Грань. Тень вампира

Глава 1. Четвертак

Лабиринт стеклянных кабинетов дышит синтетическим теплом работающей техники. В эпицентре открытого пространства, под мерцанием люминесцентных ламп, стоят 3D-принтеры разных поколений — от промышленного гиганта с панелью из сотни кнопок до компактного домашнего аппарата, заляпанного засохшим пластиком. Рядом возвышается стеллаж, уставленный напечатанными моделями: здесь угадываются фигурки героев популярных игр, пока ещё не тронутые кистью художника, а там — несколько табличек с выгравированными словами. «Я люблю Окдалг», — кричат они, и в некоторых «люблю» заменяет маленькое сердечко.

Запах расплавленного пластика висит в воздухе, перебивая аромат кофе из кухни. Немного в стороне, у окна, стоят двое. Женщина с аккуратно уложенными волосами и тонкими очками на переносице поправляет чёрную шерстяную накидку, струящуюся по плечам. Её движения чуть нервные, взгляд то и дело ускользает куда-то в сторону, избегая глаз мужчины напротив, чей галстук с геометрическим узором словно пытается вырваться из-под воротника. Мужчина стоит уверенно, скрестив руки на груди, и о чём-то говорит с ней, слегка нахмурив брови.

— Не уверена, что она согласится задержаться без компенсации, — голос женщины дробится о стеклянные перегородки.

Мужчина качает головой, его взгляд скользит по линии принтеров, где фиолетовая нить медленно плетёт очередной макет.

— Предложи сначала. Если откажется — звоним Лике. Только она с температурой под сорок, — он делает паузу, переводя дыхание. — Шесть заказов должны уйти завтра к полудню. Понимаешь?

Женщина кивает, поправляет очки и делает глубокий вдох.

— Поняла. Сейчас спрошу.

Она разворачивается и шагает через зал, её каблуки отстукивают ритм по гладкому полу. Останавливаясь у одной из стеклянных дверей, она ещё раз одёргивает накидку, будто собираясь с духом, и толкает дверь. Внутри, за компьютером, сидит молодая девушка в больших наушниках. Её пальцы порхают над клавиатурой, а экран заливает лицо холодным светом. Заметив гостью, она лениво стягивает наушник с одного уха, но взгляд от монитора не отрывает.

— Привет, Зои, — бросает она холодно.

Дверь захлопывается с глухим стуком, приглушая звуки внешнего мира. Зои не тянет время и сразу переходит к делу:

— Кать, аврал. Цветок с анимацией лепестков — помнишь?

— Тот, что Лика неделю мучила? — уточняет Катерина, уголок её губ слегка дёргается в усмешке.

— Его нужно доделать к утру. Босс...

— Рабочий день кончается в шесть! — перебивает Катерина, указывая подбородком на часы в углу экрана, те показывают «16:37». — Там же работы часов на пять!

Зои лишь кивает, лицо остаётся спокойным, почти равнодушным. Где-то за её спиной пищит закончивший печатать принтер.

— Я даже не помню, где наброски, — продолжает Катерина, хмурясь. — Сейчас ещё и их искать. Эту модель ведь должна была доделать Лика.

— Она на больничном до вторника, — ровно отвечает Зои.

Катерина тяжело вздыхает и начинает перебирать бумаги на столе — листы шуршат под её пальцами, выдавая раздражение. В это время Зои осторожно заявляет:

— Босс сказал, что доплаты за переработку не будет. Но если завтра проекты не уйдут, зарплату урежут всем. Остальные сказали, что заканчивать будут дома, а у тебя, вроде, компьютера нет.

Катерина впивается ногтями в ладонь.

— Похоже, пора купить, — бормочет она, роясь теперь в ящиках стола. — Это уже третий раз за месяц.

Зои пожимает плечами, её взгляд скользит по комнате.

— Так что передать боссу?

Катерина замирает на секунду, потом устало выдыхает:

— Передай, что цветок будет готов. Что же ещё?

