Грань. Цена её крови

Глава 1. Клетка

Примечание от автора:

Первые главы этой истории погружают в мир, где царят жестокость, одиночество и безнадёжность, их чтение может оказаться непростым.

Но помните: самый тёмный час — перед рассветом.

Путь героини к свету будет долгим. Будьте готовы пройти его вместе с ней.

Приют «Надежда» встречает рассвет безразличным, стерильным молчанием. Первые, робкие лучи солнца скользят по безупречно-белым стенам коридоров, но не приносят тепла. Они лишь подчёркивают холод, порядок и пустоту этого места. Здесь всё выверено до миллиметра, как в операционной. Идеально отполированный до зеркального блеска пол, в котором, как в мутном, кривом зеркале, отражаются строгие, уходящие в бесконечность ряды одинаковых дверей. Тишина, которую никогда не нарушает беззаботный детский смех, — только тихий, монотонный гул системы вентиляции да размеренный, методичный скрип резиновых колёс тележки санитарки где-то в конце коридора. Это не детский дом в том смысле, какой вкладывают в это слово обычные люди. Это лаборатория. Инкубатор, где выращивают ценный, живой товар. А они — её подопытные кролики, лишённые будущего.

Аврора знает это лучше, чем кто-либо другой. Она сидит на ледяном бетонном полу в карцере — или «комнате для размышлений», как это место лицемерно, с издевкой, называет директор приюта. Это её третий раз здесь за последние два месяца. Бетонные стены, покрытые слоем белой краски, которая уже начала трескаться от сырости. Тяжёлая стальная дверь с маленьким окошком, забранным армированным стеклом. И узкая, как щель, вентиляционная решётка под самым потолком.

Аврора обнимает свои худые, острые, торчащие, как у кузнечика, колени. Её спутанные, пепельные, почти серебристые волосы падают на лицо, скрывая его от воображаемых наблюдателей. Ей двенадцать лет, но выглядит она едва ли на восемь. Хрупкая, тонкая, почти прозрачная, с огромными серыми глазами на бледном, осунувшемся лице. Эта хрупкость — её главное оружие. Её единственная, отчаянная броня.

Позавчера она спровоцировала драку. Специально. Методично. Хладнокровно. Здоровенный тринадцатилетний Влад, местный задира и негласный фаворит воспитателей, попытался отобрать у неё десерт — жалкий, сухой бисквит, выдаваемый раз в неделю по четвергам. Она не стала сопротивляться. Не стала кричать. Она молча, с покорным видом отдала ему свою порцию. А потом дождалась, когда он отвернётся, чтобы похвастаться своей добычей перед дружками. В этот момент она схватила свой тяжёлый металлический поднос и со всей силы, вкладывая в удар накопленную ненависть, врезала ему по затылку. Раздался глухой звук. Влад взвыл, как раненый зверь. Сбежались воспитатели. Её, разумеется, тут же признали виновной в «немотивированной агрессии». Результат — двое суток в «комнате для размышлений». Именно то, чего она добивалась.

Аврора смотрит на свои костлявые руки, на которых проступают синеватые вены. Никто не знает, что под строгой серой униформой её тело покрыто мелкими, свежими, болезненными царапинами, которые она прошлой ночью нанесла себе сама осколком тарелки, украденной из столовой. Плюс два дня вынужденной голодовки. К следующему «медосмотру» она будет в идеальном, с точки зрения саботажа, состоянии. Истощённая, ослабленная, с плохими показателями. «Некачественный материал». Может быть, это даст ей ещё немного времени.

Дверь со скрежетом открывается. Лязг такой силы, что, кажется, содрогаются стены. На пороге стоит надзирательница — крупная, молчаливая женщина с лицом, похожим на непропечённый блин.

— На выход, — бросает она, её голос такой же безжизненный, как и всё в этом приюте.

Аврора медленно, с видимым усилием, поднимается. Каждый мускул ноет от холода и неудобной позы. Она идёт по гулкому коридору, её босые ноги шлёпают по холодному полу, шаги эхом отдаются в тишине. Её ведут не в общую спальню, а в медицинское крыло. Время ежемесячной «проверки».

Медицинский кабинет — это апофеоз стерильности и скрытой угрозы. Он ослепительно-белый. Белый кафель на стенах, белые металлические шкафы, белое, обитое искусственной кожей, кресло, похожее на орудие пытки. И запах. Резкий, химический, бьющий в нос запах спирта и ещё чего-то, едва уловимого, сладковато-металлического. Запах крови.

— Садись, Аврора, — говорит врач. Он всегда улыбается. Но его улыбка не касается холодных, рыбьих, бесцветных глаз. — Просто обычный плановый анализ. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — бормочет она, садясь в кресло и закатывая рукав своей униформы, обнажая тонкую, почти прозрачную руку.

Она не боится иглы. Она ненавидит то, что за ней следует. Ощущение слабости, лёгкого, тошнотворного головокружения. И то, как жадно врач смотрит на тёмно-голубую, почти чернильную жидкость, наполняющую шприц. Её кровь. Не такая, как у других. Голубая. Редкая. Ценная. Она — жемчужина этой фермы. Их главный актив, который нужно тщательно оберегать и «готовить».

После процедуры её отводят в общую игровую комнату. Здесь собраны все. Дети разных возрастов, от пяти до пятнадцати, одетые в одинаковую серую униформу. Они не играют. Большинство сидит по углам, вяло перебирая пластмассовые кубики или безразлично листая книжки с картинками. Их глаза — пустые, потухшие, как у старых кукол. Они знают, для чего они здесь. Их смирение бесит Аврору. Бесит их покорность судьбе, их нежелание бороться.

Она садится в самый дальний, самый тёмный угол, подальше от всех, и смотрит в огромное, во всю стену, окно. За ним — ухоженный, идеально подстриженный, почти искусственный на вид, газон. И высокий, в три человеческих роста, бетонный забор с блестящей на солнце колючей проволокой поверху. Она уже пыталась через него перелезть. Трижды.

Она вспоминает эти попытки. Первая, год назад. Наивная и глупая. Она просто побежала к забору средь бела дня, надеясь на скорость. Падение с высоты, вывих лодыжки и неделя в лазарете под насмешливыми взглядами медсестёр.

Вторая, полгода назад. Ночью, во время грозы. Она почти добралась до вершины, цепляясь за выступы, но её заметил охранник с собакой. Лай, крики, унизительное возвращение.

Третья… третья была всего месяц назад. Она была так близко. Почти на самом верху. Колючая проволока уже царапала её пальцы. Но её поймали. Наказание было жестоким. Неделя в карцере. Без еды и почти без воды. Это должно было её сломать. Но это лишь укрепило её решимость. Она выберется отсюда. Или умрёт, пытаясь. Других вариантов она для себя не видит. Она смотрит на ненавистный забор, и в её серых, недетских глазах вспыхивает холодный, стальной огонёк.

Жизнь в приюте течёт по строго заведённому распорядку, как кровь в системе для переливания — медленно, монотонно, капля за каплей. Подъём по звонку. Безвкусная овсяная каша на завтрак. Бессмысленные уроки в стерильном классе, где их учат не думать, а подчиняться. Прогулка по идеальному газону под пристальными взглядами надзирателей. Обед. Тихий час. Ещё один урок. Ужин. Сон.

Каждый день — точная, выверенная до последней секунды копия предыдущего. Аврора научилась выживать в этом цикле. Она создала свой собственный, внутренний мир, холодный и тихий, как космос, куда она прячется от удушающей реальности. Она почти разучилась чувствовать. Раздражение, злость, ненависть — да. Это её топливо. Но всё остальное — жалость, сочувствие, привязанность — атрофировалось, как ненужный орган.

И в один из таких серых, неотличимых от других, дней, в налаженном механизме приюта что-то сбивается.

В игровую комнату, во время положенного «часа отдыха», двери открываются, и воспитательница вводит новую девочку. Маленькую. Лет пяти, не больше. Она тонет в сером, казённом платье, которое ей явно велико, висит мешком, обнажая худые плечи. Но первое, что бросается в глаза, что кричит в этой монохромной, выцветшей палитре приюта — это её волосы. Густая копна огненно-рыжих волос, которая кажется нелепым, ярким, почти вызывающим пятном. Они растрепаны, в них запутался сухой листок, и они горят, как маленький, беспомощный костёр.

Она испуганно жмётся к ноге воспитательницы, её огромные, широко распахнутые голубые глаза, полные слёз и детского непонимания, мечутся по комнате, по безразличным, пустым лицам других детей.

— Это Эра. Она теперь будет с нами, — безразлично, как о прибытии новой мебели, объявляет воспитательница. Она легонько подталкивает дрожащую девочку в центр комнаты и уходит, захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Эра остаётся одна. Она стоит посреди огромной комнаты, крошечная, потерянная. Её нижняя губа начинает дрожать. Она тихо, жалобно всхлипывает, и по её щекам катятся крупные, блестящие слёзы. Она шепчет одно-единственное слово, почти беззвучно: «Мама…».

Аврору, которая сидит в своём обычном углу, вжавшись в стену, это сначала дико раздражает. Ещё одна плакса. Ещё одна слабая, беспомощная жертва, которую система прожуёт и выплюнет. Она смотрит на рыжую девочку с холодным, почти научным любопытством. Это лёгкая добыча для Влада и его шайки. Они учуют её страх, как акулы чуют кровь. Через день-два её загонят в угол и отберут всё, что у неё есть — остатки гордости, надежды, а потом и желание сопротивляться. Аврора отворачивается, снова уставившись в окно, на этот проклятый забор. Это не её дело. Каждый здесь выживает в одиночку. Это первый и главный закон приюта.

Но тихий, отчаянный плач не прекращается. Он не громкий. Не истеричный. А именно тихий, безнадёжный, как писк раненого кролика, попавшего в силки. Он сверлит мозг, цепляется за что-то глубоко внутри, что-то давно забытое и похороненное. Что-то похожее на её собственные, беззвучные, выплаканные в жёсткую казённую подушку слёзы.

Аврора сжимает зубы, натягивает капюшон своей униформы на голову. Но плач просачивается и сквозь ткань. Бесит. Невыносимо бесит. Она уже почти готова крикнуть, рявкнуть на новенькую, чтобы та заткнулась. Но замирает. Что-то мешает.

Ночью она не может уснуть. Тихий плач из соседней койки, куда положили Эру, продолжается. В темноте спальни, где спят ещё двадцать таких же потерянных душ, он звучит особенно пронзительно и одиноко. С тяжёлым, раздражённым вздохом, который почти переходит в стон, Аврора откидывает своё тонкое, колючее одеяло. Встаёт с кровати, её босые ноги утопают в могильном холоде пола. Она подходит к койке Эры. Девочка свернулась калачиком, её маленькое, дрожащее тело сотрясается от сдерживаемых рыданий. Аврора смотрит на неё секунду, борясь с собой. Это глупо. Это опасно. Проявлять жалость здесь — значит показывать слабость. А слабые здесь долго не живут.

Но потом она делает то, чего сама от себя не ожидает. Не говоря ни слова, она накрывает своим одеялом дрожащую фигурку, укутывая маленькие, холодные плечи.

Эра вздрагивает от неожиданности, её плач обрывается. Она смотрит на Аврору своими огромными, полными слёз голубыми глазами. В них — смесь страха, недоумения и чего-то ещё… крошечной искорки благодарности.

Аврора ничего не говорит. Она не улыбается. Она просто разворачивается и уходит обратно на свою холодную, теперь совсем беззащитную перед ночным холодом, койку. Она ложится и сжимает кулаки от собственного, непонятного ей самой, иррационального поступка. Она только что нарушила главное правило. И теперь не знает, что с этим делать.

Глава 2. Последняя попытка

Жест с одеялом, необдуманный и импульсивный, имеет последствия. Теперь для маленькой, потерянной Эры, Аврора — это не просто угрюмая соседка по койке. Она — маяк. Единственный источник тепла в этом ледяном, безразличном мире.

С этого дня Эра ходит за Авророй хвостиком. Молча. На безопасном, почтительном расстоянии, но неотступно. В столовой она садится за тот же стол, но через два стула. Во время прогулки держится в нескольких шагах позади, её маленькая тень следует за тенью Авроры. В игровой комнате она устраивается в том же углу, не смея приблизиться, но и не отходя далеко. Она не говорит, не просит, не навязывается. Она просто есть. Её присутствие — тихое, постоянное, как тиканье часов, и это выводит Аврору из себя.

Она привыкла к своему одиночеству. Она выстроила его вокруг себя, как крепостную стену. А теперь у этой стены появился маленький, рыжеволосый спутник.

— Отстань от меня, — шипит Аврора, когда Эра в очередной раз увязывается за ней в коридоре.

Эра замирает, её голубые глаза расширяются от страха, она вжимает голову в плечи. Но не уходит.

— Чего тебе надо? — бросает Аврора, не выдерживая этого молчаливого преследования.

Эра молчит. Просто смотрит на неё снизу вверх своим огромным, печальным взглядом. И Аврора сдаётся. Спорить с этой тишиной, с этим отчаянием, у неё нет сил. Она фыркает и идёт дальше, делая вид, что не замечает маленькой тени, которая снова следует за ней.

Этот странный, односторонний тандем не остаётся незамеченным. Влад и его шайка после инцидента с подносом обходили Аврору стороной. Но теперь у неё появилось слабое место. Маленькое, рыжее, уязвимое слабое место.

Переломный момент наступает через несколько дней, во время послеобеденной прогулки во внутреннем дворе. Аврора сидит на своей обычной скамейке под голым, чёрным деревом, пытаясь игнорировать Эру, которая пристроилась на корточках неподалёку и рисует палочкой на влажной земле какие-то узоры. В руках она сжимает свою единственную драгоценность, привезённую из прошлой, счастливой жизни — потрёпанного плюшевого лисёнка.

Влад появляется со своей свитой, как всегда, внезапно и шумно. Они окружают Эру.

— А что это у нас такое, мелочь? — мерзко тянет Влад, его пухлые, жадные руки тянутся к игрушке. — Старьё какое-то. Дай-ка посмотреть.

Эра вскакивает, испуганно прижимая лисёнка к груди.

— Не трогай! Это мой!

— Был твой — станет мой, — ухмыляется Влад, его лицо искажает гримаса жестокого превосходства. Он делает резкое, выхватывающее движение.

И в этот момент между ним и Эрой возникает серая, костлявая, быстрая тень. Аврора. Она не кричит, не угрожает. Она просто встаёт на его пути, и её серые, холодные, как зимнее небо, глаза смотрят на него абсолютно пусто.

— Отойди, заморыш, — цедит Влад, пытаясь оттолкнуть её. Он выше её на две головы.

— Тронь её, — говорит Аврора тихо, почти беззвучно, но в её голосе звенят такие ледяные, смертоносные нотки, что даже самодовольный Влад на мгновение замирает. — И я сломаю тебе пальцы. Все десять. По одному. Очень, очень медленно. И начну с больших.

Она не блефует. Он это видит. Он видит в её глазах не детскую угрозу, а холодное, взрослое, отстранённое обещание. Он видит абсолютную, пугающую готовность исполнить свою угрозу прямо здесь и сейчас, на глазах у всех. Он смотрит на её худое, хрупкое тело, потом снова в её безумные, пустые глаза. Что-то в ней изменилось после последнего карцера, она стала другой, ещё более чужой и опасной. Он хмыкает, делая вид, что ему просто стало скучно.

— Да кому нужен твой облезлый лис, — бросает он, стараясь сохранить лицо. Он поворачивается к своей шайке. — Пошли отсюда, пацаны, тут скукота.

Они уходят, ища более лёгкую и безопасную добычу.

Аврора стоит ещё несколько секунд, её тело — натянутая струна. Потом напряжение отпускает, и она медленно оборачивается. Эра смотрит на неё. Её огромные голубые глаза полны не просто благодарности. В них — безграничное, почти собачье обожание. Она подходит и, прежде чем Аврора успевает среагировать, обнимает её за ноги, прижимаясь к ней щекой.

Аврора застывает. Её не обнимали. Никогда. Сколько она себя помнит. Чувство — странное, чужое, неприятное, но одновременно… тёплое. Она неуклюже, почти брезгливо, кладёт свою руку на рыжую макушку и слегка треплет мягкие, спутавшиеся волосы. Она сдалась.

С этого дня они становятся странной, неразлучной парой. Тенью друг друга. Во время еды Эра теперь садится рядом. Во время прогулки держится за край её рукава. Ночью Аврора пододвигает свою койку как можно ближе. Эра начинает разговаривать. Сначала — тихо, обрывками, потом — всё смелее, наполняя удушающую тишину жизни Авроры своими детскими, наивными историями.

Она рассказывает о доме. О большом доме в лесу, где пахнет соснами. Рассказывает о маме, у неё рыжие, как у неё самой, волосы, и она умеет печь самые вкусные в мире яблочные пироги. О папе, который сильный, как скала, у него тёмные волосы, и он учил её кататься на велосипеде и разрешал таскать его тяжёлые книги.

— Их зовут Астарта и Эрик, — шепчет Эра однажды ночью, когда они лежат на своих койках. — Они самые лучшие. Они скоро заберут меня отсюда. Папа всем покажет. Он самый сильный.

Имена звучат странно, почти экзотически, как имена героев из старых легенд. Аврора слушает её, и холодное, твёрдое убеждение формируется внутри неё. Эра — не обычный ребёнок, попавший сюда из-за бедности или сиротства, как большинство. Её украли. Вырвали из любящей, счастливой семьи.

Эта беда создаёт между ними хрупкую, но прочную связь, сотканную из одиночества и общей надежды на спасение. Аврора теперь не одна. У неё есть кто-то, кого нужно защищать. И эта новая, незнакомая ей ответственность становится для неё таким же якорем, как потрёпанный лисёнок для Эры.

Проходят дни. Рутина приюта, серая и вязкая, как ил на дне болота, снова затягивает. Аврора учит Эру своим правилам выживания. Не смотри взрослым в глаза. Не показывай, что тебе больно. Не ешь всё, что дают, — иногда лучше остаться голодной, чем съесть что-то с «витаминами», от которых потом весь день ходишь как во сне. Эра — способная ученица. Она впитывает эту мрачную науку с отчаянной решимостью, её детская наивность уступает место осторожности, но не гаснет совсем. Она всё ещё верит, что за ней вернутся. И эта её слепая вера, которую Аврора считает глупостью, почему-то заставляет её собственную, почти умершую надежду, шевелиться.

Однажды днём, когда их ведут строем из столовой в спальни на «тихий час», Аврора видит его. В главном холле, залитом стерильным дневным светом, стоит директор приюта и разговаривает с посетителем. Гостей сюда пускают редко и их визиты всегда означают одно — кто-то из воспитанников скоро исчезнет. «Усыновят», — как говорят воспитатели. «Продадут», — как знает Аврора.

Она замедляет шаг, пропуская других детей вперёд, и исподтишка разглядывает незнакомца. Он высокий, стройный, одет в простую, но явно качественную одежду тёмных тонов — толстовку и джинсы. Он стоит, небрежно засунув руки в карманы, его поза расслаблена, но в этой расслабленности чувствуется сила, как в затаившейся перед прыжком пантере. Каштановые волосы растрёпаны, словно их коснулся ветер, которого нет в этих душных стенах. Но Аврора смотрит не на одежду и не на волосы. Она смотрит на его ауру.

Она научилась чувствовать их. Вампиров. Их энергия — холодная, ментально плотная, она отличается от тёплой, хаотичной энергии людей и от пустой, выжженной ауры большинства здешних надзирателей. У этого мужчины аура именно такая. Сильная, спокойная, глубокая, как зимнее озеро. Ещё один. Ещё один «покупатель», пришедший выбрать себе «элитный» источник пищи. Ему мало просто пакетов с кровью, которую выкачивают из каждого более или менее здорового ребёнка здесь. От этой мысли в животе сворачивается тугой, ледяной узел ненависти.

Он что-то говорит директору, и тот подобострастно кивает. Затем, будто почувствовав на себе её тяжёлый, полный презрения взгляд, незнакомец медленно поворачивает голову. Их глаза встречаются. Ярко-голубые, почти васильковые, они смотрят на неё с каким-то странным, непонятным ей интересом, без той жадности, которую она привыкла видеть в глазах «клиентов». На мгновение ей кажется, что в его взгляде мелькает тень… узнавания? Бред.

Аврора отвечает ему так, как умеет. Она вкладывает в свой взгляд всю свою ненависть, всю свою злость на него, на этот приют, на весь их проклятый род. Она смотрит на него, как на грязь под ногами. Затем, медленно, демонстративно, она отворачивается и, гордо вздёрнув подбородок, идёт дальше по коридору, чувствуя на своей спине его пристальный, удивлённый взгляд.

Ей нечего бояться. Всё равно саму Аврору не продадут, она слишком редкий экземпляр. Она однажды случайно услышала, как директор говорил по телефону, что её кровь — «настоящее золото», её будут разливать по пакетам, когда она повзрослеет и «выздоровеет». Чего, разумеется, никогда не случится по её собственной воле. Её ждёт не быстрая смерть, а вечность в роли безвольной, живой капельницы. И это пугает её гораздо сильнее, чем любой покупатель.

Эта мысль только укрепляет её решимость. А ответственность за маленькую, доверчивую жизнь Эры становится катализатором. Она не может оставить девочку на растерзание вампирам, не хочет видеть, как гаснут её глаза в этом месте. Пора действовать. Абстрактное, почти инстинктивное желание сбежать теперь обретает чёткую, осязаемую цель. Это больше не просто побег отсюда. Это — побег за помощью. За Астартой и Эриком. За родителями Эры, которые, как она теперь уверена, где-то там, за забором, ищут свою дочь. Мысль горит в её сознании, как холодный огонь, не давая спать, заставляя её снова и снова прокручивать в голове детали своего плана.

План зрел, рождался из обрывков наблюдений, из сотен часов, проведённых в молчаливом изучении распорядка приюта, из боли и унижения после каждого провала. Слабое место. В каждой системе есть слабое место. И она его нашла. Окно в подвальной прачечной.

Маленькое, узкое, расположенное почти под самым потолком, оно выходит на задний, самый глухой и тёмный двор приюта. Снаружи его закрывает толстая железная решётка. Но один из её прутьев, самый крайний, плохо держался в бетонной стене. Аврора заметила это давно, во время одного из своих дежурств по стирке. Неделя за неделей, каждый раз, когда ей удавалось остаться в прачечной одной хотя бы на пару минут, она методично, с упрямством муравья, расшатывала его. Осколком тарелки, который она прятала в подошве ботинка, она крошила бетон вокруг него. Прут теперь держался почти на честном слове. Его можно было выломать одним сильным рывком.

Эта ночь. Она выбрала ночь со вторника на среду. Тогда дежурит миссис Петтигрю, самая ленивая и сонная из всех надзирательниц. Она всегда засыпает в своём кресле в дежурке около часа ночи, укутавшись в старый плед и включив тихую, убаюкивающую музыку.

Аврора не спит. Она лежит на своей койке с широко открытыми глазами, прислушиваясь к сонному дыханию спальни. Рядом, на соседней койке, спит Эра, обнимая своего потрёпанного лисёнка. Сердце Авроры сжимается от боли. Она не может взять Эру с собой. План рискованный, почти самоубийственный. Она сама, худая и ловкая, как ящерица, может не справиться. А маленькая, слабая Эра — это гарантированный провал. Она будет обузой. Она будет шуметь. Она не сможет быстро бежать. Это жестоко, это отвратительно, но это правда.

Аврора осторожно, бесшумно, как тень, встаёт с кровати. Время идёт. Она склоняется над Эрой. Девочка спит, её ресницы чуть дрожат, на губах — лёгкая, безмятежная улыбка. Наверное, ей снятся её родители. Авроре хочется дотронуться до её рыжих волос, погладить её, но она боится разбудить. Она достаёт из-под своей подушки маленький, гладкий, почти белый, как речная галька, камешек. Её единственный талисман, единственная красивая вещь в этом уродливом мире, которую она нашла во дворе много лет назад. Она бережно, чтобы не разбудить, разжимает пальцы Эры, которые обнимают лисёнка, и вкладывает в её маленькую, тёплую ладошку этот камень.

Затем она подходит к двери. Нужно усыпить бдительность миссис Петтигрю, создать себе алиби. Она делает несколько глубоких, шумных вдохов, задерживает дыхание, заставляет себя закашляться. Сухо, надрывно, имитируя приступ. Затем, спотыкаясь, будто от слабости, она выходит в коридор и бредёт в сторону медпункта, который находится рядом с дежуркой.

— Миссис Петтигрю… — хрипит она, заглядывая в освещённую комнату. — Мне плохо… Дышать…

Надзирательница недовольно поднимает голову от своего кроссворда.

— Опять ты, Аврора, — ворчит она. — Вечно у тебя что-то.

Она нехотя встаёт, бредёт к аптечке и выдаёт Авроре стакан воды и две таблетки. Аврора послушно берёт их. Она прекрасно знает, что это слабое, дешёвое снотворное, которым здесь пичкают «проблемных» детей, чтобы обеспечить себе спокойную смену. Они называют его «витаминами для сна».

— Выпей и иди спать. И чтобы больше я тебя не видела сегодня.

— Спасибо, — шепчет Аврора, поднося стакан к губам и делая вид, что запивает таблетки. Ловким движением она прижимает таблетки языком к щеке. Вода омывает рот, и она с глотком проглатывает только её.

Аврора послушно бредёт обратно в тёмный коридор. Как только она оказывается вне поля зрения, она выплёвывает раскисшие, горькие таблетки в ладонь. Гадость. Она заворачивает их в носовой платок и прячет в карман. Возвращается в спальню, но не ложится. Она бесшумно скользит в угол между шкафом и стеной и замирает там, прячась. Она ждёт. Теперь у неё в запасе есть как минимум час, прежде чем миссис Петтигрю, уверенная, что «проблемный ребёнок» крепко спит, сама окончательно задремлет в своём кресле.

Час ночи. Аврора проскальзывает из спальни. В дежурке, как она и рассчитывала, царит тишина. Миссис Петтигрю спит, уронив голову на грудь, её кроссворд лежит на полу. Путь свободен.

Бесшумной тенью она спускается в подвал, в прачечную. Запах хлорки и сырости. Она подходит к заветному окну. Сердце колотится в горле, как пойманный в клетку зверь. Она подставляет стул, чтобы поравняться, вставляет пальцы в щель между прутом и стеной, упирается ногами и тянет.

Прут поддаётся с тихим, тошнотворным скрежетом, осыпая на пол бетонную крошку. Она тянет сильнее. Хруст. И он у неё в руках — тяжёлый, ржавый, холодный. Она осторожно кладёт его на пол.

Проём узкий. Она протискивается в него, чувствуя, как острые края царапают кожу на бёдрах. Падает на мягкую, влажную землю заднего двора. Свобода.

Воздух здесь другой. Холодный, пахнущий мокрой травой и дождём. Она вдыхает его полной грудью, поднимается и, пригибаясь, бежит вдоль стены, прячась в тени здания. Впереди, в ста метрах, маячит её последняя преграда. Высокий, бетонный забор с кольцами колючей проволоки, сверкающей в свете луны. Она знает, где слабое место. Угловая секция, где одно из деревьев растёт почти вплотную к стене. По его толстым, узловатым ветвям можно забраться наверх.

Она почти добирается до него. Её сердце поёт от дикой, пьянящей надежды. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Она видит спасительное дерево, её руки уже почти касаются его шершавой коры.

И в этот момент ночь взрывается ослепительным светом.

Резко, как удар, вспыхивает мощный прожектор с одной из вышек. Его луч, как хищный глаз, выхватывает её маленькую, съёжившуюся фигурку из темноты.

Почти одновременно раздаётся оглушительный, яростный лай собак. И крики. Мужские, злые, гортанные.

— Стоять! На землю! Стоять, я сказал!

Она замирает на долю секунды, ослеплённая. А потом инстинкт берёт своё. Она бежит. Не разбирая дороги. Не думая. Просто бежит прочь от света, от криков, от лязга открывающихся вольеров. Она слышит за спиной тяжёлый топот и яростный, приближающийся лай. Всё снова пошло не по плану.

Глава 3. Не совсем враг

Аврора слышит за спиной яростный, приближающийся лай, от которого стынет кровь в жилах. Ей не уйти. Она это знает. Но она будет бежать до последнего. Она не дастся им живой. Не в этот раз.

Её настигают у самого забора. Первыми добегают собаки. Две огромные овчарки. Одна вцепляется зубами в край её униформы, треплет, пытаясь сбить с ног. Вторая с рычанием заходит спереди, преграждая путь.

Аврора отчаянно отбивается, выставляя вперёд руки. И в этот момент подбегают охранники. Две огромные, как шкафы, фигуры в тёмной униформе. Жёсткие, грубые руки скручивают её, валят на землю, вдавливая лицом в холодную, грязную траву, пока собаки продолжают яростно лаять и скалиться всего в паре сантиметров от её лица.

— Угомонись, дрянь! — рычит один из охранников. — Фу, Рекс! На место! Сейчас мы тебе покажем, как бегать…

Он не успевает договорить.

Из темноты, со стороны главного корпуса, куда её уже собирались тащить, появляется третья фигура. Высокая, спокойная, неторопливая. Она движется с такой уверенностью, будто гуляет по собственному саду, а не по территории тюрьмы. Это важный гость. Клиент. Тот самый, которого она видела днём. Вампир.

Охранники, увидев его, замирают. Хватка на мгновение ослабевает, и Аврора использует это, чтобы ещё раз дёрнуться.

— Что здесь происходит? — его голос спокойный, даже ленивый, но в нём звучит такая неприкрытая властность, что стоящий охранник инстинктивно выпрямляется.

— Отлов беглянки, сэр. Всё под контролем, — рапортует старший, тот, кто держит её, прижимая коленом к земле.

Вампир подходит ближе. Аврора, всё ещё прижатая, поднимает голову, отплёвываясь от грязи и травы. Он останавливается в нескольких шагах, и свет прожектора падает на его лицо. Красивое, с резкими, аристократическими чертами, и яркие, пронзительные голубые глаза. Он смотрит на неё. И в его взгляде она вновь видит не жадность, не интерес хищника к добыче. А что-то другое.

— Оставьте её, — говорит он, и это не просьба. Это приказ. — Я забираю её. Эту.

Охранники переглядываются в недоумении.

— Но, сэр, она…

— Я сказал, — повторяет он, и его голос становится холодным, как лёд, — Я. Забираю. Её.

Кажется, он зол, но почему? Аврора в замешательстве. Этот гнев направлен не на неё. Он направлен на охранников, на саму эту ситуацию.

Хватка, только что казавшаяся железной, разжимается. Охранники, словно по команде, встают по стойке смирно и замирают, как манекены. Их глаза стекленеют, на лицах — выражение тупого безразличия. Аврору больше никто не держит. В этот момент одна из собак, почувствовав чужую, опасную ауру вампира, с глухим рычанием делает шаг в его сторону.

Он даже не поворачивает головы.

Обе овчарки вдруг жалобно скулят, поджимают хвосты, их ярость сменяется чистым, животным ужасом. Они пятятся назад, а потом бросаются бежать прочь, обратно к своим вольерам, поджав уши. Они почувствовали хищника, стоящего на много ступеней выше их в пищевой цепи. Тогда охранники разворачиваются и строевым шагом направляются обратно к своим постам, игнорируя всё вокруг.

Аврора вскакивает на ноги. Её первая мысль — не благодарность. А ледяной, пронизывающий до костей ужас. Он подчинил волю людей и сломил дух тренированных псов, даже не взглянув на них. Он гораздо опаснее, чем она могла себе представить... Она бросается бежать. Не к забору, а вглубь территории, в спасительную, родную темноту, подальше от него.

Но он быстрее.

Он догоняет её в несколько бесшумных, нечеловечески быстрых шагов и преграждает ей путь. Она пытается его обогнуть, но он легко ловит её, его рука сжимает её предплечье. Хватка — не грубая, не болезненная, но абсолютно несгибаемая, как капкан.

— Успокойся, — говорит он. — Я не причиню тебе вреда. Я вытащу тебя отсюда.

— Я тебе не верю! — кричит она, снова начиная вырываться, царапая его руку ногтями, пытаясь укусить.

Он держит её крепко, но терпеливо, пережидая её приступ ярости, как взрослый, усмиряющий капризного, обезумевшего от страха ребёнка. И это бесит её ещё сильнее. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах нет злости, только… усталость? И что-то ещё. Что-то похожее на сожаление.

— Отпусти! Я никуда с тобой не пойду! — визжит она, понимая, что проигрывает, что её физическая сила против его — ничто.

И тут она замирает. Она прекращает борьбу так же резко, как и начала. Мысль, острая и ясная, как вспышка молнии, пронзает её панику. Он сильный. Невероятно сильный. Он может то, чего не может она. Он может вытащить не только её. Он может вытащить Эру. От одного вампира потом можно будет сбежать. Но сбежать из этой крепости, полной охраны, вдвоём — невозможно. Это её отчаянный, безумный шанс спасти их обеих. Прямо сейчас.

Аврора смотрит ему в глаза, и её собственный взгляд из яростного становится отчаянным, умоляющим, полным холодной, трезвой решимости.

— Я не уйду без неё, — говорит она, её голос дрожит, но в нём слышна сталь.

— Кого «неё»? — не понимает он. — У нас нет времени! Охрана очнётся от моего внушения, и сюда сбегутся все!

— Там девочка, — выпаливает Аврора, задыхаясь. — Эра. У неё есть родители, Астарта и Эрик! Я не уйду без неё!

Вампир замирает. Ситуация только что стала в сто, в тысячу раз сложнее и опаснее. Он смотрит на эту упрямую, колючую, но отчаянно преданную девочку, которая готова пожертвовать своим единственным шансом на свободу ради другой. Он видит в её глазах не просто упрямство. Он видит клятву. И понимает, что она не сдвинется с места.

— Чёрт, — шепчет он скорее себе, чем ей, его взгляд мечется по тёмной территории приюта. — Хорошо. Где она?

— Главный корпус, второй этаж, общая спальня номер семь.

— Это чистое безумие, — бормочет он, но уже тащит её за собой обратно, к зданию, откуда она только что сбежала.

Он устраивает диверсию. Короткое замыкание в главном электрощитке, которое, как кажется Авроре, он вызывает своей же энергией. По всему приюту с треском гаснет свет, и в следующую секунду начинает надрывно выть сирена пожарной тревоги. В коридорах образуется паника. Сонные воспитатели, разбуженная охрана — все бегают, кричат, ничего не понимая в полной темноте.

И в этом хаосе он, как призрак, ведёт её через тёмные, знакомые ей до боли коридоры. Он открывает дверь в седьмую спальню. Эра сидит на своей койке, оцепенев от страха, и прижимает к себе плюшевого лисёнка, её глаза — два огромных, испуганных блюдца в темноте.

