на заветную хорошую оценку.

Говорили, что иногда срабатывала система "репетиторства". В этих случаях родители целенаправленно искали для своего чада репетитора именно из числа преподавателей данного вуза, имеющих постоянные контакты со своими коллегами из экзаменационной комиссии. Предполагалась, что это "поможет", поэтому в цену цикла индивидуальных занятий закладывался и коэффициент за возможное участие репетитора в негласной механике поступления. Но насколько эффективно это было - мало кто знал, статистики не велось.

А с театральным вузом особая история. Здесь для поступления надо принадлежать к влиятельной творческой династии. Есть еще шансы у тех, чья семья чем-то для такой династии полезна. А у Степана блата не было. Не был его род ни киношно-театральным, ни торговым, ни номенклатурным. Но он очень желал стать режиссером.

- Нулевые у тебя шансы, - сказал Серго, когда они со смаком поедали в кондитерской пирожные с кофе, которыми Степан возжелал угостить своего спасителя от уличных флибустьеров. – А ты не допускаешь куда-то попроще намылиться?

«Попроще» Степан даже не рассматривал.

- Вообще-то есть одна зацепка, - задумчиво произнес Серго. – Только на ее отработку год уйдет. То есть, в плане поступления может сработать только в следующем году.

- А что в этом году?

- Есть один врач-дерматовенеролог. На него замыкается чуть ли не половина сильных людей Питера. Так вот, он сейчас дачу собирается строить. Если ты согласен все лето, а потом и осень от зари до зари на него ишачить – могу тебя пристроить подсобником в бригаду шабашников, которые будут этой стройкой заниматься. И денег подзаработаешь, и примелькаешься, чтобы он тебя видел почаще. А тогда надо смелости набраться, к нему подкатить с просьбой: не поможет ли в поступлении в театральный? Там наверняка у него пациентов хватает среди командного состава.

- А его-то интерес в чем? – резонно спросил Степан. – Насколько я понял, «блат» - это когда ты в ответ можешь кому-то тоже что-то дать. Ты мне, я тебе. А что я могу ему дать?

- Если переговоры идут между равными по возможностям, то тут любой дурак бы справился, - менторским тоном заявил Серго. - Высший пилотаж в том, чтобы добиться поддержки сильного, ничего за душой не имея и работая только на авансах. Да, задача непростая. Но если ты не умеешь блефовать и торговать воздухом, то какой из тебя, на хрен, режиссер?

- Да, ты, пожалуй, прав, - подумав, согласился Степан. – Допустим, среди моих будущих сокурсников будет полно мажориков с богатенькими родителями, и когда у них от полового разнообразия начнут слегка протекать краны, кто, как не я, сможет сориентировать их на этого дядьку-венеролога?

- Я слышу речь не мальчика, но мужа! – восхищенно процитировал Серго супругу Самозванца.

Степан интуитивно чувствовал, что Серго своей рекомендацией попал в самую точку. Из обрывков родительских разговоров он уяснил, что у деятелей и чиновников советской богемы регулярно возникали какие-то пробои со здоровьем, требующие вмешательства врачей редких специальностей. Причем – вмешательства временами негласного. Но если провести некоторое время в психиатрической больнице (разумеется, не на какой-нибудь Пряжке или в «Скворечнике», а в престижных Институте Бехтерева или Клинике неврозов) считалось среди творческих личностей нормальным эпизодом повседневности, то общение с венерологом проходило в обстановке строжайшей конспирации с явками и паролями. Так что могущества хозяина строящейся дачи вполне хватило бы для успешного составления Степану протекции в его абитуриентских планах.

Так все и случилось. Хотя поработать на этой частной стройке пришлось с полной отдачей и не за очень-то большие деньги (подсобник ведь, не строитель), зато через год Степан при протекции врача-венеролога стал счастливым обладателем студенческого билета Театрального института.

Он с разбега окунулся в студенческую жизнь… Чтобы тут же с фырканьем из нее вынырнуть.

Дело в том, что у Степана был крайне неблагоприятный для молодого человека комплекс. Он не умел вести себя с противоположным полом. Нет, это вовсе не означало, что в присутствии девушки он не мог связать двух слов. Общался он с барышнями вполне нормально. Но вот перевести обычное общение в более близкое он не умел. Просто не знал, как должен осуществляться этот переход. Он либо мялся в нерешительности (чего девушки не прощают), либо заставлял себя проявлять какую-то нарочитую активность, что выглядело неестественно и отпугивало.

Результат был безрадостным. Если к середине первого курса многие юные театралы и театралки уже успели перезнакомиться поближе и даже не по одному кругу, то Степан так и остался девственником. Что было довольно обидно для симпатичного и умного парня.

Все походы на дискотеки, в том числе, и в другие вузы, неизменно заканчивались для него полным фиаско, тогда как приятели Степана раз за разом приумножали свои коллекции приятных воспоминаний.

Как-то в телефонном разговоре он рассказал о своей проблеме Серго.

- Ну, ты вообще… реликтовое ископаемое! – подивился на него старший товарищ. - Ладно. Видно, это мой кысмет – всю жизнь тебя выручать. Специально для того безнадежного непроходняка, к которому ты относишься, существуют пансионаты и дома отдыха, речь идет о зимних студенческих каникулах. А мне как раз такой сосед по номеру нужен, чтобы в доску свой. Короче, план такой…

В 1970-е годы в СССР не было проблем с поездками на отдых. В Ленинграде достаточно было прийти в бюро путешествий на Желябова, где целая стена была обвешана предложениями. Тут была представлена почти вся география Союза: и Прибалтика, и Карпаты, и Грузия с Арменией и Азербайджаном, и Средняя Азия, и Дальний Восток. Цены варьировали в зависимости от дальности, но в большинстве случаев огромных потерь для личного бюджета не составляли. Правда, путешествовали еще редко, это пока что не стало всеобщей привычкой.

Не было в свободной продаже только путевок на Черное море. Несмотря на то, что каждый год на Крымском и Кавказском побережьях вводились в строй все новые объекты отдыха, купить туда путевку «с улицы» было невозможно. Как-то по-другому они распределялись и находили своих обладателей. Поэтому автомобилисты часто ехали с палатками (как в фильме «Три плюс два»), а безлошадные (подавляющее большинство) искали счастье в частном секторе. Хотя последнее подразумевало известный риск. В случае большого наплыва отдыхающих отказать в крове над головой могла самая надежная и проверенная (по прошлым годам) хозяйка. Тем не менее, каждое лето со всех вокзалов в сторону моря устремлялись битком набитые поезда, где часто при неофициальном содействии проводников даже на третьей (багажной) полке водилась жизнь.

Во многих крупных городах, где были вузы, во время зимних студенческих каникул существовала традиция проводить весело время в загородных домах отдыха и пансионатах. В Ленинградской области основная часть этих заведений была сосредоточена между Сестрорецком и Зеленогорском. Там студенты днем чаще всего катались на лыжах, зато вечером почти всегда схватывались в единоборстве с ядреным портвейном, а потом шли знакомиться на дискотеку. Это если могли идти. Пожалуй, более подходящих мест, где парни и девушки из разных вузов могли повариться в одном котле, придумать было невозможно.

Путевки лежали в профкомах всех институтов, и стоимость их была символической, часто не превышая сумму, которая могла быть потрачена в столовой на три комплексных обеда.

Договорились они таким образом: Серго и Степан возьмут в своих профкомах путевки в один и тот же пансионат на одни и те же дни. Выбор Серго пал на пансионат «Компас».

- Там дискотеки каждый вечер, и девушек на них всегда больше. Но, допустим, что-то у тебя здесь не срослось, так через дорогу другой пансионат стоит, куда тоже можно пойти на дискач. И так по всей прибрежной полосе. Хоть в Комарово езжай на автобусе, хоть в Репино, хоть в Солнечное. Заработает элементарная статистика, и приключения найдут даже такого ржавого чайника вроде тебя.

После успешно сданной зимней сессии приятели нагрянули в Зеленогорск и заселились в «Компас», правда, не успели к обеду. Тогда Серго потащил Степана обедать в кафе ресторана «Олень», который располагался прямо на Приморском шоссе. Сам ресторан занимал второй этаж, тогда как первый представлял собой необъятного размера столовую с множеством столиков. Пока Степан насыщался гигантской и вполне съедобной котлетой, старший товарищ излагал ему план мероприятий:

- До ужина можно покататься на лыжах, погода классная. Заодно купим портвешку, чтобы перед ужином слегка вмазать. Ну а потом – на дискач. Там завязываем знакомства. Предлагаю так: я со своей сразу в нашу комнату, а ты со своей в это время часок погуляешь. Потом меняемся, комната - ваша, а мы – на выгул. Как тебе план?

Степан одобрил. Но ему все равно было не по себе. Неужели все так просто?

- Увидишь, что просто, - понял его состояние Серго. – За тем все сюда и едут.

После ужина оба, слегка пошатываясь (портвейн оказался забористым), вышли из пансионатской столовой. Серго уверенно указал направление:

- Танцзал – там.

Состав участников дискотеки Степана разочаровал. Никакого женского преобладания не наблюдалось. Наоборот, парней оказалось даже чуть больше, чем девушек. Большинство участников уже разбилось на пары. Правда, некоторые девушки все равно оставались невостребованными, но по выражению их лиц Степан безошибочно определил, что «приятного развития событий» от них ждать не стоит.

А Серго понял это еще раньше.

- Отстой, - коротко обозначил он перспективы знакомства в «Компасе».

Приятели немного попрыгали под быструю музыку и вскоре покинули танцзал.

- Год на год не приходится, - резюмировал Серго. – Вот в прошлом году…

Минут десять-пятнадцать он вдохновенно рассказывал, каким урожайным на приключения оказался зимний студенческий сезон в этом пансионате год назад.

- Ладно, - подвел итог Серго. – Завтра прошвырнемся по другим заведениям и оценим ситуацию там.

Но невезуха преследовала искателей приключений и на иных курортных объектах. Все «перспективные» (в плане интересного продолжения вечера) девушки везде оказывались уже разобраны, а невостребованные потому и оставались таковыми, что в силу категоричности некоторых постулатов (происхождением из родительского воспитания) они добровольно зажимали себя в жесткие рамки, чем-то напоминающие незримую колючую проволоку, по которой для верности еще и пущен ток.

Из ведомственного пансионата «Балтиец» (от морского пароходства) в Репино парням вообще пришлось совершать кутузовское отступление: молодые морские волки своим выражением лиц сразу дали понять, что явление на «свою» дискотеку двух непрошеных чужаков расценивают как территориальную агрессию. Потом часть обратного пути от Репино до Зеленогорска гастролеры совершили пешком по ночному и на вид вымершему Приморскому шоссе, пока их не подобрал какой-то совсем запоздалый автобус.

Раздраженный Серго уехал на два дня в город, и Степан остался один. Вечером он снова забрел на дискотеку в родном «Компасе», теперь уже в одиночестве.

И тут произошло чудо: к нему первой подскочила довольно бойкая девушка.

- Молодой человек, давайте танцевать вместе!

«Получилось?! Так все просто?!» От неожиданности парень на мгновение потерял дар речи.

Просто фантастика какая-то!

Вместе с Инессой (новой знакомой) Степан бодро отпрыгал несколько быстрых танцев, а потом они закружились в медленном. Как выяснилось, девушка поселилась в пансионате на каникулы вдвоем с подругой, но та по какой-то причине съехала, оставив Инессу отдыхать в двухместном номере в одиночестве.

- Мне эти пляски уже надоели. Пойдем ко мне, - шепнула девушка на ухо Степану.

Вместе они шли по коридору в сторону ее номера. Внезапно Степана охватило жуткое беспокойство. А вдруг у него ничего не получится???

«Но все равно же начинать когда-то надо!»

Они зашли в номер, и Инесса включила свет.

- В душ пойдем по очереди! Можешь идти первым, - она уверенно направляла процесс в сторону великолепного финала.

Когда Степан вышел из душевой, Инесса в одном халате заскочила туда, а перед этим крикнула:

- Пока располагайся!

Кровать было расстелена, и Степан голый нырнул под одеяло. Пошли минуты тревожного, но сладостного ожидания.

Инесса вышла из душа уже совершенно голая и тут же скользнула к нему. Несколько минут они обнимались и целовались, потом наступил самый главный момент, и…

Испустив болезненный вскрик, Степан отпрянул.

- Не поняла, - протянула Инесса, но уже через несколько мгновений разобралась в ситуации.

Лицо ее исказила презрительная гримаса, и она насмешливо бросила:

- Надо сначала себя разработать, фимозник, а потом уже к девушкам в кровать прыгать.

И принялась быстро одеваться.

Степан молча натягивал одежду, стараясь смотреть куда-то в сторону. Когда он оделся, у него вырвалось жалкое:

- Ну, я пошел?

- С Богом, - усмехнулась девушка и захлопнула за ним дверь.

Ощущая себя оплеванным, Степан вышел во двор пансионата и несколько раз прошел его по диагонали. Постепенно его мысли вошли в спокойное русло.

«Ну и ладно! Не сошелся же свет клином на ней».

Он решительно зашагал в сторону своего номера и по пути успел заметить, что Инесса стояла в коридоре и беседовала с каким-то парнем. Потом они направились в сторону ее комнаты.

«Быстро у нее все», - только и успел подумать Степан.

На следующий день вернулся Серго. Выслушав рассказ Степана, он несколько минут хохотал, а потом совершенно серьезно сказал:

- Два-один в твою пользу.

- В смысле?

- В смысле, Степа, что мир пока еще тебя принимает весьма добродушно. Ты родился в благополучной интеллигентной семье – это один балл в твою пользу. Хотя ты сам еще этого не ценишь и воспринимаешь как должное. Ты поступил в прекрасный вуз и учишься на режиссера – еще один балл. А вот дверь в большой секс мир пока не торопится перед тобой распахивать. Во всяком случае, во время этих каникул, потому что на все ближайшие дни твой удел – это ежедневная ватка с зеленкой и терпение, как у новообращенного мусульманина. Крепись, брат, и считай, что ты как бы приобщился к вере в Аллаха, а сад с обнаженными гуриями у тебя еще впереди. Ладно, извини, что стебусь, сам знаешь, что я без этого не могу. Кстати, по этому поводу надо портвейна вмазать. Доставай стаканы, будущая развратная скотина!

Глава 9. 50-е годы первого века до нашей эры. Армия Цезаря

Лагерь легионеров имел форму правильного прямоугольника, окруженного частоколом и рвом. Над частоколом возвышались сторожевые башенки. С трех сторон к лагерю подступали поля, вдалеке поблескивала река. С четвертой стороны находился лес, до которого, впрочем, надо было пройти не менее двухсот шагов. Так что, если бы любой противник попытался напасть на лагерь из леса, он все равно не успел бы добежать до рва незамеченным. Римский военный лагерь считался неприступнее, чем даже иные крепости.

Ближе к ночи командующий римской армией проконсул Гай Юлий Цезарь вспомнил, что забыл с утра побриться. Он аккуратно намазал лицо смесью масла и глины, а раб осторожно сбрил лезвием щетину.

Когда стемнело, Цезарь спокойно вышел из лагеря и направился в сторону леса. Стоящий на ближайшей башенке часовой проводил его взглядом и что-то негромко крикнул вниз.

Вслед за проконсулом бежали два огромных критских дога. Они были Цезарю лучшей защитой. Ни один враг, четвероногий или двуногий, даже в ночном лесу не смог бы приблизиться к предводителю римлян незамеченным. Поэтому Цезарь и пренебрегал охраной. К тому же, он не собирался углубляться в лес дальше опушки, а римский лагерь находился совсем рядом, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки.

Полководец был натурой творческой. Для него было затруднительным сочинять свои знаменитые записки, сидя в лагере и поневоле слыша топот и разговоры воинов, треск костров и перекличку часовых.

А вот ночной лес – совсем другое дело. Здесь мысли приходят легко. А записать их на вощеные дощечки, которыми пользовались римляне для письма, можно будет потом в своей палатке.

Выйдя на опушку почерневшего леса, Цезарь присел на пень и задумался. Собаки его не тревожили, видимо, бродили где-то поодаль. Почему-то сейчас проконсул не был сочинить ни одной строчки. Дело было в том, что в голове вертелся один-единственный вопрос: как быть с тенктерами и узипетами.

Вопреки запрету Цезаря эти два племени, спасаясь от натиска свевов, самовольно переселились к берегу Рейна и поставили там свои лагеря. Это совсем недалеко отсюда. Они утверждали, что нападать на римлян не собираются, и заверяли проконсула в своих дружественных намерениях.

Проблему надо было как-то решать.

Внезапно Цезарь вздрогнул, и по его спине пробежал холодок. Что-то было не так, и он сразу понял – что именно. По ушам резанула тишина, которой не должно было быть. Ведь рядом собаки. В сгустившейся темноте их не было видно, но их должно было быть слышно.

Но – тишина!

Проконсул негромко присвистнул. Сейчас доги должны были бы выскочить из темноты и подбежать к нему. Но ответом было молчание. И это означало, что… собак уже нет. Кто-то сумел бесшумно подойти и их убить. Скорее всего – бросив им отравленную пищу.

И Цезарь остался один на один с неведомой опасностью.

Сейчас нужно крикнуть и позвать на помощь, до часового совсем недалеко, он услышит, но пока подмога прибежит, проконсула уже убьют.

Цезарь выхватил меч. Но что сейчас толку от него? Затаившийся в темноте враг, скорее всего, бросит дротик или метнет стрелу.

Проконсул понял, что жить ему осталось считанные мгновения.

И вдруг где-то совсем рядом – крики, удары, возня, шум падающего тела!

- Проконсул, ты жив? С тобой все в порядке? – раздался встревоженный голос квестора Марка Антония, верного боевого товарища. А вот появился и он сам.

- Цезарь, мы его схватили. Он как-то сумел убить собак, чтобы тихо приблизиться к тебе.

- Но как вы здесь оказались?

- Прости, проконсул, но мы ни на минуту не оставляли тебя без нашего внимания. Ты просто этого не знал, но это был наш долг.

- Спасибо тебе, Антоний. Теперь уже я перед тобой в долгу. Но я хочу на него посмотреть. Зажгите факелы.

Когда свет факелов озарил небольшую поляну в лесу, Цезарь сумел разглядеть валяющегося на земле связанного человека. Один из легионеров приставил к его горлу меч.

- Это галл, - негромко сказал проконсул, вглядевшись в лицо пленника. – Но чем же он хотел меня убить?

Антоний показал Цезарю кинжал. Проконсул протянул было к нему руку, но… тут же ее отдернул.

- Заверните его в паклю и не касайтесь лезвия. Кинжал может быть отравленным. Отнесите его лекарю, пусть он сделает им надрез какому-нибудь рабу, самому ненужному, и посмотрит, что произойдет. А этого – в лагерь.

Уже в лагере к Цезарю подбежал лекарь и сказал, что раб, которому по приказу проконсула сделали небольшой надрез кинжалом, испустил дух через несколько минут.

Гай Юлий повернулся к связанному пленнику, смотревшему на него с нескрываемой ненавистью.

- Как тебя зовут, галл?

- Я Фрезенгунт.

- Почему ты хотел меня убить?

- Ты перебил всех в небольшой деревне, где было много моих родных. Я поклялся, что убью тебя, как только смогу.

- Как ты сам видишь, до этого еще далеко. А кто дал тебе отравленный кинжал? Галлы такими не пользуются.

На это Фрезенгунт отвечать не стал.

- Крест приготовили? – спросил Цезарь Марка Антония.

- Да, проконсул. Прибивать его?

- Погоди. Я вижу, что он не боится креста. Но я все равно знаю способ заставить его заговорить.

Цезарь сделал паузу и приказал своему квестору:

- Найди среди рабов-галлов... – Цезарь нагнулся к уху Антония и что-то ему прошептал. Пленник напряженно пытался вслушаться в разговор, но ничего разобрать не мог.

Минут через пятнадцать двое легионеров притащили мальчишку лет десяти, который кричал и упирался.

- Укусил меня, звереныш, - пожаловался один из воинов. С его руки стекала кровь.

Цезарь обратился к Фрезенгунту:

- Сейчас этого малолетнего галла, твоего соплеменника, прибьют к кресту. Ты будешь стоять здесь и смотреть, как мальчишка мучается и умирает из-за твоего упрямства. И только после того, как он испустит дух, ты заменишь его на кресте, но это случится не скоро.

Галл опять ничего не ответил.

По знаку Цезаря легионеры уложили на крест отчаянно сопротивляющегося мальчика и прижали его руки к перекладине. Один из воинов острием приставил к ладони маленького галла огромный гвоздь, а другой, который был с молотком, стал прилаживаться для удара.

- Я буду говорить, - угрюмо сказал Фрезенгунт. – Если я буду знать, что ты его не казнишь.

- Хорошо. Слово Гая Цезаря, что я его не трону. Так кто дал тебе отравленный кинжал?

- Незнакомая женщина. Видимо, ей указали на меня те, кто знал, что я ищу встречи с тобой.

- Как она выглядела? Молодая или старая?

- Лица я не видел, она прятала его под покрывалом. По голосу она молодая. Но она не из Галлии и не из Германии.

- Она говорила, как римлянка? Без варварского акцента? – спросил Цезарь.

- Я не римлянин и не могу определить, какой акцент варварский. Но ее латынь была чистой.

- Ты мог бы опознать ее по голосу?

- Вряд ли, - проговорил галл. – По-моему, для нашего разговора она голос изменила.

Цезарь задумался. В принципе, тех, кто желал его смерти, можно было найти везде. Галлы и германские племена – этих можно было использовать только как орудие, как в случае с Фрезенгунтом. Возможно, уши растут из Рима. Сенаторы во главе с Катоном, вождем консерваторов, почувствовали в Гае Юлии угрозу для себя и зашевелились. С союзниками по триумвирату тоже не все так просто. И Красс, и Помпей хотели бы возглавить будущий поход на восток, но и Цезарь через своих сторонников в Риме пытается добиться своего назначения главнокомандующим в будущей войне с Парфией. Зато Красс уже даже начал подкупать сенаторов, чтобы получить большую поддержку, чем Помпей и Цезарь. Но если подумать, никому из тех двоих не выгодна смерть Гая Юлия: это ослабит триумвират, а пока их интересы в борьбе с сенатом едины. Пока…

И есть еще парфяне. Меньше всего на свете они хотят, чтобы римские легионы повел против них именно Цезарь. Понимают, что он их разобьет.

- Освободите мальчишку, - распорядился проконсул.

Потом он нагнулся к уху Антония, показал ему на галла и тихонько шепнул:

- Из десяти частей правды этот галл не сказал и одной. Он прекрасно знает, кто эта женщина, но если мы будем допытываться дальше, он найдет способ убить себя. Отвезете его в Рим, к Крассу, с моим сопроводительным письмом. Мятежник будет неплохо смотреться на арене цирка как добыча льва или тигра, и, быть может, понимание такого исхода для себя сделает его более разговорчивым. Антоний, мне нужно, чтобы сейчас ты был в Риме. Красс готовит боевых собак для борьбы с парфянской конницей, ты должен видеть, насколько успешно это происходит.

Фрезенгунта увели.

Уже наступило утро. Легионеры, разбуженные звуком трубы, выбегали из своих палаток и строились под зычные выкрики младших командиров.

Через час в лагерь въехал конный отряд Квинта Цицерона. Родственник знаменитого оратора Марка Туллия Цицерона, сторонника Катона и врага триумвиров, он сам, тем не менее, был одним из самых надежных соратников Цезаря. Раскол в знатных римских семьях был не редкостью. Во время Второй Гражданской Луций Сергий Катилина, тогда сторонник Суллы, лично заколол мечом своего родного брата-марианца.

Квинт приветствовал Цезаря, выбросив правую руку вперед и вверх, и крикнул ему:

- Проконсул, нас атаковали!

- Кто?!

- Какие-то всадники. Распознать их мы не сумели. Но нападение мы отбили легко. У нас убитых нет, двое легко ранены.

«Отлично, - подумал Цезарь. – Вот и повод для того, чтобы развязать себе руки в истории с тенктерами и узипетами. Неважно, кто напал на Квинта, зато я легко могу обвинить эти племена, если в сенате начнутся крики, что я своей жестокостью восстанавливаю против Рима все северные народы."

- Трубить выступление! – скомандовал он.

Римское войско двинулось.

Через несколько часов, пройдя форсированным маршем немалое расстояние, легионеры обрушились на лагеря тенктеров и узипетов. Те не были готовы к нападению и не сумели организовать сопротивление, поэтому назвать произошедшее можно было не боем, а резней. Римляне убивали всех подряд, без различия возраста и пола, пока Цезарь лично не остановил своих воинов.

По его приказу нескольким тысячам пленников отрубили кисти рук, которые он велел разослать по тем селениям, которые считал склонными к мятежу. Искалеченных людей отпустили – пусть на них посмотрят те, кто еще подумывает о сопротивлении Риму. Остальных оставшихся в живых заковали в цепи и огромной колонной погнали на юг, для продажи на невольничьих рынках. Это обогатит как самого Цезаря, так и его воинов.

По оценкам одних историков, общее количество истребленных за все время Цезарем жителей завоеванных земель исчислялось десятками тысяч. Но другие настаивали на том, что счет идет на сотни тысяч. Последние ссылаются на записки самого Цезаря, где он приводит эти цифры.

Если бы замысел стоявшей за галлом Фрезенгунтом таинственной незнакомки - убить проконсула - был успешно осуществлен, это могло бы спасти жизнь множеству людей. Но удача в то время была на стороне Цезаря, а неизвестным противником был допущен явный промах - не просчитана вероятность того, что наместника Галлии охраняют не только открыто, но и скрыто.

И все-таки все успехи Гая Юлия в северной кампании выглядели в его собственных глазах не столь уж значимыми. А вот если бы ему удалось получить под свое начало еще и войска, предназначенные для похода на Парфию, это сделало бы его самой сильной фигурой в Риме. И Крассу с Помпеем, его союзникам, не оставалось бы ничего иного, как признать его главенство в триумвирате.

А Катону и возглавляемой им сенатской партии наконец-то наступит конец, как и олицетворяемому ими республиканскому строю.

Глава 10. Обреченная планета

Сергей, он же Серго, с некоторого времени друг Степана, получил высшее образование в «холодильнике». Так в Ленинграде называли Институт холодильной и пищевой промышленности. В нем, как и в других ленинградских вузах, обучалось и некоторое количество иностранных студентов – в основном, из социалистических стран, а также некоторых развивающихся.

Если брать соцстраны Восточной Европы, то две из них (враждебная Албания не в счет), Румыния и Югославия, союзниками СССР не были, в Варшавский блок не входили, а придерживались собственной линии во внешней политике, которая с советской совпадала далеко не всегда. Но экономическим и культурным связям с СССР это не мешало.

Одним из сокурсников Серго был югослав Станко из сербского города Нови-Сада. Неожиданно они стали друзьями, хотя руководством вуза дружеские отношения с иностранцами не очень-то приветствовались.

Станко был вполне себе обычным парнем, если не считать того, что он приходился внучатым племянником знаменитой прорицательнице Злате.

Злата жила в сербской деревне недалеко от Нови-Сада. В молодости ее постигло несчастье: в результате болезни она потеряла зрение. Но в это же время в ней начал проявляться пророческий дар, который к зрелому возрасту обрел законченную форму и постепенно сделал Злату известной не только в Югославии, но и на всем земном шаре.

Еще в поздней молодости она предсказала начало, течение и исход Второй Мировой войны и даже точную дату капитуляции Германии. В 1941-ом году это сильно не понравилось оккупировавшим Югославию немцам, которые решили на всякий случай Злату расстрелять. Но партизаны успели вывезти провидицу из деревни до того, как туда явились эсэсовцы.

Позже вермахт начал мощное наступление против районов, контролируемых партизанами. Начаться оно должно было с внезапных авиаударов люфтваффе, которым Геринг отдал приказ просто сравнять всю местность с землей. Злата предсказала точные часы и направление этой военной акции, что позволило заблаговременно вывезти оттуда часть населения с использованием в том числе советских транспортных самолетов, поэтому в ряде мест «юнкерсы» обрушили свой смертоносный груз уже на пустые дома.

Злата заранее рассказала и про даты атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, это же касалось капитуляции Японии .

Еще только закончилась Вторая Мировая, а от слепой провидицы узнали про будущую корейскую войну, день смерти Сталина, революцию на Кубе и Карибский кризис.

Тито на правах хозяина Югославии получал эти сведения едва не раньше всех. Свое осуждение ввода советских войск в Чехословакию в 1968-ом году, немало смутившее руководство СССР, он подготовил еще до того, как в ЧССР начались события, которые их участники называли «Пражской весной».

Впрочем, Тито мог позволить себе осуждать и Запад. Он был противником политики Израиля в палестинском вопросе и войны США во Вьетнаме. Такое пространство для маневра во многом обеспечивалось и знанием дальнейших поворотов событий – такие вот преференции обеспечивал ему дар прорицательницы. Она ведь предвидела и точное время вывода американских войск из Вьетнама, и падение Сайгона, и фактический переход Китая в лагерь противников СССР, то есть – американский.

Множество политиков, журналистов, писателей всеми правдами и неправдами пытались добиться личной встречи с легендарной сербкой. Но она ни с кем встречаться не желала и вела затворнический образ жизни, не интересуясь предлагаемыми гонорарами. О пророчествах Златы люди узнавали случайно, передавая друг другу каждую оброненную ей когда-либо фразу. Круг ее общения был предельно узким, из известных людей в него входил только знаменитый мастер гипноза Зоран Гораждич, который, как шептались, с помощью своих гипнотических сеансов облегчал Злате видение картин будущего.

Станко же, будучи ее внучатым племянником, имел возможность общаться со слепой прорицательницей сколько угодно. Время от времени он навещал в деревне свою престарелую родственницу, помогая ей по хозяйству. Он делал в доме мелкий ремонт, заготавливал дрова на зиму и безуспешно пытался угощать Злату привезенными из города лакомствами, которые она неизменно отвергала, употребляя только продукты, выращенные в деревне. Ежедневно в быту помогали ей и односельчане, без этого одинокому незрячему человеку в возрасте было бы не выжить.

Как-то летним вечером, после того, как Станко поставил новый участок изгороди взамен пришедшего в негодность, они сидели вдвоем на небольшой веранде и пили чай с парным молоком – это было очень вкусно, особенно после того, как парень вспотел, провозившись долгое время на солнцепеке. Неожиданно Станко спросил:

- Тетушка Злата, а чем это все кончится? Я имею в виду, что с одной стороны США с союзниками, с другой – СССР с союзниками, и никто никого сдвинуть с места так и не может.

Разговор этот происходил летом 1977-го года.

Прорицательница некоторое время молчала, а потом задала ответный вопрос:

- Станко, а ты когда-нибудь слышал о «пророчестве последнего атланта»?

- Нет, не слышал, - удивленно ответил парень. – А о чем оно?

Злата неспешно рассказала ему о корабле спасшихся жителей Атлантиды, об их переходе на землю персов, существовании там в течение трех столетий, исчезновении по неизвестной причине и последних словах старика, которого персидские воины застали еще живым. Они были записаны, но рукопись с "пророчеством последнего атланта" сгорела, когда войска Александра Македонского сожгли столицу Персидского царства Персеполис.

- И ты это подтверждаешь?!– воскликнул потрясенный парень. – «На землю прольется огненный дождь». Будет ядерная война, после которой никто не выживет?!

Прорицательница молча кивнула.

Несколько минут молчал и Станко. А потом он спросил каким-то чужим голосом:

- Когда именно это будет? И как это начнет происходить?

- Это уже начало происходить, - грустно произнесла Злата. – Просто впереди – исход. Ты действительно готов к тому, чтобы это знать?

- Я должен это знать, - ответил Станко. – Нет ничего хуже неведения.

- Тогда наберись мужества, - жестко сказала женщина. – Во многом с помощью гипнотического сеанса Зорана я сумела заглянуть на два года вперед. Мир тогда должен был готовиться к Олимпиаде, намеченной через год в Москве. Но вместо этого произошло совсем-совсем другое…

Как и ожидалось, США сумели легко добиться согласия иранского шаха Пехлеви на строительство баз стратегической авиации в Тебризе и Мешхеде, рядом с границей СССР. Почти сразу параллельно началась и подготовка шахт для установки будущих ракет среднего радиуса действия. Политическая группировка Бжезинского, сумевшая настроить президента нужным ей образом, теперь пошла ва-банк. Заставить СССР признать геостратегическое превосходство США и НАТО и пойти на переговоры на невыгодных для себя условиях – это была ближайшая цель. Стоит русским уступить один раз, события таким же образом покатятся и дальше. Пойдут новые уступки, одна за другой, непоколебимая уверенность СССР начнет все больше раскачиваться, в советской верхушке начнется внутреннее противостояние, а потом… Как будет выглядеть окончательная победа Запада и капитуляция русских, Бжезинский представлял себе довольно смутно. Главное – начать сейчас. Игра в «разрядку» подошла к концу.

Весной 1979-го года (то есть, это произойдет меньше, чем через два года) реконструированные аэродромы в Тебризе и Мешхеде приняли первые бомбардировщики "В-52" с ядерным оружием на борту. Далее там же намечалась установка ракет среднего радиуса действия.

Советский Союз ответил резким протестом, обвинив США в нарушении принципов безопасности. СССР добился срочного заседания совбеза ООН, но на этом заседании остался в меньшинстве. Три других постоянных члена СБ – Великобритания, Франция и Китай – оказались полностью на стороне США.

Телефонные переговоры сначала министров иностранных дел СССР и США, а затем и Брежнева с Картером ничего не дали. В качестве условия для демонтажа баз в Иране американцы потребовали от Советского Союза огромных уступок в военной области, что сильно смахивало на шантаж. Принять такие условия означало для СССР если не политическое самоубийство, то унизительное поражение, от которого потом будет не оправиться. Нечто подобное требовала Австро-Венгрия от Сербии после выстрела в Сараево летом 1914-го года.

Советскому Союзу не оставалось ничего иного, как начать процесс возвращения своего ядерного оружия на Кубу, вывезенного оттуда семнадцать лет назад. Ситуация 1962-го года полностью повторялась. Разница была лишь в одном: в администрации Джона Кеннеди не было такой одержимой личности, как Бжезинский. В яростной полемике с Сайрусом Вэнсом, который выступал за компромисс в виде «нулевого варианта» (возвращения обеих сторон к исходной точке по «Карибскому» варианту), Бжезинский сумел отстоять свою линию. Он заявлял прямо: первый, кто сморгнет – проиграет. Раз эту историю начали американцы, они должны идти до конца, а готовность к равноправному компромиссу – признак слабости для США. Бжезинский был уверен, что война исключена, СССР даст слабину первым, после чего с ним в с е г д а можно будет разговаривать с позиции силы.

Почему Бжезинскому и другим «ястребам» удалось воздействовать на Картера нужным образом – понятно. Придет и 1980-й год – это год президентских выборов. А в американском обществе зреет запрос на президента с железным характером и несгибаемой волей. Проявишь себя хлюпиком – придет республиканец.

Советское руководство отказалось отвечать на ультиматум и предприняло еще одну попытку договориться о «нулевом варианте», которая закончилась неудачей.

Злата даже назвала точную дату катастрофы, приходящуюся на конец мая 1979-го года. Она также знала, что этот выходной день оказался необыкновенно теплым, солнечным и безветренным почти во всей Европе. Тысячи людей в Москве, Ленинграде и других городах СССР целыми семьями вышли на прогулку в парки и скверы, любуясь нежным оттенком листвы и с наслаждением вдыхая неповторимые запахи поздней весны. Наверное, это время самое лучшее в году – когда на пороге лето, кажется, что оно будет долгим-предолгим, и каждый строит на него какие-то свои, особые планы.

Садоводы усердно трудились на своих дачных участках, а молодежные компании под бодрые ритмы магнитофонов устанавливали палатки вдоль рек и озер, кто-то спорил, как надо правильнее замариновать мясо для шашлыка.

Особенное настроение было у тех, кто только что встретил в своей школе последний звонок и был на пороге того, чтобы шагнуть в ту самую взрослую жизнь, о которой думал весь год, то и два: а какова она на вкус? И сердце замирало в предвкушении для себя чего-то совсем нового, недоступного ранее.

А в эти же самые часы самолеты ВВС США вторглись в воздушное пространство Кубы, а к берегам «острова свободы» устремилась ударная эскадра американского флота.

Над Кубой начались первые столкновения в воздухе, и то же самое происходило над границей СССР и Ирана. Несколько американских самолетов было сбито. Боевая выучка советских пилотов явно превосходила таковую у американских коллег.

Телефонный разговор Брежнева и Картера длился уже больше часа. Речь уже не шла об американских и советских базах, стороны пытались согласовать меры по остановке разрастающегося военного конфликта.

И этот разговор только успел закончиться, когда с одной из американских атомных подводных лодок был произведен боевой пуск четырех баллистических ракет с ядерными боеголовками. Почему это произошло – Злата не знала. Но курок был спущен.

Стороны почти одновременно нанесли массивные ракетно-ядерные удары по территории противника, а в воздух уже была поднята стратегическая авиация.

Европа, часть Азии и Северная Америка при взгляде из космоса могли бы напоминать территории, разрываемые на части извержением множества гигантских вулканов.

Страны, не входящие в НАТО и ОВД, поэтому не принявшие участия в этой самоубийственной дуэли, с ужасом наблюдали за событиями, которые явно не оставляли шансов на выживание и им самим.

Города атакованных стран горели, и те, кто не погиб в первую же минуту, быстро умирали от удушья: кислорода в воздухе вокруг очагов взрывов почти не стало.

Те, кто успел укрыться в подземных убежищах или оказался в это время в метро, оказались лишены электричества: все сети были вырублены импульсами электромагнитного излучения, и подземные помещения погрузились во мрак.

Выбиты были и сети в соседних городах, поэтому холодильники тут же вышли из строя, сделав часть еды не пригодной для употребления, а объекты, обеспечивающие централизованное водоснабжение, перестали подавать чистую питьевую воду.

Постепенно пожары распространялись все дальше, охватывая новые и новые территории. Бороться с ними было некому. Горели здания, леса, асфальт на дорогах. Облака выброшенного в атмосферу токсичного дыма, разносились по континентам, постепенно закрывая солнце. Поэтому температура воздуха в тех странах, которые избежали ядерной атаки, начала неуклонно снижаться. Образовались и многочисленные разрывы озонового слоя Земли.

Радиоактивное загрязнение повсюду попадало в воду, делая ее смертельно опасной для питья.

Если большинство жителей атакованных стран погибло от радиации довольно быстро, то остальная часть человечества была обречена на медленное мучительное вымирание из-за повсеместного оседания радиоактивных частиц, среди которых самым грозным убийцей стал стронций-90.

Те же, кто все же сумел избежать контакта с радиацией, постепенно замерзали и умирали от голода.

По истечении пяти лет с момента катастрофы человеческая жизнь на Земле полностью прекратилась.

Когда Злата закончила свой рассказ, побледневший Станко в течение какого-то времени молчал, а затем все же спросил:

- Тетушка Злата, а если ты всем об этом объявишь, может, тогда удастся такого избежать?

- Нет. Не удастся, - отрезала слепая провидица.

- Что же делать?! – Станко вскочил и заходил по веранде. – Знать, что осталось жить два года, даже меньше, и не иметь никакой возможности что-то изменить! Лучше бы я этого не знал!

- Ты же сам хотел знать, - напомнила ему Злата. – Постарайся прожить эти два года так, чтобы каждый день был чем-то до предела наполнен. Их не так много осталось, этих дней, чтобы тратить любой из них впустую, как это любит делать большинство людей.

- А можно я расскажу своим друзьям?

- Ты можешь рассказывать что угодно и кому угодно, - пожала плечами пожилая женщина. – Просто большинство не захочет тебе верить. И это – правильно. Людям ни к чему жить с таким ощущением. Пусть уж лучше все произойдет для них внезапно.

Они поговорили еще пару часов, а потом Станко уехал.

Сидя в кресле пригородного автобуса, который вез его в Нови-Сад, он достал ручку и блокнот и за полчаса составил список людей, которым он решил все же рассказать об этом разговоре со Златой.

В числе этих людей был и Серго, с которым в этом году, во время поездки в СССР, Станко обязательно собирался встретиться.

Глава 11. Ленинград, 1970-е годы. Жестокий урок

После возвращения из совхоза и возобновления учебы – уже на втором курсе – Настя проводила с Геной все больше и больше времени. Наконец-то у нее нашелся слушатель, который если сам и не разделял совсем уж на сто процентов ее интересы, то все равно готовый постоянно находиться рядом тогда, когда ей хотелось об этих интересах поведать. Настя водила его по залам Эрмитажа и Русского музея, показывая то, что на ее взгляд было «самым-самым», и рассказывала так увлеченно, что сама себя заслушивалась. А Гена был весь внимание. Иногда даже вставлял: «Здорово!», «Класс!», «Какая ты молодец, Настюха, во всем разбираешься!».

Во время одной из прогулок по вечерней Дворцовой набережной они первый раз поцеловались. Вышло все очень естественно, прямо само собой.

Через месяц счастливая Настя объявила родителям, что выходит замуж. И была крайне удивлена, когда мать, узнав, что Гена не ленинградец и живет в общежитии, сказала ей:

- Настя! Ты ведь знаешь, что мы с отцом желаем тебе только самого лучшего. Пожалуйста! Не торопись! Присмотрись к нему. Почему надо сразу в загс? Попробуйте пока просто встречаться, хотя бы год-два. Вместе у нас поживите, если хотите, мы возражать не будем. Но вот в загс так сразу…

- Мама, почему ты так настроена? Ты же даже его не видела!

- Ты еще молодая совсем и не знаешь, что в нашем мире значит слово «прописка». Ты сказала, что он в этом году выпускается. Если он не получит ленинградской прописки, ему по распределению придется в лучшем случае возвращаться в свой город, а в худшем – отправиться куда-то еще подальше, и это на несколько лет. А так все вопросы для него легко решаются. И это меня смущает. Допустим, мы прописали его у себя. А что потом? Где гарантия, что вы не разведетесь? Ведь многие молодые семьи распадаются довольно быстро, едва не половина. А он, будучи прописанным у нас, будет иметь право на часть площади. Это признает любой суд. И нам придется разменивать квартиру. Ты это понимаешь, Настя?!

Отец молчал, но его согласие с женой было очевидно.

- Нельзя же думать обо всех так плохо, - тихо сказала Настя.

- Мы еще ничего не думаем, просто тебя предупреждаем. Подожди год-два.

- Но его ушлют по распределению!

- Вот когда ушлют, если он и после этого будет желать с тобой соединиться, значит, можно о чем-то начать думать. А ты хочешь вот так, стремглав… Настя, прости нас, но мы не дадим согласия на его прописку. Не только ради нашей квартиры, но еще и ради тебя, у которой нет еще ничего за плечами: ни опыта, ни знания людей.

- Хорошо, - сказала Настя. – Не хотите прописывать – не надо. Мы с ним пока будем жить у него в общежитии. А после его распределения – видно будет.

- А пусть попробуют, - сказал вдруг отец. – Бытовые трудности – лучший способ испытать отношения на прочность.

Об этом разговоре Настя рассказала Гене, заодно пригласив его на очное знакомство с родителями.

- Что ж делать, - спокойно сказал Гена. – Если не доверяют, то это их право. Я бы, может, тоже на их месте не стал доверять. Так когда они нас пригласили посидеть?

Вечер знакомства, на взгляд Насти, удался. Конечно, Гена эрудицией не блистал. Но он умел подстроиться под любого собеседника и вовремя и умело поддакнуть, когда это требуется. И он своего добился: ощутимый поначалу холодок со стороны Настиных родителей начал постепенно оттаивать.

Первым перебежчиком стал отец, когда обрел в лице Гены союзника по утверждению: «Эх, совсем все не то стало сейчас, то ли было раньше!».

Мать продержалась дольше. Но вскоре капитулировала и она, когда Гена умело развил тему, что «труд библиотекаря совсем не ценится». Он уже заранее знал от Насти, что ее мама работает в библиотеке.

В конце «вечера знакомства» Гена стал в семье почти что своим. И если еще не желанным зятем, то уже точно не человеком, подозреваемым в прохиндействе.

Через неделю они подали заявление в загс.

Свадьба была скромной, хотя со стороны Настиных родителей и была готовность в нее вложиться. Но Гена самоотверженно заявил, что совесть не позволяет ему выехать за счет новых родственников, а сам он на масштабную свадьбу еще не заработал.

- Гена, а почему твои родители не приедут на свадьбу? – неожиданно спросила Настя.

- Понимаешь, Настюха… Бате лучше вообще тут не появляться. Напьется, бузу устроит… А муттер одна без него не поедет, - как-то не очень убедительно ответил Гена, который даже что-то помнил со школы из немецкого языка. – Лучше мы с тобой летом сами к ним приедем.

Из гостей со стороны жениха было только несколько его однокурсников, которым в этом году тоже предстояла защита диплома и распределение. Настиной родни тоже было не очень много. Из ее друзей присутствовали только Алена (свидетельница) и Толик, да и не было у нее других друзей.

Разумеется, Настя нашла возможность уединиться с подругой на пару минут, чтобы спросить, как ей показался Гена. Все-таки Алена будущий психолог. Но подруга только пожала плечами:

- Он очень закрытый человек. Я не могу понять, какой он на самом деле. Единственное – и ты сама это понимаешь – вы с ним люди не из одного круга. С разными представлениями о жизни и о людях. Не знаю, повлияет ли это на дальнейшее. Надеюсь, что все будет хорошо.

Тем не менее, Насте показалось, что Алена чересчур сдержана и чего-то недоговаривает.

Гена переехал из общежития в Настину комнату. Теперь в двушке вместе с ее родителями их было четверо.

Посовещавшись, родители все же дали согласие прописать Гену, раз уж это было так важно для его распределения. Но настояли на формулировке «прописан без права на жилплощадь». Никто из них не догадался проконсультироваться с юристом, который бы доходчиво объяснил, что это «без права на жилплощадь» в случае развода на суде работать не будет и помехой к принудительному размену стать не может.

Первые несколько недель совместной жизни прошли на редкость тихо. Новые родственники как бы присматривались друг к другу на предмет того, как лучше взаимно приспособиться и избежать конфликтов. Но однажды, когда Гены не было дома, мать заявила Насте, что назрела тема для разговора.

- Настя, я все понимаю. Он еще студент, зарплату не получает, только стипендию. Но… Я покупаю продукты на всех и на него в том числе. Квартплату тоже никто не отменял. Но из своей стипендии Гена не выдает ни одного рубля на общие нужды. Это, конечно, не мое дело, но ты бы хоть вскользь у него спросила, на что у него идут деньги. Он же получает повышенную стипендию как комсомольский общественник. Только на свои нужды? Надо как-то с этим решать.

Тема была неприятной. Но затронуть ее в разговоре с Геной Насте все же пришлось. И в ответ она получила со стороны мужа просто вспышку ярости:

- Я в своих деньгах никому не подотчетен, ни тебе, ни твоей маме! А если я коплю на ЖСК?! Чтобы нам с тобой потом все же жить отдельно, в своей собственной квартире! Но если твоя мама считает, что я вас объедаю, пожалуйста – завтракайте, обедайте и ужинайте без меня, а буду питаться отдельно.

Настя стушевалась. Она оказалась как бы между двух огней. Ей пришлось проявить чудеса дипломатии, и она все же сумела убедить мать больше не возвращаться к этой теме до момента, пока Гена не начнет работать. Проблема была, что называется, «временно заморожена».

Между тем, как-то раз высказался и отец. В те времена, когда он учился сам, никто из студентов не мог особо рассчитывать на родительское субсидирование. Все без исключения где-то подрабатывали по вечерам. Подработка не была проблемой и сейчас. На любой кафедре можно было устроиться лаборантом на полставки и оставаться в институте еще на пару часов в день после учебы, выполняя довольно несложную работу и получая за нее сорок рублей в месяц – то есть еще одну стипендию. В этом случае общий доход студента составлял восемьдесят рублей. Это не так уж мало – ведь средняя зарплата по стране была сто двадцать.

Подрабатывали на Настином курсе многие. Кто-то даже дворниками на территории. Старшекурсники работали почти все – ведь у многих уже были семьи.

А вот Гена – нет. Ему, похоже, хватало стипендии, которую он получал, несмотря на постоянные тройки на сессиях. Его не только не лишали стипендии, но и выплачивали повышенную, за то, что он был общественником-активистом и участвовал в спортивных соревнованиях, защищая честь вуза.

В конце января родители Насти уехали на две недели в санаторий в Приозерске. Молодые остались в квартире одни, полными ее хозяевами. Настя подумала, что эти две недели наверняка сделают их с Геной как бы ближе друг к другу. Ее охватил безудержный восторг.

«Сейчас я выряжусь, как этакая вакханка и его соблазню средь бела дня, - мелькнула у нее шальная мысль. – Жаль, я раньше не додумалась до ролевых игр, это же дополнительный адреналин. Хотя, все равно это было невозможно – в нашем-то скворечнике».

Но тут внезапно из санатория позвонила мать с неожиданной просьбой. Оказалось, отец забыл дома лекарство, которое продавалось строго по рецепту врача. Рецепта у него с собой не было, да и не поступал этот препарат в аптеки Приозерска. А лекарство требует курсового приема. Мать попросила Настю привезти его в санаторий.

- Сегодня суббота, завтра тебе на учебу не надо. Успеешь на последнюю электричку, мы с отцом тебя на платформе встретим. Переночуешь у нас в номере, здесь можно раскладушку поставить. А завтра утром поедешь домой.

Настя попросила мать не беспокоиться, все будет сделано. Она быстро нашла нужное лекарство и, рассказав Гене о ситуации, выскочила из дома и поехала на вокзал.

На Финляндском ее ожидало неприятное известие. Нужный ей последний поезд на Приозерск по техническим причинам был отменен, о чем несколько раз объявили по громкой связи. Кассирши уже успели сообщить обескураженным пассажирам, что под станцией Сосново товарный состав сошел с рельсов. Поездка была сорвана.

Из будки с телефоном-автоматом Настя сумела дозвониться до санатория. Дежурная оказалась на редкость любезной, сразу вникла в ситуацию и пошла в номер родителей – звать мать к телефону. Голос матери был радостным:

- Настя, все в порядке! Извини, зря тебя потревожили! Нашел все-таки отец эту пачку, взял он ее с собой, а ты уже на другую наткнулась. Спасибо тебе за заботу! Скорее домой езжай, а то времени уже…

Время действительно было уже позднее. Но Настя все же решила не садиться сразу в метро, а прогуляться пешком до «Горьковской» - посмотреть на вечернюю Неву. Погода приятная, ветра нет, что могут изменить эти полчаса-час?

Ближе к полуночи она зашла в свою парадную, поднялась на второй этаж и остановилась перед своей дверью.

«Позвонить? А вдруг Гена уже спит? Тихонько открою, чтобы его не будить».

Она достала ключи, открыла дверь и тихо зашла в квартиру. В их с Геной комнате горел свет.

«Не спит еще! Вот сейчас сделаю ему сюрприз».

Настя разулась, подошла на цыпочках к двери и вошла в комнату.

На их кровати кипела жизнь. Гена энергично пыхтел на какой-то незнакомой девушке, после каждого толчка вдохновенно подбрасывая в воздух свою белую задницу. На полу была вперемежку раскидана мужская и женская одежда.

Несколько мгновений Настя просто думала. А думала она о том, что все это ей просто кажется. Потому что этого просто не может быть в реальности.

Но сцена на кровати никуда не исчезала. Напротив, события только набирали темп.

- Я не помешала? – каким-то чужим голосом спросила Настя.

Любовники замерли. Потом Гена вскочил и начал быстро пытаться натянуть на себя трусы, почему-то не попадая в них ногой.

- Не торопись, - зачем-то сказала Настя.

Зато девушка была спокойной, как танк. Одевалась она нарочито медленно, при этом с любопытством наблюдая за Настей и Геной. Потом она подхватила сумочку и, бросив томным голосом: «Всем пока, мальчики и девочки!», направилась к двери.

Дверь хлопнула. Настя и Гена остались одни в квартире.

- Транспорт уже не ходит. Тебе придется вызывать такси, - безучастно сказала Настя.

- Зачем такси? – осведомился Гена.

- Чтобы доехать до общежития.

Гена наконец-то натянул на себя треники и вальяжно развалился в кресле. Он уже вполне пришел в себя.

- Вот тут-то ты, Настюха, и не права. Взять и вот так вот просто выставить меня на улицу ты уже не имеешь права.

- Почему это? – не поняла Настя.

- Вы же с родителями меня прописали? Прописали. Значит, эта квартира такая же моя, как и ваша. Хочешь разводиться – пожалуйста. Но если ты думаешь, что своим «без права на жилплощадь» вы обложили меня красными флажками, то это не так. Любой юрист объяснит тебе, что на суде эта филькина приписка погоды не сделает. Так что квартиру разменивать придется. Например, на однокомнатную для вас троих и комнату для меня.

- Вот ты, оказывается, какой. А я-то родителям не вняла, когда они меня предостерегали. Дура я, дура! Ну почему в мире все так несправедливо?!

- Нет уж, голуба, как раз все иначе, - ухмыльнулся Гена. – Ты с рождения в отдельной квартире живешь, в собственной комнате, все удобства при тебе. Родители тебя баловали, ты как сыр в масле каталась. А в здании барачного типа на окраине ты жила? В коммуналке? Где горячей воды не бывает, туалет один на кучу семей, а что такое душ, никто и знать не знает? И когда отец каждый вечер пьяный в хлам, а мать в ночную смену уходит работать, чтобы только его не видеть? Вот так я жил! Это справедливо, по-твоему? Чтобы у тебя так, а у меня так? Делиться пора, Настенька. Вот в чем справедливость.

- Философия Шарикова и Швондера, - устало сказала Настя.

- Не знаю таких. Вот ты всяких евреев начиталась и думаешь, что от этого умной стала, а сама от этих книжек только умом слегка тронулась. Так что, потом ты меня еще и с благодарностью вспомнишь – за науку. Подумаешь, переселитесь втроем в однушку! Зато в другой раз умней окажешься.

Настя подавленно молчала.

- Ладно, - вдруг проявил великодушие Гена. – Поеду я сейчас в общежитие. Только денег на такси дай. Но это только пока. Тебе еще с предками надо все обсудить на предмет развода и размена. На развод можем подать хоть сейчас. Короче, послезавтра позвоню, скажешь, что решили.

И ушел.

Всю ночь Настя не спала и думала только об одном – что станет с родителями? Ведь они уже не молодые, отец – сердечник…

Утром мать позвонила, и Настя несколькими фразами обрисовала ей ситуацию.

Ближе к вечеру родители приехали, прервав отдых в санатории. Отец, не глядя на дочь и даже не поздоровавшись с ней, молча ушел в свою комнату. А мать только спросила с горечью:

- Настя, ну как же так?

В понедельник девушка не пошла на учебу и отправилась в юридическую консультацию. Юрист, пожилая женщина, доходчиво объяснила ей суть проблемы. Выписать Гену после развода можно только с его согласия, которого он, разумеется, не даст. Формулировка «без права на жилплощадь» после развода теряет силу – так уж хитро устроено законодательство. Поэтому принудительный размен квартиры неизбежен. Если, конечно, стороны не придут к соглашению, чтобы Гена остался жить в квартире и после развода. Потому что теперь он является таким же полноправным квартиросъемщиком, как она и родители.

Положение было безвыходным.

Глава 12. Рим, 50-е годы первого века до нашей эры. Борьба начинается

Марк Лициний Красс считался самым богатым человеком в Риме и едва ли не самым влиятельным. Разбогател он после Второй Гражданской войны, когда, будучи ярым сторонником победившего Суллы, участвовал в составлении «проскрипционных списков» марианцев, подлежащих уничтожению с конфискацией имущества. Имущество это распределялось потом между победителями, и доля Красса была не последней. Уже после смерти Суллы второй взлет карьеры Марка Лициния пришелся на трудный для республики год восстания Спартака. После ряда поражений других римских военачальников – Клодия, Вариния, Анфидия Ореста, Геллия и Лентулла – бывший сподвижник и любимец Суллы был назначен командующим римским войском, направленным против восставших рабов. В тот момент Марк Лициний казался многим последней надеждой Рима – ведь повстанцы уже находились не столь далеко от Вечного города и способны были ему угрожать. И Красс оправдал эту надежду. Навязав противнику серию изматывающих боев, он сумел истощить силы гладиаторов и заставить их подойти к решающему сражению уже уставшими и с пониженным боевым духом. В последней битве повстанцы были разбиты, а Спартак погиб. Шесть тысяч плененных рабов по приказу Красса были распяты на крестах вдоль Аппиевой дороги. Рим приветствовал победившего полководца как триумфатора и спасителя отечества.

Но позже недруги стали шептаться, а потом и в открытую заявлять, что не столь уж это великая заслуга – рассеять армию каких-то рабов-оборванцев. То ли дело Гней Помпей, сумевший покончить с марианцами в Испании и покорить Иудею! Вскоре Помпей успел превзойти Красса в популярности. Между двумя политиками пролегла вражда.

Но тут появился Цезарь. Он сумел примирить Помпея с Крассом и предложил им союз против сената. Так возник триумвират, а вскоре Красс и Помпей при поддержке Цезаря были даже избраны на год консулами.

Красс приумножил свое богатство, успешно вложив деньги в спекуляции недвижимостью. Его капиталы росли год от года. Враги Красса обвиняли его в поджоге целых кварталов, что позволяло ему скупать по дешевке землю для застройки ее доходными домами. Марк Лициний был также главным распорядителем гладиаторских игр. Не такое легкое это дело – уметь каждый раз удивлять чем-то новым пресыщенную кровавыми зрелищами римскую публику. Но в этот раз Крассу такое удалось: заранее было объявлено, что кроме боев, будет еще и казнь. На растерзание хищникам будут отданы два государственных преступника.

Первый – иудей Симон, обличенный в укрывательстве смутьяна-отшельника, который стал не угоден властям Иудеи и римской администрации и прятался где-то в пустыне.

Второй – галл Фрезенгунт, совершивший покушение на жизнь Гая Юлия Цезаря, наместника Галлии.

Римский цирк, величайшее сооружение того времени, находился рядом с Палатином. С другой стороны располагался Авентинский холм. Когда приезжие спрашивали, сколько зрителей цирк может вместить в себя, римляне гордо отвечали: сто раз по тысяче. Особенно великолепный вид на него открывался с вершины Авентина, куда народ приходил на пиршества в честь богини Дианы.

Ближе всего к арене сидела римская знать, а еще те, кто имел достаточно денег, чтобы получить право занять эти места. Выше располагались чиновники и торговцы, а уже дальше, до самого верха, места на скамьях, представляющих собой вырубленные каменные ступени, было позволено занимать простым гражданам, которые составляли основную массу зрителей.

Когда вошли Красс и Помпей, занявшие места на почетной трибуне, народ разразился восторженными криками. Не так давно оба деятеля выступили за новые реформы в интересах бедноты, включавшие бесплатную раздачу земли. Впрочем, желающих работать не земле среди люмпенов особо не нашлось. Гораздо больше римский плебс воодушевило предложение участить раздачу еды и вина желающим и еще чаще устраивать зрелища в цирке – разумеется, бесплатно для плебса. А еще триумвират выступал за непрерывность войн, потому что победоносные походы приносили новые земли и новых рабов.

Цезаря, третьего участника триумвирата, сейчас не было в Риме. Он со своим войском ушел на север от границ республики.

С противоположной стороны на свою трибуну поднялись самый известный сенатор Марк Порций Катон и несколько его ближайших сподвижников. Их появление приветствовали не столь уж многочисленные сторонники. Катон принадлежал к одному из древнейших аристократических родов. Один из его предков прославился тем, что каждую свою речь в сенате завершал знаменитой фразой: «Карфаген должен быть разрушен». Нынешний Катон по убеждениям мало чем отличался от своих предшественников и был ярым сторонником республиканского устройства Рима. Вместе с оратором Цицероном он обличал популизм и провозглашал умеренность во всем одной из главных гражданских добродетелей. Впрочем, если сам Катон был аскетом-пуританином, то этого нельзя было сказать про всех его сподвижников. Например, сенатор Луций Анний точно не являл собой образец скромности и воздержанности. Присутствовал тут и он.

До одного из мест, предназначенных для женщин, сенатор Анний лично препроводил незнакомку, чье лицо на восточный манер было почти полностью закрыто покрывалом. Она явно была не римлянкой. Впрочем, ею никто не заинтересовался. Женщины у Анния менялись постоянно. И вряд ли кто-нибудь мог догадываться о том, что незнакомка не только не была любовницей сенатора, но и вызывала у него панический страх.

Появление Анния в цирке вызвало смешки некоторых представителей плебса, принявшихся отпускать в его адрес самые разные скабрезные шутки. Особенно старались в этом могильщик Арезий и его молодой напарник по имени Стрига.

Два десятка лет назад за свой длинный язык Арезий сильно пострадал. Будучи завсегдатаем таверны Лутации Одноглазой, он и его собутыльники, среди которых были тогдашний его напарник могильщик Лувений, нищий Веллений, вечный бездельник Эмилий Варин, заметили, что в таверну пришел Катилина - он направлялся на тайную встречу с гладиаторами. Пьянчуги начали поносить Катилину настолько громко, что патриций-заговорщик это услышал. Завязалась драка, в которой Катилина так отлупил Лувения и Арезия, что потом им несколько дней пришлось отлеживаться. Сейчас Лувения уже не было в живых, а напарником Арезия стал глуповатый Стрига. Впрочем, после нескольких выкриков по поводу Луция Анния и незнакомки с закрытым покрывалом лицом, внимание компании довольно быстро переключилось на остальных знатных зрителей с нижних ярусов.

Сама же Реште незаметно оглядывала трибуны, где сидела знать. Она примерно знала, как должен выглядеть тот, кого она хотела увидеть.

Незадолго до отбытия в Рим лазутчица имела разговор с парфянским военачальником Суреной Михраном.

- Эфа, - сказал Сурена. – Тебе предстоит необыкновенно важное дело. Кто-то из римских военных чинов, а может быть, вельмож, прислал нам письмо, где предложил свою помощь в борьбе с римским войском, которое вторгнется в Парфию. Он будет в составе этого войска, более того – он войдет в его военный совет и готов помочь нам эту армию погубить. Но своего имени он в письме не назвал, возможно, опасался, что оно будет перехвачено римлянами.

- А чего он хочет взамен? Денег? – спросила Реште.

- Он этого не написал. Поэтому тебе и предстоит поговорить с ним и выяснить, каковы его пожелания.

- Но как я его узнаю?

- На играх, которые устраивает Красс, этот человек будет присутствовать и наденет поверх туники желтый янтарный браслет. Римляне такие не носят, поэтому он будет выделяться среди остальной публики.

И сейчас Реште пыталась разглядеть, нет ли среди сидящих человека с этим отличительным знаком. Вскоре парфянка заметила, что за ней самой наблюдают тоже.

Недалеко сидела совсем юная девушка в ярко-красной тунике и со множеством драгоценных камней, сверкающих на золотого цвета плаще, года на три младше парфянской лазутчицы, по виду – гречанка. Похоже, она принадлежала к какому-то очень знатному роду. И эта гречанка временами бросала в сторону Реште косые взгляды. Это очень не понравилось парфянке, но ничего поделать она не могла.

Вскоре взгляд Реште выделил среди знати римлянина с желтым браслетом. Он сидел среди сторонников Катона, и было ему лет тридцать. Парфянка порадовалась своей наблюдательности, теперь оставалось только узнать, кто этот незнакомец, и найти способ назначить ему встречу. Но тут…

Оказалось, что среди зрителей игр желтый браслет был еще на одном!

Это был не римлянин, а какой-то восточный вельможа, скорее всего – мессопотамец. Это было видно и по внешности, и по одежде.

Реште была в недоумении. Сразу о двоих речи ведь не было. Несомненно, желтый браслет как знак для парфян надел кто-то один из них, приславший письмо, тогда как другой…

Другой надел его просто так.

Кто же из двоих является тем, кто ей нужен?

- Надеюсь, моя гостья удобно устроилась? – раздался скрипучий голос над ухом.

Сенатор Луций Анний смотрел на нее с откровенной неприязнью и отвращением. А как еще смотреть на человека, который поставил тебя в унизительную зависимость от себя и заставил служить интересам вражеской страны?

Вместо ответа Реште спросила его:

- Не скажет ли достопочтенный сенатор, кто тот благородный квирит, который сидит рядом с Катоном?

- Это Марк Юний Брут, монетарий, - нехотя ответил Анний. - Он наш сторонник и ненавидит Помпея, который казнил его отца-марианца. А свежий шрам на лице он получил в поединке с нумидийским наемником.

- Я не про него, а того, кто сидит от уважаемого сенатора Катона слева.

- А, это квестор Гай Кассий Лонгин, он тоже один из наших.

«Кассий», - мысленно отметила Реште и задала сенатору еще один вопрос:

- А вон тот варварский вельможа с желтым браслетом – кто он?

Анний взглянул в ту сторону:

- Это принц Абгар, правитель одного из мелких княжеств в Мессопотамии.

- Благодарю доблестного квирита за утоление моего любопытства, - доброжелательно сказала парфянка.

«Если ты надеешься кого-то из них соблазнить, то сперва посмотрела бы на себя, уродина», - подумал сенатор и отошел.

Реште осталась наедине со своими мыслями. Кто же из двоих? Мессопотамец, конечно, союзник Рима. Его княжество располагается очень близко к местам будущих боев. Если Сурене написал он, то что ему нужно? Денег? Или он ненавидит римлян? А может, хочет получить гарантию, что его владения не будут тронуты воюющими сторонами при любом исходе событий?

А если письмо написал римский квестор Кассий? Он соратник Катона, враг триумвирата и тоже может иметь какие-то свои причины быть заинтересованным в поражении римской армии.

Реште достала заостренную палочку и две плоские вощеные дощечки. На обеих она написала один и тот же текст:

«Ты хотел поговорить – с тобой поговорят. Будь завтра в полдень у восточного входа в Лабиринт. Но если вдруг встреча не состоится, все равно знай – твои условия будут приняты».

После этого она сделала знак одному из рабов сенатора Анния, крутившемуся неподалеку. Раб мгновенно подскочил. Челядь сенатора уже знала, что ей следует повиноваться так же, как самому Аннию.

Реште шепотом сказала ему:

- Возьми эти две дощечки и одну отдай вон тому квириту с желтым браслетом, а другую – вон тому варварскому принцу, который носит такой же. Но от кого – не говори. И сразу после этого исчезни из цирка, чтобы больше здесь тебя никто не видел.

Раб принял таблички и отправился выполнять ее распоряжение.

Парфянка проследила взглядом, как он отдал письмо сначала Кассию, потом принцу Абгару, после чего быстро отправился к выходу из цирка и исчез.

«Молодец», - мысленно похвалила его Реште, наблюдая при этом за теми двумя.

Кассий прямо впился глазами в текст письма, а после прочтения начал обводить взглядом ряды зрителей, словно надеялся таким образом определить отправителя.

Абгар же мельком пробежался взглядом по тексту, после чего с равнодушным видом бросил дощечку на пол.

Получалось, что поведение у них оказалось совершенно разным, но делать из этого какие-то выводы было невозможно.

«Все выяснится завтра, - успокоила себя парфянка. – Ко входу в Лабиринт придет тот из них, кому это нужно. А если вдруг придут оба? И второй, который не имеет отношения к письму в Парфию, явится из любопытства. Как быть тогда? К кому из них мне подходить? Ладно, не буду думать об этом раньше времени, завтра все и буду решать на месте. А пока…»

Додумать она не успела. Фанфары возвестили о начале игр.

На обильно посыпанную песком арену служители цирка в доспехах выволокли не молодого уже человека с всклокоченной бородой и в одной набедренной повязке. Все уже знали, что это человек, виновный в нарушении законов Иудеи, что проявлялось в укрывательстве кого-то, кого не следовало укрывать. Для совершения казни этнарх Герштцан передал его римлянам.

Решетка, закрывающая выход с арены, тут же опустилась. Бежать приговоренному было некуда. Сидящие ближе всех к арене разглядели на руках и ногах узника следы ран и сразу поняли, что его прибивали к кресту.

- Это иудей Симон, - пронеслось по рядам.

- Сообщник отшельника-лжеправедника, - шепнул Красс Помпею. – Того самого, для поимки которого Герштцан выпрашивает у нас нескольких боевых собак.

Под рев трубы решетку подняли вверх, и через минуту на арену выбежал тигр.

Цирк заревел: всеобщее возбуждение просто взорвало воздух множественным криком. Люди не только кричали, но и толкали друг друга локтями и тяжело дышали от предчувствия будущего зрелища.

Тигр сразу обратил на иудея внимание и, на какое-то время застыв на месте, просто смотрел на него немигающим взглядом. Приговоренный стоял, не шелохнувшись.

Затем тигр медленно направился в его сторону, одновременно принюхиваясь – его ноздри трепетали. Пройдя половину пути, он остановился.

Симон вжал голову в плечи и попятился.

А тигр уже готовился к прыжку. Мгновение – и его туша, толчком оторвавшись от земли, обрушилась на приговоренного.

Зрители успели услышать лишь сдавленный крик, тут же заглушенный утробным рычанием хищника. А в следующее мгновение тигр уже жадно пожирал тело того, кто только что был живым человеком. Песок быстро пропитывался кровью. А зверь все рвал кусок за куском, временами оглядываясь и обнажая испачканные кровью клыки.

Неприятный хруст костей был заглушен ревом зрителей. Цирк бесновался. Крики безумного восторга, казалось, возносились в ярко-синее небо.

«Скоты, римские твари», - с отвращением подумала Реште. Она чувствовала, что ее сейчас вытошнит.

Молодая гречанка, сидевшая неподалеку, не кричала, но по выражению ее лица было видно, насколько она возбуждена увиденным. Она явно не пропускала ни одного подобного зрелища.

После того, как тигр насытил свой аппетит, служители копьями подогнали его к открывшейся решетке, и хищник был вынужден покинуть арену, хотя сделал он это крайне неохотно.

Двое рабов быстро собрали на носилки останки иудея Симона и унесли их, двое других тут же граблями разровняли песок на месте, где тигр совершил свою трапезу.

А публику ждало продолжение зрелища. Теперь на арену вывели галла Фрезенгунта. Руки его были связаны, но, впрочем, уже на арене один из служителей цирка - их еще называли лорариями – ножом разрезал веревки на его запястьях. Галл с облегчением размял отекшие кисти, которые хоть сейчас обрели свободу.

Фрезенгунт непрерывно оглядывался по сторонам. Внезапно он встретился взглядом с Реште, которая рукой сделала ему едва заметный знак.

Хотя надеяться на спасение у галла все равно не было оснований, он почему-то вдруг воспрял духом. Его еще недавно потухший и выражавший обреченность взгляд вдруг стал вполне живым и осмысленным.

А на арену уже выгнали льва.

В цирке воцарилась тишина, зрители замерли и затаили дыхание. Лев не стал размышлять так долго, как тигр. Издав короткое рычание, он прыгнул на галла, но тот в последний момент каким-то невероятным образом успел отскочить с линии броска, тем самым, возможно, ненадолго отсрочив свой конец. Было понятно, что при следующем прыжке лев, сумевший оценить увертливость добычи, уже не промахнется.

Но тут случилось странное. Хищник вдруг захрипел и… завалился на бок. Несколько раз он дернулся, но вскоре перестал шевелиться и лежал неподвижно.

Зрители недоуменно загалдели. Один из служителей осторожно подошел ко льву, пристально всматриваясь в него, и слегка кольнул его копьем. Зверь не пошевелился.

Служитель махнул рукой и отошел. Всем стало ясно, что лев мертв.

Краем глаза Реште заметила, что раздраженная гречанка нервно топнула ногой.

- Не могли ли льва отравить? – вполголоса спросил Красса Помпей.

- Нет, нет, - быстро ответил Марк Лициний. – На арене травить его было некому, а если бы ему дали яд раньше, он умер бы до выхода на арену. Я думаю, все произошло по воле богов. Все животные, как и все люди, когда-то умирают, а для льва этот миг пришел во время игр.

Галл продолжал стоять на арене, наблюдая, как толпа людей выволакивала с арены труп хищника. Особых чувств на его лице не присутствовало. Он, разумеется, понимал, что сейчас его вознамерится терзать уже другой зверь.

Так и получилось. На арену выгнали тигра, по окраске отличающегося от того, который только что убил Симона.

Но этот тигр вел себя довольно сдержанно. Он бросил на Фрезенгунта равнодушный взгляд и зевнул. Его ведь не готовили для сегодняшних игр, поэтому успели с утра накормить.

Но служители предусмотрели такую вялую реакцию зверя на человека. Фрезенгунта окатили ведром свежей крови, взятой от коров и свиней.

И тигр мгновенно оживился. Запах крови его взбудоражил и вновь пробудил угасший аппетит. Теперь он вновь рассматривал человека как добычу и начал изготавливаться к прыжку.

Галлу удалось увернуться и на этот раз – все-таки он был сильным и опытным воином. Так же, как ранее лев, тигр обрушился на пустоту.

Возбужденные зрители ожидали, что хищник сейчас развернется и повторит попытку. Но тигр словно окаменел. Внезапно он свалился на бок и застыл, повторив то, что произошло со львом.

Цирк возмущенно заревел. У публики, жаждавшей кровавого зрелища, появилось ощущение, что ее обманули. Раздавались гневные выкрики, адресованные главному распорядителю игр – Крассу.

Но проконсул и сам недоумевал. Помпей же спросил его:

- Красс, тебе не кажется странным, что у тебя два раза подряд звери умирают прямо на арене во время игр?

- Кажется, - раздраженно ответил Красс. – И мне это очень не нравится. Я несу убытки, и немалые, если знать, во сколько обошелся мне каждый из хищников. Этот галл какой-то несчастливый и для них, и для меня.

Он знаком подозвал к себе одного из своих помощников и что-то прошептал ему на ухо. Тот бросился исполнять распоряжение, и очень скоро галла вывели с арены, а его место заняли настоящие гладиаторы, изготовившиеся к бою друг с другом. Толпа в цирке вскоре забыла о Фрезенгунте и зверях, полностью переключившись на бойцов-смертников, а многие уже начали делать ставки.

Когда под восхищенные крики плебса, восхваляющего Красса, игры закончились, проконсул приказал раздать зрителям пиво, вино, лепешки и жареное мясо. Это было неслыханным проявлением щедрости. Красс при своем богатстве вполне мог позволить себе такие траты, а сейчас, когда начинался новый этап борьбы за власть в Риме, он особенно нуждался в поддержке плебса.

- Слава Крассу! – вопил народ в цирке. Были и такие, кто крикнул:

- Слава великому Помпею!

Оба триумвира неспешно покинули трибуну, почти физически ощущая на себе неприязненные взгляды Катона, Цицерона, Брута, Кассия и остальных вождей противостоящей партии.

Юная гречанка сделала знак, по которому к ней тут же подбежал Эмилий Варин, который теперь зарабатывал себе на жизнь, будучи платным соглядатаем. За его услуги богатые римляне готовы были платить очень дорого, и Эмилий все больше преуспевал. Но наступило время, когда он стал нуждаться в помощнике, который мог бы взять на себя и роль убийцы. Такой легко нашелся - вольноотпущенник Красса, могучий каппадокиец Аскубар.

Восемнадцать лет назад в портовом городе Темесе, тогда занятом восставшими гладиаторами, шпионка Красса гречанка-куртизанка Эвтибида, предавшая рабов-повстанцев, щедро заплатила Аскубару и другому каппадокийцу, Эрцидану, поручив им убить ночью у храма Геркулеса Оливария убить из луков Мирцу. Но из-за темноты убийцы приняли за Мирцу саму Эвтибиду. Их стрелы пронзили ее, воздав должное за все ее дела и замыслы. Эрцидан был схвачен патрулем гладиаторов, а Аскубару удалось убежать. Для темных дел, которые совершал Варин, этот человек очень подходил.

Сейчас обоих наняла та, что сейчас сидела в цирке, по совпадению - тоже гречанка. Но, в отличие от безродной Эвтибиды, она была царских кровей и платить могла очень щедро.

- Где находится дом сенатора Луция Анния? - шепотом спросила юная особа, когда Эмилий Варин нагнулся к ней.

- На Эсквилине, госпожа.

- Нетрудно догадаться, что место, где сенаторы плетут свои заговоры, выбрано подальше от Палатина, - с насмешкой сказала гречанка. - Ты видишь вон ту женщину, чье лицо закрыто покрывалом?

- Да. Что мы должны сделать?