Когда дверь закрывается, Катерина швыряет в мусорку смятый стикер. От неаккуратного движения со стола срываются несколько листов бумаги и плавно опускаются на пол. Она наклоняется их поднять, но задевает провод графического планшета. Тот с глухим стуком падает, а компьютер равнодушно пищит, сообщая об отключении устройства. Девушка морщится, но, подняв бумаги, вдруг замирает — это те самые наброски цветка. Удача, наконец, решила к ней повернуться.

К семи часам офис пустеет. Предпоследний сотрудник уходит, бросая короткое «Пока» и передавая связку ключей. Катерина теперь одна. В коридорах гаснет свет, оставляя лишь тусклую подсветку эвакуационных указателей. С каждым часом мысль заночевать здесь кажется всё менее безумной.

Модель цветка оживает на экране только к десяти ночи, необычные лепестки дрожат как от ветра, тычинки излучают мягкую биолюминесценцию. Катерина зевает, щурясь от усталости, и в третий раз открывает файл, проверяя каждую деталь. Убедившись, что всё идеально, она создаёт папку с кричащим названием «БОССУ» и перекидывает туда проект. Пусть сам забирает по локальной сети — доплачивать всё равно не собираются. На всякий случай она копирует файл на флешку и прячет её в карман.

За окном — непроглядная тьма. В стекле отражаются только тусклый свет настольной лампы да её собственное лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Катерина ловит своё отражение и грустно улыбается, проводя рукой по растрёпанным каштановым волосам.

Она собирается и закрывает за собой двери. Её шаги гулко отдаются в пустоте помещения, нарушая звенящую тишину. Коридор оживает — датчики движения зажигают световые островки, которые гаснут через три секунды после прохода. Есть в этом что-то завораживающее. Завтра здесь снова зазвучат голоса, завизжат принтеры, забурлит кофеварка. Но сейчас, в этой хрупкой паузе между сегодня и завтра, она чувствует себя единственным свидетелем ночного одиночества офиса.

Улица встречает Катерину резким порывом прохладного ветра, который тут же забирается под тонкий пиджак. Она поспешно застёгивает все пуговицы, поднимает воротник и почти бежит, пытаясь согреться движением. Тени от фонарей дрожат, асфальт под ногами слегка влажный от недавнего дождя, и ботинки оставляют едва слышный хруст на мелких камешках.

Дойдя до сквера, Катерина замедляет шаг, вдыхая запах прелых листьев. Её любимая аллея сейчас похожа на тоннель в никуда: редкие фонари оставляют круги света, между которыми клубится сизый туман. Даже ветер стихает среди почти голых ветвей деревьев, теряя свою силу в их переплетении. В такой поздний час Катерина выбирает самый короткий и освещённый маршрут до дома.

Она идёт, наслаждаясь видом осенней ночи, и прислушивается к звукам вокруг. Шелест листьев, невесомый и тонкий, смешивается с далёким гулом машин, а её собственные шаги отдаются в ушах слишком громко, нарушая хрупкую гармонию. Полная Луна бросает серебристые блики, выручая там, где уличные фонари давно перегорели.

— Помогите! — разносится по скверу отчаянный мужской крик. — Кто-нибудь!

Ноги встают как вкопанные, сердце бьётся в висках. Она резко оборачивается, пытаясь понять, откуда звук. Кажется, где-то за деревьями, на параллельной дорожке. Не раздумывая, она бросается вперёд, расталкивая руками низкие ветви, что цепляются за её пиджак.

Выбравшись на тусклый свет одинокого фонаря, она замирает. Впереди две фигуры: одна, сгорбленная, поддерживает другую. Катерина делает шаг, готовая бежать к ним, но что-то заставляет её остановиться. Инстинкт шепчет об опасности, и она медлит, вглядываясь в тени.