— Аврора!

— Идём! — кричит Аврора, хватает её за руку.

Они бегут обратно. Вампир расчищает им путь, легко, почти небрежно, отбрасывая в стороны тех, кто пытается их остановить. Он вытаскивает их обеих из этого ада. Грязную, но несгибаемую Аврору, которая тащит за собой спотыкающуюся Эру.

— Сюда! — командует вампир.

Они бегут не к забору, а к главным воротам. Они массивные, стальные, и должны быть закрыты на электронный замок. Но… главные ворота открыты. Широко распахнуты. Должно быть, их открыли те два охранника, которые всё ещё бродят по территории, как безвольные манекены, выполняя последний, заложенный в них приказ.

Троица проскальзывает в открытый проход. Когда они наконец оказываются за пределами ненавистного забора, в спасительной темноте ночного леса, Аврора оглядывается на зарево аварийных огней, на силуэты бегающих людей. И не верит.

Они свободны. Они действительно свободны.

Этот факт обрушивается на неё с такой силой, что у неё подкашиваются ноги. Адреналин, державший её, превративший тело в тугую, звенящую струну, внезапно отступает. Он уходит, как морской отлив, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту и мелкую, неудержимую дрожь во всём теле. Она стоит, тяжело дыша, и смотрит на тёмный, безразличный лес, который только что стал её спасением. Она сделала это. Она, чёрт возьми, сделала это.

Рядом тихо, прерывисто всхлипывает Эра. Её маленькая, холодная ручка судорожно цепляется за рваный рукав униформы Авроры. Она не плачет громко, она лишь тихо, отчаянно всхлипывает от пережитого ужаса, шока и внезапного, непостижимого облегчения.

Вампир подходит к ним. Его движения плавные, почти бесшумные, но Аврора теперь чувствует его приближение не ушами, а кожей. Он молча, без единого слова, наклоняется и осторожно, почти бережно, поднимает Эру на руки. Девочка, слишком измотанная, чтобы сопротивляться или бояться, инстинктивно обвивает его шею ручками и утыкается заплаканным лицом в его плечо. Её всхлипы медленно затихают, сменяясь ровным, глубоким, сонным дыханием.

— Пойдём, — тихо говорит он Авроре. — Нам нужно уходить. Быстро.

Аврора смотрит на него с недоверием. Её мозг, всё ещё работающий в режиме выживания, лихорадочно анализирует ситуацию. Они сбежали. Но они сбежали с ним. С вампиром, который пришёл в приют как клиент. С тем, кто является частью этого чудовищного мира.

— Ты один из них, — говорит она, и это не вопрос, а утверждение. Её голос хриплый и слабый, но в нём звенит знакомая сталь. — Один из «покупателей». Ты просто… перехватил нас у них. Зачем? Чтобы забрать себе?

Он смотрит на неё поверх рыжей макушки Эры. В тусклом свете далёких огней его голубые глаза кажутся почти чёрными.

— Если бы я хотел вас забрать, я бы сделал это тихо и без спецэффектов, — ровно отвечает он. — Я пришёл туда, чтобы собрать информацию о поставках. О девочке с голубой кровью. О тебе. Но твой побег ускорил события.

— Так ты пришёл за мной, — заключает она, и её сердце сжимается в холодный комок.

— Да. Но не для того, о чём ты думаешь, — он делает паузу. — Это долгий разговор, Аврора. А сейчас у нас нет на него времени. Каждая минута, что мы здесь стоим, повышает шансы, что за нами пошлют настоящую погоню. Не этих тюремщиков. А тех, от кого ты не убежишь.

Он прав. Она это знает. Но довериться ему — всё равно что прыгнуть с обрыва вслепую.

— Куда мы пойдём? — спрашивает она, делая первый, неуверенный шаг за ним.

— Туда, где нас не будут искать хотя бы эту ночь.

Он ведёт их через тёмный, молчаливый лес, идёт уверенно, ни разу не споткнувшись, будто видит в темноте так же хорошо, как днём. Аврора едва поспевает за ним, постоянно цепляясь за корни и ветки. Он несёт Эру на руках легко, почти небрежно, и девочка спит, полностью доверяя своему спасителю.

Через десять минут быстрой ходьбы они выходят на небольшую, заброшенную просёлочную дорогу. У обочины, скрытая в тени деревьев, стоит машина. Неприметный тёмный седан, покрытый слоем пыли. Вампир осторожно укладывает спящую Эру на заднее сиденье и укрывает её своей толстовкой, оставаясь в одной майке. Затем открывает переднюю дверь для Авроры. Она колеблется. Сесть в машину с незнакомым вампиром, который только что похитил её (пусть и из тюрьмы), — это вершина безрассудства. Но остаться здесь, посреди ночного леса, в одной униформе, без еды, денег и плана — ещё хуже. Она молча садится на пассажирское сиденье.

Машина трогается с места плавно и бесшумно. Вампир ведёт уверенно, его взгляд прикован к дороге. Аврора сидит, вжавшись в кресло, и смотрит в окно на проплывающие мимо тёмные деревья. Молчание давит.

— Как тебя зовут? — наконец спрашивает она, нарушая тишину.

— Идан, — отвечает он, не поворачивая головы.

— Аврора.

— Я знаю, — говорит он, и от этой короткой фразы у неё по спине бегут мурашки.

Они едут ещё около получаса, сворачивая на всё более пустынные и разбитые дороги, пока не останавливаются у старого, одноэтажного мотеля. Покосившаяся неоновая вывеска «Ночлег» мигает одной последней, уцелевшей буквой. Место выглядит заброшенным, но в окне крошечной приёмной горит тусклый свет.

— Здесь мы переждём ночь, — говорит Идан, выключая двигатель.

Он выходит, осторожно достаёт с заднего сиденья всё ещё спящую Эру и кивает Авроре, чтобы она следовала за ним. Он снимает один из номеров, расплачиваясь наличными с сонным, пожилым портье, который не задаёт ни единого вопроса.

Комната в мотеле — это квинтэссенция упадка. Старый, выцветший ковёр, пахнущий пылью. Две продавленные кровати с тонкими, сомнительной чистоты покрывалами. Одинокая лампочка под потолком, льющая тусклый, жёлтый свет. Идан осторожно укладывает Эру на одну из кроватей и накрывает её покрывалом.

— Здесь нас не будут искать, по крайней мере, до утра, — говорит он, запирая хлипкую дверь на замок и задвигая щеколду.

Он садится на край второй кровати. Аврора остаётся стоять у двери, готовая в любой момент сорваться с места. Она смотрит на него, на этого странного вампира, который сначала пришёл за ней как «покупатель», а потом спас её, рискуя всем. Вопросы, которые она сдерживала, прорываются наружу.

— Кто ты? — спрашивает она. — Почему ты мне помог? Что тебе от меня нужно? Ты знаешь родителей Эры?

Идан устало проводит рукой по лицу.

— Вопросов у тебя много, — говорит он. — И у меня нет простых ответов. Да, я вампир. Но я не один из них. Не один из тех, кто покупает кровь детей на чёрном рынке. Я охочусь на таких, как они. Я пришёл в «Надежду», потому что это место давно было у меня на карандаше, — он делает паузу. — Имена «Астарта» и «Эрик»… скажем так, они известны в определённых кругах. Если, конечно, это именно они, а не те, у кого такие же имена.

Он смотрит на спящую Эру, и в его взгляде появляется что-то тёплое.

— А тебе я помог, потому что увидел в тебе нечто большее, чем просто «товар с голубой кровью».

Его слова — туманные, полные недомолвок. Они не дают ей полной картины, но немного гасят пламя её недоверия, заменяя его холодным, тлеющим любопытством. Он не совсем враг. По крайней мере, не такой враг, как те, кто держал её в клетке.

Аврора медленно подходит к кровати, где спит Эра, и осторожно садится на край. Она устала. Устала так, как никогда в жизни. И, к своему собственному удивлению, она понимает, что сейчас, в этой жалкой, грязной комнате, рядом с незнакомым вампиром и спящим ребёнком, она чувствует себя в большей безопасности, чем когда-либо за все двенадцать лет своей жизни.

Глава 4. Хрупкий союз

Аврора выныривает из тяжёлого, беспокойного сна медленно, неохотно. Первое, что она осознаёт — непривычное, живое ощущение тепла и лёгкой тяжести на своей левой руке. Она приоткрывает глаза, моргая, пытаясь сфокусировать зрение. Рядом, свернувшись калачиком и доверчиво уткнувшись носом ей в плечо, спит Эра. Её маленькие ручки крепко обнимают руку Авроры, как спасательный круг, как якорь в этом новом, непонятном мире. Её рыжие волосы растрепались по дешёвой гостиничной подушке огненным, ярким ореолом, а дыхание ровное и безмятежное. Впервые Аврора просыпается не от холодного ужаса собственных кошмаров, не от гулкой тишины одиночества, а от чужого доверчивого тепла. Это чувство — странное, незнакомое, но приятное.

Она осторожно, миллиметр за миллиметром, как сапёр, обезвреживающий бомбу, высвобождает свою занемевшую руку из крепкой детской хватки, стараясь не разбудить Эру. Садится на кровати. В комнате царит полумрак. Свет, пробивающийся сквозь тонкие, пыльные занавески, бросает на обшарпанные стены слабые отблески. Она смотрит на вторую кровать, ту, что у стены. Она пуста. Покрывало аккуратно, почти идеально, заправлено, подушка лежит ровно. Идана нет.

Первая мысль, инстинктивная, въевшаяся в неё за годы жизни в «Надежде», — тревога. Он ушёл. Бросил их. Он просто избавился от лишнего, шумного груза, выполнив свою непонятную миссию. Сердце сжимается в холодный, колючий комок. Но тут же приходит другая, более трезвая мысль, за которую она цепляется. Он не из тех, кто сбегает. Он просто куда-то вышел. Наверное.

Она тихо, как мышь, соскальзывает с кровати. Её босые ноги утопают в старом, затхлом, неприятно-липком ковре. Она на цыпочках идёт в ванную, осторожно приоткрывает скрипучую, разбухшую от сырости дверь. Пусто. Только монотонно, как метроном, отсчитывающий секунды её новой жизни, капает вода из старого крана, отбивая в эмалированной раковине нервный ритм.

Она подходит к большому, мутному, покрытому пятнами от высохших капель зеркалу над раковиной и смотрит на своё отражение. И тут же с досадой морщится. Зря, зря она вчера после душа легла спать с мокрыми волосами, не удосужившись их хотя бы вытереть. Теперь её пепельные пряди торчат во все стороны, превратив её голову в растрёпанный, взъерошенный одуванчик. А одета она… она одета в его толстовку. Вчера Идан посмотрел на её драную униформу и молча передал ей её. Она слишком велика для неё. Рукава свисают, полностью закрывая кисти, а подол доходит почти до колен, как короткое платье.

И толстовка пахнет… им. Запах незнакомый — не дешёвый парфюм, который она иногда чувствовала от воспитателей, а что-то более естественное: озон после грозы, сухие осенние листья, едва уловимая, чуть горьковатая нотка чего-то ещё. Запах не неприятный. Но… такой чужой. Такой непривычный.

Её взгляд падает на мусорный бак в углу. Из него, как укоризненный палец, торчит рукав её старой, серой, ненавистной униформы. Грязной, порванной, пропитанной запахом страха и безнадёги. Она ни за что, ни за что в жизни её больше не наденет. Лучше будет ходить в этой огромной, нелепой толстовке вампира.

Но как в таком виде выйти на улицу? Толстовка, конечно, закрывает ноги, но это всё равно выглядит до смешного странно и вызывающе. Она не может вечно сидеть в этом номере. Ей нужна нормальная одежда.

В этот момент её лихорадочные размышления прерывает тихий, почти неразличимый щелчок ключа во входной двери.

Аврора вздрагивает всем телом, её сердце ухает куда-то в пятки. Вдруг это кто-то чужой? Кто-то из приюта, кто смог их выследить? Она оглядывается в поисках оружия. Единственное, что попадается под руку — тяжёлая металлическая вешалка для полотенец, хлипко прикрученная к осыпающейся стене. Она с силой, с отчаянием, дёргает её. Раздаётся противный скрежет, летят ошмётки старой штукатурки, но вешалка поддаётся. Она сжимает её в руке, как дубинку.

Аврора приоткрывает дверь ванной и замирает у щели, превращаясь в слух, её дыхание застревает в горле. В комнату входит человек. Он движется тихо, но она узнаёт эту походку, этот силуэт. Она видит, как он ставит на пол несколько шуршащих пластиковых пакетов. Это Идан.

Волна облегчения, тёплая и почти болезненная, проходит по её напряжённому телу, заставляя мышцы расслабиться. Она кладёт вешалку на бортик ванны, стараясь не издать ни звука, и выходит.

Он как раз выпрямляется, поворачивается и видит её, стоящую в дверном проёме — растрёпанную, босую, утопающую в его огромной толстовке. На его лице не проскальзывает и тени улыбки, но в глубине его голубых глаз на мгновение мелькает что-то приветливое.

— Проснулась, — констатирует он. Затем кивает на один из пакетов, стоящий особняком. — Это тебе. Должно подойти.

Аврора в замешательстве. Ей? Она осторожно, как будто боится, что пакет её укусит, подходит, заглядывает внутрь. И замирает. Внутри — одежда. Новая. С картонными бирками. Не серая, безликая униформа. А настоящая, красивая, крутая одежда. Тёмно-синие, почти чёрные джинсы, мягкая на вид бордовая кофта и лёгкая чёрная ветровка с глубоким капюшоном. Она никогда в жизни не владела ничем подобным.

Аврора молча подхватывает пакет, чувствуя, как щёки заливает горячий, предательский румянец, и, не говоря ни слова, снова скрывается в ванной. Закрывается на хлипкую щеколду и устраивает примерку прямо на холодном кафельном полу. Она с каким-то благоговением, почти трепетом, срезает картонные бирки маленькими ножницами из дорожного набора, который оказывается в пакете.

Джинсы хорошо сидят на ногах, хотя в талии чуть великоваты, но это можно легко исправить ремнём, который она тоже находит. Кофта на ощупь невероятно мягкая, тёплая. Ветровка — лёгкая и стильная. А в самом низу пакета, завёрнутые в шуршащую бумагу, лежат они. Высокие, чёрные, армейского вида ботинки на шнуровке. Она берёт их в руки. Настоящая, тяжёлая, качественная обувь, не та тряпичная дрянь, которую им выдавали в приюте раз в год. Она обувается. Ботинки немного великоваты, но плотно обхватывают щиколотку, даря ощущение устойчивости и защиты.

Она смотрит на себя в мутное зеркало. Девочка из приюта, вечно одетая в серое, бесформенное нечто, исчезла. Вместо неё из отражения смотрит обычный, почти нормальный подросток. И это зрелище так её ошеломляет, что она на несколько секунд забывает, как дышать.

Аврора выходит из ванной. Идан уже на импровизированной кухне, разбирает другой, более тяжёлый пакет. Она подходит и молча, почти не глядя на него, протягивает ему его аккуратно сложенную толстовку.

— Спасибо.

Он берёт её, бросает на спинку стула. Она замечает, что он до сих пор в той же тёмной, облегающей майке. Его руки открыты, на сильных предплечьях проступают вены. Ей на ум приходит дурацкая, неуместная мысль.

— Тебе что, не холодно было так ходить по улице? — спрашивает она, кивая на его одежду. На улице промозгло, сыро, а он разгуливает почти раздетым, будто не замечая осеннего холода.

Он пожимает плечами, его внимание сосредоточено на пакете.

— Не особо.

Её взгляд невольно скользит по его фигуре. Ничего лишнего, подтянутый, мышцы рельефно проступают под тонкой тканью майки. Видимо, это его и греет, — заключает Аврора. И только потом, с запозданием, понимает, что слишком долго, слишком бесцеремонно и откровенно пялится на вампира, который, разумеется, всё это прекрасно видит.

Она резко отворачивается, чувствуя, как снова вспыхивают щёки, и громко, вызывающе фыркает, чтобы скрыть своё смущение. Пусть только попробует себе что-то там надумать. Она не пялилась. Она просто изучала своего потенциального врага. Тактическое наблюдение. Не более.

Идан лишь устало вздыхает и ставит на маленький, шаткий столик еду из пакета. Свежие, ещё тёплые булочки с корицей, от которых исходит головокружительный, домашний аромат, несколько йогуртов в ярких упаковках, картонная пачка апельсинового сока, сырки, бананы. Нормальная, человеческая еда, которая кажется ей чем-то неземным.

В этот момент доносится тихий, сонный шорох. Они оба поворачиваются. Неподалёку стоит Эра. Она трёт заспанные глазки маленьким кулачком, её рыжие волосы спутались и торчат во все стороны, превратившись в очаровательное гнездо. Она сонным, не сфокусированным взглядом пытается понять, что происходит — где она, кто эти люди, откуда этот незнакомый, вкусный запах. Увидев Аврору, её лицо озаряет сонная, но безгранично счастливая улыбка.

— Аврора?.. — шепчет она.

— Я здесь, — тут же отзывается Аврора, и вся её напускная колючесть и смущение мгновенно испаряются, как утренний туман. Она подходит к Эре и опускается перед ней на корточки, оказываясь с ней на одном уровне. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

Взгляд Эры перемещается со знакомого лица Авроры на стол, на разложенную еду. Она шумно сглатывает, и её голубые глаза расширяются от удивления. Она облизывается. В приюте им давали лишь безвкусную, водянистую кашу и пустой суп.

Аврора прослеживает её взгляд, и её собственное лицо снова становится напряжённым. Опаска возвращается. Еда от него. От вампира. Кто знает, что он мог с ней сделать? Может, она со снотворным? Или с чем-то похуже?

Эра мгновенно улавливает изменение в настроении Авроры. Её зарождающаяся радость тут же гаснет, как свечка на ветру. Она опускает глаза, её плечики поникают. Она не просит, не капризничает. Она просто ждёт разрешения, как приученный к побоям и лишениям щенок.

— Угощайся, — говорит Идан. Его голос, когда он обращается к Эре, на удивление мягок. Он берёт глазированный сырок в яркой, шуршащей упаковке и протягивает его девочке.

Эра очень, очень хочет. Это видно по её глазам, по тому, как она сжимает и разжимает свои маленькие пальчики. Но она не берёт. Она поднимает свой огромный, вопросительный взгляд на Аврору. Её взгляд — отчаянный, умоляющий, он спрашивает без слов: «Можно? Пожалуйста».

Сердце Авроры делает болезненный кульбит. Этот ребёнок доверяет ей безоговорочно. Её слово — закон. И она не может, просто не имеет права морить её голодом из-за своей собственной, возможно, необоснованной паранойи.

Аврора с тяжёлым вздохом встаёт.

— Дай сюда, — говорит она Идану, её тон снова становится резким.

Она берёт сырок. Тщательно, почти под микроскопом, осматривает упаковку — целая. Она медленно, почти демонстративно, открывает её. Понюхав, откусывает небольшой кусочек. Вкус сладкий, творожный. Чудесный. Никакого странного, химического привкуса. Никакого мгновенного головокружения. Она медленно прожёвывает, глотает и внимательно, напряжённо прислушивается к своим ощущениям. Тишина. Ничего. Она берёт другой сырок, быстро открывает его и протягивает Эре.

— Можно, — говорит она.

Эра счастливо, почти пискнув от радости, выхватывает угощение и тут же впивается в него зубами. Идан, наблюдавший за этой молчаливой сценой с абсолютно непроницаемым лицом, едва заметно усмехается, пряча улыбку в чашке с соком.

Они едят молча. Точнее, едят Эра и Аврора. Последняя по-прежнему относится к еде с опаской, откусывая от свежей, ароматной булочки крошечные кусочки и тщательно их пережёвывая, будто ожидая найти в тесте яд. Эра же, позабыв обо всём на свете, уплетает всё за обе щеки, её лицо, измазанное шоколадной глазурью, светится от удовольствия.

— Нужно переодеть её, — говорит Идан, когда импровизированный завтрак подходит к концу. Он кивает на серую, мятую униформу Эры, берёт один из оставшихся пакетов и подходит к девочке, собираясь взять её на руки.

— Я сама, — резко останавливает его Аврора. Она почти выхватывает у него пакет и берёт Эру за руку. — Пойдём.

Она уводит девочку в ванную. В пакете оказывается полный комплект детской одежды: синие джинсы на резинке, яркая оранжевая футболка с забавным рисунком лисы, тёплый вязаный свитер и маленькие, красные кеды на липучке. Всё также новое, с бирками. Аврора с чувством неуклюжей, непривычной заботы начинает переодевать Эру, но у неё получается не очень. Она, привыкшая одеваться сама и на автомате, совершенно не понимает, как обращаться с детской одеждой. Она путает перед и зад, долго возится.

Эра, вместо того чтобы капризничать, заливисто, радостно смеётся, глядя на её неумелые попытки.

— Не так! — хохочет она. — Это спинка!

В конце концов, Эра, смеясь, сама натягивает на себя одежду. Она делает это быстро и умело. «Не такая уж она и маленькая», — с удивлением и тенью облегчения думает Аврора.

В новой, яркой одежде Эра преображается. Она больше не похожа на запуганного, безликого зверька из приюта, одного из сотен. Теперь это просто ребёнок. Счастливый, нормальный ребёнок с румянцем на щеках и озорным блеском в глазах.

— Спасибо! — говорит Эра и крепко, со всей своей детской силой, обнимает Аврору за ноги.

Когда они выходят из ванной, Идан уже ждёт их у двери. Он собрал их скудные пожитки в небольшой рюкзак, который, видимо, тоже принёс с собой. Он смотрит на преобразившуюся Эру, и в его глазах снова мелькает что-то тёплое.

— Нам пора уезжать, — говорит он. — Дорога будет долгой.

Аврора смотрит на него, потом на счастливую, беззаботную Эру, и в её душе, истерзанной недоверием и страхом, впервые за всё время появляется что-то похожее на спокойствие, однако оно — хрупкое, как тонкий лёд на луже. Под ним всё так же бурлит тёмная, холодная вода недоверия. Он спас их, да. Он купил одежду и еду. Но почему? Что он хочет взамен? Вампиры не делают ничего просто так, она в этом уверена. Он — хищник, просто более умный и терпеливый, но всё ещё хищник. Возможно, он просто «откармливает» свою добычу. Делает её ручной, послушной, чтобы потом было легче использовать. Она вспоминает, что он пришёл за ней. Он всё ещё её тюремщик.

Она понимает, что сейчас у них нет выбора. Нужно уехать как можно дальше от приюта. И машина есть только у Идана. Это вынужденный союз. Временное перемирие. Она будет играть по его правилам. До тех пор, пока не появится возможность создать свои. Она обязательно найдёт способ сбежать, но позже. Когда она будет готова. Когда она будет уверена, что сможет защитить не только себя, но и Эру. А для этого ей нужно освоиться, всё продумать, стать сильнее.

«Чем дальше отсюда, — думает Аврора, принимая это временное поражение, и берёт Эру за руку, — тем лучше».

Глава 5. Новый мир

Дорога — это бесконечная, убаюкивающая серая лента асфальта, гипнотически разматывающаяся перед ними. Она петляет сквозь густые, осенние леса, чьи кроны уже тронуты ржавчиной и золотом, потом вырывается на простор полей, укрытых блёклой, жухлой травой. Машина Идана идёт плавно, почти бесшумно, её салон пахнет пластиком, кожей и чем-то ещё, едва уловимым, что Аврора теперь безошибочно определяет как запах самого вампира. Это странное, почти домашнее спокойствие после всего, что они пережили, кажется ей противоестественным, как затишье перед бурей.

Эра, сидящая сзади, полностью погружена в свой новый, карманный мир. На первой же заправке, где они останавливались, Идан купил ей тамагочи — маленькое, яйцевидное, пищащее устройство прямиком из прошлого. Для Эры эта простая игрушка — целая вселенная. Она сидит, скрестив ноги на широком сиденье, и сосредоточенно, сдвинув брови, нажимает на крошечные резиновые кнопочки. Её лицо — зеркало, отражающее весь спектр эмоций: от панической тревоги, когда её виртуальный питомец хочет есть, до чистого, незамутнённого восторга, когда он машет ей с крошечного, зернистого пиксельного экрана. Она забыла про приют, забыла про страх. Сейчас, в этот момент, есть только она и это маленькое, требовательное, виртуальное существо.

Аврора сидит на переднем сиденье, почти окаменев, и смотрит в окно на проплывающие мимо однообразные пейзажи. Она не знает, куда они едут, и, на удивление, её это почти не волнует. Так или иначе, любое место на этой планете лучше, чем то, откуда они сбежали. Она то и дело забывается и инстинктивно отстёгивает ремень безопасности, который давит на плечо и неприятно сковывает движения, напоминая об узах приюта.

— Пристегнись, — раздаётся рядом спокойный, ровный голос Идана, не отрывающегося от дороги.

Она вздрагивает, бросает на него раздражённый, испепеляющий взгляд, но молча, с громким, демонстративным щелчком, выполняет требование. Через десять минут, снова забывшись в своих мыслях, она отстёгивается опять.

— Аврора.

— Да поняла я, поняла, — бормочет она, снова пристёгиваясь.

Этот ритуал повторяется с удручающей, почти комичной регулярностью. Он не повышает голоса, не читает ей нотаций. Он просто произносит её имя, и этого оказывается достаточно. И это бесит. Бесит его невозмутимый контроль, его непробиваемая правота, его спокойная уверенность.

Они останавливаются в придорожных забегаловках, пахнущих жареной картошкой и старым, прогорклым маслом. Эра с восторгом поглощает картошку фри и молочные коктейли. Аврора же смотрит на еду с глубоким, въевшимся в подкорку, недоверием. Её живот урчит от голода, запахи сводят с ума, но она не может заставить себя есть без опаски. Двенадцать лет в «Надежде» научили её главному правилу: еда — это не только насыщение, но и инструмент контроля. В еду могли подмешать успокоительное, чтобы подавить бунт. Или стимуляторы, чтобы показатели были лучше. Или просто отвратительные «витамины», после которых её тошнило.

Она берёт картофелину, вертит её в пальцах, осматривает, нюхает. И только убедившись, что она не пахнет ничем, кроме соли и масла, осторожно откусывает. Это вкусно. Невероятно вкусно. Так вкусно, что ей хочется плакать. От того, как много она упустила. От того, как проста и доступна эта радость для других. Она ест медленно, почти виновато, не в силах избавиться от ощущения, что в любой момент её могут наказать за это простое, человеческое удовольствие.

Ближе к вечеру унылый пейзаж за окном начинает меняться. Бесконечные поля сменяются сначала аккуратным пригородом, а затем — огнями. Большими, яркими, живыми. Они въезжают в город. Настоящий город. Высоченные здания-гиганты, уходящие своими шпилями в тёмное, почти фиолетовое небо, их светящиеся окна-соты похожи на глаза тысяч неведомых существ. Неоновые вывески всех цветов отражаются в мокром от недавнего дождя асфальте, создавая под ногами прохожих дрожащую, ирреальную реку света. И люди. Толпы людей. Они идут по широким тротуарам, смеются, разговаривают, целуются, спорят, погружённые в свои собственные, неведомые ей миры. Они свободны. Они живут.

Аврора прижимается лбом к холодному стеклу, её серые глаза широко распахнуты. Она никогда, даже в самых смелых фантазиях, не видела ничего подобного. Этот город — дышащий, пульсирующий, как огромное, могучее, неутомимое сердце.

Они останавливаются у гигантского, сияющего, как приземлившийся космический корабль, торгового центра.

— Нам нужно кое-что купить, — говорит Идан и паркуется на огромной, гулкой подземной стоянке. — Держитесь рядом со мной и никуда не отходите.

Идан берёт Эру за руку, а Аврора лишь рассеянно кивает, её внимание уже полностью поглощено этим новым, неизведанным, пугающим и манящим миром.

Он ведёт их внутрь, и они оказывается в храме потребления, в вавилонской башне из стекла, металла и света. Музыка, льющаяся из невидимых динамиков, гул сотен голосов, смех, плач детей, блеск витрин. Аврора оглядывается по сторонам, как дикий зверёк. Всё слишком яркое, слишком громкое, слишком быстрое. Люди, запахи, звуки — всё это обрушивается на неё, перегружая неподготовленные чувства. Эра жмётся к ноге Идана, который уверенно, как ледокол, ведёт их сквозь толпу.

— Нам на третий этаж, в магазин электроники, — говорит он, указывая на сверкающий, уходящий вверх эскалатор.

Но Аврора его почти не слышит. Её внимание приковано к витрине магазина, мимо которого они проходят. Там, на безликих белых манекенах, — одежда. Яркая, стильная, дерзкая, та, которую она видела на девушках на улице. Она замедляет шаг, завороженная. Мысль о том, чтобы надеть что-то подобное, кажется ей одновременно пугающей и пьянящей до головокружения. Она делает шаг, потом ещё один, и ещё. Она забывает про Идана, про Эру, про его приказ держаться рядом. Она просто идёт, зачарованная этим миром, которого она была лишена всю свою жизнь.

Когда Аврора приходит в себя, она понимает, что стоит посреди огромного, шумного зала. Вокруг — незнакомые, безразличные лица, магазины, назойливая музыка. Она оглядывается. Идана и Эры нигде нет.

Первая реакция — паника. Ледяная, первобытная паника, которая сдавливает горло и заставляет сердце колотиться, как пойманную в силки птицу. Она одна. В этом огромном, чужом месте. Она потерялась. Она потеряла их.

Но тут же, сквозь ледяную корку, пробивается другая мысль. Острая. Пьянящая. Свобода. Вот же она. Прямо здесь, в её руках. Она одна. Она свободна. Он её не найдёт в этой бесконечной толпе. Она может просто уйти. Скрыться, раствориться, исчезнуть. Начать новую жизнь, здесь и сейчас, без вампиров, без приютов, без прошлого.

Но… Эра. Образ маленькой рыжеволосой девочки, которая доверчиво сопела у неё на руке прошлой ночью, вспыхивает в сознании. Она обещала. Она не может её бросить. Не может. Мысли мечутся в её голове, разрывая на части. Свобода. Или долг? Собственное спасение. Или спасение ребёнка, который верит в неё, как в единственного бога в своём маленьком, разрушенном мире?

Она чувствует, как её резко, почти грубо, берут за запястье и с силой, которая не оставляет шансов на сопротивление, тянут в сторону. Снова паника. Резкая, как удар. Её нашли! Люди из приюта! Они выследили их! Она пытается вырваться, закричать, но потом видит, кто её держит. Идан. Его лицо — маска из холодного, сдержанного гнева.

— Я говорил тебе не отходить, — цедит он сквозь зубы.

Он тащит её за собой, пробиваясь сквозь толпу, которая инстинктивно расступается перед его мрачной решимостью. А на руках он держит Эру, которая с вопросом глядит на Аврору, будто не понимая, почему та потерялась.

Наконец, они добираются до магазина электроники. Яркий, белый свет бьёт в глаза. Ряды стеллажей уходят вглубь, уставленные сотнями блестящих, одинаковых устройств.

— Тебе нужен телефон, — говорит Идан, его голос всё ещё напряжён. — Чтобы я мог с тобой связаться. И чтобы ты могла, если что, позвать на помощь. Поняла?

Она молча кивает. Телефон. У неё никогда не было телефона. В приюте это было что-то из разряда фантастики, запретный плод из другого, недосягаемого мира. Она растерянно смотрит на ряды безликих, блестящих прямоугольников, не зная, что с ними делать.

К ним подлетает молодой, улыбчивый консультант.

— Чем могу помочь? Ищете что-то конкретное? Новую модель с улучшенной камерой или, может, игровой флагман?

Идан начинает что-то ему говорить. Консультант тут же переключается на Аврору, засыпая её терминами: гигабайты, мегапиксели, процессор… Слова — пустые, бессмысленные. Она ничего не понимает. Для неё все эти устройства на одно лицо. Она потерянно скользит взглядом по витрине.

— Выбирай сама, — вдруг говорит Идан, прерывая щебетание консультанта.

Консультант замолкает, удивлённо глядя то на Идана, то на мрачную девушку. Аврора тоже удивлена. Самой?

— Я в этом ничего не понимаю, — честно говорит она.

— Это неважно, — отвечает Идан. — Выбери тот, который тебе понравится.

И она начинает смотреть на них по-другому. Не как на сложные устройства, а как… на живых существ. Вот этот — блестящий, золотой, кричащий о своём статусе. Не её. Вот другой — огромный, неудобный. А вот там, в самом углу, лежит он. Не самый новый, не самый модный. Корпус у него не блестящий, а матово-чёрный, он, кажется, не отражает, а поглощает свет. Он не кричит. Он молчит. И в этом молчании — сила и элегантность.

— Этот, — говорит она, указывая пальцем.

Консультант удивлён.

— Эту модель? Но есть гораздо мощнее…

— Этот, — повторяет Аврора.

Идан коротко кивает консультанту, и тот, поняв, что спорить бесполезно, уходит оформлять покупку. Пока продавец возится с коробкой, Идан берёт телефон, активирует его. Экран загорается холодным белым светом. Он быстро что-то нажимает, а затем протягивает его ей.

— Мой номер в контактах. Записан как «И».

Он вбивает её новый, ещё никому не известный номер в свой телефон. Связь установлена. Клетка стала больше и комфортнее, но поводок теперь — цифровой, холодный и гладкий на ощупь. И, на удивление, она сама его выбрала.

Когда они возвращаются в машину, огни города становятся ещё ярче в наступающей темноте. Аврора сидит на переднем сиденье и держит в руках своё сокровище. Телефон. Она пытается его разблокировать, водит пальцем по гладкому, холодному экрану, который послушно загорается под её прикосновением. Она нажимает на какие-то яркие иконки, открывает непонятные приложения. Она чувствует себя дикарём, которому вручили сложный, волшебный артефакт.

Она случайно нажимает на иконку камеры. Экран оживает, показывая её собственное, удивлённое лицо. Она поворачивает телефон к окну. И замирает.

Они выехали из города и едут по широкому, тёмному шоссе, которое пролегает через бескрайние, пустые поля. И на горизонте — закат. Небо как палитра художника. Огромное, раскалённое, багрово-красное солнце медленно тонет в фиолетовой дымке, окрашивая плывущие над ним облака в розовые, оранжевые, золотые, немыслимые тона. Это зрелище такое величественное, такое неземное, что у неё перехватывает дыхание.

Аврора, сама не зная как, нажимает на круглую кнопку на экране. Раздаётся тихий щелчок. Она только что сделала свою первую в жизни фотографию. Кое-как, методом тыка, она ставит этот пылающий, прекрасный закат себе на заставку.