- Скорее всего, ее путь из цирка к Эсквилину пройдет по левому берегу реки. И у меня есть основания полагать, что она пойдет одна. Скоро наступит темнота, и там будет безлюдно, вы проследуете за ней, а я - за вами. В самом уединенном месте вы незаметно обгоните ее и остановите.

- Госпожа, прикажешь ее убить?

- Нет, это вы сделаете позже. Сначала я хочу на нее посмотреть и узнать, кто она такая и кем подослана. Смотри, она уже встала с места. Я думаю, она уйдет из цирка не сразу, а после того, как получит кое-что от своих сообщников, которых вам тоже предстоит запомнить.

На улице стремительно темнело. Реште быстро шла в сторону дома Анния. Она несла закрытую корзину довольно крупного размера, для удобства скрепленную ремнем, который парфянка перекинула через плечо. Сначала она проходила по Новой улице - богатому кварталу спрятанных за белокаменными заборами особняков, который довольно хорошо освещался: вдоль всей улицы горели светильники. Но он закончился, и началась улица, заселенная не столь богатыми людьми. Она была застроена четырехэтажными домами, окрашенными желтой охрой и состоявшими из множества «инсул» - так тогда назывались квартиры. Многие из этих домов принадлежали Крассу, и «инсулы» сдавались в наем тем римлянам, которые могли их оплатить. Эта улица не освещалась, жители домов уже готовились ко сну и тушили огни в своих жилищах, поэтому Реште шла почти в полной темноте. Она не забывала внимательно оглядываться по сторонам – темнота могла таить в себе множество опасностей.

Дальше ее путь шел по набережной Тибра.

Внезапно парфянка увидела то, от чего ее сердце чуть не остановилось, а волна страха чуть не затопила сознание. В одном из мест на ее пути два соседних дома стояли довольно близко друг к другу, так, что их выступы образовали небольшую нишу.

И в этой нише, неподвижно, как статуя, стоял человек!

Разглядеть его лицо и одеяние было невозможно из-за темноты, но парфянка чувствовала, что он смотрит на нее. И еще в руке у него был обнаженный меч. А самым страшным было то, что когда Реште поравнялась с нишей, он сделал шаг в ее сторону.

Парфянка подобралась, изготовившись бежать, но… вдруг застыла на месте. От того, что сзади ее окликнули:

- Остановись!

Как только раздался этот голос сзади, человек с мечом нехотя сделал шаг назад и вновь застыл в нише, подобно статуе.

Реште облегченно перевела дух. В присутствии кого-то он уже не станет на нее нападать. Тогда она позволила себе обернуться.

Ее нагоняла та самая юная гречанка, которая пристально наблюдала за ней в цирке. И она была не одна. Сзади стояли с факелами какие-то темнолицые люди в нарамниках с синдоном и клафтами на головах. Парфянка тут же подумала, что она, пожалуй, рано обрадовалась. Хотя опасность, исходившая от человека в нише, вроде бы миновала, но что-то ей подсказывало, что и от гречанки не приходится ждать ничего хорошего.

- Что тебе от меня надо? – спросила Реште.

- Отдай змею, - сказала гречанка. – Я могу дать тебе денег, и немало.

- О какой змее ты говоришь?

- О той, которую ты приручила и сейчас несешь в своей корзине.

- В своем ли ты уме, женщина? – холодно спросила Реште.

Гречанка продолжила:

- У меня очень острое зрение, и в цирке я видела не только, как ты делала знаки галлу и служителю арены, явно тобой подкупленному. Я еще и видела, как этот лорарий бросил под ноги галлу маленькую змейку песочного цвета, которую издалека невозможно разглядеть, особенно, когда человеком и зверями поднята песчаная пыль. Несомненно, галл был вымазан каким-то снадобьем, запах которого так действовал на ручную змею, что она его не кусала, а защищала, нанеся смертельные укусы сначала льву, потом тигру.

- Ты все это напридумывала, - спокойно сказала парфянка.

- Тогда я сейчас позову моих слуг, - гречанка махнула рукой назад. – Они тебя схватят и передадут римской страже.

- Да кто ты такая, чтобы тебе поверили? – насмешливо спросила Реште.

- Я принцесса Клеопатра из македонского царского рода Птолемеев, который правит Египтом. И я союзница Рима. А ты – заговорщица, которая спасала приговоренного преступника. Так что поверят мне, а не тебе, особенно, когда найдут змею. Лучше сама отдай ее мне, иначе ты потом сама окажешься на кресте или на арене с хищниками – вместо галла.

- Никогда не надо желать получить чужое, - назидательно сказала Реште и молниеносно ткнула Клеопатру в шею сбоку подушечкой указательного пальца.

Тычок был совсем легким и из-за своей скорости не заметным со стороны. Тем не менее, принцесса издала чуть слышный всхлип, закатила глаза и начала медленно оседать на землю. Она и упала бы, если бы парфянка не успела ее подхватить.

- Вот теперь поспи хорошенько и забудь про глупости, которые ты сейчас наговорила, - чуть слышно прошептала Реште и крикнула темнолицым людям с факелами:

- Эй, египтяне! Подойдите сюда!

Но слуги Клеопатры уже сами бежали к ней. Они приблизились, изумленно глядя на бесчувственную принцессу. Парфянка громко и властно обратилась к ним:

- Моя подруга, ваша госпожа, потеряла сознание. Отнесите ее домой и протрите ей виски холодной смесью уксуса и лимонного сока. Скоро она придет в себя. Живее, проклятые лентяи!

Повелительный тон Реште произвел на египтян магическое действие. Похоже, они даже ничего не заподозрили. Самый крупный из стражников подхватил Клеопатру на руки и бережно уложил в лектику, которую египтяне понесли прочь.

- Эфа, пока я здесь, тебя никто не посмеет тронуть, - вдруг услышала Реште голос рядом.

Человек в нише, про которого она уже успела забыть, вышел оттуда и встал перед ней.

- Фрезенгунт! – удивленно воскликнула парфянка.

- Я шел за тобой, чтобы охранять тебя в темноте. Прямо из цирка меня привели не в Мамертинскую темницу, а в карцер для провинившихся легионеров.

- Да, я подкупила эдила, который дал это распоряжение.

- Я сразу это понял, потому что именно этот эдил потом меня и вывел оттуда, - сказал галл. - Там охраняют плохо и почти не вглядываются в лица тех, кто входит и выходит. Потом я пошел за тобой и увидел, что тебя выслеживали двое неизвестных, которые затем окольными путями стали выходить тебе наперерез. Я убил их обоих у того старого дуба, где когда-то галл Арторикс покончил со шпионом Метробием, бывшим когда-то любовником Суллы.

Реште задумалась и затем проговорила:

- Теперь мне надо как-то тебя спрятать, но я уже знаю – где. В доме сенатора Анния, никому не придет в голову искать тебя там. Придется выдать тебя за недавно купленного раба. А что ты намерен делать дальше? Попытаешься вернуться на родину? Я слышала, Верцингеториг поднимает Галлию.

- Когда война начнется, я буду там, - проговорил Фрезенгунт. – Но пока я готов помогать тебе во всем здесь, ведь ты спасла мне жизнь. Мы боремся против одного врага, и Красс мне столь же ненавистен, как Цезарь.

- Красс? А почему он?

- Восемнадцать лет назад мой отец, будучи гладиатором, принимал участие в восстании, он был в войске Крикса. Когда предводитель римлян обрушился на лагерь Крикса, разгромив рабов и убив их предводителя, отец попал в плен к легионерам, его заковали в цепи и повели в Рим вместе с другими пленниками, а там его ждала жестокая расправа. По пути отец сумел расковать цепи и бежать, укрывшись в горах. Но когда восстание было подавлено полностью, Красс устроил охоту на тех, кто скрывался в горах, так отец оказался у римлян опять. Его распяли на кресте возле Аппиевой дороги, как и еще тысячи других. Поэтому к Крассу у меня свой счет.

- Тогда понятно.

- Эфа, - продолжил Фрезенгунт. – У меня есть, что сообщить тебе, и это очень важно. Здесь или в доме?

- В доме нельзя, - сразу исключила Реште. – В помещениях даже у стен могут быть уши. А с этого места нам лучше все-таки уйти. Надо найти какую-нибудь пустошь, где нам никто не помешает.

- Я знаю такую пустошь. Пойдем.

Они быстро зашагали прочь. Место, о котором говорил галл, оказалось недалеко. Оно находилось на Яникульском холме, откуда хорошо был виден раскинувшийся огромный город, уже погрузившийся в ночную тьму, лишь кое-где прерываемую цепочками огней от еще не потушенных уличных светильников, да еще редкими одиночными огнями в окнах некоторых домов.

- Я тебя слушаю, - сказала парфянка, внимательно оглядевшись вокруг и убедившись, что людей нет даже в отдалении.

- В Мамертинской темнице я был в одном помещении вместе с другим узником – тем иудеем, которого потом убил тигр. Он просил меня, если я каким-то чудом спасусь, пойти на рынок к зеленщику Эфраиму и рассказать ему, что из Рима в Иудею привезут специально натасканных собак, которые должны выследить в пустыне и разорвать праведника-отшельника Иоакима.

- А мне-то что до этого? – не поняла Реште.

- Таких псов в Иудею привезут всего несколько. Основная же часть таких собак держится в питомнике за чертой города, их несколько сотен. Вместе с римским войском их повезут в поход в Парфянское царство, где они будут использованы в бою против парфянской армии. Это боевые собаки.

- Но как это возможно? – удивилась парфянка.

- Их натаскивают убивать коней – набрасываться на них снизу, как это делают волки, и грызть животы и сухожилия. На собак наденут шлемы и ошейники, к которым будут прикреплены железные лезвия, наносящие увечья. Римляне считают, что так они сумеют нанести удар парфянской коннице, который поможет им после этого ее разбить.

От неожиданности этого сообщения Реште даже ненадолго потеряла дар речи. Потом она пришла в себя.

- Да, это самая важная новость для меня за все время пребывания в Риме! Тебя просто послали мне сами боги. Может быть, мне следовало попытаться спасти и этого иудея, раз ему столь многое известно? – вслух размышляла она. – Хотя, я ведь этого не знала, да и змея у меня всего одна.

- Как ты считаешь, мне следует завтра сходить к зеленщику Эфраиму? – спросил галл.

Парфянка пожала плечами:

- Сходи, раз обещал. Да и он может тоже что-то знать.

Уже в доме сенатора Анния Реште зажгла небольшой светильник в своей крохотной комнате и уселась у окна. Спать она еще не хотела и принялась напряженно размышлять.

«Войско поведет Красс, это несомненно. Он уже начал подкупать сенаторов, даже из враждебной партии, чтобы получить эту должность. Теперь у меня две цели. Первая: боевые собаки не должны добраться до берегов Азии. Вторая: мне надо выяснить, кто же из тех двоих, что были в янтарных браслетах, готов предать римлян. Надеюсь, что завтра встреча возле Лабиринта это прояснит. Этот человек станет частью моего плана. Надо любыми путями сделать так, чтобы Красс с войском зашел как можно глубже в мессопотамскую пустыню. Обратного пути оттуда для него уже не будет. Сурена – опытный полководец, он воевал вместе с Амбеаршаном и знает, как уничтожать застрявшего в пустыне врага. Красс еще не догадывается, что в жару, среди песчаной пыли, держаться против вдруг возникающих из ниоткуда и так же мгновенно исчезающих парфянских конных лучников куда труднее, чем кормить цирковых зверей живым человеческим мясом. Со времен Ганнибала римляне не терпели жестоких поражений от внешнего врага, а значит – пришло наконец время дать им такой урок, который запомнится надолго».

Рассуждая таким образом, Реште медленно, шаг за шагом, развивала дальше свои мысли, тщательно и осторожно нащупывая путь к победе. И пока у нее это получалось.

Оставалось главное: ступить на этот путь так, чтобы не поскользнуться и не разбить голову об острые камни, которых под ногами всегда предостаточно.

Глава 13. Ужасы ночного леса

- Почему ты мне сразу не сказала?! – кричала Алена. – Вот скажи, почему из тебя надо все клещами выпытывать?! Мы бы начали действовать гораздо раньше.

- Можно подумать, ты мне можешь чем-то помочь, - оправдывалась Настя.

- Представь себе – могу! Или ты вот так просто собралась отдать ему половину квартиры и до конца света жить в комнате с родителями?

- Я уже ничего не способна изменить, - с горечью ответила Настя. – Юристы объяснили, что суд все равно примет решение в его пользу. Никаких зацепок у меня нет.

- До суда еще надо дожить, - отрезала упрямая Алена. – А мы сделаем так, чтобы у этого подонка появились проблемы раньше. Пиши письмо!

- Кому?

- В газету «Маяк Октября» - выписывает твой папа такую? Сейчас будем вместе текст сочинять. А уже мое дело – отдать его там тому, кому надо.

- Ты думаешь, это что-то даст? – усомнилась Настя.

- Надо пытаться что-то делать. Делать! А не сидеть сложа руки. В здешнем корпункте работает Фарид, он выпускник журфака нашего Универа, закончил его год назад, я его более-менее знаю. Даже за мной ухаживал.

- А ты отшила?

- Не успела, он раньше на другой объект переключился. Теперь слушай главное. Механизм обычно такой. Когда в серьезную газету приходит письмо, которое там сочтут достойным внимания, корреспондент проверяет достоверность изложенных там фактов. Если все подтвердится, и главный редактор дает добро, публикуется статья. А дальше партийные и советские органы на это письмо реагируют и начинают уже свою проверку. Если нам удастся этого добиться, твоему Гене мало не покажется.

- А что, стоит попробовать, - задумчиво проговорила Настя.

Письмо подруги писали часа два. И их авторские старания увенчались успехом. Письмо было уложено в конверт, и на следующий день Алена отправилась в ленинградский корпункт газеты.

Добираться пришлось недолго: он располагался недалеко от «Василеостровской» станции метро на одной из тихоньких «линий». Корпункт занимал часть первого этажа и состоял из нескольких комнат. Почти из каждой слышался бодрый перестук пишущих машинок. В конце коридора под черной лестницей находилась курилка, причем там явно смолили нещадно, потому что ядреный табачный запах, казалось, пропитал даже стены коридора.

Одна из машинисток подсказала Алене, в какой из комнат сидит Фарид. Постучавшись и услышав «заходите», она толкнула мощную дверь и оказалась в логове своего прежнего знакомого.

Он был не один. В комнате сидел еще один парень, который тут же с любопытством глянул на Алену.

- О, Аленка, салют! – бодро приветствовал ее Фарид. – Ты здесь какими судьбами? Устраиваться на работу пришла? Это правильно, здесь некоторым точно без психолога не обойтись. Кстати, это Степан, мой приятель. Он учится в театральном на режиссера и, без сомнения, будущий мэтр.

- Фаридик, я тоже еще учусь, - сказала Алена, поздоровавшись со Степаном, - Я тебя тоже рада видеть. А зашла по делу. Вот письмо от моей подруги в вашу газету, ты уж, пожалуйста, распишись за получение.

- Ого, ты теперь у нас почтальон! – развеселился Фарид. – Надеюсь, письмо не глупое? А то у нас ведь газета для серьезных людей.

В этом он был прав. В иерархии партийной прессы «Маяк Октября» по значимости занимал второе место после «Правды». На него были подписаны секретари и замы всех структур КПСС и ВЛКСМ.

- А ты сам прочти, - Алена протянула ему письмо. Фарид углубился в чтение, а его приятель Степан в это время от времени бросал на Алену любопытные взгляды.

Прочитав письмо, Фарид вздохнул и сказал Алене:

- Да, есть такая проблема. Один из советских классиков сказал, что «москвичей испортил квартирный вопрос», Зощенко или Булгаков, точно не помню. Понимаешь, Аленка, в этих делах нет одной правды – их всегда две. Вот у буржуев на Западе все просто и понятно. Допустим, ты собственница квартиры. Главное, накопи на ее покупку денег, на это может и полжизни уйти. Тогда ты можешь в ее стенах указать любому на дверь, потому что только ты – законная владелица. А у нас, если речь не идет о ЖСК, люди получают квартиры от государства бесплатно. Но жилье при этом остается собственностью государства, а мы – «ответственные квартиросъемщики». Разница очевидна.

Фарид спросил у Алены разрешения закурить, затянулся, выдохнул, после чего продолжил:

- Предположим, сел мужик в тюрьму, а был он прописан в квартире или комнате один. Его тут же выпишут, а в жилье заселят очередников. С одной стороны – правильно. Он на зоне не совсем ясно сколько лет будет чифирь гонять, не известно, что еще с ним станется, а законопослушные граждане годами в очереди стоят. Это одна правда. Но есть и другая. Скажем, отбыл он свой срок, вел себя прилично, а то и по УДО вышел, а квартира его или комната – все, занята! Куда ему деваться? Бомжевать? Вот и пойдет он, скорее всего, к своим новым дружкам, с которыми вместе сидел. Его, понятно, и приютят, и накормят, и обогреют, а что взамен? Отрабатывай, брат! И идет он на новое дело, вот круг и замкнулся.

- Он может устроиться на работу туда, где очень требуются люди и дают общежитие. А если поедет на БАМ или на север, еще потом и снова квартирой обзаведется, - предположила Алена.

- Поехать-то он может, только не факт, что его там на работу примут. Может, повезет, и наткнется он на начальника, который на судимость сквозь пальцы посмотрит, а в штате у него уже такие же сидельцы обосновались. Но больше вероятности, что начальник – перестраховщик и решит, что нафиг не нужен в его дружном коллективе коммунистов, комсомольцев и беспартийных какой-то сомнительный тип, может, вообще, синяк татуированный.

- И что бы ты предложил? – спросил ранее молчавший Степан.

- Ну, я же не законодатель. Может, в каждом случае с лишением прописки стоит индивидуально подходить и с отдельным решением суда. Честно скажу – не знаю. У нас ведь в Советской Конституции у каждого есть право на труд, право на отдых, право на образование, а вот с правом на жилье как-то не сложилось. Отгадка на поверхности: нет еще у нас таких темпов жилищного строительства, которые бы исполнение такой статьи гарантировали. Скоро новую Конституцию принимать будут, может, хоть там это пропишут. А в Питере-то подвижки имеются: сколько бы про Романова небылиц не сочиняли, а ведь до него таких застроек и в проекте не было. Вон как город во все стороны растет: и Купчино, и Гражданка, и Веселый Поселок. Ржевку вон застраивать собрались.

- Но что-то нас в этом тормозит, так ведь? – уточнил Степан.

- Понятно что. Если посчитать, сколько оборонка жрет. Нам ведь надо за америкосами как-то угнаться, а не угонимся – как бы себе дороже не встало. Ладно, куда-то мы совсем не в ту степь ушли. Короче, Аленка! Попытаюсь письмо твоей подруги «пробить на последствия», покумекаю тут с кем надо. Ничего, сама понимаешь, гарантировать не могу, но что сумею – сделаю.

- Спасибо тебе, Фаридик! – просияла Алена.

- Да не за что пока. А своей подруге лично от меня передай, что она – дура. Причем, конченая и бесповоротная. Это не обиды ради, а лишь констатация факта.

- Есть немного, - грустно согласилась девушка.

Они тепло распрощались, и Алена, выйдя из комнаты, отправилась по прокуренному коридору к выходу. Там она накинула пальто и выбралась на улицу, где вдохнула воздуха полной грудью.

Когда она уже отошла от выхода, кто-то сзади ее окликнул:

- Алена!

Девушка оглянулась. К ней подходил Степан. Когда она остановилась, он, подойдя, выпалил:

- Скажите, а вы любите прогулки за городом?

- Кто же их не любит? – улыбнулась она.

- Тогда у меня к вам предложение. Послезавтра воскресенье. Есть в Ленобласти один отличный пеший маршрут. Вы согласны?

Алена несколько мгновений подумала и кивнула.

В 70-е годы люди знакомились легко и непринужденно. Еще не было интернета с соцсетями и многочисленными форумами по интересам. Поэтому даже случайное знакомство на улице считалось вполне естественным и допустимым явлением, но чаще всего это происходило через общих знакомых на устраиваемых ими вечеринках и пикниках.

- А куда вы предлагаете поехать? – спросила Алена.

- Допустим, так: мы доезжаем на электричке до станции Калиновка, идем оттуда по лесной дороге по компасу на север, переходим реку по мостику, там поворачиваем на восток и вскоре выходим к станции Столетово, где и садимся на обратный поезд.

- А ничего, что зима еще не кончилась? – усомнилась Алена. – В лесах-то снег лежит.

- На дорогах протоптано. Ну, и обувь надо надевать соответствующую, непромокаемую.

- А мы не заблудимся? – продолжала сомневаться девушка.

Степан усмехнулся:

- А компас-то на что?

После этого Алена дала окончательное согласие. Они обменялись телефонами и договорились встретиться в воскресенье днем на вокзале. На том, что именно днем, а не утром, настояла Алена. Студенты ведь учатся шесть дней в неделю, поэтому воскресенье – единственный день, когда они могут вдоволь выспаться.

Когда на следующий день девушка пришла на вокзал, Степана она увидела сразу же. Он даже уже успел купить билеты.

Путешествие началось.

В вагоне электрички, сразу же перейдя на «ты», Степан и Алена быстро нашли общий язык, обмениваясь впечатлениями о своей учебе, сессиях, экзаменах, хитроумных шпаргалках и странных лекторах, которых, как выяснилось, оказалось немало как на психфаке Универа, так и в Театральном. Они так разговорились, что едва не проехали свою станцию, поэтому из вагона пришлось выскакивать в последний момент, и Степан был вынужден даже немного придержать закрывающиеся двери.

Народу на этой платформе вышло всего ничего – еще ведь не сезон. Миновав небольшой и совершенно пустой дачный поселок, Степан и Алена вышли на заснеженную лесную дорогу, которая сначала шла прямо, а потом начала немного заворачивать влево.

- А мы точно по компасу идем? – слегка встревожилась девушка.

- Да не нервничай ты. Эта дорога ведет туда, куда нужно. Она и на карте есть. Вот посмотри.

Степан разложил прямо на снегу огромную карту Ленобласти и показал на ней тончайшую пунктирную полоску:

- Вот она, видишь?

После этого Алена успокоилась. Через пару часов был сделан привал. Предусмотрительный Степан, как и обещал, захватил с собой большой термос с чаем, пару кружек и бутерброды с колбасой. После перекуса Алена заявила:

- Я наелась, как удав. Как бы тебе не пришлось дальше нести меня на себе.

- Запросто! – улыбнулся будущий режиссер. Они двинулись дальше.

Иногда на их пути попадались развилки. В этих случаях Степан сначала придирчиво изучал карту, потом крутил в руках компас и только после этого выбирал, куда свернуть. При этом их веселая беседа не прерывалась. Вдруг Алена все же спросила:

- Степа, а мы скоро к железке выйдем? Ведь уже темнеть начинает.

- Выйдем, выйдем, - бодро ответил Степан. – Просто тут какая-то странность с картой. Видишь – обозначен поворот на восток? Там мы должны свернуть. По моим прикидкам он должен был бы уже быть, а его все нет.

- А проскочить его мы не могли?

- Ни в коем случае. Я бы его не пропустил. Значит, идем дальше.

Но прошел еще час, а нужного поворота направо все не было. Между тем, темнеть начинало уже все заметнее. И еще одна вещь смущала Степана все больше и больше. Если в начале их пути по дороге на снегу были видны человеческие следы, а также следы собачьих лап и лошадиных копыт, то сейчас – ничего! Никаких признаков прохождения здесь живых существ.

- Знаешь, что, - сказал Степан. – Я сначала было думал, что карта искажает масштабы. А теперь понял, что этого поворота на восток, похоже, нет вообще. Очевидно, на карте устаревшие данные.

- Что же нам делать? Идти назад? Или вперед? – встревожилась Алена.

- Ни то, ни другое, - озадаченно произнес Степан. - В обоих этих случаях мы не успеем выйти из леса до темноты. Назад нельзя, потому что мы уже далеко прошли. Вперед – тоже, потому что мы так уйдем далеко от Столетово на север. Надо по-другому. Железная дорога идет параллельно справа от нас, и до нее не должно быть слишком далеко. Мы просто свернем на первую же тропу или просеку, ведущую направо, и по ней обязательно выйдем к железке. А там по рельсам или вдоль них дойдем до Столетово.

- Меня вот что смущает, - Алена тревожно взглянула на него. – Вот мы уже столько времени идем, а ни одного человека не встретили. Похоже, что в этом лесу мы одни.

«Не похоже, а точно, - подумал Степан. – Хорошо еще она на отсутствие следов внимания не обратила. Вот бы визгу было!»

- Ничего, скоро выберемся, - уверенно высказался Степан. Только эта уверенность выглядела какой-то нарочитой, чего не могла не заметить психолог Алена.

Наконец они увидели заснеженную дорожку, которая вела направо. Если смотреть по компасу – то на восток, в сторону железной дороги.

- Поворачиваем! – решительно сказал Степан.

Становилось все темнее. Вечер вступал в свои права и постепенно окутывал зимний лес.

- Степа, - грустно сказала Алена, когда они прошли по этой дорожке уже достаточное расстояние. – Она все более узкой становится, и кусты прямо из нее торчат. Мне кажется, она скоро прервется.

«Только не это!» – мысленно взмолился Степан. Но случилось самое худшее – дорожка все же прервалась.

Впереди был просто темнеющий заснеженный лес.

- Как же так?! – вздохнула потрясенная Алена.

«Не паниковать! – мысленно приказал себе Степан. – И виду не подавать. С тобой девушка. Ей сейчас куда страшнее, чем тебе. Твоя задача – оставаться невозмутимым, рассуждать логически и искать выход».

- Алена, - сказал он. – Давай сейчас поступим так. Я разложу всю ситуацию по полочкам. Карта нас подвела. Самое главное – нам нельзя психовать. Самое худшее, что сейчас для нас возможно – что мы не выберемся еще долго и проторчим в этом лесу еще приличное время. Но в любом случае, завтра ты будешь уже дома: уставшая, не выспавшаяся, злая на меня – но дома. Ну, пропустишь учебу – это не самое страшное. Если мы будем идти, время от времени присаживаясь для отдыха, мы хоть и устанем, но не замерзнем. Горячего чая у нас еще много. Я понимаю, что ты устала. Прости, что так вышло. Но не я же эту дурацкую карту составлял. Так что давай не падать духом и без спешки продвигаться. Можно с песнями и анекдотами. Фонарик у меня есть.

- Хорошо, - вымученно улыбнулась девушка. – А куда мы теперь? Назад?

- Я думаю так. Назад мы еще всегда успеем. Давай чуть-чуть пройдем вперед в сторону железки. Дорожка-то прервалась, но видишь – тропка-то имеется. Попробуем по ней. Если прервется – развернемся.

Алена кивнула головой.

Теперь вокруг них был только темный заснеженный лес. К счастью, Степан имел при себе фонарик и теперь подсвечивал под ногами перед собой, время от времени поглядывая на компас. При этом он часто оглядывался на идущую сзади девушку.

А темнота уже стала полной. Если бы не фонарик, они не смогли бы пройти вперед и двух метров.

- Степа, - вдруг ослабевшим голосом пробормотала Алена. – Мне нехорошо что-то. Голова кружится, шум какой-то в ушах, в глазах темно. Я, кажется, сейчас упаду.

Степан бросился к ней, чтобы успеть ее подхватить. Но самое плохое было в том, что описанные ею ощущения сейчас испытывал и он сам. Перед глазами вдруг встала какая-то черная пелена, которая, впрочем, тут же исчезла.

Стремительно теряя сознание, он все же успел сократить расстояние между собой и Аленой, но не успел даже дотронуться до нее. Странное недомогание мгновенно улетучилось, возвращая на место исходное состояние. То же самое произошло и с Аленой: она уверенно стояла на ногах, не шаталась и не собиралась падать.

Но вот в о к р у г …

Того леса, который только что окружал их черной стеной – не было. Парень и девушка стояли на совершенно ровной площадке. Быстро оглянувшись по сторонам, Степан понял, что площадка, хоть и ровная, но не совсем плоская.

Где-то дальше, со всех сторон, несмотря на темноту, отчетливо угадывалось плавное возвышение. Они как будто находились в середине высохшего озера с пологими, но все же уходящими вверх берегами. А если правильнее, то это не озеро, а…

- Воронка! – выдохнул Степан.

- У нас галлюцинации? – спокойно спросила Алена.

- У двоих не может быть одинаковых и одновременно, - мотнул головой Степан. – Ты, будучи студентом-психологом, сведуща и в психиатрии, поэтому знаешь это лучше меня.

- Как раз может, если мы одновременно чем-то траванулись.

- Тогда вопрос остается открытым, - резюмировал Степан. – Я предлагаю подойти к краям этой кухонной миски и посмотреть, что там за ее пределами.

Идти пришлось прилично. Когда же они выбрались из странной воронки, их глазам предстало весьма малоприятное зрелище.

В поблизости от воронки кое-где торчали обломанные и обгоревшие стволы деревьев. Но валяющихся верхних частей рядом не наблюдалось. Чем дальше, тем чуть-чуть чаще и чуть-чуть выше они становились, но слово «лес» здесь все же было неуместно. Скорее – руины того, что было когда-то лесом. Пепелище.

- Степа, а снег-то куда делся? – спросила Алена.

- А растаял, как в сказке «Двенадцать месяцев», - пробормотал парень.

- От пожара? Здесь пожар был? – предположила девушка.

- Да нет, не пожар, - озадаченно сказал Степан. – Тут только два объяснения. Воронка эта – либо от падения метеорита типа тунгусского, либо от ядерного взрыва.

- Но ведь не было в Ленобласти ни того, ни другого!

- Да, не было. В наше время.

Алена вопросительно взглянула на собеседника.

- Ты хочешь сказать…

- Именно. Я в свое время много научной фантастики начитался. Мечтая даже фильм по ней когда-нибудь поставить. Не буду грузить тебе мозги терминами, просто попробуй поверить на слово. Представь себе – существует такая штука с названием «пространственно-временной континуум». Так она сама по себе прочная, но вдруг в каком-то месте трещинку дала. А мы с тобой некстати оказались именно в это время и в этом месте. И выпали – то ли в прошлое, то ли в будущее.

Алена тряхнула головой, словно пытаясь отогнать все то, что внезапно стало для нее явью:

- И, по-твоему, это прошлое или будущее?

- Если это метеорит нахулиганил, то вероятность равна. А вот если ядерный взрыв был – тут уж точно будущее. И довольно поганенькое при таком раскладе.

Алена грустно кивнула головой. Те проблемы, что были до этого – не успеть на последнюю электричку, пробродить ночь всю по лесу, пропустить завтра учебу, подхватить простуду – теперь казались мелкими, даже ничтожными. А сейчас…

Есть ли в этом мире вообще жизнь? Или он мертвый полностью?

И по подлости судьбы, ответ на вопрос, заданный ей самой себе, тут же всплыл на поверхность.

- Смотри! – крикнула она, махнув рукой вперед.

Вдали, где только что неподвижно торчали редкие обрубки деревьев, теперь наметилось какое-то движение. Какие-то черные тени, плохо различимые в темноте, приближались к ним, притом довольно проворно.

Одновременно с той же стороны начали слышаться звуки. Они чем-то напоминали храп немолодого пассажира, развалившегося на спине в ночном плацкартном вагоне, вызывающий обоснованное недовольство пассажиров-соседей. Но сейчас эти звуки вызывали сковывающий душу страх, потому что могли принадлежать только тем зловещим существам, выплывающим из мрака и неуклонно приближающимся, хотя еще и не различимым.

Но уже ощущался и их запах. Мерзкий, трупный, способный вышвырнуть наружу содержимое желудка.

Степан и Алена одновременно развернулись, чтобы бежать прочь, обратно к воронке. Но движение черных теней наметилось и с той стороны, а звуки, казалось, шли уже отовсюду, то же можно было сказать о запахе.

Бежать было некуда.

Степан выхватил из рюкзака топорик. В другой руке он сжал огромный нож.

- Алена! – крикнул он. – Вставай за моей спиной плотно-плотно ко мне! Поворачивайся вместе со мной, я сейчас буду вертеться, как юла, и ты не зевай, поняла?!

- Они нас все равно сожрут, - всхлипнула девушка.

- Думай не об этом, ясно?! А о том, что я тебе сейчас сказал!

Вдруг Алену чуть не вывернуло наизнанку от бешеного приступа тошноты, а на глаза опять обрушилась черная стена, и ее вновь зашатало, как совсем недавно. Она чуть не застонала, но удержалась на ногах. И в следующий момент… вскрикнула от удивления.

Вокруг них снова был обычный заснеженный зимний лес, тихий, молчаливый и… такой родной и уютный! Потому что в нем не было ни звуков, ни запаха, ни воронки, ни пепелища. И – тех зловещих обитателей мертвого мира.

Степан шумно выдохнул и опустил занесенный топорик.

- Кажись, мы вернулись на уровень статус-кво, - пробормотал он. – И, надо сказать, очень вовремя.

- Как мало, оказывается, человеку нужно для счастья! – сделала вывод девушка. – Знаешь, после всего этого… Мне сейчас этот лес кажется домом родным. Если вдруг вылезет какая-нибудь кикимора или Баба-Яга, я ее точно расцелую.

- Ладно, давай теперь выбираться, - радостно сказал Степан. – Отдыхать пока не будем, сил еще хватает. Вперед, по тропке и компасу – на восток.

Он зашагал впереди, а Алена за ним следом. Казалось, после пережитого кошмара у путешественников откуда-то появились новые силы.

Вдруг Алена крикнула:

- Степа, там свет впереди! Видишь?!

И впрямь: впереди был виден какой-то просвет и множество огней.

«Неужели вышли к железке?»

Они ускорили шаг, быстро приближаясь к огням. Теперь можно было разглядеть даже маячившие за деревьями какие-то строения.

Путь преградила колючая проволока, протянутая прямо по лесу между деревьев. Но в одном месте она была примята почти до земли. Судя по всему, проволока старая, еще со времен войны.

«Тут ведь бои раньше были», - вспомнил Степан.

Легко перескочив через несложную преграду, парень и девушка оказались на вполне ухоженной территории. Между малоэтажными строениями пролегали аккуратные дорожки, среди которых выделялась главная, похожая на улицу, но без тротуаров. Яркий свет, исходящий от множества уличных фонарей, вызвал у путешественников прилив особого наслаждения.

Еще бы – после всего пережитого!

Странным было только отсутствие людей. Хотя в окнах некоторых строений горел свет.

Пройдя немного по главной дорожке, Степан вдруг остановился:

- Смотри! Макет ракеты!

И все в его голове встало на свои места. Он негромко сказал Алене:

- Я понял, куда мы попали. Это секретный военный объект, расположение части. И не простой. Это база ПВО.

- Приключения продолжаются? – предположила девушка.

- Именно так. Видишь ли, в нашей стране шнырять по секретным объектам с рюкзаками и прочей туристской амуницией, равно как и без нее, считается признаком плохого тона.

- Блин! – ругнулась Алена.

- Вы что здесь делаете?! – ударил по ушам чей-то окрик.

Навстречу шел, почти бежал офицер, а с ним группа солдат.

- Добрый вечер, - вежливо поздоровался Степан. – Я понимаю, что нашему визиту здесь никто не рад, но так уж случилось, что мы заблудились в лесу и вышли сюда. Если вы будете столь любезны, что покажете нам путь к железной дороге, мы будем вам очень благодарны.

- Сейчас, молодой человек, вам уж точно все покажут, - сказал офицер. – Идите за мной оба. Степан разглядел, что погоны были капитанские.

Путешественники поплелись за ним, а солдаты пристроились сзади. Хотя Степан нарочито старался не глазеть по сторонам, краем глаза он не мог не заметить, что территория здесь сильно отличалась от обычных воинских частей. За время пути им попадались навстречу целые участки, огороженные колючей проволокой и со всех сторон покрытые маскировочной сеткой. Вскоре они вышли к строению, в котором явно размещался штаб. Часовой у входа отдал честь входившим, и Степан с Аленой вместе с сопровождающими оказались в нешироком коридоре. В одну из дверей офицер постучал и, получив разрешение войти, зашел вовнутрь.

Путешественники остались под присмотром солдат, не сводивших с них глаз.

Через несколько минут капитан вышел и сделал Степану и Алене знак войти.

В углу комнаты за столом сидел другой офицер, постарше, с майорскими погонами. Он махнул рукой на ряд стульев вдоль стены. Задержанные послушно присели.

- Документы ваши, - сухо сказал майор. Внешне он поразительно походил на французского актера Бельмондо.

В те времена паспорта носили с собой далеко не всегда. Но у Степана он был. А Алена достала студенческий билет.

Раскрыв документы и положив их перед собой, майор принялся переписывать оттуда данные. Закончив, он нарушил молчание и холодно спросил:

- Как вы оказались на режимном объекте?

- Мы пошли в поход от Калиновки на север параллельно железной дороге, чтобы потом повернуть направо и выйти к платформе Столетово, - Степан достал карту, развернул и положил на стол майора. – Вот по этой обозначенной здесь дороге. Но оказалось, что хоть она и указана, но ее на самом деле нет. А ваш режимный объект, наоборот, не указан, но он есть. Проволоку со стороны леса я принял за оставшуюся со времен войны. Я думал, что мы вышли в обычный поселок.

- Вот все это вы и будете объяснять тем, кто за вами сейчас приедет, - сказал офицер. – А карта ваша только на то годится, чтобы на стол подстилать. Если не хуже. Так что сидите, ждите.

Он снял трубку телефона и произнес туда несколько негромких слов. Зашел другой, моложе лет на десять, молча забрал документы путешественников и вышел.

В комнате установилось молчание.

Алена напряженно смотрела перед собой. Чтобы хоть как-то отвлечь ее от малоприятных мыслей, Степан наклонился к ее уху и негромко произнес:

- Аленка, выше голову! Хочешь, анекдот расскажу? Заходит в вагон пьяный медведь…

- Молодой человек, скоро вам будет не до анекдотов, - сказал что-то пишущий майор, не поднимая глаз.

Степан замолчал.

Так они просидели полчаса. Вдруг тишину прорезал звонок. Офицер поднял трубку:

- Да... понял. Хорошо.

Он повесил трубку и вдруг спросил, ни на кого не глядя:

- Вы, когда сбились с пути, ничего необычного не видели?

- Нет, - выпалил мгновенно напрягшийся Степан.

- Видели, - одновременно с ним сказала Алена.

- Эх ты, студент-психолог, - с горечью сказал Степан. – Ну, давай уж, раз начала, объясняй необъяснимое.

- А мне объяснять ничего не надо, - сухо сказал Бельмондо. – Мне надо просто сказать, что вы видели.

Рассказ Алены длился минут десять. Майор ничего не записывал, только слушал. Когда девушка закончила, он положил перед каждым из путешественников по чистому листу бумаги.

- Пишите. Подписка о неразглашении информации. Дальше я вам буду диктовать.

Задержанные добросовестно, слово в слово, записали под его диктовку, что обязуются не сообщать никому информацию обо всем происходившем в течение… И офицер назвал интервал времени.

Когда они закончили писать, он забрал листки и устало сказал:

- Ваши личности подтверждены, так что забирайте свои документы, и сейчас вас выведут через КПП. Только имейте в виду: ваши личности уже есть в базе данных, поэтому не рекомендую повторять такие подвиги. В следующий раз уже так легко не отделаетесь. Кстати, когда вы перелезли через проволоку, караульный имел полное право стрелять на поражение. Вам повезло, что никого там в тот момент не оказалось.

Через десять минут незадачливые путешественники прошли через КПП и оказались за пределами секретного объекта. Сопровождавший их капитан молча махнул рукой в сторону, где должна была находиться станция Столетово, развернулся и пошел обратно.

- Ух ты! – сказал Степан, заглянув в расписание. – Мы даже успеваем на последнюю электричку. А как ты догадалась, что служивому надо правду сказать?

- Я поняла, что он все это знает. Сама не понимаю как, но поняла.

- У тебя прямо задатки экстрасенса или телепата. Выходит, эти паранормальные явления не одни мы наблюдали. А значит, эти зенитчики и наверх про них докладывали. Ну, дела!

Степан и Алена быстро шли по заснеженной неосвещенной дороге. Все приключения остались позади, когда они впрыгнули в теплый вагон последней электрички.

Когда на вокзале парень и девушка вышли из поезда и дошли до остановки, где еще иногда пробегал редкий последний транспорт, наступило время прощаться. Степан поинтересовался у Алены насчет продолжения знакомства и внезапно получил обескураживающий ответ:

- Степа, я с удовольствием, но хочу сразу сказать, что наше общение может быть только дружеским.

Степан опешил:

- У тебя кто-то есть?

- Нет, у меня никого нет. Понимаешь, Степа, мне с тобой очень интересно, ты умный, образованный, великолепный собеседник, с юмором. Ну и надежный: там, в лесу, ты был моей единственной опорой и защитой. Но всего этого мало. Между нами должна была проскочить искра, а ее не было. Вам, мужчинам, это понять трудно.

- Я понимаю, - сказал Степан, с усилием скрыв разочарование и придав себе беззаботный вид. Но в тот же момент он решил навсегда вычеркнуть Алену не только из записной книжки, но и из памяти.

Фарид не подвел: свое обещание он выполнил.

Когда в газете «Маяк Октября» неожиданно вышла статья, посвященная проблеме скороспелых браков, столь же быстрых разводов и возникающих после этого коллизий с пропиской, «прославившая» Гену на всю страну, она тут же стала предметом обсуждения в институте. Гена моментально сделался антигероем, и везде, где он проходил, постоянно ловил на себе косые взгляды других студентов и преподавателей. Впрочем, ему было не до взглядов: его вызвал к себе декан факультета и поговорил с ним при закрытых дверях в присутствии парторга и секретаря комитета ВЛКСМ института. Из кабинета декана Гена вышел с пришибленным видом и на негнущихся ногах и в тот же день сообщил Насте, что он согласен на выписку.

Настины родители вздохнули с облегчением. Сам развод прошел быстро и по-будничному. Но оставаться в ИПЭ Настя не собиралась. Ведь теперь весь институт знал и ее, а ей это было неприятно. После блестящей сдачи летней сессии Насте удалось перевестись на третий курс физфака Педагогического института: программы первых двух курсов этих вузов были довольно схожи. Летом она отлично отдохнула на даче у тети и осенью вышла на новое место учебы.

Третий курс прошел для нее без особых приключений. Только вот от парней она теперь старалась держаться подальше, так как история с Геной существенно обогатила ее жизненный опыт. На попытки завести флирт она не реагировала, потому что была постоянно настороже – даже больше, чем нужно. Это обычное свойство большинства людей – из одной крайности бросаться в другую.

После пятого курса Настя отправилась на дипломную практику в среднюю школу – преподавать начальную физику для седьмых классов. Таким практикантам педагогический коллектив был всегда рад, и на Настю повесили еще и функции классного руководителя одного из четвертых классов.

Приближалось седьмое ноября 1977-го года – шестидесятилетняя годовщина Октябрьской революции. Во всех школах накануне этой даты должны были пройти торжественные мероприятия. Разумеется, к подготовке подключили и Настю.

Если бы она знала, какой странный сюрприз ей преподнесет судьба в день этого торжественного собрания… «Если бы!»

Но она не имела возможности заглянуть в будущее.

Глава 14. Узница Лабиринта

Пройдя по Аппиевой дороге, Реште свернула с нее и прошла еще четверть часа, прежде чем оказалась у восточного входа в Лабиринт.

Это грандиозное подземное сооружение появилось во время Второй Пунической войны, после двух страшных поражений римлян. Тогда Ганнибал, успевший до этого разбить войско Гая Фламиния у Тразименского озера, в следующем сражении под Каннами наголову разгромил превосходящую по численности римскую армию Эмилия и Варрона. Рим тогда был охвачен паникой, ждали скорого появления карфагенян под стенами города. Но этого не произошло: Ганнибал не решился на осаду. Вскоре полководец Фабий Максим даже сумел вытеснить его из Италии.

Но военная удача, как известно, переменчива: Ганнибал мог еще вернуться. И тогда сенат вынес постановление – вырыть за чертой города подземный лабиринт, в котором при новой угрозе Риму могло спрятаться множество людей. Предполагалось держать в Лабиринте постоянно обновляемый запас пресной воды и пищи, а в случае приближения врага население должно было укрыться там, причем входы после этого предполагалось завалить изнутри.

Вскоре после принятия этого решения на новую стройку было согнано множество рабов. Условия их работы можно было сравнить разве что с таковыми во время строительства Великой Китайской стены во времена правления в Китае императора Цинь Ши Хуанди. Ежедневно множество рабов умирало от непосильного труда и болезней, а вместо них везли новых и новых, в коих у Рима никогда не было недостатка. Но если в Китае нерадивых или ослабевших работников, да и беглецов, конечно, замуровывали в стену, то римляне таких рабов просто бросали в ямы, часто не потрудившись добить, и закидывали землей и камнями.

Но Ганнибал так и не вернулся в Италию. После его поражения от Сципиона при Заме карфагеняне поспешили подписать с Римом невыгодный для себя мир, который подвел итог Второй Пунической войне.

О Лабиринте вновь вспомнили лишь восемнадцать лет назад, когда Вечному городу стали угрожать восставшие рабы Спартака. Но тогда Красс, возглавивший римское войско, сумел убедить сенат, что опасность не настолько велика, чтобы спешить прятать граждан под землю.

По мере того, как Римское государство крепло и прирастало новыми землями, отодвигая границы все дальше во все стороны, Лабиринт приходил в упадок.

Реште подошла к восточному входу за несколько часов до назначенного времени встречи и быстро юркнула внутрь. После этого она время от времени подбиралась к выходу и осторожно выглядывала наружу. Ближе к полудню она стала выглядывать все чаще. Ведь если тот, кому было адресовано письмо, придет, то он должен вот-вот появиться. Кто же это будет: квестор Гай Кассий или мессопотамский принц Абгар?

Когда парфянка выглянула в очередной раз, она вдруг увидела совсем недалеко от входа группу людей, одетых как землепашцы. Они стояли небольшой кучкой и степенно беседовали. Очевидно, речь шла о будущем урожае.

«Как они здесь некстати!», - с раздражением подумала Реште.

Стоп! Но ведь для землепашцев сейчас время страды, когда «день кормит год». Землепашцы в это время не разгибают спины от рассвета до заката, а не ведут праздных разговоров. И почему у них такая выправка… военная?!

Засада!

Реште метнулась назад, укрылась за входом, затем через мгновение выглянула снова.

Мужчины, одетые землепашцами, уже бежали ко входу.

«Они меня заметили!»

Парфянка повернулась и побежала вглубь Лабиринта. И вовремя! Она успела отбежать достаточно далеко, когда услышала позади, где-то в отдалении, мужские голоса. Очевидно, преследователи обсуждали, идти ли за ней или просто ждать, пока она, лишенная воды и пищи, не выйдет из Лабиринта сама.

Вряд ли они пойдут за ней, поймать ее здесь невозможно.

«Пусть ждут, - подумала Реште. – Я просто пройду через весь Лабиринт и выйду через западный вход. Если там, конечно, не будет такой же засады!»

О том, как быть, если засаду поставят и там, парфянка решила пока не думать. Сейчас ей предстояло пройти через Лабиринт, а это тоже не просто.

Вспомнив про расположение обоих входов, парфянка сделала вывод, что идти придется все время как можно более прямо, по возможности не отклоняясь в сторону.

Реште быстро шла вперед, освещая себе дорогу зажженным факелом. На свое счастье, она сообразила захватить его с собой вместе с огнивом, и все это уместилось в ее короб, перекинутый через плечо с помощью ремня. Присутствовало здесь даже теплое платье. Плохо же было то, что у нее совсем не было еды, а воды всего лишь одна фляга. Если она заблудится и не найдет выхода из гигантского подземелья – ей конец.

Серые шероховатые стены, местами покрытые влагой, казалось, вопрошали незваную гостью: зачем она явилась в это царство мрака и тишины? Время от времени на ее пути появлялись боковые ответвления, которые парфянка игнорировала, продвигаясь прямо и прямо.

Вдруг Реште остановилась и открыла свой короб. Там она нащупала письмо. Это было послание, которое она написала парфянскому военачальнику Сурене Михрану, рассказав про намерение римлян использовать против парфянской конницы боевых собак. В нем же она предложила полководцу свой план противодействия этому замыслу: к броне, которой закрыты спина и бока коней катафрактов, приделывать направленные вниз лезвия, заточенные по всему протяжению. В этом случае, разъяренная собака вряд ли решится прыгнуть под коня, чтобы распороть ему брюхо или сухожилия – в этом случае она будет перемолота, как в мясорубке. За парфянского всадника-катафракта опасаться не стоило, он закован в броню с ног до головы.

Зная, что в Рим вот-вот приедет парфянский посол Варсег, чтобы сделать последнюю попытку договориться о мире, Реште хотела передать ему это письмо. Впрочем, в успехе его миротворческой миссии она сильно сомневалась и считала войну неизбежной.

Внезапно парфянка остановилась: перед ней была развилка.

«Пойду влево, а на следующей развилке поверну направо», - подумала она.

Свернув влево, она прошла еще немного, и вдруг впереди забрезжил просвет! Неужели – выход? Так быстро?

Обрадованная парфянка побежала вперед, но по мере приближения к свету, она все больше начинала понимать, что это еще не выход из Лабиринта. Какой-то тускловатый этот проблеск.

Через несколько секунд ход привел ее в большой зал, в котором почему-то не было темно. Но сколько не озиралась Реште вокруг, она так и не смогла понять, что здесь было источником этого слабого освещения. В помещении витал какой-то странный цветочный аромат, от которого приятно кружилась голова, поднималось настроение, а все беды и опасности начинали казаться мелкими и несущественными.

А вот в середине зала…

Чаша бассейна! Причем, этот бассейн был доверху наполнен водой.

При взгляде на него у парфянки появилось огромное желание с головой окунуться туда. Конечно, в подземный бассейн вода вряд ли поступала подогретой, но даже если вода холодная, процедура ее только сильнее взбодрит. Это желание оказалось настолько всеподавляющим, что она, позабыв обо всем на свете, сделала несколько быстрых шагов в сторону бассейна.

«Осторожно, здесь может быть опасность», - шепнул ей внутренний голос, но Реште, которая всегда к нему прислушивалась, в этот раз этого не сделала, разлитый в воздухе дурманящий запах сделал свое дело, напрочь отключив всякую осторожность. Вода тянула ее к себе с неудержимой силой. Словно зачарованная, она вновь шагнула вперед.

Пол возле бассейна был выложен одноцветной серой плиткой, и в нескольких местах были видны бурые пятна. Какая-то жидкость здесь успела в этот пол въесться. Какая?

И только тут дурман и оцепенение, сковавшие ее волю, вдруг ушли на задний план.

«Беда! Прыгай вбок!» - ударил по ее сознанию внутренний голос. Парфянка не просто остановила свое движение к воде – она резко прыгнула вправо и назад.

Вылетевший из воды огромный эузухий длиной в несколько метров в своем прыжке пролетел совсем рядом с ней и приземлился в том месте, где она только что стояла. Реште успела даже расслышать щелканье пасти хищника и ощутить исходящее из нее зловонное дыхание.

Оказавшись на полу, чудовище начало быстро разворачиваться в ее сторону. Не выпуская из рук факела, Реште бросилась к выходу из зала, стараясь бежать зигзагами. Эузухий совершил еще один бросок, но каким-то чудом опять пролетел мимо.

Парфянка успела нырнуть в проход и отбежать по нему некоторое расстояние, когда услышала, что зубастый монстр тоже ворвался в тоннель следом за ней.

От своего наставника индуса Калишатхи она знала, что эузухий передвигается почти с той же скоростью, что и бегущий человек, поэтому убежать от него можно. Главное, надо все время перескакивать слева-направо и наоборот, чтобы он не смог достать тебя в прыжке.

Но как это сделать в узком проходе, не оставляющем возможности для подобного маневра?

Впрочем, тренированное тело Реште пока что успевало сослужить ей хорошую службу. Она бежала настолько быстро, что хищник явно стал отставать, звук его перемещения все отдалялся, а потом вообще перестал быть слышным. Очевидно, монстр понял, что за добычей ему не угнаться, и прекратил преследование.

Парфянка остановилась и целую минуту хватала ртом воздух, пытаясь отдышаться. Сердце, которое еще некоторое время назад готово было выскочить из груди, понемногу возвращалось к своему привычному ритму.

Но как он сюда попал? Скорее всего, его выловили из Нила. Но кто его здесь держит и зачем? Просто как стража Лабиринта или еще с какими-то целями? И этот бассейн, вырытый специально для него… А чем он питается? Вряд ли одними мышами. Реште вспомнила бурые пятна на полу возле бассейна, и ее передернуло: еще немного - и их количество могло увеличиться за счет ее собственной крови.

Но мысли о хищнике быстро покинули ее, уступив место другим, впрочем, столь же малоприятным. Ведь спасаясь от эузухия, она бежала в первую попавшуюся сторону, а значит…

Значит, что теперь она сбилась с пути.

Реште ощутила приближение приступа паники, но все же сумела взять себя в руки.

«Все эти ходы – лишь верхний уровень Лабиринта, из них какие-то замаскированные лазы ведут на нижний уровень, где в случае опасности и должна была укрыться часть населения Рима. Но мне на нижний уровень не нужно, мне нужно наверх. Следовательно, пока я не ослабла от голода, я должна обойти как можно больше ходов, пока где-нибудь не натолкнусь на выход. Но факел?! Он ведь погаснет, когда прогорит вся смола, как я после этого буду передвигаться в темноте?»

Парфянка быстро пошла вперед. Теперь перед развилками она не озадачивала себя проблемой выбора, а просто шла куда попало.

Так она бродила где-то час, но никакого выхода так нигде и не обнаружила.

«Факел скоро сгорит. У меня есть огниво, но какой тогда от него толк?» - осознала она страшную очевидность.

И, видимо, ситуация решила добить ее окончательно. Увидев на полу блестящий предмет, Реште нагнулась, чтобы его рассмотреть. Это оказалась ее булавка для волос, которая в какой-то момент выпала. Значит, она здесь уже проходила. То есть, все это время парфянка просто ходила по кругу, лишь теряя силы и драгоценную смолу на факеле!

Никогда в жизни Реште не испытывала такого отчаяния. Спасения не было. Судьба предназначила ей смерть в этом проклятом Лабиринте.

И вдруг она успокоилась. Почему-то ход ее мыслей принял иное направление.

Как и большинство персов, а в то время – парфян, Реште была зороастрийкой. Эта религия, как и все остальные, предполагала бессмертие души, о которой позаботится верховное божество Ахур-Маздог, а еще особое значение предавалось Огню, как главной животворящей силе. Впрочем, Реште вполне допускала, что одновременно существуют и боги других народов: греко-римские, индийские, о которых ей рассказывал наставник Калишатха, как и о пророке Будде, которого почему-то сами индусы не признали, ну и множество других высших существ. Но Ахур-Маздог все же был ей ближе всех. И если он решил, что она должна закончить свой земной путь в этом Лабиринте, то его воля священна.

Парфянка решила принять смерть с достоинством, как подобает девушке из рода Файзака и дочери военачальника Амбеаршана. Но испытывать страдания, неизбежные при угасании от жажды и голода, она не собиралась. Ей ничего не стоит вскрыть себе вены кинжалом, который у нее с собой. А еще она может остановить свое сердце – этой практике ее обучил тот же индус Калишатха. Под его бдительным наблюдением она и останавливала – правда, всего на мгновения. Но знает, как это сделать и необратимо.

От этих мыслей Реште пришла в хорошее расположение духа и только тогда почувствовала, что очень хочет спать. Она была в теплом платье, имелось и то, что можно было подстелить на пол. Даже то, что где-то недалеко может бродить эузухий, ее не пугало: в любом случае ей предстоит уйти из жизни.

Парфянка достала из короба шерстяное платье, бросила его на пол и легла сверху, свернувшись калачиком. Если и замерзнет во сне – какая разница?

Впрочем, сразу заснуть ей не удалось. Мысль о неизбежности смерти заставила ее заняться подведением итогов своей не очень-то долгой жизни.

Реште была дочерью парфянского полководца Амбеаршана, принадлежавшего к древнему и прославленному персидскому роду Файзака, ближайшего сподвижника царя Ксеркса, того самого, который водил войско в неудачный поход на Элладу. Были даже случаи браков между представителями царской династии и этого самого рода Файзака. Поэтому Реште вполне могла ходить с гордо поднятой головой, но, впрочем, никогда этого не делала.

Амбеаршан был владетелем крепости, возвышавшейся над городом Гафутом и окрестными селами. Как и у любого парфянского вельможи, у него имелся гарем, причем, до рождения Реште старшие жены приносили ему лишь мальчиков.

Появление в гареме последней, младшей жены и матери Реште стало результатом необычных обстоятельств.

Двадцать один год назад купцы-мореплаватели из торгового города Тира собрались отправиться в дальнее морское путешествие – в далекие и неизвестные северные земли. Про земли эти лишь ходили слухи, что они покрыты непроходимыми лесами и болотами, снег там лежит половину года, а вода в реках и озерах на все это время превращается в лед. А что там за люди живут, да и есть ли вообще там жизнь – этого никто не ведал.

Тирский корабль отправился в путь заблаговременно, с расчетом достичь этих земель тогда, когда там настанет лето и не будет опасности замерзнуть. Обогнув западное побережье Европы и пройдя через узкий пролив между Европой и Британией, тирцы оказались в мало приятном на вид море с серой водой и холодными сильными ветрами. Пройдя на восток, путешественники преодолели еще один пролив и вышли уже в другое море, мало чем отличающееся от предыдущего. Это море делало изгиб и поворачивало на север.

Пройдя и его, торговое судно в конце концов оказалось в узком заливе, которым это море заканчивалось. Вскоре мореплаватели уперлись в восточный берег.

Здесь образовывала дельту какая-то река, по которой путешественники решили направиться дальше, против течения. Попутный ветер был им в помощь.

Теперь они шли по могучей полноводной реке, оказавшейся, как потом выяснилось, очень короткой. Берега ее имели вид довольно унылый: вдоль них тянулись неприглядные болота, поросшие северными кустарниками и перемежающиеся с непроходимыми на вид лесами. Ясно, что человеческой жизни здесь быть не могло. Тишину разрывали лишь крики чаек, сопровождавших судно в надежде перехватить что-нибудь съедобное, если таковое будет выброшено за борт. Капитан подумывал о том, чтобы повернуть назад.

Но неожиданно река закончилась. Как оказалось, она… вытекала из еще одного моря!

- Как такое может быть?! – кричали изумленные купцы.

Впрочем, один из корабельщиков догадался попробовать воду на вкус. Она оказалась пресной.

То есть, это было не море, а гигантское озеро. Может быть, дальше все же есть какая-то жизнь?

Мореплаватели отправились вдоль ближайшего, южного берега. Через какое-то время они увидели устье еще одной реки, на первый взгляд похожей на предыдущую и впадающую в гигантское озеро с юга. Путешественники повернули корабль на нее. Здесь оба берега выглядели все же приветливее, встречались и поля. И скоро начали попадаться редкие береговые селения, жители которых, увидев корабль, спешили покинуть их и укрыться в ближайшем лесу. Высаживаться на берег тирцы не рискнули, ведь на них откуда-нибудь из укрытия мог обрушиться шквал стрел.

Оказалось, что и эта река вытекала из большого озера. Но чуть-чуть до него не доплыв, мореплаватели все же впервые сумели вступить в контакт с местными жителями.

Их поселение располагалось на высоком холме на западном берегу. Здешние люди убегать не спешили, а высыпали из своих домов, наблюдая за пришельцами. Хотя у многих из них были луки и копья, которые они готовы были при необходимости пустить в ход, сначала они все же решили узнать, зачем пожаловали сюда чужаки.

Началась беседа, причем, основным способом общения стали жесты.

Йонты – так эти люди называли себя – имели очень примитивное земледелие. Также они промышляли охотой. Но основным их занятием был вылов рыбы из большого озера, в которое впадала река, до него они добирались на своих лодках, которые не отличались особым совершенством конструкции. Ходили они в звериных шкурах, но это потому что день выдался холодный, а в жару, наверно, все же ходили полуголыми.

Начался торг. Купцы выложили принесенное с корабля оружие, кое-какие инструменты, орудия земледелия, а также ткани. У поселян загорелись глаза. Они щупали предлагаемые товары, громко перебрасываясь между собой короткими фразами на незнакомом языке. Особое впечатление на светловолосых и светлобородых северян произвело оружие. Судя по всему, металлов здесь еще не знали: наконечники стрел и копий у них были костяными.

Взамен йонты ожидаемо предложили бурые, серые и рыжие шкуры, зерно и вяленые рыбу и мясо. Тирцы были не прочь приобрести меха и пополнить запас продовольствия, но жестами дали понять, что эквивалента пока достигнуть не удается и северяне должны предложить что-нибудь еще.

Поселяне начали о чем-то негромко переговариваться, потом один парень вприпрыжку побежал к какому-то из деревянных домов и вскоре вернулся, ведя за руку девушку необыкновенной красоты. Такую мореплаватели видели впервые. Она была светловолосой, с голубыми глазами и идеально правильными на любой вкус чертами лица и формами тела. Еее после возвращения можно было продать с огромной выгодой. Торг состоялся.

Путешественники грузили в лодки меха и провизию, а йонты потащили в один из домов оружие и ткани, а йонты потащили в амбар оружие, ткани и еще ряд полезных для существования предметов. После этого купцы отправились в обратный путь.

Труднопроизносимое варварское имя, которым обозначили девушку соплеменники, тирцам не далось, поэтому они предпочли звать ее просто Йонтой.

Она довольно быстро освоилась в непривычных для себя условиях корабля и не делала попыток броситься в воду. Йонта довольно легко перенесла трудности обратного путешествия. Она сноровисто выполняла самую разную работу: готовила еду, прибиралась в помещениях корабля и стирала в воде одежду мореплавателей.

После возвращения девушку выгодно продали парфянскому полководцу Амбеаршану из рода Файзака, на которого ее красота произвела такое впечатление, что он не пожалел на покупку огромных денег и взял ее в свой гарем младшей женой.

Старшие жены никакой работой себя не утруждали и все дни проводили в приятном безделье, лакомясь сладостями и орехами и прохладительными напитками. То же самое могла делать и Йонта. Но северянка к праздности не привыкла и быстро включилась в повседневные хозяйственные заботы огромного дома. Вместе с прислугой она мыла, стирала, штопала, задавала корм скоту и следила за порядком в помещениях. Прислуга воспринимала ее не как госпожу, а как свою. В округе Йонту тоже любили: она потихоньку подкармливала крестьянских детей.

Вскоре младшая жена понесла. В положенный срок у нее родилась девочка, что оказалось неожиданным: от старших жен у Амбеаршана рождались только сыновья. Появилась Реште на свет в ночь на Праздник винограда, который у древних персов и парфян отмечался на несколько недель раньше, чем у более поздних иранцев и приходился на шестнадцатый день месяца шахривара по персидскому календарю.

Йонта умерла от лихорадки, когда Реште было всего несколько месяцев, поэтому мать она помнить не могла.

Чем старше становилась девочка, тем более явно становилось видно ее внешнее несходство с матерью. Ничего от красоты Йонты Реште не унаследовала. Она была некрасивой, а многие считали ее даже безобразной. Особым предметом общих насмешек стал ее огромный кривой нос, вполне приемлемый для мужских лиц на Востоке, но совершенно не украшавший женскую внешность.

К тому же, Реште росла замкнутой и нелюдимой. Старшие братья, сыновья Амбеаршана, общаться с ней не желали, придавая значение тому, что она была дочерью купленной рабыни. Но еще хуже было отношение к ней старших жен полководца. Они опасались того, что Амбеаршан, понимавший, что выдать ее замуж вряд ли возможно, отпишет ей небольшую часть имущества. Жадность их не знала предела, даже в мелочах. На общем совете старших жен было принято решение ее убить – дело было во время пребывания военачальника в очередном походе. Случайно подслушавшая этот разговор служанка рассказала о нем Реште.

Ей пришлось сбежать из крепости, а одно из крестьянских семейств, хорошо помнящее ее мать, укрыло отверженную девочку у себя и делилось с ней своей скудной пищей. Реште в долгу не осталась: она помогала своим спасителям в нелегком труде на поле и огороде, а также в ведении их небогатого хозяйства и работала вместе с ними от рассвета до заката. Старшие жены в это время полагали, что она сбежала в пустыню, и ее труп там давно сожрали стервятники.

Когда Амбеаршан вернулся из похода, Реште пришла в крепость и все ему рассказала. Отослав девочку спать, военачальник задумался о ее дальнейшей судьбе. Выдать ее замуж с такой некрасивой внешностью не представлялось возможным. Знатные парфяне сочли бы такое предложение за оскорбление, а породниться с незнатными он и сам не собирался. Так же недопустимым, по мнению вельможи, было бы, чтобы его дочь, аристократка древнейшего рода, сама добывала себе пропитание, работая наравне с простонародьем.

Зачем она тогда вообще нужна на этом свете, если ничего хорошего в жизни ее никогда не ждет?

«Пожалуй, действительно надо ее убить», - подумал полководец.

Обрадованный простотой решения, он ударил в барабан, призывая к себе своих воинов, чтобы отдать им соответствующий приказ.

Но никто не прибежал. Полководец вспомнил, что он сам разрешил солдатам устроить себе праздник по случаю возвращения с войны и теперь его бойцы способны общаться лишь с бочками вина.

- Скоты, пьяные обезьяны, - пробурчал вельможа и отправился спать.

Амбеаршан не был ни извергом, ни злодеем. Он был всего лишь человеком своего времени, а ценность человеческой жизни тогда была равна нулю.

На следующее утро к нему приехал гость – его хороший друг, индийский брамин Калишатха.

Индус этот был известным в Азии мудрецом и считался одним из самых образованных людей той эпохи. Длительное время он жил даже при дворе китайского императора и являлся его ближайшим советником.

В разгар их приятельской беседы, когда вельможа и его гость обсуждали «Анабазис», великое творение Ксенофонта, наслаждаясь молодым вином и красным мясом с бобами под тыквенным соусом (впрочем, индус из своего меню мясо сразу исключил), Амбеаршан вдруг что-то вспомнил и сказал:

- Прости друг, я отвлекусь на несколько мгновений, только отдам распоряжение воинам ее убить, а затем мы вернемся к нашей беседе.

- Ее – это кого? – поинтересовался Калишатха.

Военачальник коротко рассказал ему, о ком идет речь, и уже собирался ударить в барабан, но брамин мягко удержал его руку.

- Постой, мой лучший приятель, и послушай меня. Я могу найти ей хорошее применение.

Амбеаршан остановился и с интересом взглянул на индуса.

- Все, что ты предлагаешь, Калишатха, заслуживает особого внимания. Мне будет интересно тебя услышать.

- Как ты знаешь, Амбеаршан, Рим уже совсем близко подобрался к парфянским границам. Помпей завоевал Иудею. Большая война неизбежна.

- Я тоже считаю, что большая война неизбежна, и скоро придется крестить меч с новым врагом, - ответил военачальник. – Но какое это имеет отношение к злополучной девушке?

- Чтобы успешно воевать, вам надо заранее знать о замыслах противника, - рассуждал брамин. – А для этого надо иметь в Риме свои глаза и уши.

Амбеаршан кивнул:

- Я согласен. Когда столетия назад Филипп Македонский с сыном Александром готовились к походу на Персию, нашими глазами и ушами в Афинах был наш хороший друг оратор Демосфен.

- Это так, но Демосфен был фигурой публичной, и враги-македоняне прекрасно знали, что персы платят ему золотом. О том, какова правильная шпионская наука, я узнал в Китае, постигая китайскую мудрость в политике. Скажи, друг, если вашим лазутчиком в Риме будет женщина, сможет ли кто-нибудь из римлян подумать на нее?

- Ты задал риторический вопрос. Конечно, нет. Но не проще ли подкупить кого-то из знатных римлян?

Калишатха улыбнулся:

- Но ведь даже для этого нужен тот, кто вступит в переговоры с этим римлянином. Да и нельзя полностью надеяться только на человека из чужого и враждебного народа.

- Я с тобой согласен. Но эта девочка… Она ничего не знает и не умеет. Ей не известен даже язык римлян.

Индус ответил:

- Если на то будет воля вашего царя, я могу заняться ее воспитанием для этой цели.

Так Реште избежала гибели. Амбеаршан и Калишатха приехали ко двору тогдашнего парфянского царя, отца нынешнего Харрута Второго, и монарх одобрил их замысел, пообещав обоим хорошее вознаграждение.

Калишатха приступил к воспитанию девочки и вскоре был поражен: Реште оказалась великолепной ученицей, способной схватывать все на лету. Через какое-то время она уже могла разговаривать и писать на латыни и прекрасно разбиралась в гражданском устройстве Римского государства, знала обо всех влиятельных политиках Рима и борьбе партий. Ее знания продолжали пополняться, а одновременно совершенствовались и навыки. Реште на скаку поражала мишень из лука и могла пользоваться мечом не хуже иного воина.

Когда ей исполнилось девятнадцать, Амбеаршана уже не было в живых: он погиб в войне с аравийским царем. Калишатха, полностью завершив курс ее воспитания, получил вознаграждение и исчез, а тем, кто решал ее дальнейшую судьбу, стал Сурена Михран, полководец нового царя Харрута Второго. Наступил момент, когда Сурена объявил Реште: пришла пора ей ехать в Рим. Война была на пороге.

Постепенно парфянка устала от воспоминаний. Голова ее все больше затуманивалась, и настал момент, когда стены Лабиринта начали расплываться, и она провалилась в сон.

Глава 15. Заглянувшие в бездну

Серго встретил друга в аэропорту «Пулково», и первым, что ему бросилось в глаза, было какое-то подавленное состояние Станко. Обычно улыбчивый югослав, прямо излучавший жизненную энергию, сейчас напоминал послеоперационного больного, которого только что перевели из реанимации в обычную палату.

Поэтому первый вопрос Серго был вполне естественным:

- Стасюканыч, что стряслось?

- Со мной – ничего, - вымученно улыбнулся серб.

- Неприятности с близкими?

- Нет, с моими тоже все в порядке. Серго, я тебе чуть позже кое-что расскажу. Только не пытай меня раньше времени. Ты же собирался мне Ригу показать? Вот по пути и будет время поговорить об одной… общей такой проблеме.

- Озадачил ты меня, - сказал Серго. – Ну ладно, потом - так потом. А у меня, дружище, новости только позитивные. Помнишь, я тебе писал, что встречаюсь с одной хорошей девушкой? Так вот, решили мы с ней месяц подумать, типа взяли срок на размышление, если не передумаем – будем подавать заявление. Если что, буду ждать тебя здесь снова, уже на торжественное мероприятие.

- И вы все в Союзе такие рассудочные? – удивился Станко. – Мы в Сербии не то, что месяц – дня бы ждать не стали, а сразу бы с этим заявлением поскакали.

- Мы такие же, как вы. Это лишь я со своей девушкой такие уникумы. Кстати, приехали.

Серго расплатился с таксистом, и они поднялись в его квартиру.

- Станко, у тебя неограниченное время на душ, отдых и сон. Ну и встречу отметим. А на вечер у меня уже взяты билеты. Садимся на Варшавском в поезд, утром мы уже в Риге. На нее и Юрмалу у нас два дня. В самом городе остановиться негде, я договорился о ночевке в кемпинге неподалеку, но уже за чертой города.

- Молодец, ты все суперовски организовал, - восхитился Станко.

- Блин, забыл тебя спросить. Ты же вроде как тоже с девушкой встречался. Как у вас сейчас?

- Уже никак, - усмехнулся югослав.

- Значит, надо тут знакомиться. Не пожалеешь.

- Может быть, только сейчас настроение не то.

- Ладно. Ты обещал же рассказать в дороге, что там за всеобщая проблема, а торопиться нам некуда. Но учти, я настырный, все равно тебя заставлю расколоться, - хохотнул Серго.

Вечером они уже сидели в купе скорого поезда «Ленинград-Рига». Соседями оказались вполне интеллигентные люди – пожилая супружеская пара. Было видно, что попутчики желают уснуть как можно скорее. Поэтому Серго предложил приятелю скоротать вечерок в вагоне-ресторане.

Заняв столик, парни заказали чай, кулебяку и расстегаи. От алкоголя Станко отказался.

- Вкусно у вас пекут, - сказал югослав, утолив голод.- Ну ладно, Серж. Я раз обещал рассказать, то обещание надо держать. Но учти – настроение это тебе подпортит изрядно. Последний раз спрашиваю: может быть, не стоит?

- Заинтриговал, и в кусты?! Нет уж, выкладывай все, как есть.

Станко вздохнул и пересказал другу свой разговор со Златой.

Серго мгновенно посерьезнел. От его недавней веселости не осталось и следа.

- А она точно никогда не ошибалась? – тихо спросил он.

- В том-то и беда, что нет.

- Получается, совсем немного нам осталось жить под синим небом… Меньше двух лет… Да, дурак я был, что заставил тебя рассказать. Лучше бы не знал ничего и спал спокойно. Слушай! А почему твоя тетя об этом громогласно не объявит? Чтобы все политики мира узнали, что-то пересмотрели те же американцы? Может, тогда задний ход сделают? Мы же с ними дружим сейчас, «разрядка» и все прочее.

- Ты же прекрасно должен понимать, что не сделают. Там же теперь Бжезинский на мельницу дует и его команда.

- Но ведь Кеннеди в шестьдесят втором отыграл назад?

- Тогда политики оглядывались на бизнес, который всегда за осторожность в военно-атомных делах. Но при Бжезинским все изменилось. Править начинает и д е о л о г и я. А когда так, тормоза потихоньку отказывают. И у Збигнева идеология простая: нет вашему русскому народу места на этом маленьком земном шарике. Он один как оба Даллеса, вместе взятые, а в довесок к ним Маккарти и Голдуотер, ну и тронутый на голову Трумэн. Внешне все хорошо, Союз и Штаты чуть не обнимаются, а внутри Америки незаметненько так для вас настроение перекручивают совсем на иное.

- Ради идеологии готовы довести ситуацию до такого каления, что жизнь на всей планете грохнуться может? – возмутился Серго.

- Получается, что так. А Злата… Ну, скажет она, допустим. А что это изменит? Шорох какой-то будет легенький, но быстро уляжется. В Злату всерьез верят только у нас. Может, выроют для Тито специальный бункер с жизнеобеспечением на несколько десятков лет, так он и так старше вашего Брежнева.

- Грустная картинка. А нам-то что делать? Мы простые ребята, звать нас никак, от политики далеко, изменить ничего не можем. Так и будем жить с ощущением, что еще на один день меньше осталось, потом еще на один? Ну и так до последних суток.

- Женись на своей девушке, - убежденно сказал Станко. – А говорить ей, или нет – решай сам. Детей-то заводить – сам понимаешь… И живите каждый день так, чтобы он был как год. Съездите на Алтай, в Приморье, на Камчатку, в Среднюю Азию. Деньги-то копить нет уже смысла. Я тоже найду себе девушку получше, мы с ней хоть поживем от души. За границу съездим. У нас-то это проще, чем в Союзе, можно хоть в Рим, хоть в Париж, были бы деньги.

- Наверно, только так и остается, - подумав, согласился Серго. – А ты мне разрешаешь хорошим друзьям рассказать? Степе, например. А, ну да, ты ведь его не знаешь…

- Расскажи, - пожал плечами серб. – Только они либо не поверят, либо скоро забудут.

- Да, тут ты прав. Ладно, пора спать идти. Хотя, попробуй тут заснуть после твоего рассказа.

Приятели вернулись в купе, где уже безмятежно посапывала пожилая пара. Устроившись на полке, Серго, вопреки ожиданиям, все же быстро уснул Молодой организм взял свое, даже несмотря на печальные новости.

Утром, когда путешественники проснулись, поезд уже въезжал в Ригу.

Наскоро устроившись в кемпинге, друзья вернулись в город и приступили к осмотру исторического центра. Хотя Серго был в Латвии впервые, он заранее набрался сведений из путеводителя и выступал в качестве гида. Перед Домским собором они стояли минут двадцать: югослав все не мог насмотреться, пытаясь сравнивать его с собором святого Витта в Праге.

Центр оказался совсем небольшим, поэтому даже медленным шагом на его обход хватило пары часов.

- Ну вот, а Юрмала у нас по плану завтра. Или ты сейчас туда хочешь? – спросил Серго.

- Лучше завтра. А что в Риге за пределами центра?

- Пошли, узнаем.

Но за пределами центра их ждало разочарование. Крепко сложенные и привыкшие к походам парни прошагали несколько часов, но так ничего и не увидели, кроме серых унылых домов, построенных в начале века и мало отличавшихся друг от друга.