Человек в капюшоне склоняется над шеей второго, немолодого мужчины. Катерина сглатывает ком в горле, сердце колотится так громко, что заглушает шелест листвы. Страх сковывает её, она не может отвести взгляд.

В этот момент человек в капюшоне отстраняется и отступает на шаг. Мужчина не кричит, но он в сознании, стоит на ногах — не падает, не шатается, просто молча смотрит вперёд. Фигура в капюшоне поворачивается вполоборота к Катерине. Под чёрной толстовкой и тёмными джинсами угадывается мужской силуэт, но он меньше и худощавее своей жертвы. В тени капюшона вспыхивают два огонька — глаза цвета замёрзшего моря с красноватым отливом.

Человек в капюшоне чуть больше поворачивает голову в сторону Катерины и небрежно бросает:

— Давай я дам тебе четвертак, и ты сделаешь вид, будто ничего не видела?

Голос мягкий с лёгкой насмешкой, но в нём нет угрозы. По голосу становится понятно, что это парень. И он предлагает четвертак за молчание. Катерину это возмущает, но сейчас не время для споров. Она хочет узнать, в порядке ли мужчина и что вообще тут произошло.

Катерина суёт руку в сумку, нащупывая хоть что-то для защиты. Пальцы смыкаются на деревянной расчёске — смешное оружие, но лучше, чем ничего. Крепко сжимая её в сумке, она осторожно обходит парня широкой дугой, приближаясь к мужчине. Тот медленно бредёт вперёд, шаркая ногами по асфальту. Она касается его плеча и тихо спрашивает:

— С вами всё в порядке?

Боковым зрением она следит за парнем — он всё ещё стоит на месте, не двигается. Мужчина не отвечает. Катерина обгоняет его и замирает, встречаясь с его взглядом. Глаза пустые, стеклянные, словно у куклы. Он смотрит сквозь неё и тихо идёт, не обращая никакого внимания ни на окружение, ни на взволнованную девушку рядом с ним. На плече у него красуются две маленькие округлые ранки, на которых уже сворачивается кровь.

В сознании Катерины вспыхивает жуткая картина: клыки, впивающиеся в кожу. В голову лезут мысли о вампирах. Она слышала подобные истории, но всегда считала их выдумкой.

— С ним всё нормально, через полчаса отойдёт, — голос парня звучит пугающе близко.

Катерина вздрагивает — он стоит прямо за её спиной, в шаге от неё. Она резко оборачивается, замахиваясь расчёской, но запястье ловит стальная хватка. Уголок губ парня кривится в язвительной ухмылке.

— Лучше бы ты взяла четвертак, — говорит он, и в его голосе сквозит насмешка.

Дальше всё происходит слишком быстро, непонятно. Мир вокруг меркнет. Ноги Катерины подкашиваются, сознание ускользает, как песок сквозь пальцы. Последнее, что она видит, — улыбка парня с виднеющимися острыми клыками.

***

Надоедливый писк будильника врывается в её сон, тонкий и назойливый, как комар над ухом. Катерина морщится, переворачивается на другой бок, но звук не стихает. К нему присоединяется второй — ещё один будильник, и теперь это уже настоящая какофония. Она нехотя открывает глаза, щурясь от утреннего света, что пробивается сквозь занавески. Рука шлёпает по тумбочке, но вместо того, чтобы выключить шум, сбрасывает оба будильника на пол. Они продолжают верещать, но уже на паркете.

Катерина вздыхает, садится на кровати и спускает ноги на холодный пол. Хочет встать и наконец заставить их замолчать — или разбить к чертям, — но замирает. На ней пижама, мягкая и привычная, но под ней — бюстгальтер. Она хмурится. Никогда не ложится спать, не сняв его, — это железное правило. Почему сегодня иначе?

Неувязка мигом прогоняет остатки сна. Катерина поднимает будильники, отключает их и ставит обратно на тумбочку. Пытается вспомнить вчерашний день. Работа, просьба Зои, проект цветка, ночь в офисе, дорога через сквер… А дальше — пустота. Как она оказалась дома? После сквера идти ещё пятнадцать минут. Усталость, конечно, могла сыграть свою роль, но чтобы так выключиться и всё забыть?