Потом она откладывает телефон. Опускает стекло и высовывает руку в окно. Ветер — холодный, упругий, скоростной — бьёт в её ладонь, треплет волосы, забирается под воротник. Она чувствует его силу, его свободу. И она улыбается. Не кривой, язвительной усмешкой, как в приюте. А настоящей, искренней, почти счастливой улыбкой.

Она бросает быстрый взгляд на Идана. Он на мгновение отрывает глаза от дороги и смотрит на неё. И в его взгляде она видит не привычную строгость или отстранённость. А что-то другое. Будто… он рад. За неё?

Она тут же фыркает и отворачивается, пряча свою глупую, непрошеную улыбку. Она благодарна ему? Да, может быть. Немного. За одежду, за телефон, за то, что вытащил их. Но он — единственный, кто отделяет её от полной, абсолютной свободы. Он её спаситель и её тюремщик одновременно. И вдруг он не захочет искать родителей Эры? Спрашивать его бессмысленно, он может сказать что угодно, соврать. Это сейчас он добрый, заботливый. А потом? Кто его знает, что у вампира на уме.

Нет. Она не может ему доверять. Нужно будет сбегать. Обязательно.

Глава 6. Дороги, которые мы выбираем

Они едут целый день. К самой ночи Идан сворачивает с главной дороги и, проехав пару километров по извилистому проулку, останавливается у двухэтажного мотеля. Это место выглядит гораздо приличнее и безопаснее их прошлой ночлежки. Чистая, ухоженная территория, аккуратные клумбы с уже увядшими цветами, вывеска «Звёздная ночь» горит ровным, тёплым, неоновым светом.

Их номер на втором этаже. Чтобы попасть туда, они поднимаются по внешней, чуть звенящей под ногами металлической лестнице и проходят по длинному открытому балкону. С одной стороны — чёрные, как смоль, перила и вид на тихую парковку и тёмную стену леса за ней. С другой — ряд одинаковых, безликих дверей, над каждой из которых горит тусклая лампочка.

Комната оказывается на удивление уютной. Три отдельные, аккуратно застеленные кровати, небольшой, гудящий холодильник в углу, старенький, но работающий телевизор на стене. И запах — не затхлости и пыли, а чистого, выглаженного белья и какого-то елового освежителя. Но для Авроры это всё та же клетка. Просто теперь более комфортная.

Пока Эра с восторгом прыгает на своей упругой, пружинящей кровати, а Идан принимает душ в крошечной ванной, в голове Авроры зреет новый план. Сегодняшняя ночь — идеальное время. Она почти уверена, что вампиры спят. Она не знает этого наверняка, но отчаянно надеется. План прост: дождаться, когда Идан уснёт, тихо взять сонную Эру на руки и сбежать. Они вызовут такси — она видела на своём телефоне какое-то приложение с рисунком жёлтой машины, — и уедут. Куда? Она не знает. Нужно будет как-то найти Астарту и Эрика.

Аврора ложится в свою кровать, не раздеваясь. Натягивает тонкое одеяло до самого подбородка и притворяется спящей, когда Идан выходит из ванной и укладывает Эру, выключая свет. Он бесшумно, как тень, передвигается по комнате, потом ложится на третью, самую дальнюю от них, кровать. Аврора лежит с закрытыми глазами, вслушиваясь в каждый звук.

Тиканье часов на стене. Шум леса на ветру. Ровное, спокойное дыхание Эры. Аврора ждёт. Час. Другой. Веки становятся свинцовыми. Борьба со сном превращается в настоящую пытку. Её тело, измотанное долгой дорогой и новыми, оглушительными впечатлениями, предаёт её. Она проваливается в сон, обещая себе, что закроет глаза лишь на несколько секунд.

Аврора просыпается и улавливает только тишину. Слишком тихо. Абсолютно. Звуки издают лишь часы и лес. Она резко садится. Кровать рядом с ней, где должна спать Эра, пуста. Аврора вскакивает, её сердце колотится от дурного, ледяного предчувствия. Она смотрит на третью кровать. Пусто. Идана тоже нет.

Она выбегает из комнаты, едва успев натянуть ботинки. Спускается вниз. Их машина стоит на парковке, тёмная и неподвижная. Но внутри — никого. Она возвращается в номер, лихорадочно осматривая комнату, её охватывает паника. Он забрал её! Пока она тут спала, как дура, он просто взял девочку и ушёл!

«Позвонить!» — вспыхивает мысль. У неё же есть телефон! Она бросается к своей кровати, где оставила его на тумбочке, но её взгляд цепляется за подушку Эры. На ней, на белоснежной наволочке, лежит её белый камешек. Её талисман. Тот самый, который она оставила Эре в приюте. Она думала, что он потерян, но он всё это время был у девочки, она пронесла его с собой. Тёплая, нежная волна благодарности на мгновение вытесняет панику. Аврора берёт камень в руку, и он кажется… живым. Тёплым и слабо, почти неощутимо, пульсирующим.

Она подходит к окну, чтобы ещё раз осмотреться, и ощущение меняется. Камень в руке становится чуть горячее, и пульсация усиливается, становится более отчётливой. Она ничего не понимает, но инстинкт, отчаяние и эта странная, необъяснимая связь толкают её вперёд. Она выходит на улицу и, как человек со старинной лозой для поиска воды, начинает медленно поворачиваться, держа камень перед собой. Она идёт туда, где пульсация и жар в руке становятся сильнее. Камень ведёт её за здание мотеля, вглубь тёмного леса, который начинается прямо за парковкой.

И тут она слышит тихий, сдавленный плач. Бежит на звук, не разбирая дороги, ветки хлещут её по лицу. И на небольшой, освещённой луной полянке видит их. Идана и Эру. Они сидят на корточках на земле. Эра горько плачет, держа в своих маленьких, сложенных лодочкой, ладошках крошечное, бездыханное тельце птенца.

— Я не успела… — шепчет она сквозь слёзы. — Я чувствовала, что он падает, я бежала, но я не успела его спасти…

— Ты сделала всё, что могла, — мягко говорит Идан, гладя её по рыжим волосам. — Иногда мы не можем спасти всех. Даже если очень хотим.

Аврора замирает в тени деревьев, наблюдая эту странную, тихую сцену. Её паника сменяется недоумением. Что произошло, пока она спала? И почему Эра плачет из-за птенца, который наверняка просто выпал из гнезда? Это глупо. В приюте смерть была обыденностью. Аврора видела, как умирают другие дети — от болезней, от слабости, от отчаяния. И никто не плакал. Все просто молчали. Она смотрит на Эру, на её искреннее, всепоглощающее, чистое горе, и чувствует, как камень в ладони буквально пылает.

Идан берёт толстую, сухую палку и выкапывает неглубокую ямку в мягкой, влажной лесной земле.

— Его нужно похоронить, — говорит он Эре. — Он вернётся домой.

Эра аккуратно, как величайшую драгоценность, укладывает птенца в ямку. Она произносит тихую, наивную, но трогательную прощальную речь:

— Лети домой, маленькая птичка, не запутайся, возвращайся к маме-природе. Пусть тебе там будет тепло и не страшно.

После этого Идан берёт уставшую, всхлипывающую Эру на руки. Она почти мгновенно, доверчиво засыпает у него на плече. Идан кивает Авроре, и та понимает, что нужно возвращаться. Она молча идёт за ними в номер. Он укладывает Эру на кровать, заботливо накрывает её одеялом и выходит из комнаты. Аврора следует за ним.

Они стоят, облокотившись на холодные металлические перила. Ночь тихая, небо чистое, усыпанное миллиардами ярких, далёких звёзд.

— Зачем она так переживает из-за какого-то птенца? — нарушает тишину Аврора. — Она ведь уже не человек. Наверняка в будущем станет вампиром, как ты.

— Эра не вампир. И им не станет, — спокойно отвечает Идан, не поворачивая головы.

— А кто тогда? — не понимает Аврора. — Я же чувствую, что её энергия — не человеческая.

— У тебя тоже не человеческая, — говорит он и поворачивает голову, глядя ей прямо в глаза. Она невольно отводит взгляд. — Ты ощущаешь схожесть своей энергии с моей?

Аврора на мгновение прислушивается к себе, к тому, как резонирует её внутренняя сила. Да. Она чувствует. Его энергия не кажется ей абсолютно чужой. Их энергии… похожи. Как два инструмента, играющих одну и ту же мелодию. Она нехотя, почти незаметно, кивает. Идан улыбается и снова отворачивается, глядя на звёздное небо.

— У Эры другая энергия. Совсем другая. Она — часть природы. Таких, как она, называют Оборотнями.

— В плане? Есть не только люди и вампиры? — Аврора чувствует себя полной, непроходимой идиоткой.

Идан почти незаметно, уголками губ, усмехается.

— Помимо вампиров, есть Оборотни — те, кто связан с жизненной силой природы. И есть Элементали — те, кто завязан на одной или нескольких стихиях.

Мир Авроры снова трещит по швам и расширяется, становясь ещё более сложным, огромным и непонятным. Но вся эта новая информация — оборотни, элементали — проносится мимо её сознания, как фоновый шум. Она цепляется за одну-единственную, самую главную, самую страшную мысль.

— Постой, — говорит она, и её голос дрожит от внезапной догадки. — Если моя энергия схожа с твоей… я вампир?

Она задаёт этот вопрос в лоб, ей нужна определённость, нужен чёткий, неоспоримый ответ. И в то же время она до смерти боится его услышать. Вампиры. «Покупатели». Монстры, которые выращивали её, как скот. Она ненавидела их всей своей душой. И теперь…

— У тебя есть все задатки, — серьёзно отвечает он. — Голубая кровь бывает только у вампиров. И даже в нашей среде это редкость. Но станешь ли ты полноценным вампиром — только ты сама решаешь.

«Я вампир». Эти слова не звучат в её голове. Они взрываются. Она смотрит на Идана, на его спокойное лицо, на его голубые глаза, и пытается найти в его словах ложь. Но она её не чувствует. Что, если он говорит правду? Всю свою осознанную жизнь она делила мир на «мы» и «они». «Мы» — жертвы, дети, пища. «Они» — вампиры, хищники, монстры. И она ненавидела их лютой, чистой, почти святой ненавистью. А теперь оказывается, что никакой черты нет. Что она — одна из них? Это звучит так же странно, так же чуждо и нелепо, как если бы ей сказали, что она умеет летать.

Аврора молчит. Она не знает, что делать со всей этой информацией, которая обрушилась на неё, как лавина. Оборотни. Элементали. И она. Вампир. Она пытается это принять, примерить на себя, но это слово царапает изнутри, оно кажется чужим, неправильным. И почему она с ним, с Иданом, настолько… похожа? От этой мысли ей становится неловко, почти страшно. Будто она посмотрела в зеркало и впервые увидела там не себя, а монстра, которым ей суждено стать.

Чтобы отвлечься, чтобы зацепиться за что-то реальное в этом круговороте рушащегося мира, она инстинктивно начинает вертеть в руках свой камень, который до сих пор держит в кулаке. Он всё ещё тёплый.

— Что это за камень? — спрашивает она, чтобы сменить тему, и Идан поворачивается к ней.

— Лабрадорит, — поясняет он. — В таких, как он, можно накапливать и хранить энергию. Внутри, под правильным светом, он невероятно красив.

— С помощью него я нашла вас с Эрой. Он… вёл меня, — признаётся Аврора, всё ещё удивляясь этому.

— Неудивительно, — кивает Идан. — Он был у неё несколько дней. Она неосознанно напитала его своей энергией. И привязала к себе. Теперь он — как персональный маячок.

Аврора поднимает камень к далёкому, холодному свету звёзд, всматриваясь в его мутную, молочно-белую поверхность, которая, кажется, светится изнутри собственным, едва заметным светом. Она смотрит на Идана, который знает о мире так много, затем на камень в своей руке, который связывает её с Эрой. И не понимает, как быть дальше.

Глава 7. Чужая жизнь

Они снова в дороге. Утро серое, небо затянуто плотной, низкой пеленой облаков, из которых сыплется мелкая, назойливая изморось. Дворники на лобовом стекле монотонно шуршат, смахивая влагу, и этот ритмичный звук становится единственным саундтреком их молчаливого, напряжённого путешествия.

Эра, устроившаяся сзади, тихо играет со своим тамагочи, но то и дело поднимает глаза и смотрит в окно на мелькающие деревья, словно ожидая увидеть что-то знакомое.

Аврора сидит на переднем сиденье, глядя на проплывающие мимо пейзажи, но не видит их. Она уже привыкла к этому состоянию — движению в никуда. Но теперь к нему добавилось неприятное ощущение. Оборотни. Элементали. Вампиры. Новая карта мира, которую ей грубо сунули в руки. Она пытается разложить всё по полочкам, но в голове — хаос. «Я вампир?». Этот вопрос, который она задала Идану, продолжает эхом звучать у неё в ушах.

Она ненавидит их. Она презирает их всей своей душой. Существ, которые питаются чужой болью, которые превращают детей в «товар». Стать одной из них? Добровольно? Никогда. Но голос разума, холодный и циничный, тут же возражает ей. Что, если это не просто клеймо, а… инструмент? Она вспоминает, как легко Идан подчинил своей воле тех охранников в приюте. Словами, взглядом. Это власть. Контроль. Сила. Та самая сила, которой ей так не хватало всю её жизнь, когда она была беспомощным зверьком в клетке. Что, если, став вампиром, она сможет не только защитить себя, но и нанести ответный удар? Эта мысль впервые за долгое время даёт ей нечто похожее на цель. Не просто выжить. Не просто сбежать. А — бороться.

Она не знает, сможет ли. Не знает, не поглотит ли её тьма, которая всегда идёт рука об руку с такой властью. Но сейчас, в этой машине, несущейся в неизвестность, эта идея кажется ей единственным осмысленным путём. Она примет свою природу, но использует её против создателей этого чудовищного мира.

Она так глубоко уходит в свои мысли, что не сразу замечает, как дорога меняется. Идан, до этого не проронивший ни слова, съезжает с шоссе на неприметную, узкую, почти заросшую дорогу, уходящую вглубь густого соснового леса.

— Мы приехали? — спрашивает Аврора. Уточнять что-то ещё нет смысла: скажет он правду или нет — она всё равно не узнает.

— Почти, — тихо отвечает он.

Машина петляет по лесной дороге ещё минут десять, подпрыгивая на ухабах и корнях. Вокруг — ни души, ни одного признака цивилизации. Только высокие, величественные, как колонны древнего храма, сосны, укрытые зелёным мхом, и густой, почти осязаемый запах хвои, который просачивается в салон даже сквозь закрытые окна. И вдруг Эра вскакивает, становясь коленями на кресло, и прилипает лицом к стеклу, оставляя на нём запотевший отпечаток своего дыхания.

— Там! Там! — кричит она, и её тонкий, детский голосок, полный нетерпения и узнавания, звенит, как колокольчик. — Я знаю это дерево! Мы здесь!

Аврора смотрит туда же, куда и девочка, но не видит ничего, кроме деревьев, деревьев и ещё раз деревьев. Но через пару сотен метров лес действительно расступается, и они выезжают на большую, уединённую поляну. Посреди поляны стоит большой, но неприметный деревянный дом, больше похожий на загородный пансионат или старую турбазу. Рядом — несколько сараев и внедорожник.

Идан останавливает машину и глушит двигатель. В наступившей тишине слышно только, как птицы поют в лесу. Он выходит, открывает заднюю дверь и помогает Эре выбраться. И в ту же секунду, как только её маленькие красные кеды касаются влажной земли, девочка срывается с места.

— МАМА! — кричит она, и этот крик, полный отчаянной, накопившейся за долгие, страшные недели тоски и надежды, эхом разносится по всему лесу.

Она бежит, спотыкаясь на неровной земле, её огненно-рыжие волосы развеваются на ветру, как яркий флаг. И навстречу ей, как будто откликнувшись на этот крик, из дома выбегают двое. Женщина и мужчина.

Женщина — с такими же, как у Эры, огненно-рыжими волосами, собранными в короткую, практичную стрижку, и пронзительными, как осколки льда, голубыми глазами. Она движется с невероятной скоростью и грацией, в каждом её движении — сила и отточенность хищника, бросившегося на защиту своего детёныша. Мужчина — высокий, темноволосый, широкоплечий, бежит следом. Его лицо — суровое, уставшее, но в тот момент, когда он видит Эру, оно преображается, становится уязвимым и беззащитным.

Они встречаются на полпути. Женщина падает на колени, подхватывает Эру, прижимает её к себе так крепко, будто хочет снова вместить в себя, спрятать от всего мира. Мужчина опускается рядом, его большие, сильные руки обнимают их обеих, создавая живой, дрожащий кокон из любви, слёз и безграничного, почти болезненного облегчения. Аврора уже понимает. Это Астарта и Эрик, родители Эры.

Аврора выходит из машины самой последней. Она стоит, как вкопанная, и смотрит на эту сцену, от которой у неё першит в горле. На то, как Астарта, плача и смеясь одновременно, целует каждый сантиметр лица своей дочери — щёки, лоб, нос. На то, как суровый Эрик прячет своё лицо в рыжих волосах Эры, и его широкие плечи сотрясаются.

Аврора видит то, чего никогда не знала и не видела в своей жизни. Семью. Настоящую. И её сердце на мгновение пронзает острая, почти невыносимая игла зависти, смешанной с чем-то ещё… с тихой, светлой радостью за эту маленькую, отважную девочку, которая ещё вчера делила с ней койку. Эра вернулась домой.

Идан уже стоит рядом с ними и что-то тихо говорит Эрику, который наконец поднимает своё лицо. Аврора медленно, как во сне, идёт к ним, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике воссоединения.

— Это Аврора, — говорит Идан, когда она подходит. — Она была с Эрой всё это время. Защищала её.

Астарта отрывает свой взгляд от дочери и смотрит на Аврору. Её голубые глаза, красные и опухшие от слёз, внимательно, оценивающе, изучают её с головы до ног. В них — бесконечная, сокрушительная, почти материальная благодарность. Эрик подходит и молча, но крепко пожимает её руку. Его ладонь тёплая и сильная.

Эра, вся в слезах, но абсолютно, до неприличия счастливая, вырывается из материнских объятий и подбегает к Авроре. Она хватает её за руку своей маленькой ладошкой.

— Мама, папа, это Аврора! — тараторит она, дёргая Аврору за руку, чтобы привлечь всеобщее внимание. — Она меня спасла!

Сердце Авроры ухает куда-то в пятки. Она косится на Идана, ожидая его праведного гнева, его саркастической ухмылки. Ведь единственное, что она сделала — это спасла плюшевого лисёнка от Влада. Всё остальное — побег, спасение от охраны, долгая дорога — сделал он. А теперь вся слава, вся эта героическая роль спасительницы, незаслуженно достаётся ей.

Но Идан молчит. Он просто стоит рядом, его лицо абсолютно спокойно и непроницаемо. Он не опровергает слова Эры, не поправляет её, не пытается присвоить себе заслуги. Он просто позволяет девочке рассказать свою версию правды. И эта его молчаливая, благородная поддержка сбивает Аврору с толку больше, чем любой упрёк.

— Спасибо, — говорит Эрик, его голос глух от сдерживаемых эмоций.

Астарта подходит и, к полному изумлению Авроры, крепко, почти по-мужски, обнимает её.

— Спасибо, что была с ней, — шепчет она ей на ухо, и от неё пахнет хвоей, порохом и чем-то ещё, едва уловимым. — Спасибо, что защищала.

Аврора стоит, как деревянная, не зная, как реагировать на это внезапное проявление тепла. Она впервые чувствует что-то похожее на искреннюю благодарность, адресованную ей. Не за оценки, не за выполненное задание, а за что-то… настоящее. И это ощущение — тёплое, почти болезненное — пугает и согревает одновременно.

В этот момент из-за дома с радостным, оглушительным лаем выбегает огромное чёрное существо. Собака. Похожая на немецкую овчарку, только крупнее и чернее, как сама ночь.

Аврора инстинктивно вздрагивает и делает шаг назад, её тело парализует вбитый годами в приюте страх. Собаки — это охрана. Это зубы, рычание, погоня и боль.

— Тень, фу! Сидеть! — командует Астарта, и собака тут же послушно садится у её ног, виляя хвостом, её умные глаза с любопытством смотрят на Аврору.

— Тень хорошая! — говорит Эра, всё ещё держа Аврору за руку. — Она тебя не тронет. Погладь её.

Девочка тянет руку Авроры к собаке. Аврора мелко дрожит. Она хочет отдёрнуть руку, но не может — перед ней стоят три пары выжидающих глаз. Она заставляет себя сделать шаг. Её пальцы касаются густой, тёплой, чуть влажной собачьей шерсти. Собака не рычит. Она тихо, радостно скулит и лижет её ладонь своим большим, шершавым, тёплым языком.

И страх отступает. На его место приходит глухое, оглушающее удивление. В этом странном, опасном мире, рядом с вампиром, который её похитил, в окружении семьи, которой у неё никогда не было, она не чувствует себя в опасности.

Авроре выделяют комнату, которая находится на втором этаже, в самом конце тихого, обшитого тёмным деревом коридора. Здесь пахнет деревом, свежевыстиранным бельём и чем-то неуловимо сладким, уютным, как детство, которого у неё никогда не было. Комната уютная. Слишком уютная, почти болезненно. На полу лежит мягкий, пушистый ковёр с длинным ворсом, в который утопают её босые ноги. У стены стоит небольшая, аккуратно застеленная кровать с горой подушек. На маленьком письменном столе — стопка белоснежных, нетронутых альбомов для рисования и большая коробка заточенных цветных карандашей. И — огромное, от пола до самого потолка, панорамное окно, за которым, как живая картина, начинается тёмный, безмолвный ночной лес. Аврора здесь — лишь временный, случайный гость, призрак из другого, серого и жестокого мира.

Астарта приносит ей чистую одежду — мягкую хлопковую пижаму со смешным принтом — и пушистое, пахнущее лавандой полотенце, показывает ванную. Её движения лишены всякой суеты, но в них нет ни капли угрозы, лишь забота.

— Располагайся, — бросает она, прежде чем уйти. — Если что-то понадобится, мы внизу, на кухне. Не стесняйся.

Дверь за ней тихо закрывается, и Аврору накрывает оглушительная, звенящая тишина. Она стоит посреди этой идеальной комнаты и чувствует себя до тошноты, до физической боли — одинокой. Это одиночество совершенно иного рода, не то колючее, привычное, защитное одиночество приюта. Это — одиночество чужака на чужом, светлом празднике жизни.

Она смотрит на наивные детские рисунки, приколотые к пробковой доске на стене — неумелые, яркие, изображающие рыжеволосую маму, темноволосого папу и маленькую девочку между ними, держащихся за руки. На полках стоят детские книги с красочными картинками и сказками, которые ей никто никогда не читал. Она садится на край кровати. Простыня с узором из маленьких звёздочек пахнет яблоком.

Она не может уснуть. Она принимает душ, надевает чистую пижаму, ложится в кровать, укрывается лёгким, почти невесомым одеялом. Но сон не идёт. Образы прошедшего дня, недели, всей её короткой, паршивой, исковерканной жизни — калейдоскопом мелькают перед глазами. Побег. Паника. Ледяной взгляд Идана, который тут же сменяется необъяснимой злостью на охранников. Слёзы Эры. Объятия Астарты. Она ворочается, сбивая идеальный, чужой порядок на кровати, переворачивает мягкую подушку холодной стороной, но это не помогает. Тишина в комнате давит, звенит в ушах. Она встаёт и подходит к огромному окну.

За толстым, холодным стеклом — ночной лес. Чёрный, молчаливый, таинственный, погружённый в себя. Он не пугает её, наоборот — в его тёмной, древней тишине есть что-то успокаивающее. Луна скрыта за плотными облаками, но из-за угла дома, с первого этажа, льётся тёплый свет. Из кухни. Там не одиноко, там — жизнь. А она здесь, наверху, в этой идеальной, красивой, но мёртвой тишине.

Она больше не может этого выносить. Это давление пустой, чужой комнаты, наполненной ароматами недосягаемого счастья, становится невыносимым. Она тихо, на цыпочках, как воришка, выходит из комнаты и спускается по скрипучей деревянной лестнице вниз.

Голоса становятся громче, чётче. Она останавливается у приоткрытой двери на кухню, сама не зная, почему. Ей неловко. Она чувствует себя подслушивающей, но любопытство и невыносимое, острое, как осколок стекла в груди, одиночество толкают её вперёд.

— …перерождение Катерины? — она улавливает обрывок вопроса, который задаёт Астарта. Голос у неё тихий, серьёзный.

— Я не уверен, — отвечает Идан, и в его голосе слышится непривычное сомнение. — Они слишком разные. Аврора — как обнажённый, натянутый до предела нерв. Сплошной защитный рефлекс, выросший из боли и ненависти.

Аврора замирает. Катерина? Кто это? И почему они говорят о ней? Чужое имя звучит странно, тревожно и неуместно. Она делает шаг и входит на кухню.

— О ком вы говорите? — вклинивается Аврора в разговор, и её голос в наступившей тишине звучит слишком громко.

Астарта, Эрик и Идан, сидящие за большим круглым дубовым столом с чашками в руках, одновременно поворачивают головы. Их тихий, ночной разговор обрывается.

— Ты чего не спишь? — спрашивает Идан вместо ответа. Его лицо непроницаемо, но в глазах мелькает тень чего-то похожего на досаду.

Аврора понимает, что на её вопрос ей не ответят. Это их тайна. Ну и ладно. Больно надо.

— Не могу уснуть, — честно отвечает она, пожимая плечами и чувствуя себя глупо в этой детской пижаме.

— Мама?..

Тихий, сонный, испуганный голос Эры раздаётся из коридора. Астарта тут же вскакивает из-за стола, её лицо мгновенно смягчается, вся суровость исчезает без следа.

— Я здесь, солнышко, я иду, — говорит она и почти бегом вылетает из кухни.

Аврора провожает её взглядом, в котором смешиваются тоска и непонятная, горькая ревность. Она садится на свободный стул за столом. Эрик молча пододвигает к ней пустую чашку и наливает из чайника тёплый, пахнущий травами чай.

— А как… — начинает она, чтобы нарушить неловкую, тяжёлую тишину, обращаясь теперь к Эрику. Ей отчаянно нужно понять. — Как Эра пропала?

Эрик тяжело вздыхает. Он отставляет свою чашку, его сильные руки сцеплены в замок на столе. Когда он начинает говорить, его голос звучит глухо и тяжело, как будто он достаёт каждое слово со дна своей души, полной боли.

— Это не было случайным похищением. Это была целенаправленная, спланированная операция «Корпорации». Они охотятся за детьми таких, как мы с Астартой, чьи имена у них на слуху. Наш ребёнок для них — это одновременно и рычаг давления, и бесценный генетический материал, — он делает паузу, сглатывая. — Мы думали, что предусмотрели всё. Мы никогда не оставляли её одну. Но… они ждали. Они следили. Они выбрали момент, когда Астарта была на одном задании, а я — на другом, в разных концах Грани. Мы были в отъезде всего несколько часов. В доме оставалась няня, проверенный, надёжный человек… Они просто усыпили её газом через систему вентиляции. Зашли. Забрали ребёнка прямо из её кроватки. И ушли. Ни следов. Ни свидетелей. Ни единой зацепки.

Он замолкает. В его холодных, как сталь, глазах — такая неприкрытая, сырая боль и такая всепоглощающая, тлеющая ярость, что Авроре становится страшно. Она видит в нём отца, у которого отняли самое дорогое, что у него было в жизни. Она тупит взгляд, не зная, что сказать.

Мысль о возвращении в пустую, одинокую комнату кажется ей абсолютно невозможной. Она снова будет лежать, смотреть в потолок. Идан, всё это время молча и неподвижно наблюдавший за ней, кажется, понимает её состояние без слов.

— Оставайся здесь, — говорит он неожиданно.

Аврора поднимает на него удивлённый, почти недоверчивый взгляд.

— В смысле?

— Здесь. На кухне. На том диване, — он кивает в сторону небольшого, обитого клетчатой тканью, старого, но уютного диванчика в углу, рядом с камином. — Здесь всегда кто-то есть. Эрик или я будем дежурить ночью у мониторов. Ты будешь не одна. И, может быть, сможешь наконец-то уснуть.

Он не предлагает ей таблеток. Не читает нотаций о том, что нужно быть сильной. Он предлагает самое простое и самое отчаянно нужное ей сейчас — человеческое (или вампирское) присутствие. Ненавязчивую, молчаливую защиту от её собственных липких, тёмных страхов.

Аврора смотрит на него, потом на Эрика, который устало, но понимающе кивает в знак согласия.

— Спасибо, — шепчет она, чувствуя, как к горлу подступает неожиданный, предательский, горячий комок.

Идан молча встаёт и приносит ей мягкий шерстяной плед и одну из подушек. Аврора устраивается на диване, сворачивается калачиком, поджав колени. Её чувства, больше не заблокированные паникой и страхом, начинают различать то, на что она до этого смотрела только вскользь.

Энергия Идана, сидящего недалеко от неё, — знакомая. Холодная, глубокая, ментально плотная. Энергия Эрика, сидящего за столом, — такая же. Холодная. Контролируемая. Опасная. Он тоже вампир.

А потом она чувствует ауру Астарты, которая возвращается на кухню, чтобы заварить себе чай. И замирает. Аура Астарты — совершенно другая. Она не холодная. Она тёплая. Мощная. Живая. Это та же самая энергия, что она чувствовала от Эры. Только не тонкий, дрожащий ручеёк, а мощная, глубокая, полноводная река.

Она слышит, как мужчины снова начинают тихо переговариваться о чём-то, как щёлкают клавиши на ноутбуке, который открыл Эрик, как потрескивают угли в камине. Она чувствует себя в безопасности и засыпает почти мгновенно, погружаясь в глубокий сон без сновидений, без кошмаров, без ледяного, всепоглощающего одиночества.

Глава 8. Уйти нельзя остаться

Аврора просыпается не от криков надзирательницы и не от собственного страха, как привыкла за многие годы. Она просыпается от запаха. Горячего, домашнего, уютного запаха кофе и чего-то сладкого, похожего на корицу и печёные яблоки. А ещё — от тихого, почти мелодичного звяканья посуды.

Она открывает глаза. Она всё ещё на диване, укрытая тёплым шерстяным пледом, который пахнет дымом и соснами. Первые лучи утреннего солнца, ещё неяркие, робкие, пробиваются сквозь огромное панорамное окно, рисуя на дощатом полу длинные, золотистые полосы. Она спала. Глубоко, без сновидений. Впервые за много-много лет она чувствует себя отдохнувшей, почти новой. Её тело не ломит от напряжения, в голове — непривычная тишина и ясность.

На кухне, спиной к ней, у большой плиты, стоит Астарта. Она движется с той же выверенной грацией, но в её движениях нет угрозы, лишь спокойная, домашняя сосредоточенность. Она что-то готовит, помешивая деревянной лопаткой в чугунной сковороде, и её короткие рыжие волосы кажутся в косых лучах утреннего света почти огненными. Эрика и Идана на кухне нет.

— Доброе утро! — слышится звонкий детский голос.

К дивану на цыпочках подбегает маленькая, рыжая ракета. Эра. Она уже умыта, одета в чистую одежду, а её волосы заплетены в две аккуратные, тугие косички, которые смешно подпрыгивают, когда она движется. На её лице — широкая, счастливая, беззаботная улыбка. Она больше не похожа на того напуганного зверька из приюта. Это ребёнок, вернувшийся домой, в свой мир.

— Доброе, — улыбается в ответ Аврора, и эта улыбка даётся ей на удивление легко, без привычного внутреннего сопротивления и сарказма.

Она чувствует, как камень в кармане её пижамных штанов едва заметно нагревается от приближения Эры, его тихая, спокойная пульсация становится чуть более отчётливой. А потом Эра, сказав своё утреннее приветствие и убедившись, что Аврора проснулась, так же радостно убегает куда-то по коридору, и тепло в кармане немного гаснет.

Аврора садится, обнимая колени и кутаясь в плед. Она смотрит в панорамное окно на восходящее солнце, которое медленно, но неумолимо заливает лес золотым светом, отгоняя ночные тени. Она достаёт из кармана свой камень. Лабрадорит. И начинает его рассматривать при свете дня. Вчера ночью он казался ей просто мутным, молочно-белым булыжником. Но сейчас, в ярких лучах утреннего солнца, она поворачивает его под одним углом, под другим, и вдруг… камень вспыхивает. Из его глубины вырывается яркое, чистое, волшебное сияние. Голубые, синие, зелёные и золотистые всполохи пробегают по его гладкой поверхности, как северное сияние, запертое в камне. Она поражена. Он невероятно красив. Эта красота была скрыта, её просто нужно было увидеть под правильным углом, поймать момент. Как и всё в этом странном мире.

— Завтрак скоро будет готов, — раздаётся рядом голос Астарты.

Аврора по привычке вздрагивает и оборачивается. Астарта садится рядом на диван, вытирая руки о кухонное полотенце. Она тоже смотрит в окно, на лес, но её взгляд направлен не на деревья. Она слушает. Слушает радостный смех Эры и приглушённый лай Тени, которые доносятся из глубины дома.

— Спасибо, — тихо говорит Аврора. За ночлег. За еду. За всё.

— Не за что, — улыбается Астарта и молчит несколько долгих, напряжённых секунд, собираясь с мыслями. — Я хотела с тобой поговорить, — её голос звучит серьёзно, без тени шутки. — Я… мы с Эриком… мы понимаем, что тебе некуда идти. И мы хотели бы, чтобы ты знала, что… если ты захочешь… ты можешь остаться здесь. С нами. С Эрой. Мы все будем только рады. У тебя будет своя комната. Ты будешь в безопасности.

Она поворачивается и смотрит Авроре прямо в глаза. И в её пронзительных, голубых глазах, которые ещё вчера были полны боли и отчаяния, Аврора видит не жалость. Она видит искреннее, честное предложение. Предложение, от которого у неё перехватывает дыхание.

Остаться? Здесь? В этом тёплом, уютном доме? У неё будет семья. Настоящая. Она и Эра смогут стать… сёстрами? Это ведь всё, о чём можно только мечтать. Безопасность. Забота. Любовь. Это так просто. Это идеально. Но почему тогда на душе от этого представления становится так тяжело и грустно?

Она смотрит на Астарту, на её сильное, уверенное лицо. Затем смотрит на этот дом, пропитанный их историей, их любовью, их болью. Она представляет, как будет жить здесь, как они с Эрой будут вместе рисовать. Это прекрасная, идиллическая картина. Но она — чужая. Это не её картина. Это не её мир. Не её семья. Она навсегда останется здесь чужаком, приемышем, вечным напоминанием о страшном прошлом, о «ферме», откуда они вытащили Эру. Она никогда не будет здесь своей по-настоящему. Это их мир. А её мир… её путь… он где-то в другом месте.