Обратно решили ехать на троллейбусе и заскочили в первый же из них, что в сторону центра.

И тут Серго наткнулся на неожиданность. В Ленинграде, Москве и других городах можно было бросить медяк в ручной кассовый аппарат и оторвать билет. Здесь таких конструкций не наблюдалось. Можно было лишь пробить талон, а их-то у путешественников не было.

Серго не растерялся и начал подходить к немногочисленным пассажирам с просьбой продать им два талона. Но те молчали, кто-то просто мотал головой. Лишь одна бабушка удостоила их ответом:

- Ой, ребятки, я бы вам продала, да только мне талоны не нужны, у меня проезд бесплатный.

Серго на остановке даже обратился к водителю, но тот и головы не повернул.

Внезапно один из сидящих поднялся, подошел к Серго и Станко и, предъявив удостоверение контролера, потребовал у них показать талоны.

- Вы же сидели здесь с самого момента, как мы вошли, и видели все от начала до конца! – возмутился Серго.

- Правила проезда надо узнавать заранее, - холодно отозвался контролер почти без акцента. – С вас штраф по три рубля. Иначе вызову милицию.

Чертыхаясь, Серго заплатил шесть рублей.

- Что это было? – удивленно спросил Станко, когда они вышли из троллейбуса.

- Обыкновенное паскудство, в науке называемое бытовым национализмом, - раздраженно ответил Серго. – Формально придраться не к чему. А по сути – сам понимаешь…

- Я ездил по всем нашим республикам, но ни в Хорватии, ни в Боснии, ни в Словении ко мне не относились иначе из-за того, что я из Сербии.

- Понимаешь, у нас Прибалтика – это особая статья. Есть еще Западная Украина. Вот сейчас ты видел наглядный пример.

- Ладно, с контролером понятно, - кивнул Станко. – Но пассажиры? Ведь в Риге половина народу – русские.

- Сейчас середина буднего дня, твоя русская половина у станков стоит. Бабушка-пенсионерка и была единственной русской.

- Но латыши? Они почему так настроены? Все до одного притом?

- Не все. Кто-то и продал бы нам талоны, но не решился. Город небольшой относительно, разнеслась бы информация, что Лайма или Валдис выручили приезжих из России, а потом в их окружении к ним бы холодок появился. Это то, что называется «психологическим террором», а прибалты к нему очень чувствительны, потому что у них интеллект выше, чем в среднем по СССР.

- Вообще-то, я ошарашен, - признался Станко. – А кто же их здесь так накручивает?

- Местные компартии.

- Что?!

- Ну, верхушка-то связана с Кремлем нашим, а средние и низшие звенья – это уже иное. Здесь вступают в КПСС с той же целью, что и в России – делать карьеру. Но истинные свои взгляды оставляют при себе. На собраниях говорят то, что положено, а курилках – совсем другое. Наверняка такое, что Гитлер со своей теорией разности наций на том свете застонал бы от восторга. Хотя, почему «бы»? Во время немецкой оккупации прибалты резали евреев с таким же усердием, как западные украинцы.

- Подожди, а КГБ как же? Комсорги, парторги вымерли, что ли?

- Ха! Здесь комсорги и парторги – такие же националисты. И большинство кадровых работников КГБ – тоже, если они латыши, а не русские. Будет какой-то латыш что-то лишнее болтать без умолку – его одернут, но к нему отнесутся снисходительно, свой ведь. А вот если русский ненужное трепать начнет, его с огромным удовольствием начнут прессовать по полной программе, - буркнул Серго с раздражением и сунул кепку в карман.

- И в вашем Политбюро о национализме никто ничего знает?

- Вот уж тут я не в курсе. Но ты наше Политбюро не путай со сталинским и даже с хрущевским. Им проще сделать вид, что все хорошо, а СССР – нерушимая семья братских народов.

- Так пусть и отделяются и эти, и Эстония, и Литва. Вам без них только лучше будет.

Серго призадумался:

- Знаешь, я-то лично был бы не против. Только вот представь: они отделились. Это не нейтральная Швейцария будет. Это будет НАТО, причем очень злое и в двух шагах от Питера. Значит, что? Опасность еще одной точки для кризиса. При том, что мы про Тебризский уже все знаем, хотя, одним больше, одним меньше – уже разницы нет, если все неизбежно рванет. По-моему, с учетом того, что нам с тобой известно о близком будущем, уже не имеет значения такая вот проблемка местного характера.

Вечером в кемпинге приятели не удержались и хорошенько выпили. Серго предложил тост:

- Давай за то, чтобы совершилось какое-нибудь чудо! Чтобы плохая неизбежность все-таки не состоялась. Попробуем, что ли, поверить в это чудо.

- Попробуем, - согласился Станко, и они чокнулись.

«Как жаль, что на этом свете чудес не бывает», - подумал он, но не стал говорить этого вслух.

Глава 16. Странный Мир

Когда Реште открыла глаза, то, что она увидела, заставило ее подпрыгнуть на месте.

Она находилась не в Лабиринте!

Все находящееся вокруг нее не имело никакого сходства с чернотой зловещего подземелья.

Парфянка с удивлением оглядывала пустое помещение со светло-зелеными стенами. Единственным предметом мебели было ее сидение, в котором она проснулась. Через стеклянное окно в помещение проникал обычный дневной свет. Реште вскочила и подбежала к окну.

За стеклом была улица. Но какая!

По этой улице в обе стороны двигались разноцветные повозки разных размеров. Все они имели окна, и за этими окнами можно было разглядеть сидящих, а кое-где даже стоящих внутри людей. Но самое удивительное заключалось в другом. Ни в одну из этих повозок не были впряжены лошади. Почему эти штуки перемещались – непонятно.

От невероятности увиденного у Реште даже ком подступил к горлу. Но тут же исчез, потому что она мгновенно все поняла.

Это ведь всего лишь сон. А во сне можно увидеть и не такое.

На самом же деле она сейчас лежит, свернувшись калачиком, на полу в Лабиринте и рано или поздно проснется – чтобы умереть там от жажды и голода, либо замерзнуть. А может, стать пищей для эузухия.

«Но все равно – какой прекрасный сон, - думала Реште, зачарованно наблюдая за движением разноцветных повозок. – Пусть он хотя бы подольше продлится!»

По обочинам улицы иногда проходили люди. Все они носили удивительную, совершенно необычную одежду. И только тут парфянка обратила внимание, что в такой же одежде была и она сама. А через плечо ее был перекинут ремешок, на котором держалась относительно небольшая сумка, гораздо меньше ее короба.

С другой стороны помещения находилась дверь. Решив обследовать здание, в которое она попала, Реште подошла к двери и толкнула ее вперед. Дверь легко открылась.

Парфянка оказалась в длинном пустом коридоре. Где-то вдалеке были слышны множественные голоса, похоже – детские, но в этом коридоре она была одна.

Вдоль одной из стен, напротив окон, тянулся ряд шкафов со стеклянными дверцами. Парфянка принялась рассматривать их содержимое, но назначение большинства предметов осталось для нее не понятным. Из того, что было ей известно, она выделила взглядом несколько кубков, но амфоры с вином рядом с ними почему-то не было.

В одном из шкафов висел железный меч. Реште сразу подумала, что даже в мире снов оружие будет не лишним. Она открыла дверцу и схватила меч.

Увы, он оказался тупым. Значит, использовали его не в качестве боевого, а как тренировочный. На лезвии была выгравирована надпись:

ЯРОСЛАВ ЛИТВИНОВ, 8-А КЛАСС.

Часть букв были латинскими, но другие были парфянке не знакомы, поэтому разобрать смысл надписи она не могла.

Все Реште решила взять меч с собой, он все же лучше, чем ничего. Надо лишь было во что-то его завернуть, чтобы он не бросался в глаза. Поэтому из соседнего шкафа она достала полотнище из красной ткани, на котором золотым цветом были вытеснены какие-то слова на чужом языке. Завернув в него меч, парфянка почувствовала себя немного увереннее.

Вдруг на нее обрушился какой-то оглушающий, разрывающий уши звук. Казалось, он шел отовсюду: сверху, снизу, слева, справа. Чем-то он отдаленно напоминал пронзительный крик огромной хищной птицы, предельно искаженный горным эхом. От неожиданности Реште зажала уши ладонями и даже присела. Но этот звук так же неожиданно прекратился, как и появился. Какое-то время парфянка выходила из оцепенения, затем она все же подумала, что опасности для нее услышанное не представляет и не должно мешать ей идти дальше, шаг за шагом обследуя это загадочное помещение.

После этого Реште прошла до конца коридора и оказалась на лестнице. Поднявшись по ней на этаж выше, она попала еще в один коридор, довольно короткий, заканчивающийся входом в какое-то огромное помещение, дверь же была настежь открыта.

По пути мимо нее несколько раз пробегали необычно одетые дети разных возрастов, и мальчики, и девочки, но рассмотреть их парфянка не успела.

Реште осторожно зашла в это огромное помещение.

То был зал с высоченным потолком, уставленный рядами сидений. В другом конце он заканчивался возвышением, на котором был установлен стол. Сейчас это возвышение пустовало.

Зато в зале было довольно много детей, и только теперь парфянка получила возможность рассмотреть их получше. Они немного походили на римлян, но все же множество внешних отличий говорило о том, что это не римляне, хотя, безусловно, тоже жители Европы. Не походили они и на эллинов, галлов, германцев, фракийцев и иберийцев.

«Это, наверное, дакийцы», - подумала Реште.

Дакийцы были мало изученным народом, живущим к северу от Македонии и Фракии. Они также являлись соседями скифов. Но народ тот все же был полудиким, и сложно было понять, как они сумели построить такое великолепное многоэтажное сооружение. Это не говоря уже о самодвижущихся повозках.

Впрочем, ведь это был всего лишь сон!

Мальчики ходили в одинаковой синей одежде, а девочки носили довольно короткие черные платья. У тех и других были видны белые рубашки. У большинства детей, тех, что помладше, ниже шеи были повязаны красные шелковые платки, а на левой стороне груди к одежде были прикреплены маленькие красные таблички размером меньше монеты, но имеющие неправильную форму. У тех, что постарше, красных платков не было, но красные таблички присутствовали тоже, только имели другую форму.

Младшие весело носились по залу, а старшие вели себя более чинно: стояли или прохаживались.

Были здесь и взрослые, правда, в малом количестве.

Почти под потолком стена над возвышением была задрапирована огромным красным полотнищем с белыми буквами, которые складывались в непонятную фразу:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ 60-ЛЕТНЯЯ ГОДОВЩИНА ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!

И вновь: часть букв – латинские, часть – незнакомые, а вместе получалась какая-то непонятная тарабарщина.

Осторожно передвигаясь по залу и разглядывая людей, Реште неожиданно оказалась перед большим зеркалом.

Вот тут-то и ждало ее главное потрясение. В зеркале вместо себя она увидела совершенно другую девушку!

И разница заключалась не только в необычной одежде, к которой парфянка уже привыкла. Эта девушка была не смуглой, а белокожей, лицо ее имело правильные черты, да и волосы были не иссиня-черные, а светло-рыжие, уложенные как-то по-особому.

Вместо огромного кривого носа, служившего причиной насмешек окружающих, на лице присутствовал вполне аккуратный небольшой нос. Реште даже потрогала его рукой, и зеркало отразило это ее движение.

На одежде ее имелась такая же красная табличка, что и у старших детей. Парфянка разглядела на ней крошечное изображение человека с бородкой. И такое же изображение, только огромное, висело над возвышением в конце зала. Чуть ниже присутствовал десяток с лишним рисунков разных людей, уже не молодых. От остальных гораздо большим размером отличалось изображение человека с огромными кустистыми бровями.

«Это цари или боги дакийцев», - сделала вывод парфянка.

И тут произошло совсем неожиданное.

Девочка лет десяти подбежала к Реште и заговорила с ней.

И, что самое невероятное, этот чужой язык парфянка п о н и м а л а ! Конечно, многие слова были ей не известны, смысл многих фраз до нее не доходил, но все же большинство слов было ей понятно!

Впрочем, сон – он и есть сон!

Девочка тараторила:

- Анастасия Романовна, я вас очень-очень прошу! Нина Людвиговна хотела вызвать моих родителей в школу, а в дневнике забыла написать. Но вслух-то сказала, теперь, получается, я передать им должна. А у меня папа только этой ночью из Норильска прилетел, вот такая у нас радость, а завтра ему уже обратно лететь. Можно ни ему, ни маме не говорить? У них ведь такая радость редко случается. Можно?!

Парфянка не смогла понять смысл ее тирады, уловила лишь множество знакомых ей теперь слов и вопросительную интонацию в конце. Реште сообразила, что девочка принимает ее за кого-то другого.

Но надо было что-то отвечать. Проще всего было ответить утвердительно, что парфянка и решила сделать.

- Можно, - выдавила она из себя слово на чужом языке и тут же удивилась, как легко этот язык ей дается.

- Спасибо, спасибо, Анастасия Романовна! – воскликнула девочка и, развернувшись, убежала.

Реште облегченно вздохнула. Но тут же к ней обратились снова.

Это сделала немолодая женщина со строгим выражением лица, которая, как оказалось, стояла близко и слышала весь разговор.

- Настя, что с тобой случилось? Я тебя вообще не узнаю. Ты же прекрасно знаешь, что Верочка Мозина – хитрунья, обманщица и манипулятор. Когда это она успела твоей любимицей стать? Ведь врет тебе и не краснеет, а ты идешь у нее на поводу. Слов нет просто! Это и не педагогично, и не этично, когда студентка-практикантка отменяет распоряжение заслуженной учительницы с двадцатипятилетним стажем! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала? Я это говорю, потому что к тебе хорошо отношусь, ты это знаешь, а тебе ведь потом у директора получать зачет практики и характеристику. Сейчас нам только один вариант остался: я Верочке делаю нагоняй и все отыгрываю назад, а ты пойдешь и извинишься перед Ниной Людвиговной, скажешь, что не так все поняла. Согласна?

«Да чего вы все от меня хотите-то?», - с тоской подумала Реште, а вслух проговорила:

- Согласна.

- Вот и хорошо.

Женщина отошла, а парфянка, облегченно вздохнув, что от нее наконец-то отстали, вернулась к осмотру помещения и тех, кто в нем находился.

Внезапно она увидела, что к ней вновь бежит Верочка Мозина, несомненно, собираясь вновь вовлекать ее в какие-то непонятные разговоры.

Реште развернулась и пустилась наутек. Она выскочила из зала и пробежала по лестнице два пролета вниз. Там она оглянулась и, убедившись, что Верочка ее не преследует, только тогда пошла спокойнее, разглядывая все, что попадалось по пути.

Коридор этого, похоже, нижнего этажа со множеством закрытых дверей привел ее в длинное просторное помещение, из которого шли довольно съедобные запахи. Тут же подступил голод: ведь в Лабиринте она все время оставалась без пищи.

В этом помещении было множество столов, за некоторыми из них сидели дети, которые вовсю насыщались непонятными кушаньями. Пищу они получали в другом конце помещения, где за длинным столом необычной формы стояла женщина средних лет в белой одежде.

Подойдя туда, Реште заметила, что дети называли какие-то слова и клали перед женщиной в какое-то углубление монеты разных размеров.

«Чтобы сполна насладиться этим последним в жизни сном, надо наесться досыта»,- подумала парфянка.

Она догадывалась, что в висевшей у нее на плече сумочке могут быть такие монеты. Реште сумела легко открыть сумку и начала перебирать ее содержимое, пока не наткнулась на изящный кошель. И в нем действительно оказалось то, что она искала.

В этот момент стоящая ближе к столу девочка сказала:

- Два эклера и кофе со сливками.

И положила в углубление несколько монет. Женщина в белом сгребла монеты, а девочке выдала маленькое блюдо с двумя длинными лепешками и чашку с каким-то дымящимся напитком.

Девочка, взяв это в руки, отошла, а Реште оказалась прямо перед той, что в белом.

Парфянка повторила фразу на чужом языке:

- Два эклера и кофе со сливками.

Женщина быстро пощелкала какими-то деревянными кругляшками на железных осях, сдвигая их в обе стороны и сказала:

- Семьдесят восемь.

Реште молча высыпала в углубление перед ней все содержимое кошеля.

- А самой не выбрать, что ли? – недовольно пробурчала женщина, забрала несколько монет и выдала парфянке тот же набор, что и девочке.

Реште сгребла оставшиеся монеты в свой кошель, взяла маленькое блюдо и чашку, поставила их на ближайший стол и, присев на сидение, набросилась на еду, которая оказалась необычайно вкусной. Лепешки были из сладкого водянистого теста, а внутри них оказалось не менее сладкое коровье масло. Горячий напиток, хоть и необычный на вкус, неожиданно ей тоже понравился. Утолив голод, она почувствовала прилив сил, настроение улучшилось. Впрочем, его все равно отравляла мысль, что этот пока что довольно приятный сон рано или поздно кончится, а вернется проклятый Лабиринт.

Одновременно она украдкой изучала людей вокруг. Мимо прошла группа взрослых женщин разных возрастов, и парфянка уже второй раз - после огромного зала - подивилась их обуви. Она была невероятной: в большинстве случаев на пятке находился шип, который как-то неестественно искривлял стопу.

"Как же они ходят, не падая при этом?! - поразилась она. - Но зачем они себя так мучают?"

К счастью, обувь, в которой оказалась сама Реште, была лишена этого чудовищного шипа, за что парфянка от всей души поблагодарила богов Странного Мира. Впрочем, ее обувь все равно казалась ей тяжеловатой, ведь она привыкла к легким сандалиям.

Реште собралась обследовать здание дальше и, выйдя из помещения для трапез, пошла по коридору, встречая по пути все новые стайки детей, иногда попадались и взрослые. В одном месте она повернула в боковой коридор, более узкий, который заканчивался тупиком, а на последней двери висела табличка:

СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ

Оттуда доносился чей-то монотонный голос, напоминающий чтение молитвы. Почему-то парфянке очень захотелось увидеть, кому принадлежит этот голос, и она нерешительно толкнула дверь. Та открылась, и Реште оказалась в средних размеров комнате.

Здесь были люди. Слева на большом столе мужчина и женщина ожесточенно предавались любовным утехам.

Но Реште взглянула на них лишь мельком. Ее внимание оказалось приковано к ящику на ножках, передняя стенка которого была стеклянной.

В ящике находилась человеческая голова.

Причем она не была отрезана от туловища, шея не была перерубленной, а целой, и плечи тоже были целы. Туловище было аккуратно разрублено поперек – ниже плеч.

Но наибольшее потрясение парфянка испытала от того, что голова эта была ж и в а я ! Она разговаривала! Причем, вполне уверенно произносила какой-то текст, понять смысл которого Реште из-за волнения даже не пыталась.

Первым желанием парфянки было развернуться и бежать, но она пересилила в себе этот порыв и осторожно подкралась к ящику. Голова не обратила на нее внимания и продолжала монотонно говорить. Реште медленно вытянула руку и еле-еле коснулась прозрачной стенки ящика. Голова на ее движение не отреагировала.

Позади себя она услышала сдержанное хихиканье и тут же стук хлопнувшей двери. Она оглянулась. Стол был уже пуст, любвеобильная парочка ретировалась.

Реште повернулась к говорящей голове и принялась неотрывно за ней наблюдать.

«Я понимаю, что это! – пришла в голову мысль. – Несомненно, дакийцы бальзамируют не тела своих фараонов подобно египтянам, а только головы вместе с верхней частью туловища. Но их жрецы достигли в этом искусстве небывалых высот, сумев вновь вдохнуть жизнь в эти обрубки и заставив их говорить».

Теперь Реште не сомневалась, что это место было гробницей дакийских фараонов. А она дерзновенно осмелилась зайти сюда! С благоговением взглянув последний раз на ящик с говорящей головой, она на цыпочках покинула помещение, затворив за собой дверь.

Выйдя в коридор, она обратила внимание на кривую надпись на стене справа:

ФИЗРУК ЖОПА

Ниже уже другим почерком была нацарапана надпись поменьше:

ТА ЕЩЕ ЖОПА

От наставника Калишатхи Реште знала, что рядом с гробницами фараонов египтяне иногда оставляли Священные Надписи, понятные только посвященным, то есть жрецам. Очевидно, так было и у дакийцев. Эти надписи явно обладали божественной силой.

Незнакомые фразы на чужом языке вызвали у парфянки настоящее душевное смятение. Таинственная надпись одновременно страшила и притягивала, обжигая сознание и при этом окутывая его туманом, порождаемым чем-то потусторонним и недоступным.

Охваченная трепетом, не покидавшим ее с момента встречи с говорящей головой, Реште опустилась на пол и встала перед Священной Надписью на колени, несколько раз коснувшись лбом пола.

- Посланец богов, начертавший эти великие письмена, снизойди к моим бедам и укажи верный путь, - прошептала она.

- Набухалась уже? Хоть бы комсомольский значок сняла, паскудина! Вот только блевани здесь, я сразу директора приведу. И как таких земля носит! – раздался голос сбоку.

Реште повернула голову в ту сторону. К ней направлялась немолодая женщина в фиолетовой одежде, катившая перед собой на небольших колесах нечто не понятное по назначению. Впрочем, эта металлическая емкость была, скорее всего, урной с прахом еще кого-то. Возможно, у этого народа в ходу была и кремация.

И эта женщина могла быть только жрицей, причем, судя по ее гневной интонации, она сурово отчитывала парфянку за то, что та осмелилась зайти в склеп усопших царей.

Надо было как-то смягчить ее гнев. Фраза на языке Странного Мира пришла парфянке в голову сама собой.

- Прости меня, добрая жрица и не гневайся, что я по своему неведению осмелилась осквернить своим недостойным присутствием гробницу великих фараонов!

Реакция жрицы оказалась неожиданной. С неожиданным проворством она отскочила назад и крикнула:

- Глыть ты подзаборная! Шла бы ты на брой и в скирду, и чтобы тебя там выветрили!

И почему-то убежала, укатив урну с прахом. Недоумевающая Реште поднялась на ноги. Ее великолепно натренированная память успела вобрать в себя последнюю тираду жрицы в фиолетовой одежде. Запоминать даже самые непонятные фразы парфянка умела превосходно: этот навык развил в ней наставник-индус Калишатха.

Покинув место захоронений, Реште решила вернуться в огромный зал, благо она запомнила туда дорогу. Когда она зашла туда, этот зал был уже полон. Большинство сидений было занято детьми, кое-где сидели и взрослые. Да и на возвышении в конце зала расселись за столом какие-то люди.

Когда парфянка зашла, некоторые на нее оглянулись. Видимо, уже начиналось какое-то действо. Ее начало одолевать любопытство: что же будет здесь дальше? И Реште присела на одно из крайних сидений.

Какой-то мужчина подошел к маленькой чашке, насаженной на длинный шест, и сказал:

- Раз, два, три.

Чашка оказалась не простой. Она многократно усилила звучание его голоса, что заставило парфянку подумать о том, насколько искусны здешние ремесленники, способные мастерить такие хитроумные изделия.

И вдруг под сводами зала загрохотала песня!

Она звучала настолько громко, что у Реште в первый момент заложило уши. Очевидно, невидимый певец, который прятался где-то над потолком, пользовался несколькими хитроумными чашками.

- Вполголоса жить не стоит!

Мы начали свой разбег!

Нам выпала честь с тобою

Открыть двадцать первый век.

Я слышу сквозь ночь и вьюгу

Часов волевой отсчет!

Стрелки

идут по кругу!

Время

идет вперед!

Грохот этой песни пронизывал все пространство зала. Но, в отличие от потрясенной парфянки, остальные сидящие реагировали довольно спокойно, даже безразлично. Без сомнения, это было богослужение, но такое, какого она еще не видела.

Вдруг сидящий по соседству молодой мужчина, уже не раз поглядывавший в сторону Реште, тихо обратился к ней:

- А вы меня совсем не помните? Мы как-то в совхозе встречались, вы туда с младшим курсом ИПЭ приехали, а я со старшим Театрального. От вас еще какой-то ваш комсоначальник чего-то добивался, я даже его спросил, в чем дело. Вас, кажется, Настей зовут? А я Степан.

Реште перевела на него взгляд и холодно ответила:

- Я впервые вижу тебя, незнакомец. А у вашего народа принято вести разговор во время божественных песнопений?

От неожиданности собеседник чуть не поперхнулся, как-то странно на нее посмотрел, но более к ней не обращался. А Реште вдруг вспомнила, что ни в Парфии, ни в Риме мужчины и женщины никогда рядом не сидели. Но у дакийцев, видимо, все иначе, да ей и без разницы, раз это сон.

А невидимый певец, точнее, уже хор, гремел:

- Если дело отцов станет делом твоим,

Только так победим, только так победим!

Слышишь юности голос мятежный?

Слышишь голос заводов и сел?

Ленин!

Партия!

Комсомол!

Последние три слова продолжали и продолжали повторяться. Некоторые из взрослых вскочили и жестами стали показывать детям, чтобы те последовали их примеру. Сидящие стали подниматься с мест и, повинуясь еще каким-то жестам, выкрикивать вслед за хором:

- Ленин! Партия! Комсомол!

И уже весь зал, встав, многократно повторял эту фразу.

Разговорчивый молодой сосед поднялся вслед за всеми, правда, с видимой неохотой. И едва шевелил губами.

Во всем зале осталась сидеть только Реште, не пришедшая к выводу, как ей быть в этой ситуации. На нее стали оглядываться. Поняв, что лучше не выделяться и примкнуть к прославлению дакийских богов, парфянка тоже вскочила и вместе со всеми принялась выкрикивать. Причем, возбуждение ее достигло такой степени, что она даже вошла в раж, не будучи способной остановиться.

Потом невидимый хор замолк, затихли и люди в зале, начав садиться обратно на свои места. И только раскрасневшаяся Реште, не видя ничего вокруг, в одиночку продолжала выкрикивать:

- Ленин! Партия! Комсомол!

Она тут же оказалась объектом общего внимания. Все поворачивались к ней, по залу прошел тихий гул. Опомнилась парфянка лишь тогда, когда сосед, назвавший себя Степаном, молча дернул ее за рукав. Реште тут же пришла в себя, замолчала и опустилась на свое сидение.

- Торжественное собрание коллектива учителей и учащихся школы, посвященное шестидесятилетней годовщине Великой Октябрьской социалистической революции объявляю открытым! – громко пробасил в чашку на шесте лысый мужчина, один из сидящих за столом на возвышении.

Дети и взрослые принялись бить одной ладонью о другую, издавая довольно смешные хлопки. Такой ритуал парфянка видела впервые в жизни, но чтобы не выделяться, последовала общему примеру.

После этого к хитроумной чашке на шесте стали поочередно подходить взрослые, а пару раз и дети. Каждый говорил минут пять, после чего каждый раз сидящие в зале лупили одной ладонью по другой. Реште с трудом сдерживала смех. Уловить смысл произносимых фраз ей не удавалось, хотя большинство слов было ей понятно.

«Странный Мир», как она окрестила содержание своего сна, пробуждал в ней довольно жгучее любопытство. Но все впечатление отравляла гаденькая мысль о том, что сон этот неизбежно закончится и она проснется на груде тряпок на полу в Лабиринте, дрожа от холода и осознавая безнадежность ситуации.

- Менее, чем через три года столица нашей Родины город-герой Москва примет летние Олимпийские игры! – провозгласил мужчина, который подошел к хитрой чашке уже не в первый раз.

Что такое Олимпийские игры, Реште знала. Но вот того, что последовало дальше, ожидать никак не могла. На стену, находящуюся за спиной сидящих на возвышении, откуда-то сверху упало огромное белое полотнище, которое на ходу разворачивалось, накрывая довольно большой участок стены. Вдруг все светильники в зале разом погасли, и помещение оказалось в темноте. От неожиданности парфянка едва не вскрикнула. И тут же загремела новая песня.

В стене, которую только что частично закрыли белым полотнищем, заняв большую часть последнего, вдруг образовалось огромное квадратное отверстие, через которое взгляду потрясенной Реште открылось пространство, и в этом пространстве находилось большое количество полуголых людей.

Все они явно были атлетами и совершали мыслимые и немыслимые трюки: прыгали с шестом и без него через перекладины, бросались с возвышения в воду бассейна, а то и просто выделывали какие-то невероятные кульбиты. Невидимый голос грохотал под сводами зала:

- Мы верим твердо

В героев спорта!

Нам победа, как воздух, нужна!

Мы хотим всем рекордам

Наши звонкие дат имена!

Реште мгновенно все поняла. Ей стал ясен и смысл всех предшествующих песнопений, заклинаний и прочих ритуалов.

ДАКИЙЦЫ ОВЛАДЕЛИ СПОСОБНОСТЬЮ ОТКРЫВАТЬ ВОРОТА В ЗАГРОБНЫЙ МИР!

И этот загробный мир, вернее, та его часть, куда попали только атлеты, теперь предстает перед глазами ошеломленной парфянки.

А поскольку ворота в него открыты, то… Она сможет туда зайти! И не придется проходить через неприятную и неизбежную смерть в Лабиринте.

Странным было лишь то, что люди в зале вели себя довольно вяло, не проявляя никаких эмоций. Видимо, дакийцы давно овладели искусством этого таинства и наблюдали за загробным миром уже неоднократно. Сейчас для них в этом просто не было необходимости.

А вот она – другое дело.

Реште встала и быстрым шагом направилась вперед, не обращая ни на кого внимания. По ступенькам она взошла на возвышение и прошла мимо повернувших к ней головы людей за столом, намереваясь забежать в открывшиеся перед ней ворота. По мере ее приближения люди в загробном мире приобретали все большие размеры и одновременно начинали казаться плоскими, словно нарисованными. Но парфянку это не смутило. Подойдя вплотную к воротам, она попыталась проскочить между двумя исполинскими фигурами обитателей загробного мира.

И ударилась обо что-то твердое. Какая-то невидимая преграда встала на ее пути. Несколько раз Реште повторяла свою попытку, пытаясь броситься даже с разбега, но всякий раз, больно ударяясь, вновь и вновь оказывалась отброшенной назад этой преградой.

Парфянка не обращала внимания на то, что песня вдруг прервалась, в зале стоял гул, а к ней уже бежали люди. После очередной неудачной попытки пробить невидимую стену, она в отчаянии упала на пол и начала биться в конвульсиях. Она уже не могла обратить внимания на то, что в зале снова зажегся свет, а ворота в загробный мир исчезли, вновь уступив место белому полотнищу, завешивающему часть стены.

Подбежавшие взрослые и дети стали пытаться поднять ее с пола. Кто-то повернул ее голову на бок и подложил под нее свернутую одежду. Рядом люди кричали:

- Ложку, ложку дайте! Она же сейчас язык прокусит!

- Да не паникуйте вы, это не эпилепсия!

Внезапно Реште вновь обрела рассудок и проворно вскочила на ноги, но голова закружилась, и она чуть не упала вновь. Кто-то вовремя успел ее подхватить, она лишь успела заметить, что это был молодой человек, назвавшийся Степаном.

Те взрослые, которые суетились вокруг нее, продолжали громко переговариваться:

- А кто это?

- Настя, практикантка с физфака пединститута. Она у кого-то из младших временно вместо классной.

- Ничего себе, будущий педагог!

- Товарищи родители, медработников среди вас нет? – громко спросила немолодая женщина, которая недавно разговаривала с Реште по поводу Верочки Мозиной. – У нас сегодня медпункт-то закрыт.

На какой-то момент вокруг парфянки установилось молчание, которое нарушил тот, которого звали Степаном.

- Я с ней знаком немного, я ее провожу. Видите же, она на ногах уже нормально стоит, идти сможет. Так что, пусть собрание идет так же, как шло, мы уходим. Я еще раз повторяю, товарищи, уходим мы, возвращайтесь, пожалуйста, на свои места!

Люди расступились, пропуская Реште и поддерживающего ее Степана. Гул понемногу затихал, все, кто выскочил на возвышение, стали его покидать.

На лестнице кто-то, бегущий сзади, окликнул уходящих. Степан оглянулся, а вслед за ним и парфянка. Догнавшая их Верочка Мозина протягивала Степану сумку Реште и завернутый в полотнище тупой меч.

- Анастасия Романовна забыла на своем месте сумку и сувенир этот.

Реште быстро схватила меч, потом, немного поколебавшись, взяла и сумку. Степан продолжал ее поддерживать. Так они спустились на первый этаж, прошли немного по коридору и оказались в помещении, где на металлических крюках висела рядами плотная детская одежда. Чуть поодаль у стены висела одежда похожая, но по размерам уже для взрослых.

- Настя, которое пальто ваше? – спросил Степан.

Реште молча пожала плечами. Неожиданно неугомонная Верочка, которая, как оказалось, продолжала следовать за ними и досюда, подбежала к одному из тяжелых плотных платьев.

- Вот Анастасии Романовны куртка!

- Благодарю за любезность, мадемуазель, во французском пансионе прошлого века вы бы считались лучшей воспитанницей, - сказал Степан.

Девочка после этих слов даже покраснела от удовольствия.

Он снял теплую одежду с крюка и аккуратно помог Реште ее надеть.

Они вышли из здания на улицу, и у парфянки мгновенно закружилась голова от множества непонятных запахов, звуков и предметов. Впрочем, самодвижущиеся повозки без лошадей, проносившиеся мимо в обе стороны, она уже видела из окна, поэтому восприняла их уже довольно спокойно.

Степан обратился к ней:

- Настя, я вижу, вы себя чувствуете уже вполне нормально, врач вам явно не нужен. Вы по какому адресу живете? Я сейчас поймаю такси, с водителем заранее рассчитаюсь, и он вас с ветерком домой домчит. Заодно телефон свой скажите, чтобы я завтра позвонил и убедился, что у вас все в порядке. А могу и проводить, если желаете.

Реште молчала. Что ответить, она не знала.

- Понятно, у вас еще стресс не прошел, - сделал вывод Степан. – Тогда так сделаем. Мы просто прогуляемся немножко, я здесь недалеко живу, дойдем дотуда, вы посидите во дворе несколько минут, а я вам лекарство из дома принесу. Дневной транквилизатор, отличная штука, спать от него не потянет, зато почувствуете себя спокойно. Ну и адрес тогда свой вспомните. Согласны?

- Согласна, - ответила парфянка, уже взявшая за привычку в Странном Мире отвечать на все утвердительно.

Вместе с ним она теперь шла по обочине улицы, имеющей некоторое возвышение и явно предназначенной для людей, идущих пешком. Реште с интересом разглядывала не только проносившиеся разноцветные повозки, но и попадавшихся навстречу прохожих, отмечая и запоминая детали их одежды и поведения. Очень удивили ее и здания. Они сильно напоминали римские доходные дома в несколько этажей, состоящие из множества небольших жилищ («инсул»), сдаваемых домовладельцами не особенно богатым гражданам. Очевидно, так было и здесь у дакийцев. Но по-прежнему оставалось не понятным, как полудикие соседи скифов, являвшие собой то ли государство, то ли просто объединение племен, смогли построить город, по многим чертам превосходивший даже сам Рим. А еще парфянка обратила внимание, что шли они не по голой земле, а по какому-то сплошному и почти идеально ровному и твердому покрытию из не известного ей материала.

Но ведь то во сне! Тут всякое можно увидеть, потому и удивляться незачем.

А Степан рассказывал:

- Ну вот, когда мы с вами в совхозе встретились, мне до выпуска из Театрального не так уж много лет оставалось. О том, чтобы на «Ленфильм» попасть, я тогда и помыслить не мог. Такое было бы реально только по огромному блату, надо было быть чьим-то отпрыском, либо иметь с кем-то приличную степень родства. А я-то из обычной семьи, так что светило мне распределение на несколько лет куда-нибудь в глубинку – развивать там художественную самодеятельность. И вдруг – на тебе! Прямо перед распределением приходит на меня с «Ленфильма» запрос, от самого Пахомова. Знаете, наверное, кто такой Пахомов?

- Знаю, - сказала Реште, которой не составляло труда со всем соглашаться.

- Тогда все, и преподы, и сокурсники, решили, что у меня офигенный блат. А дело, оказалось, было в другом. Когда я в СНО занимался, у вас в Педагогическом тоже ведь СНО есть – то случайно одна из моих работ случайно к Пахомову попала. Чем-то она его впечатлила, и навел он обо мне справки. А дальше все пошло как в сказке. Распределение не вести драмкружок в глубинке, а на «Ленфильм». И ассистентом режиссера, правда, не самого Пахомова, но это уже не суть. Как, круто?

- Круто.

Степан вдохновенно продолжил:

- Шеф у меня, правда, со странностями. Иногда задания дает не совсем понятные. Вот как сейчас: сходить в школу на торжественное собрание по поводу годовщины революции и представить ему отчет. Зачем ему эти собрания нужны – не ведаю. Но мне-то это не в напряг. Да и мы с вами как раз там случайно и встретились. Может, это судьба?

- Судьба, - согласилась парфянка и не поняла, почему после ее ответа Степан вдруг приободрился.

Они свернули на какую-то не сильно широкую улицу, на которой не было повозок, да и прохожих тоже. Впрочем – одна повозка все же была, довольно крупная. Она стояла на месте. А из двери находящегося рядом дома один за другим выходили какие-то мужчины, выносящие огромные короба. Первый из них подошел к повозке сзади и закинул туда свой короб, его примеру последовал второй, а за ним подходили еще пятеро.

Внезапно Степан остановился и застыл, как вкопанный, пристально разглядывая этих людей. Что-то в них явно ему не понравилось. Реште почти физически почувствовала, как напрягся ее спутник, и заметила, что его лицо словно окаменело. Один из мужчин вдруг перехватил взгляд Степана и тоже застыл на месте.

- Настя, - тихо сказал Степан. – Разворачиваемся и переходим на бег. Ты меня поняла?

Тот, с кем пересекся взглядами собеседник парфянки, крикнул, обращаясь к другому, выглядевшему на вид постарше остальных:

- Это фраер все просек!

- Мочим! И его, и бабу! – с хрипом выдохнул старший.

- Что, фраерок, в мусарню собрался звонить? – зловеще прошипел кто-то из мужчин, сделав пару шагов в сторону Степана.

По тому, какое напряжение сгустилось в воздухе, а также по интонации незнакомцев, Реште почувствовала, что сейчас будет происходить что-то нехорошее.

Дальнейшие события развивались мгновенно. Степан вдруг рванул вперед, за мгновение преодолев расстояние до ближайшего из незнакомцев и, согнув правую ногу в колене, стремительно ее распрямил, выбрасывая вперед. Удар пришелся противнику в пах.

Тот вскрикнул, присел и, схватившись обеими руками за ушибленное место, начал подвывать от боли. Степан же развернулся к следующему и попытался провести удар кулаком в голову. Но, увы, на этом его тактические успехи и завершились. Второй противник успел быстро отпрянуть. А на Степана налетел сбоку какой-то верзила и нанес ему удар в живот сцепленными в замок руками. Молодой человек начал оседать на землю, а еще один из врагов подсек его сзади. Степан упал, растянувшись всем телом на земле.

Двое других тут же начали избивать упавшего ногами, стараясь попасть в голову. Степан, прикрыв голову ладонями, пытался перекатываться, чтобы увернуться от ударов. Но это удавалось ему плохо, удары достигали цели, поэтому в какой-то момент он вдруг обмяк и прекратил свои попытки. А в это время еще один противник подходил, замахиваясь железной палкой, чтобы добить лежавшего Степана уже окончательно.

И тут Реште вышла из оцепенения.

Полотно, в которое был завернут прихваченный из шкафа тупой меч, полетело на землю. А дальше воспитанница Калишатхи действовала на чистом автоматизме.

Описав в воздухе причудливую дугу, меч обрушился на запястье мужчины с железной палкой, которая тут же выпала из его руки, а незнакомец со стоном схватился за запястье. А Реште уже изменила траекторию полета меча и вписала ее окончание в висок врага. Тот рухнул на землю рядом со Степаном.

Двое разбойников – а парфянка уже не сомневалась, что это именно разбойники – бросились к ней с двух сторон, но она прыгнула вперед так быстро, что на том месте, где она только что находилась, незнакомцы почти столкнулись друг с другом. Одному из них она обрушила меч на затылок, повергнув его на землю. Второй споткнулся о лежащего без движения Степана и тоже полетел вниз, ударившись головой о мостовую, тем самым временно выбыв из строя.

Теперь противников оставалось трое. Тот, кому Степан успел зарядить ногой в пах, был не в счет, потому что ползал на четвереньках, продолжая подвывать от боли.

Реште очень пожалела, что меч был бутафорским. Будь он настоящим и как следует заточенным, она иссекла бы разбойников в капусту. Уроки владения мечом, которые в свое время давал ей наставник-индус, вполне позволили бы это сделать. А сейчас против нее был еще один фактор. В этом сне про Странный Мир она находилась в теле какой-то девушки, которую все называли Настей, и это тело было намного слабее ее собственного, что крайне осложняло ее действия.

Сумев вновь выскочить из окружения, которое враги попытались вокруг нее замкнуть, Реште резко повернулась и оказалась лицом к лицу ближайшего, а он как раз сейчас замахивался на нее короткой железной палкой, напоминавшей тонкую палицу. Его удар парфянка сумела парировать мечом, а затем поразить его в висок, отправив валяться на мостовой. Но в этот момент другой разбойник уже почти сумел достать ее ножом. Увернуться от ножа Реште уже не успевала.

Но тут произошло неожиданное. Ранее не подававший признаков жизни Степан вдруг приподнялся и, схватив разбойника с ножом за ногу, резко рванул ее на себя. Тот растянулся на земле, выронив нож. Но и Степан тут же свалился, издав короткий стон. Видимо, этот рывок исчерпал его возможности.

Оставался последний противник – самый старший из незнакомцев, который явно был у них главным. Все это время он держался немного в стороне. И сейчас он повел себя довольно странно. Вместо того, чтобы схватить с земли нож или железную палку, чтобы попытаться ударить парфянку, он вытянул в ее сторону руку с зажатым в ней небольшим предметом необычной формы. Заканчивалась эта штуковина тонкой железной полой трубкой.

- Ну, акробатка, сама напросилась, - злобно прошипел пожилой разбойник.

На вид предмет в его руке не представлял никакой опасности. Но какой-то необъяснимый инстинкт заставил Реште резко сместиться в сторону, а в следующее мгновение она обрушила меч на вытянутую руку врага, дробя его запястье.

Предмет полетел на землю. И тут вслед за ним бросились сразу двое: главарь шайки и вновь пришедший в сознание Степан. И последний оказался проворнее: схватить предмет с земли успел именно он. Впрочем, этому поспособствовала парфянка, долбанув старшего разбойника мечом по затылку.

Другие противники уже поднимались с земли, готовые возобновить атаку.

- А ну, сели обратно! – крикнул Степан, вскочив с земли и направив в сторону разбойников трубку предмета, который он сжимал в руке. – Стрелять буду, уроды!

И произошло невероятное. Вместо того, чтобы вновь всем скопом наброситься на парня и девушку, разбойники послушно стали приседать. Очевидно, странный предмет имел какую-то магическую силу. Реште пожалела, что не сможет захватить его с собой из сна. Вдруг он бы как-то помог ей выбраться из Лабиринта, а потом и пригодился бы в борьбе против римлян.

Прерывистые звуки, похожие на стон рожающей слонихи, вдруг резанули по ушам, заполнив собой все пространство и заставив участников событий повернуть головы в ту сторону, откуда они доносились.

К месту сражения стремительно приближались две самодвижущиеся повозки, одна побольше, другая поменьше. На каждой из них мерцал синим огнем небольшой светильник. Реште знала, что факел с синим огнем несут перед собой Небесные Стражники. Так назывались добрые духи-охранители, которые с наступлением ночи взмывали в небо, освещая синим факелом путь и охраняя сон людей от злых духов из воинства Аримана, стремящихся ввергнуть людей в безумие. Правда, наяву их никто не видел – на то они и духи.

А вот сейчас все было иначе. Из обеих повозок выскакивали мужчины в одинаковой серой одежде и бежали к месту событий. Подбежав, они тут же начали надевать на руки разбойников какие-то небольшие легкие кандалы, которые щелчком захлопывали, причем незнакомцы из шайки даже не пытались сопротивляться.

А один из Небесных Стражников, старший по возрасту, в котором Реште безошибочно определила главного, неспешно подходил к ним, измеряя Степана оценивающим взглядом, а на парфянку взглянув лишь мельком. Степан молча протянул ему магический предмет, который тот, взяв в руки, внимательно рассмотрел, а потом вновь перевел взгляд на молодого человека:

- Это так вы в одиночку семерых уделали? – спросил он. – Ну, класс! Наверно, в десантуре инструктором служите? У меня племяш в морпех попал, пишет – у них тоже инструктор кадр ушлый, такие выкрутасы знает, что фильмы смотреть не надо.

Степан промолчал.

Подойдя к закованным разбойникам, главный Небесный Стражник вгляделся в лицо главаря и вдруг рассмеялся:

- Опа! Буля Стеклорез собственной персоной! Ну и встреча! Давненько не виделись.

Потом он узнал и еще одного из шайки:

- И Рябчик тут! Однако! – Стражник перевел взгляд на главаря. – Ты же, Буля, матерый волчара, неужели совсем нюх потерял?

- Да что ты мне сделаешь, ментяра? – со злостью отозвался главный разбойник. – Мокрого за мной нет, на вышку не тяну. Ну, отправите мы меня снова зону топтать, так там мне дом родной.

- Не понял ты меня, Буля. Ты хоть справки наводишь о тех, кого в подельники берешь? Ты же не пацан уже, на зоне черную масть держал а на воле – общак воровской. Так вот, твой новый компаньон Рябчик ранее имел ходку по мохнатой статье и на зоне в курятнике жил. А ты того не знал, с лохмачом дело имел, и получается, сам будучи законтаченным, с другими ворами за одним столом пил-ел вместе. Ты же, по сути, воров опустил, так что будут у тебя на зоне проблемы, да еще немалые.

Эта тирада произвела взрывной эффект. Разбойники со скованными руками вдруг задергались, а лица их приобрели какое-то затравленное выражение.

Буля Стеклорез перевел налившиеся кровью глаза на Рябчика:

- Урою, падла! Ты уже жмурик, понял?! – с ненавистью прошипел он.

У Реште, которая напряженно вслушивалась в разговор, голова пошла кругом от множества незнакомых слов и непонятных смысловых конструкций. Впрочем, даже ее тренированная память была уже перегружена, поэтому в ней отложилась только их часть.

Небесные Стражники принялись заталкивать плененных разбойников в большую повозку, которая вскоре отъехала, а их командир обратился к Степану:

- Давайте-ка я вам скорую вызову. По моему звонку приедут за минуты. У вас лицо - как у Лемешева после третьего раунда. Вдруг сотрясение мозга, а то и вообще ушиб?

- Не нужно скорую вызовами перегружать, - ответил Степан. – У меня все более-менее сносно, могу сам до травмпункта дойти.

- Только вы не забудьте там взять справку о телесных повреждениях. Для суда это дело важное. Извините, но нам сейчас неизбежные формальности предстоят. Нужны паспорта: ваш и девушки. Вы же главные свидетели ограбления квартиры.

Степан достал откуда-то темно-красный четырехугольник, который стражник вдруг распахнул и тут же принялся короткой палочкой наносить записи на лист папируса, который извлек из своей большой сумки.

- Еще, пожалуйста, домашний телефон, если есть, и место работы.

Степан принялся что-то ему говорить, а тот быстро записывал. Когда Стражник закончил, он повернулся к парфянке:

- А теперь, девушка, ваш паспорт. Да что вы в свою железяку вцепились? Никто вас уже не тронет.

Реште непонимающе смотрела на него.

Выручил Степан. Он взял ее сумку, открыл, немного порылся там, но вместо красного четырехугольника извлек коричневый чуть меньшего размера:

- У нее паспорта нет с собой. Студенческий билет есть. Я ее адреса и телефона не знаю, а ее сейчас бесполезно о чем-то спрашивать. Девушка только что сильнейший стресс пережила, еще в себя не пришла, к тому же, у нее…

Он нагнулся к уху Небесного Стражника и что-то прошептал.

- Понимаю, понимаю, - закивал головой тот и посмотрел на парфянку как-то сочувственно. – Ладно, мы эти данные через горсправку получим.

Он распахнул коричневый четырехугольник:

- Вороницына Анастасия Романовна. На педагога, значит, учитесь? Дело хорошее, нужное. Главное, не заучиться, а отдыхать побольше, вам бы в деревню съездить, там тишина, молоко парное, так нервы в порядок бы и пришли. Короче, молодые люди, ваши данные я записал, с вами следователь потом свяжется, так что более не смею задерживать. Главное, товарищ Громенков, в травмпункте справку о побоях взять не забудьте. И благодарю за активную помощь!

- Служу Советскому Союзу! – шутливым тоном ответил молодой человек.

Вторая повозка тронулась с места и умчалась.

- Степан, - спросила Реште, впервые обратившись к нему по имени. – А почему Небесные Стражники не казнили разбойников?

- У них другие должностные инструкции, - пробурчал парень.

- А, я понимаю, - вдруг догадалась парфянка. – С них на базарной площади сдерут кожу и растянут ее между копий?

- Ну, примерно такой вариант пока что светит только их главному, да и то от будущих сокамерников. Хотя у того, который его подставил, перспективы тоже не радужные.

Степан начал осторожно ощупывать грудную клетку и в какой-то момент вдруг скривился от боли.

- Два ребра сломаны. Что до лица, то я в зеркало и смотреть побоюсь. Но в травмпункт и могу и попозже сходить, срочности особой нет. Не могу же я тебя, Настя, так вот на улице оставить, когда ты и адреса своего не помнишь. Знаешь, я вот что подумал. До моего дома осталось пешком минут десять. Там зайдем во двор, присядем на скамейку и подумаем, как дальше быть. Сейчас у меня мозги еще не склеились, все-таки сильно по голове прилетело.

Реште молча кивнула. Через десять минут они свернули с улицы и оказались внутри довольно широкого пространства, ограниченного с четырех сторон похожими друг на друга домами. В центре этого пространства, кроме аккуратных рядов кустов, располагалась площадка с затейливого вида деревянными и железными конструкциями, возле которых суетились гомонящие дети, иногда на них забираясь. На расположенных рядом скамьях сидели люди в большинстве своем пожилые, хотя было и несколько молодых, да и среднего возраста тоже.

Две скамьи находились чуть в отдалении от остальных. На одну из них Степан присел и жестом предложил спутнице последовать его примеру, что она и сделала.

Тут же ее вниманием полностью завладел мужчина неопределенного возраста и довольно неопрятного вида, одиноко сидящий на соседней скамье и, нагнувшись, зачем-то оглядывающий все у себя под ногами и вокруг.

Вдруг он быстрым движением поднял с земли какой-то маленький белый предметик в форме трубки и… засунул одним концом себе в рот. Реште, наблюдавшая за его движениями, увидела, что он достал откуда-то крохотную коробочку, что-то из нее вынул, совершил несколько манипуляций рукой, и почти между его пальцев вспыхнул огонь. Сжимая в руке неизвестный источник пламени, мужчина поднес его к свободному концу белого предмета, торчащего изо рта.

И сразу после этого выдохнул изо рта клуб дыма.

В следующее же мгновение Реште с криком вскочила, намереваясь бежать куда угодно, только подальше отсюда. Но Степан успел схватить ее за руку и удержать.

А как ей было поступить иначе? Наставник Калишатха как-то поведал ей о тех, кто способен извергать дым изо рта. Когда-то этот злобный народец обитал на острове Ланка, звались они ракшасами, то есть демонами, а правил ими жестокий многоголовый демон Равана. Бог Вишну, воплотившись в героя Раму, вместе с братом Лакшманом и разумной обезьяной по имени Хануман, виртуозно владеющей дубиной, привел против демонов свое войско. В бою Рама убил Равану.

А если все же не убил?

- Пусти! – кричала Реште, пытаясь вырваться. – Это ракшас! А может, и сам Равана!

- Да что с тобой опять, Настя? – пытался увещевать ее Степан, продолжая крепко удерживать за руку. – Успокойся! Успокойся, прошу тебя!

- Эй, чувак, ты чего девчонку обижаешь? – сказал ракшас вполне человеческим голосом. – Вот я щас мусоров кликну.

- Вот они тебя же в обезьянник и загребут, - миролюбивым тоном ответил ему Степан. – Это ты, дядя, девушку напугал своей рожей. На вот тебе на пиво и курево, чтобы тут не отсвечивал.

Он извлек из кармана несколько монет и метнул их в сторону демона. Тот на лету их поймал, разглядел и тут же довольно ощерился остатками сгнивших зубов:

- Во, спасибочки! Сразу видать хорошего человека.

И, быстро поднявшись, зашагал прочь.

- Ну, все, Настя? Пришла в себя? – спросил Степан. – Видишь, слинял уже этот бомжарик. Все, садись же!

Реште действительно понемногу приходила в себя. Может, это не ракшас был вовсе и не многоголовый Равана? У тех были козлиные рожки, а у этого их не наблюдалось, да и голова была всего одна.

- Знаешь что, - медленно заговорил Степан. – Раз уж мы познакомились, наверное, пришло время кое-что у тебя спросить. Короче, Настя… Ты кто?

Реште молчала. Тогда Степан продолжил:

- Знаешь, проще всего было бы подумать, что у тебя расстройство психики. Да что говорить, большинство бы так и подумало бы. Но, понимаешь, у меня родной дядя – психиатр, он мне своих пациентов показывал, так что я на этот предмет кое-какие представления имею. На психически больных ты совершенно не похожа, у тебя и близко этого нет. Ты совершенно вменяемая и адекватная. Никого нельзя причислять к сумасшедшим лишь на том основании, что тебе кажется, что у него бредообразование. Бред ведь так часто и с трибун несут, и с экрана телевизора, что впору массовый диагноз ставить, но никому такое в голову не приходит. Психи не бывают мастерами спорта по фехтованию, а твой уровень примерно таков. Я ведь и сам в детстве имел возможность пойти в секцию фехтования, да так и не собрался, а теперь вот жалею: может, сейчас бы и не полз в травмпункт с битой мордой и сломанными ребрами. Так что версию сумасшествия отметаем. Но тогда что? Даже предположить ничего не могу. В тупик ты меня поставила, Настя.

- Я не Настя, - коротко сказала Реште.

- Это я уже понял, - кивнул Степан. – И вижу, что ты созрела сообщить мне нечто совсем необычное. Но даже не рискую предположить, каким будет это «нечто». Кстати, в инопланетян я никогда не верил, но если ты будешь убедительна, я, может, и изменю свое мнение. Итак, я тебя слушаю.

- Я Реште, дочь Амбеаршана, - выдавила из себя признание парфянка.

Степан на это сообщение не отреагировал никак, и тогда она добавила:

- Амбеаршан – вельможа и военачальник Харрута Второго, царя Парфии, Бактрии и Мессопотамии.

Глава 17. Красс и посол

Парфянского посла Варсега, присланного царем Харрутом, чтобы попытаться договориться о мире, Красс принял в одном из своих особняков, который находился в черте Вечного города. Из всех принадлежащих ему зданий, этот являлся наименее роскошным. Зато о виллах Красса, разбросанных по всей Италии, ходили легенды. Марк Лициний считался самым богатым человеком в Риме, хотя его сторонники всеми силами это опровергали. Но враги из сенатской партии Катона утверждали, что Красс, не будучи номинальным владельцем рудников, каменоломен и невольничьих рынков, тем не менее, имел к ним самое прямое отношение и получал от них доход. И якобы даже от лупанаров (публичных домов), которыми владеют зависимые от него подставные лица.

В ту эпоху без использования рабов не обходилось ни одно мало-мальски крупное производство. Поэтому потребность в рабской силе только росла. Захватывая новые земли, римляне постоянно пополняли невольничьи рынки все новым живым товаром, в котором были представлены и мужчины, и женщины, и дети.

Кому-то из рабов везло – тем, кто становился домашней прислугой, и их дальнейшая жизнь была более-менее сносной. Но те, кто попадал на рудники, в каменоломни, на плантации, гребцами на корабли, не могли рассчитывать на долгую жизнь. Из них выжимали все соки, поэтому такие рабы часто старались сбежать при первой возможности. Чаще всего их легко ловили, а пойманных беглецов ждала жестокая казнь. Для предотвращения побегов рабы часто должны были работать в цепях.

Самые сильные мужчины, бывало, становились гладиаторами. Хотя римляне успели обжечься на этом восемнадцать лет назад (восстание Спартака), спрос на гладиаторов все равно продолжал расти. Красивых молодых женщин и девушек, а также мальчиков, охотно скупали владельцы лупанаров.

Так что, богатства Красса приумножались с каждым годом: он умел вновь правильно вкладывать в дело полученные доходы. То, что сенат все же утвердил его наместником Сирии и главнокомандующим в экспедиции против Парфии, было немало связано с подкупом сенаторов, даже из числа тех, которые считались его политическими противниками.

В этом особняке, довольно скромном по меркам проконсула, тоже было на что посмотреть. Этикет не позволял парфянскому послу Варсегу вертеть головой по сторонам, разглядывая внутреннее убранство помещений, но Красс вел себя крайне любезно. Прежде чем предложить гостю присесть для беседы, он провел его по атриуму и таблинуму, разделенным перегородкой из красного дерева.

Стены таблинума были увешаны разнообразными луками, добытыми римлянами во время победоносных походов. Эта коллекция была гордостью Красса, неравнодушного именно к этому оружию. Она отличалась разнообразием: здесь были луки галлов, фракийцев, иберийцев, понтийцев, сирийцев, жителей Иллирии, да и многих других. Красс отдавал особое предпочтение лукам африканских народов: нумидийцев, ливийцев, эфиопов, жителей бывших карфагенских владений. Многие рукояти были инкрустированы золотом или серебром, а на некоторых были вырезаны головы зверей и птиц.

В атриуме ваз, статуй и фресок было немного, но на стенах висело множество драгоценных украшений: браслетов, колец, ожерелий, диадем. Все это искрилось и переливалось разнообразными цветами, создавая неповторимую ауру роскоши и благоденствия. Впечатление усиливал пол, сверкающий мозаичным разноцветием.

Красс приглашающим жестом предложил послу присесть, а сам занял место на сидении напротив. Перед глазами обоих политиков с журчанием отбрасывал брызги небольшой фонтан, располагая к серьезной и неспешной беседе.

То, что поведал Крассу Варсег, оказалось для первого не просто неожиданностью. Сказанное просто ошеломило римского полководца. Парфянский царь Харрут предлагал Риму мир и тайный союз. Он был согласен пропустить армию Красса на восток в сторону Индии, обеспечивая ее бесперебойное снабжение продовольствием, лошадьми и фуражом. Также Харрут был готов оставить в Парфии вспомогательное римское войско. Взамен же парфянский царь желал помощи Красса в борьбе с поднявшим мятеж братом царя, принцем Митридатом. Кроме того, Харрут желал, чтобы после совместной будущей победы над мятежным братом, Рим не посягал на правление в Парфии нынешней династии и на право парфян сохранять контроль над Великим Шелковым путем, часть доходов от которого, впрочем, царь передавал бы в римскую казну или лично Крассу.

По сути, правитель Парфии выражал готовность стать римским вассалом при условии сохранения его власти и основных доходов.

Удивлению Красса не было предела. То, что предлагал царь, позволяло ему не только без особых усилий повторить путь Александра Македонского, но и обеспечить себе мощный азиатский тыл в будущей борьбе за власть в Риме. Но охвативший Красса восторг тут же схлынул, уступив место глубоким сомнениям, которые он не замедлил высказать послу:

- Доблестный Варсег, я не скрою, что предложение царя Харрута делает честь мне и всему Риму и говорят о великом государственном уме царя Парфии. Но известно, что все, кто занимает высокие должности в своем государстве, сильны в красноречии. И зачастую все красноречивые обещания рассыпаются в прах тогда, когда того, кто их дает, просят привести доказательства их искренности.

- Что же вызывает у тебя сомнения в нашей искренности, благородный Красс, и каких доказательств от меня ты ждешь? – удивился Варсег.

Красс кивнул и продолжил развивать свою мысль дальше:

- Предположи на мгновение, что я, словно какой-нибудь неопытный юноша, ни в чем бы не усомнился и повел бы без войны свое войско через Парфию к границам Греко-Индийского царства. Что в этом случае помешало бы царю Харруту ударить мне в спину и, отрезав от всех путей сообщения, начать уничтожать мои легионы, находящиеся на чужой незнакомой земле?

Варсег, казалось, был готов к такому повороту разговора. Он довольно быстро ответил:

- То есть, ты предлагаешь, блистательный проконсул, заявить тебе что-то, что расположило бы тебя к нам и заставило отказаться от всяких подозрений в коварных замыслах.

- Ты совершенно правильно понял меня, посол великого царя.

- Тогда вот мой ответ, достопочтенный Красс. Если я, имея на то согласие царя, выдам тебе нашего лазутчика, находящегося в Риме и сумевшего вызнать многие римские тайны, перестанешь ли ты полагать, что царь Парфии не вполне искренен с тобой?

И вновь Красс был потрясен. Парфянский шпион в Риме? Мыслимо ли такое? Но он тут же вспомнил, что во время подготовки македонского похода против персов молва приписывала великому афинскому оратору Демосфену тайный сговор с персидским царем Дарием. А более, чем за сто лет до этого, сами афиняне обвинили Алкивиада в том, что он – шпион Спарты, и только бегство спасло его от казни. Так что, вполне возможным было и присутствие в Риме парфянского лазутчика.

- Варсег, я допускаю, что ты сейчас выдашь мне человека, который был подослан вами в Рим, - подумав, произнес Красс. – Но если на одну чашу весов положить мои сомнения, а на другую – признание, которое ты сейчас готов сделать, я не уверен, что вторая обязательно перевесит.

- Даже если наш лазутчик имеет сношения с твоими врагами из сенатской партии Катона? – парировал посол.

Красс был ошеломлен уже в третий раз после начала беседы. Вот этого он ожидал меньше всего. Если все обстоит так, как утверждает посол, то парфяне делают ему просто бесценный подарок. Доказанная связь сенатской партии с врагами Рима! Это настолько изменит соотношение сил в римской власти, что победа триумвирата станет неизбежной. Хотя, почему триумвирата? Это будет победа его, Красса.

- Ты убедил меня, уважаемый посол, - сказал проконсул. – Я склоняюсь к тому, чтобы принять предложение царя Харрута. Надеюсь, ты прямо сейчас назовешь мне имя затаившегося недруга Рима? Кто он такой?

- Это не он, это она, - поправил его Варсег. – Это женщина.

- Женщина?! Немыслимо!

- Да, это молодая девушка из знатного парфянского рода. Ее имя Реште, но для ее предназначения ей было дано новое имя – Эфа.

- Эфа – это, кажется, обитающая в Парфии змея?

- Да, она старается во всем ей уподобиться.

- И где нам ее найти? – задал Красс самый главный вопрос. Без ответа на него все сказанное ранее теряло бы смысл.

Варсег и тут не колебался:

- Завтра она придет в дом, где я остановился, чтобы передать мне письмо для Сурены Михрана, нашего военачальника. Если твои воины заранее спрячутся в доме, они ее схватят.

- Но ты не сказал еще одного, Варсег. С кем именно из наших сенаторов она поддерживает связь?

- Этого я еще точно не знаю. Но я уверен, что под пыткой она расскажет все, что для тебя важно. И еще знай: именно эта девушка должна была подослать к Цезарю убийцу с отравленным кинжалом.

Самое главное между Крассом и Варсегом было сказано. Дальнейшая беседа продолжалась еще часа два и касалась условий будущего союза Рима и Парфии, казавшихся еще сегодня непримиримыми противниками.

Когда Красс отпустил посла, он позвал двух слуг и дал каждому поручение.

Первый должен был разыскать и немедленно привести к Крассу центуриона Ларуса, командира личной гвардии проконсула и бывшего во многом его опорой.

Второго с тем же поручением он отправил к Марку Антонию, квестору в Галлии, недавно прибывшему оттуда, который был правой рукой Цезаря и сейчас находился в Риме в качестве его представителя.

Когда тот и другой прибыли, Красс кратко изложил им суть той части разговора с послом, которая касалась вражеской лазутчицы в Риме. После этого проконсул добавил:

- Завтра мы ее, конечно, схватим. Но сейчас очень важно узнать имена ее сообщников из числа высокопоставленных римских граждан, ведь что-то подсказывает мне, что это не простые землекопы или каменотесы. Я даже не сомневаюсь, что нити тянутся к кому-то из наших сенаторов. Разумеется, мы постараемся сделать так, что она все расскажет. Но если нет? А ведь я некоторое время назад совершил одну ошибку, за которую теперь не устаю себя винить.

Ларус и Антоний поняли, что сейчас Красс сообщит им что-то не менее важное, чем до того.

- Меня тогда удостоила посещением высокородная египетская принцесса Клеопатра из царского дома Птолемеев. Она начала рассказывать мне о какой-то заговорщице с прирученной змеей, убеждая, что эта девушка имеет сообщников в Риме. Признаться, я был тогда уставшим и слушал ее без должного внимания, к тому же я не очень-то люблю эту принцессу из-за ее вздорного нрава. Ее рассказ я счел за бредни, часто свойственные юному возрасту. И хотя я вел себя с ней почтительно, она ушла в некотором раздражении. Сейчас я понимаю, что тогда моя небрежность была ошибкой, и сейчас хотел бы узнать все вновь и во всех подробностях. Кто из вас может с большим успехом посетить Клеопатру, передать ей мои извинения и расспросить ее о том, что ей известно?

- Проконсул, мой визит к ней стал бы еще одной ошибкой, - ответил Ларус. – Она меня знает, и ей известно, кем я являюсь при твоей высокой персоне. Скорее всего, она придет в бешенство и укажет мне на дверь.

- Зато меня она не знает, - сказал Антоний.- И я думаю, что сумею с ней поладить и ее разговорить. Мне стоит пойти к принцессе прямо сейчас, если она согласится меня принять.

- Тогда, отправляйся, квестор, и помни, что я буду ждать тебя в этом доме в любое время дня и ночи. А ты, Ларус, отправляйся к Варсегу и поставь в его доме засаду. Лазутчица не должна ускользнуть.

- Слава Риму! – выбросив вперед правые руки, ответили Антоний и Ларус и поочередно покинули дом проконсула.

Красс снова остался один. Он вспомнил, что еще не обдумал до конца предложение парфянского царя Харрута, переданное послом.

«Допустим, я соглашусь, - размышлял Марк Лициний. – Но выполнять такое соглашение до конца – опасно. Могу ли я двинуться на Греко-Индийское царство, не опасаясь, что парфяне могут обрушиться на меня с тыла, либо перекрыть мне все коммуникации. Нет, я сделаю иначе. Вступлю в Парфянское царство как союзник Харрута, помогу ему справиться с братом-мятежником Митридатом, но после этого начну вести себя как завоеватель. Раздавлю парфянскую армию, убью всех ее военачальников, в первую очередь – Сурену Михрана, расставлю в городах свои гарнизоны, состоящие из римлян и наших союзников. Парфия будет обложена новыми податями. Варсега я сумею заставить служить Риму, то есть – мне, и, по-моему, он далеко не против этого. Что делать с царем Харрутом, я пока не могу решить. Либо я оставлю ему ограниченную власть со статусом римского вассала, либо на всякий случай все же прикажу его убить. Впрочем, своим предложением о тайном союзе он все же выиграл главное. Его не ждет позор, потому что ему не придется во время моего триумфа идти за моей колесницей, повторив судьбу македонского царя Персея, который посмел не покориться власти Рима и после разгрома был подвергнут Эмилием Павлом этой унизительной церемонии, после которой его казнили».

Свои мысли Красс решил записать на свитке папируса, который лежал на столе из слоновой кости, украшенном фиолетовыми и зелеными орнаментами. Завтра он обязательно сходит в храм Юпитера и попросит совета у повелителя всех богов. Но уже сейчас проконсул не сомневался, что несмотря на неопределенность с будущей участью царя Харрута, во всем остальном он сумел прийти к правильному решению.

Вдруг вспомнив, что он забыл ответить на письмо, присланное Акталлином, управляющим каменоломней под Сиракузами, принадлежащей Марку Лицинию, Красс достал навощенную дощечку и палочку для письма.

Акталлин спрашивал о наказании для трех пойманных рабов, имевших дерзость совершить побег с каменоломни. Проконсул не стал долго раздумывать и написал короткий ответ.

Распять на глазах у всех остальных – таков был его вполне ожидаемый вердикт.

Глава 18. Гостья из прошлого

- Знаешь, Реште, - сказал Степан. – Вот я, человек не курящий и очень-очень умеренно пьющий, по ходу нашего с тобой разговора, после того, как мы обменялись своими рассказами, все время ловлю себя на желании залпом вмазать граммов двести водки или граммов сто чистого спирта, а после этого стрельнуть у кого-нибудь сигарету и жадно-жадно затянуться. И мне кажется, что это не ты сейчас в своем Лабиринте все происходящее видишь во сне, а сплю как раз я сам. Только лишь ощущения, которые исходят от моей подбитой физиономии и сломанных ребер, убеждают меня в обратном. Но заметь, какой содержательной у нас получилась беседа. Я пополнил свои знания об Античном мире, можно сказать, из первоисточника, а ты узнала, каким станет мир через две тысячи лет после тебя. Классный сюжет для фантастического фильма. Ладно, что-то меня совсем в сторону понесло. Сейчас нам надо сообща пораскинуть мозгами, как тебе, когда ты проснешься, из этого самого Лабиринта выбираться, пока там тебя крокодил не схавал. Ты говоришь, есть еще нижний уровень, основной?

- Он есть, но где проходы в него, никто не знает, - ответила Реште. – На нижнем уровне должны были укрыться римляне в случае падения города, а верхний, на котором я нахожусь, был предназначен для того, чтобы воины Ганнибала запутались в хитросплетении ходов, и им стало бы не до того, чтобы искать путь вниз.

- Но тебе нижний все равно не нужен. Конечно, там могли быть спрятаны запасы воды и еды, но за столько лет это все уже… малость не то. Короче, слушай. Я в детстве как раз увлекался книгами про лабиринты, один роман вообще хорошо помню. Есть такое «правило правой руки». Теперь – внимание! Там, где ты сейчас находишься, ты оставишь какой-нибудь предмет, который можно разглядеть. Дальше ты идешь вперед и на всех развилках поворачиваешь только направо. Поняла? Только направо! Рано или поздно ты так доберешься до одного из выходов. Но может получиться и другой вариант: ты выйдешь обратно к тому предмету, который ты оставила.

Степан остановился, чтобы перевести дух, а затем продолжил:

- Так вот, в этом случае ты не вздумай психовать и падать духом. Просто это бы означало, что правая сторона закольцована. Значит левая – нет. И ты тогда повторяешь тот же маневр, только наоборот: поворачиваешь все время налево. И точно выберешься. Правда, я читал, что некоторые строители лабиринтов, чтобы пустить по кругу противника, использующего правило правой или левой руки, прибегали к схеме «решетки» или «пчелиных сот». Вот это безнадега. Но такое было в прошлом и позапрошлом веках, для древних римлян это уж слишком мудреный вариант. Словом, не дрейфь – выйдешь.

- Ты просто кладезь мудрости, ученый муж Степан, - взволнованно сказала Реште. – Своими глубокими познаниями ты и впрямь спасешь мне жизнь. Но как мне тебя отблагодарить?

- За советы денег не берут, это Америка страна денег, а у нас страна Советов, - пошутил Степан.

Впрочем, парфянка смысл шутки все равно не поняла. Вообще же, по результату их почти двухчасового разговора на скамье она была потрясена не меньше своего собеседника.

Странный Мир, как она поначалу его для себя обозначила, оказался миром будущего ее собственной действительности. Причем, будущего далекого, которое наступит через две тысячи лет. И он отличался от современного ей мира так, как день отличается от ночи. И отличие это было в неизмеримо лучшую сторону. То есть, было БЫ. Потому что в конце своего рассказа Степан сообщил ей кое-что очень-очень неприятное. О какой-то скорой страшной беде, которая уничтожит людской род на корню.

Ее мысли были прерваны возгласом:

- Кого я вижу! Вот так встреча! Степа-фимозник собственной персоной!

Реште подняла голову. К ним подходила размалеванная девица довольно вульгарного вида.

- Инесса?! – с изумлением пробормотал Степан.

- Надо же, вспомнил! А ты, я вижу, с девственностью расстался, раз подружкой обзавелся. А чего у твоей пассии вид такой тормознутый? Это из-за нее тебя так разукрасили?

Девица очень не понравилась парфянке. В первую очередь тем, что говорила о ней, дочери Амбеаршана из рода Файзака, явно пренебрежительно – это чувствовалось по интонации.

Надо было как-то показать ей свой гнев. Но как это делается в Странном Мире, Реште не знала. И вдруг вспомнила, как гневалась жрица в фиолетовых одеждах, когда парфянка возымела дерзость войти в гробницу здешних фараонов и даже попыталась прикоснуться к забальзамированной, но говорящей голове. Память тут же выдала ей загадочную сердитую фразу жрицы.

- Глыть ты подзаборная, - сказала Реште без выражения. - Шла бы ты на брой и в скирду, и чтобы тебя там выветрили.

И тут же вспомнив, как грозил один разбойник другому, добавила еще одну непонятную фразу:

- Урою, падла.

Реплики вызвали неожиданный эффект. Инесса отскочила назад, а лицо ее пошло некрасивыми красными пятнами.

- На себя посмотри, чувырла рыжая! – крикнула она. – Село древопупинское! Понаехали в Питер отовсюду! А ты, Степа, как дошел до жизни такой, что тебе только колхозницы дают?

Гордо вскинув голову, Инесса развернулась и стала быстро-быстро удаляться.

Реште услышала рядом с собой какие-то странные звуки, похожие на всхлипы. Она повернулась к Степану и была крайне удивлена.

Он ерзал на месте, весь трясся и то ли икал, то ли испытывал рвотные позывы. Но приглядевшись, парфянка поняла, что это был взрыв неудержимого хохота. Притом настолько неудержимого, что Степан не мог остановиться даже тогда, когда хватался рукой за место, откуда встревожено давали о себе знать два сломанных ребра.

- Это было бесподобно! – высказался наконец Степан, когда, чуть успокоившись, отдышался. – Ты только не спеши знакомить своих современников с нашим великим и могучим. Рано им еще его осваивать.

- А почему она убежала? – недоуменно спросила Реште.

- Она просто испугалась, что ты ей еще и наподдашь. Где, если не секрет, тебе привили такие знания об основах поведения в нашем социуме?

- На меня разгневалась жрица в фиолетовом одеянии, - смущенно ответила парфянка. – Я совершила тяжкий проступок, осмелившись войти в гробницу фараонов, когда усеченная голова какого-то из ваших умерших царей вещала в прозрачном коробе, а люди при этом совершали ритуальное совокупление.

- Понятно, ты забрела в бытовку для персонала, когда кто-то там решил опробовать скромного кекса и для звукомаскировки включить телевизор, а после отчебучила что-то неадекватное на глазах у уборщицы, за что она обложила тебя трехэтажным, - резюмировал молодой человек.

Пытаться объяснить жительнице позапрошлого тысячелетия смысл работы телевизора было бы занятием бесполезным. А вот насчет кино Степан все решил сказать пару слов, так как именно показ обыкновенных документальных кадров вызвал у девушки нервный припадок. Он постарался сделать свое объяснение предельно простым и завершил его сообщением, что сам, вообще-то, имеет самое прямое отношение к киноискусству, будучи сотрудником студии «Ленфильм».

- Так ты – жрец?! – воскликнула Реште. – Ты один из тех, кто наделен богами даром открывать ворота в загробный мир?!

Она даже немного отодвинулась и теперь смотрела на Степана примерно так, как смотрел бы при случайной встрече советский первоклассник на космонавта, только что вернувшегося с орбиты.

«Ни хрена не поняла, - мысленно вздохнул Степан. – Хотя, вообще, чего другого я мог ждать?»

- Скоро весь наш мир станет загробным, - вдруг сказал он с тоской, вспомнив о нарастающем Тебризском кризисе и рассказе Серго после встречи последнего с югославом, племянником знаменитой Златы.

Сам не зная зачем, он вновь сказал об этом Реште, которая сразу тоже помрачнела.

- Ты сообщил мне, ученый муж Степан, что этот мир, который для тебя родной, а для меня всего лишь далекое будущее, ждет беда и род человеческий вообще исчезнет. Но почему? По вашим землям пройдет чума или иной мор, либо моря выйдут из своих берегов?

- Не совсем так, - отозвался собеседник. – То, что произойдет, сотворят сами же люди.