Времени разбираться нет — нужно собираться на работу. Катерина встаёт и направляется в ванную, но останавливается у комода. Её сумка лежит здесь, в спальне, с расстёгнутой молнией. Обычно она висит на крючке у входной двери — она всегда оставляет её там, едва переступив порог.

Воспоминания ускользают, как дым. Может, была вечеринка? Нет, никаких следов: ни пустых бутылок, ни беспорядка. Она смотрит дату на телефоне, но и тут мимо. Всё правильно, пятница. Пропущенных дней нет, провал в памяти касается только ночи. Это немного успокаивает, но не до конца.

В прихожей она замечает отсутствие ключей, проверяет. Дверь не заперта, ключи торчат в замке снаружи. Катерина вздрагивает, спешно закрывает дверь и обходит дом, заглядывая в шкафы и за шторы. Никого. Только она, её шаги и тишина. За окнами — пустая улица.

Голова кружится от вопросов. Последнее, что она помнит, — шелест листьев в сквере. А потом — ничего. Катерина заставляет себя отложить панику. Работа не ждёт, выговор за опоздание — вполне реальная угроза. Она идёт в ванную, решив при случае заглянуть к врачу, всё ещё чувствуя, как пустота прошлой ночи цепляется за её мысли.

Глава 2. Потёмки сознания

На стеклянной перегородке кухни красуется надпись, выведенная чем-то густым: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть...» Фраза обрывается тремя жирными точками, словно приглашая каждого додумать своё. Кто-то однажды прилепил рядом фотографию Зои в дверном проёме кабинета босса с рукой в жесте, будто ловит невидимую бабочку. Но снимок быстро исчез, оставив после себя полоску клея, и все молчаливо сошлись на том, что это дело рук самой секретарши.

Приклеивший фото, как и оставивший надпись — загадка, покрытая пылью времени. Стекло не трогают: то ли из уважения к неизвестному автору, то ли просто потому, что никто не знает, чем оттереть эту краску.

— С тобой делиться или мне допивать? — белобрысый парень, чья борода выглядит так, будто он каждое утро полирует её воском, трясёт перед лицом Катерины банкой растворимого кофе. На дне шебаршатся жалкие крупицы, едва ли на глоток.

Катерина отрывает взгляд от надписи, смотрит на банку с иронией и равнодушно отмахивается:

— Нет, Артур, допивай сам.

Парень кивает, довольный, и сыплет в чашку остатки кофе. Банка летит в мусорку с глухим лязгом. Эхом отдаётся бульканье чайника — древнего пластикового уродца с накипью на нагревателе. Катерина ополаскивает кружку с рисунком «№1», где единица давно облезла.

Она выуживает из пачки последнее печенье — хрустящее, с лёгким привкусом ванили — и запивает невкусным чаем. В голове мелькает укор: неделю назад она оставила кофе в ящике стола, думая, что будет пить в перерывах. Наивно. Здесь, в офисе, кофе исчезает быстрее, чем успеваешь моргнуть. Кофемашина, конечно, есть — блестящая, гордая, как трофей, — но капсулы для неё дорогие, и Зои выдаёт их только своим любимчикам. Таких немного, и Катерина в их число не входит. Зато коробка дешёвого чая стоит в шкафу почти нетронутой уже полгода. Красота, да и только.

Она сливает остатки чая в раковину, струя воды с шипением уносит их в слив. Пальцами Катерина трёт дно кружки, убирая коричневый налёт, и уже собирается идти в свой кабинет, как вдруг замечает движение у двери. В кухню врывается Лика — рыжая, с россыпью веснушек на щеках и улыбкой, что освещает всё вокруг. Её волосы растрепаны, будто она бежала сюда через полгорода.

— Ух, успела до конца обеда! — выдыхает она, хлопая дверью.