Предложение Астарты такое заманчивое. Такое тёплое. И такое абсолютно невозможное.

— Спасибо, — говорит Аврора, и её голос дрожит от той бури, что бушует у неё внутри. — Правда, спасибо. Это… самое доброе и самое невероятное, что мне кто-либо когда-либо предлагал, — она делает глубокий, тяжёлый вдох, собираясь с силами. — Но я не могу. Я не могу остаться.

Астарта грустно, но понимающе улыбается и кивает, не задавая лишних, ненужных вопросов. Она всё понимает.

В этот момент на кухню бесшумно, как тень, заходит Идан. Он уже одет в свою привычную тёмную одежду. На его спине — небольшой, туго набитый рюкзак. Аврора тут же вскакивает с дивана, подрывается к нему, её сердце ухает от дурного предчувствия.

— Ты куда? — спрашивает она, и её голос звучит слишком резко.

— Скоро уезжаю, — просто говорит он, наливая себе в чашку кофе.

— А я? — не понимает Аврора.

Идан смотрит на Астарту, которая всё ещё сидит на диване. Та в ответ лишь слегка пожимает плечами, давая ему понять, что их разговор уже состоялся. Похоже, они всё обсудили. За её спиной. Договорились, что она останется здесь.

— Ты не хочешь остаться? — спрашивает он, переводя на неё свой спокойный, изучающий взгляд.

— Я не могу, — честно отвечает Аврора. Её выбор уже сделан.

— Тогда собирайся, — говорит он, будто именно этого ответа и ждал. — Через час выезжаем.

Аврора тут же срывается с места и несётся в комнату на втором этаже, где остались её вещи. Она слышит, как из кухни доносится удивлённый, но тёплый голос Астарты:

— Аврора, а завтрак?

— Я переоденусь и приду! — кричит Аврора с лестницы, надеясь, что её услышат.

Она влетает в комнату и начинает быстро, почти лихорадочно, собираться. Почему ей сейчас так радостно? Почему эта неопределённость, эта дорога в никуда, эта опасная жизнь рядом с ним кажется ей в тысячу раз лучше, чем тёплый, уютный дом? Она может остаться здесь. С Эрой, с её замечательными родителями, которые готовы принять её. Жить в безопасности, забыть про приют. Но почему её сердце, её упрямая, глупая душа так отчаянно хочет выбрать дорогу? Выбрать его? Идана? Она сама себя не понимает. Но она ничего не может с этим поделать. И, впервые в своей жизни, даже не пытается.

Когда Аврора спускается обратно на кухню, переодетая в свои уже такие родные джинсы и бордовую кофту, там царит умиротворённая суета. За большим круглым дубовым столом сидят Эрик и Идан. Они молча, не глядя друг на друга, пьют чёрный, как смоль, кофе из больших керамических кружек. На плите шипит яичница, и Астарта с ловкостью фокусника подбрасывает её на сковороде.

Эра сидит за столом, на высоком стуле, болтая ногами, которые не достают до пола, и с благоговением, почти с трепетом, смотрит на свою тарелку. Перед ней лежит не безвкусная серая каша, не водянистый суп. А настоящий, большой, поджаристый стейк с румяной корочкой, от которого поднимается головокружительный аромат.

— Мама сказала, что мне нужно набираться сил, — с гордостью, почти хвастаясь, сообщает она Авроре.

Аврора садится на свободный стул, и Астарта тут же ставит перед ней такую же тарелку.

— Ты слишком худая, — говорит она, и в её голосе лишь сухая, заботливая констатация факта. — Кожа да кости.

Худоба была её бронёй ещё совсем недавно, в другой жизни. Теперь всё иначе. Аврора смотрит на стейк. Она видела такое только на глянцевых, пахнущих типографской краской страницах журналов, которые им изредка давали в приюте в качестве «развивающего материала». Ровная, зажаристая корочка, из-под которой на тарелку сочится розоватый сок. Она берёт в руки тяжёлые нож и вилку, пока Астарта подходит к Эре и, встав за её спиной, начинает аккуратно, маленькими кусочками нарезать для неё мясо.

Аврора смотрит на эту сцену и, движимая упрямством и нежеланием выглядеть беспомощной, с вызовом начинает резать свой стейк сама. Нож скользит по упругой корочке, вилка не слушается, кусок мяса норовит выскользнуть из-под неё. Она пыхтит, злится, но не сдаётся. Наконец, ей удаётся отрезать первый, кривой, неровный кусок. Она кладёт его в рот и… замирает. Вкус. Насыщенный, богатый, мясной, ни на что не похожий. Она облизывается, и, забыв про всё на свете, начинает есть, с каждой секундой всё более уверенно орудуя ножом и вилкой.

Она ест и искоса поглядывает на мужчин за столом. Они так и сидят со своим остывающим кофе. Не едят. Не притрагиваются к яичнице, которую Астарта также приготовила. «Почему нормально не поесть?» — думает Аврора, не понимая. Их отрешённость от такого простого, настоящего удовольствия кажется ей странной, неправильной.

После завтрака наступает время прощаться. И это оказывается гораздо сложнее, чем Аврора могла себе представить. Они выходят на высокое деревянное крыльцо. Утро уже полностью вступило в свои права, лес вокруг звенит от тысяч птичьих голосов, а воздух свежий и чистый, пахнет хвоей и мокрой землёй.

Эра и её родители провожают их.

— Спасибо вам обоим, — говорит Эрик, крепко, по-мужски пожимая руку сначала Идану, потом Авроре. — За то, что вернули её. Мы у вас в неоплатном долгу.

— Наш дом всегда для вас открыт, — добавляет Астарта, глядя на Аврору с тёплой, искренней улыбкой. — Если передумаешь, если что-то пойдёт не так… просто знай, что тебе есть куда вернуться.

Аврора кивает, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как в горле встаёт болезненный, колючий комок. Она опускается на корточки перед Эрой.

— Мне пора, — говорит она, и её голос предательски дрожит.

— Уже? — шепчет Эра, её огромные голубые глаза наполняются слезами.

— Мы ещё обязательно увидимся, — говорит Аврора. Она достаёт из кармана свой лабрадорит и вкладывает его в ладошку Эры. — Держи. Частичка меня будет с тобой.

Эра сжимает камень в кулаке, её маленькие пальцы обвивают его, как самое дорогое сокровище. Она бросается Авроре на шею, крепко-крепко обнимая её, утыкаясь мокрым от слёз лицом ей в плечо.

— Я буду очень-очень скучать, — всхлипывает она, но не просит остаться. Не требует.

Аврора обнимает её в ответ, зарываясь носом в её волосы, которые пахнут яблочным шампунем и домом. Этот запах она, наверное, запомнит на всю жизнь. Она осторожно отстраняется, поднимается на ноги и, не оглядываясь, потому что боится, что не выдержит, идёт с Иданом к машине. Они садятся.

— Ты точно уверена? — тихо спрашивает Идан, прежде чем завести двигатель. — Уверена, что не хочешь остаться?

Аврора смотрит в боковое зеркало. Там, на крыльце, стоят трое. Астарта обнимает свою плачущую дочь, Эрик стоит рядом. И Эра, увидев, что Аврора смотрит, отчаянно машет ей рукой. Аврора отворачивается, глядя прямо перед собой на дорогу, уходящую в лес.

— Уверена, — говорит она твёрдо.

Там — чужая жизнь. Чужое, выстраданное, заслуженное счастье, в котором для неё нет места. Она слишком долго жила в клетке и не сможет ощутить себя как дома в этом месте. Слишком многое потеряно, упущено. А рядом с Иданом… Рядом с ним, как ни странно, она чувствует себя собой. Озлобленной, колючей, неправильной, но — собой.

«И от него хотя бы будет проще сбежать, — добавляет она про себя с кривой, ироничной усмешкой. — Если я вдруг захочу».

Идан заводит двигатель. Машина плавно трогается с места, увозя их прочь от этого островка тепла и света, обратно в неизвестность, на серую, бесконечную, непредсказуемую дорогу.

Они едут молча. Но через несколько минут Аврора чувствует нечто странное. Неприятное, тянущее ощущение в животе. Немного напоминает приступ тошноты после «витаминов» в приюте. Она морщится.

— У меня живот начинает болеть, — жалуется она скорее самой себе, чем ему.

Идан бросает на неё короткий взгляд.

— Неудивительно, — говорит он, и в его голосе слышна лёгкая ирония. — Поэтому мы и не едим мясо.

— В смысле? — не понимает она.

— Энергии разные. Растительную пищу мы ещё можем переваривать, хоть и без особого удовольствия. А в мясе слишком много природной энергии. Для нас это — почти яд. Тебе ещё простительно, а мне уже нет.

Аврора с тяжёлым вздохом откидывается на спинку сиденья, прижимая руку к ноющему животу. Замечательно. Ещё одно отличие. Ещё одна стена между ней и нормальным миром.

Глава 9. Бумажные родители

Следующие два часа превращаются для Авроры в маленький, личный, скручивающий внутренности ад. Она лежит, свернувшись калачиком, на широком заднем сиденье машины, прижимая к ноющему, бунтующему животу бутылку с прохладной водой, которую Идан купил на заправке. Она пьёт много, почти залпом, чувствуя, как холодная жидкость немного успокаивает бушующий внутри пожар, как будто пытаясь смыть изнутри и вкус стейка, и привкус предательства собственного тела.

Идан явно предвидел это. Он молча ведёт машину. Из динамиков льётся тихая, инструментальная музыка — что-то меланхоличное, с одинокими переливами пианино, — и этот спокойный саундтрек, на удивление, не раздражает. Он создаёт фон, в котором её боль может существовать, не привлекая лишнего внимания.

Она лежит, смотрит в окно на проплывающие мимо деревья, на однообразные поля, и думает. Думает о мясе. О том, как отчаянно она его хотела, как наслаждалась его вкусом, и какой жестокой, унизительной оказалась расплата. «Для нас это — почти яд». Его слова, сказанные так просто, так буднично, теперь крутятся в её голове. «Нас». Вампиров. Она впервые так отчётливо, на физическом уровне, ощущает свою инаковость, свою чуждость этому миру. Даже её собственное тело теперь кажется ей чужим, незнакомым, опасным, живущим по каким-то своим, непонятным ей правилам.

Когда она уже почти уверена, что её сейчас вывернет наизнанку прямо на обивку сидений, боль начинает медленно, неохотно отступать. Спазмы прекращаются, тошнота уходит, оставляя после себя лишь липкую слабость и привкус желчи во рту. Она осторожно садится, всё ещё прижимая к себе полупустую бутылку.

— Как ты себя чувствуешь? — тут же спрашивает Идан.

— Уже нормально, — выдыхает она с огромным облегчением.

Он кивает и, не отрывая взгляда от дороги, одной рукой открывает бардачок. Достаёт оттуда тонкую, но плотную картонную папку и протягивает ей через плечо.

— Думаю, тебе стоит это увидеть. Твоя биологическая мать.

Аврора с недоумением берёт папку. Она гладкая, холодная на ощупь. Без каких-либо надписей или опознавательных знаков. Она открывает её. Внутри — стопка бумаг. Не просто ксерокопии. Настоящие официальные документы, дубликаты, заверенные тусклыми, расплывчатыми печатями, от которых веет запахом старых архивов и бюрократической безысходности. Она начинает читать. И мир вокруг неё снова начинает трещать по швам и меняться.

Первый документ — медицинская карта женщины по имени Анна Кернер. Фотография, прикреплённая скрепкой к углу листа: девушка лет двадцати, с русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и уставшими, но мечтательными карими глазами. В её взгляде — смесь наивности и упрямства.

Следующий лист — выписка из банка. Огромный, почти неподъёмный для одного человека, потребительский кредит, растянутый на пятнадцать лет. А следом — договор с элитным центром репродукции с пафосным названием «Наследие». Услуга: «Искусственное оплодотворение с использованием элитного донорского материала категории "А+", "Одарённый ребёнок"». Аврора смотрит на сумму, прописанную в договоре, и у неё темнеет в глазах. Эта девушка, эта Анна… она добровольно влезла в пожизненную долговую яму, в финансовое рабство, чтобы просто иметь шанс на особенного ребёнка. Чтобы иметь её.

— Она из тех, кто верит, что если бог дал «зайку», то даст и «лужайку», — с горькой, почти злой досадой комментирует Аврора.

А чего она ожидала? Любящую, благополучную семью, как у Эры? Уютный дом с садом и яблочными пирогами? Она всегда, где-то в самой глубине своей души, хранила крошечную, детскую, глупую искорку надежды. Что где-то там, во внешнем мире, её ищут любящие родители. Теперь эта искорка с шипением погасла, как спичка, брошенная в лужу, оставив после себя лишь едкий, горький дым разочарования.

Она листает дальше. Справки о постановке Анны на учёт по беременности. Расплывчатые чёрно-белые снимки УЗИ, на которых видны неясные очертания плода. Всё это кажется ей таким чужим, таким… не про неё. Это как смотреть фильм о жизни другого, совершенно незнакомого человека. А потом она находит последний документ. Официальное медицинское заключение из того самого роддома, который, как она видит из сноски, является партнёром центра «Наследие». Дата — её день рождения. И вердикт, напечатанный холодным, бездушным, казённым шрифтом: «Врождённый порок сердца, несовместимый с жизнью. Смерть новорожденной зафиксирована в 03:17 ночи».

Её биологическую мать обманули. Бессовестно. Жестоко. Цинично. Ей просто сказали, что её долгожданный, купленный в пожизненный кредит ребёнок умер при рождении. А сами, под покровом ночи, выкрали этого ребёнка и, как породистого щенка, отправили в «Надежду» как редкий, ценный экземпляр для своей кровавой коллекции.

Но было ли бы лучше, если бы она осталась? Аврора смотрит на следующий документ — справка о доходах Анны Кернер. Смешная зарплата официантки в придорожном кафе. И последний лист — официальное уведомление о выселении за неуплату аренды из крошечной съёмной квартиры. Девушка, сбежавшая в подростковом возрасте из дома, как следует из приложенной анкеты. Одиночка. Без собственного жилья, без поддержки, без денег, с огромным, как гора, кредитом на плечах. Что бы она делала с ребёнком на руках? С ребёнком, который был бы далеко не обычным. Наверняка в конечном итоге она, Аврора, всё равно оказалась бы в приюте. Только в обычном, государственном.

— Хоть бы деньги ей вернули, что ли, — вздыхает Аврора. — Наверняка же всё это — одна и та же сеть. И центр репродукции, и роддом, и приют. Стоящие рядом корпорации, которые торгуют жизнями, надеждами и будущим.

Она с размаху кидает папку на сиденье рядом. Всё. История окончена, так и не начавшись. Ей даже некуда «возвращаться» к своим корням. У неё нет дома. Никогда не было.

Идан смотрит на Аврору через зеркало заднего вида. На его лице — тень недоумения, почти удивления. Она замечает этот взгляд.

— Ты ожидал другой реакции? — спрашивает она с вызовом. — Слёз? Истерики? Отчаянного желания найти и обнять свою «мамочку»?

— В целом, да, — ровно отвечает он.

Аврора горько усмехается.

— Извини, что не оправдала твоих ожиданий. У меня не было такой опции — «любить родителей». Зато у меня прекрасно развит инстинкт самосохранения. И он мне подсказывает, что эта Анна Кернер — просто биологический инкубатор, который сделал свой крайне глупый и необдуманный выбор. И я к этому выбору не имею никакого отношения.

Она отворачивается к окну, давая понять, что разговор окончен. Но внутри всё сжимается от холодной, острой, как осколок льда, боли, которую она так отчаянно пытается скрыть за этой стеной цинизма. В глубине души она понимает: он ожидал, что она отреагирует как человек. Как нормальный, обычный человек. А она отреагировала, как выживший в концлагере, для которого семья — это непозволительная роскошь. И от этого осознания ей становится ещё хуже.

Они въезжают в город, когда на небе уже сгущаются сумерки, окрашивая бетонные каньоны улиц в тревожные, болезненно-фиолетовые и тёмно-серые тона. Это огромный, шумный мегаполис, вечно бодрствующий, вечно куда-то спешащий. Город, полный огней, людей, запаха выхлопных газов, уличной еды и неонового, искусственного, бьющего по глазам света. После тихой лесной дороги этот контраст оглушает Аврору.

Идан паркует машину в тёмном, узком переулке, зажатом между стенами двух зданий, — идеальном месте для того, чтобы машина стала невидимой. Рядом — неприметное многоэтажное здание, похожее на сотни других, — судя по мигающей вывеске, это гостиница «Меридиан». Не шикарная, не модная, но и не откровенная дыра, как их первый мотель. Обычное, серое, безликое место для случайных путников. Идеальное место, чтобы затеряться и раствориться.

— Сначала в магазин, — бросает он, глуша двигатель. — Нужно пополнить запасы. Держись рядом. И без самодеятельности.

На первом этаже здания находится круглосуточный супермаркет, из которого льётся резкий, мертвенно-белый люминесцентный свет. Они заходят внутрь. Здесь пахнет пластиком, сладкой выпечкой, залежавшимися овощами и холодом от кондиционеров. Идан берёт красную пластиковую корзинку и быстро, уверенными движениями начинает кидать туда продукты с полок: несколько пачек апельсинового сока, протеиновые батончики, бананы, пару упаковок уже нарезанного сыра, бутылки с водой.

Аврора, которой это занятие кажется смертельно скучным, а весь этот огромный, непонятный магазин — враждебным, останавливается у стеллажа с журналами прямо напротив кассы. Она начинает лениво перелистывать гладкие, глянцевые страницы, вдыхая запах типографской краски. Идеальные модели в яркой, странной одежде, цена которой, наверное, равна стоимости целого приюта. Статьи с кричащими, глупыми заголовками вроде «10 способов стать счастливой этой осенью» (бред), «Как найти идеального парня за три свидания» (ещё больший бред) и «Самые модные цвета сезона» (очевидно, серый тюремный в этом сезоне не в тренде). Она смотрит на эту яркую, фальшивую, глянцевую жизнь и чувствует себя инопланетянкой, случайно приземлившейся на чуждой ей планете.

— Пойдём, — голос Идана вырывает её из этого состояния. Он уже расплатился и стоит с двумя полными пакетами.

Они поднимаются в номер на лифте, в котором неприятно пахнет дешёвым одеколоном и чем-то кислым. Номер оказывается стандартным, безликим. Две кровати, застеленные одинаковыми пёстрыми покрывалами с выцветшим геометрическим узором. Маленький письменный стол у окна, за которым виднеется кирпичная стена соседнего здания. Телевизор, прикрученный к стене.

Аврора садится за стол, её ноги ватные после долгой дороги. Она не ждёт приглашения. Она сама берёт один из пакетов, с шуршанием достаёт оттуда упаковку нарезанного сыра и пачку апельсинового сока. Идан, тем временем, вынимает из своего рюкзака тонкий, чёрный ноутбук. Он включает его, садится на край кровати, спиной к ней, и сразу же начинает что-то быстро, сосредоточенно печатать, полностью погрузившись в светящийся экран и игнорируя еду.

Аврора ест, искоса поглядывая на его напряжённую спину. Ей интересно, что он так отчаянно ищет. Новости о них? Прокладывает новый маршрут? Или просто смотрит кино, в чём она сильно сомневается. Его лицо, подсвеченное холодным, безжизненным светом экрана, кажется в этот момент ещё более суровым и отстранённым.

Через полчаса, утолив голод и выпив почти весь сок, Аврора перебирается на свою кровать. Она не разувается, просто ложится поверх покрывала, чувствуя, как после еды и выматывающей дороги на неё накатывает тяжёлая сонливость.

— Я в душ, — говорит Идан, не поворачиваясь, закрывает ноутбук с тихим щелчком и встаёт.

Аврора лишь сонно кивает, её веки уже слипаются. Дверь в ванную закрывается, щёлкает щеколда. Через минуту она слышит характерный, успокаивающий шум льющейся воды. Этот звук — ровный, монотонный, белый шум — действует на неё, как колыбельная. Она прикрывает глаза, уже почти готовая провалиться в глубокий, целительный сон…

И в этот момент раздаётся звук, который вырывает её из полудрёмы так же резко, как ведро ледяной воды. Звонок в дверь номера. Настойчивый, требовательный, абсолютно неуместный в этой тишине.

Аврора замирает на кровати, её сердце делает болезненный кульбит, а сонливость испаряется без следа. Кто это? Идан в душе. В номере, кроме них, никого больше нет.

Звонок повторяется — длиннее, громче, настойчивее. Из-за двери доносится глухой мужской голос, приглушённый толстым деревом:

— Обслуживание номеров.

Уборка? В десять часов вечера? Это странно. Очень, очень странно. Аврора, как мышь, соскальзывает с кровати. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, она подкрадывается к двери. Она смотрит в дверной глазок. Изображение, как в рыбьем глазу, искажённое и мутное. Она видит лишь плечо и часть спины мужчины в тёмно-синей униформе. Лица не видно.

— Обслуживание номеров, — повторяет голос, теперь уже с отчётливыми нотками нетерпения. — Вам нужно что-то? Свежие полотенца?

«Нужно открыть и сказать, что нам ничего не нужно. Просто, чтобы он ушёл и перестал так настойчиво звонить», — думает она.

Аврора поворачивает вертушку замка. Раздаётся громкий, сухой металлический щелчок, который кажется ей оглушительным, как выстрел. Она берётся за холодную дверную ручку, чтобы слегка приоткрыть дверь, которая всё ещё держится на страховочной цепочке, и…

В этот самый момент дверь в ванную с грохотом распахивается. Идан стоит на пороге. Он не успел вытереться. С его мокрых, тёмных волос стекают капли. Его глаза расширены от ужаса, в них — страх, какого она никогда, ни разу у него не видела.

— НЕТ! — кричит он, бросаясь к ней. — Не открывай!

Слишком поздно.

Дверь номера, которую она только что так глупо отпёрла, с чудовищной силой, словно в неё врезался невидимый таран, распахивается внутрь. Раздаётся пронзительный визг рвущегося металла — страховочная цепочка с мясом вылетает из дверного косяка. Удар такой силы, что ручка выскальзывает из ослабевших пальцев Авроры, а саму её отбрасывает назад. Она летит, как тряпичная кукла, и с глухим, болезненным стуком падает на ковролин, ударяясь бедром.

В комнату, переступая через выбитую дверь, врываются двое. Это не обслуживание номеров. Это не ошибка. Это двое огромных, шкафоподобных мужчин, одетых в тёмную тактическую одежду, без каких-либо опознавательных знаков. От них веет холодом ночной улицы и той особенной, тяжёлой, давящей ментальной вонью профессиональных наёмников.

Первый из них, с лицом, похожим на бульдога, тут же, не глядя на упавшую, барахтающуюся на полу Аврору, направляется к Идану, вытаскивая из-за пояса какой-то странный, чёрный предмет.

Второй, с бритой до блеска головой и уродливым шрамом, пересекающим всю щёку, делает шаг прямо к ней. Его взгляд — цепкий, оценивающий, холодный и абсолютно безжалостный — прикован к Авроре. Он игнорирует вампира. Его цель — она. Они пришли не за Иданом.

И в эту долю секунды, лёжа на полу, глядя снизу вверх в пустые глаза нависающей над ней угрозы, Аврора понимает одну простую, ясную, леденящую душу истину. Они знали, за кем пришли.

Они пришли за ней.

Глава 10. Отвлекающий манёвр

Прежде чем двое мужчин успевают что-то сделать, Идан действует. Он не вступает в драку в прямом смысле. Он говорит.

— Вам здесь ничего не нужно. Вы ошиблись номером. Уходите, — его голос звучит тихо, но властно.

Громилы на секунду замирают, их агрессия улетучивается. Но лишь на секунду. Один из них трясёт головой, его лицо искажает гримаса. На него не действует внушение. Они подготовлены.

В этот момент в дверном проёме, из-за их массивных спин, появляется третья фигура. Он не похож на них. Он элегантен, одет в дорогой, идеально сидящий тёмный костюм, на его лице — лёгкая, хищная, почти ленивая усмешка. Но аура, исходящая от него, заставляет Аврору похолодеть до костей. Это сила совершенно другого порядка — тяжёлая и абсолютно безжалостная. Она чувствует себя не просто жертвой. Она чувствует себя кроликом, на которого смотрит удав. Она инстинктивно, на уровне самых глубинных страхов, понимает: этот вампир гораздо сильнее Идана.

— Идан. Как предсказуемо, — говорит незнакомец, и его голос — бархатный, спокойный, но в нём звенит сталь. — Всегда пытаешься решить проблемы самым простым способом. Как видишь, твои дешёвые трюки не действуют.

— Райнер, — выплёвывает Идан, становясь между ним и Авророй. — Я должен был догадаться, что «Корпорация» пришлёт на это дело именно тебя, свою цепную, выдрессированную собаку.

— А вот и наша пропажа, — Райнер полностью игнорирует его выпад, его взгляд скользит по Авроре, которая медленно поднимается с пола. Он оценивает её, как коллекционер смотрит на редкий, бесценный, только что найденный экспонат. — Голубая кровь, да ещё и с таким необработанным, диким потенциалом… Идан, ты же знаешь, что не сможешь её защитить. Ты слабее. Ты всегда был слабее.

Слова Райнера подтверждают её собственный инстинктивный страх. Идан напряжён. Он в заведомо проигрышной позиции, и это видно по тому, как напряглись его плечи.

Вместо ответа, Идан хватает со стула свой рюкзак и, потянув за собой Аврору, вышибает плечом хлипкую раму окна. Стекло с оглушительным звоном разлетается на тысячи мелких, сверкающих в свете осколков. Он выпрыгивает вместе с ней на узкий карниз пожарной лестницы. Райнер не спешит за ними. Он достаёт из-под пиджака изящный, серебристый пистолет и неторопливо, с усмешкой, идёт к разбитому окну.

Они бегут вниз по скрипучей, ржавой, шатающейся под их весом пожарной лестнице. Ночной воздух, холодный и влажный, бьёт в лицо. Сверху слышатся выстрелы. Пули со злым, пронзительным визгом рикошетят от металлических ступеней рядом с ногами. Райнер не пытается их убить. Он загоняет их, как дичь, играя с ними.

Они спрыгивают в тёмный, вонючий, заваленный гниющими мусорными баками переулок.

— Не смотри назад! — кричит Идан, таща её за руку.

Они бегут по узкому, почти лабиринтообразному переулку. Но на выходе, под тусклым светом одинокого фонаря, их уже ждут. Те двое громил, материализовавшись из тени, перекрывают им путь. Они в западне. Идан резко толкает её за большие мусорные баки.

— Сиди здесь! Что бы ни случилось! — шипит он.

Аврора прижимается к холодной, влажной стене, её сердце колотится, как пойманный в клетку зверь. Сверху по лестнице медленно, неспешно спускается Райнер, его силуэт чётко виден на фоне светящегося окна. Она видит, как Идан, прижавшись к стене с другой стороны, ищет выход. Но его нет.

Её захлёстывает чувство вины. Горячее, едкое, как кислота. Это она. Она открыла дверь. Это из-за неё они сейчас в этой ловушке. Она должна помочь. Она должна что-то сделать.

Пока Райнер приближается к их укрытию с одной стороны, она видит, что двое громил отвлеклись, смотря в его сторону, ожидая команды. Это её шанс. Шанс создать отвлекающий манёвр.

Она ослушивается приказа Идана, срывается с места и бежит. В противоположную сторону, вглубь переулка, в спасительную, как ей кажется, темноту.

— Аврора, нет! — яростно шипит Идан, но уже слишком поздно.

Райнер, не колеблясь ни единой секунды, мгновенно переводит пистолет на новую, движущуюся, беззащитную цель. На неё. Вспышка. Глухой хлопок выстрела.

Но в последнюю долю секунды Идан выскакивает, отталкивая её с такой силой, что она летит на землю. И пуля, предназначенная ей, с отвратительным звуком входит ему в плечо. Он падает рядом с ней на колени, его лицо искажается от боли.

Шум выстрелов привлекает нежелательное внимание, и Райнер с его людьми исчезают так же внезапно, как и появились. Просто растворяются в тенях переулка. Вдали слышатся звуки полицейских сирен.

Аврора бросается к Идану. Кровь на его плече — тёмная, густая, голубая, — быстро расплывается по ткани.

— У тебя тоже… — шепчет Аврора в шоке. — Голубая кровь.

Она пытается помочь ему, дрожащими руками разрывая свою ветровку на импровизированные бинты.

— Прости! — всхлипывает она, пытаясь зажать рану. — Прости, это всё из-за меня! Я… я такая дура! Почему ты не остановил меня?! Почему не подчинил своей воле, не заставил сидеть на месте?!

— Поверь, я пытался, — хрипит он, морщась от боли и пытаясь встать. — С того самого момента, как ты рванула. Но ты не поддаёшься влиянию. Вообще.

Аврора замирает от осознания. Она невосприимчива. Это как хорошо, так и плохо в данной ситуации.

Идан, превозмогая боль, дотягивается до своего рюкзака.

— Как знал, что пригодится…

Он достает небольшой герметичный пакет с тёмной жидкостью — донорской кровью, — разрывает его зубами и залпом, с жадностью выпивает содержимое. На глазах у изумлённой Авроры края его раны начинают очень медленно стягиваться, кровотечение останавливается.

Вой сирены становится ближе. Громкий, пронзительный.

— Нам нужно убираться. Сейчас же, — цедит Идан.

Он опирается на её плечо. Они, хромая и спотыкаясь, добираются до своей машины, припаркованной в соседнем, ещё более тёмном переулке. Он запускает двигатель как раз в тот момент, когда в начало их переулка въезжает полицейская машина с мигающими огнями. Идан резко выворачивает руль, и они с визгом шин срываются с места, уезжая в противоположном направлении, в лабиринт ночных улиц.

— Держи, — говорит он, передавая ей свой рюкзак, не отрывая взгляда от дороги, постоянно проверяя зеркала. — Там одежда. Переодевайся. Быстро.

Аврора лихорадочно роется в рюкзаке. В полумраке салона она находит одежду: безликая толстовка, бейсболка. Она, как может, изворачивается на заднем сиденье, стягивая с себя свою одежду и натягивая новую.

Они едут молча ещё минут двадцать, Идан петляет по ночным улицам, явно направляясь к окраине города. Он сворачивает на широкое, ярко освещённое шоссе. Впереди, в ночном небе, Аврора видит мигающие красные огни. Они приближаются, и она с удивлением идентифицирует огромное, залитое светом здание. Аэропорт.

Идан паркует машину на дальней, почти пустой стоянке и глушит двигатель. Он достаёт свой телефон, его пальцы быстро, но уверенно скользят по экрану. Аврора видит, как он открывает какое-то приложение, выбирает рейс, вводит данные. Похоже, он покупает билеты. Прямо сейчас.

— У нас есть только один шанс, — говорит он. — Пока они думают, что я ничего не смогу сделать. Может, час. Может, меньше.

Он, закончив свои манипуляции с телефоном, с шипением от боли снимает с себя толстовку и поворачивается к Авроре. Его лицо в тусклом свете салона выглядит бледным и уставшим, но в глазах — лишь решимость. Он достает из потайного отделения рюкзака два паспорта и протягивает ей один.

— Теперь ты — Алия, моя младшая сестра. А я — Крейг. Запомни. От этого зависит наша жизнь.

— Куда мы полетим? — шепчет она, глядя на чужое, незнакомое лицо девушки с почти белыми волосами на фотографии в паспорте.

— В Карн, это ближайший рейс, — отвечает он, натягивая куртку из рюкзака. — Отдалённая, полузабытая страна на севере.

Аврора смотрит на своё новое имя. Алия. Чужая жизнь. Она смотрит на раненого Идана, который поставил на кон всё, чтобы её защитить. Теперь она — беглянка с поддельным именем и могущественным врагом на хвосте. И её единственный, раненый и загнанный в угол союзник — вампир с такой же голубой кровью, как у неё. Она натягивает капюшон на голову, а сверху — бейсболку, почти полностью скрывая свои волосы и лицо.

Аэропорт — это новая, ещё более изощрённая пытка. Яркий, безжалостный люминесцентный свет. Гул сотен голосов, сливающийся в один монотонный, давящий шум. Бездушные, механические объявления из динамиков. Каждый взгляд сотрудника службы безопасности в строгой форме, каждый писк металлодетектора заставляет её сердце сжиматься в ледяной комок. Она впервые проходит через такое. Это — мир людей, но он кажется ей таким же чужим и враждебным, как и приют.

Идан ведёт её через все процедуры с ледяным, отточенным, почти роботизированным спокойствием. Он показывает их новые паспорта на стойке регистрации, его голос звучит ровно и уверенно, когда он отвечает на дежурные, формальные вопросы. Девушка за стойкой, с усталым и скучающим видом, сканирует их документы. Аврора задерживает дыхание, ожидая, что сейчас зазвенит тревога, что её фальшивое лицо на экране компьютера загорится красным, что сейчас её схватят.

Но ничего не происходит. Девушка молча протягивает им паспорта с посадочными талонами.

— Приятного полёта.

Предполётный контроль — ещё хуже. Аврора почти не дыша проходит через рамку. Рамка молчит. Но охранник, высокий мужчина с усталым, тяжёлым взглядом и намечающимся пивным животом, останавливает её.

— Мисс, можно ваш паспорт?

Сердце Авроры падает. Это конец. Он что-то заподозрил. Она дрожащей рукой протягивает ему документ. Он долго, невыносимо долго всматривается сначала в её напряжённое, бледное лицо, потом в фотографию в паспорте, потом снова в лицо, хмуря брови.

— Не похожа, — наконец, лениво констатирует он.

— Неудачный день, — пытается отшутиться она, но голос звучит, как писк мыши.

В этот момент рядом с ней материализуется Идан. Он кладёт руку ей на плечо, и от этого простого, поддерживающего жеста её дрожь немного утихает.

— Простите, — говорит он, обращаясь к охраннику с лёгкой, обезоруживающей улыбкой. — У сестры тяжёлый период. Аэрофобия. Боится летать до смерти. Мы уже опаздываем на рейс к родителям.

Он говорит что-то ещё, его голос тихий, спокойный и невероятно убедительный. Аврора не понимает, что происходит, но охранник, поколебавшись секунду, вдруг смягчается.

— Ладно, — вздыхает он, возвращая ей паспорт. — Проходите. И не бойтесь, мисс, летать безопаснее, чем ездить на машине.