И он рассказал о надвигающейся мировой войне, стараясь предельно упрощать детали своего повествования. Упомянул он и о том, что строительство баз в Тебризе и Мешхеде санкционировано иранским шахом Пехлеви, и появятся эти базы как раз на месте, где раньше находилось Парфянское царство. В конце концов, Степан завелся до такой степени, что уже забыл, что с кем-то разговаривает, просто принялся вслух рассуждать больше уже сам для себя:

- Как только «В-52» с ядерным оружием на борту будут у наших границ, а Тебриз рядом, рукой подать, следующим аккордом будут ракеты, которые не только весь наш юг накрывают, но им и до Москвы не сильно долго лететь. Понятно, что сделают наши в ответ. Вернут ракеты на Кубу, все будет, как в Карибский кризис. Только теперь уже по принципу «никто не хотел уступать». Только вот разница с шестьдесят вторым годом в том, что тогда Кеннеди окружали вполне вменяемые люди, а сейчас что? Бжезинский погоду делает, всюду своих людей просунул! Американская политическая элита ведь деградирует, хотя и мы по той же дорожке скачем еще как. И отыграть все так, как было пятнадцать лет назад, в этот раз уже не получится. Бжезинский будет ездить Картеру по ушам, что любое отступление будет объявлено признаком слабости и на выборах американцы это припомнят. Только вот этих следующих выборов уже не будет! По понятной причине. Моему другу его приятель-югослав, племянник самой Златы, про ее пророчество рассказал, а уж она-то никогда не ошибалась!

Степан уже не говорил, а кричал. Потом, немного успокоившись, он рассказал, как человечество будет мучительно умирать после грядущего апокалипсиса. И только тут он взглянул на собеседницу и… увидел ее глаза.

Та грусть, которую невозможно было не заметить, без всяких иных доказательств говорила о том, что, если исключить обилие технических и политических терминов, самое главное парфянка поняла.

- А я думала, что самое большое зло – это Рим, - тихо проговорила Реште.

- Спору нет, римская цивилизация была очень жестокой, - согласился Степан. – У нас даже любой атеист с раннего детства уже в курсе самого показательного примера - как распяли Христа.

- Кого? – не поняла Реште.

- Ах да, я же забыл, что ты жила раньше этого! Или живешь, я уж не знаю, в каком времени о тебе говорить. Но вот только в твою эпоху никаких человеколюбов вообще не наблюдалось, и я рискну предположить, что все остальные были не лучше римлян. И твое парфянское царство, за которое ты бьешься насмерть – всего лишь обычная восточная деспотия.

- Пусть так, но я не хочу, чтобы римляне пришли к нам со своими невольничьими рынками, казнями на кресте, гладиаторскими боями и растерзанием зверями в цирке! – запальчиво воскликнула Реште. – Все это так же гнусно, как те человеческие жертвоприношения, которые карфагеняне совершали своему Молоху!

- Ты хочешь сказать, что у вас нет рабов? – насмешливо спросил Степан.

- Есть, - нехотя призналась парфянка. – Но их не так много, и с ними не обращаются так жестоко, как в Риме. Они никогда не ходят в кандалах, могут носить оружие, служить в войске или обучаться ремеслам.

- А как у вас казнят? – поинтересовался житель двадцатого века.

- Забросают стрелами или дротиками, либо разобьют голову железной палицей. Но если вина велика, то сдерут кожу.

- Всего-то? Надо же, какие великие гуманисты собрались в Парфянском царстве, - иронически хмыкнул Степан. – Впрочем, мне кажется, что ты уже приходишь к тому же выводу, что в ваше время все социумы невероятно схожи друг с другом?

Но у его собеседницы оказался наготове еще один аргумент. Она вспомнила, какой хохот вызывали в Парфии рассказы о том, как Сулла в молодости не давал проходу актерам, а во время Югуртинской войны на каждом привале вступал в связь со своими воинами. Но в Риме этому не смеялись и после захватом Суллой власти удостаивали его всех возможных почестей.

- Мы дети Огня, а они дети порока, - упрямо сказала Реште. – Римляне такие же великие мужеложцы, как и подвластные им греки. Скоро там не будут нужны женщины, потому что римские мужчины сами начнут рожать.

Степан улыбнулся:

- Что-то мне подсказывает, что такое имело место везде, просто не везде было принято афишировать. Независимо от страны, баловалась знать, а уж точно не крестьяне и другой простой народ, которому надо было выживать и не давать семьям умереть с голоду, а значит, было не до того, чтобы предаваться греческим забавам.

Реште дернулась. Упоминание о крестьянах затронуло болезненную для нее тему. Парфянская земля не отличалась плодородием, урожаи были скудными, поэтому крестьяне с трудом сводили концы с концами, часто живя впроголодь. Это нисколько не мешало царским сборщикам податей регулярно объезжать все села с отрядами воинов. В неурожайный год, что бывало нередко, цари и не собирались уменьшать размер податей, что для крестьян часто означало голодную смерть. Хотя назвать парфянских царей бедными было бы сложно. Они держали под своим контролем Великий Шелковый путь, что давало огромный приток средств в их казну.

Тот год, когда погиб Амбеаршан, оказался одним из самых неурожайных. Умирали целые семьи. И тогда Реште, пересилив себя, пришла к Тару, старшему сыну полководца, который стал главным наследником, приняв под свою руку крепость и основную часть богатств. Нелегко было девушке решиться на этот визит. Старшие братья всегда относились к ней с пренебрежением, считая всего лишь дочерью купленной рабыни.

Реште попросила брата помочь голодающим крестьянам округи – ведь у него в крепости в закромах продовольствия было полно.

Тар засмеялся сестре в лицо, кликнул слуг и велел им проводить ее до выхода и больше никогда в крепость не пускать. Реште тогда пообещала себе это запомнить. А отношение ее к власти царя Харрута было враждебным, но тех пор, пока не минует опасность римского вторжения, она решила держать это при себе.

Степан прервал ее размышления:

- Реште, а что означает твое имя? Вроде, в Иране даже город есть почти с таким названием.

- Оно означает – «живая река», - ответила парфянка. – Может, это потому, что мою мать, которую я никогда не видела, привезли с берегов далекой северной реки.

Она поведала Степану о путешествии тирских купцов.

- Вот это да! – удивился ассистент режиссера. – Судя по описанию маршрута, они через Северное и Балтийское моря и Финский залив зашли в Неву, проплыли через всю территорию нынешнего Питера, то есть – здесь, а потом проплыли через Ладожское озеро и вошли в Волхов. А холм с поселением твоей матери – не иначе, как место, где через многие века возник Новгород. Получается, что ты не такая уж чистая персиянка, а в некоторой степени даже… Впрочем, не буду ничего предполагать, потому что неизвестно, какие там дальше случались переселения народов и были ли эти йонты прямыми предками восточных славян, то есть нас, русских.

Внезапно Реште почувствовала, что голова у нее закружилась, в глазах потемнело, а окружающая ее картина сильно изменилась. Все то, что она видела перед собой, как-то подернулось туманом, помутнело, расползлось по сторонам, образовав по центру прореху, через которую явственно проявилась серая стена проклятого Лабиринта.

Но это длилось всего одно мгновение. Прореха затянулась, а окружающий мир вновь обрел ясность и четкость.

- Степан, - тихо сказала Реште. – Я скоро проснусь и вновь окажусь т а м. Благодарю тебя, что ты помог мне советом. Быть может, я и выберусь оттуда.

- Ты обязательно выберешься, - заверил ее Степан. – Знаешь, Реште, а ты ведь в чем-то счастливее нас. Ты живешь одним днем и даже часом, не зная, что будет вот-вот, останешься ли ты в живых сегодня или завтра, через неделю, месяц, год, а может – вообще до старости. И эта неопределенность для тебя как бесконечность. А у нас иначе. Мы, несколько человек, знающих будущий исход «Тебризского кризиса», понимаем, что приговорены к смерти, а сейчас пользуемся лишь отсрочкой, а дата исполнения приговора известна, и расстояние до нее с каждым днем сокращается.

- Ты говоришь про ту приближающуюся страшную войну, которую начнут люди с головой гепарда, готовые убить весь человеческий род?

- Почему с головой гепарда? – удивился Степан.

- Я так почему-то вдруг подумала, - смутилась парфянка.

- Ну и воображение у тебя! Да, я про эту войну. Сейчас большинство людей ничего и предположить не могут. Но это все обретет определенность, как только все узнают о новом раскладе. Как только американские авиационные и ракетные базы будут в Тебризе и Мешхеде.

- Их там не будет, - твердо сказала Реште.

- Не будет? Почему?

- Потому что я этого не допущу.

- Ты?! – с удивлением воскликнул Степан. – Каким это образом? Как ты, живя двадцать веков назад, можешь повлиять на то, что будет происходить сегодня и завтра?

- Я убью царя Харрута и прерву правление его династии. Дозволить людям, приплывшим из-за дальних морей, разбить свой лагерь на земле Парфии и привезти огнедышащие летающие повозки и катапульты будет некому.

Степан горько рассмеялся:

- Реште, наивная ты девочка, неужели думаешь, что если ты две тысячи лет назад убьешь какого-то там царя, то этим изменишь весь ход истории? За двадцать столетий в Парфии-Персии-Иране этих династий еще больше полутора десятков сменится! Будут еще какие-то Сасаниды, какие-то Канджары. Да и какая разница, кто будет сегодня шахом, Пехлеви или кто-то другой, если внешним курсом страны полностью рулит Америка.

- Степан, - проговорила Реште. – Я понимаю, что ты сейчас надо мной смеешься, и это верно, потому что ты жрец и ученый муж, превзошедший своими познаниями даже моего наставника Калишатху, хоть ты и молод годами, а я всего лишь девушка из парфянской провинции, хоть и принадлежу к славному роду. Но есть и то, что неизвестно даже тебе, овладевшему многими тайнами мироздания. Я вспомнила: о той последней для всех войне, про которую ты говорил, есть в пророчестве последнего атланта.

- Я знаю о нем, мне рассказали.

- Но там есть и другое, о чем тебе не рассказали. Я появилась на свет как раз в ночь на Праздник винограда на двести одиннадцатый год Змеи. Старик-атлант не успел закончить то, что говорил, потому что умер. И может получиться так…

Реште не докончила, потому что вдруг издала какой-то тихий горестный стон.

- Что с тобой? – спросил ассистент режиссера.

- Я вот-вот проснусь, - упавшим голосом сказала парфянка.

Мир вокруг нее вновь начал постепенно мутнеть. Еще немного – и отвратительные стены Лабиринта проглянут вновь и сомкнутся вокруг нее уже окончательно.

- Степан! – крикнула Реште. – У тебя есть такое чудесное огниво, как у того ракшаса? Если есть, то зажги то, что сумеешь!

- Я вообще-то не курю, но спички с собой таскаю, зачем – сам не знаю. Попробую тебя порадовать напоследок.

Молодой человек извлек из кармана коробок и чиркнул спичкой. Одно лишь мгновение Реште заворожено смотрела на язычок пламени, а затем быстро произнесла нараспев несколько фраз на незнакомом Степану языке.

- Что это было? – с любопытством спросил он, задув огонь, как только пламя щипнуло его за пальцы.

- Страшные летающие повозки и катапульты, призванные сжечь весь мир, на парфянскую землю не придут, - была последняя фраза Реште уже по-русски. – И войны, которая убьет человеческий род, не случится. Я еще не знаю, как я это сделаю. Но только что я поклялась в этом перед огнем. А когда парфянская девушка из рода Файзака приносит Ахур-Маздогу клятву перед огнем, она сдержит каждое слово своего обещания, даже зная, что расплачиваться ей придется собственной жизнью.

Когда Настя, открыв глаза, оглянулась вокруг, ее изумлению не было предела.

Всего какой-то миг назад она находилась в школе, участвуя в подготовке торжественного собрания и собирая свой класс по всем этажам. А теперь…

Она сидела на скамейке в каком-то незнакомом дворе. Вокруг суетились и играли дети, на скамейках сидели старушки, какой-то паренек немилосердно терзал гитару, а молодые мамы с колясками тихонько беседовали о своем.

Рядом же с Настей сидел молодой человек и пристально смотрел на нее. Его лицо, носящее следы совсем свежих побоев, вдруг показалось ей знакомым.

- Ой, а я ведь вас помню! – воскликнула она. – Вы ведь в Театралке учились? В совхозе тогда Артем, штабист комсомольский, мне выговаривал и за плечи тряс, а вы его одернули. А что у вас с лицом? Вас хулиганы избили? Кстати, вы не видели, как я здесь оказалась?

- Настя, меня зовут Степан, - с улыбкой сказал сосед по скамейке. – Раз уж мы знакомы, может, на «ты» перейдем?

- С удовольствием, - сказала Настя. – Слушай, Степа, со мной что-то непонятное случилось. Я только что в школе была. По воздуху, что ли, сюда перенеслась? Может, ты что-то видел и что-то знаешь? А то прямо фантастика какая-то.

- Я все видел и все знаю, - загадочно произнес Степан.

- Ну и? – голос девушки срывался от волнения.

Степан внимательно наблюдал за ней. На первый взгляд она была та же самая, но если приглядеться… Мимика, интонации, взгляд – все разительно отличалось от того, что было еще несколько минут назад.

- Настя, ты знаешь, что такое сомнабулизм?

- Конечно, знаю. Человек ночью ходит, даже совершает какие-то поступки, а утром не помнит, что с ним было. Лунатик, короче. Хочешь сказать, что так со мной было? Ты меня так не пугай!

- Придется тебя огорчить: именно это с тобой и было, - ответил молодой человек, решивший не упоминать о «гостье из прошлого». – Настя, сейчас я тебе все расскажу. Но перед этим у меня к тебе вопрос. С тобой в последнее время ничего странного не случалось? Не приходилось принимать какие-нибудь таблетки снотворные, психотропные?

- Нет, я вообще лекарства не употребляю, рано мне еще, - проговорила Настя. – Разве что, сыворотка эта…

- Сыворотка? Давай-ка с этого момента – подробно.

- Неделю назад я по объявлению пришла в больницу недалеко от Сосновки. Объявление было в газете, что нужны добровольцы для испытания новой сыворотки против гриппа. Я позвонила. Сказали, что выдают справку, по которой на работе или учебе обязаны предоставить два выходных в любые дни. Я обрадовалась. Хоть две субботы получу, потому что учеба по субботам – это для школьников и студентов просто издевательство, как и для учителей и вузовских преподов, я это всегда говорила и буду говорить. Словом, приехала я в больницу. Там эти, из «Института вакцин и сывороток» часть этажа занимали. Такие вежливые все, предупредительные, я даже удивилась, а то в районной поликлинике врачи и медсестры нервные какие-то, а в регистратуре вообще рычат. Вкололи мне эту сыворотку. Я ничего и не почувствовала, ни тогда, ни потом. Затем меня обследовали, электроэнцефалограмму сделали, ну и все на этом закончилось.

- Фигня какая-то, - озадаченно пробурчал Степан. – Сыворотку от гриппа есть смысл испытывать только на тех, у кого грипп. И при чем тут электроэнцефалограмма?

- Откуда мне знать? Мне еще и талон на бесплатный обед в ресторане дали. Ресторан – на Невском, представляешь?! И кормили там вкусно-вкусно. Отбивная, картошка «фри». Я про такую картошку раньше даже не знала.

- Хорошо, Настя, - продолжил расспросы Степан. – А вот в школе перед тем, как ты здесь оказалась, что было? Что ты перед этим делала, с кем общалась?

Настя задумалась:

- Ну, я по этажам бегала, свой класс собирала в актовый зал, а тут маляр-штукатур подошел. В спецовке замызганной, а сам интеллигентный такой. Совсем как те врачи. Спросил, не могу ли я ему комнату показать на втором этаже, из которой недавно мебель вынесли ради ремонта. Ну, я его провела. А дальше – не помню. Дальше я уже тут оказалась, рядом с тобой.

- А кто-нибудь рядом был и видел, как ты с ним пошла?

- Нет, вроде… Разве что Верочка Мозина, подлиза, чуть раньше за мной увязалась, что-то ей от меня было надо. Но за нами она точно не пошла.

«Сыворотка, значит? И маляр-штукатур? Ну-ну, - подумал Степан. – Теперь, по крайней мере, все куда ясней. Никакой «гостьи из прошлого» не существует. А Настю просто задействовали подопытным кроликом для экспериментов на психике. А я, словно придурок какой-то, еще и повелся. «Ахур-Маздог»! Разведчица времен Ледникового периода, блин! Однако неплохо устроились эти экспериментаторы. За картошку «фри»… А то, что девчонка накуролесила невесть чего и ее теперь из института турнуть могут – это как?!

- Так ты мне будешь рассказывать, что со мной было? – с нетерпением спросила Настя.

- Подожди, еще вопрос. Ты когда-нибудь слышала такое имя – Реште?

- Нет, - сразу отреагировала студентка пединститута. – Это венгр какой-нибудь? У нас в вузе несколько венгров учится, но такого не помню.

- А имя Амбеаршан тебе ни о чем не говорит? – продолжал расспросы Степан.

- Говорит, - сказала Настя.

- И… что именно? – вскинулся собеседник.

- Вроде бы такие таблетки есть от кашля. Только я горячим молоком спасаюсь, с медом и маслом, либо с содой.

- Ну, хорошо, последний вопрос. Ты слышала когда-нибудь о царе Харруте?

- Какой еще Харрут? У Пушкина царя по-другому звали. Мимо острова Буяна, во дворец царя Салтана… Степа, не тяни резину, рассказывай, я уже на нервах вся.

Степан вздохнул. Дальше оттягивать момент объяснений было уже невозможно.

Но правду он ей выдаст избирательно. О том, что произошло в школе – сказать придется, все равно узнает. О том, как она под влиянием непонятного воздействия на психику считала себя жительницей позапрошлого тысячелетия – ни слова! Иначе она сойдет с ума уже необратимо.

И он начал рассказывать, с тоской осознавая, что своим повествованием неизбежно вызовет у девушки состояние шока.

Резко вскочив на ноги, Реште быстро оглянулась по сторонам.

Глаза привыкли к темноте не сразу. Но вскоре очертания стен Лабиринта даже во мраке обрели какие-то контуры. Поскольку ей все же удавалось их как-то различить, какой-то свет, хоть небольшой, откуда-то поступал. Поэтому парфянка решила на первое время попробовать сэкономить остатки горячей смолы на факеле и двигаться вслепую и наощупь.

Это ей удалось. Помня инструкцию Степана, Реште на каждой развилке без колебаний поворачивала направо. При этом двигалась она предельно осторожно, не торопясь, готовая в любой момент развернуться и бежать обратно в случае появления на ее пути эузухия. Но он навстречу так и не попался.

И вдруг…

Повернув в очередной раз направо, парфянка мгновенно отметила, что открывшийся перед ней ход выглядит значительно светлее, чем все те, которые она прошла. Здесь не нужен был даже факел.

Надежда придала ей сил. Реште почти побежала вперед. Еще поворот, снова направо, и тут…

Лавина дневного света прямо хлынула ей навстречу. Парфянка разглядела впереди неровный проем, через который этот свет проникал.

Это был выход.

Сердце Реште просто затопила волна безумного ликования. Она подбежала к выходу, но сразу выскакивать не стала, памятуя о возможной засаде легионеров. Парфянка осторожно выглянула.

Выход другой, не тот, через который она входила. Впереди была каменистая равнина, которая довольно легко просматривалась целиком. Присутствия людей не отмечалось. Выходить было можно, но с оглядкой, соблюдая предельную осторожность.

Но выходить она не спешила.

- А как же другие? – вслух подумала Реште. – Те, кто так же попадет в это зловещее место? Они ведь не встретят во сне мудреца и философа из далеких будущих столетий, который поделится с ними знаниями о том, как отсюда спастись. И наверняка погибнут от голода, жажды, холода, либо в пасти эузухия. Как же мне им помочь?

Осмотревшись вокруг, парфянка нашла на полу кусочек угля, схватила его и в несколько строк написала на латыни предупреждение о смертельно опасном бассейне, а затем о «правиле правой руки». После этого она тут же подумала, что спасение пришло ей во многом от Священной Надписи, которую она видела на входе в гробницу фараонов, когда оказалась во сне в Странном Мире далекого будущего. Пусть же эта надпись поможет и другим!

Зрительная память тут же сработала. Парфянка мгновенно вспомнила контуры незнакомых таинственных слов. Подбежав к противоположной стене, она углем написала:

ФИЗРУК ЖОПА

Потом, вспомнив, что ниже была еще одна надпись, сумела в памяти воспроизвести и ее и написала ниже менее крупными буквами:

ТА ЕЩЕ ЖОПА

В порыве благоговейного восторга Реште, как и в первый раз, вновь встала перед Священной Надписью на колени и несколько раз коснулась лбом пола. И лишь после этого, отбросив кусочек угля в сторону, она подхватила свой короб и выскочила из Лабиринта.

От синего неба и яркого солнца у парфянки закружилась голова. Но это продлилось всего несколько мгновений, уступив место переполняющему ее душу счастью.

Она была свободна!

Глава 19. Питомник боевых собак

Египетская принцесса Клеопатра из царствующего дома Птолемеев, пребывающая ныне в Риме и пока отложившая свое возвращение в Египет, в этот день гостей не ждала.

Ее дом по своему внутреннему устройству очень сильно отличался от римских – все же она была гречанкой. Из двора, отделенного от улицы стеной и передней, можно было попасть в «простас» - помещение, где принцесса принимала визитеров. В простасе было множество статуй, над которыми возвышалась статуя Себека – зверобога с головой крокодила. Одну из стен почти полностью занимало огромное изображение поединка братьев-врагов Полиника и Этеокла под стенами Фив.

Из этого помещения один из ходов шел в «таламус» - спальню, где сейчас она и находилась, возлежа на огромном ложе. Недалеко от ложа стояло большое кресло вычурной формы, чуть далее – зеркало, возле которого располагался изящный столик, уставленный глиняными вазочками со множеством снадобий, которые составляли непременный атрибут жизни знатных женщин. Многие из них имели совершенно невероятный состав и доставлялись принцессе из самых отдаленных уголков мира. Полы спальни были устланы коврами, а по углам стояли светильники на бронзовых треножниках.

Размышления Клеопатры были прерваны рабыней, которая сообщила о том, что дозволения быть принятым принцессой просит римский воинский начальник, который назвался квестором Марком Антонием.

Клеопатре это имя ни о чем не говорило. Тем не менее, она находилась в хорошем расположении духа и решила незнакомца принять, уведомив о том служанку. Около получаса ушло у нее на одевание, укладку прически и прочие ухищрения для подчеркивания природной красоты с использованием, в том числе, тех самых снадобий из глиняных вазочек. Когда принцесса вышла наконец в приемную, взгляд стоящего там молодого римлянина сразу выдал восхищение и даже нахлынувшее вдруг вожделение.

Клеопатре это понравилось, как понравился и сам римский квестор Галлии: высокий, стройный, статный, широкоплечий, а алый воинский плащ прекрасно дополнял его образ. Решив испытать на воине действие своих чар, принцесса бросила на него призывный взгляд и с удовольствием отметила, что ноздри Антония затрепетали.

«Настоящий породистый жеребец, - с удовольствием подумала Клеопатра. – Такого вполне можно сделать своим любовником».

- Чем я обязана твоему визиту, доблестный квирит? – спросила она.

- Высокородная принцесса, меня привели к тебе заботы о защите Римской державы от внешних и внутренних угроз, - отвечал Антоний, не сводя с нее восхищенного взгляда.

- И кто же посмел угрожать великому Риму, да еще изнутри, и почему для разговора об этом ты пришел именно ко мне?

Антоний чуть замешкался и тут же продолжил:

- Несколько дней назад ты, принцесса, почтила своим посещением проконсула Красса, рассказав ему о заговорщице с прирученной змеей…

- Так ты пришел от Красса?! – гневно воскликнула Клеопатра. – Тогда можешь сразу возвращаться обратно! После того, как Красс, этот выскочка из захудалого плебейского рода, позволил себе пренебрежительно разговаривать со мной, будущей царицей Египта, он еще и смеет отправлять ко мне кого-то из своей челяди!

К такому взрыву Антоний был готов, и у него уже имелся ответ:

- Царица, я не служу Крассу и не оправдываю его непочтительного поведения. Я служу Цезарю, интересы которого эта история затрагивает тоже.

- Тогда это меняет дело, - смягчилась принцесса, довольная тем, что ее назвали царицей. – Цезарь в моих глазах не только великий военачальник, но и достойный уважения государственный муж.

- Я рад, царица, что мы с тобой придерживаемся одного мнения, что когда-то в Рим должна прийти настоящая и твердая власть, - подхватил Антоний. – Но совсем недавно Цезарю грозила смерть. Ведь именно эта парфянка, которую вот-вот должны схватить, подсылала к нему с отравленным кинжалом того самого галла, которого ты видела на арене цирка.

- Мерзавка! Я с большой радостью буду присутствовать на ее казни, - заявила Клеопатра. – Надеюсь, высокий римский сенат не станет с этим тянуть?

- В том-то и дело, прекрасная царица, что, возможно, у нее есть сообщники в римских верхах и, может быть, даже в самом сенате. Для того-то я и пришел к тебе, чтобы узнать с кем эта шпионка была вместе или имела разговор, когда ты наблюдала за ней во время игр.

Принцессе не пришлось долго напрягать память.

- Ее привел и усадил на место сенатор Луций Анний, сторонник Катона. После этого я видела, как она написала какое-то письмо и отдала его рабу. Тот унес его и вручил…

Тут Клеопатра замешкалась.

- Кому?! – воскликнул Антоний, не в силах скрыть нетерпение

- Увы, я не могу уже точно вспомнить. Кому-то из двоих: то ли Гаю Кассию, то ли месопотамскому принцу Абгару.

- А ведь оба они будут участвовать в походе Красса против Парфянского царства, - задумчиво сказал Антоний. – Значит, кто-то один из них – изменник. Что ж, надеюсь, пытка заставит лазутчицу назвать имя предателя, или же это придется под страхом позорной казни сделать Луцию Аннию, ее сообщнику. Я уже вижу заговор, цель которого - погубить Красса и его войско, а затем вернуть в Рим времена всевластия сената, как это было до Суллы, а потом и после него. Скажи, высокородная царица, а что было дальше?

Клеопатра вздохнула:

- После игр я отправилась вслед за ней вместе с моими слугами, чтобы предать заговорщицу в руки эдилов. Но когда я догнала ее и заговорила с ней, она сумела как-то меня оглушить, а мои слуги этого не видели. И эта женщина скрылась.

Теперь, когда цель Антония была, вроде бы, достигнута, ему оставалось только поблагодарить принцессу и покинуть ее дом. Но ни ему, ни Клеопатре не хотелось завершать на этом их встречу.

Пока Антоний лихорадочно перебирал в голове варианты повода, чтобы не уходить восвояси, принцесса уже этот повод нашла.

- Я верно слышала, достойный квирит, что в войне с парфянами Красс собирается применить какое-то новое оружие, ранее никем не использованное? - поинтересовалась она. – Я даже слышала больше – что речь идет о боевых собаках. Конечно, военные приготовления составляют тайну Рима, но могу и я, союзница Римского государства, оказать помощь в борьбе против общего врага, раз мои собаки своей яростью не уступают тем, которых Красс собрал в своем питомнике?

Это было действительно так. Собак у принцессы хватало, а нескольких она держала даже здесь, в своем доме в Риме. С их свирепостью было связано одно из ее недавних воспоминаний.

Несмотря на то, что Клеопатра была еще совсем юной, ее опыт отношений с мужчинами не уступал таковому у тридцатилетних римских матрон и даже гетер. Недавно принцесса приглядела на невольничьем рынке молодого красивого раба. Он был куплен и оказался хорошим любовником, но неизбежно наступил момент, когда он своей госпоже надоел, и пришло время от него избавиться. Проще всего было его продать, но Клеопатра опасалась, что раб будет болтлив и слухи о ее похождениях будут гулять по Риму. Тогда она придумала способ придать их последней близости особую остроту.

Когда в очередной раз молодой любовник переступил порог спальни принцессы, она, обнаженная, поднялась с ложа, привычно раскрывая ему объятия. Но как только любовник устремился к ней, по пути срывая с себя одежду, Клеопатра вдруг крикнула стражу. Ворвавшиеся египтяне схватили ничего не понимающего раба и поволокли его к яме возле дома, где держали двух свирепых псов, которых до этого несколько дней специально не кормили. Раба швырнули в яму, а принцесса жадно наблюдала, как собаки рвали его на части.

Антоний тоже успел кое о чем подумать. О сенаторе Аннии он Крассу, конечно, сообщит. Сенатская партия – их общий враг. А вот насчет того, что один из двоих – Кассий или Абгар – является предателем, он пока скажет только Цезарю. Пусть Гай Юлий сам решит, как ему распорядиться этими сведениями. Антоний не знал, заинтересован ли Цезарь в успехе похода Красса. Сегодня Цезарь и Красс союзники против сената, а что будет завтра?

- Царица, Рим будет всегда благодарен тебе за готовность оказать помощь, - сказал он вслух. – Но ты не успеешь привезти своих собак из Египта. Красс отправляется в поход через несколько дней. Но я готов показать тебе наше новое живое оружие – если, конечно, оно не вызовет у тебя испуга.

- Я хочу увидеть питомник, - произнесла принцесса. – Ты можешь меня туда провести?

Все главное между ними было сказано. И Антоний, и Клеопатра высказали пожелание провести дальнейший день вместе, а значит, этот день неизбежно закончится в ее спальне, к чему они оба и стремились.

Созданный Крассом питомник боевых собак располагался на довольно приличном расстоянии от Квиринала, где находился дом принцессы. Чтобы до него добраться, следовало миновать Эсквилин, где проживала небогатая часть всаднического сословия, затем обогнуть сады Виминала и выйти на пустошь, где и был построен питомник, обнесенный высокой каменной стеной.

Принцесса дала распоряжение слугам готовить для нее лектику, а Антоний, вскочив на коня, поскакал в сторону Виминала, чтобы встретить ее у входа в питомник. По пути он остановился возле казармы личной гвардии Красса, где находился сейчас Ларус, спешился и пошел искать центуриона.

Ларус вышел ему навстречу. Антоний быстро сообщил ему главное: укрывателем и сообщником парфянской лазутчицы был сенатор Луций Анний. С этим сообщением центурион поспешил к Крассу, а Антоний снова сел на коня и помчался в сторону питомника.

Через некоторое время туда прибыла и принцесса. Легионеры, охранявшие ворота, отсалютовали Антонию и пропустили их внутрь, хотя появление Клеопатры их немало удивило.

Когда квестор Цезаря и будущая царица Египта оказались внутри огромного двора, где во много рядов стояли клетки с беснующимися псами, принцесса в первый момент едва не лишилась чувств. Во-первых, от омерзительного запаха множества животных и их испражнений. Во-вторых, злобный лай, исторгаемый из собачьих глоток, просто разрывал уши.

- Царица, может быть, нам лучше уйти? – заботливо осведомился Антоний, придержав Клеопатру, что позволило ей удержаться на ногах.

- Нет, - сказала принцесса, собравшись с силами. – Я хочу их увидеть.

Квестор Цезаря вздохнул и, аккуратно придерживая девушку за локоть, повел ее вдоль одного из рядов клеток.

То, что увидела принцесса, раньше не могло ей присниться в самом неприятном сне. В клетках находились настоящие чудовища. Когда Антоний и Клеопатра проходили мимо, эти твари, захлебываясь злобным лаем, бросались на прутья решетки в сторону гостей питомника, словно надеясь прошибить эти прутья своим весом и все-таки добраться клыками до горла проходящих мимо людей. Особо выделялись своими размерами критские и молосские породы. Похоже, Красс свозил сюда самых свирепых собак со всех концов завоеванных Римом земель. Естественно, останавливаться возле какой-то из клеток соратник Цезаря и принцесса не собирались. Вдруг случится так, что какая-нибудь решетка окажется не очень прочной и вылетит под ударом тела обезумевшей от ярости собаки.

Впрочем, для полноты впечатления хватило и одного ряда клеток. После этого Антоний мягко, но решительно, повлек Клеопатру в сторону выхода.

Когда они уже оказались за воротами питомника, Клеопатра с наслаждением вдохнула свежего воздуха, показавшегося ей необыкновенно сладким после отвратительного смрада по ту сторону стены.

- Скажи, квестор Антоний, а вы уже испробовали их в деле? – спросила будущая царица Египта.

- Я знаю, что их испытывали, хотя сам при этом не присутствовал, находясь в это время в Галлии. Смотреть пришел Красс. Два десятка собак атаковали табун лошадей. Четыре собаки тогда были потеряны: кони их затоптали. Но остальные заставили табун разбежаться и растерзали восьмерых коней.

- Но как Рим сумеет использовать собак против парфянской конницы, если их не больше трех сотен, а парфян тысячи, и все они закованы в броню, как и кони их катафрактов?

Антоний улыбнулся:

- Красс предусмотрел все. Кони, даже если их много, всегда убегают от волков и других хищников. Атакующие собаки для них не лучше волков, поэтому страх перед хищниками станет для лошадей сильнее воли всадников. Они начнут разбегаться, и боевое построение парфян будет разрушено, а оно – главное в битве. Римляне победили Персея потому, что легионы Эмилия Павла разорвали строй македонской фаланги. Броня коней не очень им поможет. Ноги и подбрюшья все равно не будут защищены от собачьих клыков. В броню парфяне одевают только коней катафрактов, но не легковооруженных лучников, у последних они перед собаками беззащитны. К тому же, на собак наденут стальные шлемы и ошейники с прикрепленными острыми лезвиями, которые добавят парфянским лошадям увечий. А всадник, сброшенный конем, будет разорван собаками или добит легионерами.

Клеопатра задумалась:

- Но ведь парфяне осыплют собак стрелами и будут разить их мечами.

Этот вопрос не стал для Антония неожиданным.

- Парфяне в большинстве своем зороастрийцы, как и их предки персы. Их вера не позволяет им ударить или убить собаку. Конечно, в бою им все равно придется это делать, но замешательство в первые мгновения все равно будет. А отвлекшимся на нового врага всадникам будет труднее противостоять нашим легионам.

- Римляне – великие стратеги, - восхитилась принцесса. – Теперь я вижу, что Рим способен привести к покорности все народы мира, и отдаю должное полководческим достоинствам Красса, хоть он и невежа. А ты, Антоний, в будущем сумеешь превзойти и его, и Помпея, и даже Цезаря.

- Царица Египта, ты так прекрасна, - начал Антоний и запнулся.

- Смелее, квестор! Ты ведь хочешь признаться мне в любви? – подбодрила его Клеопатра.

- Да! Хочу!

- И если я соглашусь разделять с тобой ложе, ты будешь способен выполнять все, что я потребую от тебя как от военачальника и политика?

- Я готов, если это не станет помехой моему служению Риму.

- Тогда ответь мне на вопрос, - лукаво улыбнулась Клеопатра. – Предположи, что речь пошла о союзнике. Например, армянском царе Артавазде. Ты его знаешь?

- Я о нем слышал и знаю, что он объединится с Крассом в войне с Парфией.

- Так вот: представь, что парфяне побеждены и этот союзник стал больше не нужен. Если я попрошу тебя вызвать его на переговоры, схватить, заковать в цепи и подарить мне, чтобы я могла бросить его в темницу, ты это сделаешь?

- Зачем?! – с удивлением вскрикнул Антоний. – Он сделал тебе что-то плохое? Он твой враг?

- Нет, наши с ним пути никогда не пересекались.

- Тогда я не понимаю…

- Доблестный Антоний, - с улыбкой сказала Клеопатра. – Для того, чтобы меня понять, нужно меня знать. Я не смотрю на этот мир взглядом пасущейся ленивой овцы. Я пытаюсь вникнуть в природу вещей и явлений, изучить их изнутри, чтобы постигнуть то, что на первый взгляд может казаться неведомым. И самое занимательное из явлений – не глубинная суть предметов и не соотношение природных стихий, а душа человека со всеми ее загадками.

- Царица, я наслышан о том, что твой ум и знания не уступают твоей красоте, - ответил Антоний. – Но при чем здесь армянский царь Артавазд?

- Я хочу изучить, что будет испытывать человек, который только что пользовался всеми благами, которые дает царская власть и величие, и вдруг за одно мгновение оказался лишен всего, включая свободу, и превратился в вечного узника темницы.

- Да что ты хочешь увидеть? – с недоумением спросил римлянин. – Он просто за несколько недель, а то и дней, зачахнет и умрет.

- Этого я ему не позволю. Время от времени я буду ненадолго извлекать его из темницы, но перед тем, как ввергнуть обратно, окружать почестями, вести с ним философские беседы и иногда использовать как любовника.

- Что?! – крикнул Антоний и побагровел от гнева.

Клеопатра рассмеялась:

- Вот видишь, квестор, мы с тобой даже не стали любовниками, а ты уже считаешь себя вправе распоряжаться моей свободой. В этом вы, римляне, ничем не отличаетесь от варваров, потому что смотрите на женщину как на свою собственность. Но принцесса и будущая царица тем и отличается от обычной любовницы, жены или гетеры, что выбирает она, а не ее, и тебе придется к этому привыкнуть, если ты хочешь иметь доступ к моему телу в то время, когда я буду готова счесть это нужным.

- Допустим, прекрасная дочь Египта, я приму то, что ты намерена допускать на свое ложе и других мужчин, - наконец отошел от шока Антоний. – Но я все равно не способен понять те странные дела, которые ты намерена совершать или уже совершаешь в отношении иных людей. Из твоих слов я увидел, что тобой движет любопытство. Но насколько далеко оно может зайти?

- В том и дело, благородный квирит, что в вашем Риме преуспели в искусстве причинять врагам телесные мучения, не задумываясь о том, что они все равно краткосрочны перед потоком времени, потому что рано или поздно венчаются смертью. А вот мучения, причиняемые душе, можно продлить вечно. И я хочу время от времени наблюдать и искать подтверждение моей догадке, как перед аквариумом его владелец смотрит на рыб, для которых он создал особый замкнутый мир.

Сложно описать чувства, которые в этот момент обуревали Антония – столь они были противоречивы. С одной стороны, изощренные склонности ее незаурядной натуры вызывали некоторый ужас. Но одновременно как-то странно притягивали. И над двумя этими разнонаправленными восприятиями парило бешеное вожделение. И речь не только о ее теле, при этом и душа принцессы выглядела какой-то манящей черной бездной, в которую римлянину хотелось нырнуть с головой.

Квестор Цезаря вдруг вспомнил, что у египетских фараонов и царей потомки считались законнорожденными и имели право на трон, только если происходили от браков братьев и сестер. Существовало ли это правило и в нынешние времена? Тогда Клеопатра вполне могла оказаться плодом множества кровосмешений в разных поколениях, и это легко объясняло бы необычные свойства ее личности. Антоний этого не знал, но спросить принцессу, жив ли еще давний обычай, так и не решился.

-Царица, я восхищен тобой и готов принять тебя такой, какая ты есть, - хрипло сказал он, сгорая от умопомрачительного желания немедленно слиться с ее телом.

Клеопатра же поняла, что одержала победу. Теперь свое торжество ей оставалось только закрепить.

- Тогда, доблестный римлянин, если ты никуда не спешишь, я готова вновь принять тебя в моем доме, - подвела она итог и с удовольствием заметила, как начал расплываться взгляд Антония в сладостном предвкушении того, что должно было произойти дальше.

Когда Антоний покинул дом, Клеопатра встала с ложа и, немного пошатываясь, подошла к столику, на котором лежала небольшая шкатулка.

Только что она испытала невероятные ощущения, которые давала близость с крупным, могучим и властным мужчиной. Казалось бы, можно закрыть глаза и накануне приближающегося сна предаться воспоминаниям о недавних мгновениях в объятиях Антония.

Но принцесса все же чувствовала, что ей чего-то не хватает. Более того, она даже знала – чего.

Положив шкатулку возле ложа, она кликнула слуг и велела привести к ней молодого красивого раба, которого она недавно купила на невольничьем рынке. Трое крепких слуг быстро убежали и вскоре привели этого раба. По знаку Клеопатры с него сорвали всю одежду, а руки и ноги крепко скрутили веревками. После чего юношу довольно грубо швырнули на ложе принцессы.

Слуги удалились. Клеопатра с любопытством разглядывала обнаженное тело невольника. Сложен он был прекрасно, хотя иначе, чем Антоний. Если квестор Цезаря был подобен Геркулесу, то этот скорее походил на Феба-Аполлона. Потом принцесса без спешки скинула с себя одеяние, скользнула на ложе и прижалась всем телом к связанному юноше, с удовольствием ощутив его возбуждение от ее объятий.

Но произошло совсем не то, чего он ожидал.

Рука принцессы нащупала нож, который она до этого вынула из шкатулки, и совершила молниеносное движение, умело надрезав рабу жилу на шее. Тут же брызнул фонтанчик крови. Юноша несколько раз дернулся, а потом затих. Он был мертв.

Клеопатра жадно приникла ртом к надрезу, с наслаждением втягивая в себя свежую кровь. Насытившись, она оторвалась, встала с залитого кровью ложа, подошла к зеркалу и стала стирать чужую кровь с лица влажным, пропитанным благовониями полотенцем.

Потом она вновь кликнула слуг, велела им унести труп, сменить белье на ложе и стереть с пола все, что на него натекло.

Глава 20. Ужас в дневном городе

­К удивлению Степана, Настя довольно стойко выдержала удар, которым стал для нее его рассказ об ее действиях в сомнабулическом состоянии. Во всяком случае, в обморок она не падала и не кричала: «Какой кошмар!». Когда же он закончил, она только вздохнула и с горечью сказала:

- Теперь меня, конечно, из института отчислят. Знаешь, Степа, как это обидно? Так вот взять и проучиться почти пять лет, прекрасно себя зарекомендовать, вложить в учебу время и силы, а тут вдруг – такой пассаж. Родителей тоже жалко. Я ведь тогда этой историей с Геной им столько здоровья подпортила. Я тебе потом про свой неудачный семейный эксперимент еще расскажу. Несколько лет они от этого отходили, а у меня уже новый сюрприз. Из вуза вылетела, при этом оказалась не только сомнабулисткой, но еще и эпилептичкой.

Степан мысленно похвалил себя за абсолютно правильное решение не рассказывать Насте про «гостью из прошлого». Не хватало ей еще и такого довеска к возу вареной брюквы.

Вслух же он сказал:

- Настя, что ты думаешь: в какой последовательности сейчас начнут развиваться события?

- Очень просто. Директор школы сообщит в наш деканат о моем поведении во время торжественного собрания. Для вида декан попросит написать объяснительную. А что мне там писать? При любом тексте результат будет один.

«Действительно, это так, - подумал Степан. – Вариантов-то всего два. Если причиной Настиной выходки объявляется болезненное состояние, то отчислят по профнепригодности. Ведь она же будущий педагог. Для приличия сначала отправят на медицинскую комиссию, но тут любое заключение – шах и мат в одном лице. Если ее признают здоровой, то речь тогда заходит о хулиганском поступке, да еще с политическим подтекстом, ведь повестка собрания – шестидесятый юбилей революции. Ей еще повезло, что в нынешнее время живем, когда просто из института турнут, а в тридцатые она бы так легко не отделалась».

- Степа, а что мы все только обо мне, - вдруг спохватилась Настя. – Ты же мне так и не ответил, что у тебя с лицом. Да и одежда в таком состоянии, что в театр бы точно не пустили. Что произошло?

- Когда я тебя из школы после всего этого провожал, мы с тобой по безлюдной улочке шли, так по пути уголовники квартиру ограбили и все из нее выносили, - начал рассказывать Степан. – Я с первого взгляда понял, что происходит. А они поняли, что я понял. Напали на нас. К счастью, ты не пострадала, ну а мне перепало слегка. Но очень вовремя милиция появилась и их повязала. Подробности я тебе потом расскажу, потому что нас еще свидетелями вызовут, но сейчас не до этого. Надо думать, как твою проблему решать.

- Теперь ее уже никак не решить, - грустно усмехнулась Настя. – Разве что самой в деканат прийти и написать заявление об отчислении по состоянию здоровья, тогда хоть без позора обойдется. Ну и начать думать, что родителям сказать и куда работать пойти.

Степан чуть не поперхнулся от возмущения:

- И ты вот так просто сдаешься и руки опускаешь?! Нет уж, Настюша! Вылететь из института ты всегда успеешь, а сейчас надо попробовать все переиграть. Короче, так сделаем. Сейчас возьмешь медсправку, что заболела, чем-то обычным, вроде ОРЗ. Ее тебе напишут, есть у меня такие каналы. Ни в школе, ни в институте не появляешься, только позвонишь и предупредишь. Это даст выигрыш во времени. А я завтра разыщу того майора милиции, который арестовывал взломщиков.

- И чем он может помочь?

- Многим. Видно, что он человек неплохой. Попрошу его меня к следователю отправить, который будет дело вести. Типа, хочу свидетельские показания досрочно дать, вдруг скоро на год уеду. Следователь их запишет, а я скажу ему, что у тебя критическая ситуация в вузе. Что после нападения уголовников ты оказалась в состоянии нервного шока. И после этого – поняла, не д о, а п о с л е - мы с тобой пришли на торжественное собрание в школе, где ты и выдала нервный срыв. После следователя я иду в твой деканат и рассказываю про историю в школе – в н а ш е й версии последовательности событий. И если декан в чем-то сомневается – пусть делает запрос в милицию.

- Разве не выяснится потом, что ты эти события местами переставил? – с сомнением в голосе спросила Настя.

- А почему должно выясниться? В «нехорошем» сообщении из школы не будет ведь сообщаться точный час, когда было это собрание. А декану и в голову не придет, что надо это уточнить.

- Степа, но ведь это грубый обман.

- Настя! В твоей нынешней ситуации выкинь из головы это слово. Это борьба за выживание. Или ты хочешь за просто так вылететь из института?

- Не хочу.

- Значит, сделаем все так, как я сказал. Сейчас обменяемся телефонами, ты идешь домой, я тебе попозже позвоню и скажу, куда подъехать за медсправкой. Я же к следователю, а завтра к вашему декану. Мы договоримся, где встретимся у твоего института. Кстати, мне еще в травмпункт заскочить надо.

- В травмпункт? А что они тебе повредили? – забеспокоилась Настя.

- Два ребра сломали.

Девушка вскочила со скамейки:

- И ты молчал?! Так чего мы тут расселись?! Бери немедленно такси, а я тебя провожу! Сильно болит? Дышать не трудно? Может, «скорую» вызвать?

- Да успокойся ты, Настя, - засмеялся Степан. – Когда бы я ни пришел в «травму», ребра раньше не срастутся.

Во время их разговора Степан уже не раз пришел к выводу, что та Настя, которая сейчас сидела с ним рядом, и та, которая называла себя дочерью Амбеаршана, имеют общего между собой лишь одно – физическую оболочку. Еще голос. А вот все остальное…

Это были два совершенно разных человека. Разных во всем: во взгляде, в интонациях, в мимике, в жестах. Ну и, разумеется, в характере мышления. Степан, еще недавно решивший, что «гостьи из прошлого» не существует, а «нетипичное» поведение Насти утром было вызвано гипнотическим воздействием «экспериментаторов», начал менять свое мнение в обратную сторону.

- Настя, а ты фехтованием никогда не занималась? – как бы невзначай спросил он?

- Фехтованием? С чего ты вдруг решил? Какие-то странные у тебя иногда вопросы.

Освоить такой не самый простой вид спорта под гипнозом за полчаса-час просто невозможно. Так что же теперь думать?

Впрочем, сейчас это уже не так важно. Тем более, что ассистент режиссера сообразил вдруг одну простую вещь, которая почему-то не пришла ему в голову раньше.

Ведь именно вклад Насти в задержание банды оказался решающим! Взломщиков будут допрашивать, и их показания окажутся в деле, да еще и показания самого Степана. Получается, Насте медаль надо давать, хотя она сама об этом не знает.

«Блин вам горелый, а не отчисление! – сразу повеселел Степан. – Если только попытаются отчислить, я их в порошок сотру. Пойду к Фариду в газету, до горкома партии дойду, если понадобится, так и на «Ленфильме» сюжет сварганим. А еще…»

- Да чего ты вдруг засиял-то, как медный пятак? - прервала его размышления девушка. – Ты в травмпункт вообще собираешься? Хочешь ты, или нет, но я тебя туда провожу. Не хватало еще со сломанными ребрами тебя одного отпускать. А лучше бы вообще скорую вызвать.

- Настя, не нервничай, - попытался увещевать ее Степан. – Сейчас главное не травмпункт. Вообщем, понял я, как нам выиграть эту партию. Ты только сейчас делай все ровно-ровно так, как я запланировал, и никто тебя из института не выпрет. Кишка у них тонка.

На следующий день они встретились на Невском на мосту через Мойку.

Место было выбрано подальше от Педагогического института, чтобы Насте ненароком не встретиться с кем-то из сокурсников, а тем более – из преподавательского состава. Ведь она только что получила медсправку об освобождении от занятий по причине диагноза «ОРВИ».

Зайти вовнутрь решили тогда, когда начнется очередная «пара»: в это время вероятность встретить знакомые лица была минимальной. А пока Настя и Степан встали на набережной, любуясь свинцовой гладью реки. День был безветренный.

- Через месяц льдом покроется, - сказал Степан. – Настя, как тебе нравится Мойка?

- Я от нее улетаю просто. Сколько раз тут пешком проходила от начала до конца! Как-то нас и в Юсуповский дворец сводили, туда ведь просто так не попасть. Танцевальный зал и спальня – великолепно, но такое и в Эрмитаже есть. А вот гостиная из мореного дуба… Я такой больше нигде не видела. А вот кульминация всего – театр. Да-да, там еще и театр есть! А на набережной напротив хорошо стоять вечером.

- Закрыв глаза и представив, как во двор выбегает Распутин, а вслед за ним выскакивает с револьвером Ростропович, и ему в спину – бабах! – подхватил Степан.

- Вообще-то, Пуришкевич! – возмущенно сказала Настя.

- Вот видишь, тест на внимательность ты выдержала, - засмеялся ассистент режиссера. – Значит, все еще не так безнадежно.

- Это еще как сказать, - вздохнула девушка. – Вечером звонила мне Лиля, она тоже в этой школе на практике. Ей, оказывается, школьная уборщица рассказала, что видела, как перед собранием я ползала пьяная на четвереньках перед бытовкой для персонала, а заодно исписала стену в коридоре матерными надписями. И еще несла такую околесицу, какую она даже от мужа-алкоголика в белой горячке никогда не слышала. Короче, мрак и жуть.

Потом она взглянула на часы и коротко сказала:

- Пора.

Молодая пара направилась к институту и почти крадущимся шагом прошла внутрь нужного здания. Когда Настя вывела Степана в коридор, где находился кабинет декана факультета, она резко остановилась.

- Я буду ждать тебя вон там, за углом, - шепотом сказала она.

Степан решительным шагом подошел к двери и постучал.

Ждать Насте пришлось полчаса.

Молодой человек вышел из кабинета декана довольно бодрым шагом. Когда девушка выскочила к нему навстречу, он лучезарно улыбнулся и сказал лишь:

- Вот и все, эпопея завершена.

- Как это было? – с нетерпением спросила студентка.

- Я представился и показал удостоверение «Ленфильма». Это сразу настроило его на нужный лад, есть все-таки скрытая магия в названиях некоторых профессий. Сразу предложил чай и кофе, потом поговорили немного. Моя версия была принята «на ура». Более того, ему из школы даже ничего не сообщали. Ты в деканате на хорошем счету, и это тоже сработало. А моя побитая рожа недвусмысленно говорила о том, что и я был участником инцидента, так это только придало мне убедительности. Естественно, тебе придется продолжить прохождение практики уже в другой школе. Вот, собственно, и все.

- Степа, я просто не знаю, как я смогу тебя отблагодарить, - с волнением произнесла Настя, радости которой не было предела.

- Сможешь очень просто. Покажи, где у вас тут столовая. Я проголодался, как моряк на необитаемом острове. Кстати, можешь больше не конспирироваться и от проходящих не прятаться.

- Пошли в столовую. Я сама проголодалась и с удовольствием составлю тебе компанию.

Они прошли несколько коридоров, потом по лестнице и вскоре оказались в столовой.

Но уже на входе энтузиазм Степана мгновенно иссяк:

- Судя по запаху, который чувствуется на пороге, здешние котлеты еще недавно мяукали или гавкали. Давай лучше в «Сайгоне» перекусим. Пройти пешком по Невскому – одно удовольствие.

«Сайгоном» в народе называли кафетерий ресторана «Москва», располагавшийся на углу Невского и Владимирского. Это место использовалось для неформальных собраний («тусовок») так называемого «андеграунда» - той части творческой интеллигенции (и тех, кто себя к ней причислял), которая считала, что современное искусство должно быть основано на критическом настрое к советской действительности, а еще выходить за пределы традиционных и стандартных представлений. Остальной народ, знавший про «Сайгон», не пытаясь запомнить и выговорить непростое слово «андеграунд», называл этих неформальных особей «эстетами», и этот термин прижился, несмотря на его вопиющую некорректность. «Эстеты» же между собой остальной народ тихонько называли «быдлом» и «потребителями ширпотреба». Под «ширпотребом» они разумели не только социалистический реализм, но и реализм любой. Альтернативой ему они считали «искусство для избранных», которое воспринимать способны только эти самые «избранные» (имея в виду себя). Это касалось всего: прозы, стихов, живописи, музыки. А кино – особенно.

Степан, закончивший театральный вуз и работающий в режиссуре, изначально имел все шансы стать эстетом и войти в круг избранных, но в силу воспитания и взглядов остался приверженцем реализма, за что среди завсегдатаев «Сайгона» прослыл «совком». Он не фанател от Феллини, Антониони, Тарковского и Сокурова, а еще совершил смертный грех: прочитав (в самиздате) набоковскую «Лолиту», не пришел в трепетный восторг, а назвал ее «поганенькой книжицей», после чего отношение к нему представителей андеграунда заметно охладело.

Все это он рассказывал Насте, пока они шли вдоль Казанского, Гостиного и Дворца пионеров. Еще немного – и они перейдут мост через Фонтанку.

Но тут…

Сначала исчезли звуки, словно чем-то заложило уши. Шум транспорта пропал, уступив место мертвенной тишине. А картина оживленной главной магистрали города вдруг подернулась дымкой, поплыла и ушла в пустоту, подобно сдернутой и отброшенной куда-то в сторону занавеске. Все, что только что окружало Степана и Настю, прекратило существовать. А вместо того, что было еще мгновение назад, теперь их окружало нечто совсем иное.

Этот мир был безлюдным и мертвым.

Редкие останки зданий еще можно было увидеть, но теперь это были лишь балочные перекрытия нескольких нижних этажей. Мост через Фонтанку теперь представлял собой бесформенную развалину, и попасть на другой берег можно было только вплавь.

Степан оглянулся вокруг. Со всех сторон – горы мусора, сквозь которые кое-где пробивались трава и кустарники, неизвестно каким образом здесь оказавшиеся. Где-то через километр-полтора виднелись еще останки стен зданий с грудами кирпича рядом. Вся поверхность земли была покрыта слоем серого пепла.

Иногда мертвая тишина прерывалась легким шелестом: это пробегали крысы. Да еще в небе покрикивали какие-то птицы, скорее всего – чайки, но увидеть их было невозможно: над головами нависала непроницаемая серая густая мгла.

Степан перехватил полный ужаса взгляд Насти, направленный куда-то вниз, и посмотрел в ту же сторону. Там среди груды битого закопченного стекла белел человеческий череп.

Очертания Невского проспекта можно было определить только по редким останкам зданий и столь же редким цепочкам перевернутых, обгоревших и чудовищно деформированных конструкций, которые когда-то были троллейбусами, автобусами и автомобилями.

- Степа, - шепотом сказала Настя. – Мы с тобой одновременно сошли с ума, да?

- Настя, сейчас это пройдет, - так же тихо отозвался Степан, памятуя о картине, увиденной в ночном лесу во время пешего похода.

И в подтверждение его словам все, что сейчас их окружало, начало расплываться, стремительно теряя контуры, а тишина сменилась шумом потока транспорта.

Мертвый мир исчез. Теперь они вновь стояли на тротуаре оживленного Невского проспекта, суетливо-деловитого и одновременно лениво-размеренного, проезжали автобусы, троллейбусы и легковушки, а на тротуаре застывшую пару огибали направляющиеся куда-то по своим делам люди. Все стало обычным и столь привычным, включая витрины магазинов, клодтовских коней и таких родных перил моста.

- Ты же все на свете знаешь, - обратилась Настя к Степану, постепенно придя в себя. – Ты ничего мне не хочешь сказать?

- Скажу, - спокойно ответил он. – Но только не здесь, а в кафе.

Пройдя по мосту, они пересекли набережную, улицу Рубинштейна, Владимирский проспект и зашли в «Сайгон».

Отстояв в извилистой, несмотря на дневное время, очереди, чтобы взять кофе и набрать полные тарелки пирожков, Настя и Степан каким-то чудом отхватили только что освободившийся столик.

Почти напротив них, сдвинув два столика вместе, расположилась колоритная компания поклонников сюрреализма, состоящая из четверых молодых мужчин и двух девушек. Трое мужчин выделялись своими живописными бородами. У одного она была стилизована под монашескую и эффектно дополнялась черным пальто-балахоном почти до пят, а обувь сильно смахивала на вериги. У другого хилая, но длинная бороденка, видимо, по замыслу должна была придавать ему сходство с испанским грандом времен Лопа де Веги, но все же больше напрашивалось сравнение с козликом. Третий бородоноситель словно вышел из пьес Островского, а его мощные усы, подобно зарослям, закрывали рот почти полностью, и доставать из них крошки поедаемой пищи, скорее всего, было проблемой. У четвертого бороды не было, зато волосы были осветлены перекисью, а в левом ухе присутствовала серьга.

Девушки были под стать. Одна была обута в кирзовые солдатские сапоги, а другая (в тяжелых ботинках) носила красные бесформенные шаровары в духе французского зуава столетней давности, заправленные в черные ветхие мужские носки с дырками.

Несмотря на только что пережитое перед мостом потрясение, Настя уже успела от него отойти и начала хихикать. Степан это пресек, строго посмотрев на нее.

- Степа, это панки? – шепотом спросила Настя. – Я как-то видела, как у Казанского собора сидел парень с кастрюлей на голове, а рядом другой держал на поводке крысу.

- Нет, ведь панки – малолетки, - так же шепотом ответил Степан. – А это уже взрослые мальчики и девочки.

- А куда такие компании потом идут?

- Ближе к ночи набиваются в чью-нибудь квартиру, там либо устраивают импровизированные концерты, слегка напрягая соседей, либо смотрят элитные фильмы, кинопроекторы имеются. При этом всю ночь пьют кофе адской концентрации в лошадиных дозах, хотя и с травкой часто нет проблем. Теоретически возможен и свальный грех, где пол не имеет значения. Ну и всегда пьют и матерятся.

- Эка невидаль! – сказала студентка физфака. – Гопники в подъездах тоже пьют и матерятся.

- Гопота не умеет делать это пикантно.

Вдруг Настя спохватилась и оторопело посмотрела на него.

- Господи, о чем мы говорим? Я ведь самого главного не сказала! Степа, спасибо тебе за то, что ты для меня сделал, и за то, что ты такой.

- Такой - это какой? – поинтересовался ассистент режиссера.

- Настоящий. Знаешь, как редко существуют в мире такие, как ты? Все те, кого я видела раньше – это либо мальчики-инфантилисты, которые из этого состояния вряд ли когда-нибудь выйдут, либо такие, как Гена. Нечестные. Я уже в мужчинах разувериться успела. А ведь, казалось, так мало от них надо! Я ведь от них не жду снятия луны с неба или восхождения на край действующего вулкана, чтобы туда пописать и этим его затушить. Всего-то нужно, чтобы когда тебя совсем паршиво обстоятельства придавили, хоть кто-то не отплевался бы от тебя формальным и фальшивым сочувствием, а хоть пальцем бы пошевельнул, чтобы немного помочь. Да хотя бы советом! Так не видела я таких. А тут – ты. Я ведь для тебя никто, второй раз в жизни видимся, а тебя моя беда зацепила. Мог ведь спокойно пойти дальше по своим делам, ведь что тебе до меня, а ты вмешался и всю ситуацию за момент разрулил.

- Настя, мне это очень приятно слышать, но, по-моему, ты меня переоцениваешь.

- Нет, Степа, я тебя оцениваю совершенно объективно.

Тем временем, за соседними столиками наметились подвижки. Один из бородачей достал несколько «беломорин», вытряхнул из них табак себе на ладонь и начал производить какие-то манипуляции, не совсем понятные на расстоянии.

- Значит, там, перед мостом, это мы с тобой не мираж видели, а картину возможного будущего? – спросила Настя. – Но странно, ведь сейчас только о «разрядке» и говорят.

- Важно не то, что говорят, а то, что делают. Ты слышала про строительство американских баз в Тебризе и Мешхеде?

- Слышала. Нам как-то говорили на политинформации. Ты хочешь сказать, что все это… очень серьезно?

- Серьезней некуда, - ответил Степан, решив ничего от нее не скрывать. - Ты про Злату слышала?

- Про кого?

Без особого энтузиазма ассистент режиссера поведал ей о пророчестве последнего атланта и предсказаниях Златы, которые всегда сбывались. Рассказывая, Степан злился на себя. Наверное, все же следовало от девушки это скрыть. То, что вчера он ей это один раз уже описывал, значения не имеет – ведь тогда Настя была «не настоящая». А сейчас получается, что только-только она отошла от пережитых потрясений, связанных с угрозой отчисления, а он вновь опускает ей настроение ниже плинтуса. Да и сравнивать тут невозможно: что такое какое-то отчисление из вуза по сравнению с мировой ядерной войной, которая не даст никому шансов выжить.

Но и оттягивать этот разговор до бесконечности было бы сложно теперь, когда они быстро превращались совсем не в чужих друг другу людей.

- Как это все тоскливо, - проговорила Настя, когда он закончил. – Вот так, значит: жили, жили, и тут – на тебе! И что, никто не пытается это остановить?

- У меня такое ощущение, что все пытаются это только ускорить, - с горечью заметил Степан. – Скажи, Настя, а ты способна была бы влюбиться, зная, что через какое-то время все равно случится э т о ? Или уже все, не до радостей жизни, а пора потихоньку готовиться к уходу… куда-то далеко-далеко?

- Знаешь, а мне не очень страшно, - медленно проговорила Настя. – Бессмертных людей все рано не бывает. Рано или поздно каждому придется уйти. Надо прожить то короткое время, которое нам осталось до этой войны, так, чтобы оно показалось нам бесконечно долгим. А это возможно тогда, когда знаешь, что кому-то на тебя совсем не наплевать. И тогда момент ухода станет не таким ужасом, как это представляется заранее.

- Настя, - вдруг повеселел Степан, - После таких слов нам с тобой осталось только слиться в долгом поцелуе.

- А я разве против?! Но не в «Сайгоне» же!

И подхватив Степана под руку, девушка повлекла его к выходу из кафетерия.

Глава 21. Республика под ударом

Это утро не предвещало для римских сенаторов ничего недоброго.

Собравшись на Форуме у входа в Курию Гостилия, где должно было пройти заседание сената, государственные мужи Рима негромко и неторопливо переговаривались. Все они были облачены в туники с широкой пурпурной каймой, служившей знаком принадлежности к высшему органу власти в Республике. Такие туники называли еще латиклавами.

Вскоре вышедший из входа в здание под портиком чиновник громогласно объявил, что высокие сенаторы приглашаются в зал заседаний, а стоящий рядом с ним человек с трубой торжественно затрубил.

В зале, который вскоре заполнили сенаторы, уже было зажжено несколько светильников. Когда все вошедшие, включая консулов и народных трибунов, расселись по своим местам, авгуры совершили торжественное богослужение, и заседание началось.

Ничего судьбоносного на этом заседании не ожидалось, все важные решения были уже приняты раньше. Красс уже раньше был утвержден проконсулом и наместником Сирии, которому предстояло возглавить поход против Парфянского царства. Это решение было поддержано почти единогласно. Сенатское большинство во главе с Катоном и Цицероном было заинтересовано в том, чтобы держать двух опасных участников триумвирата подальше от Рима: Цезаря – в Галлии, Красса – в Азии. А поскольку чего-либо, особо волнующего умы римских граждан, никто не предполагал, галерея над залой, предназначенная для желающих услышать сенаторов, была почти пуста.

Никто не мог предположить, что дальше произойдет немыслимое.

Сенаторы, приготовившиеся услышать речь Цицерона, где бы он непременно не обошел своими язвительными нападками триумвират и его сторонников, вместо этого вдруг услышали нечто другое.

То были крики у входа в Курию, затем пару раз даже прозвенели мечи.

Изумленные государственные мужи разом повернули головы в сторону выхода из зала. И каково же было их потрясение при виде вбежавших в зал вооруженных легионеров и вошедшего вслед за ними Красса!

Это была неслыханная дерзость. За всю историю существования Римской державы никто ни разу не осмелился ворваться в сенат во главе вооруженных людей. Такого не позволял себе даже Сулла.

На голову Красса обрушился многоголосый крик возмущения. Сенаторы, забыв о своей степенности, вскочили с мест и выкрикивали в его адрес проклятия, а некоторые даже стали подбираться к нему поближе, сжимая в руках неизвестно откуда взявшиеся кинжалы.

К слову, в последующей мировой истории такие случаи можно пересчитать по пальцам. Знаменитая «Прайдова чистка» английского парламента Кромвелем, 18-е брюмера Бонапарта, ну и легендарный матрос Железняк. Чаще всего происходило все же иначе. В часы противостояния 9-го термидора сподвижник Робеспьера Коффиналь так и не решился ворваться в Конвент со своим отрядом, хотя только это и могло принести победу. И такая нерешительность стоила Робеспьеру головы в самом прямом смысле слова.

И вот теперь Красс своей дерзкой выходкой ставил себя, по сути, вне закона.

Об этом громогласно объявил Катон, поддержанный большинством сенаторов.

- Не спешите, государственные мужи, меня обвинять! – громко обратился Красс к своим недругам. – Я никогда не решился бы нарушить ваше спокойствие, если бы не внезапно открывшийся заговор против Рима. Я еще не отбыл в Азию, поэтому не сложил с себя должность претора и имею право брать под стражу преступников. В этом зале сейчас находится изменник, укрывавший в своем доме парфянскую лазутчицу, замышлявшую недоброе против нашей державы.

- Кого ты имеешь в виду, Красс? – ядовито осведомился Катон. – Уж не себя ли?

Вместо ответа Красс вытянул руку в сторону одного из тех, кто только что нападал на него особенно яростно.

То был сенатор Луций Анний.

Остальные сенаторы начали понемногу замолкать и поворачивать к нему головы. А на самого Анния было жалко смотреть. Он побледнел, а с лица обильно струился пот.

Воспользовавшись общим замешательством, Красс подошел к Аннию вплотную и ударил его по лицу ладонью в железной перчатке. На мозаичный пол брызнула кровь, а сам сенатор не смог удержаться на ногах и начал оседать вниз, чудом удержавшись от падения.

От нового рева негодования у Красса заложило уши. Сенаторы бросились на него и наверняка бы растерзали, если бы не были оттеснены мгновенно окружившими проконсула легионерами его личной гвардии. Но кое-чего римские законодатели все же добились. Они сумели оттащить Луция Анния подальше от врагов и сгрудились вокруг него, всем своим видом показывая, что отдавать его не намерены.

Красс был в замешательстве. Если он сейчас отдаст приказ своим воинам пробить кольцо сенаторов, чтобы схватить Анния, это будет означать немедленную гражданскую войну. Но начинать ее сейчас, до своего похода в Парфию, он не был готов, да и не знал, поддержат ли его столь решительные действия Помпей и Цезарь.

Тогда он заявил следующее: сенат должен немедленно выдать Анния нескольким эдилам из числа сторонников триумвирата, которые пришли в Курию вместе с проконсулом и его воинами.

- Вражеская лазутчица только что схвачена в доме, где остановился парфянский посол Варсег, - обрушил он на головы противников свой главный аргумент. – При ней было письмо, которое она хотела передать для парфянского военачальника Сурены Михрана. Вот оно.

Красс поднял письмо над головой и продолжил:

- Ее подвергнут пытке, чтобы узнать от нее имена и остальных ее сообщников в Риме. Именно эта девушка подослала к Цезарю убийцу – галла с отравленным кинжалом, а во время игр спасла его от растерзания зверями на арене цирка, подкупив нескольких римлян. Только что схвачены и допрошены рабы из прислуги Луция Анния, все они узнали ее и показали, что шпионка жила в доме сенатора, изображая из себя рабыню-прислужницу, хотя приходила туда только ночевать. Также один из рабов вспомнил, что в день ее покупки парфянка уже вечером о чем-то долго разговаривала с Аннием наедине, и это не было телесной связью, потому что она безобразна, а к услугам сенатора всегда были самые красивые гетеры Рима. Конечно, она понесет наказание и на играх станет живой пищей для огромной змеи, которую именуют питоном. Но судьба сенатора-изменника Анния тоже должна быть решена так, как это предписывают законы, данные нам от предков. Что ты скажешь на это, Катон?

- Ни один государственный муж не будет выдан эдилам без согласия сената, - угрюмо ответил Катон. После слов Красса он выглядел явно растерянным, как и остальные его сторонники.

- Тогда, благородные сенаторы, я прошу вас произвести голосование, помня, что защита изменника от заслуженного наказания порочит власть Рима, олицетворением которой в глазах народа и является сенат. Я же с эдилами и воинами покину Курию и буду ждать вашего решения на Форуме.

В словах Красса явственно прозвучала угроза. Сейчас он вел себя подобно разъяренному быку, который идет напролом, сметая перед собой все препятствия и не задумываясь о последствиях.

Когда нежданные визитеры вышли, в зале поднялся ропот. Общая растерянность была настолько сильна, что любая попытка принять какое-то единое решение была обречена на провал. Никто не обратил внимания на то, что Катон, жестом подозвав к себе какого-то человека, несколько минут что-то негромко говорил ему на ухо, после чего тот покинул Курию.

Постепенно сенаторы вернулись на свои места. Катон что-то вполголоса сказал нескольким из них, а те начали так же тихо передавать это остальным, стараясь, чтобы их не услышали сторонники триумвирата, которые среди сенаторов тоже были, хоть и в малом количестве.

«Будем тянуть время. Катон известил Брута и Цезетия, они соберут своих людей и придут к нам на помощь». Примерно так звучало это сообщение.

Государственные мужи начали успокаиваться и заметно приободрились. Приход на Форум их вооруженных сторонников изменил бы весь расклад сил. Сдаваться же они не собирались. Выдать Луция Анния независимо от степени его виновности означало для них признать свое поражение. Но кто знает, чего можно ждать от Красса? Ведь он был сподвижником Суллы и участником его бесчинств, а для Суллы сенат не значил ничего.

Известие о произошедшем в зале уже вырвалось за его пределы, и праздношатающиеся патриции, которые в это время собирались у портика Катулла, бросились ко входу в Курию, чтобы пройти на верхнюю галерею и пронаблюдать за продолжением событий, но воины Красса никого в здание не пустили.

Чтобы протянуть время, как предложил Катон, законодатели принялись обсуждать введение нескольких новых пошлин, для чего они сегодня и собрались. Но сейчас мало кто думал о пошлинах.

Все ждали прихода вооруженной подмоги.

Получив тревожное известие от Катона, Марк Юний Брут немедленно вскочил на коня и помчался в Субуру.

В этом далеко не центральном районе Рима и была расквартирована когорта Цезетия. Эти воины вместе со своим начальником поддерживали сенат. Набрана была когорта в южной Италии, причем не так давно, поэтому в большинстве холостые воины еще не успели обзавестись в Риме семьями и жили в казарме, скрашивая свободное от военных упражнений время вылазками в таверны и лупанары.

К несчастью, сегодняшний день был как раз свободным, и многие легионеры успели уже разбрестись. Поэтому Цезетий после короткого разговора с Брутом сразу же разослал вестовых по ближайшим увеселительным заведениям и баням, чтобы собрать столько людей, сколько удастся.

На это ушло около часа. Из когорты, насчитывающей триста шестьдесят бойцов, удалось собрать только около двух сотен. Впрочем, насколько знал Брут, с Крассом пришло на Форум не больше, так что силы были примерно равны.

Когда вооруженные воины построились, Брут произнес короткую речь, обвинив Красса в попрании римских законов путем посягательства на самое священное учреждение – сенат. То есть, по сути – в попытке переворота. Марк Юний с радостью отметил, что его речь произвела впечатление. Возмущение легионеров было настолько сильным, что никто и не усомнился в необходимости выдвигаться к Форуму, чтобы отогнать от Курии тех, кто угрожал спокойствию сената и страны.

Цезетий выкрикнул короткую команду, и отряд вышел со двора казармы. Его путь лежал к Форуму.

Между тем, весть о выходке Красса уже разошлась по Риму. И всем, кто наблюдал за продвижением когорты, было понятно, что она идет на помощь сенату. И, возможно, быть вооруженной схватке прямо на Форуме, у стен Курии, чего в Риме не происходило уже давно.

Цезетий обратился к Бруту:

- Мой младший брат должен стать народным трибуном. Могу я в этом рассчитывать на помощь твоей партии?

- Можешь, - заверил его Марк Юний.

Шагая, отряд насвистывал насмешливую песенку о «трехголовой лягушке». Так сторонники Катона называли триумвират. Когда они проходили по бедным кварталам Субуры, населенным сторонниками Красса, Помпея и Цезаря, легионеров встречали и провожали проклятиями и угрозами. Но по мере приближения к центру города, где стали преобладать аристократические кварталы, настроения жителей претерпевали заметные изменения. Знать даже выходила на улицу из своих особняков, приветствуя защитников республиканских традиций.

В одном из мест навстречу когорте выбежали две весталки. Одна обхватила шею Брута руками и поцеловала его в губы, а другая надела на голову Цезетия венок.

- Убейте Красса! – крикнула первая.

- И Цезаря с Помпеем! – подхватила другая.

Как ни странно, Брута все это расстроило. Он предпочел бы, чтобы его приветствовал народ, а не чопорная знать. Происходило же наоборот, хотя Марк Юний считал, что служит именно народу.

А вот Красс, в прошлом сулланец-оптимат, хоть и использовал лозунги популяров, на деле продолжал вести себя, как оптимат, накапливая все новые богатства за счет разорения множества своих сограждан из-за его спекуляций. Но народ, сделавший его одним из своих любимцев, этого в упор не хотел видеть. А Помпей и Цезарь, его соратники, вытворяли на завоеванных землях такое, что надеяться на лояльность покоренного населения Риму не приходилось на десятилетия вперед. Зато в столицу рекой текли награбленные богатства, а в сторону невольничьих рынков легионеры гнали новые и новые толпы закованных понурых пленников.

Брут же считал, что теперь, когда границы Римской державы во все стороны далеко отодвинулись от Вечного города и ему уже никто не мог угрожать, надобность в постоянных войнах отпала, а с другими народами нужно просто торговать. Сейчас же, используя огромный приток захваченных богатств, триумвиры развращают плебс дармовыми подачками. Зачем римским гражданам работать, если есть рабы, которых не меньше, чем свободных людей? И трудом добывать себе хлеб не нужно еще и потому, что есть те, кто обеспечит римлян бесплатной едой и столь же бесплатными развлечениями. Вот плебс и не стремится работать, имея возможность просиживать целыми днями в тавернах, пьянствовать и предаваться веселым развлечениям в дешевых лупанарах, стремительно распространяя невесть откуда принесенные дурные болезни, от которых люди сгнивали заживо.

Брут мечтал вернуть Рим к традициям благородной старины, когда роскошь считалась пороком, а умеренность в богатстве – добродетелью. Этих древних традиций тогдашние римляне придерживались, взяв за образец Спарту времен Ликурга.

Вокруг Марка Юния образовался кружок единомышленников. Одним из них был Гай Кассий Лонгин, который вскоре стал другом Брута. Но в последнее время Кассий вел себя очень странно. Например, зачем-то пожелал принять участие в походе против Парфянского царства, который Брут считал бессмысленной авантюрой. Но при всех попытках Марка Юния вызвать друга на разговор, Кассий отшучивался и переводил беседу на другую тему.

Когда легионеры вышли на Священную улицу, Цезетий дал команду ускорить шаг: до Форума и Курии оставалось совсем недалеко.

Отряд вышел на Форум.

При виде тех, с кем, возможно, придется скрестить мечи в схватке, воины Красса по команде Ларуса мгновенно выстроились в боевой порядок.