— Лика! — Зои подскакивает с места и бросается обнимать прибывшую, чуть не сбив стул.

— С возвращением! — добавляет Катерина, и уголки её губ невольно тянутся вверх.

— Как дела? Думал, ты уже не объявишься, — лениво тянет темноволосый парень, что сидит за столом, не отрывая взгляда от телефона.

Артур, допивший свой кофе, делает вид, что хочет уйти — демонстративно встаёт, но Лика преграждает ему путь, шутливо толкнув плечом. Он сдаётся, прислоняется к стене и скрещивает руки, всем видом показывая, что остаётся здесь против воли.

Лика мягко отстраняет обнимающую её Зои и сияет:

— В очереди за справкой застряла, электронную не дали. Всё хорошо! И у меня для вас кое-что есть. Садитесь все за стол!

Темноволосый откладывает телефон, Зои и Катерина подтягиваются к круглому столу посреди кухни. Свободным остаётся только стул для Лики. Она с торжественным видом достаёт из пакета коробку с тортом — большую, украшенную пышным бантом из золотистой ленты. Зои тут же тянется к нему, но её пальцы лишь путаются в узлах, и бант упорно не поддаётся.

— Поставлю ещё воды в чайник, — говорит Катерина и встаёт.

Даже Артур, похоже, передумал уходить и теперь косится на коробку с плохо скрываемым интересом. Лика смеётся — её звонкий смех разливается по кухне, как солнечный свет, — и показывает что-то на телефоне темноволосому парню со словами:

— Марк, глянь-ка!

Тот кивает, оценивающе щурясь на экран. Катерина смотрит на них и чувствует, как внутри разливается тепло. Без Лики офис был словно заморожен — серый, тихий, застывший. А теперь, с её возвращением, время будто оттаяло, и всё снова живое.

Она берёт чайник и открывает кран. Вода течёт медленно, тонкой струйкой, фильтр едва справляется. Сзади доносится смех Лики, такой знакомый, что его ни с чем не спутаешь. Катерина поворачивает голову, чтобы взглянуть на всех, но вдруг мир перед глазами меркнет. Звуки гаснут, смех обрывается, и её окутывает тьма.

Это происходит снова. Она стоит в каком-то пустом бесконечном пространстве, вокруг лишь чернота. Впереди — крохотный огонёк, мерцающий где-то на горизонте. Катерина идёт к нему, ускоряет шаг, бежит, лишь бы вырваться из этой пустоты. Свет растёт, становится ярче, слепит глаза. Она врывается в него, и перед ней возникает фигура — парень в чёрной кофте и джинсах, лицо скрыто капюшоном. Его окружает ослепительный белый свет, струящийся со всех сторон. Он поворачивает голову, и…

— Эй! Ты как?

Катерина моргает и приходит в себя. Кто-то мягко трясёт её за плечо. До неё постепенно доходит, что это Лика, её встревоженные глаза совсем рядом. На полу — лужа из разлитого чайника.

— Кать!

— Да-да, я в порядке, — поспешно отвечает Катерина, отмахиваясь. — Просто голова закружилась на секунду.

— Ты точно не залетела? — без церемоний спрашивает Зои, прищурившись. — Тогда надо начальнику сказать, чтобы…

— Нет, залетать мне не от кого, — обрывает Катерина, закатывая глаза.

Лика забирает чайник и помогает ей сесть за стол, придерживая за локоть. Обстановка быстро возвращается в норму. Марк и Артур так и не понимают, что произошло, даже не вдаются в расспросы, их это не интересует. Только Лика бросает на Катерину обеспокоенные взгляды, пока та старается улыбаться как ни в чём не бывало.

Торт исчезает в считанные минуты — куски разлетаются по тарелкам, и никто даже не вспоминает про чай. Катерина смотрит на пустую коробку и думает, что эта сладкая суета почти стёрла странный привкус темноты, что сжимал её разум. Почти.