Когда они отходят, Аврора шепчет Идану, её голос дрожит от пережитого ужаса:

— Ты использовал на нём свою силу?

— Чуть-чуть, — признаётся он.

Они сидят в зале ожидания, смешавшись с толпой других пассажиров. Аврора не может успокоиться. Она продолжает оглядываться, искать в толпе знакомые, угрожающие лица. Ей кажется, что Райнер или его громилы могут появиться из-за любой колонны в любую секунду.

Объявляют посадку на их рейс до Карна. Они идут по длинному, стерильному коридору-рукаву к самолёту. И только когда тяжёлая дверь за ними закрывается с глухим, окончательным щелчком, отрезая их от аэропорта, от её прошлого, она позволяет себе выдохнуть.

Она сидит у иллюминатора. Кресло узкое, неудобное. Самолёт начинает медленное движение, выруливая на взлётную полосу. Идан садится рядом, тут же закрывает глаза. Он бледен, рана, очевидно, всё ещё даёт о себе знать.

Лайнер разгоняется, шум двигателей нарастает до оглушительного рёва, Аврору с силой вжимает в кресло. Земля под ними начинает уходить, город с его мириадами огней превращается в далёкое, мерцающее созвездие, а потом и вовсе тонет в ночной тьме. Они в воздухе. Они в безопасности. Хотя бы на время.

Она смотрит в тёмный иллюминатор на далёкие, крошечные огни внизу. Она свободна. Но впервые эта свобода не пьянит, а пугает. Она отрезана от всего, что знала, летит в абсолютную неизвестность с раненым вампиром.

Аврора поворачивается к Идану, который, кажется, задремал, закрыв глаза.

— А… — шепчет она, её голос звучит неуверенно, — самолёты ведь нечасто падают, правда?

Он, не открывая глаз, едва заметно усмехается.

— Реже, чем люди по своей глупости попадают в неприятности.

Глава 11. Подарок

7 лет спустя…

Запах сырой земли, прелой листвы и краски щекочет ноздри. Адреналин — знакомый, острый, как лезвие, чистый, как первый глоток ледяной воды в жару, — бьёт в кровь, заставляя сердце стучать в бешеном, рваном, но радостном ритме. Она движется бесшумно, как тень, её тело — натянутая, готовая в любой момент сорваться струна. Каждый шорох, каждый треск ветки под чьим-то ботинком, каждый далёкий, глухой хлопок выстрела мгновенно обрабатывается её сознанием.

Аврора прижимается спиной к широкому, шершавому стволу старого дуба, покрытого мхом. Её дыхание ровное, почти беззвучное, скрытое под плотной пластиковой маской, которая закрывает лицо. Через тонированный визор, на котором осели крошечные капельки влаги, она осматривает территорию. Заброшенный лесной полигон, усеянный полуразрушенными кирпичными стенами, проржавевшими до дыр бочками и деревянными щитами, имитирующими укрытия. Идеальное поле боя.

В руках она сжимает свой маркер — пейнтбольное оружие, тяжёлое, с массивным фидером для шаров наверху, он кажется естественным продолжением её рук. За семь лет она привыкла к его весу, к его балансу, к тому, как холодный пластик приклада ложится в плечо. Она знает его.

Её цель — Идан. Или, как его теперь здесь знают, Крейг. Он где-то впереди. Она потеряла его из виду пару минут назад, когда он, как призрак, как сгусток тени, растворился между старыми, вросшими в землю, автомобильными покрышками.

Она перебегает от дерева к следующему укрытию — низкой кирпичной стене, едва успев пригнуться. Её движения быстрые, плавные, выверенные годами бесконечных тренировок. Краем глаза она замечает движение слева. Кто-то пытается обойти её с фланга. Она не раздумывает. Вскидывает маркер, берёт на опережение, два коротких, резких выстрела. Хлоп-хлоп. Жёлтые шарики с краской лопаются на груди у противника, оставляя два ярких, уродливых, похожих на яичные желтки, пятна. Тот разочарованно ругается себе под нос и поднимает руку, сигнализируя, что выбывает из игры. Слишком просто. Слишком предсказуемо.

Она продолжает движение, проскальзывая, как змея, между укрытиями. Ещё двое вылетают из-за угла, надеясь на внезапность. Она хладнокровно, почти не целясь, снимает и их, даже не сбивая шага. Она ищет его. Она знает, что он где-то рядом.

Она замирает за углом полуразрушенного кирпичного строения, прислушиваясь. Тишина. Слишком тихо. Только где-то далеко кричат вороны. Это ловушка. Она это знает. Она знает, что он знает, что она знает. Это их бесконечная, изматывающая игра в кошки-мышки. Но азарт, упрямство, жгучее, почти детское желание наконец-то, хоть раз, его переиграть, толкают её вперёд. Она делает глубокий вдох и резко, как пружина, выглядывает из-за угла.

Никого. Пустой проход, заваленный мокрыми от недавнего дождя листьями. Она медленно выходит на открытое пространство, её маркер гуляет из стороны в сторону, сканируя каждый тёмный проём, каждую тень.

И тут она чувствует удар в спину, между лопаток. Она вздрагивает, её тело пронзает неприятный холодок поражения.

Игра окончена.

Она с досадой, почти с яростью, снимает с головы маску и бросает её на землю. Отщёлкивает фидер. Поворачивается. Он стоит в нескольких шагах от неё, в дверном проёме здания, о котором она и не подумала. Его маркер до сих пор направлен на неё.

— Ты всё ещё плохо чувствуешь энергию вокруг себя, — говорит Идан, подходя к ней и так же снимая свою маску. Его лицо спокойное, но в голубых глазах — тень того самого разочарования, которое ранит её сильнее любой пули с краской. — Ты полагаешься только на глаза и уши. А нужно — на то, что внутри. Не будешь прогрессировать — и в следующий раз это может оказаться уже настоящая пуля. От настоящего врага.

— Да не буду я медитировать! — сокрушается она, её голос дрожит от сдерживаемого гнева и унижения. — Не хочу! Я не могу по полчаса сидеть с закрытыми глазами и «слушать тишину»! На меня тогда такие мысли находят, от которых хочется сбежать на край света!

Она вспоминает его бесконечные, нудные нравоучения. Что нужно подходить к ощущению энергии осознанно, погружаться в себя, в свою внутреннюю тишину, чувствовать пространство, как продолжение своего тела. Но у неё не получается. Каждый раз, когда она пытается, её мозг взрывается роем болезненных, отравленных воспоминаний — приют, побег, страх, одиночество. Это как добровольно погружаться в болото.

В этот момент, пока она говорит, Идан, даже не поворачиваясь, резко вскидывает свой маркер, направляя его себе за спину, и стреляет. Хлопок. И где-то в кустах за его спиной раздаётся разочарованный вскрик. Ещё один игрок, пытавшийся подкрасться к ним, выбывает из игры. Идан даже не обернулся. Он просто знал.

Аврора тяжело вздыхает, её плечи опускаются. Да, он так может. Чувствовать, предугадывать, видеть с закрытыми глазами. А она — нет. По крайней мере, она в этом свято убеждена.

— У меня сегодня день рождения, — жалуется она, меняя тему и пытаясь вызвать в нём хоть каплю жалости. — Мог бы хоть раз в жизни поддаться!

— День рождения был у тебя неделю назад, — уточняет он, и в его голосе слышна лёгкая усмешка. — А сегодня — праздник для маскировки и для твоих друзей.

— Знаю! — дуется она, подбирая свою маску и отряхивая её от грязи. — Но я к этому дню уже привыкла больше, чем к настоящему. Мой настоящий день рождения напоминает о том, что я родилась, чтобы стать товаром в пробирке. А этот — просто день. Весёлый.

— Поэтому и меня попросила подарить тебе подарок именно сегодня?

— Ага.

— Кстати, о твоих друзьях, — говорит Идан, бросая взгляд на свой телефон. — Нам пора.

Они идут к выходу с полигона. Она — понурая, злая на него и на саму себя. Он — спокойный и, кажется, очень довольный собой. По пути он, снова не глядя, ленивым движением, стреляет из-за спины в ещё одного затаившегося в засаде участника, который прятался за бочкой. Затем он поворачивается к ней, и на его губах играет откровенная, издевательская, победная ухмылка. Аврора пытается испепелить его взглядом. Спустя семь лет она всё так же его ненавидит. И, кажется, всё так же не может без него жить.

Обратно они едут в молчании. Аврора сидит на пассажирском сиденье, уставившись в окно на проплывающие мимо однообразные деревья и дома, но видит перед собой лишь повторяющуюся, как в дурном, зацикленном сне, картину — как её спину настигает жёлтый шарик с краской, как Идан стоит за ней с этой своей невыносимой, победной усмешкой. Уязвлённое самолюбие — это кислота, медленно и мучительно разъедающая изнутри. Она прокручивает в голове каждый свой шаг, каждую ошибку, каждое движение. Она могла бы выиграть. Обязательно. Она почти убеждает себя в этом.

Они живут в тихом спальном районе, на седьмом этаже обычной, безликой высотки, одной из сотен таких же. Их двухкомнатная квартира — это странное, эклектичное, но по-своему уютное пространство, поле битвы и одновременно компромисс двух абсолютно разных, почти противоположных характеров.

Заходя внутрь, они попадают в мир, чётко разделённый на две части. Зона Идана — это аскетичный, почти стерильный минимализм. Голые стены цвета мокрого асфальта, функциональная мебель тёмных тонов, ни одной лишней, случайной детали, ни единой пылинки. Его комната, дверь в которую всегда плотно закрыта, — это почти спартанская келья.

Зона Авроры — это контролируемый, но живой хаос творчества. Стены в общем коридоре и на кухне она постепенно, мазок за мазком, отвоёвывала у его стерильного порядка. Теперь они увешаны её картинами. Большими, яркими, иногда мрачными, иногда светлыми полотнами, на которых оживает лес, её смутные воспоминания, её странные, тревожные сны.

Подходя мимо своей комнаты, она останавливается у одной из самых старых работ, которую она написала пару лет назад. С холста на неё смотрит маленькая рыжеволосая девочка. Эра. Аврора писала эту картину по памяти, в один из тех вечеров, когда тоска по их короткой, но такой важной дружбе становилась почти невыносимой.

— Надо же, — бормочет она себе под нос, проводя кончиком пальца по высохшей, чуть липкой поверхности краски. — Я так и забыла покрыть её лаком. Исправлю на днях.

Лак придаёт картинам блеск и защищает от пыли, влаги и выцветания. Это правило, эту аксиому, она усвоила на своих уроках в колледже. Но, как и многое в её жизни, теория часто расходилась с практикой.

Она заходит в гостиную, совмещённую с кухней. Идан стоит у дивана, а на кофейном столике перед ним — аккуратно завёрнутый в яркую, блестящую праздничную бумагу с серебряными звёздами, подарок. Довольно большой.

— Это что?

— Ты просила подарок именно сегодня, — отвечает он, не меняя выражения лица.

Аврора с недоверием подходит. Она ожидала чего угодно — новой книги по искусству, набора красок, может, какой-нибудь полезный, но скучный гаджет для учёбы. Но не этого. Она срывает шуршащую, блестящую бумагу. Под ней — платье. Элегантное, тёмно-синее, почти чёрное, из тяжёлого, холодного, струящегося, как жидкая ночь, шёлка. Простое, без единого лишнего украшения, но невероятно красивое. А под ним — плоская картонная коробка.

Она берёт платье в руки, ткань холодит кожу, и этот холод кажется живым. Она укоризненно, почти с осуждением, смотрит на Идана.

— Оно… оно непрактичное, — выдавливает она, не находя других, более подходящих слов. В её мире одежда делится на две категории: та, в которой удобно драться и бегать, и та, которая не пачкается.

— А ты собиралась пойти в приличный ресторан в джинсах, заляпанных жёлтой краской, и в кожанке? — в его голосе слышна лёгкая ирония, которая бесит её до зубовного скрежета.

Аврора опускает взгляд на себя. Потёртая кожаная куртка, джинсы с ярким, уродливым пятном краски, которое она так и не смогла оттереть, тяжёлые армейские ботинки, которые видели и грязь, и что похуже.

— А что не так? — искренне не понимает она.

Идан тяжело, почти страдальчески вздыхает. Аврора понимает: выбора нет. Сегодня ей придётся сыграть в леди. Но у неё есть свои, нерушимые условия.

— Хорошо. Я надену, — упрямо говорит она. — Но кожанку — сверху.

Она наклоняется, чтобы посмотреть, что в коробке под платьем. Открывает. И замирает.

На чёрной бархатной подложке, как драгоценность, лежит он. Пистолет. Не маркер. А настоящий. Компактный, чёрный, матовый, с эргономичной рукояткой и укороченным стволом. Идеально подходит для скрытого ношения.

— Раз уж ты получила лицензию на оружие… — комментирует Идан, как бы между прочим.

Аврора осторожно, почти с благоговением, берёт пистолет в руки. Он тяжёлый, холодный, идеально сбалансированный. Это не просто оружие. Это — свобода. Это — равенство. Это — шанс. Теперь она хоть сможет за себя постоять по-настоящему, если что-то пойдёт не так. Её лицо озаряет первая за весь этот паршивый день искренняя, почти счастливая улыбка. Этот подарок ей нравится гораздо, гораздо больше.

Она убирает пистолет обратно в коробку, забирает платье и идёт к себе. Её комната — это её крепость, её личный, уютный хаос. Большая, низкая кровать, заваленная подушками и вечно смятым пледом, где она любит лежать с ноутбуком, пересматривая старые фильмы. У стены — мольберт с незаконченным ночным городским пейзажем, рядом — ящики с красками, кистями, растворителями и ветошью. А под кроватью теперь — её новая, самая большая драгоценность. Она прячет туда коробку с пистолетом и начинает готовиться к фальшивому празднику.

Ресторан оказывается шумным, многолюдным и неоправданно дорогим. Её друзья уже ждут за столиком, забронированным Иданом. Лана, её одногруппница из колледжа, яркая, болтливая, как сорока, с вечно меняющимся цветом волос — сегодня они кислотно-фиолетовые. Майк, парень Ланы, спокойный и флегматичный, который, кажется, общается с миром в основном через экран своего смартфона, изредка поднимая глаза, чтобы кивнуть. И Дэн, когда-то учившийся с ней в одном классе. Высокий, широкоплечий спортсмен, который смотрит на Аврору с нескрываемым, почти собачьим обожанием, от которого ей становится не по себе.

На столе — огромный шоколадный торт. На нём белым кремом неумело выведено: «С Днём Рождения, Алия!».

Ей всё ещё не нравится это имя. Оно чужое, фальшивое, как и поддельный паспорт. Это — часть её легенды, часть её клетки, которую семь лет назад придумал для неё Идан. Но сейчас это неважно.

Дальше всё идёт по стандартному, скучному сценарию. Поздравления, неловкие объятия, вручение подарков (Лана и Майк дарят ей огромную, тяжёлую книгу по истории современного искусства, а Дэн — духи с таким сладким, приторным запахом, что от него першит в горле и который она никогда в жизни не будет использовать), пустые, предсказуемые разговоры про колледж и преподавателей.

— Этот старый хрыч Браун опять завалил меня на проекте! — жалуется Лана, активно жестикулируя. — Сказал, что «недостаточно концептуально». Я ему что, концептуальная художница? Я дизайнер!

Аврора сочувственно кивает. Она тоже ненавидит Брауна и его «концептуальность».

Идан сидит с ними около часа. Он вежливо, почти безупречно, поддерживает разговор, отвечает на вопросы, пьёт свою неизменную воду со льдом, от его присутствия веет спокойствием и силой. А затем он поднимается.

— Прошу прощения, мне пора, — говорит он. — Дела. Вы, ребята, веселитесь.

Он уезжает, оставив её в компании друзей, где она тут же чувствует себя немного более одинокой. Через некоторое время, сославшись на ранний подъём, уходят и Лана с Майком. И Аврора остаётся наедине с Дэном. И вечер тут же становится неловким, почти мучительным.

Он заказывает бутылку красного вина.

— За тебя, — говорит он, поднимая бокал и глядя на неё своим слишком уж восторженным взглядом.

Аврора с удивлением смотрит на него. Чего он хочет? Они же просто друзья.

Только когда он провожает её до самого дома и, остановившись у тихого подъезда, пытается неуклюже, по-мальчишески, её поцеловать, до неё, как до жирафа, доходит.

Она легко, почти рефлекторно, уворачивается, делая шаг в сторону и чуть наклоняя голову.

— Пока, Дэн, — просто говорит она, ныряя в спасительную темноту подъезда и захлопывая за собой тяжёлую дверь.

Она прислоняется спиной к холодной двери, пытаясь осознать, что это только что было. Её сердце не колотится. Она не чувствует ни смущения, ни волнения. Только лёгкое раздражение, усталость и недоумение. Она, оказывается, нравится этому парню. А она этого даже не замечала. И это не взаимно. Абсолютно.

Она пытается представить, кто мог бы ей понравиться. Кто мог бы вызвать в ней хоть что-то, кроме желания съязвить или подраться. Но на ум, как назойливая муха, лезет только один образ. Высокий. Темноволосый. С голубыми, как лёд, глазами и раздражающей усмешкой. Идан.

Аврора с силой мотает головой, отгоняя это наваждение. Только не он. Это абсурд. Эту ледышку, этого вечного, невыносимого опекуна, который до сих пор видит в ней капризного ребёнка, никак не пронять.

Дверь в подъезд кто-то резко, с силой толкает, пытаясь войти. Удар приходится ей прямо в спину, вырывая из мыслей.

Она отскакивает в сторону. И видит, кто вошёл.

Это он. Идан. Стоит под тусклой, одинокой лампочкой, его лицо — непроницаемая маска. Но в глазах — что-то, чего она раньше не видела. Не холод. Не спокойствие. Что-то тёмное. Почти гневное.

— Быстро, — говорит он, не давая ей опомниться.

Он захлопывает дверь, подхватывает Аврору за руку, и она видит в его глазах… зловещий отблеск далёкого пламени.

А потом раздаётся взрыв.

Глава 12. Маскарад

На следующее утро Аврора просыпается от запаха крепкого, горького кофе. И от вибрации телефона на прикроватной тумбочке. Он вибрирует не переставая, назойливо, как рассерженный шершень.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в жалюзи, рисуют на стене её комнаты пыльные, золотистые, тюремные полосы. На улице — на удивление тихо. Город, этот огромный, ненасытный, вечно ревущий монстр, кажется, уже забыл о ночном происшествии, переварил его и вернулся к своему обычному, будничному, безразличному ритму.

Аврора тянется за телефоном. Экран ослепляет. Десять пропущенных звонков. И почти два десятка сообщений. Все от Дэна. Она открывает чат.

«Алия, ты слышала этот взрыв?!»

«Это было в нашем районе! У тебя всё в порядке?»

«Алия, ответь!»

«Пожалуйста, напиши хоть что-нибудь!»

«Я видел новости, говорят, машина взорвалась прямо у твоего дома!»

«Алия!!!»

Она смотрит на эти сообщения, на эти восклицательные знаки, на эту искреннюю, наивную, человеческую панику. И чувствует неловкость. Почти раздражение. Он беспокоится о ней. А она… она прошлой ночью стояла в паре десятков метров от этого взрыва и даже не вздрогнула. Их миры настолько разные.

Она быстро, почти небрежно, набирает ответ, прерывая поток его панических сообщений.

«Всё в порядке.»

Ни приветствия. Ни объяснений. Ни смайлика. Два холодных, отстранённых слова. Она сама не знает, в порядке ли. Скорее всего, нет. Но это единственное, что она может ему сейчас сказать. Она откладывает телефон, который тут же снова начинает вибрировать — видимо, он звонит, — и кладёт его экраном вниз.

Ей не до этого. Не до него.

Ночь не принесла отдыха. Она принесла гул. Низкий, вибрирующий, неотвязный гул в ушах, который остался после взрыва, — как фантомная боль. И другой гул, в голове, — рой тревожных, жалящих, ядовитых мыслей, которые не дают ей покоя ни на секунду. Она лежит в своей кровати, в своей комнате-крепости, но впервые за семь лет не чувствует себя в безопасности. Она смотрит в тёмный потолок и снова и снова, до тошноты, до пульсирующей, острой боли в висках, прокручивает в памяти эту короткую, оглушительную, разорвавшую ночь сцену.

Тьма в подъезде. Сильная, почти болезненно-крепкая рука Идана, сжимающая её запястье. Глухой, тяжёлый, утробный удар, от которого содрогнулся весь дом. И далёкие крики людей с улицы. Они просидели так, на холодном, грязном полу у почтовых ящиков, целую вечность. Или, может, всего пару минут. Время потеряло свой привычный, размеренный ход. Он — молчаливый, напряжённый, как сжатая до предела пружина, вслушивающийся в каждый шорох снаружи. Она — не в силах вымолвить ни слова, её разум — выжженная пустыня.

Потом — нарастающий, истеричный вой сирен, прорезавший ночную тишину. Они поднялись к себе в квартиру, когда пожарные, похожие на неуклюжих астронавтов, залили догорающий, чёрный, искорёженный остов машины белой пеной, а полицейские начали равнодушно натягивать жёлтую ленту, оцепляя территорию.

Она не задавала вопросов. А он не давал ответов.

— Утром, — только и сказал он, его голос был глух и лишён каких-либо эмоций, будто он говорил не с ней, а с пустотой. — Когда у меня будет больше данных. А теперь — иди спать.

Спать. Какая ирония.

Аврора долго лежит, не шевелясь. Ей не хочется вставать. Ей не хочется выходить из своей комнаты, из своей маленькой крепости. Ей страшно. Она боится того, что он ей расскажет. Боится услышать то, что окончательно, бесповоротно разрушит эту хрупкую, выстроенную с таким трудом, почти нормальную жизнь, которую она вела все эти семь лет.

Была ли это просто случайность? Ужасное, трагическое, но абсолютно случайное стечение обстоятельств? Может быть, это была просто чья-то старая, неисправная машина, брошенная у их подъезда? Она отчаянно, почти до боли, до слёз в глазах, хочет в это верить. Хочет верить, что «Корпорация», Райнер — всё это осталось там, в прошлом, в другой стране, в другой жизни, за тысячи километров отсюда. Что они не нашли её. Что она в безопасности.

Она заставляет себя встать. Её отражение в зеркале платяного шкафа — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она похожа на призрака. Она переодевается в привычные, удобные джинсы и мягкий тёмно-зелёный свитер, чувствуя себя немного увереннее в этой знакомой, повседневной броне. Она делает глубокий, дрожащий вдох и выходит из своей комнаты.

Идан сидит на кухне за столом. Перед ним — открытый ноутбук и большая чашка с дымящимся чёрным кофе. Он не спал. Это видно по его лицу — оно кажется высеченным из серого гранита, а в глазах — усталость. Он поднимает на неё взгляд, когда она входит.

— Кофе? — предлагает он, его голос звучит хрипло.

Она качает головой. Достаёт из холодильника пачку апельсинового сока, наливает себе полный стакан ледяной жидкости и садится за тот же стол. Она ждёт.

— Официальная версия, — наконец начинает он, не отрывая взгляда от экрана, на котором мелькают какие-то новостные сводки и полицейские отчёты. — Взрыв аккумулятора в электромобиле. Старая модель, заводской брак, отзывная кампания, которую владелец, разумеется, проигнорировал. Удобно. Чисто. И никто не будет задавать лишних вопросов.

— Это может быть просто случайность? — с отчаянной, почти детской надеждой спрашивает она.

Идан медленно поворачивает голову и смотрит на неё.

— Владельцем машины был Дэниел Миллер. Сорокадвухлетний мужчина, финансовый аналитик. А ещё — один из главных «отмывателей денег» для местного филиала «Корпорации». Тот самый, за которым мы следили на благотворительном аукционе, помнишь?

Надежда гаснет, как свечка, задутая ледяным ветром. Нет. Это не случайность.

— Машина действительно дымила перед взрывом, — продолжает Идан, его голос ровный и бесстрастный, как у патологоанатома, вскрывающего труп. — Я видел это, когда возвращался. Поэтому и поспешил в подъезд. Но это был не аккумулятор. Это была направленная, дистанционная детонация. Кто-то убрал своего же, возможно, за какую-то серьёзную провинность. Или, что более вероятно, чтобы подчистить концы.

— И… и они сделали это прямо у нашего дома? — шепчет Аврора, её ладони становятся холодными и влажными.

— Нет, — говорит он. — Они сделали это именно потому, что это — наш дом. Это было не просто убийство. Это было сообщение. Адресованное лично нам. Они знают, где мы живём. Они знают, что мы здесь. И они, со всей своей наглостью, показывают, что могут добраться до кого угодно. И когда угодно.

Они нашли её. Семь лет относительной тишины, семь лет хрупкой, почти нереальной иллюзии безопасности — всё это рухнуло за одну огненную, оглушительную ночь.

— Так это ловушка? Или предупреждение? — её голос дрожит.

— Не знаю, — честно отвечает он, с тихим щелчком закрывая ноутбук. И это простое, страшное «не знаю» пугает её больше, чем любая, даже самая ужасная, уверенность.

Он отставляет свою чашку и достаёт что-то из рюкзака, который стоит на полу рядом со столом. Он кладёт это на стол перед ней. Кобура. Из чёрной, плотной кожи. Специальная, поясная, для скрытого ношения под одеждой.

— Но на всякий случай, — говорит он, — бери теперь пистолет с собой. Везде.

Аврора смотрит на кобуру, потом на него.

— В колледж? Ты не шутишь? — её голос звучит удивлённо и немного испуганно.

— Да, — он смотрит на неё в упор, и в его глазах нет ни тени шутки. — Только чтобы никто его не видел. Ты поняла меня?

Она медленно кивает. Берёт кобуру. Кожа прохладная и пахнет опасностью. Она встаёт, идёт в свою комнату, не говоря ни слова, закрывает за собой дверь. Подходит к своей кровати, опускается на колени и достаёт из-под неё картонный ящик. Открывает. Там, на мягкой бархатной подложке, лежит её пистолет. Подарок. Она берёт его, его холодный металл и вес успокаивают её дрожащие руки.

Она встаёт, подходит к зеркалу и начинает примерять кобуру, закрепляя её на поясе джинсов, под свитером. Пистолет идеально ложится в неё, он становится почти невидимым. Но она чувствует его тяжесть. Чувствует холод металла у себя на боку. Это больше не подарок. Не символ свободы. Это — суровая, жестокая необходимость.

Колледж встречает её привычным, гудящим ульем студенческой жизни. В длинных коридорах пахнет кофе из автоматов, дешёвыми духами и краской из художественных мастерских. Группки студентов толпятся у обшарпанных металлических шкафчиков, громко смеются, обсуждают что-то своё, бесконечно далёкое от её страшной, одинокой реальности. Аврора идёт сквозь эту шумную, беззаботную толпу, чувствуя себя шпионом на вражеской территории, который отчаянно пытается не выдать себя дрожью в руках и загнанным, затравленным взглядом. Она заставляет себя идти медленно, расслабленно, держать голову прямо.

— Алия!

Её вымышленное имя, произнесённая звонким, радостным голосом, заставляет её вздрогнуть. К ней, расталкивая толпу, как маленький, энергичный ледокол, несётся Лана. Её фиолетовые волосы сегодня собраны в два смешных, торчащих в разные стороны пучка, как у мультяшного персонажа, на ней — футболка с какой-то безумной, кислотной психоделической графикой.

— Ты где была?! — возмущается она без предисловий, хватая Аврору за локоть и увлекая за собой. — Я тебя на первой паре ждала, думала, ты вообще не придёшь! Ты пропустила всё самое интересное!

— Проспала, — коротко врёт Аврора.

— Ты проспала историческое событие! Революцию! — тараторит Лана, её глаза блестят от чистого, незамутнённого восторга. — Представляешь, наша мисс Эвелин, наша святая, добрая, маленькая фея, всё-таки смогла! Она уломала деканат!

Аврора с трудом вспоминает, кто такая мисс Эвелин. Ах, да. Пожилая преподавательница истории искусств, которая обожает своих студентов, как родных детей, и вечно пытается привнести в их серые, скучные учебные будни хоть немного праздника и волшебства.

— Уломала на что? — без особого интереса спрашивает Аврора.

— На балл-маскарад! В честь Хэллоуина! Представляешь? Настоящий, в главном зале, с костюмами, масками, музыкой и пуншем! — её голос срывается на восторженный визг. — Через неделю, в следующую субботу! Это будет лучшая вечеринка года!

Лана светится от счастья, она уже, видимо, в деталях продумывает свой сумасшедший наряд. А Аврора… она отчаянно пытается улыбнуться. Улыбка выходит натянутой, фальшивой. Бал-маскарад. Праздник. Она думает о холодном, тяжёлом куске металла у себя на поясе. О мёртвом финансовом аналитике в сгоревшей машине у её дома. О глазах Райнера, холодных, пустых и безжалостных. И эта пропасть между её реальностью и беззаботным восторгом Ланы кажется ей непреодолимой, как бездонная, чёрная пропасть.

— Тебе срочно нужно придумать костюм, — не унимается Лана, таща её по коридору в сторону их аудитории. — Можно пойти ведьмами! О, нет, это слишком банально. Может, падшими ангелами? С огромными чёрными крыльями! Будет очень круто, драматично! С кем ты пойдёшь?

— Я ещё не знаю, пойду ли я вообще, — уклончиво отвечает Аврора. Мысль о том, чтобы находиться в шумной, весёлой толпе, сейчас кажется ей невыносимой, изощрённой пыткой. Она хочет только одного — запереться в своей комнате и никогда, никогда оттуда не выходить.

— Как это?! — искренне возмущается Лана. — Ты обязана пойти! И я даже знаю, с кем! Дэн вчера только о тебе и говорил! Он точно тебя пригласит!

При упоминании Дэна лицо Авроры мрачнеет. Она вспоминает его неловкую, почти жалкую попытку её поцеловать, его щенячий, восторженный взгляд. И чувствует смесь неловкости, раздражения и даже брезгливости.

— Нет, — отрезает она слишком резко. — С Дэном я точно никуда не пойду.

Лана замолкает на полушаге и удивлённо смотрит на неё, хлопая своими густо накрашенными ресницами.

— Ого. А что так? Я что-то пропустила? У вас что-то случилось? Я думала, он тебе хоть немного нравится. Он же такой… — она запинается, подбирая слово, — надёжный. Как скала.

— Ничего не случилось, — врёт Аврора, отводя взгляд. — Просто… он не в моём вкусе.

— А кто в твоём? — с неподдельным, почти научным любопытством спрашивает Лана. — Тот загадочный, мрачный, молчаливый красавчик-брат? Кстати, как его там… Крейг? Вот он — горячий. Хотя и жутковатый до чёртиков.

Щёки Авроры вспыхивают. Так сильно, так внезапно, что ей кажется, будто ей дали пощёчину. Она что, настолько очевидна?

— Он не мой брат, — вырывается у неё прежде, чем она успевает подумать и заткнуть себе рот.

Лана останавливается, её брови удивлённо ползут вверх.

— О-па. А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее…

— И не мой парень! — торопливо, почти в панике, добавляет Аврора, понимая, что сама загнала себя в угол. — Он просто… дальний родственник. Очень, очень дальний. Пятиюродный брат! И вообще, пошли быстрее, а то на лекцию опоздаем, Браун нас съест!

Она почти силой тянет Лану за рукав, отчаянно пытаясь сменить тему. Она чувствует себя полной, непроходимой идиоткой. Одна неосторожная, вырвавшаяся фраза, и её такая хрупкая, выстроенная Иданом легенда, уже трещит по швам.

Весь остаток дня проходит как в густом, вязком тумане. Она сидит на лекциях, пытается рисовать на практических занятиях, но линии получаются неровными, дрожащими, безжизненными. Тяжесть пистолета на поясе постоянно напоминает о себе. Это невидимый, но абсолютно реальный груз, который давит на неё, отделяя от всех остальных. Она смотрит на своих одногруппников — они смеются над шутками, спорят об искусстве, строят планы на выходные. Они живут в другом, простом, понятном, безопасном мире. В мире, куда ей, кажется, уже никогда, никогда не вернуться.

Она понимает, что должна пойти на этот дурацкий, неуместный бал-маскарад. Не пойти — значит, выбиться из общей картины. Нарушить рутину. Привлечь к себе ненужное внимание. Показать, что с ней что-то не так, что она чем-то обеспокоена, напугана. Показать слабость. И, что хуже всего, это будет выглядеть так, будто она боится.

А она боится. До тошноты. До желания свернуться калачиком под одеялом и исчезнуть. Но никто, никогда, ни за что на свете, не должен об этом узнать. Маскарад. Какая ирония. Кажется, ей придётся надеть не одну, а сразу две маски. И самая главная будет скрывать не её лицо, а её душу.

Глава 13. Зелёные глаза

Вечер окутывает город тишиной и влажной осенней прохладой. Аврора сидит одна на кухне за столом, который кажется ей слишком пустым. Ноутбук и учебники отложены в сторону, забыты. Вместо них перед ней — чистый лист бумаги из альбома для рисования и россыпь остро заточенных цветных карандашей. Она не готовится к зачётам. Она пытается изгнать демонов.

Ей снова снится она. Та девушка из обрывков туманных воспоминаний, которые не принадлежат ей, но которые въелись в её сознание, как краска в холст. Сегодня её образ, обычно ускользающий, как дым, стал навязчиво-чётким. И Аврора делает то, что всегда делала, когда эмоции и мысли переполняли её, грозя затопить, — она рисует.

Её пальцы привычно и уверенно держат карандаш. Штрих за штрихом на бумаге проступает лицо. Каштановые волосы, спадающие на плечи мягкими, непослушными волнами. Чуть вздёрнутый нос. И глаза. Большие, выразительные, немного грустные. Цвета мха после дождя. Зелёные. Она вырисовывает каждую деталь с почти лихорадочной, болезненной точностью: лёгкий, естественный изгиб бровей, мягкую, чуть припухлую линию губ. Она не знает, кто эта девушка. Но она знает её лицо лучше, чем своё собственное, которое она видит в зеркале каждый день. И от этого жуткого, необъяснимого узнавания у неё по спине бегут мурашки.

Закончив с лицом, она переходит к шее и плечам. Карандаш движется сам, почти без её воли. Она рисует тонкую, изящную шею, хрупкий изгиб ключицы. А затем, на левом плече, её рука замирает на долю секунды и начинает выводить до боли знакомый, но забытый узор. Она рисует тёмное родимое пятно в форме лилии с неровными краями. Она не понимает, почему это делает. Этот образ просто есть в её голове.

Тихий щелчок входного замка вырывает её из странного, почти медитативного транса. Она вздрагивает, но не поднимает головы, продолжая накладывать тени на скулы нарисованной девушки. Шаги в коридоре — тихие, уверенные, знакомые. Идан.