Когда Ларус шагнул к Цезетию, собираясь что-то ему сказать, последний быстро положил руку на рукоять меча.

- Не спеши хвататься за меч, Цезетий, - спокойно сказал ему центурион. – Схватки между нашими воинами не будет. Посмотри вон туда.

Ларус вытянул руку в сторону Курии, и Цезетий, а вслед за ним и Брут, перевели взгляд туда же.

И увидели, что легионеры Красса в сопровождении эдилов выводят из здания трясущегося от страха Луция Анния.

Все сразу стало понятно. У сенаторов не хватило терпения и решимости дождаться подмоги, и подумав, что она не придет, а Красс может отдать приказ воинам вообще разогнать сенат (неслыханное унижение), они проголосовали за выдачу Анния.

Взбешенный малодушием государственных мужей, Брут громко выругался. Он терпеть не мог Анния, но понимал, что дело на глазах принимало все более неприятный оборот. Сенат начал терять лицо, а триумвиры могли торжествовать.

И похоже, в дальнейшем ситуация могла стать еще хуже.

Вопреки ожиданиям Луция Анния, его отвели не в Мамертинскую темницу, а … в его собственный дом. Причем, воины Красса оказывали ему все знаки почтения, которые были положены сенатору. В дом они не вошли, а остались на улице, вошел же только один Ларус, заявивший, что имеет от Красса поручение переговорить с сенатором с глазу на глаз.

Они расселись в атриуме, после чего центурион неторопливо повел свою речь:

- Достопочтенный Анний, проконсул не имеет ничего против тебя лично. Его цель – не допустить происков врагов против Римской державы, которой он верно служит, как и мы все. А потому он предлагает тебе соглашение.

- Соглашение? – тупо переспросил Анний.

- Суть его такова, - начал разъяснять центурион. – В присутствии самого Красса, который, как ты знаешь, исполняет должность претора, а также обоих консулов, народных трибунов и членов судебной центурии, ты должен сделать признание в своем участии в заговоре против Рима и назвать имена своих сообщников… из сената!

- А если я не участник никакого заговора?

- Ты должен понимать, доблестный Анний, что суд над тобой все равно состоится, потому что парфянская лазутчица, которую наверняка сейчас уже пытают в тюрьме – главное доказательство твоей вины. Признание не смягчит твоей участи, тебя все равно приговорят к смерти, но в обмен на это твое признание Красс до суда устроит тебе побег из Рима. Причем, ты сможешь взять с собой из твоих богатств столько, сколько ты сумеешь забрать. С твоими деньгами ты сможешь до конца жизни безбедно жить в любой стране, ничего не опасаясь.

- Как я назову своих сообщников из сената, если их нет? – недоуменно спросил Анний.

Ларус промолчал, но взглянул на него столь выразительно, что в словах не было нужды.

- Я, кажется, понял, - пробормотал сенатор.

Все было очень просто. Раз сообщников нет, они должны появиться. Именно это ему предлагали в обмен на жизнь и свободу.

- Катон? – почти беззвучно, одними губами, прошептал сенатор.

Центурион быстро кивнул.

- Я должен подумать и вскоре дам ответ, - сказал Анний, который начал заметно оживляться.

- Никто не будет мешать тебе думать, благородный квирит, - жестко ответил Ларус. – Но наше ожидание не должно продлиться слишком долго. До отъезда Красса в поход признание должно быть сделано. Иначе… в нем уже не будет нужды.

Он встал и, собираясь уходить, добавил:

- Как только ты придешь к решению, извести об этом любого из моих воинов, которые будут теперь охранять твой дом. Выходить из него отныне нельзя ни тебе, ни твоей прислуге.

И центурион вышел.

Анний принялся напряженно размышлять. Допустим, он сделает то, чего от него требуют. Но зачем тогда после этого Крассу устраивать ему побег? Это для Марка Лициния лишние хлопоты и риск. Когда сенатор уже не будет нужен, Крассу гораздо проще его убить, списав это на месть сторонников Катона за предательство. Которая тоже вполне возможна. Иными словами, не одни убьют, так другие.

Собственно, шанс остаться в живых есть только один. Поэтому сенатор позвал к себе Плура.

Плур – невысокий худенький паренек, при этом невероятно сильный и ловкий. В драке он мог легко отделать любого неповоротливого силача, да и оружием владел виртуозно. Но сейчас от него требовалось совсем иное. И Анний подробно разъяснил Плуру его задачу.

Со всех сторон особняк сенатора был окружен садом, а с тыльной стороны дома деревья даже подходили к высокой каменной стене, огораживающей владение. Пареньку предстояло забраться на дерево, перескочить с него на стену, а дальше спрыгнуть с нее на другую сторону, чтобы оказаться на небольшом пустыре, тоже огороженном стеной, но не столь высокой. Перелезть через нее Плур при своей комплекции сможет легко. Оказавшись за пределами владения, он должен направиться в дом Катона, передать тому письмо Анния, дождаться ответа и принести его сенатору, возвратившись обратно тем же путем.

Именно от расторопности Плура зависела сейчас жизнь Луция Анния.

После этого сенатор достал свиток папируса с написанным на нем посланием и вручил его пареньку.

Эпистола была написана не на латыни. Анний использовал тайнопись, известную лишь ему, Катону, Цицерону и еще нескольким вождям сенатской партии. В этом был серьезный резон. Обе враждующие стороны уже давно начали готовиться к неизбежной гражданской войне и использовали самые различные формы конспирации, в том числе – тайнопись. Если Плур будет схвачен воинами Красса, разобраться в содержании письма враги не смогут.

Затем Анний вместе с Плуром вышел из дома и проследил, как паренек с кошачьей ловкостью взобрался на одно из деревьев, с него легко перескочил на стену и спрыгнул оттуда на пустырь. Судя по отсутствию шума от удара о землю, крика или стона, приземление прошло благополучно.

Облегченно вздохнув, сенатор вернулся в дом. Несколько часов прошло для него в томительном ожидании. Но терпение Анния все же было вознаграждено – Плур вернулся.

- Ну что?! – крикнул сенатор, бросившись ему навстречу.

Юноша молча подал ему письмо Катона. Дрожащими руками Анний его раскрыл.

В ответной эпистоле Катон использовал ту же самую тайнопись. Вождь консерваторов советовал Аннию не падать духом, набраться еще немного терпения и подождать до ночи. А ночью воины Цезетия незаметно подойдут к дому и снимут выставленную Крассом охрану. Аннию к ночи надлежит быть готовым к бегству, его выведут из Рима и спрячут в надежном месте. А пока, чтобы сенатор мог немного отдохнуть после пережитого и воспрянуть духом перед столь трудной ночью, Катон отправляет к нему двух блудниц, дабы скрасили ему томительный вечер.

Анний возликовал. Еще бы, ведь спасение уже не за горами! А пока, чтобы скоротать время до ночи, можно и поразвлечься. Плур сказал, что блудницы уже в доме и ждут в атриуме.

- А как же ты их провел? – вдруг удивился сенатор. – Они тоже умеют лазать по деревьям?

- Нет, они прошли через ворота. Легионеры Красса не выпускают прислугу из дома, но впускать кого-то сюда им никто не запрещал.

Анний дал Плуру несколько монет и отпустил его, велев передать кухарке, чтобы ужин был готов прямо сейчас.

Вскоре стол в триклинии был накрыт.В центре его возвышалось блюдо с жареной свининой, обложенной кровяными колбасами. Соседство ему составляла запеченная курица, нафаршированная орехами и перцем. Тут же была рыба в соусе с многочисленными пряностями, источавшая запахи кориандра и чеснока. Стол был также уставлен вазами с фруктами: грушами, сливами, гранатами, виноградом и инжиром. Вино было пяти видов: альбанское, массикское, соррентийское, фалернское и цекубское. Последнее сенатор любил особенно.

Анний сперва подумал, не позвать ли за стол и блудниц, но потом решил, что сытость помешает им как следует изображать страсть. Сенатор возлег на ложе возле стола и неистово набросился на еду. Он запихивал ее в рот огромными кусками, запивая большим количеством вина из нескольких амфор.

Когда Анний почувствовал, что насытился, он побрел в отхожее место, склонился над отверстием, засунул глубоко в рот несколько пальцев и исторг из желудка все его содержимое. Потом, уже с освободившимся желудком, он вернулся за стол и начал жадно есть и пить по новой. Затем он снова повторил ту же процедуру. Так он сделал несколько раз, пока не почувствовал, что не может больше есть – начала бунтовать печень.

Сытно рыгнув, сенатор отвалился от стола и перешел из триклиния в спальню. Настала очередь блудниц.

Позвав их в спальню и велев им раздеться, Анний скинул свою одежду, обнажив массивные дряблые телеса. Катон знал вкусы своего соратника и прислал ему двух смуглянок: совершенно темнокожую нумидийку и иберийку, чья кожа носила оливковый оттенок. Утомлять себя прелюдиями сенатор не стал, а с рычанием набросился на нумидийку, повалив ее на ложе. Через несколько минут он с довольным стоном отвалился.

Некоторое время Анний отдыхал, а затем взглянул на обнаженную иберийку.

- У тебя есть какое-нибудь снадобье, чтобы быстро восстановить желание и мужскую силу? – спросил он.

- Есть, господин, - с поклоном ответила девушка. – Это средство называется «кантарис». Правда, подействует оно не сразу, а через некоторое время.

- Давай его сюда.

Иберийка принялась капать в чашу с водой какие-то капли из маленького глиняного пузырька, тщательно их подсчитывая.

- Не жалей, капай больше, - потребовал Анний.

- Если этого средства употребить больше, чем нужно, доблестный квирит может сжечь себе мочевой пузырь, - ответила нумидийка за свою напарницу.

Та протянула сенатору чашу, которую он мгновенно опорожнил. Теперь оставалось только подождать наступления эффекта.

Достав из-под ложа огромную плеть, Анний велел иберийке:

- Ложись на живот, я буду тебя сечь. За это ты получишь лишнюю плату.

- Нас нельзя избивать, даже за лишнюю плату, - запротестовала блудница. – Если благородный сенатор начнет это делать, мы сразу уйдем.

- Тогда ты меня постегай, - сказал Анний и, протянув иберийке плеть, лег на живот сам.

Блудница неуверенно стегнула его по огромным отвисшим ягодицам.

- Сильней! – заорал сенатор.

Иберийка принялась изо всех сил лупить его плетью. При каждом ударе Луций Анний сначала вскрикивал от боли, но этот крик тут же переходил в удовлетворенное рычание.

Когда иберийка на мгновение остановилась, чтобы перевести дух, нумидийка сказала:

- У нас есть искусная греческая игрушка, и если господин желает, мы могли бы…

- Нет, таким способом я потешу себя в следующий раз, - прервал ее сенатор. – Я уже чувствую, как ваше снадобье начинает действовать. Убегайте от меня, а я буду вас ловить!

В течение нескольких минут три обнаженных тела носились по спальне. Обе блудницы умудрялись с завидной ловкостью уворачиваться от медвежьих объятий Анния, но потом он все же сумел сграбастать иберийку и подтащил ее к ложу. Но блудница как-то сумела выскользнуть и сама толкнула государственного мужа на ложе, тут же запрыгнув на него сверху.

Но больше ничего не произошло. Иберийка как-то особенно внимательно вглядывалась в лицо Анния. Сенатор лежал неподвижно и не подавал признаков жизни.

Блудница проворно соскочила с него и начала быстро одеваться, а спутница последовала ее примеру.

- Обычно этот яд действует гораздо быстрее, - сказала нумидийка. – Я опасаюсь, как бы нас не задержали, когда мы будем уходить.

- Кто? – засмеялась иберийка. – Его прислуга дрожит от страха после допросов эдилами, а воинам Красса запрещено выпускать только живущих в этом доме, и к нам это не относится.

И обе бросились к выходу.

Катон, соратником которого был Луций Анний, всегда руководствовался древним и мудрым правилом. Если твой сподвижник попал в руки врагов, лучшим исходом будет такой, при котором ему придется замолчать навсегда. Вот Катон себя и обезопасил.

Глава 22. Энергетический шторм из будущего

Председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов так же недоумевал, как и все остальные в советском руководстве. Еще совсем недавно «разрядка международной напряженности» стремительно развивалась, отношения между СССР и США теплели все больше, начиная со встречи Брежнева с Никсоном в 1972 году и подписания в этом же году Договора ОСВ-1. Конечно, геополитическое соперничество между двумя сверхдержавами никуда не делось и продолжалось с переменным успехом. США фактически перетянули на свою сторону Китай, поспособствовали перевороту в Чили, почти полностью оставив за собой южноамериканский континент, при этом с треском проиграли войну во Вьетнаме. Но вероятность ядерного столкновения становилась с каждым годом все меньше, уже готовился проект нового Договора ОСВ-2, подписать который предполагалось в 1979 году.

И вдруг…

Совершенно не понятно, почему «линия Бжезинского» внезапно возобладала над «линией Сайруса Вэнса». Никакого повода к активизации противостояния Советский Союз не давал.

«Какая муха их укусила?» - размышляли в советском Политбюро. Но дипломированные специалисты по международным делам не могли дать ответа на этот вопрос. И тогда Андропов решил поговорить не только с ними.

В СССР никогда официально не говорили и не писали об экстрасенсах. Считалось, что их как бы и нет вовсе. Между тем, руководители и приближенные к ним лица во всех крупных странах в заботе о своем здоровье пользовались услугами не только официальной медицины, но и тех же экстрасенсов. Не стал исключением и СССР. В клинике, которая обслуживала партийно-правительственный аппарат, включая членов Политбюро, работали несколько именно таких специалистов, лучшим из которых считался Давид Ашотович Давтян.

Андропов имел дело с ним довольно часто. Вмешательство экстрасенса не могло излечить его болезнь почек, но позволяло легче ее переносить и давало несколько лишних лет жизни. Неоднократно Юрий Владимирович разговаривал с Давтяном и о политике: экстрасенс мог свободно рассуждать про те ее аспекты, о которых от официальных специалистов-международников услышать было невозможно.

- Почему такое могло произойти? – поинтересовался Андропов у Давтяна, имея в виду внезапное, ничем не обоснованное обострение по вине США и Запада.

- У меня есть одно предположение, - начал размышлять экстрасенс. – Возможен прорыв большого количества отрицательной энергии из еще не состоявшегося будущего.

- Это как? – не понял Юрий Владимирович.

- Допустим, не в столь отдаленном будущем США в военно-техническом отношении вдруг вырвались вперед, а мы от них отстали…

- Такое возможно, - согласился Андропов. – После войны мы отставали от них четыре года, когда у них была атомная бомба, а у нас ее не было. Но должна же быть какая-то причина нашего временного ослабления?

- А если предположить, - осторожно начал Давтян. – Что причина чисто внутренняя? Скажем, каждая из советских республик вдруг решила идти своим особым путем?

- Что за чушь вы несете? – возмутился председатель КГБ.

- Да я только привел пример…

- Нелепый какой-то пример.

Экстрасенс сконфуженно молчал. Андропов продолжил его расспрашивать:

- Ладно, вдруг мы ослабли по какой-то причине, а они вырвались вперед. Но это вызвало бы у них эйфорию, а не ярость.

- Конечно, сначала эйфорию, - подтвердил Давид Ашотович. – Но представьте, что потом, когда они уже считают себя победителями в «холодной войне», мы вдруг сделали усилие, воспряли, догнали их и вырвались в военном отношении вперед. Тогда их эйфория мгновенно перейдет в ярость и бешенство. Это и есть «энергетический шторм». А дальше? Отрицательная энергия, выплеснувшаяся из-за этого в мире, вдруг частично прорвалась в прошлое, то есть наше с вами настоящее.

- Прорвалась, и что потом? Как она может на что-то влиять сегодня? – поинтересовался Андропов.

- Дальше все по Фрейду. Бжезинский и те, кто с ним, о будущем, разумеется, ничего не знают и осознанно считают, что они войны не хотят. Но их подсознание, перегруженное отрицательной энергией из будущего, давит на них и заставляет совершать свои нынешние действия.

- Не порадовали вы меня, Давид Ашотович, - проговорил Андропов. – Если вашу версию принять, то дело совсем швах.

Он отпустил экстрасенса и задумался. Ситуация выглядела и впрямь зловеще. Когда в начале 1977 года иранский шах Мохаммед Реза Пехлеви подписал с США договор о размещении стратегической авиации США в Тебризе и Мешхеде и расширенном строительстве там военных баз, Юрий Владимирович одним из первых в СССР осознал, к чему ведет такой ход событий.

Ситуация пятнадцатилетней давности, когда появление в Турции американских баллистических ракет средней дальности, вновь воспроизводилась во всей своей красе. Неужели создаваемая военная инфраструктура на севере Ирана будет рассчитана только на «В-52» с ядерным оружием на борту? Наивно так думать. При любом обострении международной обстановки там немедленно появятся и РСМД. А обострения эти случаются раз в несколько лет. Совсем не так давно, во время арабо-израильской «Войны Судного дня» американский и советский флоты в Средиземном море были на грани столкновения со всеми вытекающими. И это во время «разрядки»! Сейчас, понятно, никто не мешает сторонам осуществлять совместные космические проекты, расширять культурный обмен, отправлять друг к другу делегации, заверять друг друга в своих миролюбивых намерениях. Но какая разница, кто что декларирует? Важно лишь то, кто что делает. Бюджет Пентагона, и без того разбухший, растет и растет, открываются новые военные базы во всех уголках планеты, строятся авианосцы.

А работа в районах Тебриза и Мешхеда – кипела. Колонны грузовиков и поезда непрерывно доставляли туда материалы и строительную технику, а на аэродромах все чаще приземлялись американские грузовые самолеты. И все это происходило совсем рядом с южными границами СССР!

Истоки такой бесцеремонности Андропов понимал прекрасно. Дипломатия Киссинджера, а особенно Бжезинского, добивалась все новых блестящих успехов, умело натравливая Пекин на Москву, при этом эффективно улучшая с тем же Пекином свои, далеко не простые, отношения. Во внешней политике США и Китай все больше приходили к взаимопониманию, и это взаимопонимание строилось на их общем восприятии СССР как главного противника.

Андропов понимал четко: базы США в Иране – это прямой неприкрытый шантаж. Бжезинский, похоже, сумел дожать Картера, внушив ему, что пришла пора ставить русским условия «с позиции силы».

«А если мы не прогнемся под этим двойным американо-китайским напором, что тогда? Вряд ли Бжезинский и его группировка хотят настоящей войны, они же не сумасшедшие. Они просто абсолютно уверены, что ее не будет, потому что мы начнем просить о компромиссе, невыгодном для себя. А то, что мы просить не начнем – они просто этого не допускают, даже такой вариант не рассматривают. Какой-то узколобый примитивизм мышления. И что нам теперь со всем этим делать?» - размышлял Юрий Владимирович.

Ясно ему было одно – появления баз в Тебризе и Мешхеде нужно избежать. Для этого в Иране должен появиться свой «Каддафи», который отодвинет шаха от власти и «поставит на стоп» военное сотрудничество с США.

А кандидат такой только один – первый заместитель верховного главнокомандующего ВС Ирана генерал Аббас Баджари. Человек независимых взглядов, популярный в армии и в народе.

Но как найти к нему подход?

Ведь любые секретные переговоры должны быть тщательно подготовлены. Но Баджари не имел контактов с иранскими левыми, поэтому у КГБ и ГРУ выходов на него не было. Оставалось только прибегнуть к услугам «профессионального посредника».

Во многих странах всегда находились люди, которые, вращаясь в самых верхах, при этом умудрялись оставаться незаметными, как для внимания общественности, так и для средств массовой информации. Не имея выраженных политических убеждений, они при этом умели обрастать нужными связями по всему политическому спектру: от властной верхушки до самой непримиримой оппозиции.

И это свое положение они обращали в доход, строя свой бизнес на политическом сводничестве.

Когда иностранная держава хотела выйти на контакт с той или иной политической фигурой, «посредники» этот контакт обеспечивали, сами оставаясь при этом даже не просто в тени – их имен не знал никто из выходящих на контакт контрагентов.

Разумеется, цены на их услуги были космическими, и это было вполне обоснованно. Власти и контрразведки любой страны справедливо считали «посредников» пособниками в шпионаже. В Западной Европе разоблаченный «посредник» мог получить огромный тюремный срок, в США – пожизненное заключение или смертную казнь, а уж в шахском Иране казнь была гарантирована, да еще из разряда самых неприятных.

Поэтому «посредники» конспирировались не хуже резидентов иностранных разведок. Заинтересованным спецслужбам других государств приходилось выходить на них через цепочки «полупосредников», которые мигом обрывались, если «посредник» вдруг начинал чувствовать для себя опасность.

В своем кабинете Андропов собрал троих представителей высшего звена КГБ. Ими были: его первый заместитель Федор Данилович Вершков, руководитель отдела нелегальной разведки Игорь Борисович Ткачук и начальник отдела собственной безопасности Петр Антонович Мартемьянов.

Такие совещания в столь узком кругу Андропов в шутку называл – «раскинуть гранд-пасьянс». Это означало, что будет обсуждаться один из вопросов первостепенной важности.

Юрий Владимирович лаконично обрисовал собеседникам ситуацию вокруг строительства американских баз в Иране возле границ СССР, а затем положение дел в самом Иране.

- Что вы скажете о Баджари, Игорь Борисович? – обратился к Ткачуку Андропов после того, как завершил свое сообщение.

- Могу сказать так: «кот в мешке». Другое выражение – «темная лошадка», - после мгновенной паузы ответил глава нелегальной разведки. – Официально он предан шаху, как и все высшее офицерство. Оппозиционных проявлений за ним замечено не было, как и антиамериканских. Но назвать его «цепным псом» Пехлеви тоже нельзя. Считается человеком, способным иметь свое мнение, поэтому у него часто случались конфликты с наиболее одиозными личностями из шахской камарильи, замешанными в коррупционных делах шаха. То есть, как раз с этими самыми «цепными псами». Это сделало Баджари фигурой, очень популярной в армии и народе. Если бы кто-то и мог бы совершить антишахский переворот и изменить внешний курс страны, то только он. Проблема же в том, что Баджари очень скрытен, «человек в себе», поэтому его истинных политических убеждений никто не знает.

- А вы со своей стороны к нему когда-нибудь подходы найти пытались? – поинтересовался Андропов.

- Нет, - признался Ткачук. – Пока что мы не видели в этом необходимости. Хоть шах и союзник США, у нас отношения с Ираном всегда были ровные, о смене там власти мы и не задумывались. Дело дорогое, хлопотное и неблагодарное. Допустим, поставили мы на какую-то фигуру, сочтя ее аналогом Каддафи, а этот человек, прорвавшись к власти, потом становится вторым Садатом. За что тогда боролись?

- Здесь вы правы, Игорь Борисович, - согласился Андропов. – Но вот сейчас смена власти в Иране – это вопрос жизни и смерти в самом прямом смысле. Базы в Тебризе и Мешхеде – это повторение Карибского кризиса. В нынешней ситуации – война. Хотим мы того или нет, а пути к Баджари нащупывать придется. Какие будут на этот счет предложения? Товарищ Ткачук, наша резидентура в Иране сможет сделать это самостоятельно?

- Боюсь, что нет. Не того уровня там наша резидентура. При такой попытке мы ее просто спалим.

- Тогда как? Через «посредника»?

Вершков, Ткачук и Мартемьянов согласно кивнули. Действительно, других путей не было.

- Хорошо, а как на самого «посредника» будем выходить? – спросил председатель КГБ. – Сколько их в Иране вообще?

- Нужного нам уровня, к сожалению, есть всего один, - озабоченно сказал Ткачук. – Законспирирован донельзя, но ему иначе и нельзя. Там лучше яд сразу принять, чем попасть живым в руки «САВАК».

- Ну и как вы предлагаете к «посреднику» подобраться? – поинтересовался Юрий Владимирович.- Задействовать нашу резидентуру?

- Нет, так он на контакт не пойдет. Мигом просечет, что это резидентура, за ней может «хвост» тянуться, для посредника это запредельно опасно. Скорее, кому-то из наших «мидовцев», тому, кто в Иране еще не засветился, нужно подойти к «цепочке» и сделать заявку на контакт с «посредником».

- Я бы еще добавил, что это должен быть специалист по Ирану, но в дипломатических кругах пока не известный, то есть недавно работающий на этом поприще. Кто-то из молодых «мидовцев».

- Федор Данилович? – обратился Андропов к своему первому заместителю.

- Я согласен, - кивнул головой Вершков.

- Хорошо, - подвел итог председатель КГБ. – Петр Антонович! По кадровым вопросам спец у нас вы. Я поговорю с товарищем Громыко, есть ли кто в их ведомстве подходящий, а вы уже проведите проверку. Выясните все о предложенной кандидатуре. Речь ведь идет о добровольном переходе сотрудника МИДа в нашу структуру, а уж будет ли это временно, для переговоров с Баджари, или на постоянку – решать этому человеку.

На этом иранская тема была закрыта. Собравшиеся перешли к обсуждению действий Комитета в Юго-Восточной Азии.

Через несколько дней генерал Мартемьянов доложил Андропову, что проверка кандидатуры, предложенной МИДом, завершена. Речь шла о молодой девушке, работающей в МИДе всего год.

Но выглядела эта кандидатура безупречно. Информацию о ней в сжатой форме Мартемьянов сообщил Андропову.

Заладьева Валентина Олеговна, до замужества – Белихина, 1953-го года рождения, член КПСС с 1975-го года. Родилась в семье инженера Белихина Олега Макаровича и контролера ОТК Белихиной Марины Ивановны. Дед по отцу был необоснованно репрессирован в 1938 году, посмертно реабилитирован. Окончила школу в Москве с золотой медалью и поступила на Восточный факультет Ленинградского университета, специализация – иранская филология. Окончила Университет с отличием («красный диплом»), занималась общественной работой, в комитете ВЛКСМ Университета была заместителем секретаря по идеологии. Кандидат в мастера спорта по фехтованию. Блестяще владеет фарси (персидским языком), и очень неплохо – английским и итальянским. В конце учебы неожиданно получила прекрасное распределение – в МИД.

Тут Мартемьянов на мгновение осекся. В нынешние 70-е годы попасть так вот сразу в МИД, даже если ты семи пядей во лбу, было крайне сложной задачей даже для выпускников профильного МГИМО (Московского государственного института международных отношений), а уж после Восточного факультета Ленинградского университета – тем более. Оттуда – только в рядовые переводчики. Нужна ну очень «волосатая лапа»! А у Заладьевой родители – обычные служащие, и их уже нет в живых, муж – инженер-технолог в НИИ. Детей, к слову, у нее не было.

Обсуждать вопрос «волосатой лапы» Андропов с Мартемьяновым не стали – как-то некорректно. Последний сообщил, что уже успел побеседовать с Заладьевой, и его впечатление – полностью положительное. На предложение перейти на работу в Комитет Валентина согласилась, не раздумывая ни минуты.

Вторая ступень собеседования прошла уже на более высоком уровне: с Заладьевой поговорил Вершков. И вот тут-то…

Первому заместителю Андропова Валентина не понравилась. Что именно в ней не устроило Федора Даниловича, он и сам не сумел доходчиво объяснить, сославшись лишь на «шестое чувство», которое положено чекистам, особенно – такого высокого ранга, как Вершков.

Таким образом, Андропов получил сразу два противоположных мнения. Следующим беседовал с Заладьевой Ткачук – ее будущий непосредственный руководитель. По итогам общения он присоединился к оценке Мартемьянова, увеличив количество мнений в пользу Валентины до двух против одного.

Последнее слово оставалось за председателем Комитета.

Юрий Владимирович вздохнул: опять ответственность ложилась на него одного. А ставки в этом деле были ох какие высокие! Задание, кандидатом на выполнение которого являлась Заладьева, было сопоставимо с тем, что поручалось советским резидентам в США во второй половине 40-х, когда информация о технических характеристиках американской атомной бомбы была жизненно необходимой для создания советской. Тогда Сталин и Берия не ошиблись в выборе людей. Сейчас не имел права на ошибку и Андропов.

Его разговор с Заладьевой продлился полчаса. И после него против одного минуса вечного скептика Вершкова стояло уже три плюса, из которых самый увесистый и решающий принадлежал Андропову.

- Замечательная девушка! – сказал сам себе Юрий Владимирович, когда дверь за Валентиной закрылась. – А Вершкову вечно бы до кого-то попусту докопаться.

Заладьева располагала к себе с первого мгновения. Взгляд дружелюбный и открытый, манера разговора говорила о такте и дипломатичности. Сразу была видна и огромная эрудиция. Да и со внешностью Валентине повезло.

После зачисления в штат отдела нелегальной разведки на должность аналитика, новая сотрудница успешно прошла ускоренную стажировку, показав недюжинную способность ориентироваться в огромном количестве входящей информации, систематизировать ее, вычленять самое главное и формулировать выводы, Ткачук разъяснил ей суть порученного задания.

Заладьева должна была въехать в Иран по дипломатическому паспорту сотрудницы югославского МИДа Евы Иллиясович. Сделать такой не составило трудности: все югославские структуры были прямо-таки пронизаны агентурой советского КГБ – на зависть западным разведкам. Там ей предстояло подать в тегеранскую газету частных объявлений короткий нейтральный текст, содержание которого носило тайный смысл: это была заявка на контакт с начальным звеном цепочки «полупосредников», после чего ей предстояло пройти проверку со стороны цепочки, прежде чем сам законспирированный «посредник» даст согласие на этот контакт. Столь тщательные меры предосторожности были понятны: «посредник» имел все основания опасаться провокации со стороны «САВАК» по принципу «ловли на живца».

Въехав в страну и поселившись в одном из отелей в центре Тегерана, Заладьева сразу же дала в газету объявление с нужным текстом о покупке недвижимости, которое отличалось от остальных небольшой ссылкой на экзотические вкусы покупателя, номер телефона был указан фиктивный.

Затем с момента публикации прошло несколько дней. Ежедневно Валентина просматривала свежий номер этой же газеты, и вот – сработало! В том же разделе появилось другое объявление с очень похожим текстом и явно фиктивным номером телефона. Но в тексте и номере была зашифрована инструкция.

Заладьева в полдень следующего дня должна была пройти короткий отрезок главной тегеранской улицы Валиаср, держа в руках эту самую газету, только самый свежий номер. То есть, «посредник» желал ее увидеть и сделать фото скрытой камерой.

Валентина выполнила все в точности. Выйдя на Валиаср в требуемом месте, она купила у газетчика свежий номер нужного издания и, держа его в руке, прошла вперед несколько сотен метров. Улица была довольно многолюдной, за время своего короткого променада чекистка встретила на своем пути немало людей, да и поток машин был довольно густой, так что уловить момент, когда и кто ее фотографировал, она просто не имела возможности.

Теперь ее знали визуально.

Дальше оставалось только ждать, когда «посредник» сам выйдет на контакт. И это произошло через два дня. В разделе продажи недвижимости вновь вышло объявление с зашифрованным текстом, в котором советской разведчице предписывалось покинуть Иран и вновь появиться не раньше, чем через неделю, далее вновь остановиться в этом же отеле. После этого и состоится встреча.

Логика здесь была проста. «Посредник» хотел убедиться, что девушка действительно иностранка, а не подставная фигура «САВАК». Поэтому Заладьева не сомневалась, что ее «вели» в течение всего пути от отеля и до посадки на самолет, следующий рейсом на Белград.

Уже в Белграде она дала шифрограмму в Комитет об итогах своей поездки, пересела в самолет на Москву и благополучно покинула его уже в московском аэропорту. А вот дальше произошло непредвиденное.

В аэропорту Валентина взяла такси, а по пути в город автомобиль столкнулся с машиной, вылетевшей на встречную полосу. Таксист погиб на месте, а Заладьева получила тяжелую черепно-мозговую травму.

Несколько месяцев она провела в нейрохирургическом отделении больницы, где за ее жизнь боролись лучшие врачи страны. И она осталась жить. Но…

Травма не прошла бесследно. Сознание Заладьевой претерпело серьезные изменения. Нет, «овощем» она не стала, все двигательные функции сохранились в полном объеме, она одевалась, принимала пищу и ухаживала за своим телом без посторонней помощи, даже могла разговаривать, причем речь не была нарушена. Но ко всему окружающему Валентина проявляла полное безразличие, на вопросы отвечала вежливо, но односложно, могла в любой момент прекратить разговор и отвернуться. Иными словами – полностью ушла в себя. Не реагировала Заладьева ни на коллег из Комитета, ни даже на собственного мужа. Окружающий мир она оценивала вполне адекватно, но явно ничего не помнила о себе, то есть – о своей предыдущей жизни. Она могла часами сидеть и просто смотреть куда-то невидящим взглядом – и все.

Валентину перевели в психиатрическое отделение ведомственной больницы, где поместили в комфортабельную отдельную палату, в которой имелись и душ, и туалет, и телевизор. Впрочем, последний она ни разу не включила. Ей были разрешены прогулки по территории – отделение располагалось за городом. От этих прогулок она не отказывалась и просто бродила по парку с безразличным видом, пока ее не приглашали на обед, ужин или беседу с врачом.

Ткачук был в отчаянии: сорвался с таким трудом налаженный контакт с «посредником», который мог вывести советского агента на Баджари. Начинать все сначала? Придется. Сразу же после попадания Заладьевой в больницу была выбрана кандидатура дублирующего агента, который прибыл в Тегеран и попытался контакт восстановить или начать его по новой. Но «посредник» на эту попытку не отреагировал.

Дальнейшие же события сделали тему вообще не актуальной. В начале 1978 года Баджари внезапно ушел в длительный отпуск, фактически – отошел от дел, и теперь жил в Лондоне, где у него имелась кое-какая недвижимость. Не было понятно, что будет дальше: вернется он к делам или подаст в отставку. В последнем случае он переставал представлять интерес для КГБ СССР.

Но Андропов не мог знать, что временное исчезновение Баджари было великолепно продуманным ходом Бжезинского, который в «иранской» партии уверенно вел ведущую роль, оставляя руководителей советской разведки в положении ведомых. И в Лондон уехал уже не прежний Аббас Баджари, человек с собственной позицией и независимыми суждениями, а тот, кто находился в его телесной оболочке в результате «искусственной реинкарнации» в лаборатории Юджина Элспи. Житель Античной эпохи двухтысячелетней давности по имени Варсег, бывший в 53 году до нашей эры парфянским послом в Риме и перешедший на сторону Красса, чтобы вместе с ним участвовать в завоевательном походе в собственную страну. Личность, отныне полностью подконтрольная Бжезинскому и американским спецслужбам.

Рассматривая н о в о г о Баджари в качестве своего «туза в рукаве», Бжезинский решил пока этого «туза» запрятать в «рукав» совсем уж поглубже, чтобы в решающий момент вытряхнуть его оттуда как можно более внезапно.

И карта эта была столь увесистой, что при всякой ситуации уверенно побивала любую другую, будь то хоть сам шах Пехлеви, хоть кто-либо из его оппонентов.

Глава 23. Комната пыток в Мамертинской тюрьме

В постройке темниц древние народы были большими умельцами. В последующие времена – Средневековье и после него – все самые мрачные узилища, такие, как Бастилия, Шатле, тюрьма во Дворце дожей в Венеции, подземелья испанской инквизиции, были лишь копиями своих предшественниц из Античной эпохи.

Мамертинская тюрьма в Риме располагалась чуть севернее Форума и Капитолия. Ее наружные стены были выполнены травестином, а внутренние – туфом, в изобилии добывавшемся в каменоломнях. Узилище имело два уровня: верхний, занятый тюремной охраной, и нижний, где и содержались узники. Сообщались оба уровня посредством нескольких широких люков, от которых спускались винтовые лестницы.

Темницы нижнего уровня представляли собой узкие помещения с низкими потолками, сырые и зловонные, куда не мог проникать дневной свет. Когда требовалось привести нового узника или увести старого (как правило – на казнь), либо забрать труп, стража пользовалась факелами, которые вставлялись в специальные кольца на стене.

Поначалу в Мамертинской тюрьме содержались военнопленные, дожидавшиеся там дня римского триумфа и казнимые сразу после торжественного шествия. Это было своеобразным римским аналогом карфагенских человеческих жертвоприношений Молоху.

Но все изменилось после восстания Спартака. Красс, который помимо иных должностей, являлся и претором, то есть ответственным и за пресечение любых попыток мятежей рабов, распорядился, чтобы в тюрьму доставлялись рабы, подозреваемые в подстрекательстве к мятежу или массовым побегам. Специально для них на верхнем уровне была оборудована комната пыток, где различными способами их заставляли признаться в своих намерениях и выдать сообщников.

Впрочем, помимо помещений для тюремной стражи и комнаты пыток, на верхнем уровне располагалось и несколько темниц, довольно чистых, с более-менее высоким потолком, под которым были даже прорублены небольшие оконца. Через эти окна, забранные решетками, до которых невозможно было допрыгнуть снизу, в темницы проникал в небольшом количестве дневной свет. В одной из таких темниц содержался когда-то Аристоник, вождь одного из антиримских восстаний в Элладе, там же он был удавлен.

Именно в этом помещении оказалась и Реште.

Ее руки и ноги не были ни связаны, ни скованы цепями, потому что в этом не было необходимости. Талию парфянки опоясывал железный обруч, к которому был прикован один конец тяжелой цепи. Другой конец был вдет в железное кольцо на стене. Таким образом, узница имела даже некоторую свободу передвижения, но исключительно внутри темницы.

Устав стоять и присев на пол, Реште перебирала в памяти события этого рокового для нее дня. В условленное время она пришла в дом, который занимал парфянский посол Варсег, имея при себе письмо для военачальника Сурены Михрана. Встретивший ее в атриуме посол внезапно хлопнул ладонями, и тут же откуда-то появились воины римской стражи, которые сначала набросили на нее сеть, в которой Реште тут же запуталась, а затем связали ее по рукам и ногам. Все это время Варсег стоял рядом и наблюдал. Парфянка даже запомнила его холодный взгляд, который не давал повода усомниться в том, что посол перешел на сторону Рима и стал служить Крассу.

Письмо у нее, разумеется, отобрали.

Воспоминания узницы были прерваны лязгом засова, открываемого с наружной стороны двери.

Вошедших воинов римской стражи было четверо. Один из них подошел к кольцу на стене и ключом отомкнул от него конец цепи, которая прикреплялась к железному обручу, которым была скована парфянка, после чего с нее сняли и его.

- Иди с нами, - сказал старший из воинов.

- А если не пойду? – с вызовом спросила Реште.

- Тогда нам придется подгонять тебя плетьми или раскаленным прутом.

Выругавшись, парфянка поднялась на ноги и сделала несколько шагов к выходу из своей темницы.

Ее провели по узкому коридору, освещая путь факелами, затем довольно грубо втолкнули в большое помещение, где уже были люди.

Первым, что бросилось в глаза парфянке, был огромный чан, размером с небольшой бассейн, установленный на ножках над обширной жаровней, в которой вовсю полыхали дрова. Над чаном поднимался пар, и это говорило о том, что емкость заполнена кипятком. Над ним нависало сооружение, представлявшее собой высокий, в три человеческих роста, треножник на колесах. Впрочем, у него было и четвертое колесо, закрепленное на оси у самой вершины треножника. Через колесо был перекинут длинный канат.

Реште сразу поняла, что ее привели в комнату пыток.

В другом углу комнаты сидели римляне, явно относящиеся к вертикали власти в державе. Скорее всего, двое из них были эдилами, а один – судейским чиновником.

Но особо рассматривать их парфянке не дали. На нее внезапно накинули сзади сеть, видимо, ту же самую, что и в доме Варсега, и начали тщательно опутывать ее тело этой сетью. Реште пыталась бешено сопротивляться, но это оказалось делом безуспешным. Вскоре она оказалась запеленутой в сеть, как муха в паутине.

За это время римляне успели подкатить треножник. Один из тюремных стражников привязал к сети конец перекинутого через колесо каната, а двое тут же начали тянуть канат на себя с противоположного конца. Реште почувствовала, как ее ноги оторвались от земли и она, завернутая в сеть, стала подниматься все выше и выше. Треножник вновь откатили на прежнее место и теперь поднимали узницу к его вершине – теперь прямо над чаном с кипятком.

Затем ее перестали поднимать, и ситуация мгновенно изменилась на противоположную. Теперь ее медленно опускали вниз. Пар неприятно обжигал ее тело все сильнее, но худшее было впереди. Парфянку собирались окунуть в бурлящий кипяток, который медленно приближался снизу.

Но испытывать уготованные ей мучения Реште не собиралась. В свое время наставник Калишатха помог ей освоить способность владения собственным сердцем. Она могла волевым усилием остановить его, что и собиралась сделать сейчас, предоставив римлянам окунать в кипяток уже мертвое тело.

Когда жжение от пара стало уже совсем нестерпимым, а до поверхности кипящей воды оставалось всего ничего, а парфянка уже начала вводить свое сердце в иной ритм, приближающий остановку, движение механизма вдруг прекратилось.

Затем узницу начали быстро поднимать вверх. К счастью, Реште еще не успела остановить сердце полностью, и теперь, когда чан с кипятком стал стремительно уходить вниз, она начала быстро восстанавливать прежний ритм работы главного кровеносного органа.

Треножник откатили от чана, после чего парфянку спустили вниз, освободили из сети и… подтолкнули к выходу вслед за стражником.

Получалось, что пытать ее пока не собирались, а все произошедшее было лишь актом устрашения, призванным показать ей, что ее может ждать.

Парфянку привели обратно в ее темницу, и там стражник снова надел на нее тяжелый обруч и прикрепил свободный конец цепи к кольцу на стене. Реште в изнеможении опустилась на пол. Понемногу она пришла в себя и возобновила свои размышления о ситуации, в которой она оказалась. Парфянка еще не могла знать, что она уже приговорена к смерти, а завтра во время игр римской публике обещано показать, как на арене цирка гигантский питон съедает еще живого человека, обвившись вокруг него, сломав ему кости и лишив возможности даже пошевелиться.

Но вскоре засов с наружной стороны двери лязгнул вновь, и дверь со скрипом отворилась.

Двое стражников, войдя в темницу, внимательно осмотрели помещение, после чего один из них вставил горящий факел в кольцо на стене. А потом зашли еще двое: мужчина и женщина.

Это были Красс и Клеопатра.

Тюремщики быстро покинули темницу, в которой теперь остались только Реште, прикованная цепью к стене, и двое неожиданных визитеров.

Некоторое время вошедшие молчали и лишь внимательно разглядывали парфянку, но вскоре Клеопатра это молчание нарушила:

- Я забрала твою змею. Тебе надо было тогда отдать ее сразу. А теперь в цирке она тебе уже не поможет, как тогда галлу.

- Надеюсь, она принесет тебе счастье, - холодно ответила Реште. – Ты пришла для того, чтобы мне это сообщить?

- Нет, я пришла посмотреть, что чувствует та, которую завтра на арене растерзают звери.

- Ты не насмотрелась на тех, кого твоя секта приносит в жертву Себеку возле бассейна в Лабиринте?

- Если бы ты не совала свой огромный нос во все щели, твоя жизнь не оказалась бы короче него, - с неудовольствием проговорила Клеопатра.

- Не нам судить о длине жизни, - отпарировала Реште. – Совсем недавно я побывала в Странном Мире, где головы умерших царей, помещенные в прозрачный с одной стороны короб, способны разговаривать, словно живые.

- Такого не может быть, - уверенно заявила принцесса. – Но если даже и есть, то какое имеет отношение к твоей судьбе?

- Когда парфянская армия придет в Египет, я отрежу тебе голову и помещу в такой короб, чтобы посмотреть, сможет ли она говорить.

- Подумай лучше о своей голове! – крикнула наследница египетского престола. – Ты еще не умерла, а ее уже изнутри точат черви!

Подбежав к двери, она ударила по ней кулачком. Тут же тюремщик, стоящий за дверью, распахнул ее, и принцесса быстро вышла из темницы.

Реште осталась наедине с Крассом.

Некоторое время проконсул, видимо, обдумывал то, что собирался сказать, а затем обратился к пленнице:

- Эфа! Я ведь правильно назвал твое вымышленное имя, которое вы придумали для тебя с твоим наставником-индусом и на которое ты предпочитаешь откликаться? Об этом мне рассказал Варсег. Признаться, я впервые встречаю женщину, которой нравится именоваться змеиной кличкой.

- Почему же ты не опасаешься за свою жизнь, Красс, рискнув остаться наедине со змеей, у которой жало еще не вырвано? – насмешливо спросила Реште.

- Оно вырвано, - сказал Красс. – Хотя бы потому, что помощи тебе ждать неоткуда. Луций Анний принял яд, Катон заперся в своем доме, а изрядно поглупевший с возрастом Цицерон, судя по слухам, бежал из Рима. Так что, надеяться на своих друзей из сената ты не можешь.

- Они мне не друзья, - безразличным голосом ответила парфянка. Меньше всего на свете ее заботила судьба Цицерона.

- Но они почему-то очень спешат отправить тебя в царство мертвых, - усмехнулся Красс. – Сенат постановил казнить тебя как можно скорее, а именно – завтра, на играх в цирке. И одновременно сенаторы запретили подвергать тебя пыткам. Благородные квириты ссылаются на то, что под пытками ты можешь оговорить уважаемых римских граждан и этим посеять раздор в обществе. Под уважаемыми гражданами государственные мужи, конечно, имеют в виду себя.

- Но ведь ты, Красс, видимо, нашел, как обойти это постановление, раз меня только что собирались варить в кипятке?

- Вот здесь ты ошибаешься, Эфа. Некоторые философы утверждают, что мучения телесные не столь тяжело переносятся человеком, как ожидание неминуемой казни. Ведь первые имеют свой предел, после которого человек на время впадает в небытие, а вторые лишь усиливаются с каждым часом и минутой, поскольку он знает, что отведенное ему для жизни время неумолимо сокращается.

- Я вижу, что ты, подобно Клеопатре, старательно приумножаешь свои познания в столь тонких науках, - с сарказмом сказала Реште.

- Нет, я всего лишь собираюсь сказать тебе, что не следует ждать помощи и от царя Харрута, которому ты служишь, - нанес Красс свой главный удар. – Варсег выдал тебя по его приказу. Через него Харрут прислал обещание стать союзником и вассалом Рима, признав его главенство над собой, и пропустить мое войско далее на восток, обеспечив его провиантом и фуражом и усилив людьми. В знак искренности своих намерений царь Парфии решил тебя выдать. И ты по-прежнему готова умереть за царя, который от тебя отвернулся?

Марк Лициний ожидал, что парфянка будет потрясена его сообщением. Но она лишь молча пожала плечами.

- Но твоя судьба может сложиться иначе, и завтра на играх растерзан зверями будет кто-то другой, если мы с тобой сейчас сумеем договориться, - подошел Красс к главной цели своего визита.

- Договориться можно всегда, - кивнула Реште. – Только вот жизнь устроена так, что в дальнейшем договор может соблюдаться лишь тогда, когда обе стороны равны по силе. Если же этого нет, то более сильная сторона после того, как извлечет выгоду для себя, в дальнейшем неизбежно поддастся соблазну этот договор нарушить.

«Проклятье богов, как она умна, - с раздражением подумал проконсул. – Но все равно надо попробовать сыграть на ее страхе перед смертью на играх. А страх этот у нее должен быть – она же живой человек со всеми присущими ему слабостями».

- Эфа, я предлагаю тебе следующее, - сказал он вслух. – Если в ближайшие часы ты в присутствии консулов, народных трибунов и эдилов назовешь имена своих сообщников из числа римских граждан – а эти имена я скажу тебе заранее – то завтра ты не встретишься с хищниками на арене цирка.

- Ты хочешь сказать, проконсул, что меня сразу освободят? – с насмешкой спросила Реште.

- Нет, приговор сената отменен быть не может. Тебя вернут в темницу, а ночью мои воины выведут тебя отсюда. Стража Эсквилинских ворот будет предупреждена и выпустит тебя из города.

Возможно, у кого-то другого такое обещание вызвало бы желание пойти на условие Красса, но вот только парфянка на эту уловку попадаться не собиралась.

Реште прекрасно знала, что те, кто не умер в Мамертинской тюрьме, выходят оттуда только для того, чтобы быть убитыми в другом месте. Мятежных или беглых рабов, а также заговорщиков, которые под пытками называли своих сообщников, все равно потом казнили. А про нее и говорить нечего. Ее удавят в темнице сразу же после того, как она оговорит сенаторов, а консулы, трибуны и эдилы уйдут. Знающих тайны внутренней политики Рима в живых не оставляют. Зачем Крассу целая и невредимая парфянка, которая будет знать о том, как проконсул провернул комбинацию по устранению своих врагов из сената путем ложного оговора?

И зачем она живая царю Харруту, новому союзнику Рима, после того, как выдав ее, он этим поступком пополнил число своих врагов еще на одного? То же самое относится к Варсегу.

Поэтому Реште спокойно сказала:

- Я думаю, благородный Красс, именно такого соглашения ты хотел достичь и с Луцием Аннием, после чего он принял яд, потому что даже при своем небольшом уме понимал, что при любом течении событий для него нет такого исхода, при котором он останется среди живых.

- Значит, ты отказываешься? – с недовольством произнес Красс.

- Ничем не могу помочь тебе, проконсул. После смерти Анния живых сообщников в Риме у меня не осталось.

Раздосадованный ее ответом Марк Лициний понял этот отказ по-своему. Он решил, что парфянка не поверила в предательство царя Харрута по отношению к ней. Подойдя к двери, Красс ударил по ней кулаком и что-то негромко сказал вбежавшему стражнику.

Каково же было удивление узницы, когда через пару минут в темницу вошел… Варсег!

- Посмотри на эту упрямицу, посол, - обратился к нему Красс. – Она согласна завтра стать пищей для зверей, но отказывается верить, что царь Харрут отныне в союзе с Римом.

- Эфа, - сказал Варсег. – Я понимаю, что ты по-прежнему живешь вчерашним днем, но найди в себе способность увидеть день сегодняшний таким, какой он есть. Тогда ты будешь способна и заглянуть в грядущее, которое будет ознаменовано торжеством Рима и его властью над всеми народами мира. Ни одна сила не сможет остановить движение римских легионов на восток, при поддержке царя Харрута они мирно пройдут через Парфию и легко сокрушат Греко-Индийское царство, ослабленное междоусобицами между брахманской знатью и потомками македонских завоевателей. Дальше их путь пройдет через слабые и разрозненные индийские княжества и завершится, когда римское войско выйдет к границам далекого Китая. Для народов, которые станут подвластны Римской державе, это будет концом варварства и междоусобиц, везде будут утверждены единые римские законы и учреждены римские суды. Вот чего добивается благородный квирит Красс, и в этом царь Харрут готов стать ему помощником, как и я. А чего добиваешься ты, оставшаяся одна против всех?

- Твоя речь, Варсег, вполне может быть благосклонно выслушана мелкими индийскими князьями, если, конечно, она будет подкреплена тяжелым мечом в одной руке и столь же тяжелым мешком золота в другой, - ответила на это Реште. - Я же, хоть и совсем молода годами и не обременена мудростью, которую дает опыт, но все равно понимаю, какое «благоденствие» ожидает народы в таком завтрашнем дне, какой видится тебе и Крассу.

Парфянка на мгновение замолчала и тут же продолжила:

- Народы изнемогают под гнетом своих правителей и знати, а вы хотите добавить к нему еще и римский гнет. А как иначе назвать необходимость кормить римское войско, пополнять его своими кормильцами семей, отправляя их на новые и новые войны, а еще множить своими гражданами толпы рабов на строительстве крепостей и в каменоломнях, потому что Рим устроен так, что не может существовать без рабов? И чем могущественнее и многочисленней будет римский флот, тем больше рабов-гребцов будет он перемалывать в своих жерновах. А когда доблестные римские легионы пройдут сквозь слабую Индию и упрутся в границы загадочного Китая, не станет ли противоборство двух сильнейших держав грозной бедой для остальных народов мира? Ведь как еще назвать схватку двух равных по мощи силачей, обливающихся потом, но не могущих сдвинуть друг друга с места? Тогда как остальной мир будет вынужден подпитывать своими силами и кровью эти бесполезные потуги. И если такое противоборство затянется на столетия, не захиреет ли от изнеможения весь человеческий род?

- Проконсул, ты видишь, что ее нужно убить, и чем скорее, тем лучше?! – гневно воскликнул Варсег. – Она настолько умна, что найдет способ сбежать отсюда!

- Ты прав, Варсег, но сбежать отсюда невозможно, - холодно сказал Красс. – А я не хочу завтра лишать римских граждан заслуженного ими зрелища.

И оба вышли.

Дверь за ними закрылась, и воин с наружной стороны начал задвигать засов. Но тут Реште подбежала к двери и забарабанила по ней кулачками с криком:

- Эй, стража, если я за вечер и ночь умру от голода и жажды, римская публика лишится обещанного зрелища, и Красс вам этого не простит!

Ответом было молчание. Но через некоторое время стражники зашли в темницу и поставили на пол корзину, в которой была амфора с водой и лежали маленькие, но довольно перезрелые тыквы.

- Разве я похожа на обезьяну, которая умеет разгрызать плоды зубами? – возмутилась парфянка. – Дайте хотя бы нож.

- Ты уродливей, чем любая обезьяна, - ответствовал старший стражник. – Каждая из них красавица рядом с тобой. Что-то я не помню, чтобы узникам тюрьмы давали ножи. Может быть, тебе выдать еще меч, копье и лук со стрелами?

- Я сам вырежу для нее ножом сердцевины тыкв, - сказал другой воин. – Зато у нее будет веселый ужин с хорошими сотрапезницами.

Он что-то шепнул командиру, и тот захохотал. Воин, мастерски орудуя ножом, вырезал из каждой тыквы сердцевину и швырнул корзину под ноги Реште.

После этого оба, посмеиваясь, удалились.

Едва парфянка бросилась к еде, сразу выяснилось, что упоминание о сотрапезницах оказалось совсем не случайным. Сверху от маленького окошка вниз устремился целый рой ос, которые попросту не подпускали узницу к взрезанным тыквам. Видимо, их гнездо располагалось прямо на окошке. Получив несколько болезненных укусов, Реште отказалась от безнадежной борьбы за пищу, забилась в угол темницы и оттуда с ненавистью наблюдала за более удачливыми конкурентками, которые просто облепили облюбованное лакомство, норовя заползти как можно глубже внутрь вырезанных в тыквах полостей.

Глава 24. Горький вкус несчастий

После полной драматических событий ночи в заснеженном лесу, закончившейся краткосрочным арестом на базе ПВО, а после – довольно холодным прощанием со стороны Степана (причиной чего послужила, правда, сама Алена), девушка начала задумываться над собственной судьбой. Безусловно, хороших парней хватало, кстати, и Степан тоже был одним из них, но самооценка Алены была не то, чтобы завышенной – она была очень специфичной. Достоин ее лишь тот, от которого у нее при первом взгляде «екнет в сердце», «остановится на миг дыхание». А «просто хорошие» парни… Нет, пусть другие их разбирают, и Алена здесь другим не конкурентка.

Прошло несколько лет, парней вокруг было достаточно, интерес к Алене проявляли они немалый, но ответного интереса с ее стороны так и не вызвал никто.

Между тем, студенческие годы летели быстро. В апреле 1977-го года Алена подходила к завершению пятого курса факультета психологии Ленинградского университета. Оставалось сдать летнюю сессию, пройти практику, а через год защитить диплом, получить распределение и начать свою трудовую деятельность.

Ее лучшей подругой по-прежнему оставалась Настя, которая теперь заканчивала пятый курс физфака Педагогического института и с сентября должна была проходить дипломную практику в школе. Созванивались они регулярно, иногда встречались.

И вдруг плавное течение ее жизни оказалось прервано – резко и грубо.

Решив зайти в продуктовый магазин, она была остановлена у входа мальчиком лет двенадцати, державшим в руке огромную авоську с пустыми бутылками. Во многих магазинах стеклянные бутылки принимались в винных отделах, и за них можно было выручить неплохие суммы. Мальчик принялся упрашивать Алену сдать содержимое его авоськи.

- Не примет у меня продавщица, будет орать, что по возрасту не положено. Я ее знаю. А у меня бати нет, мамка в больнице, мне и покушать не на что.

Разумеется, отказать Алена не могла. Взяв у него авоську, она встала с ней в очередь в винный отдел.

И тут произошло нечто непонятное.

Когда дошла очередь Алены, продавщица, женщина лет тридцати, как-то странно на нее уставилась и резко сказала:

- А теперь развернулась и пошла отсюда.

- Что? – не поняла Алена.

- Непонятливая, что ли? К Костику обратно с его авоськой пошла. Ясно?

- Как вы со мной разговариваете? – возмутилась Алена. – Почему вы мне тыкаете? Дайте «жалобную книгу», если с людьми нормально говорить не умеете.

- «Жалобную книгу» ей! – прошипела женщина. – Может, прямо директору и пожалуешься? Так я провожу!

Резво выскочив из-за прилавка, она вцепилась в руку Алены и буквально силой потащила ее по каким-то коридорам вглубь магазина. Все это оказалось для последней столь неожиданным, что она даже не сопротивлялась. Алена просто не понимала, чего от нее хотят.

- Сюда, - резко сказала женщина и почти втолкнула ее в небольшую комнату, где за заваленным бумагами столом сидела сотрудница средних лет в наброшенном на плечи белом халате.

- Антонина Викторовна, вот - пожалуйста! Заступница Костика заявилась! Жалобную книгу требует!

Женщина за столом подняла глаза от своих бумаг на Алену и усталым голосом сказала:

- Да вы присядьте.

Девушка недоуменно присела на самый краешек стула напротив.

- Вам, наверно, Костик свою авоську у входа всучил? – спросила директор. – Плакался, что ему есть нечего?

Алена сказала, что так все и было.

- Так вот: его во всех магазинах района знают. Он из неблагополучной семьи. Только отец у него не умер, а мать не в больнице, просто пьют оба. А сам Костик давно уже пиво хлещет, как те бомжи, которые ему его покупают за «комиссионные». Деньги он так добывает: вместо школы ошивается на вокзале, ждет прибытия дальних поездов. Пассажиры выйдут, проводник отвлечется, так он быстро пробежит по вагону и бутылки со столов – к себе в сумку. А у проводников своя мафия поездная, эти бутылки – их бизнес. Рано или поздно они его выловят в вагоне и изобьют до полусмерти. Вот так дела обстоят.

- Я поняла, - кивнула Алена. – Но ведь я всего этого не знала. Зачем же ваша сотрудница меня вот так сразу начинает оскорблять без объяснения причины?

- Так вы и Любу тоже постарайтесь понять. Представьте себя на ее месте. Всю смену надо на ногах отстоять, да еще в винном отделе, где вы сами видели, какой народ в очереди стоит. Да еще тут этот Костик. Сорвалась она, так с каждым такое бывает. А ты Люба, пожалуйста, извинись. Вот сейчас, прямо при мне.

И директор глянула на продавщицу довольно жестко.

- Извиняюсь, - сквозь зубы процедила Люба, с ненавистью глядя на Алену.

- Вот и молодец, - одобрила Антонина Викторовна. – Проводи девушку до служебного выхода и быстренько беги в отдел. У тебя Оля сегодня уже который раз на подмену встает.

Алена вышла из комнаты и пошла по коридору вслед за Любой, почти физически ощущая идущие от той флюиды неприязни. Будучи почти дипломированным психологом, девушка понимала, что инцидент следует завершить на позитиве, и собралась принести сотруднице магазина встречные извинения, добавив, что очень сожалеет о произошедшем и чувствует долю и своей вины.

Но Люба не дала ей этого сделать.

Пропустив Алену через служебный выход во двор, она выскочила туда вслед за ней. Возле этого входа наверняка обычно вставали машины для разгрузки, но сейчас их не было. Пространство с обеих сторон от двери было заставлено деревянными ящиками и картонными коробками, тут же стояли, покуривая, двое грузчиков. Двор выглядел довольно пустынно.

То, что произошло дальше, Алена не могла представить и во сне.

Люба влепила ей резкую обжигающую пощечину. Затем, воспользовавшись тем, что Алена от неожиданности впала в ступор, ударила ее еще раз.

- Сучка, жаловаться привыкла?! – крикнула она. – Отвыкай!

Алена по-прежнему пребывала в оторопи. За всю жизнь ее ни разу не били по лицу. В их семье это было невозможно в принципе, в школе же дрались только мальчишки, а у девочек самая серьезная ссора заканчивалась только взаимным игнорированием, различным по продолжительности.

Девушка даже не заметила, что оба грузчика уставились на них, забыв даже затянуться папиросным дымом. А Люба, вошедшая в раж, собиралась ударить и третий раз. И только тут оцепенение Алены сменилось яростью. Уже не контролируя себя, она схватила с земли картонную коробку и обрушила ее Любе на голову.

Острый угол коробки тут же прочертил на лице сотрудницы магазина длинную внушительную ссадину.

На крики Любы, в которых преобладал четырехэтажный мат, сбежались разные люди: несколько женщин из магазина и двое пенсионерок, живущих в этом дворе и только что вышедших из своей парадной. Выбежала и Антонина Викторовна.

Разнимать противниц никому уже не пришлось. Стычка, по сути, завершилась. А вот теперь предстояло неизбежное вмешательство третьей стороны, то есть органов правопорядка. И они – в лице участкового – прибыли на удивление быстро. Словно этот немолодой милиционер специально заранее прогуливался где-то рядом.

- Николай Трофимович, - обратилась к нему директор магазина, которая, похоже, знала его уже давно. – Я не видела, что тут было, могу рассказать только то, что было до этого.

И рассказала – довольно нейтрально. Главный вопрос заключался в том, кто начал драку во дворе. И здесь у обеих участниц инцидента версии оказались прямо противоположными.

- Я ее вывела из магазина, хотела дорогу со двора показать, а она вдруг схватила коробку и меня – хлобысь! – заходилась Люба. Ссадина на ее лице уже успела побагроветь.

Алена же попыталась сослаться на магазинных грузчиков, которые видели сцену с самого начала, но тут ее ждало разочарование.

- Дык, это, - сказал один из них. – Мы позже вышли. Если Любка эту девушку стукнула, мы этого видеть не могли. Видели только, как она сама Любку коробкой огрела.

Другой подтвердил то же самое. Видимо, оба опасались идти против интересов Любы, понимая, что им с ней еще работать вместе – при ее-то характере.

- Да как вы можете так обманывать?! – возмущенно сказала им Алена. – Вы же с самого начала здесь были и все видели.

Но те не собирались отказываться от своих слов.

Участковый с некоторым запозданием попросил у обеих участниц инцидента их документы. Люба послала за своим паспортом девушку Олю из бакалейного отдела, которой она явно помыкала, а Алена за неимением с собой паспорта достала свой студенческий билет.

Когда участковый его открыл, Люба бесцеремонно подскочила к нему сзади и цепким взглядом словно «сфотографировала» содержание документа.

- А что ей будет за то, что она мне лицо раскромсала? – визгливо спросила Люба, проведя рукой по ссадине.

- Вы имеете право написать заявление о нанесении легких телесных повреждений и обратиться в медпункт за справкой, - довольно холодно ответил ей милиционер. – Но обязан вас предупредить, что предоставление ложных сведений влечет уголовную ответственность. Так что, будете писать?

Николай Трофимович уперся в глаза Любы жестким немигающим взглядом.

И та не выдержала, вильнув глазами куда-то вбок.

- Да ладно, не буду я огород городить, - проговорила она. – Пусть все миром обойдется.

- Ваше решение, - пожал плечами участковый.

Группа собравшихся начала быстро рассасываться: интерес к событию был утрачен. Меньше, чем через половину минуты, Алена и Николай Трофимович остались одни.

- А вам, девушка, тоже наука, - сказал немолодой милиционер. – Прежде чем что-то делать, надо последствия взвесить. Я-то понимаю, как все было, потому что Любку знаю, не первый раз истории с ней расхлебываю. Между нами, хабалка она, да еще мозгами повернутая. Но и вы понимать должны, чем кончиться может, если тоже руки распускать начнете. Желаю удачи!

Откозыряв, он быстро пошел к выходу из двора.

Как только он исчез, Алена услышала детский голос рядом:

- Бутылочки-то я свои заберу.

Костик проворно подхватил авоську, которую девушка уронила во время стычки, давно забыв о ней.

- Глупо и пошло – замешивать свою раннюю жизнь на вранье, - пробормотала Алена и, даже не глянув в его сторону, побрела к выходу со двора. Получилось высказывание прямо в духе русских классиков прошлого века, Добролюбов бы точно оценил.

Вряд ли в тот момент она могла предположить, что история еще не завершилась, а лишь имела свое начало.

Люба оказалась на редкость мстительной. Она успела, заглянув в студенческий билет Алены, запомнить фамилию, имя и место учебы. В тот же вечер она написала письмо в ректорат Университета, где пожаловалась на нанесение ей побоев студенткой данного вуза, а также приложила свое фото с ссадиной через все лицо и справку из травмпункта.

В ректорате ЛГУ не стали торопиться пересылать письмо декану факультета, а отправили запрос в отделение милиции. Там добродушный Николай Трофимович повздыхал и вынужден был составить ответ, в котором говорилось, что драка на почве остро возникших неприязненных отношений имела место, но определить ее виновника не представляется возможным, так как сторона, получившая легкие телесные повреждения, от подачи заявления отказалась. Конечно, он сочувствовал Алене, но как он мог сформулировать ответ по-другому?

К сожалению, для администрации Университета этого оказалось достаточно. Алену вызвали в деканат, ознакомили с письмом и ответом от милиции и потребовали написать объяснительную. Впрочем, было ясно, что эта объяснительная – чистая формальность. На следующий день после ее получения Алены вновь вызвали в приемную декана, где секретарша ознакомила ее с текстом приказа ректора об отчислении из Университета.

Девушка не выдержала и разревелась. И было от чего: отучиться пять лет лишь для того, чтобы из-за нелепой случайности все рухнуло в один момент!

Как раз в эту минуту из своего кабинета выходил декан и наткнулся на плачущую Алену.

- Так! Корневская, зайдите-ка ко мне. Нам поговорить надо.

Он вернулся в кабинет, а Алена зашла вслед за ним.

- Садитесь, - велел декан. – Сейчас, наверно, придется вас чаем отпаивать. Я в любом случае с вами побеседовать хотел: сначала о худшем, а затем… о менее худшем.

Алена выжидательно взглянула на него.

- Перво-наперво о плохом, - начал декан. – Алена, вы знаете, что я к вам отлично отношусь, вы всегда были лучшей студенткой своего курса, диплом бы наверняка защитили лучше всех. Более того, я уверен, что все в вашей объяснительной соответствует истине. И в ректорате я даже сделал попытку вас отстоять. Не удалось. Но вы сами-то поняли, что с этим инцидентом вы как бы провалили практическую часть выпускного экзамена, если бы она имела место?

- Провалила? – переспросила Алена.

- А вы как думаете? Вы учились на профессионального психолога, призванного как раз такие истории предотвращать и обучать людей сохранять выдержку в стрессовых ситуациях, не доводя себя до состояния аффекта. А вы даже сами с собой не смогли совладать. Это как сапожник без сапог.

- Вы правы, это так, - вынуждена было согласиться девушка. – А фактор неожиданности? Представьте себе любого человека на моем месте, которого вдруг ни за что бьют по лицу.

- А вы не «любой человек». Вы обучались на психолога! Напрасно, что ли, я вам лекции читал? У вас было множество правильных вариантов действий. Вы могли элементарно отойти на безопасное расстояние и привлечь внимание окружающих. Еще лучше – заранее знать простейшие приемы самообороны и завернуть ей руку так, чтобы она не могла ударить вас снова. А вы повели себя, как пьяный матрос в портовой таверне. А если бы вы выбили ей глаз, то еще бы и срок мотали.

Алена сглотнула ком и молча кивнула. Возразить было нечего.

- Теперь о менее плохом, - вдруг смягчился декан. – Я бы не стал ставить на вас крест как на будущем специалисте, и знаете почему? Вы только что прошли через собственную ошибку, осознали ее, она вам в память врезалась, и теперь-то уж ваш практический опыт гораздо ценнее, чем у ваших сверстниц, которые с такой собственной ошибкой не сталкивались. Поэтому сделаем так. Вы год этот отдохните, поработайте где-нибудь, а через год подавайте в ректорат заявление на восстановление. Очень важно приложить к нему положительную характеристику с места работы с рекомендацией о восстановлении на учебе. Хорошо бы приложить еще и какие-нибудь благодарности, поощрения. Я постараюсь в восстановлении посодействовать. Это всегда легче, чем предотвратить отчисление.

- Кирилл Владимирович, спасибо вам! – радостно воскликнула Алена и чуть не поцеловала декана.

- Поменьше эмоций, - проворчал тот. – Ладно, идите уже, у меня еще работы полно. Да, вот еще что. Не допустите, чтобы вас исключили из комсомола. Если исключат – восстановиться не сможете. Я к вашим комсомольским делам отношения не имею, даже по возрасту, так что здесь я вам не помощник.

Алена ушла обрадованная и одновременно озадаченная. О комсомоле она раньше как-то и не думала. И вскоре об этом пожалела, потому что события приняли драматический характер.

Сначала вопрос о ней обсуждался на комсомольском бюро ее курса, теперь уже бывшего. Здесь, разумеется, все было предсказуемо. Сокурсники, с которыми она вместе отучилась почти пять лет, были на ее стороне. В комитет ВЛКСМ факультета ушло решение бюро вынести Корневской устное замечание. И все.

Но факультетский комитет комсомола почему-то повел себя иначе. На заседание ее уже никто не пригласил, а решение оказалось неожиданно суровым: исключить из рядов ВЛКСМ.

Последнее слово оставалось за комитетом ВЛКСМ всего Университета, который представлял собой сборную солянку: здесь были представлены студенты старших курсов всех факультетов – и гуманитарных, и естественнонаучных.

Ничего хорошего для себя Алена от этой последней инстанции не ждала. Но тем не менее…

Девушка почему-то подумала, что там результат будет во многом зависеть от позиции председательствующего. Как он представит это дело, так на него и отреагируют остальные. А если попытаться поговорить с ним до заседания?

И Алена принялась собирать информацию. Председательствовать на заседании должен, разумеется, секретарь комитета ВЛКСМ ЛГУ, но он сейчас болеет. Вместо него вести это заседание, где будет рассматриваться, в том числе, и вопрос Алены, будет зам по идеологии, какая-то Валя Белихина с пятого курса Восточного факультета, будущая выпускница отделения иранской филологии.

Корневская довольно быстро сумела собрать о ней информацию. Белихина ее ровесница, москвичка, хоть и учится в Ленинграде, снимает где-то комнату. Скоро выйдет замуж и сменит фамилию – станет то ли Блиновой, то ли Оладьевой. Со всеми в вузовском комитете дружит, хотя есть у нее и враг – в райкоме ВЛКСМ, какой-то Артем. Алена вдруг вспомнила рассказ Насти о ее первой встрече со Степаном, в совхозе. Тогда Степан чуть не подрался с каким-то Артемом, комсомольским штабистом из тогдашнего Настиного института и одним из дружков Гены. Наверняка, это тот же самый.

И Корневская отправилась в здание Восточного факультета.

Пятый курс как раз рассаживался в лекционном зале: до начало лекции оставалось минут пять.

- А как найти Валю Белихину? – спросила Алена ближайшую студентку.

- Да вот же она! – махнула та рукой. – Валюша, тут тобой интересуются!

- Чем обязана? – сухо спросила, обернувшись, миловидная девушка с пепельно-серебристыми волосами. Довольно необычной краской она пользовалась.

- Я Алена Корневская. Завтра ваше заседание по поводу меня. Я хотела сегодня с тобой поговорить и рассказать, как тогда было дело.

- А смысл? – без особого дружелюбия спросила Валя. – У нас есть копии того письма, твоей объяснительной, решения вашего курсового бюро и факультетского комитета.

- Но все они противоречат друг другу, - возразила Алена. – Разве не лучший способ сделать для себя вывод – это поговорить со мной лично?

- В четыре в комитете, - коротко бросила Валя и ушла куда-то в первые ряды зала.

Это более-менее обнадеживало. Другие ведь в такой ситуации могли и послать подальше, да еще и прийти в раздражение от такой борзости и завтра уж точно постараться повернуть дело к исключению.

К четырем Корневская пришла в комитет ВЛКСМ Университета.

Белихина была там одна и сидела за огромным столом, шлепая печать на какие-то бумаги. Брумс, брумс… Можно было подумать, что это работает печатный станок.

Когда Алена зашла, Валя подняла на нее глаза, обменялась с ней сдержанными кивками и неожиданно спросила:

- Сходишь со мной покурить на лестницу?

- Я не курю, но за компанию могу постоять рядом.

Белихина молча поднялась из-за стола и направилась к выходу из кабинета. Алена последовала за ней.

На верхней лестничной площадке Валя поинтересовалась:

- А почему именно ко мне?

- Заседание будешь вести ты. Это значит, что решение вопроса, скорее всего, зависит от тебя.

- Допустим. Но зачем ты паришься с этим исключением? Билет у тебя никто силой не отберет. Пойдешь куда-то работать или учиться, встанешь там на учет, и никто на новом месте ничего не узнает. Централизованного учета де-факто не существует.

- Ты мне это советуешь? – с удивлением спросила Алена.

- Я тебе ничего не советую. Твои проблемы – не мои.

- А ведь я даже не знала, что централизованного учета нет. Думала, это, как клеймо, будет кочевать за мной всюду. Впрочем, кажется, в одном из романов было именно так, как ты сказала. Хотя там и про тридцатые годы.

- Вера Кетлинская, роман «Мужество», - уточнила Белихина. – Сергей Голицын дезертировал с комсомольской стройки, потом бегал по всему Дальнему Востоку, устраиваясь с одной работы на другую, и нигде никто не удосужился проверить его биографию. Потом лишь это сделал некий Цой, но он был соперником Сергея в любви.

- Меня в этом романе больше другое зацепило, - задумчиво проговорила Алена. – Когда Клара Каплан узнала, что ее муж изучает индивидуалистическую философию Штирнера, девятнадцатый век, совершенно безобидную, она, тем не менее, пришла в ужас и написала письмо в НКВД. Мужа посадили как контрреволюционера. Автор полностью на стороне Клары: так, дескать, и надо. Но поскольку мы в наше время смотрим на это уже другими глазами, именно из-за этой сюжетной линии роман перестали издавать. Просто стоят в библиотеках старые издания – на любителя.

- Как зам по идеологии ставлю тебе твердую пятерку, - с интересом взглянула на нее Валя. – Но ты не ответила на мой вопрос. Почему ты так боишься исключения?

- Через год я попытаюсь восстановиться на психфаке.

- Тогда понятно. Но почему ты решила, что я буду на твоей стороне?

Корневская уже поняла: разговор явно не из простых, и строить его надо так, чтобы без малейшей осечки.

- Во-первых, я лично тебе ничего плохого не сделала. На уровне подсознания я могла бы вызвать у тебя антипатию, если бы я была красивая, а ты – страшная. Но ты красивее меня, да и замуж выходишь наверняка по счастливой любви, а у меня всего этого и близко не было.

Произнеся эту тираду, Алена даже облегченно выдохнула.

- Неплохо вас учат на факультете психологии, - кивнула Валя. – Бьешь на жалость, одновременно вставляя ненавязчивый комплимент. На меня, правда, этот прием не действует, но все равно спасибо. А хочешь услышать мое видение ситуации?

- Хочу! – с вызовом сказала Корневская.

- Ты с этим визитом решила поиграть в «русскую рулетку». Ты ведь меня не знаешь, поэтому решила: если я хорошая, то посочувствую тебе и помогу, а если плохая – только постараюсь насолить еще больше. Вероятность равна. Так?

- Так. Сейчас у меня такое ощущение, что это не я пять лет проучилась на психолога, а ты.

- Не преувеличивай. А вот озадачить тебя придется. Я ни хорошая, ни плохая. Но общение с тобой мне понравилось, поэтому могу предложить тебе доиграть в «русскую рулетку» до конца.

- Это как? – не поняла Алена.

Валя достала кошелек, порылась в нем и извлекла две равные по размеру монеты: три и пятнадцать копеек.

- Какую из них ты выбираешь своим пропуском в счастливое завтра? – спросила она.

Алена чуть не задохнулась от возмущения. Вот ведь зараза какая! На чужой беде придумала себе развлечение. Корневской очень захотелось высказать собеседнице все, что о ней думает, но Алена тут же вспомнила разговор с деканом и подавила в себе это желание. Ведь если разобраться, будь на месте Вали кто-то другой, отношение, скорее всего, было бы формально-враждебным. Белихина же «и не друг, и не враг, а так». И дает ей шанс, ведь пятьдесят процентов из ста – это не так уж плохо.

- Пусть будет трешка, - сказала Алена, попытавшись придать своему голосу максимум безразличия. – Медь – стихия солнца, железо – стихия луны.

- Эх ты, психолог, - с насмешкой сказала Валя. – У тебя же все эмоции на лице написаны. В то числе, желание звездануть меня чем-нибудь, как ту козу из магазина. Вон, кстати, и картонная коробка валяется. Раз уж ты согласна, пусть она станет для тебя не холодным оружием, а либо сундуком из пещеры Аладдина, либо ящиком Пандоры.

- Бросай, - коротко сказала Корневская, подняв коробку и протянув Белихиной.

Валя закинула в коробку обе монеты и сделала Алене приглашающий жест рукой.

- Я ведь запросто подсмотреть могу, - заметила Алена.

- А зачем? Ты не согласна с Печориным, что судьбу обмануть невозможно?

Алена отвернула голову вбок, засунула руку в коробку и выдернула из нее ту монету, которую первой нащупала. Потом резко разжала пальцы и посмотрела, что там.

- Ну что, работает твой ангел-хранитель? – поинтересовалась Валя, даже не повернувшись к ней.

- Три копейки, - лаконично ответила Алена.

- Видишь, как мало нужно человеку для счастья? Получается, сегодня твой день. Поздравляю с сохранением членства в рядах ВЛКСМ.

Швырнув сигарету в урну, Белихина повернулась и начала спускаться по лестнице.

- Трешку свою забери! – крикнула вслед Алена. – А то жажда замучает, а по пути автомат с газировкой попадется.

- Я такими автоматами не пользуюсь с той поры, как узнала, что наши гости из развивающихся стран по ночам в этих стаканах писюны подмывают, - на момент обернулась к ней Валя. – А монету носи на шее в качестве амулета. Чао, везунья!

И ушла на свой этаж. Корневская услышала, как где-то хлопнула дверь.

Алена тоже пошла вниз.

По пути домой она подумала, что Белихина, конечно, стерва первостатейная и позерка, но в своеобразном обаянии ей тоже не откажешь. И почему-то у мужчин именно от таких крышу и сносит. Да так, что ломают из-за них себе все: семью, карьеру, жизнь.

На следующий день Алена узнала, что на заседании комитета ВЛКСМ ЛГУ ее вопрос был рассмотрен и было принято решение ограничиться устным замечанием.

Что, впрочем, не стало для нее сюрпризом.

В тот момент Алена еще не знала, что эти проблемы не стоили и выеденного яйца, потому что самое страшное ожидало ее впереди.

Глава 25. Код ракетного запуска

Лейтенант ВМС США Мартин Дюссен, проходящий службу на подводном ракетоносце, курсирующим в восточной части Средиземного моря и оснащенном баллистическими ракетами средней дальности, следил за изменением международной обстановки, как никто другой. Он не пропускал ни одной радиосводки, а оказываясь на берегу, каждый раз набирал стопку всех англоязычных газет, которые ему попадались.

И каждое новое сообщение прибавляло ему радости, потому что приближало исполнение его великого плана.

В обязанности Мартина входил контроль за техническим обслуживанием ракет и ракетных шахт, разбитых на четверки по принципу одновременного запуска. На их ПЛАРБ ракетных шахт было восемь, то есть две четверки. Ни для кого на подлодке не было секретом, что мишенью для этих ракет был юг СССР – территория, наиболее близкая к месту курсирования ракетоносца. Весь персонал ПЛАРБ также знал, что согласно Договору ПРО от 1972 года СССР и США имели только по одному поясу противоракетной обороны. У Советского Союза он размещался вокруг Москвы. Следовательно, юг СССР от удара баллистических ракет защищен не был.

А еще Мартин знал, что первая четверка ракет была предназначена для крупнейшего угольного региона европейской части СССР – Донбасса. Они должны были не только сравнять с землей города Донецк и Ворошиловград, но и уничтожить всю экономическую структуру этих угледобывающих областей.

Вторая четверка предназначалась для Крыма – самого сильного военного плацдарма СССР на юге страны. В первую очередь, должен был быть уничтожен Севастополь – база Черноморского флота Союза.

Дюссену было известно, что еще с 1962-го года для запуска ядерных ракет требовалось знание секретного восьмизначного кода разблокировки. Эта система, созданная министром обороны США Робертом Макнамарой, называлась PAL (Permissive Action Link). В нынешнее время это было особенно актуально: военная мощь обеих сторон выросла в разы, а ракеты подводного базирования средней дальности «Трайдент», постепенно заменяющие устаревшие «Поларисы», несли в себе ядерный заряд свыше 500 килотонн в тротиловом эквиваленте. Модернизировались и сами подлодки: готовилась замена действующих ПЛАРБ на более современные типа «Огайо».

Для того, чтобы боевой пуск ракет стал возможен, командиры ракетных подразделений должны были ввести коды разблокировки, которые были в распоряжении главы государства – президента. Тогда и появилось название – «ядерный чемоданчик». В случае принятия президентом решения о ядерном ударе, код должен был быть передан командирам запуска.

Но разблокировка – это еще не запуск.

Последний в ВС США происходил не путем механического нажатия кнопки, а вводом еще одного кода – четырехзначного. Эти четыре цифры должны были иметь прямую связь с цифрами из восьмизначного кода разблокировки, но о том, какая это связь, командиры могли узнать только в момент получения этого самого кода разблокировки. Таким образом, система предотвращения несанкционированных действий отдельных лиц имела даже не одну, а две степени защиты.

Все это, разумеется, не было для Мартина тайной. Самым страшным было то, что его рассудок стремительно деградировал, но происходило это незаметно для окружающих. Прочитав «Морского волка» Джека Лондона, он тут же перенес смысл прочитанного на себя лично.

«Интеллигент-хлюпик Хэмфри Ван-Вейден – вот кем я был, когда в пустом здании надо мной поглумился негр Пим. Но я нашел в себе силы поломать в себе все хлипкое и ненужное и вызвать в своей душе то, что Волк Ларсен называл «брожением жизненной закваски». И я стал таким, как он. Негр Пим ушел от моего наказания, но другому пришлось принять на себя роль искупительной жертвы за его вину. А теперь Всевышний дал мне силу и возможность вынести приговор его уродливому бастарду, названному человечеством. За весь этот накопленный груз больших и малых преступлений, подлостей и трусостей. Пусть ничтожному созданию, каким является человек, не оправдавшему надежды Всевышнего, придет на смену кто-то более достойный. Я нашел верную книгу и теперь знаю, с кем сверять шаги. А отец в детстве зачем-то пытался пичкать меня слезливым морализаторством Драйзера с этим жалким Клайдом Грифитсом, которому и впрямь место на электрическом стуле, ведь он типичное порождение прогнившего насквозь социума планеты Земля. И если я – Волк Ларсен, то полковник Брейнлоу не тянет даже на кока Магриджа. И когда настанет мой час, он сделает все то, что я ему прикажу, потому что приставленное к затылку дуло пистолета – самый убедительный аргумент для таких слизняков, как он».

Уже давно Мартин присматривался к полковнику Брейнлоу. На американском флоте это звание звучит как «коммандер». Именно он в случае начала Третьей мировой войны должен был получить код разблокировки, ввести сначала его, а затем и код самого запуска, который будет увязан с первым.

Лейтенант Дюссен долго и напряженно размышлял над вероятностями развития ситуации в случае войны. Допустим, упреждающим ударом противника уничтожено все руководство США, включая президента и вице-президента. Либо - выведена из строя система связи. В этом случае принятие военных решений берет на себя NORAD – командование воздушно-космической обороны Северной Америки. Местом его расположения является NEACP – национальный воздушный командный пункт управления вооруженными силами в чрезвычайной обстановке.

Но как быть, если удар противника уничтожил и эту структуру? Либо ее связь с подводными ракетоносцами прервана?

Мартин постепенно приходил к неизбежному выводу: такая вероятность событий неизбежно учтена «наверху», а значит, командиры запуска, такие, как Брейнлоу, в случае ситуации на грани войны получат коды разблокировки з а б л а г о в р е м е н н о. Иначе просто быть не может.

А то, что ситуация движется в сторону повторения Карибского кризиса, было для Дюссена очевидным. Сообщения о строительстве баз в Тебризе и Мешхеде и энергичные протесты СССР по этому поводу откровенно радовали Мартина. Это означало, что «серый кардинал» американской политики Бжезинский ведет дело в нужном направлении. Как только там появятся стратегические бомбардировщики «В-52» с ядерным оружием на борту, а затем и баллистические ракеты средней дальности, русским придется либо утереться, чего они не сделают, либо принять ответные меры, как в 1962-ом году. Значит – снова Куба и опять Карибский кризис. Если все будет висеть на волоске, командирам запуска неизбежно сообщат резервные коды разблокировки. И полковник Брейнлоу будет в их числе.

Вот тут-то для Мартина и наступит его звездный час.

Дюссен не только приглядывался к полковнику, но и по крупицам собирал о нем информацию от сослуживцев. Ему удалось узнать, что его начальник – обладатель огромных запросов и точно не аскет. Женщин он менял часто, денег на них не жалел, иногда играл в казино, останавливался в самых дорогих и престижных гостиницах и рестораны тоже посещал соответствующие. Такой человек будет цепляться за жизнь изо всех сил и в случае приставленного к затылку ствола изображать героя не будет, а выполнит все, что Мартину нужно.

И еще любопытное наблюдение. Всему личному составу подлодки в связи с «сидячим» видом службы были в обязательном порядке предписаны ежедневные занятия спортом в специальном небольшом помещении, для посещения которого был составлен график. Брейнлоу был единственный, кто спортивной подготовкой манкировал: его положение начальника («коммандера») такую возможность ему давало. Это означало, что разленившийся тюфяк-полковник вряд ли решится посостязаться в ловкости с жилистым энергичным Мартином.

Теперь Дюссену оставалось только набраться терпения и ждать, отслеживая при этом все изменения международной обстановки.

А терпения у него хватит.

Глава 26. Горький вкус несчастий. Продолжение

Известие об отчислении из Университета родители Алены встретили на редкость спокойно, тем более, что в конце своего рассказа она упомянула о разговоре с деканом и его обещании помочь через год восстановиться. Самой же ей для того, чтобы составить план дальнейших действий, понадобилось еще несколько дней.

Теперь надо было устраиваться на работу с расчетом пробыть на ней ближайший год.

В Советском Союзе такой проблемы не существовало. При всех недостатках плановой экономики она обеспечивала постоянное наличие огромного числа рабочих мест. Более того, работников часто элементарно не хватало. Особенно это относилось к производству. Поэтому зарплаты там были выше, чем в других сферах, а предприятия часто предлагали новичкам, не имеющим опыта, обучение за счет завода и были готовы платить полную зарплату даже во время обучения. Чтобы завлечь молодежь, предприятия предлагали и свое содействие в возможном будущем поступлении в вуз по этой специальности.

Алена наткнулась на объявление прядильно-ниточного комбината, который приглашал женщин на работу, даже не требующую специального обучения. Она сводилась к тому, чтобы на станке, состоящим из сорока веретен, перематывать нитки с пластмассовых «початков» на железные «бобины», а потом вешать последние на подвесную тележку. За восемь часов смены путь от одного конца станка до другого повторяется огромное множество раз. Зарплата составляла сто сорок рублей – на двадцать больше, чем у начинающего инженера или учителя. Но все эти восемь часов с небольшими перерывами надо простоять на ногах. За долгие годы такая работа обещала варикоз, но Алена-то собиралась посвятить ей всего год. К тому же, молодость ей в подспорье. Зато приспособившись к движениям, выполняемым на чистом автоматизме, можно думать в это время о чем-то своем. Хоть планы строить, хоть стихи сочинять.

Но тут подошло лето.

Трудиться в цеху, когда на улице такая великолепная погода, Алене резко расхотелось. Ладно, были бы дожди, серое неприглядное небо, а тут лето выдалось просто сказочное для такого географического феномена, как город на Неве.

Корневская решила отложить трудоустройство до начала сентября. Работа эта никуда не денется, либо другая найдется.

А летом она поживет на даче.

Место это – окраина крупного поселка Вырица. До станции с незатейливым названием «Третья платформа» ходят электрички с Витебского вокзала. Леса тут, правда, не особо красивые, это ведь не Карельский перешеек. Мрачные, еловые, местами буреломные. Зато за какие-то полчаса можно дойти до Оредежа с его живописными берегами.

И Алена переехала на дачу.

По выходным родители тоже приезжали, но в будние дни девушка оставалась одна. Впрочем, это ее не тяготило. Корневская наслаждалась отдыхом, и это ощущение было многократно усилено сказочной погодой.

В один из вторников Алена по своей привычке отправилась на Оредеж, прихватив с собой книжку и бутылку лимонада. Она давно уже облюбовала уединенное место, куда другие не доходили. С него открывался особенно эффектный вид на противоположный берег. Странно, что остальной народ ничего об этом уголке не знал, хотя шоссе пролегало совсем недалеко – от него можно было довольно быстро дойти по тропке.

Алена сошла с трассы и пошла по тропе, но до реки дойти так и не успела.

Откуда-то из леса до нее донесся пронзительный крик. Кричала кошка, которой явно угрожала опасность. Может быть, ее разрывала собака? Но почему-то собачьего лая или рычания слышно не было.

Преодолев мгновенный страх, Корневская бросилась в ту сторону. Через несколько минут она оказалась рядом с небольшой лесной поляной, на которой и разворачивались драматические события.

Никакой собаки не было и в помине. Угрозу для кошки представляли как раз двуногие. Их было трое – подростков, одетых в бесформенные черные балахоны с надвинутыми почти до глаз капюшонами. Один держал кошку в руках, на которые были почти до локтя натянуты «пожарные» рукавицы, которые животное не могло ни прокусить, ни процарапать, хотя и пыталось. Кошка могла только неистово орать. Другой подходил с острым ножом, а третий стоял чуть поодаль и бормотал какой-то невнятный текст.

Все было предельно ясно. Парни играли в «сатанистов», а несчастную кошку собирались принести в жертву, причем каким-то мучительным способом.

Вне себя от гнева Алена выскочила на поляну и, используя фактор неожиданности, выхватила кошку из рук одного из садистов и откинула ее в сторону. Благополучно приземлившись на все четыре лапы, кошка помчалась прочь, продолжая оглашать лес криком.

Но она уже никого не интересовала. Внимание подростков полностью переключилось на Алену.

С запозданием девушка поняла, что упустила драгоценное мгновение, когда могла успеть сразу развернуться и пуститься в бегство вслед на кошкой. Но теперь было поздно: подсечкой ее сбили с ног. И почти сразу ее сознание отключилось процентов на семьдесят – на долгие минуты. Возможно, только это как-то помогло ей пережить произошедшее. Она лишь помнила, что пыталась кричать и звать на помощь как можно громче.

Восстановилось сознание полностью намного позже, когда троица вдруг оказалась где-то далеко. Они почему-то убегали вглубь леса.

На поляну выбежали двое.

Один, не молодой уже мужчина, сжимал в руках монтировку. Другой, молодой, не намного старше нее, размахивал обмотанным вокруг кисти ремнем с довольно увесистой пряжкой.

- Не догоним мы их, Станко, - переведя дыхание, проговорил пожилой. – Они сейчас на полной скорости по лесу скачут. Я даже их разглядеть не успел.

- Клим, нам не за ними сейчас гнаться надо, а девушке как-то помочь - кивнул головой молодой. Говорил он с еле заметным акцентом.

Он подошел к лежащей на земле Алене.

- Девушка, не волнуйтесь, их уже нет. Сейчас мы вас до машины донесем и свезем в больницу. Шоссе тут совсем близко.

- Не надо мне в больницу, - слабеющим голосом сказала Алена. – Я жива и не покалечена. Довезите докуда можете, а там я уже своим ходом. Буду вам очень благодарна.

Она попыталась встать, но тут же опустилась обратно на землю: с нее чуть не слетела разрезанная ножом одежда.

- И как вы в таком виде «своим ходом»? – с досадой спросил Клим. – Мы вот что сделаем. Сейчас покрывало из машины принесем, вы в него завернетесь, и мы вас до дома довезем. Все равно в город едем. Только надо в милицию позвонить. Телефон для этого нужен.

- У меня дача здесь недалеко.

- Вот мы до дачи вас и доставим, а потом с первого же автомата к вам милицию вызовем. А «скорую» точно не надо?

- Не надо! – почти выкрикнула Алена.

- Да успокойтесь вы, - буркнул Клим. – Главное, что живы остались. А ведь все куда хуже могло повернуться. Они же отморозки полные, им человека убить – что пива выпить.

Станко, который был то ли сербом, то ли болгарином, уже бежал к ним с покрывалом.

- И как теперь жить после такого? – произнесла Алена, обращаясь к самой себе.

- А так и жить, - ответил Клим. – Встать, отряхнуться, идти по жизни дальше и поскорее забыть. Думаешь, ты первая или последняя? Да такое везде сплошь и рядом творится, просто в газетах об этом особо не пишут и по телевизору не говорят. Ты, главное, проверься, не заразили ли какой дрянью, ну и на предмет залета тоже.

«Нет! Только не это!»

Станко помог Корневской завернуться в покрывало и подняться с земли.

- Только нести меня не надо. Своими ногами дойду.

Втроем они вышли к грузовику, в кабине которого вполне могли разместиться три человека. Клим сел за руль.

До дачи доехали почти мгновенно. Станко проворно соскочил со ступеньки кабины и помог сойти Алене, принявшейся благодарить своих спасителей.

- А может, не надо милицию? – с тоской спросила она.

- Надо! – отрезал Клим. – Может, их поймают, а если и не пытаться, они совсем оборзеют от безнаказанности и дальше пойдут.

- Скажи мне свой телефон, я тебе потом позвоню, узнаю, все ли в порядке, - неожиданно обратился к Алене Станко.

- Познакомиться хочешь? Зачем я тебе такая вот, порченая? – с горечью спросила девушка.

- Не надо так о себе. Все это пройдет, как страшный сон, потом и не вспомнишь, - попытался утешить ее серб.

- Такое уже не забудешь. Никогда.

Алена все же дала ему свой номер телефона и побрела к своей калитке. Грузовик запыхтел и начал медленно отъезжать.

Милиция в составе двух человек приехала довольно скоро. Видимо, Климу по пути все же попалось место, откуда он сумел позвонить. Алену тщательно расспросили и попросили написать заявление, а также приехать в больницу для судебно-медицинского обследования. Потом оба сотрудника ушли, пообещав, что еще с ней свяжутся.

В тот же вечер Корневская уехала домой. Родителям она не сказала ни слова о случившемся, объяснив свой отъезд появлением каких-то дел.

Удивительно, но то, что произошло в лесу, она восприняла почему-то даже спокойнее, чем свое отчисление из Университета. Видимо, у нее начала вырабатываться устойчивость к бедам. Почему-то венерических заболеваний она не боялась, рассудив, что эти парни просто не могли иметь возможность их где-то подхватить: с такими не стала бы иметь дело ни одна особь женского пола, даже бомжиха с вокзала.

А вот с опасностью забеременеть все было куда серьезней. И через несколько недель ее худшие опасения подтвердились.

- И что мне теперь делать? – вслух размышляла Алена.

Клиника, где производились аборты, находилась на Лермонтовском проспекте. В народе ее называли то «абортарием», то «мясорубкой», рассказывая довольно жутковатые истории. Якобы вмешательства производят в одном общем зале, где много операционных столов, наркоз чисто символический, врачи (в основном, женщины) на стонущих от боли пациенток орут, предлагая замолчать.

Хотя вполне вероятно, что это все домыслы и страшилка. Верить слухам нельзя, но и проверять на себе, верны они или нет, Корневской совсем не хотелось.

Рассказала она у случившемся только Насте и Лиле, еще одной подруге, и обе дали ей совсем разные советы.

- Все это можно сделать в хороших условиях и под нормальным наркозом, - сказала Настя после того, как отошла от шока, вызванного сообщением. - Надо просто договориться с кем-то из врачей. Ну, придется заплатить, конечно.

- Вот именно. А откуда у меня деньги? У родителей просить? Они ничего знать не должны, ни в коем случае!

- Деньги я у своих родителей попрошу, они с радостью дадут, потому что знают, как ты нас спасла в истории с Геной. Потом, в будущем, когда-нибудь отдашь, - предложила Настя. - Есть, вроде, на Петроградке платная поликлиника. Там прием копейки стоит. Сходишь к гинекологу, тебе хоть порекомендуют, что дальше делать. А может, там все и сделают.

А вот Лиля порекомендовала совсем иное:

- Эту проблему решить – как дважды два. Купишь в аптеке таблетки, я тебе название напишу. Гинекологи их назначают по другим поводам и всего по одной в день. Но тебе выпить их надо сразу шесть, а лучше восемь. И спокойно жди результата.

- А я с этого не загнусь? – засомневалась Алена. – Ты что, сама так пробовала?

- Было дело, - нехотя призналась Лиля. – Все обошлось нормально.

Какое-то время Корневская колебалась. И выбрала вариант Лили. То, что предложила Настя, можно оставить про запас, если не сработают таблетки.

Их она выпила семь. Какое-то время Алена выжидала. Она забыла спросить у Лили, когда ждать действия препарата. Ничего не происходило. Может, позже? Мгновенно действует только нашатырь. И девушка спокойно занялась своими делами. Почитала, посмотрела телевизор, потом с аппетитом пообедала и принялась мыть посуду.

Вдруг ее довольно сильно затошнило, голова закружилась, и внезапно накатившая непонятная слабость потянула ее куда-то вниз.

Корневская упала на пол.

Придя в квартиру, отец Алены увидел ее лежащей на полу с лужицой крови у ног. К счастью, он пришел вовремя – она была еще жива.

Скорая увезла Алену в реанимацию, и ее успели спасти. А вот если бы отец явился домой немного позже…

Когда опасность для жизни миновала, Корневскую перевели в обычную палату. Чувствовала она себя с каждым днем все лучше, но это касалось только физического самочувствия.

Алена часами молча лежала на своей койке, отвернувшись к стене. На попытки соседок по палате вовлечь ее в разговор она отвечала односложно, не проявляя интереса ни к кому и ни к чему. Пришедшие в больницу родители, а также Настя и Лиля, уходили с тяжелым чувством.

Потом вдруг явился Станко. Оказалось, что он позвонил, как и обещал, говорил с ее отцом, который и сообщил ему, где она лежит. Серб принес фрукты и даже букет цветов. Находящуюся в тот момент в палате пожилую медсестру он спросил, не найдется ли для цветов ваза. Та с изумлением на него посмотрела и подсказала, где можно найти бутылку от кефира. Когда Станко отправился ее искать и наполнять водой, медсестра тихонько сказала Алене:

- Ты, дочка, за него держись. Я по глазам вижу, что он мужик стоящий.

Визит югослава оказался для Корневской полной неожиданностью, поэтому даже на некоторое время ее слегка оживил, но переломить ее состояние все же не смог.

Станко немного рассказал о своей стране. Жил он в Нови-Саде, это от Белграда часа полтора на автобусе. С его слов, Белград – город не очень красивый, ничего старинного не осталось, разве что Земун – северный пригород. А вот Нови-Сад чем-то Таллин напоминает: такой же исторический центр с брусчатыми мостовыми и соборами и крепостью на высокой горе за мостом.

Перед уходом Станко попросил у девушки ее домашний адрес и сказал, что напишет ей из Югославии, куда послезавтра возвращается. Но после прощания Алена вновь впала в уныние.

А еще хуже стало после выписки из больницы. Потрясения последнего времени наложились друг на друга настолько неудачно, что вскоре после возвращения домой ее накрыла тяжелейшая депрессия.

Корневская могла целыми днями сидеть у окна и смотреть в одну точку. Не было желания ни разговаривать с кем-то, ни смотреть телевизор, ни выходить на улицу. Разумеется, пропал аппетит, и она заставляла себя принимать пищу лишь для поддержания сил. Родители сначала пытались с ней заговаривать, но наткнувшись на ее односложные ответы, отказались от этих попыток. Теперь они лишь тихо обсуждали между собой происходящее и не представляли, что можно сделать в этой ситуации.

Идти к психиатру Алена наотрез отказалась. Она не верила, что врачи могут ей чем-то помочь, а пить психотропные таблетки она бы не стала – хватило с нее и тех, что посоветовала Лиля.

Все ее почти законченное высшее психологическое образование оказалось ни к чему: теория рассыпалась в прах перед реальной действительностью. Сейчас ей просто не хватало прожитых лет, которые дают жизненный опыт и мудрость, чтобы знать, что судьбы не делятся на «счастливые» и «несчастливые». Есть лишь чередование «белых» и «черных» полос, которые могут быть непредсказуемыми по длительности. Но некому было ей это объяснить.

А еще Корневская возненавидела лето.

За окном все так же стояла великолепная, теплая, солнечная погода, тысячи людей с веселыми лицами гуляли по паркам, катались по прудам на лодках, беззаботно грызли мороженое, выезжали за город, отправлялись в походы с палатками, либо садились на велосипеды. А она ничего этого не могла – не хватало душевных сил даже выйти в собственный двор.

Уж лучше бы небо было задернуто серыми и свинцовыми занавесками, да лил бы непрерывный дождь. А улыбка погоды воспринималась девушкой как издевка, лишняя порция какой-то отравы.

Неожиданно Алена вдруг собралась и вышла на улицу. Она шла, глядя только перед собой, не замечая встречных прохожих, которым иногда приходилось даже отскакивать в сторону, громко выражая свое возмущение.

Остановилась она лишь тогда, когда оказалась перед зданием действующей церкви. Повязав на голову платок, она зашла внутрь.

Служба уже закончилась, церковь опустела. Двое священников стояли у алтаря и о чем-то тихо переговаривались. Когда Алена подошла к ним, они замолчали и теперь пристально смотрели на нее.

- Моей душе сейчас очень плохо, - услышала она свои собственные слова. – Но вы, наверное, не захотите со мной говорить? Я неверующая и некрещеная.

- А откуда вы знаете, что вы неверующая? – спросил тот из них, что был постарше.

- Потому что я знаю, что Богу не нужна.

- Вы так уверены? А может, он вам не нужен?

На это Корневская не нашла, что ответить. Она пробормотала «Извините» и собиралась направиться к выходу.

- Девушка, - окликнул ее тот, что помладше. – А вы когда-нибудь бывали в Москве?

- Конечно, - ответила Алена.

- Не приходилось видеть там церковь праведных Иоакима и Анны на Якиманке?

- Кажется, видела, - вспомнила Корневская. – Ну да, видела, точно!

- Там служит отец Дмитрий, полностью - Мельников Дмитрий Иванович. Сегодня он здесь.

Младший священник кивнул в сторону пожилого и продолжил:

- В тридцатые и сороковые годы он провел десять лет в лагерях. Люди там умирали каждый день: от болезней, голода, от обморожений. Но он нашел в себе силы выстоять и выжить. Бог дал ему эти силы. А вот вы сейчас сломались и находитесь на грани того, чтобы совершить недопустимое.

Алена прекрасно поняла, что он имеет в виду. И она почти в отчаянии сказала:

- Нет, я об этом не думала, но мне все равно, живу я на свете или нет. Если бы отец Дмитрий согласился меня выслушать…

Она замолчала.

- Почему же нет? – произнес отец Дмитрий. – Я готов вас выслушать. Это моя обязанность перед каждым. Людей верующих и крещеных я исповедую и укрепляю духом. Вы к ним не относитесь, но я не отказываюсь с вами побеседовать как человек с человеком и дать какой-то совет.

Алена начала рассказывать все. Все с самого начала. Про нелепый инцидент, приведший к отчислению из Университета, про то, что произошло в лесу, и дальнейшие события. То, что в глазах обоих собеседников после упоминания о применении гормональных таблеток появился заметный холодок, она вполне предвидела, но довела свой рассказ до конца.

- И я поняла, что вообще лишняя. Для себя, для людей, для всего мира, - закончила она на невеселой ноте.

- А для родителей? – спросил отец Дмитрий. – Чем они заслужили такое испытание? Они хотят видеть вас снова здоровой и счастливой. Разве ради них вы не обязаны опять стать такой?

- Да, вы правы, я об этом даже не подумала, - смутилась Корневская.

- Что за работа, на которую вы собирались устроиться? – поинтересовался священник.

Алена рассказала про прядильно-ниточный комбинат и станки из сорока веретен каждый.

- Начните работать прямо завтра и встаньте на восемьдесят.

Девушке показалось, что она ослышалась.

- На два станка?! Кажется, я видела фильм на эту тему. Вспомнила: называется «Светлый путь». Про ткачиху – героиню труда.

- Я не увлекаюсь просмотром таких фильмов, - сухо сказал отец Дмитрий. – Но есть в русском языке фраза, которая больше, чем поговорка. «Клин клином вышибают». Остальное додумайте сами. Вы же почти психолог.

Алена поняла, что это ей еще надо переварить в голове. Она от души поблагодарила священников, после чего покинула храм.

«Клин вышибают клином». Все верно. Священник понял главное: в детстве и ранней юности ее воспитывали, холили и лелеяли так, что она стала сродни тепличному растению, которое, столкнувшись с н а с т о я щ и м миром, оказывается перед угрозой потерять жизнеспособность. Придется кое-что поменять.

На комбинат она поехала сразу из церкви. Встретили ее там с нескрываемой радостью. Лето – время отпусков, часть станков простаивала, выполнение плана было под угрозой.

- Я хочу выйти прямо завтра и взять два станка, - коротко сказала Алена.

- С ума сошла! – ахнула начальница цеха. – Этого не потянуть и бабам покрепче, а ты…

- Не справлюсь – уменьшу.

Начальница поняла ее по-своему:

- Понимаешь, если общий план выполнен не будет, премии ты все равно не получишь, хоть пять станков возьми. Или ты решила стать героиней труда?

- Я не собираюсь никем становиться и про вашу премию и не думала, - сдержанно ответила Алена и неожиданно для себя откровенно призналась:

- Мне просто плохо, не физически, а душевно. Депрессивное состояние. Может, так я сумею с собой справиться.

Такой ответ произвел особое впечатление. Хотя начцеха и дальше продолжала разговаривать ласково и доброжелательно, ее взгляд сразу сделался насмешливо-пренебрежительным. Когда Алена бегала с оформлением своего поступления на работу и собиралась пройти инструктаж по технике безопасности, она случайно услышала, как начальница что-то сказала другой женщине, присутствовавшей при разговоре, причем удалось разобрать отчетливую фразу «интеллигентские штучки-дрючки».

«Интересно, - подумала Корневская. – Если бы тебя сначала ни за что выкинули из вуза, потом случилось бы то, в лесу, потом все остальное – что бы ты делала? Глушила бы водку стаканами? Отыгрывалась на муже и детях? Как же это просто – с легонца выносить суждения о других».

На следующий день девушка встала рано по будильнику и в восемь часов уже стояла в цеху, готовая приступить к работе.

- Не передумала? – спросила начцеха. – Может, для начала все же сорок?

- Восемьдесят, - отрезала Алена и включила первый станок.

С ним она справилась довольно быстро, хотя и дольше других работниц – сказывалось отсутствие навыка. А на втором ее монотонные движения начали становиться сбивчивыми, поэтому провозилась она основательно. После прохождения второго станка, на первом все веретена стояли уже давно перемотанными – станок простаивал.

Корневская бросилась к нему и начала ускорять темп движений, стараясь не сбиться. Сбой может привести к браку.

Временами она ловила на себе любопытные взгляды остальных работниц, уже знавших, что новенькая – «с придурью». Не обращали на Алену внимания только две вьетнамки.

Постепенно девушка сумела войти в нужный ритм, и первый станок простаивал все меньшее время. Но тут начала проявляться другая проблема. Уже после первого часа работы ноги, не привычные к такой нагрузке, начали ныть, да и руки от однообразных движений потихоньку деревянели. И эти ощущения становились все более мучительными.

Девушка, работающая по соседству, наиболее доброжелательно настроенная к новенькой, улучила момент, подошла к Алене и громко обратилась к ней, пытаясь перекричать шум машин:

- Ты, если совсем невмоготу станет, останавливай станки – передохнуть. У нас это можно.

- Ничего, выдержу, - сквозь зубы пробормотала Корневская.

И станки она ни разу не остановила, найдя другой способ все же давать ногам короткий отдых – присаживаясь на мгновение при включенных станках.

Так она продержалась до обеденного перерыва. Но ближе к нему уже ни одно веретено не простаивало. Но когда Алена отключила оба станка и вышла на перерыв, ее шатало из стороны в сторону.

Заново приступать к работе после непродолжительного отдыха оказалось еще труднее. Правда, Алена успела более-менее размять одеревеневшие руки. Для того, чтобы восстановить набранный темп, ей потребовалось огромное волевое усилие. Как ей удалось продержаться до конца смены и не упасть, Корневская не понимала сама. Итог смены был следующим: хотя она взяла вдвое больше веретен, ее выработка оказалась больше, чем у остальных не в два раза, а примерно в полтора. Но и это было существенно. Хотя сейчас она ощущала себя скорее трупом, чем живым человеком.

Уже когда девушка вышла на залитую солнцем улицу, она с удивлением отметила, что за всю смену ни разу не вспомнила о своей депрессии. Невероятная физическая усталость просто вышибла душевный недуг.

Дома она еле проглотила ужин, с трудом нашла в себе силы доползти до душа, рухнула в кровать и мгновенно провалилась в сон, из которого ранним утром ее вновь выдернул звонок будильника.

На второй свой день в цеху она вновь взяла восемьдесят веретен. Отношение к ней в цеху заметно изменилось. На нее уже не смотрели как на «выпендрежницу», и даже во взгляде начальницы цеха появилось если еще не уважение, то уже куда большее понимание.

Второй день дался легче: сказывалась приобретенная сноровка. А дальше с каждым днем Алена привыкала к работе все больше и больше. Ноги и руки, хоть и ныли, но уже как-то справлялись с нагрузкой. На восемьдесят веретен она теперь тратила времени ненамного больше, чем другие – на сорок.

Через несколько дней в цех заявился фотограф из заводской многотиражки и молча «щелкнул» ее у станка. Очевидно, Корневскую собирались объявить передовиком производства и повесить фото на «доску почета». Но ей это было совершенно безразлично.

Депрессия отступила!

В субботу, свой первый выходной, Алена отправилась на весь день в Петергоф и подолгу сидела на скамейке перед каждым фонтаном, любуясь искрящимися узорами множества капель и радуясь всему: солнцу, буйству зелени, толпам проходящих беззаботных людей.

С понедельника девушка перестала брать восемьдесят веретен и заявила, что переходит на сорок – как и все работницы. Начальница цеха заметно огорчилась: перевыполнение Аленой нормы выработки увеличивала возможность выполнения плана всего цеха.

- Может, хоть на шестьдесят встанешь до конца месяца? – с надеждой спросила она.

- Ну… можно наверное, - дала Алена себя уговорить.

А в конце месяца ее ждал сюрприз: пришло письмо из Югославии. Конверт имел явные следы перлюстрации, чему удивляться не приходилось: так происходило со всеми письмами из-за рубежа и обратно.

Содержание письма ее ошарашило.

Станко признался, что он был внучатым племянником знаменитой Златы, предсказательницы будущего. А круг провидицы не ограничивался односельчанами: в него входили и некоторые весьма незаурядные люди. Среди них был Зоран Гораждич, известный в Югославии гипнотизер. О том, что он вытворял с человеческим сознанием, знали и за пределами страны, ему приписывали чуть ли не чудеса. И Гораждич оказался одним из гостей на вечерних посиделках у Златы.

Предсказательница знала, что Станко только что вернулся из СССР. Едва повернув к нему голову, она сказала:

- Ты встретил там девушку, которая станет твоей судьбой.

Станко особо не удивился и спросил:

- Тетушка Злата, а что ты о ней скажешь?

- Скажу, что нелегко пришлось ей в последнее время, но она с этим справится. А еще есть у нее нераскрытый дар, о котором она и сама не знает. Если бы она стала учиться у Зорана, со временем она бы и его превзошла.

- Это вы о ком? – поинтересовался знаменитый гипнотизер Гораждич.

Станко рассказал ему, что речь идет о девушке, вынужденной прервать обучение на психолога, не успев отучиться до конца всего-то ничего. Его рассказ Зорана заинтересовал.

- Если решится приехать, и ее выпустят из СССР, могу попробовать ею заняться. Гарантировать, конечно, ничего не могу, все зависит от того, заложены ли в ней способности.

Весь этот разговор Станко описал Алене и напрямик предложил ей приехать пожить в Югославии.

Хотя в этом предложении не было конкретики, Корневская прекрасно поняла его смысл.

Съездить за рубеж для советского человека – задача не из простых. Даже в братские соцстраны, входящие в Организацию Варшавского договора, надо пробивать дорогу через тернии. Поездка же в Югославию, хоть и называющуюся социалистической, оформляются еще сложнее. И прохождение всевозможных «разрешительных» инстанций сильно напоминает пробежку по кругам ада, причем без гарантии успеха.

Но есть путь куда более простой, чем все остальные – статус невесты гражданина этой страны. Здесь препон гораздо меньше. И конечно, это и имел в виду Станко.

Алена задумалась.

Все, похоже, здесь серьезно. Безусловно, Станко ей нравился. Его приход к ней в больницу – очень достойный поступок. Он знал все обстоятельства ее попадания туда с самого начала, но ничего его не остановило. Такому точно можно довериться во всем.

Алена впервые подумала, что та самая «искра», которая вроде бы должна проскочить, обязательна не для всех людей, а лишь для их части. Например, таких, как Пушкин или Байрон. Остальным же чаще везет в других случаях – в частности, когда есть полное взаимопонимание и взаимное уважение. Как это было у Китти с Левиным. И, похоже, это как раз их со Станко случай.

Придя к решению, девушка короткой фразой подвела итог своим размышлениям:

- Поеду!

Глава 27. День казни

Уже не в первый раз римский цирк оказался не способен вместить всех желающих.

С утра толпы римских граждан двинулись из всех концов Вечного города в сторону его центра. Надо было успеть занять хоть какие-то места. Богатые и знатные квириты могли не торопиться: лучшие места, предназначенные для них, были заранее выкуплены.

Все знали, что через несколько дней Красс со своим войском выступает из города, по Аппиевой дороге воинам предстоит дойти до Брундизия, там погрузиться на корабли и отплыть в восточную экспедицию. Далее проконсул собирался высадиться в Сирии, пройти через Мессопотамию, привести к покорности Парфянское царство и идти дальше на восток, сминая по пути всех возможных противников.

После высадки к его армии должен был присоединиться армянский царь Артавазд, который принял сторону Рима.

Сегодняшние игры, которые устраивал проконсул, выглядели как своеобразные проводы римлянами его экспедиции и должны были еще больше повысить его популярность.

К тому же, уже разнесся слух, что начнутся они с растерзания хищниками парфянской лазутчицы, которая пыталась убить Цезаря, не менее популярного в народе, чем Красс и Помпей.

Двое последних вошли в цирк вместе, как бы демонстрируя свое единство и видимое отсутствие трений. Народ приветствовал их появление в ложе триумвиров оглушительными криками. Цезарь отсутствовал, и все считали, что он в Галлии, не зная, что сейчас он скачет в Рим и через два-три дня уже будет в «Вечном городе».

Зато отсутствовали вожди сенатской партии: не было ни Катона, ни Цицерона, ни Брута, а также многих их сподвижников. Только что из-за истории с Луцием Аннием эта партия получила болезненный удар, и теперь ее предводители и сторонники предпочли на время затаиться.

Слева от себя Красс неожиданно для многих посадил парфянского посла Варсега. Это вызвало всеобщее недоумение: ведь последний представлял именно ту страну, против которой и отправлялся в поход проконсул. Да и игры должны были начаться казнью шпионки из этой страны. Но удивление быстро сменилось уверенностью: «Красс знает, что делает».

Эту фразу римляне любили повторять с той поры, как Марк Лициний избавил город от страха перед восставшими рабами, железной рукой подавив восстание Спартака.

Но вот Помпей, увидев Варсега с другой стороны от наместника Сирии, слегка поморщился. Он сильно презирал варваров даже в качестве союзников, а присутствие парфянского посла в ложе триумвиров счел дурным жестом со стороны Красса.

Некоторые посетители цирка обратили внимание на то, что египетскую принцессу Клеопатру проводил до места в женской части зала квестор Цезаря Марк Антоний.

Игры начались.

Один из глашатаев затрубил, а другие, равномерно распределенные среди зрительских рядов, начали громко выкрикивать «программу» представлений. Как и ожидалось, начало играм должно было быть положено растерзанием зверями пойманной парфянки.

Реште провела ночь плохо. Зудели и болели руки, покрытые волдырями от укусов ос, которые вечером устремились к разрезанной тыкве. Несколько волдырей было у нее на лице и на шее. Разумеется, она не спала, да и не пыталась заснуть.

Когда воины пришли за ней, чтобы увести ее на казнь, парфянка бешено сопротивлялась: пыталась их пнуть, кусалась, царапалась и выкрикивала ругательства. Им даже пришлось оглушить ее рукоятью меча, а когда лазутчица обмякла, ее поволокли к выходу из тюрьмы, а дальше просто понесли.

Очнулась она окончательно уже на посыпанной песком арене.

Реште огляделась вокруг. На нее было устремлено несколько десятков тысяч враждебных взглядов. Римляне жаждали испытать побольше острых ощущений от предстоящего зрелища. Многие спорили о том, какой хищник будет для этого использован.

Неожиданно парфянка громко крикнула:

- Когда-нибудь я заткну ваш фонтан гноя, именуемый Римом! А если не я, то это сделают другие!

Глашатаи тут же разнесли по рядам ее слова, вызвав бурю гнева со стороны зрителей:

- Она оскорбляет Рим!

- Пусть и сдохнет по заслугам!

- В желудках зверей твое место, уродина!

Решетка поднялась, и на какой-то миг в цирке установилась тишина. А затем служители в доспехах, вооруженные палками и копьями, выгнали на арену невиданное существо, которое римляне видели впервые.

То был гигантский сетчатый питон семиметровой длины.

Очевидно, его привезли корабельщики откуда-то из далекой части Азии. Некоторые зрители, которые слышали о таком звере раньше, быстро сообщили другим, что питон убивает свою жертву, обвившись вокруг нее, лишив возможности двигаться и ломая кости, а затем уже заглатывает. Те, кто читал «Илиаду» Гомера, помнили, что там жрец Лакоон и его сыновья были задушены огромными змеями.

Этот же питон был приобретен Крассом за огромные деньги, и парфянка должна была стать его пищей в цирке первой, но не последней. В будущем его собирались выпускать против вооруженных гладиаторов, а еще когда-нибудь устроить поединок питона со львом, чтобы оба перед этим были голодными продолжительное время.

Служители отступили в проход, и решетка опустилась. Парфянка осталась на арене наедине с питоном. В цирке вновь наступила тишина: десятки тысяч зрителей затаили дыхание.

Гигантская рептилия медленно заскользила в сторону своей жертвы.

Реште застыла на месте.

Охвативший ее ужас тут же уступил место здравому расчету. Умирать в объятиях этого чудовища она не собиралась, мгновенно приняв решение остановить сердце и оставить в добычу хищнику уже безжизненное тело.

Но тут же ей пришла в голову еще одна мысль.

Наставник-индус Калишатха в свое время научил ее обращаться со змеями. Не зря же она носила свое прозвище – Эфа. Но вот распространяется ли это умение на питона? Ведь парфянка имела дело с другими змеями – ядовитыми и небольшими по величине.

Но выбора у нее не было.

Реште сделала совсем иное, чем то, чего от нее ждали зрители, да и сам питон. Вместо того, чтобы броситься от него убегать, она подобралась, издала угрожающий скрежет и, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно двинулась навстречу гигантской рептилии, пристально глядя ей в глаза.

Питон остановился и застыл на месте. Парфянке даже показалось, что в его желтых немигающих глазах мелькнуло удивление и даже некоторое смятение.

А Реште продолжала приближаться к нему, не прерывая своего скрежетания.

На глазах у римской публики происходило что-то странное – совсем не то, чего она ожидала.

А парфянка, представив себе мозг питона, мысленно раздвигала взглядом закрывающие его ткани черепа, проникая своим воображением вовнутрь этого мозга и посылая мысленные сигналы устрашения.

Неожиданно питон развернулся и заскользил в сторону выхода с арены. Он немного не дополз до решетки, свернулся в клубок и, казалось, потерял интерес ко всему вокруг.

Сгустившуюся тишину разорвал многоголосый крик возмущения. Римлян можно было понять: великолепного зрелища, на которое они были настроены, так и не последовало. А Клеопатра и вовсе возмущенно отвернулась от арены.

Реште перевела дух.

Конечно, ее передышка надолго не затянется. Сейчас питона выгонят с арены, и его заменит другой хищник. Но какие-то лишние минуты жизни она все же успела выиграть.

В изнеможении парфянка присела на песок и закрыла глаза. Время шло, в цирке стоял гул, который накатывался волнами, потом ослабевал, а она все сидела с закрытыми глазами, не реагируя ни на что вокруг.

И открыла она их, лишь услышав, что крики усилились. На арену, грациозно потягиваясь, выходил тигр. Шкура его имела бронзовый цвет, а тело источало запах хищника далеко вокруг.

Сперва, глядя на Реште, он просто чего-то ожидал и бил хвостом. Но потом глаза тигра угрожающе засверкали. Он собирался к прыжку.

Рука парфянки скользнула в складки ее широкого платья и внезапно извлекла какой-то ярко желтый шар. Это была небольшая тыква размером где-то с крупное яблоко.

Ее Реште и швырнула под ноги тигру. Упав на песок, плод разлетелся на несколько частей. И тут же от него взвились вверх какие-то точки, даже не заметные зрителям, сидевшим на дальних рядах. То были осы, вылетевшие из разбитой тыквы, из которой была вырезана сердцевина, а затем вставлена обратно.

Поэтому многие римляне и не смогли сначала понять, почему тигр вдруг забыл о своей добыче и принялся кататься по песку, издавая утробное рычание. Из атаковавших его разъяренных ос две укусили его в нос, другие пытались залететь в глаза и уши, а остальные кружили вокруг него, выискивая незащищенные места.

В цирке росло недоумение. Служители, хоть и видели, в чем дело, боялись приблизиться к месту действия. Потом они все же решились приблизиться к беснующемуся тигру, которого продолжали атаковать осы, и начали осторожно пытаться выгнать его с арены.

О Реште на какой-то момент забыли. А когда вспомнили, то увидели неожиданную картину. Она неподвижно лежала на арене, не подавая признаков жизни.

Один из служителей приложил ухо к ее груди и не ощутил на дыхания, ни биения сердца. Вскочив, он крикнул другим:

- Она умерла!

Зрители возбужденно переговаривались. Ничего особо необычного тут не было. Парфянка вполне могла умереть от страха, странным выглядело лишь то, что это не произошло с самого начала – при появлении питона.

Помпей негромко поинтересовался у Красса:

- А твои звери будут терзать мертвое тело?

- Если они голодны, то будут, - ответил проконсул. – Но это не доставит публике никакого удовольствия.

Он явно был в растерянности так же, как тогда, когда галл Фрезенгунт странным образом избежал смерти, а лев и тигр погибли.

С другой стороны к нему склонился Варсег и тихо спросил:

- Я могу дать тебе совет, проконсул?

- Я слушаю тебя.

- Скорее всего, эта шпионка не умерла. Она притворяется. У нее был наставник-индус, который наверняка научил ее ввергать себя в состояние, которое называется «анабиозис». Она не отличается от мертвой только внешне и останется недвижима, даже если коснуться ее тела раскаленным прутом, а на самом деле она дышит, сердце бьется, но это происходит так слабо, что не доступно для ощущения других. Она рассчитывала, что о ней забудут, а потом она придет в себя и сбежит.

- И каков твой совет, посол? – поинтересовался Красс.

- Поверить ей, - неожиданно сказал Варсег. – Раз она хочет выглядеть мертвой, надо закопать ее там, где вы хороните своих умерших, тех, кого не сжигаете. Если она действительно умерла, то ее душа уже далеко отсюда, а если притворяется, то пусть испытает на себе последствия своей хитрости.

Совет Крассу понравился.

Помпей, слышавший этот разговор, второй раз за день поморщился. Конечно, он не мог сочувствовать вражеской лазутчице, но такое внимание к ее персоне он счел чрезмерным. Сам Помпей просто приказал бы добить ее мечом или копьем. Но это не его дело – указывать Крассу, пока еще отвечающему за внутреннюю безопасность Римской державы. Пусть поступает так, как считает нужным.

Красс подозвал к себе Ларуса и негромко отдал ему несколько распоряжений. Тело парфянки унесли с арены.

Публика в цирке тут же о ней забыла. Ведь впереди предстояло захватывающее, хоть и привычное, зрелище – гладиаторские бои.

Когда Реште пришла в себя от холода, она обнаружила, что лежит совершенно мокрая на груде сена и раскачивается в обе стороны вместе со своим нехитрым ложем. Скосив глаза в сторону куда-то в темноту, она поняла, что вечер уже вступил в свои права, а ее везут на простой крестьянской повозке, причем ее руки были крепко затянуты веревкой. И еще лил дождь, поэтому ее платье можно было выжимать.

С обеих сторон медленно движущейся повозки шли вооруженные легионеры. Это наводило на неприятные размышления. Раз ей связали руки и куда-то везут, значит, в ее смерть не поверили. Трюк не прошел, и это очень плохо.

Но что собираются сделать с ней римляне? Утопить? Но Рим и так стоит на реке, не нужно для этого куда-то ее везти.

Парфянка терялась в догадках. Она пыталась вглядеться в то, что могла увидеть по сторонам, но все вокруг было трудно различить из-за темноты и завесы не прекращающегося дождя.

Попытаться бежать было бессмысленно. Куда убежишь, когда вокруг воины? Да и любое ее движение наверняка заметят, хоть и темно.

Вдруг повозка замедлила ход и остановилась. Реште быстро закрыла глаза.

Тут же ее стащили с сена и куда-то понесли. Двое шедших впереди легионеров держали в руках горящие факелы. Украдкой бросив взгляд по сторонам, парфянка внезапно догадалась, куда ее привезли.

Эсквилинская пустошь!

Здесь закапывали умерших рабов и бедных горожан, чью торжественную кремацию никто не мог или не хотел оплатить. А раз так…

Додумать до конца ей не дали. Двое несших ее легионеров раскачали ее тело и швырнули вперед. Но это оказалось не только «вперед», но и «вниз».

В свежевырытую яму.

При других обстоятельствах упавшая в яму плашмя парфянка оказалась бы со сломанным позвоночником и разбитыми костями. Но дождь, видимо, шел уже давно, поэтому упала она не на твердую землю, а в огромную лужу на дне ямы, причем под водой был еще слой из взвеси полужидкой грязи. Все это вместе смягчило удар, и Реште, хоть и испытала боль в спине, но особо не пострадала.

Над ямой можно было различить силуэты двух человек. Остальные явно куда-то отошли. Но и этих двух хватало с лихвой – они принялись кидать лопатами землю вниз.

Парфянку начали закапывать.

Реште успела отползти к противоположной стороне ямы, поэтому земля летела не на нее, а падала рядом. Но это продлится недолго. Потом ее все равно закроет.

Парфянка быстро сообразила, что избежать смыкания земли над собой можно только одним способом – разрушая руками быстро растущий сбоку холм земли и переползая вбок на его место, а потом обратно, каждый раз при этом приподнимаясь все выше. И делать это надо энергично и очень быстро, чтобы, перемещаясь из стороны в сторону, оставлять землю под собой, а не на себе.

Но все это можно совершать только тогда, когда руки свободны. А у нее они связаны.

Когда-то Калишатха пытался научить ее высвобождать связанные руки из петли, порядок действий она знала, хотя так и ни разу не сумела это сделать на практике. Но сейчас ставка была слишком высока.

И Реште начала действовать, превозмогая адскую боль: методика предусматривала вывих суставов, без этого было не обойтись.

И неожиданно у нее получилось!

Руки выскользнули из петли, и парфянка быстро вправила вывихи, приведя суставы в исходное состояние. Все это вместе заняло какие-то две-три минуты и завершилось очень вовремя: наросший сбоку вал скинутой в яму земли уже начинал на нее обрушиваться, грозя накрыть тело с головой.

Реште энергично разгребла землю и переползла на это место. Теперь стало хуже: земля сыпалась прямо на нее. Пришлось отвернуть лицо, чтобы не задохнуться и сберечь глаза.

К счастью, дождь уже успел прекратиться. Густая тьма не давала римлянам с лопатами видеть ее перемещения, а вот она снизу силуэты могильщиков различала прекрасно, ведь на них падали отсветы факелов стоящих где-то в отдалении воинов.

Но, допустим, она сумеет не дать себя засыпать и окажется близко к поверхности. Тогда ее рано или поздно увидят.

Только вот сейчас лучше об этом пока не думать. Силы парфянки были уже на исходе. Все труднее было разгребать землю наливавшимися тяжестью руками, да и быстро перекатываться с места на место – тоже. Проклятая земля, падая, все норовила попасть ей в лицо, забить глаза, ноздри и рот.

Вскоре Реште почувствовала, что необходимый темп движений полностью истощил ее силы. Двигаться дальше она была уже не в состоянии.

И тут в памяти парфянки всплыл разговор с молодым ученым жрецом из Странного Мира будущего.

«Я же поклялась не допустить гибели человеческого рода! А сейчас? Я погибну, и тогда… все?»

Реште словно почувствовала какой-то внутренний толчок. Ведь речь идет не только о ее жизни и смерти. Сейчас в этой грязной яме, пытаясь выжить любой ценой, она вела бой за будущее всех людей мира. Чтобы оно у них было, это будущее. Как там сказал жрец Степан? «Изменить ход истории?» Поэтому она должна сохранить себя. Должна!

Непонятно откуда у нее вдруг взялись новые силы. И парфянка с удвоенной энергией принялась откапываться, словно засыпанный завалом крот. Она не заметила даже того момента, когда, оставив внизу под собой огромную массу перерытой земли, оказалась почти на поверхности ямы. И тут же потеряла сознание.

А вот один из могильщиков заметил. Оба они были пьяными, поэтому произошло это с огромным запозданием.

- Смотри! – ошалело выдавил из себя молодой Стрига. – Она живая! Она выбралась!

- Да не безумен ли ты? – спросил Арезий.

Но тут же, вглядевшись, пробормотал:

- Ну да, живая!

- Я зову воинов, - решительно сказал Стрига.

- И не думай, глупец! – запротестовал старший товарищ. – Ты хочешь, чтобы нас заставили копать эту яму снова? Мы просто добьем ее лопатами и присыплем землей сверху, а воинам ничего не скажем.

- Эй, что вы застыли? – заставил их вздрогнуть окрик.

Декурион направлялся к ним. Теперь скрыть правду уже не получится.

- Она живая, - севшим голосом сказал Арезий. – Она выбралась из-под земли.

- Что?! – гневно крикнул начальник легионеров.

Но тут же крики и звон оружия заставили его резко обернуться. И то, что он увидел, его совсем не обрадовало.

На небольшой отряд римлян набегала толпа людей, вооруженных палицами, дубинами и грубо сработанными мечами и копьями. За несколько минут легионеры были истреблены. Декурион, подошедший к яме, успел кинуться в гущу схватки, чтобы там погибнуть вместе со своими воинами.

Стрига бросился бежать, и никто не собирался в темноте его преследовать. Арезий оказался менее расторопным, промедлил, потерял драгоценные мгновения и, поняв, что уже поздно, начал пытаться отбиваться от наступающих своей лопатой. Почти сразу он упал под ударами.

Неизвестные извлекли бесчувственную парфянку из углубления, которое осталось от прежней ямы, и ее снова куда-то понесли – уже который раз за сегодняшний день.

Реште очнулась от того, что кто-то несильно хлопал ее по щекам ладонью, пытаясь привести в чувство. И первым, что она увидела, когда открыла глаза, было лицо склонившегося над ней Фрезенгунта.

Глава 28. События ускоряются

Эксперимент с генералом Баджари удался.

Опасения Бжезинского, что совмещение в сознании одного человека памяти двух разных людей, которых еще и разделяет два тысячелетия, приведет к внутреннему конфликту и раздвоению личности, то есть – к сумасшествию, не подтвердились.

Обе «памяти» соседствовали прекрасно. Элспи привел очень уместную аналогию. Большинство людей часть времени проводит на работе, а часть дома. Обстановка и люди там и там – разные. Воспоминания о событиях дома и событиях на службе стоят друг от друга особняком, но друг другу не противоречат. Так и здесь: человек как будто часть времени провел в I веке до рождества Христова, а часть в XX веке, то есть нынешнем.

Разумеется, ощущал себя «новый» Баджари – Варсегом. Воспоминания «настоящего» Баджари служили для него лишь огромным справочником, подобным содержанию много-много раз просмотренного кинофильма, где помнишь каждую секунду сюжета. Зато именно эта чужая память позволяла ему прекрасно адаптироваться в мире второй половины двадцатого века.

И все же Юджин настоял на небольшом «реабилитационном» периоде, в котором с генералом должны были поработать психологи. Мало ли что…

Период этот прошел без происшествий. После его окончания с Баджари побеседовал уже сам Бжезинский.

Генерал поблагодарил советника президента США за эксперимент, давший ему (Варсегу) еще одну жизнь спустя двадцать веков после биологической смерти, и заверил в своей полной лояльности к Соединенным Штатам и готовности поддерживать проамериканский курс во внешней политике Ирана.

Эти высказывания разительно отличались от того, что «настоящий» Баджари, сторонник независимости страны, говорил еще совсем недавно. Впрочем, он и теперь должен был высказывать «прежнюю» точку зрения. Ведь для всех вокруг он тот же самый.

Разумеется, лишь до того момента, когда наступит «час икс» и Баджари станет тем «тузом в рукаве», который выбросит на стол Бжезинский, завершив партию своей полной победой.

Сейчас же надо продолжать эту игру с русскими, которые заглотили наживку и всеми силами добивались контакта с генералом. Так пусть этот контакт произойдет, а в КГБ придут к мнению, что Баджари готов работать с СССР и сыграть роль «иранского Каддафи».

Своему новому вассалу Бжезинский подробно объяснил и последующие задачи. Когда противостояние полностью растерявшего популярность шаха Пехлеви с его противниками достигнет высшей точки накала, генерал должен будет использовать ситуацию возникшего хаоса для совершения переворота и взятия на себя всей полноты власти. Монархию при этом можно будет номинально сохранить, хотя есть и другие варианты. Далее Баджари предстоит подавить деятельность всех антиамериканских сил в Иране и сохранить на много лет вперед прозападный вектор развития. А еще – базы в Тебризе и Мешхеде должны быть достроены, замкнув тем самым «линию противодействия» вдоль всей южной границы СССР.

На этом их беседа завершилась. Но в этот день у Бжезинского график работы обещал быть насыщенным.

Президент США Джеймс Картер не знал и не мог знать, что целая группа высших чиновников от его имени все больше и больше определяет внешнюю политику страны. И лидером этой группы был его советник по национальной безопасности Збигнев Бжезинский. Вокруг него собрались «ястребы», намеренные яростно противодействовать «разрядке» и противостоящие «партии мира» во главе с госсекретарем Сайрусом Вэнсом и сенатором Эдвардом Кеннеди.

Соратниками Бжезинского были глава Пентагона, директор ЦРУ, командующий ВМС США и еще некоторые очень влиятельные люди. Их коллективное мнение выглядело так: если США и его союзники располагают значительно большими финансовыми возможностями, чем СССР, то какого черта они согласны придерживаться паритета?! Никакого паритета быть не должно! Разговор с СССР может строиться только с позиции силы! Для этого и строились базы в Иране, шло переоснащение подводного флота, модернизировались ракетные системы, укреплялась дисциплина в НАТО.

Но все сторонники жесткой линии понимали, что необходимо спровоцировать возникновение какой-либо ситуации, которая даст основание официально обвинить СССР во всех смертных грехах, сорвать подписание Договора ОСВ-2, намеченное на лето 1979 года, и навсегда похоронить «разрядку».

Но как поставить Советский Союз в положение обвиняемого?

Свой план предложил командующий ВМС США, когда влиятельные заговорщики собрались на свое очередное неофициальное совещание.

На середину февраля 1979 года были назначены совместные американо-турецкие военно-морские учения в Черном море. Происходить они должны были не так уж далеко от берегов советского Крыма, что, конечно, вызовет у русских огромное недовольство. Понятно, что за натовскими действиями они будут наблюдать, как с самого полуострова, так и с использованием кораблей Черноморского флота СССР.

В учениях, в частности, примут участие эсминец ВМС США «Солтлейксити» и турецкий корвет «Карабекир», которым предстоит выполнить ряд согласованных маневров для отработки взаимодействия.

- Предположим ситуацию, что турецкий корвет подвергся внезапной атаке с воздуха, которая привела к гибели экипажа, - осторожно начал командующий ВМС.

Бжезинский одобрительно улыбнулся. Все собравшиеся здесь «ястребы» были в свое время его протеже, и их назначение на должности не обошлось без его участия. Поэтому в данной компании разговаривать можно было откровенно и без недомолвок.

- Уточните детали такой ситуации, - предложил советник президента.

Ответил ему уже министр обороны США:

- Збигнев, для этого требуется короткое вступление, касающееся темы беспилотников.

- Я с огромным интересом вас послушаю.

- Развитие такого нового направления, как беспилотная авиация, у нас и русских идет разными путями, - пустился в разъяснения шеф Пентагона. – Например, мы в течение некоторого времени использовали палубные ударные беспилотники вертолетного типа «QH-50», но решили отказаться от них из-за малой эффективности и высокой стоимости. СССР вообще не стал создавать корабельные и любые ударные БПЛА, и их аппараты, созданные как разведывательные или самолеты-мишени, во всех случаях чисто сухопутные с турбореактивным двигателем. Долгое время это были «Ла-17», потом появилась модифицированная форма – «Ла-17Р». Но и они имеют разведывательную функцию, тогда как ударные беспилотники, то есть, способные нести и сбрасывать бомбы, СССР не производит.

Министр обороны замолчал. Бжезинский выжидательно смотрел на него.

- Мы могли бы изготовить в порядке индивидуального заказа один БПЛА с ударными функциями, но по размерам и форме не отличимый от «Ла-17Р». Фактически – его внешний двойник. При этом он сможет нести две авиабомбы, начиненные боевым отравляющим веществом – газом «Ви-8», который производится… только в СССР!

- Вы хотите сказать, что у нас есть образцы? – поинтересовался Бжезинский.

- Есть. И они помогут нам изготовить это БОВ в количестве, необходимом для акции.

- Я вас понял, - кивнул советник президента. – Якобы «русский» беспилотник совершит атаку на турецкий корвет, сбросив на него две нехорошие штуки, после которых нет шансов уцелеть ни у кого из экипажа. Но СССР тут же представит туркам спутниковые снимки, на которых будет видно, что БПЛА запущен с нашего эсминца. Это приведет к разрыву Турцией военного сотрудничества с нами и выходу ее из НАТО.

- А вот этого как раз и не произойдет, - включился в разговор адмирал. – Мы расставим «Солтлейксити» и «Карабекир» таким образом, что наш корабль будет находиться от турецкого на равном удалении с советским военным судном, которое станет наблюдать за учениями. Так, чтобы все три корабля образовали треугольник. Стартовая установка беспилотника будет установлена на плавучей платформе, которая в ночное время и без сигнальных огней будет отбуксирована катером на расстояние, максимально близкое к русскому кораблю. Ближе, чем к «Солтлейксити». С рассветом, когда очертания БПЛА смогут быть различимыми, мы произведем запуск, после чего плавучая платформа будет сразу затоплена нашими боевыми пловцами. О наличии фотографий, которые позволят идентифицировать беспилотник-агрессор как «Ла-17Р», мы позаботимся. В дальнейшем на останках корабля найдут следы отравляющего вещества «Ви-8», которое производится только в СССР, а обследование тел погибших турецких военнослужащих покажет, что смерть наступила от воздействия химического оружия нервно-паралитической группы.

- А откуда у вас образцы? – спросил Бжезинский и по улыбке директора ЦРУ сразу понял неуместность своего вопроса.

- Остается только одна проблема, - задумчиво проговорил советник президента. – А именно – мотивы действий. С какой стати во время учений ВМС США и Турции русские безо всякой причины производят атаку турецкого военного судна, да еще с применением химического оружия?

- Вот это и станет завязкой нашего сценария, - был готов к ответу глава Пентагона. – Корабли НАТО приблизятся на предельно допустимое расстояние к советским территориальным водам у берегов Крыма, игнорируя сигналы русских. Мы будем сокращать это расстояние, имитируя взятие курса на Севастополь, пока не окажемся на морской границе СССР, но ее не пересечем. Обоснование дальнейшего хода событий будет простым: у русских военных не выдержали нервы.

- Но использование отравляющего вещества!

- А вот пусть в Советском Союзе и находят этому объяснение, - улыбнулся директор ЦРУ. – Зачем нам это делать за них? Все факты против СССР: «Карабекир» атакован возле советских территориальных вод, беспилотник, похожий исключительно на «Ла-17Р», был запущен недалеко от русского корабля, экспертиза выяснит, что примененное БОВ – советского производства. И я хотел бы поделиться еще одной идеей.

Бжезинский кивнул.

- Гораздо больший международный резонанс получит применение русскими химического оружия не один, а несколько раз с интервалом в несколько дней. Можно организовать отравление тем же «Ви-8» какого-нибудь очень известного советского диссидента в эмиграции.

«Великолепно!», - чуть не воскликнул советник президента, но сдержал эмоции.

«А я бы еще и третий эпизод создал, - подумал Бжезинский после совещания. – Когда в Иране события достигнут пика, запустить пресловутый «Ви-8» еще и там. Это не только облегчит Баджари захват власти, но и превращает политический удар по СССР в тройной. Это нокаут. Советский Союз получит разрыв дипломатических отношений сразу с несколькими странами и международную изоляцию. А мы получим обоснование для дополнительного укрепления безопасности наших союзников, то есть размещения в Тебризе и Мешхеде всего того, что сочтем нужным. «Разрядка» и Договор ОСВ-2 летят к черту вместе с «партией мира» Вэнса и Кеннеди».

Самым же главным итогом станет то, что именно влияние Бжезинского на президента станет уже решающим и исключающим любую конкуренцию.

О том, что такая грубая провокация в Черном море может запустить «эффект домино» и привести к переходу от «холодной войны» к настоящей, Бжезинский даже не попытался подумать.

Американские «ястребы» все больше утрачивали связь с реальностью и все меньше были способны вести себя как люди мыслящие, постепенно превращаясь в двойников послевоенного Аллена Даллеса – ожесточенных зомбированных фанатиков поставленной ими же самими цели.

Вечер этого дня не предвещал для Клеопатры никаких неожиданностей.

Перед тем, как улечься спать, принцесса немного поиграла с детенышем гепарда, самочкой, которой дала имя Секхет. Страха перед животными, имеющими хищную природу, она не испытывала. Не так давно Клеопатра, бывшая личностью во многом незаурядной благодаря своей тяге к знаниям, сама перевела с египетского языка на латынь «Бестиарий» - книгу о приручении диких зверей, в основе которой лежала магия. Текст книги содержал множество древних заклинаний, используемых еще в давние времена самыми просвещенными жрецами Египта, Ассирии и Вавилона.

Сейчас Секхет, как только принцесса закончила с ней играть, перестала возбужденно рычать, потянулась, зевнула и пружинящей походкой ушла за ширму в дальнем углу спальни, где для нее была сделана мягкая лежанка. Повзрослев, самке гепарда предстояло стать еще одной защитницей будущей царицы Египта и дать потомство, предназначенное для этой же цели.

Перед тем, как отойти ко сну, Клеопатра подошла к тому углу спальни, где стояли статуи египетских богов, среди которых была и эллинская богиня, и начала вслух произносить прославляющие каждого из них песнопения. Особым доверием принцессы пользовались зверобоги Себек с телом крокодила и Анубис с головой собаки. Если второму она приносила в жертву животных, то первому – только людей. Чуть более равнодушна была она к солнцеподобному Амону-Ра, зато сейчас долго стояла перед сумеречным Осирисом и эллинской Гекатой, которую в своем понимании видела супругой Осириса.

Нараспев Клеопатра произнесла обращение к Гекате:

- Я жду тебя к себе, скитающаяся по ночам, ты ненавидишь свет, ликуешь от собачьего лая и жаждешь струи крови! Я желаю видеть тебя, гостья мертвецов! Повергающая смертных в ужас, ты удостоишься от меня почестей! Я готовлю тебе достойные жертвоприношения, окажи мне честь, их приняв!

В помощи богов Клеопатра нуждалась: египетский престол, которого она столь жаждала, все же не являлся ее окончательной целью. Она желала когда-то прийти и к тому, чтобы править самой могущественной в мире державой – Римом. Путь к этой заветной цели она видела в том, чтобы стать женой человека, который силой оружия сумеет стать римским диктатором – как когда-то Сулла.

Таковым мог стать кто-то из триумвирата. Но Красс для нее отпадает: он уже далеко не молод, да и между ними пролегла неприязнь. Столь же немолод и Помпей, к тому же, он вполне способен переметнуться в стан врагов из сенатской партии Катона.

Цезарь. Только он.

С этими мыслями Клеопатра возлегла на свое роскошное ложе и почти сразу заснула. В комнате установилась тишина, прерываемая лишь слабыми звуками капель воды, падающих в клепсидру – круглый сосуд из тонкого стекла, в котором уровень воды показывал время дня или ночи.

Она еще не успела доплыть до второй волны сна, которая несет с собой сновидения, когда, еще не пересекая зыбкой грани, за которой возвращается бодрствование, ощутила, как Секхет водит прохладным носом по ее шее, только вот нос почему-то острый, или это… клюв?

Но разве у гепардов бывает клюв?

Уже ощущая, что происходит что-то непонятное, принцесса вынырнула из сна и, раскрыв глаза, остолбенела от ужаса.

То, чем водили по ее шее, оказалось кинжалом. Когда же Клеопатра увидела, у кого он в руке, ее страстным желанием стало снова провалиться в сон и не возвращаться в кошмарную действительность, пока не исчезнет то, что в первое мгновение она приняла за видение. Принцесса даже зажмурила глаза, но когда она их тут же открыла, видение никуда не исчезло.

- Когда я говорила про короб для отрезанной головы, то словно чувствовала, что нам еще случится увидеться, - сказала Реште.

- Как ты сюда прошла? – с трудом произнесла Клеопатра, еле ворочая тяжелым языком.

- В отличие от тайных храмов почитаемой тобой Гекаты, твоя спальня не очерчена магическим кругом, хотя и имеет столь же дурную славу.

- Как я теперь могу довериться моей страже?! – зачем-то простонала принцесса. – Ведь когда я взойду на трон, кругом будет столько тайных убийц!

- Для начала, тебе надо пережить сегодняшний день.

И в подтверждение своих слов Реште чуть посильнее нажала на кинжал, заставив Клеопатру вскрикнуть.

- Так что там у нас со змеей? – хладнокровно осведомилась парфянка.

- Ты пришла для того, чтобы я вернула ее тебе? – начала приходить в себя принцесса.

- Мне нравится, что ты настолько догадлива.

- Шкатулка спрятана в потайном ящике вон под тем столом, - быстро заговорила Клеопатра. – Но ключ от него у меня в другом месте. Мне надо встать.

- Вставай. Так ты держишь ее там, куда не проникает воздух? Если я найду ее мертвой или умирающей, тебе придется разделить ее участь.

- Нет-нет, в ящике есть такие же прорези, как и в шкатулке, - поспешила заверить принцесса.

Парфянка убрала кинжал от ее шеи и встала. Когда Клеопатра спустила ноги с ложа и поднялась с него, Реште как бы невзначай наступила ей на босую ступню жесткой подошвой сандалии, едва не отдавив пальцы и заставив принцессу испустить короткий стон боли. Сумев сохранить внешнюю сдержанность, Клеопатра сделала два осторожных шага в сторону угла спальни.

Парфянка положила на столик свиток папируса.

- Здесь письмо от меня Крассу, Помпею, и всем римским гражданам, почтившим своим благородным присутствием последние игры в цирке.

Принцесса вдруг ощутила, насколько сейчас оскорблена ее гордость тем, что она так легко сдается. А ведь она принадлежала к потомкам македонских завоевателей, тогда как ее противница – всего лишь персидская княжна, наследница тех, с кем ее предки когда-то насмерть бились, при этом неизменно побеждая.

К тому же, перед ней - смертельный враг Рима, которым будущая царица Египта тоже рассчитывала когда-нибудь править.

- Секхет! – отчаянно крикнула Клеопатра.

В следующее мгновение на спину Реште обрушился колючий обжигающий шар. Напавшее на нее сзади животное было невелико, но оно с остервенением пустило в ход зубы и когти, раздирая ими кожу на спине и шее парфянки.

Реште вскрикнула и несколько раз ткнула кинжалом назад. В это же время принцесса, мешая египетские слова с латинскими, кричала во всю силу своих легких, призывая на помощь рабов.

Когда исколотая кинжалом Секхет уже мертвой рухнула на пол, топот ног бегущих людей был слышен уже совсем рядом. Сейчас они будут здесь.

Реште быстро направилась к открытому окну.

- На всякий случай, не прощаюсь, - бросила она на ходу и исчезла в черноте ночи.

Очевидно, она выходила отсюда тем же способом, что и проникла вовнутрь. Клеопатра сразу подумала, что, скорее всего, к стенам дома и сада были приставлены лестницы.

Когда вбежавшие египтяне увидели стоящую посереди спальни принцессу в ночном одеянии и со всклокоченными волосами, а на полу – окровавленный труп детеныша гепарда, первым их побуждением было броситься к открытому окну.

Но Клеопатра гневным окриком остановила рабов. Приближаться к окну было смертельно опасно, потому что в любой момент из темноты могла прилететь стрела.

Глава 29. Рим идет покорять Восток

Дом, куда после произошедшего на Эсквилинской пустоши галлы принесли парфянку, оказался роскошным особняком, несомненно принадлежащим кому-то из римской знати. В одном из помещений располагался великолепный бассейн, возле которого стояли четыре скамьи. На одну из них и положили Реште, после чего Фрезенгунт привел ее в чувство, несколько раз хлопнув ладонью по лицу. Пока она медленно приходила в себя, галлы покинули помещение.

Сбросив с себя одежду, Реште бросилась в воду и принялась ожесточенно себя оттирать. Ей казалось, что проклятая земля из ямы въелась во все поры ее кожи. Вода вокруг парфянки на какой-то момент даже помутнела. Потом она еще долго с наслаждением плескалась в воде, пока вдруг не ощутила дурноту. Реште с трудом вылезла из бассейна и почувствовала, что не может даже идти. Когда она без сил повалилась на мраморный пол у края бассейна, на нее обрушилась волна лихорадки. Длительное переохлаждение в яме не могло пройти бесследно. Жар был настолько силен, что парфянка потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то обнаружила, что лежит на роскошном ложе в небольшой спальне, накрытая одеялом таких же ярких цветов, как перья павлина. Впрочем, это была не спальня, а конклав с задрапированными голубым шелком стенами и множеством роз, чье благоухание смешивалось с запахом восточных благовоний. Настоящим украшением комнаты был великолепный золотой светильник.

Жар не стихал и продолжал терзать парфянку.

Ухаживала за Реште молчаливая чернокожая женщина, скорее всего – эфиопка. Время от времени она обтирала ее смесью вина и уксуса, после чего жар немного спадал, и парфянке ненадолго становилось легче. Также эфиопка давала ей пить отвар каких-то горьких трав, который не очень сильно утолял жажду, но наверняка придавал ей силы противостоять болезни.

Парфянка попыталась с ней заговорить, но чернокожая женщина либо не понимала латыни, либо делала вид, что не понимает.

Когда Реште очередной раз впала в забытье, а потом пришла в себя, она услышала негромкие голоса и слегка приоткрыла глаза.

В конклаве стояли трое: мужчина и две женщины. Оставив глаза полузакрытыми, парфянка все же попыталась получше их разглядеть.

Молодой мужчина был галлом, более того – по его стати и уверенности можно было предположить, что он один из галльских вождей. А вот старшая из женщин, которой на вид не было и пятидесяти, не могла быть никем иным, как знатной римской матроной, прекрасно сохранившейся и столь же красивой, какой она была, наверное, лет двадцать назад. Вторая – молодая девушка, ровесница Реште. Внешнее сходство этих женщин не оставляло сомнения, что это мать и дочь.

А еще, судя по взглядам, которыми обменивались девушка и галльский вождь, можно было догадаться, что их связывает не просто дружба.