Он проходит на кухню, ставит на пол шуршащий пакет с продуктами, от которого исходит тёплый, дразнящий запах свежего хлеба. Он не говорит ни слова, давая ей возможность первой нарушить молчание. Он снимает свою куртку, вешает на спинку стула. Движется бесшумно, как тень.

Аврора продолжает рисовать, делая вид, что полностью поглощена своим занятием. Но она чувствует его присутствие, его взгляд, который сейчас, она уверена, направлен на её рисунок.

— Катерина, — произносит он тихо. Не как вопрос. А как утверждение. Как узнавание старого, давно потерянного, бесконечно дорогого друга.

Аврора замирает. Её карандаш застывает в миллиметре от бумаги. Всё её тело напрягается, как у животного, которое услышало хруст ветки в ночном лесу. Она медленно, очень медленно, поднимает на него свои серые глаза.

— Ты… ты знаешь её? — её голос звучит хрипло и тихо, как будто она им давно не пользовалась.

— Да, — просто отвечает он, подходя ближе, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Его тень падает на стол, накрывая её руки, её работу. — Знал.

Аврора чувствует, как её сердце начинает биться чаще, глухо стуча в рёбрах. Это не просто плод её больного воображения. Эта девушка — реальна.

— Кто она? — спрашивает Аврора, и её голос дрожит от нетерпения и какой-то странной, необъяснимой, почти детской ревности к этой незнакомке с её собственного портрета.

Идан отводит взгляд от рисунка и смотрит на неё. Его лицо непроницаемо, но в глубине его голубых, обычно таких холодных, глаз на мгновение мелькает тень глубокой, застарелой печали.

— Уже поздно, — говорит он, уклоняясь от ответа. — Ты ужинала?

— Я не голодна, — отрезает она. — Не уходи от ответа. Кто это? Я имею право знать.

— Уверен, что ты ничего не ела, — говорит он и, аккуратно, двумя пальцами, взяв за уголок, отодвигает её рисунок в сторону. Он ставит на его место контейнер с какой-то едой, которую достал из пакета, давая понять, что тема закрыта.

Но Аврора не сдаётся. Она не позволит ему так просто уйти.

— Она была хорошим человеком? Эта… Катерина? — спрашивает она, вкладывая в свой голос всю настойчивость, на какую способна.

— Да, — отвечает он, не поднимая на неё глаз. Его голос становится тише.

— У вас… с ней были отношения? Вы были парой? — спрашивает она в лоб, почти нападая, чувствуя, как внутри всё сжимается от ожидания.

— Нет, — твёрдо отвечает он, наконец, поднимая на неё свой взгляд.

— Но ты любил её?

Этот вопрос застаёт его врасплох. Он замирает, его взгляд устремляется в пустоту, в тёмное окно, в котором отражается их молчаливая, напряжённая сцена на кухне. Он молчит. Долго, мучительно. И в этом его оглушительном, тяжёлом молчании — ответ. Громче и яснее любого «да».

Аврора чувствует укол странного, злорадного торжества. Так вот оно что. Призрак из прошлого. Незакрытый гештальт, как говорит их преподаватель по психологии.

— Она жива? — спрашивает Аврора, и её голос, к её собственному удивлению, смягчается, в нём появляются нотки сочувствия.

— Нет, — отвечает он так тихо, что она едва его слышит, будто эти слова причиняют ему физическую боль.

— Она… — начинает Аврора, сама не понимая, зачем это делает. — Она мне часто снится.

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Она была просто очень хорошим, светлым человеком.

— Почему мне всегда кажется, что ты что-то недоговариваешь? — вырывается у неё. Это крик души.

Он горько, безрадостно усмехается. Они молчат. Она продолжает смотреть на свой рисунок, на лицо девушки, чьё призрачное эхо живёт где-то внутри неё.

— У меня есть к тебе просьба, — вдруг говорит она, и эта идея, внезапная и безумная, кажется ей единственно правильной.

— Какая? — он поднимает на неё удивлённый взгляд.

— Сходи со мной на балл-маскарад, — она выпаливает это на одном дыхании, а затем тут же опускает взгляд, впиваясь ногтями в край стола. Ей неловко. Сейчас он откажется. Усмехнётся. Скажет, что это детские, глупые игры.

Он молчит. Секунду. Две. Пять.

— Только с одним условием, — наконец произносит он.

— Каким? — она вскидывает на него голову, её глаза блестят от удивления.

— После этого бала, — говорит он, и его взгляд становится серьёзным, — ты пойдёшь на тренировку. И будешь тренироваться не как обычно, отлынивая, жалуясь и находя тысячи причин ничего не делать, а нормально.

Его взгляд абсолютно серьёзен. Это не просто условие. Это сделка. Шанс, который он ей даёт.

Она смотрит на него, на его усталое, но решительное лицо. Она думает о пистолете под своей кроватью. О мире, в котором её хотят поймать или убить. У неё и так нет выбора.

— Идёт, — твёрдо говорит она, протягивая ему руку через стол, как при заключении серьёзной сделки.

Он смотрит на её протянутую руку, потом на её лицо. Секунду колеблется, а затем пожимает её ладонь. Его рука тёплая и сильная, а рукопожатие крепкое, деловое. Сделка заключена. Аврора чувствует странную, головокружительную смесь облегчения и паники. Она только что добровольно подписалась на то, что ненавидит больше всего. Она поднимается, оставляя свой рисунок Катерины лежать на столе. Пусть смотрит. Пусть думает. Пусть вспоминает.

Аврора уходит к себе в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Сейчас есть насущная, практическая и теперь, на удивление, приятная проблема. Бал-маскарад.

Она открывает свой платяной шкаф. Его содержимое — это хроника её жизни за последние семь лет, и эта хроника довольно уныла. Десяток свитеров. Стопка потёртых, выцветших джинсов. Несколько футболок с логотипами групп. Всё практичное, удобное, немаркое. Всё то, в чём удобно сливаться с толпой или драться в тёмном переулке. И, в самом конце вешалки, под защитным полупрозрачным чехлом, висит оно. То самое платье.

Она осторожно достаёт его, расстёгивая молнию чехла. Тёмно-синий, почти чёрный шёлк, который Идан подарил ей на её фальшивый день рождения, тут же струится в её руках, холодный, гладкий и тяжёлый, как лунный свет, налитый в бокал.

Теперь для него нашёлся ещё один повод. Но Хэллоуин… Просто надеть красивое платье — это скучно. Это будет не костюм. А просто платье. Нужно что-то ещё. Что-то, что сделает образ… её. Что-то, что расскажет её историю, не произнеся ни слова.

Её взгляд падает на полки с художественными принадлежностями. Краски, глина, гипс… Папье-маше. Идея! Это просто, быстро и даёт безграничный простор для фантазии. Она сможет создать не просто маску, а артефакт.

Следующие несколько дней после возвращения из колледжа она пропадает в своей комнате. Квартира наполняется специфическим, острым запахом клея ПВА и мокрой газетной бумаги. Она работает с лихорадочным, почти забытым вдохновением, какое она не чувствовала уже давно. Она создаёт не просто маску, а целую историю, метафору. Форма — простая, классическая венецианская «коломбина», закрывающая верхнюю часть лица, оставляя открытыми губы и подбородок. Но декор…

Она покрывает высохшую заготовку идеально белой, гладкой, как фарфор, грунтовкой. А затем, тонкими, почти невидимыми штрихами, начинает расписывать её. С одной стороны, у правого глаза, она рисует чёрные, хаотичные, растрескавшиеся, как сухая, выжженная земля, узоры, похожие на разряды молнии. А с другой, у левого, — изящные, тонкие, упорядоченные, серебристые завитки, напоминающие морозные узоры на зимнем стекле. Два полюса. Тьма и свет. Хаос, из которого она пришла, и порядок, к которому она так отчаянно стремится. Разлом. Трещина, проходящая прямо по её лицу, по её душе. То, что сейчас творится у неё внутри.

Закончив работу, она аккуратно кладёт маску на подоконник — сохнуть. Отходит на несколько шагов назад, чтобы оценить результат. Получилось. Получилось именно так, как она и хотела. На мгновение её охватывает радость. Она сделала что-то красивое. Своими руками. Но эта радость длится недолго. Она гаснет так же быстро, как и вспыхнула.

Взрыв.

Она вспоминает ту ночь. Грохот, который сотряс дом. Это было сообщение. Предупреждение. Начало чего-то ужасного. А потом — тишина. Прошла неделя, но ничего не произошло. Никаких подозрительных личностей у их дома. Никаких странных звонков. Никаких новых угроз. Эта тишина пугает. Она неестественна. Она похожа на затишье перед ураганом, на напряжённую тишину в лесу, когда хищник затаился и вот-вот прыгнет.

А чем она занимается? Рисует. Делает маску для какого-то дурацкого бала. Играет в нормальную жизнь.

Аврора сжимает кулаки, её ногти впиваются в ладони. Она чувствует укол острого, едкого стыда. Она позволила себе отвлечься. Расслабилась. Забыла, что они на войне, а не на каникулах. Эта мысль, как ушат ледяной воды, возвращает её в жестокую реальность. Бал-маскарад, платье, друзья — всё это лишь фальшивая, картонная декорация. А за ней — тьма. И эта тьма никуда не делась. Она просто ждёт своего часа.

Глава 14. Танцующие тени

Весь день до бала Аврора существует в двух параллельных, непересекающихся реальностях, разделённых тонкой невидимой стеной. Она ходит по их небольшой квартире, механически отвечает на вопросы Идана, рассеянно жуёт яблоко, пялясь в стену. Она пытается заставить себя сесть за учебник по истории искусств, но сухие, пыльные слова о барокко и рококо кажутся ей насмешкой, текстом из другой, бесконечно далёкой, безопасной вселенной.

Во внутренней реальности она — солдат, в полном одиночестве готовящийся к бою на незнакомой, вражеской территории. Каждый шорох за окном — шелест листьев, принесённых ветром, — заставляет её вздрагивать. Каждый скрип лифта в подъезде, каждый громкий гудок проезжающей мимо машины заставляет её инстинктивно напрягаться. Она снова и снова, до пульсирующей, острой боли в висках, прокручивает в голове ту ночь, тот взрыв, который разорвал тишину их улицы. Она — наживка в ловушке. Но когда и где эта ловушка захлопнется, она не знает. И это незнание — самая жестокая пытка.

За час до выхода она запирается в своей комнате. Её крепость. Её убежище. Она подходит к шкафу, достаёт платье и надевает его. Ткань скользит по коже, обволакивая фигуру, и это ощущение — чужое, щекотное. Она подходит к большому зеркалу, вмонтированному в дверцу шкафа. Девушка, смотрящая на неё из отражения, ей почти незнакома. Это не колючий, вечно настороженный подросток. И не испуганный зверёк в серой, убогой униформе. Это кто-то другой. Взрослее. Опаснее. Изящнее.

Она берёт маску. Та идеально высохла, лёгкая, но прочная, как тонкая кость. Она завязывает чёрные атласные ленты на затылке. Образ готов. Расколотая, двуликая маска, подчёркивающая её серые, пронзительные глаза. Тёмное, как ночное небо, платье, которое при каждом её движении переливается, как бензиновая плёнка на воде. Ей… ей нравится. Впервые за долгое-долгое время ей искренне, без всяких оговорок, нравится то, что она видит.

Она убирает свои пепельные волосы назад, закалывая их простой, но элегантной заколкой из тёмного, матового металла, открывая тонкую шею и выступающие ключицы. Остаётся последний, самый важный, как ей кажется, штрих. Она идёт к кровати и достаёт из ящика картонную коробку с пистолетом. Но тут же понимает всю абсурдность этой затеи. На шёлковом, облегающем платье нет пояса. Прятать оружие абсолютно негде. Оно будет оттопыривать ткань, оно будет заметно, оно будет кричать о себе, нарушая всю эту хрупкую, выстроенную иллюзию. Она с досадой вздыхает. Придётся идти безоружной.

«Ну и ладно, — думает она, убирая коробку обратно под кровать. — Это не беда. Со мной ведь будет Идан». Эта простая, почти случайная мысль о доверии к нему кажется ей такой естественной, такой правильной, что она даже не пытается её анализировать. Она просто принимает её. И, накинув поверх своего почти королевского наряда старую, верную, потёртую кожаную куртку — её личный, маленький акт бунта против всей этой элегантности, — выходит из комнаты.

Выходит и замирает. Идан ждёт её в гостиной. И он тоже переоделся. На нём — не его привычные джинсы и бесформенная толстовка. На нём — идеально скроенный, строгий чёрный костюм. Белоснежная, почти сияющая в полумраке комнаты, рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута, открывая сильную шею. На его лице — простая чёрная венецианская маска, закрывающая верхнюю часть лица, похожая на её, но без всяких узоров.

И в этом простом, классическом наряде он выглядит… ещё более нечеловеческим. Ещё более зловещим и прекрасным. Толстовка и джинсы делали его похожим на обычного парня из толпы. А этот костюм, наоборот, подчёркивает его идеальную осанку, широкие плечи, его грацию. Он похож не на человека, надевшего на праздник маску вампира. Он настоящий вампир-аристократ из старых, готических, страшных романов, который решил снизойти до маскарада смертных. Ему даже костюм придумывать не надо. Его костюм — это он сам.

— Готова? — спрашивает он, и его голос, кажется, становится ниже, бархатнее, с нотками, от которых у неё по спине бегут мурашки.

Аврора лишь молча кивает, чувствуя, как у неё пересыхает в горле.

Колледж не узнать. Его унылые стены, пропитанные запахом пыли, разочарования и дешёвой краски, этой ночью преобразились до неузнаваемости. Главный холл, где обычно эхом отдавались шаги и недовольное бормотание студентов, теперь утопает в полумраке, таинственном и манящем. Под высоким потолком, на невидимых лесках, парят сотни вырезанных из чёрной бумаги летучих мышей и призраков, которые едва заметно колышутся, создавая иллюзию движения. В углах стоят огромные, зловеще ухмыляющиеся тыквы-фонари, их вырезанные глаза горят оранжевым, живым огнём, отбрасывая на стены и потолок причудливые, пляшущие тени. Из динамиков льётся музыка — не оглушительная клубная, а что-то тягучее, меланхоличное, с глубокими басами, почти призрачным женским вокалом, что-то из дарквейва.

Аврора и Идан входят в импровизированный бальный зал. Воздух здесь густой, пахнет воском от сотен свечей, сладким, дешёвым пуншем и разными духами, которые смешиваются в один сложный, головокружительный аромат. Их встречает людское море. Студенты, обычно одетые в практичную повседневную одежду, сегодня — кто во что горазд. Вампиры с накладными пластиковыми клыками, ведьмы в остроконечных шляпах, зомби с искусно нарисованными ранами, несколько пиратов и даже один неуклюжий рыцарь в картонных доспехах, обклеенных фольгой. Маскарад. Игра в прятки. Идеальное место, чтобы спрятаться. Или чтобы напасть.

Идан идёт рядом, и Аврора чувствует его присутствие, как невидимый щит. В своём строгом чёрном костюме и простой маске он не выглядит ряженым. Он выглядит так, будто случайно зашёл на детский утренник, и его спокойная, холодная аура хищника выделяет его из этой весёлой, хаотичной толпы гораздо сильнее, чем любой, самый вычурный костюм.

— Алия! Вот вы где!

К ним, расталкивая толпу, пробирается Лана. Её волосы украшены маленькими серебряными паучками, которые блестят в полумраке, а на ней — короткое чёрное платье и полосатые гольфы. Классическая «милая ведьмочка». Рядом с ней её парень, Майк, в нелепой маске оборотня, которая ему явно велика и сползает на нос, делая его похожим на грустного пса.

— Ух ты! — восторженно выдыхает Лана с искренним восхищением оглядывая Аврору с ног до головы. — Просто вау! Это же то самое платье! Я думала, ты его больше никогда в жизни не наденешь! А маска… ты что, сама её сделала? Отпад! — она переводит взгляд на Идана, который молча кивает в знак приветствия, и её взгляд становится хитрым, игривым. — А твой… родственник… как всегда, сама серьёзность, — подмигивает она Авроре. — Выглядит, как настоящий вампир.

Аврора чувствует, как щёки начинают гореть под маской. К счастью, Лана тут же отвлекается.

— О! Наша песня! — кричит она, когда из динамиков начинает литься какой-то популярный трек. — Майк, пошли танцевать! Мы ещё вернёмся!

Она тащит за собой упирающегося Майка в центр зала, в гущу танцующих тел, и растворяется там. Музыка становится медленнее. Пары, до этого хаотично дергавшиеся, начинают медленно, плавно кружиться. Дэна нигде не видно. Аврора с огромным облегчением выдыхает. Кажется, после её ледяного «пока» у подъезда он всё понял и решил не испытывать судьбу. И это хорошо.

Она стоит, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике. Танцы. Она смотрит на кружащиеся, смеющиеся, счастливые пары. И с ужасом понимает, что совершенно, абсолютно не учла этот момент. Её этому не учили. Ни в приюте, ни в новой жизни с Иданом. Её учили выживать, драться, прятаться, стрелять. Но не танцевать.

— Потанцуем?

Голос Идана, тихий, низкий, раздаётся прямо у неё над ухом. Она вздрагивает и смотрит на него. Он протягивает ей руку ладонью вверх.

— Я не умею, — честно говорит она, и в её голосе звучит неподдельная, почти детская паника.

— Не страшно, — говорит он с лёгкой, но тёплой усмешкой. — Я буду вести.

Она колеблется секунду. Но его голубые глаза, виднеющиеся сквозь тёмные прорези в маске, смотрят на неё спокойно и уверенно. Она делает глубокий вдох и, чувствуя себя полной идиоткой, вкладывает свою дрожащую ладонь в его. Его пальцы тёплые и сильные, они мягко, но надёжно смыкаются вокруг её, и это простое, почти невинное прикосновение посылает по её телу успокаивающую волну.

Он ведёт её в центр зала. Кладёт одну руку ей на талию, а другой сжимает ладонь. Его прикосновение к талии — лёгкое, но от него по всему телу разбегаются мурашки. Она неуклюже, как деревянная кукла, кладёт свою свободную руку ему на плечо, чувствуя под пальцами гладкую ткань его пиджака. Она напряжена, её тело — деревянное, непослушное, она боится сделать неверный шаг, наступить ему на ногу, опозориться перед всеми.

— Расслабься, — шепчет он, и его дыхание касается её волос. — Просто слушай музыку. Шаг. Ещё шаг.

И она, на удивление, подчиняется. Она перестаёт думать, перестаёт бояться. Она просто слушает. Слушает меланхоличную, тягучую музыку, слушает его тихий, спокойный голос, чувствует его сильную руку на своей спине. И её тело начинает слушаться. Шаг. Ещё шаг. Поворот. Они начинают медленно, неуклюже, но всё же кружиться в простом танце.

Он прижимает её к себе чуть ближе. Теперь она чувствует тепло его тела, чувствует, как его сильная грудь вздымается в такт его спокойному дыханию. Она утыкается носом в его плечо, вдыхая его запах. Запах дорогого одеколона и… его самого. Тот самый, уже почти родной.

Она поднимает голову и видит, как Лана, танцующая неподалёку с Майком, ловит её взгляд и ободряюще, хитро ей подмигивает, показывая большой палец вверх. Другие студенты тоже смотрят на них, перешёптываются. Она чувствует их любопытные, оценивающие взгляды. «Загадочная Алия и её мрачный, невероятно красивый родственник».

Они кружатся мимо стены, на которой в качестве декорации висит большое, старое, кривое зеркало. И на одно короткое, захватывающее дух, нереальное мгновение она видит их отражение.

Кривое, искажённое, вытянутое, но передающее самую суть. Высокий, темноволосый, элегантный мужчина в строгом костюме и маске, который уверенно, с нежностью, ведёт свою партнёршу. И девушка с пепельными, почти серебряными, волосами в тёмно-синем, струящемся, как ночная река, платье, которая доверчиво прижимается к нему. Они выглядят… правильно. Гармонично. Как красивая, идеальная пара из старого, чёрно-белого кино. И на вид между ними разница в возрасте — максимум лет пять, не больше. Она выглядит почти его ровесницей. Не ребёнком. Не подопечной.

Партнёром.

Сердце делает болезненный, оглушительный кульбит. В этот момент, в этом медленном, качающемся, как лодка на волнах, танце, в этом искажённом, волшебном отражении, она чувствует себя не просто «Алией» с поддельным паспортом, не просто бывшей узницей «Надежды». Она чувствует себя кем-то другим. Кем-то взрослым. Кем-то желанным. Кем-то… счастливым.

И это чувство — новое, пьянящее, головокружительное и невероятно, смертельно опасное.

Глава 15. Добыча

Дорога от колледжа до их дома проходит в густом, почти осязаемом молчании. Но это уже не та неловкая, напряжённая тишина, что была между ними раньше. Это — тишина, наполненная отголосками музыки, приглушённым, тёплым светом фонарей, проплывающих за окном, и навязчивым воспоминанием о тепле его руки на её талии. Аврора сидит на пассажирском сиденье, уставившись на свои руки, сложенные на коленях, и всё ещё чувствует это. Фантомное прикосновение его пальцев. Её кожа под тонкой тканью платья всё ещё горит. В голове — приятная, лёгкая, почти головокружительная пустота, как после бокала шампанского. Бал, который ещё утром казался ей бессмысленной и опасной пыткой, обернулся чем-то… волшебным. И это волшебство, хрупкое и нереальное, ещё не рассеялось.

Она искоса, украдкой поглядывает на него. Идан ведёт машину, его профиль в прерывистом свете уличных фонарей — чёткий, резкий, как на старинной римской монете. Он молчит, но в его молчании нет привычного, отталкивающего холода. Есть лишь усталость. И что-то ещё, чего она пока не может понять, но что кажется ей таким важным.

Они заходят в квартиру. Тишина здесь кажется оглушающей.

— Я быстро переоденусь, — говорит она, и её голос звучит слишком громко, почти неуместно.

Он просто кивает, снимая свою чёрную маску и бросая её на кофейный столик, как ненужную, сброшенную кожу.

Аврора уходит в свою комнату. Она снимает платье и аккуратно, почти с сожалением, вешает его обратно в шкаф, в защитный чехол. Затем переодевается в чёрные облегающие штаны для тренировок и простую серую майку. Она подходит к кровати, опускается на колени и достаёт из-под неё картонный ящик. Открывает. Пистолет. Он — реальность. Бал был лишь короткой, прекрасной, головокружительной иллюзией. Она закрепляет на поясе кобуру и вкладывает в неё оружие. Его тяжесть на боку успокаивает, возвращая её в привычный, понятный, жестокий мир, где нужно быть готовой ко всему.

Когда она выходит, Идан уже ждёт её, тоже переодетый в свою обычную тёмную тренировочную одежду. Он бросает ей ключи от машины.

— Ты за рулём, — говорит он. — Будешь привыкать к ночному городу.

Это неожиданно. Но она не спорит. Она просто молча кивает.

Дорога до спортзала занимает двадцать минут. Она ведёт машину осторожно, но уверенно, её руки крепко сжимают руль. Она сосредоточена, хочет показать ему, что она — не просто девочка, которую нужно водить за ручку. Навигатор указывает ей дорогу. Спортзал находится в старом, полузаброшенном промышленном районе, в одном из безликих, похожих на ангары, зданий из красного кирпича. Внутри — огромное, гулкое, ярко освещённое, пустое пространство, пахнущее резиной, железом и потом. И ни души.

— Я арендовал его на час, — поясняет Идан, бросая свой рюкзак в угол.

Они начинают с разминки — бег, прыжки, растяжка. Потом — работа с боксёрской грушей. Он вновь и вновь показывает ей, как правильно ставить удар, как вкладывать в него вес всего тела, а не только силу руки. Он поправляет её стойку, его руки на её плечах и талии — твёрдые, безличные, профессиональные, как у тренера. Но для Авроры, чьё тело всё ещё помнит танец, каждое его прикосновение — как слабый, но ощутимый удар тока. Он возвращает её обратно, на тот танцпол. Она пытается отогнать эти мысли, сосредоточиться, но они, как назойливые мухи, лезут в голову, мешая дышать.

Потом они надевают боксёрские перчатки и становятся в спарринг.

— Задача — не победить, — говорит он, и его голос снова становится холодным, отстранённым, менторским. — Задача — продержаться. Перестань смотреть, начни чувствовать атаку до того, как ты её увидишь.

Он не нападает. Он просто движется вокруг неё, легко, плавно, как тень, как пантера, играющая с добычей. А она пытается угадать его следующее движение, пытается почувствовать ту энергетическую волну, которая, по его словам, предшествует любой атаке. Но она не чувствует ничего. Её разум затуманен воспоминаниями о танце, и она пропускает первый удар. Несильный, скользящий, но точный, в плечо.

— Сосредоточься, Аврора, — его голос холоден. — Бал закончился.

Его слова — как пощёчина. Она пытается. Но всё смешалось. Ещё час назад он прижимал её к себе, кружа в танце, его рука лежала на её талии так нежно и уверенно, и она чувствовала себя… кем-то другим. Красивой. А сейчас он — безжалостный, отстранённый наставник.

Она пропускает ещё один удар. Потом — быструю, как молния, подсечку. Она теряет равновесие и с глухим стуком падает на мягкие, упругие маты, ударяясь локтем. Она лежит на спине, тяжело дыша, и смотрит, как он стоит над ней — высокий, тёмный, непроницаемый, его силуэт расплывается в ярком свете ламп. И это оказывается последней каплей.

— Да что с тобой не так?! — кричит она, вскакивая на ноги.

Он молчит, его брови слегка хмурятся в недоумении.

— Там… — она тычет пальцем в воображаемый танцпол, — ты был… другим! Ты был… нормальным! А здесь… здесь ты снова превращаешься в эту ледяную, бесчувственную, высокомерную статую!

Она срывает с руки перчатку, липучка трещит с противным звуком, и со всей силы швыряет ему в грудь.

— Это какая-то изощрённая игра?! Тебе нравится так играть?! Сначала дать человеку надежду, а потом втоптать его в грязь?!

Она понимает, что говорит бред, что смешивает тренировку и личные, глупые, необоснованные чувства, но остановиться уже не может. Слова вырываются сами, горькие, злые, несправедливые. Она смотрит на него, ожидая ответной злости, нравоучений, сарказма. Но он просто медленно наклоняется и поднимает с пола её перчатку.

— Там, Аврора, была маскировка, — говорит он, и его голос абсолютно спокоен. — Это, — он обводит рукой пустой, гулкий зал, — реальность. И в этой реальности, если ты будешь так же отвлекаться на свои эмоции, тебя убьют. По-настоящему.

Его слова — как холодный душ. Как удар под дых. Он прав. Он чертовски, убийственно прав. Она молча, с унизительным чувством поражения, забирает у него перчатку и натягивает обратно на руку. Внутри неё что-то ломается, сгорает, оставляя лишь холодный, горький пепел. Она наконец-то, окончательно, бесповоротно понимает. Он никогда не видел и никогда не увидит в ней ничего, кроме подопечной. Объекта защиты. Проблемы, которую нужно решить. Танец, его близость — всё это была просто игра. Маскировка.

Она вспоминает Дэна. Его восторженный, почти собачий, преданный взгляд. Его неуклюжую, жалкую, но такую искреннюю попытку её поцеловать. Как она легко, безжалостно и холодно от него увернулась, оттолкнула, не дав ему и малейшего шанса, даже не задумавшись о его чувствах.

А Идан… он делает с ней то же самое. Только гораздо тоньше. Гораздо профессиональнее. Гораздо более жестоко. Он даже не даёт ей возможности попытаться, он просто держит её на расстоянии вытянутой руки, в безопасной, стерильной, деловой зоне «ученицы». И это больно. Унизительно. Гораздо больнее, чем любой его физический удар.

«Впрочем, — с горькой, злой усмешкой думает она, вытирая рукавом перчатки непрошеную, злую слезу, выступившую в уголке глаза, — Дэн всё равно в пролёте». Ей не нужен ни он, ни кто-либо другой.

Она снова встаёт в стойку. Но теперь в её глазах — не обида. Не растерянность. А холодная, чистая, отфильтрованная от всего лишнего, концентрированная ярость. Она больше не пытается его почувствовать. Она пытается его ударить.

Аврора методично, почти с остервенением, бьёт, вкладывая в каждый короткий, резкий удар всю свою злость, всё своё унижение и всё своё горькое разочарование. Он с непроницаемым, как камень, лицом корректирует её движения. Его голос — ровный, холодный, бесстрастный, как у говорящих часов. Словно ничего не произошло. Словно её эмоциональный взрыв, её почти истерика, её жалкая попытка достучаться до него — это был просто сбой в программе, незначительная помеха, которую он уже устранил и забыл. И от этого его ледяного, профессионального спокойствия ей становится ещё хуже.

Когда их арендованный, бесконечный, как пытка, час подходит к концу, они молча, не глядя друг на друга, собирают свои вещи и выходят из душного спортзала на ночную, промозглую улицу. Холодный, влажный воздух обжигает её разгорячённое после тренировки лицо и лёгкие. Аврора делает глубокий, судорожный вдох, пытаясь остыть, но холод проникает глубже, под кожу, прямо в душу, замораживая всё внутри, превращая бурлящую лаву ярости в твёрдый, тяжёлый базальт.

Идан идёт к машине, припаркованной на пустынной, слабо освещённой улице под одиноким, моргающим, как подбитый глаз, фонарём. Он садится на водительское сиденье, но Аврора не торопится. Она стоит на тротуаре, запрокинув голову, и смотрит на тёмное, беззвёздное небо, затянутое низкими, рваными, как грязная вата, облаками, подсвеченными снизу нездоровым светом спящего, но никогда не засыпающего города. Она чувствует себя абсолютно, предельно опустошённой. Как будто из неё выкачали не только силы, но и все эмоции, все чувства. Осталась лишь пустота.

— Садись, — раздаётся приглушённый голос Идана из приоткрытой двери машины.

Она вздрагивает, возвращаясь в реальность. Медленно, как во сне, как старый, несмазанный механизм, она бредёт к машине и садится на пассажирское сиденье. Внутри пахнет холодной кожей и… им. Этот запах теперь вызывает у неё лишь глухое раздражение.

Он поворачивает ключ в замке зажигания. Раздаётся сухой щелчок. Потом ещё один. И тишина. Двигатель даже не пытается завестись.

— Чёрт, — цедит он сквозь зубы.

Он пробует ещё раз. И ещё. Тот же результат.

— Что такое? — без особого интереса спрашивает Аврора. Они могут просидеть в этой машине до утра, до скончания веков. Ей всё равно.

— Не знаю.

Он выходит из машины и открывает капот. Из-под него валит лёгкий, едва заметный в свете фонаря дымок с резким, неприятным, химическим запахом горелой проводки. Идан склоняется над двигателем, что-то рассматривая в свете вспышки.

Аврора достаёт свой телефон, открывает карты. Ярко-голубая точка — их местоположение — одиноко мигает в центре тёмного, почти неисследованного района. Промышленная зона. Склады. Ангары. И, если верить карте, в паре километров отсюда, на пересечении с более оживлённой улицей, есть маленький, светящийся, как надежда, квадратик с надписью «Продукты 24/7».

— Я хочу пить, — говорит она, выходя из машины. Её голос звучит глухо. — Прогуляюсь за водой. Тут, кажется, есть круглосуточный магазин недалеко.

Идан отрывается от двигателя и смотрит на неё поверх крыши машины. Его лицо в слабом свете фонаря — непроницаемая маска, но в глазах — тень сомнения.

— Я сам схожу. Сиди в машине.

— Я не ребёнок, Крейг, — язвит она, намеренно используя его фальшивое имя, чтобы уколоть, чтобы поставить его на место. — В состоянии пройти пару километров, не попав под машину и не заблудившись.

— Здесь не самый безопасный район, — настаивает он.

— А я, по-твоему, похожа на беззащитную принцессу? — она с вызовом хлопает себя по боку, туда, где скрыта твёрдая, успокаивающая тяжесть кобуры с пистолетом.

Он смотрит на неё долгим, тяжёлым взглядом, словно взвешивая все риски.

— Будь осторожна, — наконец, говорит он. — Держи телефон включённым. Если что — звони.

— Ага, — бросает она и, не оглядываясь, быстрым, решительным шагом направляется по тёмной, пустынной улице.

Она идёт, засунув руки в карманы своей старой, верной кожаной куртки. Шаги гулко, одиноко отдаются в тишине. С одной стороны — тёмные стены складов. С другой — бесконечный ржавый сетчатый забор, за которым виднеются какие-то строительные краны, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Холодный ветер пробирает до костей. Она ускоряет шаг, стараясь не думать, не чувствовать.

Она проходит уже половину пути. Огни магазина впереди становятся всё ярче, всё ближе, обещая тепло, свет и иллюзию цивилизации. И в этот момент она чувствует что-то. Резкий, внезапный, ледяной укол в затылок. Не физический. Ментальный. Ощущение чужого, пристального, оценивающего взгляда.

Сердце замирает, а потом срывается в бешеный, оглушительный галоп. Она резко останавливается и оборачивается. Улица позади пуста. Тёмный, безлюдный коридор между складами, тонущий во мраке. Никого.

«Показалось», — пытается убедить она себя.

Она делает ещё пару шагов. И снова это чувство. Теперь — сильнее, ближе, почти осязаемо. Она вновь оборачивается. И видит его. Райнер.

Он стоит в сотне метров от неё, под единственным тускло горящим фонарём. Высокий. Элегантный силуэт в тёмном, дорогом костюме, который выглядит в этой промышленной дыре до абсурда неуместно.

Аврора застывает, как мышь, увидевшая змею. Её кровь, кажется, в одно мгновение превращается в лёд. Он. Он нашёл их.

Он не спешит. Он просто стоит и смотрит на неё, и на его лице, даже с такого огромного расстояния, она ощущает его хищную, насмешливую, полную превосходства усмешку. Затем он медленно, вальяжно, как хозяин, вышедший на прогулку по своим владениям, начинает идти в её сторону.

Аврора выходит из оцепенения, срывается с места. Не думая, на чистых инстинктах она бежит в сторону спасительных огней магазина, её тяжёлые ботинки гулко, отчаянно стучат по разбитому асфальту. Она не оборачивается. Она слышит за спиной его шаги. Не бег. А спокойный, размеренный, неумолимый, выверенный шаг. Он не гонится. Он просто идёт. И она знает — он её догонит. Когда захочет. Он играет с ней. Он наслаждается её страхом.