- Как ты думаешь, Валерия, она выживет? – спросил галл, обращаясь к старшей из женщин.

- Я в этом не сомневаюсь. У нее очень большой запас жизненных сил, - произнесла владелица особняка.

- Но наша бедная Ает уже скоро упадет от усталости, - сказала девушка, обращаясь к матери. – А больше никого посвящать в это дело мы не можем. Я буду присматривать за ней сама.

- Хорошо, Постумия. Но будь осторожна. Вдруг она больна чем-то, что может перекинуться к тебе.

И все трое вышли. Через некоторое время девушка вернулась и стала поить больную горьким отваром из чаши. Выпив его, парфянка обратилась к ней:

- Ты и твоя мать – римлянки. И вы прекрасно знаете, кто я. Почему вы мне помогаете?

Та чуть промедлила и ответила:

- Всему свой черед. Придет время – узнаешь.

Реште попыталась приподняться и сесть, но Постумия не дала ей этого сделать и насильно уложила обратно, сказав при этом:

- Тебе надо лежать. Ты еще слишком слаба.

И ушла.

В тот же час в болезни наступил перелом. Реште чувствовала себя все лучше и лучше, а через какое-то время сумела даже поесть. Ближе к ночи она провалилась в сон – нормальный и здоровый. Но успокоения он ей не принес.

Повторилось почти то же самое, что происходило во время ее пребывания в чьем-то чужом теле в Странном Мире. Точно так же она видела, слышала и воспринимала окружающее столь же четко и ясно, как будто она бодрствовала. Но была одна существенная разница. В этот раз она не находилась ни в чьем теле. Ни в каком. Она могла видеть, слышать, разговаривать, но себя не ощущала, как будто она была бесплотным духом.

А то, что она увидела вокруг, далеко не являлось приятной картиной. Это была самая настоящая темница, но не такая, как в Мамертинской тюрьме. Совершенно иная форма помещения, даже стены, пол и потолок сходились под другим углом, чем там, вся геометрия здесь была правильно-прямоугольной. Окно, хоть и тоже находилось высоко, было забрано решеткой, что, впрочем, не мешало небольшому количеству дневного света проникать в темницу. Было здесь даже узкое каменное ложе с набросанным на него сеном.

И на этом ложе сидел человек. На вид ему было лет двадцать с небольшим, бросался в глаза цвет волос – он был даже не белым, а каким-то почти желтым. Этот узник не был закован в цепи, но на его белой хламиде необычной формы резко выделялись темные пятна крови. Было понятно, что его пытали.

Внезапно человек заговорил сам с собой. И к великому удивлению Реште, он произнес фразу на языке Странного Мира, том самом, который она понимала (в целом, конечно) и на котором могла говорить сама.

А если ей обратиться к нему?

Утром парфянку разбудил появившийся в конклаве Фрезенгунт, который принес ей чистую сухую одежду и сандалии.

- Одевайся, нам надо идти. Мы должны покинуть этот дом, чтобы не навлечь беду на тех, кто в нем живет.

- В моем прежнем платье были тайники в зашитых карманах, - вдруг вспомнила Реште.

- С ним ничего не стало. Оно у меня.

Вскоре они вышли на улицу. Уже стремительно светало, и парфянка с наслаждением вдохнула утреннего воздуха.

- Ты, конечно, хотела бы знать, кто эти женщины, - произнес Фрезенгунт, - Но я не могу тебе ответить, потому что это не моя тайна.

Реште промолчала. Она была истинной дочерью своего народа, а у персов проявление праздного любопытства никогда не считалось достоинством.

Тем не менее, она почему-то вдруг подумала: а тот галльский вождь – не сам ли Верцингеториг? Если это так, пробравшись тайком в Рим, он подвергает свою жизнь огромной опасности. А цель? Неужели ради встречи с девушкой, дочерью владелицы особняка? Странные вещи иногда совершают люди, движимые не менее странными мотивами.

«Увлекшись разоблачением мнимых заговоров сенаторов, Красс даже не заметил, что у него под боком свили гнездо самые настоящие заговорщики», - подумала парфянка и даже усмехнулась.

Реште не могла знать, что в этом конклаве, где она только что боролась со смертью, двадцать лет назад патрицианка Валерия Мессала, бывшая тогда женой диктатора Суллы, тайно приняла того, кто стал ее возлюбленным и отцом Постумии.

- Куда ты теперь? – спросил галл.

- А что произошло за эти дни в Риме?

- Сегодня Красс отправляется. Войско покинет Рим, по Аппиевой дороге дойдет до Брундизия, где погрузится на корабли и отплывет к берегам Азии.

- Значит, болезнь покинула меня вовремя, - проговорила Реште. – Мне надо найти коня и скакать в Брундизий, чтобы оказаться там раньше Красса.

- Я не знаю, что ты задумала, но хотел бы тебя сопровождать, - после небольшой паузы сказал Фрезенгунт. – Тебе может понадобиться защита в дороге.

- Хорошо. Но ты, наверное, знаешь, где нам взять коней. И мне нужна мужская одежда, чтобы не привлекать внимания встречных.

Заверив парфянку, что все это он добудет быстро, Фрезенгунт неожиданно предложил ей в пути и после приезда в Брундизий проводить ночи вместе. Реште была немало удивлена, но не стала отказываться. Хотя девственницей она не была, ранее из-за ее особенной внешности мужской интерес к ней был, мягко говоря, изрядно притуплен. К тому же, они оба принадлежали к тем людям, для которых любой следующий день, а то и час, могли стать последними, поэтому изображать раздумья было некогда.

Аппиева дорога была вымощена тесаными камнями и имела даже желоба для стока дождевой воды. Каждая миля обозначалась столбом с указателем, это помогало путникам знать, где они находятся и сколько пути им еще осталось. Ширина дороги составляла около четырех метров, что позволяло римскому войску, построившись в колонну, совершать форсированный марш. Кое-где вдоль дороги располагались гостиницы с конюшнями.

В первый день пути, когда они спешились, чтобы дать отдых себе и коням, Реште рассказала спутнику о своих приключениях в Лабиринте, как ее потом схватили в доме Варсега, а также обо всем, что последовало после.

- В цирке я ничего не мог сделать, - сказал Фрезенгунт. – Но когда на арене ты упала на землю без признаков жизни, я нисколько не усомнился в том, что ты жива и только изобразила смерть. Дальше я проследил, куда тебя несут, и догадался, что хотят закопать на Эсквилинской пустоши. Один я был бы бессилен против десятка легионеров, но, к счастью, я знал, что Верцингеториг тайно прибыл в Рим, и знал, где его найти. Хорошо, что долго собирать его людей не пришлось. Но мы чуть не опоздали.

- Нет, вы успели как раз вовремя.

Заночевали они в небольшой гостинице, окна которой выходили на красивую долину. Вдалеке располагалось несколько огромных вилл, к ним вела дорога, вдоль которой даже ночью горели светильники.

В середине ночи Реште внезапно проснулась, встала с ложа и подошла к окну, разглядывая уходящую вдаль цепочку огней.

- Ты опять увидела какой-то странный сон? – услышала она позади себя голос Фрезенгунта. Разглядывая свою любовницу, он неожиданно подумал о странной прихоти богов, которые сделали ее некрасивой лицом, но наделили великолепно сложенным телом.

- Нет. Я просто никогда не думала, что буду проводить так ночи почти на самой Аппиевой дороге.

- Я тоже не думал. Про эту дорогу я всегда помнил лишь то, что здесь был распят мой отец.

- И чтобы ускорить свою месть Крассу, ты отправился со мной в Брундизий? Не станешь же ты убеждать, что поехал, движимый любовью ко мне? Я иногда вижу свое отражение, либо всегда найдется кто-нибудь, кто мне о нем напомнит. Но почему ты решил, что в мои планы входит убийство Красса?

- Зная тебя, я не могу усомниться в том, что теперь Крассу, Варсегу и царю Харруту не быть среди живых.

- Это так, но из Брундизия проконсул и его армия должны отплыть живыми и невредимыми. Ловушка, которую я хочу им приготовить, захлопнется в пустынях Мессопотамии. А для этого мне надо не узнанной попасть на их самый большой корабль, гексеру, и отплыть вместе с ними.

Фрезенгунт покачал головой:

- Боюсь, что даже если твой замысел и увенчается успехом, выжить ты не сумеешь. За победу тебе придется заплатить высокую цену, такую, как собственная жизнь. Если ты готова передумать и не бросаться зверю в пасть, я могу отказаться от мести Крассу, чтобы наши с тобой судьбы понесло дальше иное течение.

- О каком течении ты говоришь? – не поняла парфянка.

- Верцингеториг намерен объявить меня своим преемником в случае его гибели. Если ты будешь моей женой, то можешь стать правительницей Галлии.

- Разве у галльских вождей принято брать в жены некрасивых девушек? – удивилась Реште. – Странно же ты будешь выглядеть рядом с Верцингеторигом, отдавшим свое сердце прекрасной Постумии, красота которой заслуживает того, что ради встреч с ней он тайно приезжает в Рим, хотя может быть схваченным и казненным.

- Правительнице нужна не красота. Тот ум, которым наделили тебя боги, позволил бы нам успешно противостоять римлянам и сделать Галлию несокрушимой.

Парфянка внимательно посмотрела на собеседника:

- Храбрый галльский воин, поверь, для меня очень лестно твое предложение, но я все же поделюсь с тобой своим знанием о будущем того мира, в котором мы живем. Его судьба решится не в Галлии, а в Парфии.

- Ты знаешь о будущем?! – с удивлением воскликнул Фрезенгунт. – Ты пифия?!

- Я не пифия, но это знание пришло ко мне во сне, когда я отчетливо увидела Странный Мир. Он придет на смену нашему через двадцать столетий, а жить в нем будут наши давние потомки. Так вот: судьба человеческого рода под угрозой.

- Расскажи об этом, - взволнованно спросил галл.

- Что ты знаешь про Бескрайнее море?

Как и все люди того времени, Фрезенгунт считал, что Бескрайнее море, начинающееся к западу от Галлии, Британии и Испании, на дно которого когда-то ушла Атлантида, простирается на запад до бесконечности и никто никогда не узнает, есть ли у него противоположный берег.

- У него есть западный берег, и там начинается неведомая земля, - пояснила Реште. – Через два тысячелетия оттуда приплывут загадочные люди с головой гепарда, одержимые войной и владеющие тайной огненного дождя. Они высадятся в Азии, станут лагерем в Парфии с согласия тогдашнего ее царя и изольют этот испепеляющий дождь на весь мир. Человеческий род погибнет. Именно об этом было пророчество последнего атланта, о котором узнали древние персы, а затем парфяне.

- И ты решила это остановить? Но может ли человек воспротивиться воле богов?

- Я знаю, как все изменить. Надо сменить власть в Парфии прямо сейчас. Если войско Красса будет разгромлено, а парфянская знать и народ узнают о том, что царь Харрут сам накликал врагов на нашу землю, ему не сносить головы. Династия Аршакидов будет сброшена. Значит, и будущее изменится, станет иным.

Несколько минут галл размышлял, а потом спросил:

- А если эти одержимые люди из-за моря высадятся тогда не в Азии, а в Британии или Испании. Или в той же Италии.

- В этом я не способна им помешать, - призналась Реште. – Но все равно я обязана сделать все, что смогу.

Фрезенгунт подошел к окну.

- Рассветает, - сказал он. – Эфа, твой замысел велик, а цель благородна. И я готов сопутствовать тебе в этом и сделать все, что от меня зависит.

- Тогда слушай. Когда войско Красса прибудет в Брундизий, начнется погрузка на корабли всего необходимого, в первую очередь, провианта. Потом придет черед клеток с боевыми собаками, а потом уже самой армии. Гексера – самый большой корабль римского флота и самый устойчивый во время шторма. Значит, собак загрузят туда. И – войсковую казну. Если до Азии не доплывут собаки, это для Красса еще полбеды. А если он лишится казны, это ставит весь поход под угрозу. Нечем будет расплачиваться за что-либо с кем-то, находить союзников и подкупать противников.

- Красс может вернуться в Рим, чтобы пополнить запас денег.

- А кто ему их даст? Сенат, который ненавидит Красса после того публичного унижения в Курии? Сенаторы получат удобный повод отдать Красса под суд, обвинив в присвоении этих денег. Возврата для него не будет, дорога будет только одна – вперед, навстречу своей гибели.

- Я, кажется, начинаю понимать тебя, - сказал Фрезенгунт. – Ты хочешь проникнуть на гексеру и после отплытия пустить ее ко дну. Но как ты все это собираешься сделать?

Ответ у парфянки был уже готов:

- Я дам тебе денег, и ты добудешь для себя плащ, доспехи и обувь римского воина, а для меня – одежду такую, как у тех рабов, которые ухаживают за собаками. Во время погрузки ты под видом провианта или корма для собак закатишь на гексеру бочку, в которой я спрячусь. После отплытия я из нее выберусь.

- Выберешься? Как?

- Несколько досок надо будет заранее расшатать, а у меня будет еще и кинжал.

- Ты рассчитываешь поджечь корабль?

- Да. Ночью я проберусь в пристройку на верхней палубе, где будут сложены зажигательные снаряды для катапульты, необходимые для боя с вражескими кораблями. Они сделаны из смолы, пакли и селитры, когда они загорятся, гексеру будет уже не спасти. Огниво должно быть там же.

- А ты?

- Я совершу поджог, когда флот пойдет вдоль берегов Пелопоннеса, для этого рассчитаю время. Когда корабль вспыхнет, я брошусь в воду и доплыву до берега.

- Я буду на гексере с тобой, - заявил галл. – Мы сделаем это вместе. На мне же будет одежда легионера.

- Нет. Римское войско устроено так, что чужака рано или поздно определят. Схватив тебя, они поймут, что и я где-то рядом, и начнут обыскивать корабль. Тебе надо будет покинуть гексеру сразу после того, как закатишь бочку и поставишь ее с самого края, чтобы другие бочки не помешали мне выбраться.

- Если тебя найдут, то сразу же убьют, - с грустью проговорил Фрезенгунт.

- Я к этому готова.

- А что должно произойти в Азии после высадки римлян?

- Я уже позаботилась об этом, - усмехнулась Реште. – Мессопотамия – страна пустынь. Оказавшись в пустыне после понесенных потерь и с подорванным боевым духом, римское войско начнет погибать от жажды и болезней.

- Но от этого-то оно все не погибнет. Кто-то должен его добить.

- Когда у ослабевшего в пустыне хищника подкашиваются ноги и он падает, всегда найдутся желающие полакомиться его мясом, - многозначительно произнесла парфянка.

- Ты хочешь сказать, что даже при сговоре царя Харрута с Крассом в Парфии найдется тот, кто ударит по римлянам?

- Да. Поэтому нельзя сейчас мешать римлянам идти вперед. Главное, чтобы они зашли в Мессопотамию как можно дальше.

Выступив из Рима и прошагав по Аппиевой дороге, многотысячная армия Красса, сопровождаемая растянувшимся длинным обозом, в котором везли и множество клеток с боевыми собаками, своим яростным многоголосым лаем заставлявшими окрестных жителей испуганно вжимать голову в плечи, дошла до Брундизия и расположилась лагерем недалеко от города. Там римлянам предстояло погрузиться на корабли и отправиться к восточному берегу Геллеспонта.

В порту предполагалось пробыть несколько дней, за которые надо было заготовить и загрузить провиант, фураж и все остальное, необходимое для похода. Под усиленной охраной с армией прибыла и повозка с войсковой казной, которая в дальнем походе была не менее важна, чем оружие.

В один из дней Красс пригласил в свою палатку Варсега. Корабль парфянского посла, заключившего от имени царя Харрута тайный союз с Римом, тоже находился в Брундизии. На него вернулись вооруженные парфянские воины, сопровождавшие Варсега в Рим во время его секретной миссии.

- Взгляни на это, - сказал Красс и протянул Варсегу свернутый клочок папируса, который тот начал разворачивать. То было письмо, адресованное Крассу.

Проконсул пояснил:

- Его еще в Риме передал мне раб принцессы Клеопатры, к которой твоя парфянка ночью пробралась в дом и оставила это послание, предназначив его мне.

Варсег вгляделся в письмо. Оно представляло собой рисунок, на котором была изображена «Капитолийская волчица», знаменитая статуя у входа в Капитолий, ставшая одним из символов Римской державы. По преданию, эта волчица вскормила своим молоком Ромула и Рема, основателей Вечного города.

Но на этом рисунке волчица была повержена. Сброшенная с постамента, она валялась на земле, а на опустевшем постаменте резвилась маленькая змейка, торжествующе высунув язык.

Прочитав, Варсег вернул письмо Крассу, который его тут же разорвал на мелкие кусочки.

- Она и тут верна себе, - задумчиво проговорил посол.

О том, что парфянка, которую ночью закопали то ли мертвой, то ли живой, каким-то непонятным образом разрыла землю и вылезла из могилы, а ее сообщники истребили небольшой отряд воинов, сопроводивших ее к месту захоронения, Красс узнал на следующее утро. Спасшийся могильщик успел все рассказать многим, и по Риму разлетелась весть о неуязвимости вражеской лазутчицы, которую до этого не тронули ни тигр, ни питон.

- И что, по-твоему, она одна может сделать моему войску, - насмешливо спросил Красс.

- Этого я не могу предполагать, - пожал плечами парфянин. – Но я знаю про нее немало. Эта тварь необыкновенно расчетлива в своих действиях. Теперь нам надлежит постоянно быть настороже.

- В своем ли ты уме, Варсег? – возмутился проконсул. – Я, Марк Лициний Красс, во время Второй гражданской прошедший вместе с Суллой в боях через всю Италию, когда мы неизменно разбивали марианцев, усмиривший бунт рабов Спартака, должен бояться какой-то ничтожной девчонки? Лишь потому, что сбежавший с Эсквилинской пустоши могильщик, трус и скотина, которого я приказал удавить, успел разнести по городу нелепые слухи?

Варсег промолчал.

На следующий день Красс поселился в доме, который предоставил ему один из богатых людей Брундизия, и в атриуме собрал военный совет, в который вошли: все легаты (начальники легионов), сын Красса Публий, Кассий, начальник флота Сульпиций, военный трибун Петроний, приближенный к Крассу центурион Ларус и два новых союзника: посол Варсег и месопотамский принц Абгар.

Причиной стало не самое приятное событие. Утром того же дня во время построения войска был совершен традиционный римский ритуал, когда перед священными курами высыпают зерно.

Сегодня куры клевать зерно не стали.

По войску пошел ропот. Легионеров не покидало стойкое ощущение, что с самого начала похода что-то задалось не так. Но Красс знал, как поднять общее настроение. Он произнес перед войском речь, объявив, что парфянский царь Харрут заключил с Римом союз. Теперь после будущей высадки в Азии никто не помешает римлянам перейти Евфрат и двигаться дальше на восток через всю Парфию. Бои возможны только с разрозненными отрядами той части парфянской знати, которая откажется признать этот союз. Но большого урона такие отряды нанести не могут.

Кроме того, к Крассу присоединится со своим войском еще один союзник – армянский царь Артавазд.

Эти сообщения были встречены войском с ликованием, и общий градус настроения стал повышаться. Но продлилось это недолго. Вскоре Ларус сообщил проконсулу, что воины опять приуныли и начали о чем-то перешептываться. Тогда Красс и решил собрать военный совет, чтобы обсудить, как предотвратить дальнейшее брожение в армии.

Он не мог знать, что Фрезенгунт, получивший от Реште золото и какой-то едко пахнущий отвар, подкупил одного из авгуров, который перед ритуалом незаметно полил этим отваром зерна, поэтому куры после этого клевать их не стали. А еще парфянка написала, как и в цирке, два одинаковых письма, которые были переданы мальчишкой-посыльным квестору Кассию и принцу Абгару.

Реште так и не узнала, кто из них был человеком, вступившим в тайную переписку с Суреной. Встреча возле Лабиринта тогда не состоялась, потому что второй, не причастный к заговору, наверняка показал эти письма эдилам, приславшим городскую стражу, чтобы схватить неизвестного автора письма. Спасло парфянку только ее быстрое бегство вглубь Лабиринта. Она по-прежнему не знала, кто есть кто из этих двоих.

Сейчас ее текст выглядел иначе:

«В тот раз мы не смогли увидеть друг друга по причине, которую ты издалека видел сам. Делай то, что собирался делать, а мы выполним все условия, которые ты назовешь потом. И еще: знай, что царь Харрут вошел в тайный сговор с Крассом и готов открыть римлянам дорогу к Ктесифону, дабы получить их поддержку в борьбе с мятежным Митридатом и сохранить свой трон. Подтверждение тому – его верный соратник Варсег, идущий в поход как союзник Красса. Ты знаешь, кому нужно об этом сообщить».

Реште понимала, что таинственный союзник передаст это письмо тому же Сурене, который сумеет сделать из него нужные выводы.

На военном совете у Красса Кассий и Абгар выглядели совершенно спокойными. И ни один из них не подошел к проконсулу, чтобы показать ему полученное письмо.

Сейчас Красс, разъяснив всем участникам совета необходимость поднять боевой дух армии, собирался поговорить и с теми, на кого рассчитывал больше всего. Теми, чье слово имело особый вес для остальных воинов. То были ветераны битв, умудренные воинским опытом, те, кто восемнадцать лет назад выступил с ним из Рима для того, чтобы стать последней надеждой Республики в войне с мятежными войсками Спартака. После победы Красс отблагодарил их достойно: добился выделения каждому надела плодородной земли и некоторого числа рабов. Расположением этих людей он сейчас особенно дорожил и поэтому рассчитывал на их поддержку.

Все участники военного совета перешли в большой зал, куда через несколько минут вошли приглашенные туда ветераны. Проконсул некоторое время разглядывал немолодые, обветренные и мужественные лица, у кого-то и со старыми шрамами от полученных в боях ранений, и понимал, что разговор с этими людьми будет непростым. С ними он обязан быть честным до конца, никакие извилистые речи тут не пройдут.

Наместник Сирии сделал знак виночерпиям, которые поднесли каждому ветерану позолоченный кубок с фалернским вином. Те выпили, но выражение их лиц осталось столь же мрачным, как и было до того. Об этом Красс их спросил прямо.

Самый старший из заслуженных воинов высказал их общее мнение.

Причиной неподобающих настроений в войске была та самая парфянка, которая избежала смерти в цирке, сумев подчинить своей воле гигантского питона, а затем умудрилась живой вылезти из-под земли. Суждение воинов было таково: она колдунья, одержимая своими богами, которые вознамерились погубить Рим. Это значит, что она способна и наслать на войско мор, что в чужих землях может привести к полной гибели военной экспедиции.

- Довольно! – резко оборвал его Красс, придя в неописуемое раздражение. – За последнее время я слышу о ней уже второй раз. Квириты, мои соратники, я вас не узнаю. Вместе мы побеждали сильных и опасных врагов, мы сокрушили под Браданом мятежное войско Спартака. А теперь? Таких врагов на нашем пути пока не предвидится, а я вынужден всерьез выслушивать о ваших страхах перед каким-то жалким существом. Вылезла из-под земли, говорите вы? Будьте уверены, она после этого забилась в какую-нибудь щель и боится высунуть оттуда голову даже на мгновение. Все, на что она способна – присылать письма с пустыми угрозами. С этого часа я запрещаю в войске любые разговоры о ней. Те, кто нарушит запрет, будут наказаны. Я сказал.

Жесткий повелительный тон проконсула благотворно подействовал на воинов. Они сразу даже как-то еще больше распрямились и еще больше расправили плечи, а в глазах зажегся прежний огонь – тот, что сопутствовал им в дальних походах и тяжелых боях. Красс обладал особым даром воздействия на сограждан, в чем почти не уступал своему врагу Цицерону. Вот и сейчас собравшимся в зале легионерам после слов военачальника самим показался нелепым и позорным недавний собственный страх перед какой-то колдуньей.

На этом военный совет и встреча с ветеранами были завершены.

Во второй половине дня Красс вместе с несколькими легатами стоял в порту на набережной и наблюдал за погрузкой на корабли. Набережная была заполнена толпами зевак. Наибольшее внимание привлекала гексера, мощнейший шестипалубный военный корабль, еще никем здесь не виданный ранее. Сейчас в нее переносили клетки с боевыми собаками, лай которых заглушал голоса всех находящихся недалеко людей.

Красс обернулся к своим сподвижникам и обратился к ним:

- Квириты, сегодня славный день в истории Римской державы. Завтра утром мы отплываем и отправляемся навстречу великим делам, которыми превзойдем всех тех, кто жил до нас. Отправляясь покорять Восток, мы должны помнить слова Юпитера, сказанные им, когда он повел богов на битву с титанами: "Если мы не победим сегодня, то мы все равно победим в следующий раз". Вы видели, римляне, как всю неделю не прекращался дождь, а сейчас посмотрите на синее небо без единого облачка и солнце, которое скоро зайдет и сейчас щедро отдает нам свои последние лучи! Разве вы не видите в этом предзнаменование великих побед, которые пошлют нам боги, подарившие нам сегодняшний прекрасный вечер?

- Для кого-то прекрасный, а для кого-то не слишком, - вполголоса процедила Реште, стоявшая совсем недалеко среди зевак, наблюдавших за началом погрузки на гексеру клеток с собаками.

Лицо ее было скрыто покрывалом, поэтому группа римлян во главе с проконсулом прошла мимо, не обратив на нее никакого внимания.

Глава 30. Три короны

Как он здесь оказался?

Никита с растерянным видом стоял на морском берегу, каждой клеткой своего тела ощущая, как пронизывающий ветер с моря врывается к нему под одежду, стремясь выдуть из-под нее все остатки тепла.

Справа возвышались скалы, а вот если посмотреть налево…

Туда уходила мощеная брусчаткой дорога, которая вливалась в большой город, находившийся не так уж далеко. Можно было различить небольшие разноцветные дома, покрытые красной черепицей, над которыми возвышались купола нескольких готических церквей.

Только вот какое отношение представившаяся его глазам картина могла иметь к нему, Никите Здрогову, ученику 10-б класса одной из московских средних школ, родившемуся в 1953 году, отличнику, вступившему в ВЛКСМ в предыдущем, 1968-м, году?

По дороге время от времени проносились верховые, одетые так, как было принято в XVIII веке, то есть, двести лет назад, а то и больше. Иногда проезжали кареты и повозки, нагруженные сеном, овощами, деревянными бочками и еще много чем разным.

Никита с недоумением взглянул на собственную одежду. На нем был синий военный мундир с желтыми обшлагами и такого же цвета штаны. Сорвав с себя головной убор, Никита убедился, что это была треуголка. Потом он еще снял с головы и с удивлением разглядывал светлый парик, заплетенный сзади в косу.

Такой школьный предмет, как история, десятиклассник Здрогов не просто знал великолепно – он еще ее и любил, время от времени принося из библиотеки соответствующие книги. Поэтому он предположил, что все, что он видит, скорее всего, относится к Швеции восемнадцатого века, а город слева – скорее всего, Стокгольм.

Только вот почему он здесь? Это сон такой? Нет, это объяснение не проходит. Сны свои Никита помнил, они происходили совсем иначе, не было в них такой… четкости, что ли. Слишком уж явственно выглядело все вокруг, чтобы это можно было списать на сон. Произошло что-то очень-очень серьезное, и это «очень-очень» никак не вписывалось в рамки марксистско-ленинской философии диалектического материализма, которую он учил в школе на уроке обществоведения.

- Эй, Ульф! – услышал он крик сзади и обернулся.

К нему спешил Снурре.

«Стоп! А откуда я знаю, как его зовут?» - бросилась мысль в голову.

И тут у него в голове словно кто-то щелкнул невидимым тумблером.

Сознание Никиты мгновенно загрузилось гигантским объемом новой информации, которая позволила ему одномоментно идентифицировать себя в этом только что незнакомом мире.

Здесь его имя – Ульф Сингельд. Парень из бедной крестьянской семьи, двадцати лет отроду, ранее живший в деревушке Марманде в центральной Швеции.

И год сейчас – 1741-й. То есть, до его 1969-го еще больше двух веков осталось.

Ничего хорошего у Ульфа Сингельда в прежней жизни не было. Марманде – деревня небогатая, а его семья – в особенности. И голодать тоже частенько приходилось. Швеция страна северная, с каменистой почвой, пшеницу сеяли только в двух провинциях, да и там год на год не приходится, бывали и неурожайные. Сеяли ячмень, он вроде неприхотливый, но и тут больших урожаев ждать не приходилось.

Правда, родители Ульфа придумали способ, как из нужды выбиться. Хотели женить парня на девушке из зажиточной семьи, племяннице пастора Катрен. У ее отца было аж шесть коров, три лошади, а еще – свиньи! На последних Сингельды-старшие смотрели с особенным вожделением, видимо, предвкушая, как одну из них забьют к свадьбе, ну и тут-то они накушаются вдоволь всевозможными яствами, которые таит в себе мощная туша такой божественной красавицы.

Но если к любой из свиней этот эпитет в глазах вечно голодных сельчан был вполне применим, то как раз к Катрен он никак не относился. Мужеподобная, костлявая, глупая и со скверным характером. Но именно по этим причинам к ней так и не посватался никто побогаче, поэтому ее родители скрепя сердце вступили в переговоры с нищими Сингельдами.

Ульф уговорам родителей поддался, хоть и понимал, что Катрен жизнь ему не скрасит, а вот изгадить может сильно. Но надо же как-то из нищеты выбиваться, поэтому он и согласился на помолвку.

Но тут в деревню пришла и н д е л ь т а .

Так в Швеции именовался рекрутский набор. Ни одну из деревень вербовщики не обходили вниманием. Парням велели собраться на небольшой площади в центре поселения и заставили их тянуть жребий, который в этот раз выпал Ульфу.

Это стало страшным ударом для его родителей из-за крушения надежд на выгодный брак. А теперь уже навеки недоступные свиньи, казалось, провожали чету Сингельдов злорадными взглядами, заставляя сглатывать голодную слюну.

А для парня началась солдатчина. Сколько она продлится – неизвестно. Может, двадцать лет, а может – двадцать пять, если войны не случится и не убьют раньше.

С войной вообще не понятно. Львиную долю пшеницы Швеция завозила из Польши, Германии и России, поэтому в течение последних ста лет то захватывала, то вновь теряла огромные участки северного побережья этих стран. Начиналось все удачно: потомкам викингов удалось отхватить от объятой смутой России обширные земли, лишив русских выхода к Балтийскому морю. Затем Густав-Адольф прошел победным маршем по Германии, но не вовремя погиб. Его преемница королева Христина все плоды его походов подрастеряла, а потом тайком в католичество перешла, да еще хотела выйти замуж за Кромвеля, цареубийцу этакого.

Шведы приуныли. Зато при следующем короле им поначалу подфартило. В ослабленной ударами русских войск и казаков Хмельницкого Речи Посполитой шляхта устроила очередной междусобойчик, и могущественный магнат Радзивилл со своими сторонниками предложил шведскому монарху польскую корону. Шведы оккупировали Польшу, не встретив сопротивления, но тут вмешалась Россия, заставив воинственных скандинавов из Польши уйти. А двадцать лет назад Петр I отвоевал обратно все русские земли, прихватив заодно и шведскую Прибалтику.

С тех пор войн не было, но кто знает – надолго ли?

А солдатская служба и в мирное время – тоже не сахар. Муштры на плацу хватает не меньше, чем у пруссаков. Учения же разные бывают, когда заряжать и стрелять, либо штыком мешки с сеном колоть – хорошо, а вот окопы рыть или рвы для ретраншементов… Лопата в каменистую шведскую почву входит плохо, о камни бьется, которые надо обкапывать и выковыривать, а капрал еще орет: быстрее копай. Может и палкой вытянуть по спине. Хуже всего копать и муштроваться, когда летом приходит на несколько недель жара. Камзол снимать нельзя, парик и треуголку – тоже. Обливаешься потом, голова чешется, насекомые под париком начинают изводить. Хорошо, что Швеция страна северная, жара недолгая, каким-нибудь испанцам-итальянцам в солдатчине, наверно, куда хуже.

- Ульф, иди к капитану, он тебя зовет, - сказал запыхавшийся Снурре.

Никита поплелся за ним. О том, какого лешего капитану надо, он подумал лишь мельком и предался размышлениям: а кто же он сам в таком случае?

Ощущает-то он себя Никитой Здроговым, учеником 10-б класса московской школы, а память Ульфа Сингельда, хоть и присутствует тоже в полном объеме, но она какая-то отстраненная, что ли. Не цепляет она его, все прежние переживания Ульфа Никите глубоко безразличны, они для него что-то вроде справочника или много раз просмотренного художественного фильма, где отчасти начинаешь ощущать себя и главным героем, но при этом все равно помня, кто ты есть на самом деле.

Но сейчас придется жить только жизнью Ульфа Сингельда, других вариантов нет.

Вот зачем, спрашивается, он сейчас капитану Конхейму понадобился, когда всю роту распустили на половину дня?

Первая их встреча произошла во время «индельты». Офицеры королевской армии сами выступали в качестве вербовщиков, пополняя рекрутами свои роты. Конхейм, вроде, командир неплохой, к Сингельду относится более-менее сносно.

Пройдя через караульное помещение краснокирпичного двухэтажного здания казармы, Никита вышел во внутренний двор, пересек его и вскоре предстал перед глазами капитана.

- Вот что, Сингельд, - сказал Конхейм. – У меня есть, чем тебя порадовать. Генералу Хольгенстрему понадобился новый денщик. Я обещал прислать. Ты парень расторопный, не ленивый, к любой работе приучен. Будешь там как сыр в масле кататься. Ты доволен?

Еще бы! Быть денщиком – это тебе не строевая служба. Да еще у самого Хольгенстрема! Это же не просто генерал, а генерал-фельдцехмейстер, то есть командующий всей артиллерией шведской армии. По сути – первое или второе лицо в этой армии, потому что в Швеции артиллерия считается самым главным родом войск. Богатый и знатный вельможа, вхожий и в королевский дворец, и в рикстаг – шведский парламент.

Хольгенстрем один из тех нескольких аристократов, которые фактически правят страной от имени короля. Королевская власть сегодня чисто номинальная, а на деле все нити в руках какой-то одной из двух соперничающих вельможных партий. «Колпаки» выступают за вечный мир с Россией, «шляпы», поддерживаемые Францией и иными европейскими державами - за войну с целью реванша за сокрушительное поражение от Петра I двадцать лет назад. Хольгенстрем – один из последних, которые недавно встали во главе страны. Значит, быть скорой войне.

Оказаться в шкуре денщика у такого влиятельного человека – это сказочное везение.

А капитан продолжил:

- Жалованье там будешь хорошее получать, да еще и просто так будут деньги перепадать.

И замолчал, выжидательно глядя на Здрогова. Советский десятиклассник Никита и не понял бы, что к чему, а вот Ульф Сингельд понял.

- Господин капитан, я отблагодарю вас после первого же жалованья.

- Не только после первого, Сингельд. И после второго, и после третьего.

- Конечно-конечно, господин капитан! – заверил его Никита-Ульф.

За такое благодеяние, пожалуй, всю жизнь можно отстегивать долю с каждой получки. Потом парень все же подумал, что насчет всей жизни он, пожалуй, погорячился.

Наскоро собрав в солдатский ранец свои нехитрые пожитки, Здрогов вышел из казармы и бодро зашагал по дороге в сторону города. В Стокгольме он без труда нашел особняк фельдцехмейстера. В течение пяти минут солдат разглядывал роскошное темно-серое здание, принадлежащее его будущему хозяину.

Даже сунуться туда как-то страшно. Пересилив робость, Никита подошел к мощной двери и дернул за свисающий возле нее медный шнур.

Где-то внутри дом тут же отозвался звоном колокольчика, а затем солдат услышал приближающиеся к двери шаги.

Открыла ему женщина лет тридцати пяти.

- Это ты новый денщик?

- Ульф Сингельд, - кивнул головой Никита.

- А я Берта Яггельсон, домоправительница. Заходи.

Перешагнув порог, Никита пошел за ней. От него не укрылось, с каким интересом Берта на него взглянула. И этот взгляд обещал, если все сложится, немало приятных моментов в стенах этого дома. То, что она прилично постарше, значения не имеет. Солдатчина – дело тоскливое в смысле общения с женщинами. А фигура у нее очень аппетитная, округлость форм ласкает глаз. Это тебе не костлявая Катрен, которая после помолвки сразу заявила Ульфу, что «до свадьбы – ни-ни».

«Не больно-то и надо, хоть до свадьбы, хоть после нее», - подумал тогда Ульф.

В душе парня стремительно забушевало противоречие. Если Ульф уже мысленно раздевал Берту жадными глазами, то Никита Здрогов не знал, как отнестись к таким эмоциям своего «второго я». Он ведь недавно вступил в ВЛКСМ, а коммунистическое воспитание молодежи подразумевает, что женщина в первую очередь не предмет вожделения, а друг, товарищ… Никита чуть было не добавил: «И брат».

Это мгновенное противостояние так же моментально завершилось позорной капитуляцией комсомольца Здрогова перед похотливым самцом Ульфом. Правда, Никита утешил себя тем, что раз он попал в шкуру этого самого Сингельда, то и надо следовать ему во всем. После достигнутого внутреннего компромисса желание поскорее познакомиться с Бертой поближе возросло многократно.

Внутри особняк оказался еще более внушительным, чем снаружи. Особенное впечатление произвел на Никиту парадный зал, уставленный статуями пеших и конных рыцарей. На стенах висели портреты каких-то шведских вельмож как относительно недавних времен, так и более ранних. Скорее всего, это были предки графа Хольгенстрема.

Сам же генерал-фельдцехмейстер, хоть и был уже не первой молодости, выглядел энергичным, подтянутым и крепким по сложению. Сказывались постоянные упражнения в фехтовании и верховой езде.

Обязанности денщика оказались совсем не обременительными. Хольгенстрем отнесся к солдату довольно благосклонно, без нужды не придирался, хотя характер имел строгий и порядок во всем любил.

Уже на второй день Никита в этом доме освоился. Жизнь, казалось, приняла вполне счастливый оборот. Но тут к парню пришла тоска. Он вдруг отчетливо осознал, что той, прежней жизни в двадцатом веке он лишился н а в с е г д а, ведь все, происходящее с ним сейчас – не сон, не морок, а самая настоящая явь. Он никогда больше не увидит родителей, друзей, широченные проспекты современной ему Москвы – столицы СССР.

Но вскоре ему стало не до переживаний, потому что прибавилось хлопот. К генералу приехали важные иностранцы, которых надо было разместить в его доме. И прибыли они для каких-то очень серьезных переговоров.

Иностранцев этих было трое, и представляли они разные державы. Лорд Дэдлей из Англии, граф Рошамбо из Франции и барон фон Клейст из Пруссии.

Для прислуги с их приездом суеты прибавилось. Впрочем, это не мешало флирту Здрогова с Бертой стремительно развиваться, но до высшей точки он пока еще не дошел, и имелась на то причина. Берта была замужем и жила в пристройке к особняку вместе с мужем, здоровенным конюхом Бьерном, который не остался бы равнодушным к таким вот амурам за его спиной. Надеяться выстоять против него в кулачном бою бессмысленно, разве что попробовать пнуть его подошвой в голень. Еще хуже то, что у Бьерна была бы возможность выжить Никиту из этого дома. Ведь конюх – это не денщик, который «подай-принеси». С Бьерном генерал, страстный любитель верховой езды, общается часто и подолгу. Влияния конюха хватит, чтобы подстроить какую-нибудь пакость, которая будет стоить Никите места, а тогда – снова муштра на плацу, рытье окопов и рвов и все прочие радости солдата гренадерской роты.

Впрочем, Берта оказалась сообразительной. Она назначила Никите вечернее свидание в небольшой каморке, вход в которую был из гостиной. В этом помещении прислуга хранила инвентарь для уборки дома. Но имелся там и топчан.

- Только помыться не забудь, - добавила она.

Вообще-то, жителю Москвы второй половины двадцатого века, да еще из культурной семьи, могла бы не напоминать. Но ведь он-то для нее Ульф, как и для всех здесь, крестьянский парень из Марманде, к тому же, в его обязанность входила чистка нужников в доме.

Вечером гренадер тихонечко пробрался в эту самую каморку. Настроение у него было великолепное, ведь предстояло попробовать первых в жизни плотских радостей. Никита так размечтался, что пропустил момент, когда из гостиной вдруг донеслись приближающиеся голоса нескольких человек. И ни один из них Берте не принадлежал, потому что все были мужскими.

Перегородка между каморкой и гостиной была настолько тонкой, что когда в гостиной расположились люди, Здрогов мог слышать каждое их слово.

Понятно, что это Хольгенстрем и трое его гостей. Разговаривали они на французском: именно он, а не английский, был в восемнадцатом веке языком международного общения. И именно этот язык Никита знал очень неплохо. В семь лет ему посчастливилось: их микрорайон был приписан к хорошей школе, где язык изучали уже со второго класса, и школа была как раз французской. Если прибавить к этому очень приличную успеваемость Здрогова, легко догадаться, что к десятому классу говорить по-французски он мог довольно свободно.

Первой мыслью Никиты было выскочить из каморки, принести хозяину извинения, что он не вовремя тут оказался, и быстро ретироваться. Но на это солдат не решился. Хольгенстрем хоть и справедливый, но строгий, а тут получается, что денщик по вечерам без нужды бродит в той части дома, где ему так вот просто бродить не положено.

И Здрогов принял решение отсидеться в каморке, пока генерал и его гости не закончат беседу и не покинут гостиную. Тогда и он тихонько исчезнет. Понятно, что Берта сейчас сюда не сунется, но свидание можно и потом устроить.

Конечно, слушать чужие разговоры нехорошо. Но сейчас более уместно слово «слышать». Раз каждое слово до него четко доносится, то и комплексовать нечего.

Но то, что он услышал, потом заставило его тысячу раз пожалеть о том, что он оказался в ненужное время в ненужном месте.

- Месье Хольгенстрем, вы уверены, что нынешнее правительство Швеции долго продержится у власти? – поинтересовался граф де Рошамбо.

Генерал-фельдцехмейстер на это ответил, что сейчас «шляпы» полностью составляют «тайный совет друзей короля», а также имеют большинство в рикстаге. Возвращения к власти партии «колпаков», выпестованной в свое время Арвидом Горном, не предвидится еще долго.

- Господа, я бы предложил вернуться к главному предмету нашего разговора: новому орудию и коалиции, - с некоторым раздражением произнес фон Клейст.

- Я только что собрался это сделать, - любезно ответил Хольгенстрем. – Господа, прошу взглянуть на эти чертежи.

Никита услышал шорох разворачиваемых бумаг, которые, видимо, пошли по рукам собравшихся.

- Это чудо-гаубица – изобретение нашего мастера Магнуса Грегерсена, - раздался голос генерала. – Она имеет длину ствола десять калибров, а вес снаряда может быть до семнадцати фунтов, стрелять же она может на четыре километра: и бомбами, и ядрами, и картечью, и гранатами. То есть, она на несколько голов превосходит все то, что есть сейчас у русских.

- В этом случае вы сможете из таких орудий расстреливать любые боевые порядки русских, не неся при этом таких же потерь? – поинтересовался лорд Дэдлей.

- Разумеется. Нам лишь осталось оснастить нашу армию достаточным числом таких пушек.

- Когда Швеция будет готова начать войну? – просил граф де Рошамбо. – Все зависит от срока изготовления этих орудий?

- Не только от этого, - Хольгенстрем откашлялся. – Но в этом году мы должны выступить обязательно, поэтому, господа, нам необходимо сегодня окончательно утвердить наше решение о коалиции. Для победы нам не достаточно одной артиллерии, понадобится еще и поддержка войск Франции и Пруссии на суше и британского флота на море.

- Наконец-то мы подошли к главному, - подал голос фон Клейст. – Пора оговорить условия участия каждой стороны в этой будущей войне. И я хотел бы знать, готова ли Швеция передать чертежи этого орудия другим участникам коалиции.

- Конечно, господин барон, - заверил его Хольгенстрем. – Как только мы отольем несколько таких гаубиц и с успехом их испытаем, каждая из ваших держав будет иметь возможность ознакомиться с их устройством. Но может ли Швеция рассчитывать на выступление союзников сразу, как только мы выступим сами.

- Это станет возможным, когда армия его величества короля Фридриха при поддержке войск его величества короля Людовика, нанесет поражение Австрии и займет Силезию, - высказался прусский генерал.

- Я с этим согласен, - поддержал его Рошамбо. – К сожалению, план отторжения Силезии от Австрии сейчас затруднен тем, что сейчас делает монарх Великобритании его величество король Георг. Несмотря на то, что его парламент и кабинет министров поддерживают планы по Силезии, он продолжает вести тайные переговоры с Марией-Терезией. И это бросает тень на наш союз.

Такое высказывание возмутило лорда Дэдлея, и он начал довольно активно препираться с посланником Франции. Но перепалка длилась недолго: фон Клейст и Хольгенстрем довольно быстро успели спорщиков примирить. Дескать, не место разногласиям в такой великий исторический момент, когда от Австрийской империи будут сообща отрывать самые жирные куски, а что касается России…

Она вообще должна была исчезнуть как государство. Таково было общее мнение всех участников коалиции.

Удар предполагалось нанести силами сразу пяти стран. Швеция должна была выступить первой, объявить России войну, вторгнуться в Карелию и создать угрозу для Петербурга с севера. Прусско-французский экспедиционный корпус при поддержке британского и французского флотов высадится на южном побережье Финского залива и начнет марш к столице, угрожая ей с юго-запада. Соединенные армии Франции и Пруссии, разгромив Австрию, пройдут через Польшу и вторгнутся в Россию с запада. Турецкий султан высадит свои войска на северном побережье Черного моря и вместе с татарской конницей Крымского ханства двинется на север, угрожая российским южным городам.

И наконец – Англия. Британский флот атакует Кронштадт, а на севере – Архангельск.

При таком раскладе России, конечно, будет не устоять, тем более, что и момент для войны был выбран самый подходящий. Страна ослаблена чередой дворцовых переворотов, за последние шестнадцать лет их было три или четыре. Десять лет, с 1730-го по 1740-ой, Россия была вообще погружена во мрак, потому что правили все это время царица Анна Иоанновна и ее фаворит герцог Бирон, казнившие, искалечившие и отправившие на вечную ссылку в Сибирь множество людей. После очередного переворота в 1740-ом году страна вздохнула свободнее, наступила относительная тишина. Зато времени для нападения извне на ослабленную и еле дышащую Россию – лучше не придумать.

И тут собеседники дошли до самого главного. Речь пошла о дальнейшей участи страны и интересах каждого участника коалиции.

Никита затаил дыхание и теперь, казалось, слышал биение собственного сердца.

Все земли, отвоеванные при Петре I – Карелия, Ингерманландия с Петербургом и Прибалтика – должны были отойти обратно к Швеции. Кроме того, Швеция должна была прирасти и более восточными землями русского Севера вплоть до Архангельска и северного побережья, которые получала Англия. Пруссия занимала часть польских земель вплоть до границы с Россией, Османская империя захватывала российский юг, становясь угрозой для Австрии с востока.

Но главным выгодоприобретателем становилась географически отдаленная от России Франция. Преемником нынешней независимой Российской империи должна была стать слабая обкорнанная со всех сторон страна со столицей в Москве, полностью зависимая от Франции. На престол предполагалось посадить цесаревну Елизавету Петровну.

- Наш посланник барон Нолькен ведет с ней тайные переговоры и заручился ее поддержкой нашим планам, - сказал Хольгенстрем.

- Позвольте немного поправить вас, месье генерал, - раздраженно заметил Рошамбо. – Переговоры с Елизаветой наш посланник маркиз де Шетарди начал еще задолго до барона Нолькена.

- Господа, нам сейчас нет смысла отвлекаться на споры по мелочам, - поспешил встрять милорд. – Главное, что сейчас мы намерены выступить вместе. Какие бы противоречия нас не разделяли, мы все должны быть едины против русских. Этот народ – стадо тупых рабов, и после нашей победы надлежит смотреть на них именно так. Для нас, британцев, я не вижу причины обращаться с русским простонародьем иначе, чем мы обращаемся с неграми, которых вывозим из Африки на плантации в наших североамериканских колониях.

Сказанное не встретило возражений, после чего Хольгенстрем обратил внимание собравшихся на то, что вечер уже поздний, и он больше не хотел бы утомлять своих гостей беседой, поэтому предлагает разойтись для приятного сна.

Те стали подниматься с мест, и Никита услышал, как шаги четырех вельмож стали отдаляться, но затем кто-то вновь вернулся в гостиную. Разумеется, это генерал-фельдцехмейстер. Проводив остальных, он вернулся, чтобы раскурить трубку. Ну да, так и есть. Никита даже в своей каморке ощутил запах дыма от крепкого табака.

Впрочем, и генерал задержался недолго. Здрогов услышал, как он направился к выходу, вскоре его шаги затихли где-то в отдалении.

Никита осторожно выглянул из своей каморки. В гостиной никого не было.

«Вот и забурлило гумно всех мастей, - подумал парень. – Значит, хотят навалиться скопом? Сами по-черному друг друга ненавидят, но когда вместе против нас – это всегда пожалуйста».

Никита вспомнил, что в восемнадцатом веке Англия и Франция воевали между собой почти каждые десять-пятнадцать лет. Но как речь зашла о России, так сразу за один стол сели.

Но тут Здрогов задумался. Он ведь историю знает и помнит, что никакого согласованного нападения сразу такой большой коалиции на Россию не было. Впрочем, он нашел объяснение. Это не та история, о которой он знал по учебникам и романам, это какая-то другая, и вот в этой другой истории его стране угрожает опасность более чем реальная.

И вдруг Никита обратил внимание на лежащие на столе бумаги, свернутые в трубку.

- Похоже, это…

Схватив бумаги, Здрогов их развернул. Понятно.

Это чертежи той самой «чудо-гаубицы», которая должна позволить шведам взять реванш за прежнее поражение. Чертежи сопровождались пространным техническим текстом на шведском языке, причем присутствовало довольно много цифр. Ведь все артиллерийское дело построено на математике.

Похоже, генерал просто забыл этот свиток на столе.

Никита напряженно размышлял. Ему предстояло сделать самый нелегкий выбор в своей жизни шестнадцатилетнего московского школьника – жизнь Ульфа Сингельда он в расчет не брал.

- Предатель паршивый, - уныло сказал Ульф у него в голове. – Я ведь знаю, что ты сделать хочешь. Нам за это голову отрубят, тебе-то есть за что, а вот я чем виноват?

- Заткнись, твой номер вообще двадцатый, - огрызнулся Никита на своего «альтер-эго».

Для него-то, советского человека, все было предельно ясно. Из этой пушки будут расстреливать русских людей, его предков. О каком тут выборе вообще речь?

Никита решительно схватил свиток, сунул его за пазуху мундира и побежал в крохотную комнату на чердаке, где он жил вместе с другим солдатом – не денщиком, а вестовым. Тот крепко спал и даже похрапывал. Там Здрогов запихнул бумаги в свой солдатский ранец, наскоро собрался и быстро направился к выходу из особняка. К счастью, в доме все уже спали, поэтому никого по пути он не встретил.

Никита выбежал на улицу.

«Теперь-то куда? – размышлял он. – Наверняка, где-то в Стокгольме живет русский посол. Хорошо бы найти его и отдать ему эти чертежи, да заодно и рассказать обо всем, что слышал».

Но оказавшись на узкой улочке Гамла-Стана (центра города), Здрогов мгновенно понял, что найти этой ночью дом русского посла у него точно не получится. Да и днем не все так просто. С чего это вдруг гренадер шведской королевской армии расспрашивает прохожих, как попасть к русскому послу? Если бы его отправили туда с поручением, так и объяснили бы, куда идти.

А сейчас-то что делать? Уже глубокая ночь, на улицах полное безлюдье, даже в окнах свет уже нигде не горит. Добропорядочные бюргеры давно уже спят. Но улицы не совсем уж погружены во тьму – кое-где горят светильники.

«А если в порт? Найти русское судно, чтобы меня там пока спрятали, а там уже подскажут, как дальше быть».

Только вот как выйти из этого лабиринта узких улочек? Никита уже заплутался. Ничего, как-нибудь выйдет, не такой уж большой этот центр Стокгольма. Главное – на конный патруль не нарваться. Но пока вокруг все тихо.

Будучи уверенным, что никого на пути не встретит, Никита так ушел в свои мысли, что налетел на идущего навстречу одиночного прохожего, чуть не сбив его с ног.

От неожиданности незнакомец выругался. Но не по-шведски. А почти так, как привык слышать Здрогов в Советском Союзе 1969 года!

- Ты русский?! – воскликнул Никита. – Ну, дела! Вот ведь мне повезло! Ты же из России?

- Нет, из Гетманщины я, - проговорил незнакомец, меряя Здрогова подозрительным взглядом. В чем его вполне можно было понять. Нечасто встретишь в центре Стокгольма шведского гренадера в форме, разговаривающего по-русски.

- Украинец, значит, - понял Никита. – Так это без разницы. Все равно - наш. А зовут тебя как?

- Козьма, - неохотно назвался прохожий, продолжая пристально разглядывать собеседника.

- Никита я, - представился Здрогов. – Слушай, Козьма, ты же знаешь, что своих надо выручать. Меня на ночь укрыть где-то надо. А утром я уже найду, куда мне деться. Дело государственной важности! Смекнул?

- Смекнул, - кивнул Козьма, по-прежнему наблюдая за Никитой как-то уж очень внимательно.

И вдруг где-то недалеко тишину прорезал звонкий стук копыт по булыжной мостовой.

- Патруль! – воскликнул Никита. – Прячемся скорее!

А спрятаться было где. Например, нырнуть на совсем уж узенькую улочку, совсем не освещенную, на которую точно не свернет конный патруль. И такая улочка рядом имелась.

Вот только новый знакомый почему-то медлил, хотя стук копыт слышался уже близко, верховые вот-вот выедут из-за угла.

Но тут произошло неожиданное.

Козьма набросился на совершенно не ждущего подвоха Никиту, сбил его на землю лицом вниз, завернул ему руку сзади и придавил к мостовой всей тяжестью своего тела.

- Господин офицер, сюда! – во весь голос закричал он по-шведски. – Скорее! Я поймал русского шпиона!

- Фашист ты и бандеровец, - выдохнул Никита после нескольких неудачных попыток освободиться. – Сволочь петлюровская. Русские и украинцы всегда братьями были, а ты – как отломанная ветка.

Насчет фашиста и бандеровца Козьма, разумеется, понять не мог, но сравнение с отломанной веткой его, похоже, очень задело, потому что он обиделся.

- Чумное рыло! – крикнул он в ответ. – Ишь, брата нашел, лапоть тверской! Леопольдиха ваша тебе сестрица! А мне твоя Московия что оглобля вместо коромысла!

А к ним уже подбегали с факелами спешившиеся солдаты городской гвардии во главе с лейтенантом.

- Кто такой? – отрывисто спросил шведский офицер. Вопрос относился не к Козьме, которого лейтенант, похоже, знал, а к нему, Никите.

- Ульф Сингельд, рядовой гренадерской роты, - буркнул Никита, которого Козьма по-прежнему придавливал к земле.

- Почему ночью не в казарме, а шляешься по городу? – спросил лейтенант.

- Лжет он, господин офицер, - подал голос Козьма. – Он по-русски прекрасно говорит, просил его спрятать куда-нибудь. Шпион это. Обыщите его и точно что-нибудь найдете.

По знаку начальника патруля, уроженец Гетманщины отпустил Здрогова и вскочил на ноги. Отряхивая мундир, поднялся с земли и Никита.

Один из королевских гвардейцев довольно бесцеремонно сорвал с него ранец и высыпал все содержимое на мостовую.

Свиток бумаг немедленно привлек внимание офицера. Приказав одному из солдат поднести факел поближе, он развернул бумаги, начал просматривать и присвистнул.

- Да ты и взаправду шпион! Где ты это украл? Ладно, найдутся те, кто разберется. Вяжите его – и в кордегардию.

«Вот и вляпался, - с тоской думал Никита, шагая со связанными руками между двух верховых. – Теперь точно по головке не погладят. Все улики налицо.

Здрогов представил, чем ему все это грозит, и тут же ему стало по-настоящему жаль себя.

В коордегардии, которая оказалась не так уж и далеко, лейтенант почтительно разбудил какого-то капитана, наскоро посвятив его в курс дела, выложил на огромный стол все вещички Ульфа-Никиты, среди которых сильно бросались в глаза украденные бумаги, после чего исчез.

Допрашивал Здрогова уже капитан, а какой-то сержант-писарь, вооружившись пером, усердно записывал. Да так усердно, что даже не заметил, как из его простуженного носа вылетела и шлепнулась на бумагу жирная увесистая сопля.

Этот допрос оказался невероятно долгим и нудным. Прежде, чем перейти к делу, капитан тщательно выяснял у Никиты все детали его биографии: когда родился, в чьей семье, сколько лет жил в деревне, чем там занимался, как попал на военную службу.

Здрогов рассказало все так, как есть, не пытаясь скрыть, что стал денщиком генерала-фельдцехмейстера Хольгенстрема. Все равно ведь они это узнают. Но когда дело дошло до злополучных бумаг, Никита, уже выстроивший будущую линию защиты, заявил, что нашел их на полу, собирался отдать генералу, да забыл. По городу бродил, чтобы найти дом с веселыми девицами. А о диалоге с Козьмой высказался в таком духе, что тот все врет. Наверно, выслужиться хочет, оговорив честного солдата королевской армии.

При этом Никита с тоской отдавал себе отчет в том, что звучит все это не очень убедительно.

Наконец капитан оставил его в покое, а сержант-писарь завершил протокол допроса точкой, сопроводив ее еще одной соплей.

Здрогова отвели в какую-то маленькую комнату с зарешеченным окошком, закрыв снаружи дверь на засов. Между тем, ночь уже заканчивалась, начинало светать.

Несколько часов Никита провел в этом помещении. Заснуть он даже не пытался, понимая, что не сумеет. От нечего делать он стал вспоминать, что предшествовало его попаданию в чужое время и в чужое тело. Хотя вспоминать было нечего. Вроде, вышел из школы около трех часов дня, последним уроком была алгебра. Пошел по улице в сторону дома. И все. Дальше – он уже на берегу в пригороде Стокгольма, одетый в шведскую гренадерскую форму XVIII века.

Вскоре Здрогов услышал доносящиеся с улицы голоса и то, что возле коордегардии остановилась какая-то карета.

Появившийся незнакомый офицер велел ему выходить. Под конвоем двух гвардейцев Никиту вывели на улицу и посадили в черный фургон без окон, который тут же тронулся с места после окрика хлестнувшего лошадей возницы.

Везли, впрочем, недолго. Фургон остановился возле серого каменного здания неприятного вида, которое могло быть только тюрьмой. Вход охраняли двое часовых, и их примкнутые штыки ярко отблескивали при свете горящего у входа факела.

Затем Здрогова вели по какому-то длинному коридору, и вскоре он оказался в камере. Массивная дверь захлопнулась.

А через час ему пришлось идти на новый допрос, который удивительным образом повторял предыдущий – в коордегардии. И вновь он отвечал то же самое, а секретарь старательно записывал.

Когда Никиту вернули в камеру, он облегченно вздохнул, до того надоели ему эти одинаковые допросы. Затем наступило затишье, разве что еду ему принесли. Оказалась она вполне сносной. Но потом узника вдруг вывели на тюремный двор.

Оказалось, что прогулка эта была затеяна с умыслом. В углу двора рядом с каким-то чиновником в штатском стоял его прежний командир капитан Конхейм. Чиновник показал ему на Здрогова, что-то спросил, и капитан утвердительно кивнул. Впрочем, вид у него был расстроенный. Ясно, что не за Никиту, а за себя. Ведь это он рекомендовал в дом Хольгенстрема нового денщика. Как бы не оказаться самому замазанным – эта мысль отчетливо читалась на лице капитана.

После того, как личность Ульфа Сингельда была таким образом удостоверена, прогулку быстро прекратили, а Здрогова загнали обратно в камеру.

Вот такими богатыми на события оказались эти сутки. Тогда Никита еще не знал, что следующие окажутся хуже.

Намного хуже.

Это был небольшой зал, обставленный довольно скромно, без излишней помпезности. Впрочем, особо осмотреться Никита не успел. Все его внимание оказалось сосредоточенным на двух главных объектах.

Первый – прямоугольный стол на небольшом возвышении, и за этим столом сидели военные. Их было трое. Самый старший офицер в чине полковника явно здесь верховодил, а офицеры слева и справа от него этому полковнику лишь ассистировали. Стена за их спинами была украшена огромным гербом Шведского королевства – с тремя коронами.

Сбоку располагался еще один стол, совсем небольшой, за которым устроился безликий чиновник в штатском, с перьями и чернильницей.

Но было в зале и нечто очень тревожащее. Оно располагалось в дальнем углу помещения и состояло из деревянного стола длиной побольше человеческого роста, нескольких мощных табуреток и другого стола, поменьше, на котором было что-то разложено, но разобрать, что это за предметы, было невозможно: их закрывало наброшенное сверху грубое полотно. А ко всему этому прилагались неподвижно стоящие сержант и двое его помощников в солдатских мундирах, все трое здоровенные и с раскормленными ряхами. Таких на плацу не муштруют и окопы рыть не заставляют.

Догадаться о назначении всего этого интерьера было нетрудно, и сердце Никиты бешено заколотилось, а по спине полились обильные струи пота.

«Неужели будут пытать?»

Тут же Здрогов попытался успокоить себя мыслью, что это всего лишь бутафория ради психологического воздействия. Ведь уже не средневековье на дворе, а 1741-й год. Да и сами шведы – культурная европейская нация.

Полгода назад Никита видел по телевизору, как в Москву прилетал с визитом их премьер-министр, улыбчивый такой, с Брежневым в аэропорту обнимался, на переговорах высказывался за мир на всей планете, а после вместе с московским начальством самолично поехал на «Красный Октябрь» договариваться о контрактах на поставку какого-то меланжа и сухого белка. По конфетному цеху прошелся в белом халате и с каждой из работниц за руку поздоровался. И вообще шведы всегда спокойными были, даже в хоккей играли очень культурно, на льду почти никогда не дрались, в отличие от чехов, а особенно, канадцев. Правда, все это было через два столетия с гаком. Но Никита все же сумел уверить себя, что никакого физического воздействия его не ждет.

- Ульф Сингельд, встаньте! – прогремел голос полковника.

Здрогов проворно вскочил.

- Вы находитесь перед военным судом его величества короля Швеции. Я его председатель полковник Брудберг, и вам надлежит обращаться ко мне «ваша честь». Вам понятно?

- Понятно, ваша честь, - закивал Никита.

- Вам предъявлено обвинение в государственной измене, шпионаже в пользу враждебной страны и склонению к соучастии Козьмы Барабаша, верноподданного короля Швеции. Вам понятны обвинения?

- Понятны, ваша честь.

После этого председательствующий приступил к допросу. Его первая часть оказалась такой же нудной, как и то, что происходило уже два раза, начиная с кордегардии. Здрогову опять пришлось отвечать на многочисленные вопросы о себе, то есть – Ульфе.

Но когда дело дошло до начала его службы денщиком у Хольгенстрема, Брудберг вдруг заявил:

- Знайте, что предъявленные вам обвинения – одни из самых тяжелых. Если ваша вина будет доказана при вашем запирательстве и нежелании признаваться, приговором может стать казнь через четвертование. Если вы признаетесь в подробностях своих деяний и назовете сообщников, приговор может быть более мягким – пожизненная каторга.

О том, что вина может быть и не доказана, полковник не упомянул. Видимо, такой исход даже не принимался во внимание. Впрочем, удивляться было нечему, улика налицо – вынесенные из дома Хольгенстрема секретные бумаги.

Затем Брудберг добавил:

- Если вы будете упорствовать и пытаться скрыть историю вашей измены и имена сообщников, законы королевства позволяют применить к вам чрезвычайный допрос.

И полковник начал перечислять какие-то параграфы и уложения, которые предусматривали привлечение заплечных дел мастера. Сам же упомянутый специалист в своем углу переминался с ноги на ногу, лениво наблюдая за перебегающей по стене огромной жирной мухой, тем же занимались и двое его помощников.

У Никиты же от услышанного волосы встали дыбом, а мысли начали крутиться со скоростью ротора. Он почти мгновенно пришел к решению, что предполагаемую ранее тактику защиты придется отменить, то есть не отпираться и признаться в своих намерениях. Главное – не допустить, чтобы пытали, ведь покалечить же могут. Ну и надо избежать четвертования. Ладно бы хоть расстреливали, как красные и белые друг друга в Гражданскую, так ведь нет же, им надо обязательно надо какое-нибудь изуверство придумать. А если он признается? Тогда есть шанс, что отправят на бессрочную каторгу, а это уже куда лучше.

Никита прочитал немало приключенческих романов, и везде, где была каторга, положительным героям удавалось с нее сбежать. И не только вымышленным, но и реальным. Взять того же Котовского. Вроде бы, и у Махно такое имело место в биографии, хоть он и не положительный. Значит, и Никита сбежит. А теперь придется со всем соглашаться.

- Что подвигло вас к совершению измены? – спросил председательствующий.

- Я хотел получить от русских сколько-нибудь денег, - виноватым голосом произнес Здрогов.

Ответ, похоже, был самым правильным в этой ситуации.

Но следующий вопрос полковника поставил солдата в тупик:

- Сингельд, откуда вы знаете русский язык? Когда лейтенант и гвардейцы прибежали на зов Козьмы Барабаша, они слышали, что вы с ним разговаривали по-русски. И сам Барабаш сказал, что вы говорите не этом языке не хуже него самого.

Вопрос, на первый взгляд, не самый неприятный. Но это только на первый взгляд. Именно этот вопрос самый подлый и коварный.

Вот что сейчас Никите отвечать? Откуда, в самом деле, шведскому парню Ульфу, выросшему в деревушке Марманде, не умеющему читать и писать, знать русский язык?!

Вот такая ситуация и называется – «цуцванг». Что бы ни сделал – будет только плохо. Каков бы ни был ответ Никиты, ни одному не поверят.

И… неужели пытку применят?

Но молчать тоже нельзя, поэтому Никита выдал первую пришедшую в голову версию:

- Меня обучил ему русский шпион, который и склонил меня к измене.

Ответ вызвал оживление у сидевших за столом, они начали о чем-то вполголоса переговариваться, а потом полковник спросил:

- Как его зовут?

- Никита Здрогов, - буркнул солдат. Оговорить самого себя – не грех.

Никита ожидал, что его начнут расспрашивать о личности шпиона, откуда он взялся, как выглядит, ну и так далее, так что мог преподнести им пространный рассказ. Но Брудберг спросил совсем иное:

- Где и когда вы с ним встречались?

- Во время моих увольнений из казармы.

- Ты лжешь, мерзавец! – заорал Брудберг. – Ты служишь в армии совсем недавно. Из казармы вас отпускали редко и ненадолго. Когда он тебя, бестолочь деревенскую, мог успеть своему языку выучить? И выходил ты во время своих увольнений вместе со своим собутыльником Снурре, вы вместе пили пиво, и он не помнит возле вас никакого русского шпиона!

У Никиты язык словно прилип к гортани. Крыть было нечем.

- Господин сержант! – окрик председателя суда был адресован одному из тех троих, в углу.

Двое помощников сержанта проворно подбежали к Здрогову, сбили его с ног и поволокли к деревянному столу в этом углу, повалив на него. Действовали они сноровисто. Никита и икнуть не успел, как несколько ремней, наброшенных на его тело, намертво зафиксировали его на этом столе. Его левую руку положили на табурет и тоже пристегнули к нему ремнями так, что Здрогов ей и пошевелить не мог.

Сержант откинул с небольшого стола ткань и что-то с него снял. И Никита увидел – что.

Это был огромный молоток.

Здрогов понял, что они хотят сделать. И отвернул голову в другую сторону: лучше не смотреть. Но почему-то оставалась безумная надежда:

«Вдруг передумают? Или просто запугивают?»

Но додумать эту мысль он до конца не успел. Молоток обрушился на его руку, беспощадно дробя кость.

Прежде Никита никогда не сталкивался с настоящей болью. Конечно, он и в своем собственном детстве в двадцатом веке и в детстве Ульфа в веке восемнадцатом участвовал, как и все, в детских играх, которые часто заканчивались травмами. И драки бывали – куда без них? А еще был у Здрогова в детстве приступ аппендицита, после чего сделали операцию.

Но все это было песчинкой в сравнении с тем, что произошло сейчас. Никита закричал. Ведь не закричать было невозможно. Но сознания не потерял.

Откуда-то вдруг появился суетливый господин в штатском, оказавшийся врачом. Он быстро осмотрел разбитую руку пытаемого, пощупал ему пульс на другой, подсчитал частоту дыхания, даже глаза зачем-то осмотрел, а потом сказал:

- Можно продолжать.

Здрогова подняли со стола, довели до его стула и посадили в него. Уже с трудом соображавший Никита рухнул на стул и уставился перед собой.

Допрос продолжился.

- Так откуда вы знаете русский язык? – снова прицепился Брудберг.

Что?! Опять?! Получается, они от него с этим русским языком уже не отстанут, а значит, пытки не кончились, а только начались.

- Ваша честь, я и есть тот самый Никита Здрогов, тот самый шпион! – выкрикнул солдат. – Я не Ульф Сингельд! Я заслан сюда из Москвы, я русский, это мой родной язык!

Никита уже почти не соображал, что он говорит, глаза его застилала какая-то пелена, поэтому он даже не заметил, как члены королевского военного суда обменялись ироническими взглядами.

- Опять лжешь, - с сожалением сказал полковник. – Ну какой же из тебя русский? Капитан Конхейм тебя опознал, и он помнит, как вывез тебя из твоей деревни во время индельты. Неужели ты считаешь себя столь важной персоной, чтобы мы тратили деньги из королевской казны на то, чтобы привезти сюда на опознание кого-то из твоих односельчан?

И тут внутри у Никиты все перевернулось.

Страх перед пытками и мучительной казнью пропал, уступив место захлестнувшими его сознание ярости и ненависти.

Ведь что получается? Объявил себя шведом – не верят и подвергают пытке, объявил себя русским – то же самое ожидает. Что они тогда хотят от него услышать?

ПОЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ОНИ ТРЕБУЮТ ОТ НЕГО ПРИЗНАНИЙ, ЗАРАНЕЕ ЗНАЯ, ЧТО ПРИ ЭТОМ НИ ОДНОМУ ИЗ НИХ НЕ ПОВЕРЯТ!

Где же здесь логика у них?

Знания и жизненный опыт шестнадцатилетнего Никиты, равно как и двадцатилетнего Ульфа, были слишком малы, чтобы понять, что п р и в и л е г и р о в а н н ы й е в р о п е е ц - существо совершенно особое. Не надо путать его с миллионами обычных трудяг, в поте лица добывающих свой хлеб, которые, в принципе, мало чем отличаются друг от друга в разных частях света, будь то Европа, Россия, Индия или Китай. «Привилегированный европеец» - тот, кто в силу своего происхождения или (и) воспитания уже с детства готовится встроиться во властно-бюрократическую вертикаль. Он одинаков и в XVIII-м веке, и в XIX-м, и позже. По мере созревания его личности ему вдалбливают в голову одни и те же представления о мире, превращая его в существо, недалекое и ограниченное, способное мыслить и действовать только в рамках определенного шаблона. Если вдруг этот шаблон входит в противоречие с элементарной логикой, выбор будет сделан в пользу него, а не логики. Воспринять какие-то аргументы, выходящие за рамки Его Величества Шаблона, такое существо не способно. Оно будет слушать, но не слышать, а верить только тому, чему хочет верить.

Хотя, различия бывают. Ватиканские и мадридские католики с оговорками могли бы воспринять какие-нибудь ссылки на Промысел Божий или Деву Марию. На допросе у инквизиции, если на костер не хочется, а голова работает, да и язык хорошо подвешен, можно эту самую инквизицию завести в такие эзотерические дебри, что святые отцы запутаются и отстанут. Нет, конечно, легким испугом тут не отделаться все равно, порку с покаянием все равно назначат, но после – гуляй, рванина, на все четыре стороны. То есть, от аутодафе отмазаться вполне было можно, если самому в зулупу не лезть.

Но в протестантской Швеции и подобных ей странах такое не прокатит. Здесь царствует Шаблон. В свое время философ Людвиг Фейербах, попытавшийся объединить материализм с гегельянством, дал очень правильную характеристику тому, что назвал «протестантской этикой».

Всего этого Никита-Ульф знать не мог, но ситуацию для себя понял верно. Говорить им что угодно – бесполезно. Они во всех вариантах не поверят и будут упорно и методично пытать дальше, хотя и заранее знают, что не поверят. Но все равно будут требовать ответа, людишки с ущербной логикой.

Ярость и ненависть заставили Здрогова забыть даже о страхе перед дальнейшими пытками и неизбежным четвертованием.

- Мрази, сволота! – крикнул он по-русски, сразу после этого перейдя на шведский. – Да вам же нет разницы, что я сейчас скажу! У вас же бананы в ушах! Пошли вы все подальше! И хрен я вам еще хоть словечко скажу, поняли?! Не дождетесь!

Дальнейшее было вполне предсказуемо. Никиту снова поволокли на тот самый пыточный стол, пристегнули к нему ремнями, а к табурету была пристегнута уже правая рука, на которую палач обрушил молоток.

На какое-то время Здрогов от боли потерял сознание и очнулся от того, что ему на голову вылили ведро ледяной воды.

Но всему плохому, как и хорошему, когда-нибудь приходит конец. Вот и сейчас полковник Брудберг объявил, что заседание суда будет продолжено завтра.

«Значит, завтра будут ноги ломать», - с тоской подумал Никита.

Превозмогая боль, он поплелся по тюремному коридору, сопровождаемый конвоирами. И вновь он оказался в своей камере, а дверь захлопнулась.

Впрочем, Никита понимал, что вскоре захлопнется и другая дверь – та, что отделяет земную жизнь каждого человека от всего того, что происходит после нее.

Глава 31. Неожиданный друг

На рукава своей белой рубахи Здрогов старался не смотреть: он и так знал, что они обильно пропитаны кровью. Стараясь не совершать резких движений, которые усилили бы боль, он осторожно присел на холодную кровать.

Внезапно Никите вспомнились генерал Хольгенстрем и трое его гостей, которые методично составляли хладнокровный план разгрома и расчленения России.

- Чтоб вы сдохли все, контра белогвардейская! – громко выдохнул он из себя сгусток ненависти, не заметив, что перешел на русский.

- На чью голову ты сейчас послал проклятие на языке Странного Мира? – вдруг раздался женский голос совсем рядом.

И сказано это было п о - р у с с к и ! Голос же принадлежал, похоже, совсем молодой девушке.

От неожиданности Никита вскочил с места, застонав от усилившейся из-за толчка боли в раздробленных руках, пытаясь разглядеть, кто сейчас к нему обратился.

Но никого в камере не было – кроме него самого.

- Ты где? Я тебя не вижу, - растерянно проговорил Здрогов.

- Ты и не можешь меня увидеть. Меня здесь нет. Твою темницу и тебя я вижу во сне, - отозвалась невидимая девушка.

- Да как же такое возможно? – не поверил Никита.

- Со мной такое уже было, - ответил голос. – Я заснула в Лабиринте и во сне оказалась в Странном Мире, к которому ты принадлежишь, раз говоришь на его языке.

Все это выглядело совершенно невероятным. Но чему тут удивляться, если совсем недавно московский десятиклассник средь бела дня вышел из школы, прошел по улице и вдруг вместо Москвы 1969-го года оказался в Стокгольме 1741-го года, да еще в теле тамошнего жителя?

- Ты русская? – спросил Никита, потихоньку успокаиваясь.

- Я не знаю этого слова, но догадываюсь, что так называют себя жители Странного Мира.

«Может, она инопланетянка?»

- А сама ты откуда? – поинтересовался Здрогов.

- Из Парфии.

- А это где?

Невидимая собеседница не отозвалась. Видимо, не знала, что ответить. Тогда Никита решил зайти с другой стороны:

- А кто у вас правит?

- Царь Харрут Второй, - на этот вопрос для незнакомки ответить труда не составляло. Потом она добавила:

- Но он из Аршакидов, а не из персидской династии.

- Персия, значит? – обрадовался Никита. – То есть, ты иранка? Хорошо, что не инопланетянка.

- А что здесь за страна? – осведомился голос, имея в виду ту, где сейчас находился в тюрьме Здрогов.

- Швеция.

- Не знаю такой.

- Не знаешь? Странно, - удивился Никита. – Хотя, будь моя воля, и я предпочел бы не знать. Видишь, что здесь со мной сделали?

- Я вижу, что тебя пытали. Но за что?

- Они обвиняют меня в том, что я русский шпион.

- А это не так? – поинтересовалась невидимая девушка.

- Так, - признал Никита. – Я узнал, что они хотят напасть на мою страну, Россию, и решил стать шпионом. А что мне еще оставалось делать?

- Ничего, - согласилась собеседница. – Я тоже стала лазутчицей в стане врагов, которые готовятся напасть на мою страну, и совсем недавно тоже была в темнице.

- И кто тебя туда посадил?

- Красс.

- Ничего себе! – изумленно воскликнул Здрогов.

Какой же советский школьник не знает Красса! Все в пятом классе на уроках истории проходили восстание Спартака, а Никита еще и романы на эту тему читал.

- Так ты, получается, из Античного мира! Точнее – из первого века до нашей эры, - вслух рассуждал Никита. – Хорошо, а скажи… Восстание Спартака в Италии уже было?

- Оно было восемнадцать лет назад.

- И Красс все равно с кем-то воюет?

- У нас всегда кто-то с кем-то воюет. У вас ведь то же самое?

С этим Никита мог согласиться лишь отчасти. Во времена Ульфа все так и есть. А вот во второй половине двадцатого века вряд ли кто осмелится напасть на СССР. Была, правда, в этом году заварушка с китайцами на Даманском полуострове, так это пограничный конфликт, а не настоящая война.

- Теперь понятно, почему ты Швецию знать не можешь, - сказал он. – В твое время здесь только козы по скалам прыгали, ну и те, кто на них охотился ради мяса и шкур. Слушай, но почему ты по-русски так разговариваешь, будто всю жизнь в СССР жила?

- Сама не знаю, - ответила невидимая собеседница. – Я провела в Странном Мире всего несколько часов. Но это было не так, как сейчас. Я находилась в теле какой-то девушки, и от нее ко мне перешло это знание.

- И что ты там делала эти несколько часов?

- Я узнала немало нового для себя, потому что мне много рассказал один человек, молодой жрец по имени Степан. Он один из тех, кто сумел открыть ворота в загробный мир.

- Поп, что ли? – недоверчиво спросил Никита. – У нас, вообще-то, в загробный мир только старушки верят. А молодежь вся – атеисты.

- Я не знаю, что такое «атеисты». А те жрецы, к которым причислил себя ученый муж Степан, называют себя…

Тут девушка на мгновение запнулась, словно мобилизуя свою память, а затем четко выговорила явно не понятную для себя фразу:

- …ассистентами режиссера на «Ленфильме».

Здрогов принялся хохотать. На какой-то момент он даже забыл, что в его нынешнем положении смех, мягко говоря, не совсем уместен.

- Ну и каша у тебя в голове! – сумел он выговорить, когда отсмеялся.

Невидимая девушка не ответила.

- Эй, ты что, обиделась, что ли? – спросил Здрогов. – Ну, извини, я же не нарочно. Просто смех разобрал, да и все тут.

- Я думаю, - наконец дождался он ответа.

- О чем?

- Когда тебя должны казнить?

- Не знаю, приговор еще не объявляли.

- Из темницы ты сбежать не сможешь, - вслух рассуждала собеседница. – Значит, остается только одно.

- Одно – что? – не понял Никита.

- Где здесь совершаются казни? На базарной площади? – вместо ответа спросила невидимая жительница Древнего мира.

- Наверняка на площади. Ну и что? Оттуда тоже сбежать невозможно.

- Послушай, - произнес голос. – Я принадлежу к роду Файзака, и на нашем родовом гербе – змея, пробивающая щит, под которой нанесена надпись нашего девиза: «Будь готов к невозможному!»

- Я все равно тебя не очень понял.

- Только что я говорила тебе, что сама недавно была в темнице и приговорена к смерти. На арене цирка меня бросили на растерзание питону, а потом льву. Но с моей головы не упал ни один волос. Потом римляне меня закопали, но ты же знаешь, что я все равно жива.

- Невероятно! – воскликнул Здрогов. – Ты что, бессмертная?

- Нет, я всего лишь говорю тебе: будь ко всему готовым. Может быть, я… сумею тебя выручить.

То, что она сейчас сказала, настолько поразило Никиту, что он на несколько мгновений потерял дар речи.

- Но как?! – воскликнул он, придя в себя. – Ведь тебя здесь нет!

- Ничего не случается просто так – этому учил меня наставник Калишатха. Если богам вдруг захотелось, чтобы я во сне увидела тебя здесь, то может случиться и то, что в день твоей казни я снова окажусь в твоем мире, но не так, как сейчас, а в чьем-нибудь теле.

- И тогда ты…

- Я попробую что-нибудь придумать.

Человек, обреченный на смерть, готов хвататься за любую надежду. Именно такое сейчас и произошло с Никитой. Конечно, это выглядит какой-то фантастикой – бежать прямо с места казни. Но разве все остальное, что происходит с ним сейчас, не выглядит такой же фантастикой? Начиная с его попадания в тело шведского парня XVIII века и заканчивая появлением этой невидимой девушки, которая сейчас физически находится в I веке до нашей эры.

Есть от чего крыше съехать.

- Знаешь, а я почему-то начинаю верить, что из этого что-то получится, - проговорил он. – А до моей казни ты еще появишься?

- Разве я могу это знать? – недовольно сказала жительница Античного мира. – Это ведь решаю не я, а боги, которые во сне принесли меня сюда. И еще… Я могу погибнуть сама. Очень скоро. Тогда я не успею прийти тебе на помощь.

- А что тебе угрожает сейчас?

- Я должна погубить экспедицию римлян, во главе которой стоит Красс. И я это сделаю. Но возможно то, что платой за это станет моя жизнь.

- Нет, ты уж постарайся, раз себе задачу поставила, и ее выполнить, и сама в живых остаться, - взволнованно сказал Никита. – Я это не потому говорю, что так уж за себя переживаю, что не смогу на тебя рассчитывать. Просто я уже понял, что ты девчонка отличная, незачем тебе погибать. Ты уж как-нибудь…

Вдруг Здрогов замолчал. Он как-то почувствовал, а правильнее сказать, понял, что собеседницы здесь уже нет. То есть, она у себя в Древнем мире проснулась и потеряла всякую связь с ним.

Неожиданно Никита обратил внимание на то, что боль в раздробленных руках как-то даже уменьшилась. И настроение узника стало заметно лучше.

Но этот кратковременный подъем духа закончился, а потом пришло обрушение всех надежд. Никита вспомнил, что допросы не закончены, его будут истязать и дальше, поскольку в отношении изменников и шпионов какие-то шведские «параграфы» и «уложения» это позволяют. Значит, и до ног доберутся. А после этого он шага сам сделать не сможет, какое там «бежать»! Принесут сюда, швырнут на кровать, а путь к месту казни придется проделать, лежа на повозке.

Нет, не светит ему сбежать, и никакой хитроумный замысел загадочной новой союзницы его уже не спасет.

«Все равно, спасибо ей, - подумал Здрогов. – Жаль, не успел спросить, как ее зовут. Хотя, может быть, еще появится?»

Он сумел даже немного поспать. А на следующий день Никиту почему-то на допрос не повели. Но понятно, что это лишь временная передышка.

Еду ему за день принесли три раза. У шведов, похоже, все основательно поставлено. Даже врач один раз наведался, осмотрел разбитые кости рук, ничего не сказал и вышел.

А невидимая девушка так больше и не дала о себе знать. Похоже, она больше не появится, что-то с ней случилось.

К вечеру второго дня в застенке Никита принял окончательное решение. Завтра его уже точно поведут в этот проклятый зал, где опять начнут калечить, не слушая никаких его доводов. Но Здрогов туда не пойдет. Он набросится на солдат-конвоиров и вступит с ними в схватку. Конечно, его убьют, но тем лучше. Зато никаких больше пыток и неотвратимого четвертования.

После того, что сделали с его руками, Никита сможет драться только ногами, что должно стать неожиданностью для его врагов, европейцев XVIII века. В отличие от Японии и Китая, здесь в это время даже не представляли как это – драться ногами.

В свое время родственник дядя Слава показал Здрогову, что такое боевое искусство «сават», появившееся во Франции только к концу прошлого века. Этот вид единоборства не особо затейливый. Надо нанести обутой стопой удар по голени противника спереди. При хорошей силе удара, которая определяется скоростью, прием становится для противника очень травматичным и на какое-то время лишает его возможности передвигаться.

Дядя Слава предупредил Никиту, что применять такое можно только в экстремальных ситуациях, но никак не в школьных или дворовых потасовках, где сегодня подрались, а завтра снова ходят в друзьях. Ведь так можно запросто отправить товарища на больничную койку и за это стать изгоем для остальных, когда потом никто с тобой ни здороваться не будет, ни рядом за партой сидеть не захочет.

Здрогов мысленно оценил диспозицию для будущего скоротечного боя. Ульф Сингельд парень крепкий, а в ногах особенно, не зря ведь деревенский, пешком отходил немало. Плюс фактор неожиданности. Одного конвоира он резким ударом подошвой в голень вырубит сразу, заставив присесть и отползти. Но надо успеть добраться и до второго, пока тот не успел выстрелить или проткнуть Никиту штыком.

Если получится, то дальше надо просто бежать по коридору к выходу из тюрьмы. Только вот где он, этот выход, Здрогов уже не помнил.

Нет, убьют, конечно, это понятно, но сперва он еще побарахтается. Во всяком случае, он не баран на веревочке, чтобы покорно плестись на пытку или казнь.

- Я не баран! – повторил Никита вслух. – А вы, сине-желтые, как-то быстро забыли русских после Полтавы. Так вот, вы еще наших, советских, не видели.

Глава 32. Знак судьбы

Скрючившись в бочке в неудобном положении, Реште терпеливо дожидалась, пока римляне закончат погрузку. Совсем рядом она слышала их голоса и стук новых бочек, которые они ставили на пол трюма. В течение всего времени пребывания в столь неприятной вынужденной позе, она пыталась развлекать себя мыслями о философе Диогене Синопском из Эллады, который и вовсе жил в пифосе, большом глиняном сосуде для зерна, в соответствии со своим убеждением, высказанном в его главной цитате: «То, в чем философия пытается убедить на словах, бедность заставляет осуществлять на деле».

Та бочка, в которой она находилась, должна была быть поставлена Фрезенгунтом сбоку ближе ко входу, чтобы не быть заставленной со всех сторон.

Потом голоса смолкли, и парфянка услышала звук захлопнутой двери. Это означало, что в трюме она осталась одна.

Достав наощупь кинжал, Реште начала осторожно отжимать доски бочки друг от друга, чему способствовало то, что Фрезенгунт их предварительно расшатал. Через некоторое время ей удалось сделать в бочке щель, через которую она смогла выбраться, не обдирая бока.

Когда она вылезла, в трюме была полная темнота, но не тишина. Откуда-то с разных сторон был слышен лай множества собак. Легкое покачивание из стороны в сторону означало, что гексера вместе с остальным римским флотом покинула Брундизий и вышла в открытое море. Постепенно ее глаза к этой темноте привыкли.

Стараясь ступать неслышно, Реште подошла к двери и слегка толкнула ее вперед.

Дверь подалась: она оказалась не закрытой на засов, так что выход из трюма был свободен.

Парфянка осторожно выглянула наружу. Впереди была небольшая деревянная лестница, по которой Реште начала осторожно подниматься, стараясь не скрипеть.

Если в трюме пахло съестным, то за его пределами запах был куда менее приятным. Хуже того – он был отвратительным. Причин на то было две. Во-первых, вонь шла из множества собачьих клеток, которыми был уставлен корабль. А еще - рабы-гребцы. На нижней палубе находилось множество прикованных невольников, для которых теперь весло оставалось единственной ниточкой, связывающей их с жизнью. Справлять нужду они могли только под себя, и хотя устройство римского судна предусматривало систему оттока нечистот в море, смрадный запах был настолько силен, что остальным обитателям корабля оставалось к нему только привыкнуть.

Самые крепкие гребцы могли держаться дольше остальных, менее крепкие умирали еще до конца пути, не выдерживая нечеловеческой нагрузки вкупе с ударами бичом, которыми их щедро награждали надсмотрщики за недостаточную активность.

Тот же надсмотрщик цепким взглядом выхватывал обессиленных невольников, которых тут же бросали в море вместе с мертвыми.

Сейчас для Реште наступал довольно опасный момент. Ей предстояло отправиться на разведку: не только выйти на нижнюю палубу, но и подняться по нескольким лестницам на самую верхнюю, шестую, на которой и были установлены катапульты и складированы метательные снаряды для них.

И везде надо было проскочить мимо встречных римлян так, чтобы они не обратили на нее внимания. Хотя она сейчас носила мужскую стрижку и черную тунику прислуги за собаками, но вдруг…

Парфянка осторожно выглянула на нижнюю палубу.

Она была полна легионеров, которые, видимо, собрались посмотреть на удаляющийся берег Италии. Реште быстро нырнула обратно на лестницу и спустилась в трюм. Ей предстояло пока оставаться в нем, расчистив себе подальше от входа небольшую нишу среди бочек, в которой она сможет укрыться, чтобы не попасться на глаза римлянам, когда они будут спускаться в трюм за провиантом.

Парфянка принялась толчками смещать бочки в дальнем конце трюма. Работа оказалась не из легких, но через пару часов она сумела создать такую нишу, в которой бросила на пол несколько досок – на них можно будет лечь. Именно это она и сделала. Силы надо было беречь, так как предстоит решающий бросок на верхнюю палубу. С едой и водой сложностей не будет: все это как раз находилось в трюме.

Ей предстояло подумать, что же делать дальше. Допустим, она сумеет поджечь корабль и выжить сама. Дальше надо доплыть до пелопоннесского берега, а оттуда как-то добраться до Парфии. Для этого в ее одежду было вшито несколько тонких золотых пластинок. Золото – это то, что позволит преодолеть расстояния и связанные с ними опасности.

А в Парфии надо будет немедленно найти Сурену Михрана и рассказать ему все, что ей известно о тайном сговоре царя Харрута с Крассом через посла Варсега. Что же касается дальнейшего… Вместе с Суреной они создадут план полного уничтожения армии Красса.

Но это не все, о чем им надо будет говорить. Еще и о том, что должно произойти в стране после отражения римского нападения.

Переворот – вот решение!

И только Сурена имеет для этого силы, ведь у него – армия.

Допустим, Харрут убит, его мятежного брата Митридата тоже не следует оставлять в живых, с династией Аршакидов должно быть покончено. Но что дальше? Сурена стать царем не сможет, у него много противников среди знати, которым не нравится его усиление. А уж его прихода к власти они точно не допустят.

Тогда - кто?

И тут впервые в жизни Реште подумала о том, чтобы попытаться самой стать царицей Парфии и положить начало новой династии Файзакидов. Ведь род Амбеаршана, идущий от Файзака, хоть и не царский, но породненный с ним, поэтому сторонники найдутся и среди знати, и в войске. В отличие от Сурены, Реште не успела нажить себе врагов в Парфии, если не считать Варсега. Со своими старшими братьями договориться она сможет. Конечно, все равно найдутся и противники, но уж с ними-то она сумеет разобраться. А простому народу при ней будет житься намного легче, чем при Харруте.

Но главное не это. Она создаст опекунский совет, который будет существовать вечно, будут сменяться только те, кто в него войдет. Будет заявлена цель этого совета – не вмешиваясь во власть, строго-настрого следить за тем, чтобы ни один царь не нарушил запрета впускать на землю Парфии пришельцев из-за Бескрайнего моря. Ни одного. Любой царь, который пренебрежет этим запретом, подлежит немедленному обезглавливанию.

Может, так и удастся избежать гибельной для человеческого рода войны, о которой рассказал человек будущего, ученый жрец Степан?

Интересно, одобрил бы этот план ее великий предок Файзак, основатель ее рода, которого Реште почитала как бога? Каждый раз, лишь подумав о нем, парфянка замирала в восхищении. И без ложной скромности считала, что сама унаследовала черты его личности. Именно его, а не Амбеаршана или кого-то из более ранних потомков знаменитого персидского вельможи.

Файзак был не просто правой рукой царя Ксеркса. Он стал его главной защитой от любых заговоров своевольной знати. В древние времена не существовало таких понятий, как разведка и контрразведка, но именно этим и занимался ближайший сподвижник Ксеркса.

Файзак сумел раскрыть несколько заговоров влиятельных аристократов, намеревавшихся свергнуть и убить царя. Все они были казнены.

В отличие от нынешнего парфянского монарха Харрута Второго, презираемого Реште, Ксеркс, как и Кир Великий, был дальновидным царем-реформатором, издавшим немало законов в интересах простых ремесленников и землепашцев. Он понимал, насколько важна поддержка народа. Разумеется, это вызывало недовольство знати.

Сходство Ксеркса с Киром было и в стремлении расширить свои владения путем победоносных завоевательных походов.

И Ксеркс двинулся на Элладу. Разумеется, Файзак сопровождал его. Ведь война – это именно та ситуация, которая наиболее благоприятствует замыслам заговорщиков. В походе к царю легче всего подобраться, чтобы его убить.

Файзак это понимал, поэтому в каждом отряде персидского войска были его шпионы, которые следили за настроениями воинов. Также было установлено тайное наблюдение за всеми персидскими военачальниками, чтобы на корню пресечь попытку любого заговора.

В Фермопильском ущелье путь персидской армии преградил отряд спартанцев царя Леонида. Эллины удерживали проход до тех пор, пока не были окружены персами, которые начали осыпать спартанцев стрелами.

Неожиданно неизвестно откуда появился человек, по виду – эллин, в бедной одежде, сшитой из лоскутков. Расталкивая ничего не понимающих персов, он пробился в передний ряд лучников, сорвал с себя лук и начал пускать стрелы в сторону спартанцев, причем – очень метко. Именно его стрела поразила царя Леонида.

Удивленные персы ему не препятствовали. Но когда последний защитник Фермопил упал, они набросились на незнакомца, обезоружили его и привели к Файзаку.

- Кто ты и зачем сюда пришел? – спросил сановник Ксеркса.

- Меня зовут Эвадн, - ответил эллин.

- Ты похож на спартанца, - заметил Файзак.

- Это не так, хоть я и живу там. Я илот.

Это объясняло многое. Среди тех, кто тогда населял Элладу, не было более несчастного народа, чем илоты.

Когда-то давно воинственные племена дорийцев захватили часть Пелопоннесского полуострова, основали город Спарту и превратили покоренное население в вечных, пожизненных и бесправных рабов, которые и были названы илотами.

Спартанцы не работали, из них воспитывали только воинов. Всю работу совершали за них илоты. Ни сын, ни внук, ни правнук раба никогда не могли стать свободными людьми. Спартанцы не считали их за людей вообще. Илоту можно было плюнуть в лицо, избить его, изнасиловать его жену, дочь или сына. Впрочем, такого обычно не происходило, главным ужасом для рабов было совсем иное.

Со времен Ликурга в Спарте существовал такой обычай, как «криптии». Все спартанские юноши проходили обучение в военных школах, и там время от времени их обязывали устраивать охоту на рабов. Юноши должны были выслеживать илотов, врываться в их жилища и убивать голыми руками: задушить или сломать позвоночник. Делалось это с двойной целью: привить молодежи способность убивать врага и одновременно истреблять самых сильных илотов, держа в страхе остальных. Криптии приветствовал афинский философ Платон, называвший их «недурным обычаем».

Нетрудно догадаться, что илоты ненавидели своих поработителей и угнетателей самой лютой ненавистью, время от времени поднимали восстания, которые неизменно подавлялись спартанцами, а семьи восставших полностью вырезались.

Известие о вторжении персов в Элладу воодушевило илотов, которые, хоть и понимали, что персидское иго тоже не подарок, но страстно мечтали рассчитаться со своими мучителями-спартанцами. Они были готовы поднять восстание, но оружия у них не было: спартанские законы запрещали рабам его иметь. Прислать оружие могли персы.

Выслушав незнакомца, Файзак задумался. Потом он подозвал к себе начальника своей стражи, что-то сказал ему на ухо, и тот вышел.

- Я не поверил тебе, - заявил сановник Ксеркса. – Ты спартанский лазутчик, который должен убить нашего царя.

- А это тебя ни в чем не убедит? – спросил Эвадн и, повернувшись к собеседнику спиной, задрал хитон, оголив спину, которая оказалась покрытой застарелыми шрамами.

Файзак рассмеялся:

- Это лишь убедило меня в своей правоте. Ты думал, я не знаю, что в спартанских школах юношей часто секут, чтобы приучить их к боли?

В палатку вельможи ворвались воины, выволокли Эвадна наружу и привязали его к ближайшему дереву. Следом вышел и Файзак.

- Если бы у меня было время, я бы сумел заставить тебя во всем признаться. Но времени у меня нет. А у тебя есть два пути. Если ты будешь упорствовать, тебя убьют. Если же расскажешь правду, я тебя отпущу, даже если твоей целью было убить Ксеркса. Даю в том слово. Раскрытого и признавшегося лазутчика можно не убивать, потому что он уже не опасен.

Один из персов подошел к привязанному эллину и занес над ним меч.

Эвадн тяжело задышал, а по его лицу потекли крупные капли пота.

Смерть в бою не особо страшна. Там и не заметишь, как тебя убьют. В пылу сражении часто воины до последнего мгновения не обращают внимания даже на смертельные ранения.

А вот когда тебя хладнокровно казнят – это уже другое дело. Совсем-совсем другое.

Перс с мечом оглянулся на Файзака, ожидая от него знака нанести удар. Но сановник медлил, вглядываясь в Эвадна.

«Если он спартанец, то даст себя убить, не проронив ни слова. А если илот, то предпочтет наговорить на себя в надежде сохранить жизнь», - думал Файзак.

Но произошло совсем иное.

- После того, как меня убьют, ты выполнишь мое посмертное желание? – выкрикнул эллин.

- Какое? – спросил вельможа Ксеркса.

- Истреби как можно больше спартанцев! А лучше – всех!

«Это илот, - подумал Файзак. – Он не столь мужественный, как спартанцы, но это уравновешивается силой его ненависти к ним».

По знаку сановника пленника отвязали и с почестями препроводили в шатер Ксеркса, куда направился и Файзак.

Удостоившись разговора с персидским царем, илот повторил ему слово в слово то, что сообщил его приближенному. Потом Файзак велел увести Эвадна и не спускать с него глаз, а сам остался с Ксерксом, чтобы обсудить неожиданный поворот событий.

Царь и вельможа сошлись в том, что восстание илотов может открыть великолепные возможности для легкой победы персов. Оно отвлечет силы Спарты, и афиняне останутся с грозным противником один на один. Тогда Ксеркс сможет разгромить эллинов по частям.

Файзак даже сам вызвался сопровождать корабль с оружием для илотов, препоручив своему помощнику заботу о безопасности царя. Вместе с Эвадном и небольшим отрядом воинов он в тот же день ускакал, имея к начальнику флота приказ царя о снаряжении судна с грузом к берегам Пелопоннеса.

Но осуществлению планов помешала стихия. Корабль был застигнут штормом и пошел на дно вместе с оружием. Лишь нескольким персам удалось спастись, остальные же утонули, в их числе – Файзак и Эвадн.

С того момента для Ксеркса началась полоса неудач. Потерпев от афинян поражение в морском бою под Саламином, он увел свои главные силы из Эллады, оставив лишь войско Мардония, которое вскоре было разбито при Платеях объединенными силами спартанцев и афинян во главе со спартанским полководцем Павсанием. На стороне союзной армии эллинов сражались многие илоты, которым спартанцы обещали за это свободу.

Получалось, что без Файзака история пошла по иному пути, благоприятному для одной цивилизации и отнюдь не таковому для другой.

Полностью уйдя в свои мысли, парфянка пропустила момент, когда за дверью вдруг раздались чьи-то шаги и дверь стремительно открылась. Юркнуть в свое укрытие Реште не успела и осталась на месте, мгновенно нащупав в складках туники кинжал, но выхватывать его не спешила. Все равно это не займет много времени.

Вошедший с факелом человек уставился на нее.

Это был юноша в такой же черной одежде, как у нее, что выдавало в нем невольника, ухаживающего за боевыми собаками. Но вот его внешность…

Она не была характерна ни для одного народа из всех, населявших берега Средиземного моря. У него была совершенно светлая кожа и столь же светлые волосы, которые можно было назвать «льняными», а черты лица говорили о его принадлежности к какому-то из совсем далеких племен. Чем-то он был схож с тем узником темницы, с которым Реште недавно разговаривала в своем сне, и который оказался человеком из Странного Мира.

Реште собралась для прыжка. Соверши незнакомец любое угрожающее ей движение, и она мгновенно вонзит кинжал в его сердце.

Но тот не двинулся с места.

- Ты не мужчина, а девушка, - вдруг произнес он. – Тебя зовут Рошт. Я видел тебя в Парфии у Сурены Михрана.

Парфянка была поражена. Этот человек, которого она не помнила, видел ее раньше, узнал сейчас и даже знает ее имя, хоть и произносит его в исковерканном виде!

- Ты хочешь выдать меня римлянам? – холодно поинтересовалась она, сжимая под туникой рукоять кинжала.

- Зачем? Ты же видишь, что я невольник. Я хочу сбежать с этой гексеры, а вдвоем нам будет легче это сделать.

- Кто же ты? – с недоверием спросила Реште.

- Я скифский наемник из войска Сурены, попавший в плен к римлянам.

- Ты не похож на скифа.

- По крови я не отношусь к ним, - пояснил незнакомец. – Я принадлежу к народу, который населяет Безымянную землю.

- Какую? – удивилась парфянка. – Я никогда не слышала о такой. Разве земля может быть безымянной?

Она продолжала стискивать в руке кинжал. В конце концов, убить его она успеет, если в чем-либо усомнится.

- Мое имя – Таэх, - представился юноша. – А наш народ…

И он коротко рассказал ей о судьбе этого народа.

Не так давно несколько родственных меж собой племен пришли на землю, которую оспаривали друг у друга скифы с юга и сарматы с севера. Находится эта земля далеко к северу от Эвксинского Понта, отделенного от Средиземного моря Геллеспонтским проливом и называемого иногда «Морем Черных вод».

Это была плодородная степь, где можно было возделывать землю и разводить скот. К степи прилегали леса, полные зверья для охоты, и тут же текла река, богатая рыбой. Люди из этих племен в большинстве своем имели внешность такую, как у Таэха. Они принялись за обустройство своих новых владений.

- Почему же ваша земля – «Безымянная»? – не поняла Реште.

- Когда-то наши старейшины пришли к решению, что имя ей дадут тогда, когда тому будет явлен знак судьбы, но его пока не было. Это должно быть не просто название, а слово-хранитель, которое обережет наш народ во всех испытаниях и не даст ему исчезнуть.

- Как же ты попал к скифам, а потом к парфянам?

Таэх продолжил свой рассказ.

Новые переселенцы оказались зажатыми между скифами и сарматами. Сами же воевать они не умели: эти племена всегда занимались мирным трудом. Поэтому приходилось поочередно откупаться то от одних, то от других воинственных соседей, иначе те просто стерли бы небольшой народ в пыль.

Но так не должно было продолжаться всегда. И старейшины постановили: несколько самых сильных и ловких юношей должны отправиться в дальние земли учиться воинскому делу, чтобы они после возвращения смогли передавать это искусство остальным сородичам.

Тут и случай подвернулся. В селение со своим отрядом нагрянул один из скифских вождей – собирать дань. В разговоре он обмолвился, что скоро отправится со своими воинами в далекую парфянскую землю, где скифы наймутся в царское войско. Старейшины тут же предложили ему взять в свой отряд несколько юношей, в воинском деле еще не опытных, но вполне обучаемых. На это скиф согласился. Чем больше будет его отряд, тем большее вознаграждение от парфян получит он лично. Одним из этих юношей был Таэх.

- А как ты оказался на римской гексере? – спросила Реште.

- Наш отряд вступил в стычку с римлянами на границе с землями иудеев. Римлян было больше, и они нас разбили. Я оказался в плену, поэтому и стал рабом.

- Тебе повезло, что ты не на веслах. Гребцы долго не живут.

Таэх горько рассмеялся:

- А ты знаешь, Рошт, почему моя туника – черная? Чтобы на ней не была видна кровь. Мы приносим собакам корм, выгребаем их нечистоты, но часто нам приходится выволакивать их из клеток, когда они нужны римлянам, а потом затаскивать обратно. Доспехов нам не давали, некоторых из нас собаки загрызли прямо в клетках, были те, кто остался без пальцев и кистей рук, после чего их просто выбросили за окраины Рима умирать. Но я пока был одним из удачливых. Хотя – смотри.

Он показал парфянке свое плечо, на котором были видны шрамы, явно – следы собачьих зубов.

- Но самое худшее случилось, когда Красс и претор Октавий устроили испытание боевых собак, пустив их на табун коней. Этого римлянам показалось мало. Часть таких, как я, одели в доспехи и натравили собак уже на них. Но для защиты моим товарищам по плену дали только деревянные мечи, чтобы они не могли убить или покалечить собак, ведь боевые псы стоят дороже рабов. Доспехи не спасли, всех, кто был отобран для этого испытания, собаки растерзали.

- А почему ты решил бежать именно с корабля, а не на суше, после прибытия в Азию? – поинтересовалась Реште.

- Здесь мы не закованы в цепи, но когда мы пристанем к берегу, их сразу на нас наденут. Красс понимает, что любой сбежавший, попав к парфянам, расскажет им все про его войско.

Реште перестала сжимать под туникой рукоять кинжала, даже убрав с него руку. Таэх, от которого не укрылось это движение, усмехнулся.

- А зачем здесь оказалась ты? – спросил он.

- Я намерена сделать одно дело, после чего сразу же покинуть корабль, - не стала подробно распространяться парфянка.

- Я догадываюсь, что это за дело, - усмехнулся Таэх. – Ты хочешь поджечь метательные снаряды для катапульты, чтобы гексера сгорела. Но ты не подумала о том, что на пути от трюма к катапульте тебе придется пройти шесть палуб со множеством лестниц, везде встречаясь с римлянами. И они обратят на тебя внимание, хоть ты и одета в черную тунику, потому что нас они видели, а тебя – нет. И видно, что ты девушка.

- Я уже думала об этом, Таэх. Перед тем, как бежать к катапульте, я проникну в помещение с клетками и выпущу нескольких собак, а потом буду бежать с криком, что они вырвались на свободу. Тогда римлянам будет не до меня.

Юноша просиял:

- Это ты придумала великолепно. Мы сделаем так. Из клеток их выпущу я сам, после этого начну кричать, что они вырвались. Тогда ты сможешь бежать вверх, пользуясь паникой на корабле. Когда ты подожжешь снаряды и прыгнешь в воду, я прыгну вслед за тобой. Только сделать все это надо не ночью, а днем.

- Почему днем? – не поняла Реште. – Ведь мы будем видны в воде, и нас засыплют стрелами.

- Если загорится корабль, им будет не до нас, в воду попрыгают многие, - возразил Таэх. – А ночью мы не доплывем до берега, потому что не будем его видеть. Хотя достигнув Пелопоннеса, флот и пойдет вдоль берега, но все же будет проходить гораздо дальше от него, чтобы не напороться на мель или подводные скалы. А мы ночью даже не будем видеть берега, поэтому можем начать плыть не туда, пока не обессилеем и утонем.

Реште немного подумала и кивнула головой в знак согласия:

- Хорошо, пусть будет днем. А если мы благополучно доберемся до берега, куда ты собираешься потом? Тоже в Парфию?

- Нет, Рошт, я буду искать путь домой, в Безымянную землю. Ради того, меня и послали в Парфию, чтобы я вернулся, а не сгинул бесследно. Конечно, на моем пути трудностей меня ждет немало, ведь мне придется идти через земли разных народов, а одинокий путник-чужестранец всегда притягивает к себе опасности.

- Какие? Зачем ты нужен кому-то, если у тебя ничего нет?

- Зато всегда могут найтись желающие захватить меня в рабство, - вздохнул юноша.

Реште нащупала в складках своей туники потайной карман, вывернула его и достала оттуда небольшой сверток, завязанный в тряпку. Когда парфянка ее развернула, внутри оказалась стопка тонких полосок золота. Отделив половину, Реште протянула ее Таэху:

- Возьми. Это облегчит тебе возвращение.

Юноша ошеломленно посмотрел на золото, а потом на нее:

- Ты… просто так отдаешь их мне?

- Может случиться так, что ты сумеешь выбраться живым, а я нет. А я не принадлежу к тем, кто надеется взять с собой в загробный мир богатства и драгоценности.

- Но почему ты помогаешь мне в возвращении?! – воскликнул Таэх. – Мы ведь принадлежим к разным народам! Ты же парфянка, аристократка из знатного рода!

- Это так, - согласилась Реште. – Я из рода Файзака и дочь Амбеаршана, о котором ты наверняка слышал. Но мою мать, которую я не могла помнить, привезли из каких-то далеких краев, далеко к северу от Эвксинского Понта, скифов, твоих соплеменников и даже сарматов. Там есть какое-то море, соединенное с морями, огибающими Европу с севера, огромное пресноводное озеро и две реки, не менее могучие, чем Тигр и Евфрат. Она была из народа йонтов, которые, как я слышала, выглядят так же, как ты. Наверно, эти йонты родственны твоему племени и исходят из того же корня, а может, таких близких друг другу племен на севере немало, просто они разделены реками, лесами и болотами, ничего не зная друг о друге.

Таэх был потрясен. Несколько минут он не мог вымолвить ни слова, а потом все-таки сумел заговорить.

- Раньше мы все подумали бы, что такого не может быть, что к северу от нас только сарматы, а севернее их больше нет никого! Но ты сейчас сообщила мне такое, что я просто должен вернуться живым, чтобы рассказать об этом старейшинам моего народа. Получается, что мы не одни что мы не просто несколько неизвестно откуда взявшихся племен, зажатых между скифами и сарматами! Но там, к северу, есть еще такие же, как мы, близкий нам народ, о котором мы ничего не знали, а он ничего не знает о нас!

Юноша, казалось, не мог найти себе места от волнения. Он ходил туда-сюда по свободному от бочек пространству трюма, было слышно его учащенное дыхание, а глаза, наверное, горели, чего было не разглядеть в полумраке трюма, разгоняемом одним лишь небольшим факелом.

- Знаешь, если я вдруг вернусь домой, я первым делом расскажу старейшинам, что сумел узнать. Ведь не только йонты родственны нам, ты права, что есть еще племена, имеющие с нами общих предков. Просто мы все раскиданы по огромным просторам диких северных земель, но если когда-нибудь, пусть через столетия, мы когда-нибудь соберемся вместе... Тогда мы создадим свою страну, перед которой будут бессильны не только скифы и сарматы, но и даже римляне, если они когда-нибудь придут к нам с войной. И я скажу нашим старейшинам о том, что мне был явлен знак судьбы, а значит, мы можем наконец-то дать нашей небольшой земле имя. Пусть это будет твое имя! Я предложу им: пусть теперь Безымянная земля станет называться Землей Рошт. Римляне бы произнесли это как «Роштия».

- Сначала сумей вернуться, - усмехнулась парфянка. – Даже на то, что кто-нибудь из нас сумеет живым выбраться с этой гексеры и доплыть до берега, надежд не так много.

- Мне пора, - вдруг озабоченно сказал молодой наемник скифов. – Меня могут хватиться. Пока ты должна сидеть в трюме и не высовываться отсюда. Когда флот достигнет пелопоннесского берега и придет подходящее время для поджога и побега, я спущусь к тебе.

Он сделал шаг к двери, но тут же вернулся, что-то вспомнив.

- Смотри, вот в этой бочке амфоры с пресной водой, а в этой – еда. Не забудь, что тебе особенно надо будет подкрепиться накануне того, что мы с тобой задумали.

Таэх ушел.

Реште присела на доску, готовая мгновенно юркнуть за бочки, если снаружи от двери послышатся чьи-то шаги.

Глава 33. Бросок змеи

Сидя в каюте своего корабля, Варсег пытался понять, отчего с самого момента отплытия он испытывает какое-то смутное беспокойство.

Угрожать римскому флоту никто не может. После того, как был окончательно повержен Карфаген и завоеваны Сирийское и Македонское царства, Рим остался единственной морской силой в Средиземном море. Понтийский царь Митридат не в счет, Египет сильно зависит от Римской державы. Армада Красса самая мощная за всю историю, и это при том, что римляне на море господствуют безраздельно.

И вдруг Варсег отчетливо осознал причину своего беспокойства, и она не была связана с опасностью чьего-либо нападения на римский флот.

Посол вспомнил, что в Брундизии, когда он стоял вместе с Крассом и его войсковыми начальниками, наблюдая за погрузкой, на какой-то момент на глаза ему попалась женщина, лицо которой было закрыто покрывалом на восточный манер. Тогда у него на какой-то миг возникло ощущение узнаваемости ее облика, но оно не успело дойти до сознания, да и женщина тут же исчезла.

И только сейчас он вдруг понял, кто это мог быть.

Если Реште тайком пришла пронаблюдать за погрузкой римского войска, это значит, что она вполне может попытаться проникнуть на один из кораблей.

«На какой? А если – сюда? А если она уже здесь? Притаилась за дверью моей каюты с отравленным кинжалом, а как только я выйду…»

Варсег схватил меч, резко распахнул дверь каюты и выскочил, занеся меч для удара.

Никого.

Но посол уже не мог успокоиться. Он позвал начальника своих воинов и велел обыскать судно.

Все то время, пока его воины обшаривали все уголки триремы, Варсег просидел в своей каюте, ни на мгновение не выпуская меча из рук. И лишь услышав, что обыск закончен и посторонних на борту не найдено, посол стал понемногу приходить в себя.

Тут же его мысли приняли иное направление. Если Реште хотела пробраться на один из римских кораблей, то на какой?

На пентеру Красса, чтобы его убить? Нет, это исключено. Если бы целью парфянки была смерть проконсула, то она нашла бы для этого более простой способ, не рискуя собой. Например, в Брундизии она могла поставить на набережной лучника, который бы легко поразил Красса стрелой, да еще успев после этого скрыться в толпе.

Гексера? Скорее всего! На ней везут боевых собак, запасы оружия, провианта, войсковую казну. И если гексера вдруг потонет…

Он понял. Теперь надо было действовать как можно скорее. К счастью, трирема Варсега шла как раз сразу за гексерой. По приказу Варсега один из парфянских воинов принялся энергично жестикулировать на палубе, подавая сигнал на крупнейшее римское судно.

Это было требование принять на борт человека с парфянской триремы.

Гексера начала замедлять ход. С корабля Варсега на воду спустили лодку, и к римлянам направился начальник воинов посла, который неплохо говорил по-латински.

Он должен был сообщить капитану римского корабля о подозрении Варсега и предложить легионерам обойти все закоулки военного судна, чтобы проверить, не затаилась ли в каком-то из них вражеская лазутчица.

В том, что она действительно там находится, Варсег почему-то не сомневался и сейчас с нетерпением ждал развязки этой уже изрядно затянувшейся интриги.

Когда Реште в своем трюме услышала стремительно приближающиеся шаги бегущего человека, она тут же нырнула в свое убежище, но почти сразу вылезла из него, услышав взволнованный голос Таэха.

- Рошт, нам надо бежать немедленно! Римляне откуда-то узнали, что на корабле может находиться чужой, и начали осматривать все помещения!

- Мы сможем сейчас пробиваться наверх к катапульте? – без особого восторга спросила парфянка.

- Сможем! – обрадовано сказал юноша. – Я успел выпустить из клеток нескольких собак и сразу скрыться, чтобы они меня не разорвали. Поэтому воинам Красса сейчас будет не до нас. Мы же будем бежать и кричать, что собаки вырвались и уже кого-то убили.

Порывшись в груде какого-то хлама, сваленного в трюме чуть поодаль от бочек, житель Безымянной земли выдернул оттуда то, что искал – короткий римский меч.

- Хорошо, что я спрятал его здесь. Сейчас я побегу впереди и буду тебя прикрывать, а ты будешь бежать за мной. Наш путь пройдет через много лестниц. Ну, вперед!

Он распахнул дверь трюма и помчался по деревянной лестнице вверх, а Реште вслед за ним, ни на шаг не отставая.

Когда они выскочили на нижнюю палубу, Таэх, увидев, что несколько легионеров остановились и с удивлением воззрились на них, во весь голос прокричал:

- Собаки вырвались! Они убили его, убили!

- Растерзали! Оружие наголо! Они рядом! – вторила ему Реште.

Это подействовало. Выхватив мечи, римляне побежали в ту сторону, куда указал им Таэх.

Но тут-то и появились те, кого, в отличие от воинов, обманывать было бесполезно. Навстречу Реште и Таэху по палубе неслись две отвратительные твари. Они не лаяли, лишь издавали угрожающий рык, роняя на пол сгустки желтой слюны.

Таэх подобрался, загородил собой парфянку и выставил вперед меч. Он готовился продать свою жизнь как можно дороже, о чем говорила и его поза, делавшая его похожим на барса перед прыжком: тело спружинено, колени чуть согнуты.

Но вдруг одна из собак резко изменила направление своего движения. Она прыгнула не на беглецов, а на гребцов-невольников, прикованных цепью к палубе, которые уже не работали веслами, а взволнованно наблюдали за происходящим, что-то выкрикивая на разных языках.

Одному из них не посчастливилось. Он оказался на пути собаки, и на его шее сомкнулись смертоносные челюсти твари, разрывая хрящи и мышцы. Но убить собака успела только одного из рабов. Другой гребец размозжил ей череп веслом.

Вторая же собака наметила своей добычей парфянку. Но Таэх был наготове, и дальнейшее произошло мгновенно: взмах его меча, молниеносный удар – и чудовище рухнуло на палубу.

Путь был свободен. Пока.

Как только Реште и Таэх вбежали по деревянной лестнице вверх на вторую палубу, они тут же наткнулись на легионера. Крики беглецов о вырвавшихся собаках не возымели на него никакого действия. Выхватив меч, он атаковал Таэха.

Зазвенели скрестившиеся клинки, и тут же стало ясно, что этот бывалый воин превосходит своим умением спутника парфянки и выйдет победителем из этой схватки.

Но и Реште списывать со счетов было рано. Она бросилась под ноги легионеру, который, споткнувшись, полетел на пол, а подняться уже не смог: сверху его поразил меч Таэха.

Оружие убитого римлянина тут же подхватила парфянка.

Между тем, было слышно, что корабль уже стал напоминать встревоженный пчелиный улей. Усилился лай собак, перекликались легионеры, а еще начали реветь рабы на веслах. Ведь Таэх успел выпустить из клеток не двух собак, а пятерых, и теперь три оставшиеся в живых тоже должны были неизбежно на кого-то нападать.

А если бы у Таэха ранее была возможность расковать хотя бы нескольких гребцов, те сейчас схватились бы с легионерами, отвлекая их внимание на себя и тем самым невероятно облегчая беглецам выполнение своей задачи. Но тогда сделать это было невозможно: невольники на веслах все время находились на виду у римлян.

Третья палуба снизу. Удивительно, но здесь по пути Реште и Таэх не столкнулись ни с одним врагом. Они пробежали еще одну лестницу и оказались на четвертой снизу палубе, где сразу попали в ловушку.

Их атаковали сразу трое воинов Красса. Двое бросились на Таэха, а перед Реште оказался один, по возрасту – ветеран римского войска, воевавший еще против рабов Спартака. Он почти сразу выбил меч из руки парфянки и изготовился вторым ударом отправить ее в загробный мир.

Но тут произошло неожиданное. Из-за спины Реште выбежал еще один легионер, который… точным ударом поразил ее умелого противника.

В следующее мгновение он повернулся к парфянке лицом.

- Фрезенгунт! – с удивлением выдохнула Реште.

- А ты думала, я брошу тебя одну на этой гексере? – усмехнулся галл. – К тому же, я еще не свел счеты с Крассом.

Но тут же взгляды обоих обратились к схватке рядом, где двое римских воинов уже оттеснили Таэха к борту палубы и вот-вот должны были с ним покончить.

Реште бросилась поднимать с пола свой меч, а Фрезенгунт обрушился на одного из римлян, поразив его клинком. Второго прикончил перешедший в атаку Таэх.

Поле битвы осталось за противниками Рима.

- Эфа, я сумел расковать нескольких гребцов! – крикнул галл. – А они помогают освободиться остальным. На нижней палубе уже идет бой, римляне сбегаются туда. Путь к катапульте должен быть свободен, бегите, а я прикрою вас сзади.

Все трое взбежали на пятую палубу снизу, предпоследнюю на их пути. Там их издалека заметили легионеры, которые бросились в их сторону. Реште и Таэх успели заскочить на последнюю лестницу и помчались по ней наверх, а Фрезенгунт встал в проеме, загородив путь римлянам. Защищать лестницу галл даже в одиночку мог довольно долго, хотя было понятно, что в конце концов его убьют. Но если Реште и Таэх не столкнутся с легионерами на верхней палубе, то у них будет время на то, чтобы зажечь метательные снаряды возле катапульты.

На шестой палубе с врагами они не столкнулись: римляне находились с другой стороны. Путь к ближайшей катапульте был свободен.

Реште рывком распахнула дверь будки, в которой хранились метательные снаряды. Перед ее глазами предстал огромный шкаф, который, к счастью, не был закрыт на замок. Перегородки разделяли его на ячейки, в которых и были разложены снаряды.

В самом низу шкафа лежало огниво. Впрочем, было бы удивительно, если бы его там не оказалось. К нему прилагался пучок тонких деревянных лучин.

То, что римляне даже не подумали запереть будку и шкаф на замки, было вполне в порядке вещей. Вряд ли они могли предположить проникновения на корабль чужих и совершения столь дерзкой диверсии.

Таэх принялся выгребать метательные снаряды из ячеек шкафа на пол, собирая их вплотную друг к другу, а парфянка схватила огниво и начала высекать искру.

Юноша на мгновение выглянул из будки.

- Я слышу крики бегущих по лестнице римлян, - отрывисто сказал он. – Значит, они уже убили твоего воина и вот-вот будут здесь.

Реште сглотнула ком в горле. Сейчас это было единственное, что она могла сделать в память о своем верном друге Фрезенгунте, погибшем, выручая ее.

Парфянке удалось высечь искру и зажечь лучину. Когда пламя начало подбираться к ее пальцам, она вдруг вспомнила слова Красса, услышанные ею в порту Брундизия:

"Если мы не победим сегодня, то мы все равно победим в следующий раз".

- Следующего раза не будет, - сказала Реште и швырнула горящую лучину на ближайший из метательных снарядов. Он вспыхнул мгновенно, и пламя чуть не опалило парфянку, которая вовремя успела отскочить.

Вместе с Таэхом она выскочила из будки за миг до того, как полыхнули все сваленные на пол снаряды. Вслед за беглецами, обжигая им спины, наружу вывалился огромный шар пламени, которое тут же начало охватывать деревянную палубу.

Подбежав к борту, Реште перемахнула через него и прыгнула вниз. Высота у гексеры была немалая, поэтому парфянка ушла в воду довольно глубоко, но еще в прыжке, набрав полную грудь воздуха, сумела сгруппироваться нужным образом, поэтому уже скоро вода вытолкала ее на поверхность.

Еще не достигнув воды, она успела краем глаза увидеть, что недалеко спрыгнул и Таэх. Как только ее голова оказалась над водой, Реште оглянулась, увидела, что он тоже благополучно вынырнул, а затем уже бросила взгляд на гексеру, от которой ее уже отнесло на пару десятков метров.

Пламя уже охватило верхнюю палубу и теперь неуклонно ползло вниз. На корабле творился настоящий ад. Несколько лодок римляне успели спустить на воду и заскочить в них с нижней палубы, а те, кто не успел этого сделать, просто прыгали в воду. Но поскольку плавать умели далеко не все, многие сразу пошли ко дну. К отчаянным крикам оставшихся на судне людей добавлялся усилившийся лай множества собак, которые каким-то образом почувствовали приближение своей гибели.

Ликование, которое испытала Реште, заполнило ее всю без остатка.

- Я это, сделала, сделала! – крикнула она. – Ты проиграл, Красс, и скоро тебе конец, как и всем, кто с тобой!

Находящийся на своей пентере Красс, разумеется, не мог ее слышать. Он стоял на палубе и ошеломленно наблюдал за гибелью римского дредноута. Проконсул мгновенно осознал, какой катастрофой для него оборачивалась эта неожиданная ситуация. Самым страшным было здесь не то, что потеряны корабль и боевые собаки. Но казна, войсковая казна, огромное множество золотых сестерциев, сейчас шла ко дну, чтобы навсегда стать собственностью нового хозяина – морского бога Нептуна.

Реште снова поискала глазами Таэха и нигде его не увидела. Скорее всего, его уже отнесло от нее на достаточное расстояние, и он сейчас пытается плыть в сторону берега, что надлежит делать и ей. Только вот далеко ли он, этот берег?

Внезапно, по телу Реште прошла дрожь. Она увидела совсем близко от себя корабль, который шел вслед за гексерой.

Это была парфянская трирема Варсега, нового союзника Рима.

Увидела она и его самого. Посол стоял на корме с группой парфянских воинов, и взгляд его был устремлен не на гибнущее римское судно, а на нее, Реште.

Пытаться спастись было делом бессмысленным. Не может пловец уйти от корабля, полного врагов.

Между тем, Варсег указал своим воинам на торчащую из воды голову парфянки. Смысл его приказа был ясен. Воины нехотя потянули из-за плеча луки, но один из них даже не пошевелился и угрюмо произнес:

- Это дочь Амбеаршана. Я не буду в нее стрелять.

- Хорошо, - сказал Варсег и, внезапно выхватив кинжал, полоснул упрямца по шее сбоку.

Брызнувший фонтан крови испачкал лица и одежду стоявших рядом. Парфянин упал на палубу, пару раз дернулся и затих.

- Есть еще кто-нибудь, кто думает так же, как он? – холодно спросил Варсег.

Общее молчание было ему ответом. Посол облегченно вздохнул: возможность бунта была пресечена в зародыше.

Возле головы Реште просвистело несколько стрел. Набрав полные легкие воздуха, она ушла под воду, проплыла под ней столько, на сколько хватило сил, и вынырнула на поверхность уже в другом месте.

И тут же в плечо ей воткнулась стрела. Застонав от боли, парфянка другой рукой сумела ее выдернуть, и тут же вода рядом с раненым плечом начала приобретать розовый оттенок.

В следующий момент Реште вновь вскрикнула: метко запущенный из пращи камень выбил ей глаз.

- Что же вы делаете?! – сумела она пробормотать. – Я и так некрасивая, а вы сделали меня еще и одноглазой.

Реште понимала, что еще немного – и она истечет кровью, потеряет последние силы и пойдет ко дну. Захлебнуться? Только не это! Подобная смерть показалась парфянке омерзительной и не достойной дочери Амбеаршана. Уж лучше принять на себя стрелы.

Неожиданно ее здоровая рука хлестнула по чему-то твердому.

Это была лодка. Одна из тех, которые римляне спустили с гибнущей гексеры. Но они так и не успели в нее заскочить. Лодку отнесло сюда, к парфянской триреме.

Последние силы Реште ушли на то, чтобы, ухватившись за край лодки, подтянуться и перевалиться в нее. Странно, что при этом лодка даже не опрокинулась и не зачерпнула воды.

Несмотря на боль и потерю крови, парфянка все же сумела встать и выпрямиться.

Корабль оказался совсем близко от нее. И голос Варсега, стоящего на корме, прозвучал вполне отчетливо:

- Реште, ползучая гадина! Если бы ты знала, какое это великое счастье – тебя раздавить! О, как мне этого хотелось все последнее время! Лучники! По моему знаку бить стрелами всем одновременно!

- Не сильно радуйся, Варсег! – выкрикнула Реште. – Я вышла из Лабиринта целой и невредимой, меня не тронули в цирке ни тигр, ни питон, я вылезла из-под земли, когда Красс по твоему совету похоронил меня заживо – и так же я поднимусь со дна моря и вернусь снова! И я еще увижу твою смерть своими глазами! Тебя не станет, а я буду жить дальше, а на иное и не надейся, Варсег!

- Ты будешь жить на дне моря, проклятая змея, - негромко сказал Варсег и дал лучникам знак рукой.

Мгновенную паузу разорвал свист стрел, пущенных с триремы, и Реште, пробитая этими стрелами, почти сразу рухнула в воду.

Последней мыслью, которая успела пронестись в ее голове перед смертью, было:

«Я так и не успела помочь этому человеку в тюрьме. И ничего не сделала для людей будущего, которые теперь обречены. Все мои клятвы и обещания остались пустым звуком».

Ее упавшее в воду безжизненное тело, пронзенное множеством стрел, быстро опускалось все ниже в темные глубины моря, до обитателей которых не доходили крики людей на кораблях, и куда не проникали ни лучи солнца, ни отблески пламени от полыхающей гексеры.

Глава 34. На дороге к апокалипсису

Станко встретил Алену в аэропорту Белграда и сразу удивил ее, сообщив, что в Нови-Сад они поедут на его автомобиле.

- Ты еще молодой, но уже при машине! – поразилась девушка.

- Видишь ли, - улыбнулся Станко. – У нас с этим как-то проще. Я всего лишь немного поднапрягся, заработал, сэкономил и купил.

Выйдя из здания аэропорта в парковочную зону, они уселись в его автомобиль. Машина выехала на довольно свободную автостраду.

- Мы через Белград поедем? – спросила Алена.

- Зачем? Мы в Белграде еще побываем, и в Загребе тоже, и в Любляне, и в Дубровнике. У нас столько красивых городов, что у тебя глаза будут все время то разбегаться, то опять собираться вместе.

Алена выглянула в окно и полюбовалась ухоженными полями. Что на них росло, она разглядеть не успевала, но даже одного взгляда хватало, чтобы понять, что с сельским хозяйством в Югославии все хорошо.

«А вот у нас все иначе. Молодежь из села бежит в города, остаются только старики и алкаши. Что дальше-то будет?»

Впрочем, эти мысли сразу улетучились. Сейчас ей казалось, что все, что произошло с ней недавно – инцидент в магазине, исключение из Университета, насилие на лесной поляне, кровопотеря от гормональных таблеток и последующее нежелание жить – осталось где-то далеко в другой жизни, было лишь кошмарным сном или просмотренным кинофильмом о том, что произошло с кем-то другим.

До Нови-Сада они доехали довольно быстро. На въезде в город серб оставил машину возле универсама.

- Пошли закупаться. Мы же сегодня праздник отмечаем – твой приезд.

В торговом зале Алена испытала настоящий шок. Полки буквально ломились от множества продуктов в ярких разноцветных упаковках. И – не было очередей! Вообще не было! Лишь несколько покупателей лениво бродили по залу, разглядывая все это изобилие со скучающим видом.

- У нас бы мгновенно набежала толпа и все это смела. Почему этого не происходит здесь? У людей мало денег?

- Дело не в том, что мало денег, а в том, что все знают им счет, - пояснил Станко. – Не спешит никто с ними расставаться. Сегодня у меня все хорошо, а завтра по каким-то причинам мне бы пришлось уйти с работы. Не факт, что я быстро найду такую же, где меня все устроит и я всех устрою. Придется неопределенное время сидеть на пособии, а на него особо не разгуляешься.

Алена не поверила своим ушам:

- Какая еще безработица?! У вас же тоже социализм!

- У нас совсем другой социализм. Он не лучше и не хуже. Просто – другой.

Девушка вспомнила заводские районы Ленинграда. На проходных каждого предприятия висели огромные объявления с перечислением профессий, на которые требуются работники. Заводы даже были готовы сами обучать новичка и платить все это время зарплату, потому что при плановой экономике люди на производстве всегда нужны. А здесь наполовину рыночная экономика, нечто среднее между СССР и Западом. Ладно, любопытно будет на все это дальше посмотреть.

Вместе со Станко они набрали полную коляску всевозможной снеди, дополнив ее парой красивых бутылочек вина. После оплаты девушка-кассир поблагодарила их за посещение универсама и пригласила приходить еще.

«Видела бы это раздраженная озлобленная Люба!»

Алена также обратила внимание на то, что и покупатели неизменно говорили кассирше «Спасибо!». Ранее она такое наблюдала крайне редко.

Но все это сочетается со страхом людей потерять работу, что, судя по словам Станко – проблема весьма серьезная.

- Станко, а ты кто по убеждениям? Что тебе больше нравится: социализм или капитализм? – поинтересовалась девушка, когда они вышли из универсама и сели в машину.

- Если честно, меня эти «измы» не волнуют, - усмехнулся Станко. – У каждой из экономик есть как свои преимущества, так и недостатки. Для того, чтобы определить, какое устройство более правильное, потребуется еще как минимум столетие. А по убеждениям я – серб.

- Так это же не убеждения, а принадлежность к народу!

- А почему принадлежность к народу не может быть убеждениями? Нет, я не какая-нибудь националистическая сволочь вроде хорватских «усташей» во время Второй мировой или каких-нибудь бандеровцев, прибалтийских «айзсаргов» или «железной гвардии» в Молдавии. Но гордиться принадлежностью к своему народу я же имею право! Тем более, что у нас почему-то всегда продажное правительство, которое пытается у нас, сербов, это вытравить. Когда-нибудь вы у себя тоже это поймете и вместо разных там «измов» будут с гордостью говорить о своей принадлежности к русскому народу, объединенному своей национальной идеей.

- Странно, - задумчиво сказала Алена. – А нам все время внушают, что водораздел проходит по идеологии: «капитализм-социализм», «красные-белые», ну и так далее. А оказывается, что и другая плоскость есть.

- Еще как есть! Вот возьмем Восточную Европу. Вы со своих союзников по Варшавскому блоку и СЭВ разве что пылинки не сдуваете, за свой счет промышленность у них построили и, наверное, благодарности ждете? Фигушки! Потому что все эти страны при определенных обстоятельствах поведут себя, как конченые проститутки. Во время войны солдаты оттуда воевали против вас в составе вермахта: и чехи, и словаки, и румыны, и все прочие, включая поляков. И наши хорваты со словенцами туда же. Лишь мы, сербы, с самого начала сражались на стороне России, хоть и на своей территории. Все до одного, среди нас эсэсовцев не было. Потому что не в «измах» дело, а в мировоззрении народа. И в случае войны сегодня эти ваши «союзники» мгновенно бы разбежались, либо перескочили на ту сторону. Да и в некоторых ваших «союзных республиках» настроения такие же, сам видел, когда мы с Серго в Риге побывали. Лишь мы бы встали с русскими плечом к плечу.

- Но ведь Тито…

- Тито не серб. Да и плевать нам на него. Мы бы не стали ждать, какую позицию займет власть, с которой нам никогда не везло.

На этом их разговор о политике закончился, потому что машина подъехала к пятиэтажному панельному дому, где жил Станко.

После душа с дороги, вкусного обеда и двухчасового отдыха югослав предложил своей невесте прогуляться по городу.

Нови-Сад Алену восхитил, точнее, не весь город, а его центр. Она увидела классику готической архитектуры: разноцветные дома в два и три этажа, соборы разных конфессий, и все это великолепие дополнялось булыжными мостовыми. Перейдя по мосту через широкую реку, молодой человек и девушка вышли к подножью крепости Петервараден, к которой поднималась закрученная спиралью дорога, вымощенная теми же булыжниками и сжатая средневековыми стенами, которые иногда сменялись небольшими каменными постройками.

- Невероятно! – выдохнула Алена.

Но еще эффектнее оказалась панорама города при взгляде со смотровой площадки, на которую они попали, поднявшись наверх.

Таким вот заполненным впечатлениями оказался для Алены ее первый день в Югославии.

А на следующий день Станко повез девушку в деревню к своей тетушке – знаменитой на весь мир предсказательнице Злате. Там же он собирался представить Алену великому маэстро гипноза Зорану Гораждичу, который тоже в этот день должен был навестить Злату.

До провидицы ничем не отличался от остальных в деревне – обыкновенный скромный сельский домик с сеновалом, курами и довольно апатичной собакой. Как рассказал по пути Станко, слепой Злате вести хозяйство помогали односельчане.

Невысокая сухощавая женщина преклонного возраста узнала Станко по его шагам.

- Ты привез свою невесту? – спросила она по-русски.

Подойдя близко к Алене, Злата несколько раз провела ладонями возле ее лица, а затем одобрительно кивнула:

- Подходите вы друг другу. А ты недавно какие-то беды претерпела, зато все они уже позади и больше не повторятся.

Алена особо не удивилась. Ведь Станко мог Злате рассказать о ней раньше. Но ей было интересно, что слепая провидица скажет о ней еще. И нашла в себе решимость обратиться к ней с такой просьбой.

- Есть у тебя подруга, хорошая, верная. Вам надо друг за друга держаться.

Понятно, это про Настю. Но особой оригинальности в сказанном не было.

Между тем, пожилая женщина продолжила:

- И будет у вас еще третья. Ты с ней уже встречалась. Я вижу: вы с ней на лестничной площадке стоите, и она какую-то коробку в руках вертит, а потом ты туда руку засовываешь.

- Как?! Валя Белихина – наша с Настей подруга?! Да в жизни такого не будет! Она же вообще… черт знает что!

- А ты не спеши с выводами, девочка. Может, и не такой плохой она окажется, как ты сейчас думаешь. Какие-то странные вещи вокруг этой девушки творятся и будут твориться. Я вот смотрю вперед – там она на вид та же самая. А если вглубь заглянуть, то внутри себя это уже не она, а совсем другой человек.

- Да как же такое может быть, тетушка Злата? – удивился Станко. – И она, и одновременно – не она? Это же как в рассказе про доктора Джекила и мистера Хайда.

- Ладно, не бери в голову, - ответила Злата. – Что нам всем до нее? А вот невесту твою я обещала Зорану представить, помнишь? Так он здесь. Зоран, выходи к нам!

Когда из соседней комнаты вышел Гораждич, Алена прямо впилась в него глазами. Еще бы – это же знаменитый на весь мир мастер гипноза, о нем даже в «Науке и жизни» она читала. И вот теперь у нее появляется шанс стать его ученицей.

Выглядел же он вполне обычно, отчасти напоминал земского врача чеховских времен. Бородка, очки, добродушный взгляд.

После церемонии знакомства Зоран Гораждич, который, кстати, говорил по-русски так же прекрасно, как и Злата, выразил готовность поговорить с Аленой наедине, чтобы выяснить ее изначальную предрасположенность к тому делу, которым она захотела заняться.

Вместе с ним девушка ушла в другую комнату, а Злата и Станко пошли во двор. Вскоре оттуда раздались удары топора и треск дерева – парень колол дрова.

Разговаривал Гораждич с Аленой около часа, а потом окликнул Злату.

- Ну что? – спросила ясновидящая.

- Уникальная девушка, - ответил Зоран. – Если терпения у нее хватит, то ее ожидает большое будущее.

У Алены, которая уже научилась понимать отдельные сербские фразы, радостно ойкнуло сердце. Она поняла, что знаменитый гипнотизер готов заняться ее обучением, притом – не только из уважения к просьбе Златы. Что-то он сумел разглядеть и в ней самой. Неужели изначальные способности к такому непростому ремеслу, как гипноз?

«Как удачно начала поворачиваться моя жизнь!», - подумала она.

Во время обратного пути в Нови-Сад она пребывала в радостном возбуждении. Вечером они со Станко отметили праздничным ужином успех ее знакомства с Гораждичем.

А на следующий день жених повез ее в Белград и провел по центру города. Архитектура зданий главной улицы чем-то напоминала Невский проспект. Остатки крепости Калемегдан Алену особо не впечатлили. На обратном пути они заехали в Земун – маленький северный пригород Белграда, сохранивший старинный облик.

На следующие дни в планах у Станко стояли Загреб, Дубровник и Любляна, но вдруг в их жизнь ворвалось событие, которое изменило весь расклад.

Это был телефонный звонок. Станко сообщили, что Злата при смерти.

Оставив Алене ключи от квартиры, он умчался и вернулся домой только через сутки мрачный и подавленный. Девушка даже не встретила его главным вопросом – все было ясно и так.

Станко уселся в кресло и уставился перед собой в одну точку. Алене было знакомо это состояние. Она подошла сзади, приобняла его и сказала:

- Я очень сочувствую горю твоей семьи, но понимаешь… Рано или поздно это случается с каждым человеком.

- С каждым, но не со всеми одновременно, - непонятной фразой ответил серб.

Наступило молчание. Потом Станко, на что-то решившись, тряхнул головой и произнес:

- Все-таки не получится у нас избежать этого разговора.

- Станко, ты о чем? – спросила Алена, холодея от нехорошего предчувствия и неосознанно перебирая в голове варианты той неприятной новости, которой он ее собирается огорошить.

Но меньше всего она ожидала услышать то, что он сказал.

- Алена, я знаю те предсказания Златы, которые она больше никому не поведала. Перед смертью она их подтвердила, и это совпадает с новостями из большой политики. Короче… Мировая ядерная война. Очень скоро. Никто не уцелеет.

- Но почему?! – выкрикнула Алена. – «Разрядка» же идет! Мы с американцами теперь чуть ли не лучшие друзья! Встречи, делегации, культурные обмены, в космос вместе летаем. Мы все время о них хорошо говорим, а они – о нас.

- Это внешняя сторона. Но базы в Тебризе и Мешхеде уже строятся, а СССР готовит свой ответ. Перед восемьсот двенадцатым годом вы с Наполеоном тоже были лучшими друзьями. И с кайзером перед девятьсот четырнадцатым. Да и Гитлером перед двадцать вторым июня ничто особо беды не предвещало. Такого рода кризис развивается медленно, мало заметно, словно тучки тихо собираются на синем небе, а потом вдруг становится подобен грозе. Но в шестьдесят втором году все разрешилось мирно. Сейчас, увы, так уже не будет.

- Что тебе сказала Злата? – спросила Алена упавшим голосом.

- Все это она говорила мне и раньше. А сейчас… Она почему-то перед смертью увидела мир недалекого будущего глазами Мохаммеда Идриса, алжирца из города Сетиф.

Станко замялся и закончил:

- Но я бы не сильно хотел тебе это пересказывать в подробностях.

- Нет, ты уж давай, раз начал, - заупрямилась девушка. – И вообще, любая неопределенность хуже плохой определенности.

Без особого энтузиазма югослав начал рассказ о будущих событиях, которым предстояло наступить уже скоро.

Алжир – страна нейтральная, поэтому его не затронула ядерная дуэль между противоборствующими сторонами. О начале мировой войны его жители узнали из срочных сообщений местного радио и телевидения, ради которых были прерваны телевизионные и радиопередачи.

Менее чем за час Сетиф превратился во что-то, напоминающее встревоженный пчелиный улей. Жители высыпали на улицы и устремились к центральной площади. Там они, бурно жестикулируя, принялись обмениваться впечатлениями от услышанного. Звучали две противоположные точки зрения.

Первая – «мы не воюем, нас никто не будет бомбить, беда обойдет нас стороной».

Вторая – «планета одна, а это означает, что погибнут на ней все».

Те, у кого на тот момент за границей находились близкие, бросились им звонить. Но связь с Европой полностью прервалась. Телевизор не показывал европейские каналы, они сменились дрожащим серым полотном на телеэкране, а на частотах европейских радиопередач был слышен лишь монотонный треск.

Невероятное облегчение горожане почувствовали лишь тогда, когда метеобюро сообщило, что с момента начала войны ветер в Европе остается южным, то есть, тучи радиоактивной пыли от уничтоженных городов не направляются к Африке, а уносятся в противоположную сторону. Но мало кто подумал о том, что рано или поздно направление ветра сменится.

Те, кто только что приехал из столицы Алжира, пересказывали рассказ рыбаков, вернувшихся с лова в Средиземном море. С их траулера время от времени был слышен гул проносящихся военных самолетов, а откуда-то издалека доносились раскаты взрывов: вступили в схватку корабли воюющих сторон.

Из столицы приходили и другие вести. Там люди видели, как на центральной площади стояли рядом и о чем-то тихо разговаривали посол Великобритании и советские специалисты-инженеры. Их страны принадлежали к противоположным военным блокам, которые сейчас уничтожали друг друга. Позже стало известно, что потом англичанин вернулся в свою резиденцию и покончил с собой, приняв яд.

А через полтора месяца алжирцы осознали, насколько иллюзорной оказалась их надежда на то, что их страну и континент минует общая беда. Появились первые заболевшие с непривычной симптоматикой. Ранее совершенно здоровые люди начали кашлять или мочиться кровью, другие мучились желудочными резями, у третьих не прекращался кровавый понос. И у всех них стремительно выпадали волосы. Вскоре появились первые умершие.

Больницы по всей стране были переполнены, люди лежали не только в коридорах, но и на лестничных площадках. А маленькая больничка Сетифа даже вместе с прилегающей к ней амбулаторией не могла вместить и части нуждающихся в срочной медицинской помощи. Тогда мэр города принял решение использовать для этих целей и соседнее здание школы, которое тоже стремительно заполнилось, хотя и отток был немалый, но лишь в одну сторону: ежедневно похоронный грузовик забирал все новые партии умерших, и с каждым днем эти партии увеличивались.

Врачи работали на износ и даже не успевали уходить ночевать домой. Но и их силы были на пределе, и они так же заболевали и умирали. Анализы крови теперь брать перестали, потому что было и так ясно, что цифры там совершенно жуткие.

Трупы все чаще находили на улицах. Те, кто побывал в столице, рассказали, что там еще хуже.

А еще появились беженцы из Европы. Фрегат ВМС Алжира наткнулся на терпящее бедствие судно с албанцами, спасавшимися от радиации. Их спасли, а потом часть из них разместили в Сетифе, предоставив им в одном из многоквартирных домов освободившиеся после смерти жильцов квартиры. Остальные жильцы этого дома, да и соседних, албанцев сторонились: вдруг занесут какую-либо заразу.

Но то, что они занесли, оказалось даже хуже заразы.

В одной из квартир этого самого дома жила алжирская семья, в которой старшим был дедушка Юсуф, еще крепкий орешек. Но однажды утром он не вышел к завтраку. Зашедшая в его комнату внучка тут же с криком выбежала обратно. Ее родители бросились в комнату.

Кожа мертвого старика во многих местах была, казалось, состругана рубанком. Внучка в момент своего прихода в комнату успела заметить на его теле несколько черных точек, которые тут же начали быстро перемещаться и исчезли в щелях в полу.

Клопы-мутанты!

Действие радиации не привело к увеличению их размера, но сделало их во много раз агрессивнее и прожорливее за счет ускоренного метаболизма, а также обеспечило выработку яда, смертельного для человека. К химикатам клопы оказались не чувствительными, обработка этой квартиры и соседних не привела к их гибели. На следующую ночь в одной из квартир в другом крыле дома они убили целую семью.

Занести этих монстров могли только албанцы. Разъяренная толпа алжирцев, вооруженных обрезками арматуры, двинулась к злополучному дому. Путь им преградила цепь вооруженных солдат, которым пришлось даже стрелять в воздух, только так им удалось остановить, а после разогнать толпу.

Всех жильцов дома, албанцев и алжирцев, выгнали из здания, в котором сразу после этого все помещения были выжжены из огнеметов. Бывших жильцов изолировали на огромном пустыре за городом, туда им подвезли воду, еду и полевые кухни, а самое главное – палатки. Временный лагерь был обнесен колючей проволокой.

Впрочем, многие горожане не сомневались, что клопы-мутанты успели попасть и в другие здания, где скоро дадут о себе знать. Так оно и случилось. Все новые семьи становились жертвами прожорливых насекомых.

Между тем, лечить последствия радиации стало уже нечем. Лекарства закончились, а подвозить их было неоткуда. Карточная система распределения продуктов начала давать сбои: несмотря на урезанную норму выдачи, продуктов становилось все меньше, хотя количество умерших ежесуточно росло.

Алжирские власти поддерживали непрерывный контакт с правительствами других стран, которые не участвовали в ядерной дуэли и поэтому уцелели. А это вся Африка, вся Южная Америка и большая часть Азии. И везде происходило нечто похожее, хоть и с разной степенью интенсивности – в зависимости от удаленности от Европы и североамериканского континента.

Небо уже ни одной минуты не было синим, а все больше напоминало серый мутный экран, сквозь который еле проблескивало еле различимое солнце. По мере того, как этот экран все больше мутнел, было ясно, что настанет день, когда солнца уже не будет видно, а значит, впереди ядерная зима, которая не оставит биосфере Земли никаких шансов на дальнейшее существование.

В молодости Мохаммед Идрис участвовал в войне за независимость Алжира. С той войны у него остался пистолет. Он жил один, был вдовцом, двое сыновей до войны уехали на заработки во Францию, где вряд ли могли уцелеть. В последний день своей жизни Мохаммед ненадолго вышел из своего дома и прошелся по городу.

Сетиф словно вымер. То и дело Идрис натыкался на трупы, которые уже никто не подбирал. Людей на улицах не было. Лишь иногда пробегали одичавшие псы, которые наверняка уже подверглись мутации. На людей они пока не нападали, но было понятно, что это еще впереди. Вернувшись домой, Мохаммед достал пистолет, немного подержал его в руках, а потом произвел последний в своей жизни выстрел.

На этом моменте повествование Златы обрывалось.

Закончив свой рассказ, Станко взглянул на Алену с тревогой. Как она все это воспримет?

Но девушка выглядела на редкость спокойной.

- А ведь я догадалась обо всем этом раньше. Мы с одним парнем пошли в поход и заблудились в ночном лесу. И нам обоим там было видение из будущего. Вдруг лес стал мертвым, состоящим из обломков сгоревших деревьев, была и воронка от ядерного взрыва. А еще к нам приближались какие-то звери, чтобы нас сожрать, мы их толком не разглядели, только слышали вой. Потом все это пропало, картина стала прежней, но мы-то догадались, что это может значить. А недавно Настя, моя подруга, рассказала, что она со своим знакомым видели примерно похожее, только среди белого дня и в центре Ленинграда.

Алена подошла к окну, выглянула из него, потом развернулась и продолжила:

- Знаешь, Станко, я ведь смерти не очень-то боюсь. Когда-то она приходит к каждому. Но в этой ситуации паршиво то, что все уже предопределено, а это слишком похоже на ощущения человека, приговоренного к казни и примерно знающего ее дату. И мне мысль поневоле приходит: а зачем теперь все? Зачем учиться у Гораждича гипнозу, замуж за тебя выходить, детей рожать, да и вообще любые планы строить? Если осталось совсем уже мало времени до того, как…

Она резко оборвала свою фразу и замолчала.

- Посмотри, - сказал Станко и сложил лист бумаги в виде детского самолетика, потом сделал еще один, распахнул окно и запустил оба. Ветер их тут же подхватил и куда-то понес.

- Я не знала, что в Югославии тоже принято мусорить на улицах, - грустно улыбнулась Корневская.

- Алена, я православный, как почти все сербы, - произнес Станко. – Поэтому я знаю, что когда нас с тобой не станет, наши души покинут этот мир легко-легко и вот так же упорхнут, как эти два самолетика. Туда, куда не долетят никакие ракеты и плутониевые бомбы, где невозможна никакая ядерная война. И если мы с тобой за тот небольшой срок, который нам пока еще отпущен, сумеем не растерять друг друга в пути, то наши души тоже отправятся в эту дорогу вместе, и никакой ветер не разнесет их в разные стороны.

Эти слова на Алену подействовали. Она посмотрела на Станко так, словно он ей только что открылся с какой-то новой стороны.

- Что ж, молодец, умеешь девушку утешить, - сказала она чуть более бодрым голосом, но без тени улыбки. – Попробуем остаток жизни прожить с этим знанием. Посмотрим, что получится.

- Видишь Алена, я в тебе не ошибся! – радостно сказал серб. – Считай, что мы с тобой приняли решение и как бы камень с души сбросили. Будем жить дальше как ни в чем не бывало, и кто знает – вдруг свершится какое-нибудь чудо, и будущее изменится.

- Хотелось бы поверить в такое чудо, да что-то не получается, - проговорила девушка.

- Поэтому и проживем все оставшееся время так, чтобы каждый день для нас был, как год, - предложил югослав.

Когда этот невероятно тяжелый разговор закончился, оба вздохнули с облегчением. Станко мягко перевел его на другую тему.

Кроме них и еще нескольких человек, мало кто знал, что срок, отведенный человечеству для существования, подходит к концу, а невидимый зловещий метроном неумолимо отстукивает мгновения, которых остается все меньше и меньше.

Скоро счет пойдет на месяцы, потом на недели, на дни. Потом настанет день, когда это будут уже часы.

Потом минуты…

Конец первой книги.

Продолжение:

Книга 2. Огненный дождь - https://author.today/work/262415