Паника захлёстывает её. Рука лихорадочно шарит под курткой, пальцы нащупывают холодную, твёрдую рукоятку пистолета. Она выхватывает его. На бегу, не целясь, почти не оборачиваясь, она стреляет назад. Один раз. Второй. Третий. Глухие, жалкие хлопки выстрелов тонут в тишине ночной промзоны.

Он даже не замедляет шаг.

Она, бросив быстрый, панический взгляд через плечо, видит, как одна из пуль попадает ему в плечо — видит это по тому, как дёрнулась ткань его идеального пиджака. Но он просто продолжает идти, словно в него попал не кусок свинца, а дождевая капля.

До магазина остаётся несколько десятков метров. Она влетает в яркий, спасительный круг света перед входом и в последний, отчаянный момент, прячет пистолет обратно в кобуру. Она с силой толкает стеклянную, звенящую дверь и вваливается внутрь.

Дзынь. Мелодично, почти издевательски звенит колокольчик над дверью.

Она прислоняется спиной к холодному стеклу, пытаясь отдышаться. Её грудь разрывается от боли, в глазах темнеет. Её трясёт. Сильно. Неконтролируемо.

— Девушка, с вами всё в порядке? — раздаётся обеспокоенный, старческий голос.

Она поднимает глаза. За кассой, протирая очки, стоит сонный, пожилой продавец с добрым, морщинистым, испуганным лицом.

Аврора лишь молча, судорожно кивает.

Она достаёт телефон. Её пальцы дрожат так, что она несколько раз промахивается мимо нужной иконки. Наконец, ей удаётся найти контакт. «И». Она нажимает вызов. «Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, будь жив. Пожалуйста, будь там».

— Что случилось? — раздаётся в трубке его голос, и от этого звука её почти отпускает.

— Он здесь, — шепчет она, её голос срывается, превращаясь в жалкий писк. — Райнер. Он нашёл нас. Он на улице.

Тишина на том конце провода. На одну ужасную секунду ей кажется, что связь прервалась.

— Ты где? — спрашивает он, и в его голосе нет спокойствия. Только холодная, сжатая в кулак, смертельная ярость.

— Магазин. «Продукты 24/7». На перекрёстке.

— Сиди там. Запри дверь, если можешь. Не выходи. Ни в коем случае. Слышишь меня? Я сейчас буду.

— Но машина…

— Машину кто-то намеренно сломал, я нашёл перерезанные провода. Я уже вызвал такси. Просто сиди и жди меня. Ясно?

— Да, — шепчет она и отключается.

Она стоит посреди ярко освещённого, тихого магазина, её трясёт, и она смотрит сквозь стеклянную, хрупкую дверь на тёмную, пустынную улицу, откуда в любой момент, из-за любого угла, может появиться он. Хищник, который пришёл, чтобы забрать свою, почти пойманную, добычу.

Глава 16. Нет пути назад

Мир вокруг — это калейдоскоп размытых, бессмысленных образов, проносящихся мимо в лихорадочном, тошнотворном ритме. Аэропорт. Бесконечные, стерильные коридоры, гул сотен чужих голосов, холодный, безжизненный свет люминесцентных ламп. Ощущение панического ужаса, что её вот-вот схватят, не отпускает Аврору ни на секунду, впившись когтями в самое нутро. Идан ведёт её, его рука крепко сжимает её локоть, не давая ни отстать, ни потеряться в безразличной, снующей толпе. Они проходят через рамки контроля под фальшивыми, чужими именами, и её сердце каждый раз замирает, готовое остановиться. Но их пропускают.

Самолёт. Огромная, ревущая железная птица, которая отрывает её от земли, от той хрупкой, почти нормальной жизни. Она сидит, вжавшись в неудобное, тесное кресло у иллюминатора, и смотрит на облака внизу, похожие на бескрайнее поле грязного, серого снега. Она чувствует себя оторванной, потерянной, подвешенной между небом и землёй, между прошлым, которого больше нет, и будущим, которое пугает своей абсолютной, непроглядной неизвестностью. Идан спит рядом, откинув голову на спинку кресла, или делает вид, что спит. Его лицо в тусклом свете салона — бледное, измученное, на лбу пролегла глубокая, резкая морщина.

Другая страна. Снова Грань. Другая арендованная машина, в которой пахнет иначе — табаком. И снова — дорога. Бесконечная. Идан ведёт молча, он даже не пытается её успокоить. Он тоже вымотан. Он тоже на пределе. Аврора сидит рядом и смотрит в окно. Всё — как в тумане. Как в дурном, затянувшемся сне, из которого она никак не может проснуться.

— Выходи. Мы приехали.

Его голос вырывает её из этого апатичного оцепенения. Она моргает. Машина стоит на обочине узкой, просёлочной, затерянной в лесу дороги. Вокруг — высокие, тёмные сосны, и воздух пахнет хвоей, сыростью и грибами. Они куда-то идут. Под ногами хрустит мокрый гравий. Она идёт за ним на автомате, её тело движется, но разум всё ещё спит, отказываясь принимать эту новую, жестокую реальность.

И тут она видит её. Навстречу им по тропинке, из-за поворота, выходит женщина. Высокая, стройная, с коротко стриженными огненно-рыжими волосами. Астарта.

В этот момент плотина, которую Аврора с таким нечеловеческим трудом выстраивала внутри себя все эти часы, рушится. Реальность обрушивается на неё с сокрушительной, невыносимой силой. Она снова здесь. В этом мире, от которого она так отчаянно пыталась сбежать семь долгих лет. Она бросила всё. Колледж, своих друзей — Лану, Майка… даже глупого, влюблённого Дэна. Свою маленькую, хрупкую, выстраданную, почти нормальную жизнь. Всё это сгорело. Рассыпалось в пепел. Снова нужно бежать. Снова нужно прятаться. Снова всё плохо.

Слёзы, которые она так долго и так упорно сдерживала, обжигая ими горло, наконец, прорываются наружу. Они катятся по щекам — горячие, злые, слёзы бессилия, отчаяния и обиды на весь этот проклятый мир.

Астарта подходит, её лицо серьёзно и сосредоточено. Она ничего не говорит. Она просто раскрывает руки и крепко, почти по-мужски, обнимает Аврору. Её объятия пахнут лесом, порохом, оружейной смазкой и чем-то ещё. И в этих ничего не требующих объятиях Аврора не чувствует угрозы. Она чувствует… защиту. Она утыкается лицом в жёсткую, прохладную ткань куртки Астарты и рыдает. Тихо, беззвучно, её плечи сотрясаются от сдерживаемых, судорожных рыданий. Она плачет не о себе. Она оплакивает ту жизнь, которую у неё снова так безжалостно, так несправедливо отняли.

— Пойдём, — тихо говорит Астарта, когда первая, самая острая волна истерики проходит. — Вас уже заждались.

Они садятся в её машину — старый, побитый, весь в царапинах, но надёжный внедорожник. Астарта садится за руль. Идан — рядом с ней, на пассажирское сиденье. Аврора — назад. Она старается даже не смотреть в сторону Идана. На него она злится больше всего. За его холод. За то, что не смог защитить их иллюзию. За то, что вернул её в этот ад, из которого, как она теперь понимает, выхода нет.

Они едут по лесной дороге. Астарта объезжает ямы и корни.

— Хорошо, что успели предупредить, — говорит она, обращаясь к Идану, но глядя на дорогу. — Мы уже несколько дней чувствовали, что «Корпорация» что-то замышляет. Их активность резко возросла.

— Они охотятся за ней, — глухо отвечает Идан. — И они почти её достали.

Они приезжают к дому. Он тоже деревянный, тоже в лесу, как и прошлый. Но другой. Одноэтажный, более приземистый, более… военный. Похожий на укреплённый бункер, замаскированный под охотничий домик, а не на семейное гнёздышко.

Аврора выходит из машины. Её ноги всё ещё дрожат. В этот момент входная дверь дома с тихим скрипом открывается, и на крыльцо выходят двое. Эрик. Он почти не изменился, только взгляд стал ещё более тяжёлым и уставшим. И… Эра.

Аврора замирает, её дыхание застревает в горле. Девочка, которую она помнила, исчезла. Перед ней стоит почти подросток. Ей уже двенадцать. Она вытянулась, стала ненамного ниже самой Авроры. Рыжие волосы заплетены в одну длинную, толстую косу, на её лице — россыпи веснушек. Но её взгляд… он другой. Исчезла та детская, наивная беззаботность. Теперь в её голубых глазах — спокойная, серьёзная, почти взрослая мудрость. Она больше не маленький, напуганный зверёк. Она — дочь своих родителей. Она стоит на крыльце, переминаясь с ноги на ногу. Смотрит на Аврору. И смущённо, почти виновато улыбается. Ни объятий. Ни радостных криков. Ни пламенных, слёзных речей.

— Привет, — лишь выдавливает она, её голос чуть дрожит от смущения.

— Привет, — так же тихо отвечает Аврора.

Она не торопит её. Она понимает. Семь лет — это целая жизнь, целая пропасть, выросшая между ними. Они выросли. Они изменились. Они стали почти чужими друг другу. Но где-то глубоко, под слоями времени, боли и расстояния, та тонкая, невидимая ниточка, которую она когда-то связала своим белым камешком, всё ещё держится.

Астарта просит Эру показать Авроре комнату. Остальные уходят в другую часть дома, в кабинет, откуда тут же начинают доноситься приглушённые, напряжённые голоса, как гул далёкой грозы. Эра ведёт Аврору по коридору. Она молчит, и это молчание кажется неловким.

— Прости, — вдруг говорит она, не глядя на Аврору, её голос тих. — Я… я растерялась. Я тебя так долго ждала. Представляла каждый день, как мы встретимся. Прокручивала в голове. А теперь… я даже не знаю, что сказать.

— Не нужно ничего говорить, — отвечает Аврора, и ей самой удивительно, насколько мягко звучит её голос. — Я тоже очень рада тебя видеть. Ты… выросла.

— И ты, — шепчет Эра, бросая на неё быстрый, робкий взгляд.

Эра рассказывает, что плохо помнит те дни в приюте. Почти ничего. Память, как милосердный защитный механизм, стёрла самые страшные, самые травмирующие моменты, оставив лишь смутные, тревожные образы и ощущение страха. Прошло столько лет.

Она приводит Аврору в комнату. Та небольшая, но уютная, стены обшиты светлым, пахнущим смолой, деревом. И здесь — две простые деревянные кровати.

— В этом доме комнат немного, — поясняет Эра, её щёки слегка розовеют от смущения. — Поэтому… мы будем жить в одной. Если ты, конечно, не против.

Аврора не против. Сейчас, после всего, что случилось, после бесконечных часов в машине и самолёте, мысль о том, чтобы снова спать одной, пугает её до смерти. Её взгляд скользит по комнате — простой, почти спартанской, но чистой и жилой — и натыкается на него. На одной из кроватей, аккуратно усаженный на подушку, сидит маленький, потрёпанный, видавший виды плюшевый лисёнок. Тот самый. Из приюта. Эра до сих пор его хранит.

Аврора улыбается. Первая настоящая, искренняя улыбка за этот кошмарный, сумасшедший день. Может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, есть вещи, которые время и расстояние не в силах уничтожить.

Ночь в доме-крепости пахнет хвоей, остывающим от дневного тепла деревом и чем-то ещё — порохом, сталью и застарелой, невыветривающейся тревогой. За огромным окном в комнате Эры — абсолютная, непроглядная лесная тьма. Ни одного фонаря, ни одного огонька цивилизации. Только тихий, едва слышный, меланхоличный шелест ветра в высоких, вековых соснах, похожий на далёкий, усталый шёпот.

Аврора лежит в своей новой, временной кровати. Кровать на удивление удобная, матрас мягкий, а одеяло — тяжёлое и тёплое, оно обнимает, даря иллюзию защищённости. Но сон не идёт. Она лежит с широко открытыми глазами, её взгляд устремлён в потолок. Она слушает, как тикают напольные часы где-то в гостиной, их размеренный, неотвратимый ход похож на пульс самого времени. Слушает, как из кабинета доносятся приглушённые, напряжённые голоса — Астарта, Эрик и Идан до сих пор там, вырабатывают какой-то план, спорят, снова и снова перебирая варианты, которых, как она понимает, почти не осталось. И она слушает дыхание. Тихое, мерное, почти беззвучное дыхание девочки, спящей на соседней кровати.

Эра ворочается во сне. Её одеяло сбилось набок, одна босая нога свесилась с края кровати. Она что-то бормочет — неразборчивые, сонные слова. Аврора поворачивает голову и долго, не отрываясь, смотрит на неё во мраке комнаты. И память, незваная, безжалостная и жестокая, услужливо подбрасывает ей другую, почти стёршуюся, но от этого не менее болезненную картину.

Приют «Надежда». Огромная, холодная, гулкая, как склеп, спальня, пахнущая хлоркой и детским, одиноким, беспросветным несчастьем. Тусклый свет аварийного ночника, выхватывающий из мрака ряды кроватей, на которых спят или делают вид, что спят, другие дети-тени. Она лежит на своей жёсткой, скрипучей, как старая телега, койке. И на соседней, которую она сама, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, каждую ночь пододвигала почти вплотную, так же беспокойно, всхлипывая во сне, спит маленькая, рыжеволосая Эра. Она помнит, как каждую ночь вслушивалась в её дыхание. Ровное, спокойное — значит, всё в порядке, можно расслабиться. Прерывистое, всхлипывающее — значит, ей опять снятся кошмары. И тогда Аврора тихо, почти не дыша, боясь скрипнуть пружинами, протягивала свою руку в темноту и находила маленькую ладошку Эры. Она просто держала её, крепко сжимая, пока дыхание девочки снова не становилось спокойным и ровным. Это была её маленькая, тайная ответственность.

Неужели тот ужас, тот страх, от которого они обе так отчаянно бежали, может повториться? Неужели они снова, после стольких лет, оказались в осаде, просто в другой, более уютной, но такой же хрупкой, уязвимой клетке? Она смотрит на Эру, которая сейчас, здесь, под защитой своих родителей, должна быть в абсолютной безопасности. Но Аврора, как никто другой, знает: в их проклятом мире безопасность — это всего лишь иллюзия. Хрупкая стеклянная стена, которую можно разбить в любой момент одним-единственным точным ударом.

И в этот момент из коридора, из глубины дома, доносится звук. Жуткий, оглушительный грохот.

Это не просто стук, не хлопок, не выстрел. Это — звук, от которого содрогается весь дом, от фундамента до крыши. Трясутся деревянные стены, с пронзительным звоном дребезжат стёкла в окне, с книжной полки с глухим, тяжёлым стуком падает какая-то безделушка.

Аврора подпрыгивает на кровати, её сердце делает болезненный кульбит и ухает куда-то в пропасть, в чёрную, бездонную пустоту. Она мгновенно садится, её тело превращается в натянутую, звенящую струну. Адреналин, как кипяток, ударяет в кровь. Сонливость, рефлексия, воспоминания — всё исчезает без следа, смытое одной-единственной оглушающей эмоцией. Страхом.

Эра тоже просыпается. Она садится на кровати, её глаза — два огромных, полных ужаса блюдца в лунном, призрачном свете. Она не кричит. Она не плачет. Она просто смотрит на Аврору, и в её взгляде — немой, панический, оглушительный вопрос.

Дверь их комнаты с силой распахивается. На пороге, как тень, как воплощение самой ночи, возникает Астарта. Она в своём чёрном, боевом обмундировании. В её руке, которую она держит вдоль тела, — пистолет с длинным глушителем.

— Тихо, — шепчет она, и её шёпот режет тишину, как скальпель. — Оставайтесь здесь. Под кровать. И не высовывайтесь. Ни в коем случае.

Она бросает на них один короткий, но пронзительный взгляд, в котором смешались стальная решимость и материнский страх, и исчезает в тёмном коридоре так же бесшумно, как и появилась.

Из другого конца дома доносятся звуки яростной, короткой, жестокой борьбы. Приглушённые, гортанные крики. Глухие удары. Звон разбитого вдребезги стекла. Кто-то напал на дом.

Аврора сползает с кровати. Она больше не беззащитная, напуганная девочка. Она боец. Инстинкты, вбитые в неё Иданом за семь долгих лет, срабатывают автоматически.

— Прячься, — шипит она Эре, указывая на пространство под высокой деревянной кроватью. — Залезай. Глубже. И не вылезай, пока я или твоя мама не скажем. Поняла?

Эра, дрожа, послушно, без единого вопроса, соскальзывает с кровати и, как маленький, напуганный зверёк, забирается под неё, превращаясь в невидимый, съёжившийся комочек в темноте.

Аврора на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицами, подкрадывается к двери. Ей нужно оружие. Её пистолет остался в другом городе, с ним бы не пустили в аэропорт. Она — безоружна. Она лихорадочно осматривает комнату в поисках хоть чего-то, что можно использовать для защиты. Настольная лампа. Слишком лёгкая, почти игрушечная. Книги. Бесполезно. Она видит стул у письменного стола — тяжёлый, из цельного дуба. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, поднимает его, готовясь нанести удар, если кто-то чужой войдёт в эту дверь.

Борьба, кажется, затихает. Грохот стихает. Крики обрываются. Аврора задерживает дыхание, вслушиваясь. Наступает тишина. Жуткая, давящая, неестественная, которая страшнее любого крика, любого грохота.

Кто победил?

Она стоит, сжимая в руках тяжёлый стул. Каждая секунда растягивается в вечность. Она слышит, как бьётся её собственное сердце. Как из-под кровати доносится едва слышное, прерывистое дыхание Эры. И как в коридоре, совсем рядом с их дверью, медленно, со скрипом, поднимается половица.

Глава 17. Маячок

Сердце Авроры ухает в пятки и замирает там, в ледяной пропасти. Они в ловушке. Дверь в комнату медленно, без единого звука приоткрывается. Аврора вскидывает стул над головой, готовясь нанести отчаянный удар. В узкой тёмной щели, как призрак, появляется силуэт.

— Тихо. Это я, — раздаётся хриплый, напряжённый шёпот, который она узнает из тысячи. Идан.

Аврора с таким облегчением, от которого подкашиваются ноги и стул в руках становится неподъёмным, опускает своё импровизированное оружие. Он проскальзывает в комнату, прикрыв за собой дверь. Он весь в строительной пыли, на его лице — свежая, уже начавшая запекаться, кровоточащая царапина, одежда порвана на плече. Он потрёпан. Он устал. Но он жив.

— Ты цела? Эра? — спрашивает он, его дыхание сбито.

— Мы в порядке, — шепчет Аврора. — Что там? Что произошло?

— Они выследили нас. Их много, — он говорит быстро, отрывисто, его взгляд мечется по комнате, оценивая обстановку, ища другие выходы, которых нет. Он протягивает ей что-то тяжёлое, холодное, до боли знакомое. Пистолет. — Возьми. Ты теперь не безоружна. Слушай меня внимательно, — он наклоняется к ней, его голубые глаза в темноте кажутся почти чёрными. — Астарта и Эрик…

Он не успевает договорить. Снаружи, со стороны главного входа, раздаётся новый, оглушительный шум. Звук выбиваемой с петель двери. Громкие, злые, гортанные голоса. Топот множества тяжёлых сапог по деревянному полу, который звучит как барабанная дробь приближающейся армии. Буря не закончилась. Она только начинается.

Идан резко поворачивается к двери их комнаты, его лицо превращается в холодную, сосредоточенную маску.

— Чёрт. Они обошли нас. Основной штурм пошёл с центра.

Он вытаскивает свой пистолет, и тихий щелчок снятого предохранителя кажется оглушительным.

— Сидите здесь. Тихо. Что бы ни случилось, не выходите из этой комнаты, — бросает он ей через плечо.

Но Аврора понимает: сидеть и ждать, как овцы на бойне, пока их всех перебьют в этой маленькой деревянной коробке, — это не выход.

— Нет, — говорит она, и её голос твёрд. Она подходит к двери, сжимая в руке пистолет.

Она вылетает из комнаты вслед за ним, успев захлопнуть за собой дверь, чтобы запереть Эру в относительной безопасности этого маленького, временного убежища.

Коридор дома превратился в настоящий, кипящий ад. В тусклом, моргающем, аварийном свете ламп мечутся тени. Десяток, а может и больше, фигур в тёмной форме, в шлемах с глухими забралами, вооружённых до зубов, уже прорвались внутрь и растекаются по дому, как смертоносная, всепожирающая саранча. Они движутся слаженно, профессионально, как стая волков, загоняющая добычу.

— Их нужно оттеснить от крыла со спальнями! — кричит Идан, делая несколько прицельных, коротких выстрелов по коридору, заставляя передовую группу нападавших на мгновение отступить и спрятаться за дверными косяками.

В этот момент из гостиной раздаётся шквал ответного огня. Это Астарта и Эрик. Они внутри. Приняли на себя основной, самый яростный удар, чтобы дать Идану и ей время.

— Прикрой меня! — рычит Идан, и они начинают работать.

Это — танец. Страшный, смертоносный, отточенный до автоматизма сотнями часов их совместных, изматывающих тренировок. Они стоят спина к спине, плечом к плечу, прикрывая узкий коридор, ведущий к спальням. Он — спокойная, холодная ярость и безупречная, убийственная точность. Она — дикий, инстинктивный азарт и шквал подавляющего, непрерывного огня. Он стреляет редко, экономя патроны, но каждый его выстрел находит свою цель, заставляя очередного врага отступить, спрятаться, умереть. Она стреляет чаще, её пули не столько убивают, сколько подавляют, впиваясь в стены, в косяки, в мебель, не давая им поднять головы, не давая им возможности прицелиться в Идана. Они не дают никому прорваться по их коридору. Не подпускают никого к двери, за которой, сжавшись в маленький, дрожащий комок, сидит испуганный ребёнок.

Бой кажется бесконечным. Воздух наполняется едким, горьким запахом пороха, криками раненых, звоном гильз, веером разлетающихся по деревянному, уже залитому кровью полу. Аврора полностью растворяется в этом оглушительном хаосе. Нет ни страха, ни мыслей, ни сомнений. Есть только цель. Есть только враг. И есть спина, которую она прикрывает, и плечо, которое надёжно, как скала, прикрывает её.

Через вечность, которая, возможно, была всего несколькими мучительными, растянутыми до предела минутами, напор врагов начинает ослабевать. Из гостиной доносятся уже не выстрелы, а глухие удары — Эрик и Астарта перешли в ближний, рукопашный бой. Выжившие наёмники, неся на себе раненых, начинают отступать, пятиться к выбитой входной двери.

— Уходят! — кричит Астарта из гостиной, её голос хриплый, сорванный.

Лицо Идана — мрачное, сосредоточенное. Он, Эрик и Астарта бросаются за ними, оттесняя их дальше, на улицу, чтобы убедиться, что угроза миновала окончательно, что они не перегруппируются для новой атаки.

— Оставайся здесь! — кричит Идан Авроре через плечо, прежде чем исчезнуть в темноте дверного проёма. — Проверь Эру!

Аврора остаётся одна в коридоре, заваленном гильзами, щепками и остывающими телами. Тишина, наступившая после боя, давит на уши. Её трясёт. От адреналина. От усталости. От горького, металлического привкуса победы. Они выжили.

Она поворачивается и бросается к двери в комнату, где осталась Эра.

— Эра! Всё кончено! Выходи!

Она распахивает дверь. И замирает. Её сердце падает в ледяную пропасть. Комната пуста.

Под кроватью — никого. Маленький шкаф распахнут, он тоже пуст. Окно, которое она точно помнит закрытым и зашторенным, теперь разбито, и в него дует холодный ночной ветер, колыша занавески.

Эры нет.

— Эра?! — её голос срывается на панический, почти истеричный, неверящий визг.

Она осматривает комнату снова и снова, её мозг отказывается принимать очевидное. Но её нет. Просто. Нет. Она исчезла из запертой комнаты, из-под самого её носа.

Паника когтистыми тисками сдавливает ей горло. Они проиграли. Они жестоко, глупо, непоправимо проиграли. Пока они в этом коридоре, рискуя своими жизнями, отбивали лобовую, шумную, отвлекающую атаку, кто-то… кто-то другой, тихий и незаметный, просто забрал её через окно. Это была диверсия. Отвлекающий манёвр.

Она бросается к кровати Эры. Подушка смята. А на ней… На ней, слабо, едва заметно пульсируя в лунном свете, лежит её лабрадорит. Её камень. Который она отдала Эре, и который та, видимо, оставила, когда её забирали.

«Он как маячок». Слова Идана.

Она хватает камень. Он тёплый. Живой. И она чувствует слабый, едва уловимый, но отчаянный зов, тянущийся от него, как невидимая, тонкая, дрожащая нить. Она вспоминает ту ночь в мотеле, как он вёл её.

Аврора выбегает из комнаты. Сбегает по коридору, перепрыгивая через тела, оставшиеся после боя. Астарта, Эрик, Идан — они далеко, где-то в лесу. Они не смогут ей помочь. Они не успеют. Нить зовёт. И она ведёт в совсем другую сторону. В противоположную от той, куда отступили наёмники.

Выбора нет. Она должна идти одна. Прямо сейчас.

Она бежит, сжимая в одной руке тёплый, пульсирующий камень, а в другой — холодный, тяжёлый пистолет. Камень в её руке становится теплее, его пульсация — сильнее, когда она выбирает правильное направление, углубляясь в тёмный, ночной лес. Она бежит, не разбирая дороги, ветки хлещут по лицу, корни цепляются за ноги, но она не замечает боли. Есть только этот тихий, отчаянный, почти беззвучный зов, который ведёт её вперёд, как путеводная звезда.

Она выбегает на небольшую, заброшенную лесную дорогу. Камень в её руке пылает, он почти обжигает кожу. Здесь. Она на месте. Она видит её. В слабом свете луны, пробившейся сквозь рваные тучи. Чёрная, неприметная машина без номеров, стоящая с работающим, почти бесшумным двигателем. Прижавшись к стеклу, внутри, на заднем сиденье она видит рыжую макушку. Эра. Её рот заклеен, а руки, скорее всего, связаны. В её глазах, даже с такого расстояния, виден беззвучный, отчаянный крик о помощи.

Аврора вскидывает пистолет, пытаясь прицелиться в стекло. И в этот момент что-то твёрдое и тяжёлое, с силой, от которой в глазах проносятся звёзды, ударяет её по затылку.

Мир вспыхивает пронзительной болью, пистолет вынимают из ослабевших рук, камень падает на землю. А потом на её голову натягивают грубый, вонючий мешок, погружая её в абсолютную, удушающую темноту. Она слышит, как открывается дверь машины. И смех. Тихий, знакомый, бархатный, почти ласковый, от которого у неё стынет кровь. Голос Райнера.

— Попалась. Наконец-то.

Глава 18. Новая клетка

Темнота. Липкая, удушающая, как в могиле. Она пахнет сырым, холодным бетоном, ржавчиной и чем-то ещё, неуловимо, до тошноты знакомым — страхом. И болью. Тупой, пульсирующей, назойливой болью в затылке, которая отдаётся в висках при каждом ударе сердца.

Аврора приходит в себя неохотно. Её сознание, как утопленник, выныривает из чёрной, вязкой воды беспамятства на поверхность. Первый вдох обжигает лёгкие спёртым, лишённым кислорода воздухом. Она лежит на чём-то твёрдом и ледяном. Бетонный пол, от которого холод пробирает до самых костей.

Она открывает глаза. Тьма немного редеет, уступая место тусклому, болезненно-красному, тревожному аварийному свету, исходящему от маленькой, защищённой металлической сеткой лампочки над тяжёлой стальной дверью.

Она в клетке. Снова.

Комната — крошечный бетонный мешок, четыре на четыре шага. Без окон. Без мебели. Только голые, влажные, покрытые испариной стены и эта массивная, герметичная, как в банковском хранилище, дверь.

— Аврора?

Тихий, дрожащий шёпот вырывает её из оцепенения. Она поворачивает голову, и затылок отзывается острой, слепящей, как вспышка, болью. Рядом, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к холодной стене, сидит Эра. Её лицо в зловещем красном свете лампы — бледное, испуганное, но, на удивление, на нём нет слёз. Только сосредоточенная, почти взрослая, мрачная тревога.

— Ты как? — шепчет Эра, подползая ближе.

— Голова раскалывается, как будто по ней били молотком, — хрипит Аврора, пытаясь сесть. Мир качается, как палуба корабля в девятибалльный шторм. — Они… тебя не тронули?

— Нет, — мотает головой Эра. — Только притащили сюда, бросили и заперли. Давно. Кажется, очень давно.

Ярость, холодная и острая, как осколок льда в сердце, пронзает Аврору, придавая ей сил, вытесняя боль и слабость. Она поднимается на ноги, шатаясь. Ярость на себя. За то, что попалась в такую простую, очевидную ловушку. За то, что снова, как и семь долгих лет назад, подвергла Эру смертельной опасности.

— Я вытащу нас отсюда, — говорит она, и это не обещание. Это клятва.

Она начинает методичный, отчаянный, почти безумный осмотр их тюрьмы. Стальная дверь — неприступна. Замок массивный, электронный, без скважины, в которую можно было бы что-то засунуть. Стены — монолитный, холодный, бесчувственный, как их похитители, бетон. Она колотит по ним кулаками до боли в костяшках, прислушивается, но в ответ — лишь глухой, безнадёжный звук. Она смотрит вверх, на потолок. И видит его. Единственный, почти невозможный, насмешливый, издевательский шанс.

Под самым потолком, в углу, — квадратная металлическая вентиляционная решётка, прикрученная к стене на четырёх старых, покрытых толстым слоем ржавчины, болтах.

— Эра, — говорит она, и в её голосе звенят командные нотки, которые она сама в себе не подозревала. — Мне нужна твоя помощь. Встань мне на плечи.

Она приседает, упираясь спиной в стену. Двенадцатилетняя девочка — уже не та малышка, что была раньше. Она высокая, но всё ещё худая и лёгкая. Эра без лишних слов, с серьёзным, сосредоточенным видом, взбирается ей на плечи, цепляясь за выступы в стене. Она дотягивается до решётки.

— Болты, — командует Аврора. — Попробуй их открутить.

Пальцы Эры цепляются за ржавые, шершавые головки болтов, но те сидят мёртво, они вросли в металл, стали с ним одним целым за долгие годы забвения.

— Не получается… — шепчет Эра, её голос срывается от напряжения. — Они слишком тугие…

— Тогда расшатывай, — цедит Аврора сквозь зубы, снимает свой пояс и передаёт пряжкой вверх, её мышцы уже горят от напряжения. — Попробуй поддеть. Не сдавайся!

Они работают, как один, слаженный, доведённый до предела механизм. Эра тянет, раскачивает, её дыхание срывается, на бледном лбу выступает испарина, но она не останавливается. Аврора держит её, стиснув зубы, чувствуя, как по вискам течёт пот, как дрожат от перенапряжения ноги. Минуты, которые кажутся часами. Ржавчина медленно, неохотно, с противным, душераздирающим скрипом, начинает поддаваться.

Один болт. Потом второй, со стоном. Третий держится на последнем издыхании. И, наконец, четвёртый. Решётка с глухим, тяжёлым стуком падает на бетонный пол. Путь свободен.

Вентиляционная шахта узкая, тёмная, пыльная. Оттуда несёт запахом плесени и застоявшегося воздуха.

— Ты первая, — говорит Аврора. — Я подсажу. Ползи прямо, никуда не сворачивай. И не бойся. Я прямо за тобой.

Она помогает Эре, которая теперь кажется ей невероятно храброй и сильной, забраться внутрь, в эту чёрную пасть. Затем, подтянувшись на руках, забирается сама.

Они ползут по этому тёмному, тесному, бесконечному лабиринту из ржавого металла, ориентируясь лишь на слабый, едва уловимый сквозняк. Пыль, копившаяся здесь десятилетиями, забивается в нос и горло, заставляя сдерживать удушливый, раздирающий кашель. Острые края металла царапают колени и локти до крови, оставляя на коже глубокие, болезненные ссадины.

Снизу, из-за стальной двери их теперь уже пустой камеры, доносятся голоса. Их пропажу заметили. Резко, пронзительно, почти истерично воет сирена. В коридорах раздаётся тяжёлый, панический топот армейских сапог. Погоня началась. Они должны спешить.

Эра, ползущая впереди, замирает.

— Я… я боюсь, — шепчет она, её голос дрожит в гулкой, резонирующей темноте. — Тут так… тесно. Мне кажется, стены сжимаются. Я не могу дышать.

Паника, холодная и липкая, как паутина, начинает окутывать их обеих.

— Эра, слушай меня, — шепчет Аврора, подползая ближе, и кладёт свою дрожащую руку ей на плечо. — Тише. Дыши. Медленно. Помнишь, как в приюте? Мы просто играем в прятки. И мы должны победить. Ты же помнишь? Ты — сильная. Ты сильнее их.

Она говорит это ей, но на самом деле — себе. Эти слова, этот призрак их общего, страшного прошлого, придают им обеим сил. Эра делает глубокий, судорожный вдох и упрямо ползёт дальше.

Они находят выход — ещё одну решётку, из-за которой доносится гул коридора и виднеются отблески аварийных ламп. Они выбивают её ногами, та с оглушительным грохотом падает вниз. Они спрыгивают в длинный, тускло освещённый технический коридор. И бегут.

Бегут, не разбирая дороги. По бесконечным, одинаковым бетонным коридорам, освещённым редкими лампами, которые бросают на стены зловещие отблески. Эхо их отчаянных, сбивающихся шагов смешивается с гулом сирены, звуком капающей где-то с потолка воды и приближающимися криками погони.

За одним из поворотов — тупик. Глухая бетонная стена. Ловушка. И сзади, в другом конце коридора, из-за угла, уже появляются они. Четверо наёмников в полной тактической форме, в шлемах с глухими, безликими забралами. И… две огромные, скалящиеся овчарки на цепных поводках, которые рвутся вперёд, захлёбываясь яростным лаем.

При виде собак Аврору охватывает ледяной, парализующий ужас. Воспоминания — лай, оскаленные, полные слюны пасти, чувство абсолютной, детской беспомощности, — захлёстывают её, лишая воли. Она инстинктивно прикрывает собой Эру, но её саму трясёт, ноги становятся ватными, в глазах темнеет.

Но Эра, которую она пытается защитить, не плачет. Не кричит. Она становится невероятно серьёзной и спокойной. Она аккуратно отстраняет дрожащую руку Авроры, делает шаг вперёд. Её лицо — сосредоточенное, бледное, почти отрешённое. Её голубые глаза смотрят не на собак или на людей, а сквозь них, в никуда. Она молчит.

И происходит нечто невероятное. Собаки, которые до этого рвались с поводков и яростно, оглушительно лаяли, внезапно, на полувздохе, замолкают. Их грозное, злобное рычание мгновенно, без перехода, сменяется тишиной. Они перестают тянуть поводки. Их уши, до этого стоявшие торчком, прижимаются к голове.

И затем, как по невидимой, неоспоримой команде, обе собаки с дикой, первобытной яростью, без единого звука, разворачиваются и бросаются на своих ошеломлённых, ничего не понимающих проводников.

В узком коридоре начинается хаотичный ад. Дикие, полные ужаса и боли крики людей, заглушаемые яростным, злобным рычанием. Звуки глухих ударов тел о бетонные стены. Двое наёмников пытаются отбиться от взбесившихся, обезумевших псов, которые вцепились им в руки и ноги. Двое других, ошарашенные, пытаются им помочь, но боятся стрелять, чтобы не попасть в своих.

Этот хаос — их шанс.

— Бежим! — кричит Аврора, выходя из оцепенения и шока.

Она хватает за руку всё ещё находящуюся в странном, отстранённом трансе Эру и тащит её за собой. Она находит другую, незамеченную ими ранее, развилку в коридоре. И они снова бегут.

Бегут, теперь уже ведомые не только паническим страхом, но и адреналином невозможного, необъяснимого чуда. Впереди, в конце длинного коридора — свет. Дневной, спасительный свет. Выход. Огромные стальные ворота, которые, скрежеща, медленно, но неумолимо опускаются вниз.

И в этой сужающейся, как зрачок, щели света она видит силуэт. Идан. А рядом с ним — Астарта и Эрик. Они их выследили! Они пришли на помощь!

Погоня возобновляется. Выжившие наёмники, отбившиеся от собак, бегут за ними, крича и стреляя.

Аврора тащит за собой Эру, которая, кажется, выбилась из сил после необъяснимого, опустошающего всплеска своей неведомой силы. Она понимает — им обеим не успеть. Если она отпустит её, Эра, возможно, успеет проскользнуть.

В этот момент её мысли ясны, как никогда. «Она — важнее. Она — будущее. А я… я — просто осколок прошлого. У меня никого нет. А у неё — есть. И они ждут её там».

Она не раздумывает. За несколько метров до ворот Аврора, используя всю свою последнюю, отчаянную силу, толкает Эру вперёд.

— Беги! — кричит она.

Лёгкое тело Эры по инерции пролетает эти последние, самые важные метры и проскальзывает под опускающимися воротами в последнюю, спасительную долю секунды, падая прямо в руки подбежавшего Эрика.

Аврора останавливается. С оглушительным, металлическим грохотом, от которого содрогается земля, стальные ворота врезаются в бетонный пол, отрезая её от них. Она стоит, тяжело дыша, перед глухой, холодной, стальной стеной. За ней — свобода, семья, спасение, и она слышит отчаянные, искажённые металлом крики её имени. Здесь, перед ней, — приближающийся топот сапог и яркие, слепящие лучи фонарей, которые ловят её, как бабочку в сачок.

Она оборачивается, чтобы встретить своих преследователей. На её лице нет страха. Нет и отчаяния. Только холодное, спокойное, почти умиротворённое принятие своей судьбы. Она выиграла им время. Она выполнила своё обещание. Она спасла её.

Глава 19. Игры разума

Аврора приходит в себя медленно, неохотно. Её сознание, как старый, неисправный механизм, со скрежетом пытается зацепиться за реальность. Первое, что она осознаёт — абсолютная, давящая на барабанные перепонки тишина, какая бывает только глубоко под землёй, вдали от мира живых. Второе — непривычная, почти роскошная мягкость под спиной. Третье — ровный, белый, лишённый теней, холодный свет, который льётся, кажется, отовсюду и ниоткуда, проникая даже сквозь сомкнутые веки.

Она открывает глаза. Потолок. Идеально гладкий, белый, без единой трещинки или пятнышка. Она садится. Кровать мягкая, удобная. Бельё — белоснежное, хрустящее, без единой складки, пахнет не хлоркой, а чем-то нейтральным, как в дорогом отеле. Она оглядывается. Она — в белой коробке. Стены. Пол. Потолок. Всё — из одного и того же гладкого, бесшовного, слегка глянцевого, молочно-белого материала, похожего на полированный пластик. Это не бетонный мешок, не грязный, сырой подвал. Это высокотехнологичная, стерильная, обезличенная камера. В стене напротив — узкая, почти невидимая щель двери, без ручки и замка. В углу, на полу — неприметный, идеально вписанный в пол люк, из которого, судя по всему, должна подаваться еда. Это не тюрьма для пыток. Это — инкубатор. Лаборатория.

Первая её реакция — отчаяние, которое тут же вспыхивает слепой, животной яростью. Она вскакивает с кровати, бросается к двери, колотит по ней кулаками до боли в костяшках.

— Выпустите! Слышите?! Выпустите меня! — её голос срывается, становится хриплым.

Её крики тонут в звукопоглощающих стенах. Она бьёт по ним, пинает, но в ответ — лишь вязкая, непробиваемая тишина. Её никто не слышит. Или, что ещё хуже, все слышат, но им просто плевать. Это как кричать в подушку.

Через несколько минут, задыхаясь, со сбитыми в кровь костяшками, она сползает по холодной стене на пол. Бесполезно. Она — в ловушке. И на этот раз рядом нет никого, кто мог бы ей помочь. Нет ни Эры, ни Астарты, ни даже его…

Она сидит в этом белом, безвременном аду несколько часов. Или, может быть, дней. Время здесь потеряло всякий смысл, превратилось в одну тягучую массу. Люк на полу почти беззвучно открывается два раза в сутки, и оттуда появляется поднос с какой-то серой пастой и бутылкой воды. Она не ест. Она объявляет им молчаливую, упрямую войну. Но на третий день голод и жажда становятся невыносимыми, превращаясь в физическую пытку. Она сдаётся.

И вот тогда, в этой оглушительной, сводящей с ума тишине, оставшись в абсолютном одиночестве, наедине со своим страхом, своей яростью и своим сокрушительным бессилием, она вспоминает слова Идана, сказанные так давно, в другой жизни. «Ты всё ещё плохо чувствуешь энергию… Ты полагаешься только на глаза и уши. А нужно — на то, что внутри…»

«Смешно, — с горькой усмешкой думает она. — Что там нужно? Слушать тишину? Тишины у меня теперь в избытке. Больше, чем я когда-либо хотела».

У неё нет ничего. Кроме времени. И собственных мыслей, которые, как рой голодных пчёл, жалят её изнутри. И она принимает решение. Единственно возможное. Если она не может сражаться со стенами снаружи, она начнёт сражаться со стенами внутри.

Она садится посреди своей белой клетки в позу лотоса, как когда-то, много лет назад, пытался научить её Идан, и как она всегда ненавидела делать. И закрывает глаза. Это — добровольное погружение в личный, персональный ад.

Как только она закрывает глаза, на неё лавиной, без всякого предупреждения, обрушиваются все её демоны, все её кошмары, все её страхи, от которых она так отчаянно и так безуспешно пыталась убежать всю свою жизнь.

Она снова в приюте. Она чувствует ледяной холод бетонного пола карцера, слышит насмешливый, мерзкий смех Влада, ощущает на языке привкус голода и унижения. Она снова в той ночи на улице, её тело сотрясается от ужаса, когда на неё с яростным лаем бросаются собаки. Она снова в том тёмном, вонючем переулке в Грани, смотрит, как пуля, предназначенная ей, входит в плечо Идана.

Боль, страх, гнев, вина, отчаяние — все эти чувства, которые она так долго и так упорно подавляла, заталкивала в самый тёмный угол своей души, теперь оживают и рвут её изнутри. Её первая, инстинктивная реакция — открыть глаза. Сбежать. Вернуться в эту белую, пустую, но такую безопасную и понятную реальность.

Но она не делает этого. Она наблюдает. Она позволяет этим ядовитым, болезненным чувствам проходить сквозь неё, как тёмной, мутной воде, не цепляясь за них, не пытаясь их анализировать, не давая им утопить себя. Она просто смотрит, как они появляются, достигают своего пика, своей агонии, и медленно, неохотно уходят, уступая место другим. Это невероятно тяжело. Это — самая страшная, самая жестокая битва в её жизни, которая происходит в абсолютной тишине её собственного сознания.

Она не знает, сколько времени проходит. Часы, дни. Она теряет счёт. Но постепенно, очень медленно, шторм внутри неё начинает стихать. Пройдя сквозь слои собственного, поверхностного, острого, как осколки стекла, страха и гнева, она натыкается на что-то ещё. На что-то более глубокое, более древнее. На запертую дверь в своём сознании.

Она осторожно, почти с благоговением, касается её. Не силой. А просто намерением. Просто мыслью. И дверь не сопротивляется. Она медленно приоткрывается. И на Аврору лавиной, но уже не тёмной и разрушительной, а светлой, тёплой и пронзительно-печальной, обрушиваются воспоминания. Воспоминания Катерины.

Это не сны. Это полное, сенсорное проживание моментов её прошлой жизни. Она чувствует чистый восторг Катерины от удачной, сложной, наконец-то получившейся 3D-модели. Она ощущает её глубинное, тихое, пронизывающее до костей одиночество вечерами, когда та возвращалась в свой пустой дом. Она чувствует её иррациональный, панический страх в ночном сквере, когда та встретила Идана впервые. Она чувствует боль, шок и горькое, едкое, как кислота, предательство от осознания, что Лика — её лучшая, её единственная подруга — вампир. И щемящую, острую, до сих пор не зажившую горечь от её внезапного, безмолвного ухода.

Она проживает это всё, и её собственная, выжженная болью, циничная, колючая личность Авроры начинает смешиваться, сливаться с другой, более мягкой, более светлой, более наивной, но не менее сильной — с личностью Катерины. Границы между ними начинают стираться, таять, сливаясь в одно, более цельное, более сложное, более трагичное «я».

Аврора понимает. Катерина — это не просто «прошлая жизнь». Это она. Она проживает её эмоции, как свои собственные, и теперь её смутные, непонятные чувства к Идану — это не просто необъяснимая, раздражающая привязанность спасённого ребёнка к своему спасителю. Это — эхо той, другой, взрослой, настоящей, так и не успевшей расцвести и осознать себя любви. По щеке катится слеза. Это её выбор, выбор покинуть ту жизнь и начать эту. Оставить его.

В какой-то момент дверь её камеры бесшумно открывается. Она так глубоко в себе, что даже не сразу это замечает. Это Райнер. Он стоит на пороге, прислонившись к косяку, и наблюдает за ней с насмешливой, изучающей улыбкой. Она не видит этого, но теперь ощущает, ощущает то, что происходит вокруг.

— Скучаешь? — спрашивает он, его бархатный голос режет тишину.

Она медленно, очень медленно открывает глаза. Её взгляд — спокойный, ясный. Она смотрит на него без страха.

— Мечтаю о дне, когда сверну тебе шею, — холодно и ровно отвечает она.

Райнер смеётся. Негромко, но искренне.

— Вот это мне нравится. Боевой дух.

Он бросает на безупречно белый пол маленькую, тонкую, похожую на кредитку металлическую ключ-карту.

— Порой враги нужны, чтобы просто показать тебе твой предел, Катерина, — говорит он, намеренно называя её другим именем.

Аврора в шоке. Он знает. Откуда?

— Я буду ждать тебя в центральной лаборатории. Посмотрим, сможешь ли ты дойти до неё. Игра началась, — с этими словами он уходит, и дверь за ним остаётся незапертой.

Побег-ловушка. Она понимает это сразу. Это не шанс на свободу. Это — его игра. Его тест. Его извращённое, жестокое развлечение.

Она выбирается. Коридоры — белые, стерильные, бесконечные, как в кошмаре — пусты, сигнализация молчит. Это слишком просто. Она движется осторожно, но натыкается на патрули охраны, облачённые в белую броню, и, используя свою обострившуюся интуицию, обходит их, прячась, как призрак. Она почти добирается до выхода, до заветной двери грузового лифта, которая, она уверена, выведет её наверх, к свободе.

Но в финальном, длинном, как взлётная полоса, коридоре её уже ждут. Не грубые наёмники. А он. Райнер. Он стоит, прислонившись к стене, и медленно, саркастически аплодирует ей.

— Браво, — говорит он с усмешкой. — Впечатляет. Ты прошла гораздо дальше, чем я ожидал. Но игра окончена. На сегодня.

Её снова ловят. Без боя. Без сопротивления. Она просто устала. Это была лишь иллюзия побега. Она проиграла. Её снова приводят в белую, ненавистную камеру, но теперь она знает: Райнер не просто тюремщик. Он — игрок. И он, по какой-то неведомой, безумной причине, не хочет её сломать. Он хочет, чтобы она стала сильнее.

Примечание от автора:

Прошлое Авроры как Катерины описано в книге "Грань. Тень вампира", книга в моём профиле.

Глава 20. Призрак в белом халате

Игра Райнера продолжается, жестокая в своей простоте. Раз в несколько дней Авроре бросают новый вызов. То он устраивает ей тест на физическую выносливость. В её камере внезапно меняется температура — сначала она опускается почти до нуля, заставляя её трястись от холода и отчаянно двигаться, чтобы согреться. А через несколько часов — поднимается до изнуряющей, удушающей жары, от которой пересыхает в горле и темнеет в глазах.

В другой раз, когда люк для еды открывается, там нет привычной питательной пасты. Там — живой, перепуганный кролик. А рядом с ним — простой, остро заточенный нож. Сможет ли она, привыкшая к готовой пище, убить и разделать живое существо, чтобы утолить голод? Она смотрит на дрожащий комочек меха, на его чёрные, полные ужаса глаза-бусинки. И не может. Она выдерживает два дня голода, но так и не прикасается к ножу. На третий день кролика молча забирают, а ей снова дают безвкусную пасту. Она не знает, прошла ли этот тест или провалила.

И каждый раз, когда очередной тест заканчивается, когда она, измотанная, голодная, но не сломленная, сидит посреди своей клетки, дверь открывается, и на пороге появляется он. Райнер. Он стоит с той же насмешливой, изучающей улыбкой. Он не хвалит её. Не ругает. Он просто наблюдает, анализирует, делает какие-то свои, известные лишь ему одному, выводы. И с каждым разом его игры становятся всё более жестокими, всё более изощрёнными. Он заставляет её становиться сильнее, выносливее, злее. Он оттачивает её волю, как клинок на точильном камне, сдирая с неё всё лишнее, всё человеческое.

И Аврора, ненавидя его всей душой, толкуя каждый его вызов как личное, садистское оскорбление, принимает эту игру. Потому что она понимает: это — её единственный шанс выжить, единственный способ не сойти с ума. Она борется, потому что это всё, что она умеет делать, всё, чему её научила эта жизнь.

Проходят недели. Её разум привыкает к постоянному, изматывающему напряжению. Но тяжелее всего — одиночество. Она начинает скучать по страху погони, по ощущению спины Идана за её спиной, по его тихому, раздражающему, но такому важному голосу. Она вспоминает Эру, и её сердце сжимается от острой, невыносимой тоски. Она не знает, что с ними. Живы ли они. Ищут ли её. Эта неизвестность — самая жестокая пытка из всех, что придумал для неё Райнер.

Однажды утром, вместо очередной головоломки, за ней приходят. Двое молчаливых, безликих охранников в белоснежной броне, похожие на штурмовиков из фантастического фильма. Они не говорят ни слова. Просто жестом указывают ей идти с ними.

Аврору ведут по бесконечным коридорам лаборатории. Они идут долго. Мимо десятков таких же герметичных, закрытых дверей, из-за которых не доносится ни единого звука. Мимо огромных, вмонтированных в стены окон, за которыми видны другие такие же корпуса, соединённые стеклянными, подвешенными в пустоте переходами. Это место — целый подземный, секретный, чудовищный город.

Её приводят в медицинский отсек. Здесь всё ещё более высокотехнологично, ещё более стерильно и жутко. Здесь пахнет не просто медикаментами, а холодной, бесчеловечной, безжалостной наукой. Датчики на стенах тихо мигают зелёными и красными огоньками. Мониторы показывают какие-то сложные, непонятные ей графики. Странные, гудящие аппараты стоят вдоль стен, как идолы новой религии.

Её заводят в одну из палат и мягкими, но прочными, как сталь, ремнями привязывают к креслу, похожему на стоматологическое. Она готова к худшему. К боли. К экспериментам. К тому, что сейчас её начнут разбирать на части.

Дверь в палату бесшумно открывается. Входит лаборант. Человек одет в белый, идеально отглаженный халат. На голове — медицинская шапочка, скрывающая волосы, на лице — маска, закрывающая всё, кроме глаз. Лаборант готовится взять у неё кровь, раскладывая на передвижном столике стерильные инструменты со зловещим, металлическим блеском.

Но Аврора узнаёт его. Её.

Даже под этим безликим, белым камуфляжем. По грациозным, плавным, почти танцующим движениям. По фигуре. По цвету волос, выбивающихся из-под шапочки. Ярких, огненно-рыжих, как пламя.

Это Лика. Точнее, Люция. Единственная подруга из жизни Катерины.

У Авроры перехватывает дыхание. Мир, который и так едва держался на тонкой ниточке, окончательно трещит по швам и рассыпается в пыль. Лика? Здесь? В этом аду? Работающая на «Корпорацию»?

— Лика?.. — шепчет Аврора, и её голос — хриплый, неверящий, полный боли и ужаса.

Девушка в белом халате вздрагивает всем телом, будто её ударило током. Её руки, держащие шприц с тонкой, блестящей иглой, на мгновение замирают в воздухе. Она медленно поднимает голову. И Аврора видит её глаза. Но сейчас в них нет ни привычной искры, ни тепла. Только холод, бесконечная усталость и недоумение.

— Откуда… откуда ты знаешь это имя? — её голос, приглушённый маской, звучит тихо, напряжённо.

Аврора понимает. Она её не узнала. Для Люции перед ней — просто очередной «образец». Очередная безымянная девочка, которую привезли на опыты. Люция работает здесь. С отвращением, которое видно даже сквозь маску. Просто выполняет свою работу, как автомат, как бездушный механизм.

В этот момент дверь в палату снова открывается. Входит Райнер. Он подходит к креслу, с хищным, собственническим интересом осматривая Аврору, как учёный осматривает редкое, пойманное насекомое.

— Как наш ценный актив? — спрашивает он, его бархатный голос сочится самодовольством. — Готова к интеграции?

Люция, увидев его, напрягается. Её плечи становятся жёсткими, спина — прямой, как палка.

— Я же просила тебя не приходить, когда я работаю, — цедит она сквозь зубы.

— Я прихожу, когда считаю нужным, — усмехается Райнер. — Просто проверяю, как продвигается анализ. Нам нужно знать, насколько её организм совместим с системой. Нам нужен чистый образец её уникальной крови, — он поворачивается к Люции. — Не будь такой кислой, сестрёнка. Ты должна радоваться. Благодаря этому уникальному экземпляру великий проект наконец-то будет завершён.

— Я не твоя сестра, Райнер, — её голос — это звон льда. — Не с тех пор, как ты выбрал это вместо семьи. Я делаю то, о чём мы договорились. Не более. И не смей называть меня сестрой.

— Ты можешь отрицать нашу кровь, можешь ненавидеть меня, — Райнер склоняется к ней, его улыбка становится зловещей, — но она течёт в твоих венах. Как и в моих. И именно поэтому ты здесь. А теперь — за работу. У нас очень мало времени.

Он бросает последний, долгий, оценивающий взгляд на Аврору и выходит из палаты.

Аврора в абсолютном, сокрушительном шоке. Райнер, безжалостное чудовище. И Люция. Брат и сестра. Люция, очевидно, находится здесь против своей воли, выполняя какую-то ужасную сделку. Она — такая же пленница, как и сама Аврора, только её клетка — из долга, из шантажа, а не из белого, гладкого пластика.

Люция стоит, опустив голову, её плечи дрожат. Она несколько раз глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. Затем, не глядя на Аврору, она снова берёт шприц.

— Лика, — начинает Аврора, и её собственный голос дрожит от напряжения и вновь обретённой надежды. Она использует воспоминания Катерины, как ключ, как отмычку. — Послушай меня. Мы когда-то работали вместе в обычном офисе и жили как обычные люди, хотя я тогда была другой. Это было очень давно, но, может, ты помнишь, как мы опоздали в кинотеатр из-за меня, и как ты там пыталась незаметно, в полной темноте, открыть шуршащую пачку попкорна?

Люция замирает, её рука со шприцом останавливается в воздухе.

— Ты помнишь, как я разлила чайник на кухне в офисе, когда отключилась? Ты тогда принесла торт по случаю своего возвращения с больничного.

Она медленно, очень медленно поднимает на Аврору свои полные ужаса и недоумения глаза.

— Твоё настоящее имя — Люция, я знаю. А моё… моё имя было Катерина, — шепчет Аврора. — Мы были подругами. По крайней мере, я так считала.

Люция смотрит на неё. На её пепельные волосы. На её серые, как грозовое небо, глаза. На это чужое, незнакомое, измученное лицо. И сквозь него, как на проявленной в тёмной комнате фотографии, она начинает видеть другое. Знакомое. Её взгляд меняется.

В этот момент, глядя на её шокированное лицо, Аврора вдруг понимает, кого она ей напоминает. Эру. Тот же взгляд, полный ужаса и потерянности. Та же хрупкость. Те же рыжие, огненные волосы. И до Авроры доходит. Её необъяснимая, почти инстинктивная потребность защитить Эру в приюте, её внезапная привязанность к этому маленькому, незнакомому ребёнку — это было не просто пробуждение давно забытой человечности.

Это было эхо. Эхо Катерины. Эхо её глубокой, искренней, так и не высказанной до конца дружбы. Её подсознание, её душа, которая уже тогда помнила всё, просто узнала в рыжеволосой девочке черты той, кого когда-то потеряла. Она тянулась к Эре не потому, что та была слабой. А потому, что в ней жила тень её давней подруги.

— Это долгая история, — говорит Аврора, и теперь её голос звучит не просто твёрдо. Он звучит уверенно. Она больше не потерянная девочка. Она — и Катерина, и Аврора. Она — целая. — Но сейчас у нас очень мало времени. Мне нужна твоя помощь. А я, кажется, могу помочь тебе.

Люция срывает с себя маску. Её лицо мокрое от слёз. Она вспоминает.

— Катя?.. — выдыхает она.

Люция смотрит на неё, всё ещё не в силах до конца поверить. Но она теперь видит перед собой не просто «образец». Она видит глаза своей погибшей подруги, смотрит в них. И она кивает.

А Аврора больше не видит в ней врага, лаборанта «Корпорации». Она видит в ней свою подругу, такую же сломленную, такую же одинокую и пойманную в ловушку, как и она сама. Она снова не одна. У неё есть союзник. Тайный. Неожиданный. И, возможно, единственный, кто сможет помочь ей выбраться из этого места.

Глава 21. Цена спасения

Следующие несколько дней превращаются в лихорадочный, напряжённый шёпот подготовки. Внешне в её белой клетке ничего не меняется. Аврора всё так же сидит в своей камере, её всё так же, почти каждый день, тестирует Райнер, заставляя проходить свои жестокие, изматывающие игры разума и тела. Аврору приводят к Люции раз за разом, чтобы взять у неё кровь для «анализа».

Но теперь всё — ложь. Маскировка. Спектакль, который они обе, как две гениальные, отчаявшиеся актрисы, разыгрывают перед сотнями невидимых, холодных, бездушных камер, под пристальным, изучающим, никогда не дремлющим взглядом Райнера.

Каждый их контакт — это теперь не просто процедура, а тайный, рискованный обмен информацией. Пока Люция, с непроницаемым, профессиональным лицом, вводит иглу в её вену, она тихим, почти неслышным, теряющимся в писке медицинских приборов шёпотом, передаёт Авроре сведения. Планы этажей. Графики смены охраны. Слабые, уязвимые места в системе безопасности комплекса.

— Центральный процессор, — шепчет она, протирая спиртом её кожу, — находится в секторе «Зеро», на самом нижнем, минус двенадцатом, уровне. Туда есть только один вход через шлюзовую камеру. Он охраняется лучше всего. В день «интеграции» Райнер будет там. И он будет не один.

Аврора, в свою очередь, передаёт Люции крупицы информации о внешнем мире. Об Идане, который наверняка ищет её, она очень хочет в это верить. Об Астарте и Эрике. О том, что где-то там, наверху, на поверхности, есть те, кто не сдался. Те, кто борется.

— Они придут, — с непоколебимой, почти безумной уверенностью говорит Аврора.

И эта вера, эта тонкая, почти мистическая связь с миром за пределами этих белых стен, даёт им обеим силы не сломаться.

В это же время, за сотни километров, в тёмном, пропитанном запахом озона и старых серверов подвале, Идан, Астарта и Эрик склоняются над картами и схемами. Они тоже готовятся. Они почти не спят. Не едят. Используя свои каналы, информацию, выбитую из пойманных агентов «Корпорации», обрывки данных, которые они смогли перехватить, они отчаянно, почти на грани безумия, пытаются вычислить местоположение главного, самого секретного комплекса их врага. Они знают, что времени почти не осталось.

День «интеграции». Аврору ведут по коридорам. На этот раз — не в лабораторию. А вниз. Всё глубже и глубже под землю, в самое сердце этого белого, стерильного ада. Она одета в простой белый хлопковый комбинезон, как подопытное животное, готовое к закланию. Но она спокойна. Её страх сгорел, переплавился в холодную, острую, как лезвие, решимость.

Её приводят в сектор «Зеро». Это огромное, круглое, почти кафедральное помещение. В центре, на возвышении, стоит сложное, похожее на футуристический, инопланетный трон или языческий алтарь, кресло, оплетённое тысячами тонких, светящихся, пульсирующих проводов и трубок. И рядом с креслом, скрестив руки на груди, стоит он. Райнер.

— Добро пожаловать, Катерина, — говорит он с улыбкой победителя. — Ты — последний, недостающий элемент.

И в этот момент, когда двое охранников в белой броне начинают подводить её к креслу… гаснет свет.

Штурм начинается внезапно, яростно и оглушительно. Взрыв разносит в клочья одни из герметичных ворот комплекса, ведущих к техническим туннелям. В образовавшийся пролом, в дым и пыль, врываются тени. Астарта и Эрик. Они действуют, как единый, отлаженный механизм, выкованный годами совместных битв. Две вспышки. Два коротких, резких, почти беззвучных выстрела из их пистолетов с глушителями. Двое охранников у ворот падают, не успев даже понять, что произошло. Их движения — танец смерти, выверенный, точный, безжалостный.

Идан, как тень, проскальзывает мимо них, его цель — другая. Он не тратит время на пешек. Он должен найти её. Аврору.

— Мы к ядру! — кричит Астарта. Она прикрывает его от огня охраны, которая уже успела среагировать. — Встречаемся у точки эвакуации! Не геройствуй!

И они разделяются. Астарта и Эрик, два яростных призрака, несутся в одну сторону, а Идан — в другую. Он врывается на самый нижний этаж. Взрывы, сирены, хаос. Сквозь едкий дым, сквозь вспышки выстрелов, он ищет её. И находит в одном из коридоров, ведущих к сектору «Зеро».

Она идёт. Быстро, уверенно, сжимая в руке какой-то металлический инструмент, который она вырвала из лаборатории, — её импровизированное оружие. Её лицо бледно, на нём копоть и грязь, но глаза — ясные, холодные и полные стальной решимости.

— Аврора!

Услышав его голос, она останавливается. Оборачивается. И на её лице на мгновение проскальзывает целая буря эмоций — облегчение, радость, а затем — тут же сменяющая их тень вины и боли.

Он подбегает к ней. Не говоря ни слова, он просто притягивает её к себе и крепко, почти отчаянно, обнимает. Он нашел её. Она жива.

Аврора на секунду замирает в его руках, а затем неуверенно, почти робко, обнимает его в ответ, утыкаясь лицом в его плечо. В этот короткий, украденный у хаоса битвы момент, она чувствует себя в безопасности.

Он отстраняется, берёт её лицо в свои ладони, всматривается в её глаза.

— Ты цела?

Она виновато улыбается и отводит взгляд.

— Со мной всё нормально, — говорит она, и эта ложь — такая очевидная, такая неумелая — режет ему слух. Она не в порядке. Далеко не в порядке. Но она пытается быть сильной.

Она мягко высвобождается из его рук и идёт впереди него, чтобы не пересекаться взглядами. Ей стыдно. Стыдно за то, что попалась. Стыдно за то, что ему снова пришлось её спасать. Стыдно за то, что тогда, в прошлой жизни, оставила его.

— Мы должны уходить, — говорит она, глядя прямо перед собой в гудящий сиренами коридор.

Идан идёт рядом, прикрывая её, его взгляд сканирует каждый угол. Он пытается пробиться сквозь её новую, внезапно выросшую стену.

— Аврора, что они с тобой делали?

Она не реагирует. Продолжает идти. Ей не хочется, чтобы он видел её сейчас. Не хочется, чтобы видел её слабость, её почти панический страх потерять его снова.

Он делает ещё одну попытку, его голос становится тише, почти умоляющим:

— Аврора!

Она потеряна в своих собственных, сложных, болезненных мыслях. Она помнит свою жизнь как Катерины, свою короткую, не случившуюся любовь к нему, и не знает, как смотреть на него теперь. Как на опекуна? Как на возлюбленного из прошлого, который её не помнит?

В отчаянии, пытаясь достучаться до неё, пробиться сквозь эту внезапную, холодную пелену, он решается на последнее средство. Он произносит то имя, которое для него самого — символ его собственного провала и его обретённой ответственности.

— Катерина.

Она мгновенно останавливается, как будто врезалась в невидимую стену, и медленно оборачивается. Её серые глаза смотрят на него с такой смесью боли, узнавания и застарелой, невысказанной нежности, что у него перехватывает дыхание. Он сам отводит взгляд.

И в этот момент их настигает Райнер. Он появляется из-за угла, как демон из преисподней, бесшумный и смертоносный. В его руке — тонкий чёрный клинок.

Начинается жестокая, стремительная битва. Райнер — невероятно быстр. Идан едва успевает уворачиваться, отбивать его смертоносные выпады. Он сильнее. Он опытнее. Он безжалостнее. Идан отступает, шаг за шагом, защищая собой Аврору, которая пытается найти возможность для атаки, но не может — скорость их боя превосходит всё, что она когда-либо видела.

И в один из моментов, когда Идан отвлекается, чтобы оттолкнуть её с линии удара, который она не успела заметить, клинок Райнера находит свою цель. Он глубоко, с отвратительным, влажным звуком, входит Идану в бок, чуть ниже рёбер.

Идан падает на колени, его лицо искажает гримаса невыносимой боли. На полу начинает быстро расплываться тёмное пятно его голубой крови. И донорской крови с собой, в этом бою, в этом хаосе, у него, конечно же, нет. Он слабеет на глазах.

Райнер медленно, с наслаждением, подходит к нему, чтобы нанести последний, завершающий, победный удар.

В этот момент из коридора за его спиной доносятся крики и грохот взрыва. Астарта и Эрик, не раздумывая, открывают шквальный огонь по Райнеру.

— Уходите! — кричит Астарта, поливая коридор свинцом из двух автоматов. — Мы его задержим! Встретимся на выходе!

Эрик, как тёмная фурия, вступает с Райнером в ближний бой. Они оттесняют его, давая Идану и Авроре драгоценные секунды.

— Пей! — кричит Аврора, бросаясь к Идану, который пытается подняться, опираясь на стену. Она видит, что он на грани. — Пей мою кровь, быстро!

— Не дождёшься, — усмехается Идан сквозь зубы, его лицо искажено болью.

— Ты умрёшь! Почему ты такой упрямый?! — кричит она.

— Зачем так себя испытывать? — хрипит он, глядя на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Перерождаться в настолько жестокие, отвратительные условия? Ради чего? Скажи мне, Катерина.

Аврора замирает. Он может умереть, истекает кровью у неё на руках, а задаёт ей философские вопросы о смысле бытия.

— А для чего люди играют в видеоигры?! — выкрикивает она в ответ первую же мысль, её голос срывается от ярости и отчаяния. — Хотят почувствовать! Пережить что-то новое! Почерпнуть знания, опыт! Перестань нести чушь и пей!

Идан горько усмехается и отворачивается. Он обиделся. Или просто принял свою судьбу. Он не будет пить. Но она не даст ему здесь погибнуть.

Она действует. Быстро, решительно, отбросив все свои сомнения и страхи. Она резко, с силой кусает себя за запястье, до крови. Это больно, но она привыкла. Она набирает в рот свою собственную, солёную, с металлическим привкусом, голубую кровь. Она наклоняется к Идану, который лежит, почти потеряв сознание, берёт его лицо в свои дрожащие ладони. И целует его.

Она силой вливает ему в рот свою кровь, заставляя его глотать. Он пытается сопротивляться, но слишком слаб. Он пьёт. Она повторяет это ещё и ещё, набирая в рот крови, пока её собственная рана не перестаёт кровоточить. Жизнь, тёплая и сильная, возвращается к Идану. Рана на его боку начинает медленно затягиваться.

И когда она уже собирается отстраниться окончательно, он не отпускает её. Его рука, обретшая часть силы, ложится ей на затылок, притягивая ближе, и он отвечает на поцелуй — уже не из необходимости, не для спасения. А по-настоящему. Отчаянно.

— Быстрее! — кричит Астарта, и Аврора тут же отстраняется, будто её ударило током. — Нас ждут снаружи!

Они с Эриком подхватывают всё ещё слабого, шатающегося Идана и помогают ему подняться. Они уходят, уводя его прочь из этого ада.

Аврора идёт последней, касаясь своих губ, которые всё ещё горят от поцелуя. Она в полном, абсолютном недоумении. Почему Идан сразу не отстранился? Это был действительно поцелуй? Или просто отчаянная агония? Она не знает. И этот вопрос теперь мучает её.

Мигают и гаснут аварийные лампы, сирена воет. Аврора постоянно оглядывается, ожидая удара в спину. И в один из моментов, когда они пробегают мимо бокового, тёмного коридора, она замечает это. На одну долю секунды. Боковым зрением.

Там, в глубокой тени, стоит фигура. Райнер.

Он не преследует их. Он не готовится к атаке. Он просто стоит и смотрит на неё. И на его лице — всё та же хищная, спокойная ухмылка. Он не выглядит проигравшим. Он выглядит… довольным. Как игрок, чей сложный, многоходовой гамбит только что сработал.

Она моргает, бежит дальше, чтобы не отставать, к спасительному выходу. «Показалось», — проносится у неё в голове. Но холодное, липкое, ядовитое сомнение уже впилось ей в душу.

А что, если нет?

Что, если всё это — штурм, её освобождение, их отчаянный побег, её жертва, поцелуй, — всё это было не их победой? Что, если всё это с самого начала было продолжением его плана?