Ближе к концу рабочего дня в кабинет Катерины заходит Лика. Прикрыв дверь пяткой, она подкатывает офисное кресло к столу, гремя колесиками по пластиковому полу. Катерина стягивает наушники, уже предчувствуя, о чём пойдёт речь.

— И что сегодня было на обеде? — спрашивает Лика, усаживаясь. Её голос лёгкий, но в нём сквозит забота.

— Ты пришла, — отшучивается Катерина, пытаясь разрядить атмосферу.

— А ещё?

Катерина отводит взгляд к окну, где за стеклом уже сгущаются сумерки. Она не знает, как объяснить то, что сама не понимает. Нет ни ниточки, за которую можно ухватиться, ни причины, чтобы связать всё воедино.

— Честно, не знаю, — наконец говорит она, пожав плечами. — Это уже четвёртый раз. Хотя до этого было немного иначе. Я записалась на обследования, но ближайшее свободное время — только через две недели.

Лика кивает, её губы трогает сочувственная улыбка. Она поднимает руку и кончиками пальцев мягко перебирает распущенные коричневые локоны Катерины, словно успокаивая её этим простым жестом.

— Когда это началось?

— В пятницу, перед выходными, — вспоминает Катерина, глядя в пустоту перед собой. — Я шла на работу через сквер. Сначала потемнело в глазах, а потом всё стало ослепительно белым — секунд на пять, не больше.

— А до того дня что было?

Лика смотрит ей прямо в глаза, но Катерина не чувствует неловкости. За годы работы бок о бок они стали подругами — по крайней мере, ей самой так кажется, и это ощущение греет изнутри.

— До этого… — она задумывается, и вдруг в памяти всплывает тот самый провал. — Точно! Я задержалась на работе, доделывала модель. Ушла поздно, уже стемнело. Шла через сквер, а потом — бац, проснулась дома. И как вернулась — не помню. До сих пор пустота.

Лика задумчиво оглядывает кабинет, будто ищет подсказку в разбросанных чертежах. Затем берёт со стола ручку и делает вид, что перед ней лежит тетрадь. Она постукивает ручкой по воображаемой бумаге, словно записывает симптомы.

— Я, конечно, не доктор, — начинает она с притворной серьёзностью, — но раз его тут нет, представим, что моя специальность не заканчивается моделированием. Так вот, вопрос: в эти приступы ты видишь только свет или что-то ещё?

— Сегодня было иначе, — отвечает Катерина, вновь погружаясь в те ощущения. — В этот раз я видела не только свет, но и… человека. Кажется, парня. Лица не разглядеть, на нём был капюшон. И странное чувство — будто я его знаю, но не могу вспомнить, где видела.

Лика с театральным видом «записывает» её слова, а затем ставит жирную точку в невидимой тетради, откладывая ручку.

— Какой же у меня диагноз, доктор? — улыбается Катерина, усмехаясь.

Лика поправляет воображаемые очки, копируя манеру Зои, и с важным видом произносит:

— Похоже, это зовётся хроническим недосыпом и отсутствием отдыха. Но не переживай, мы это исправим. Не зря же я взяла билеты в кино на выходные.

***

Субботний вечер превращается в хаос, когда у Катерины из рук выскальзывает тарелка. Она не просто падает — она взрывается томатной пастой, разлетаясь алыми брызгами на пол, стены и даже на её джинсы. Макароны с соусом остаются несбыточной мечтой, а кухня требует срочной уборки. Скребя пол губкой и ругаясь про себя, Катерина понимает: она опаздывает. Не только к Лике, но и на сеанс в кино.

Накинув сумку на плечо, она выбегает из дома. Такси уже нет смысла вызывать — ждать его дольше, чем идти. К счастью, она знает короткий путь через лес. Проходит мимо двухэтажных домов с высокими заборами, поворачивает налево, а потом по узкой тропинке прямо, пока ветки не расступятся перед городскими огнями.

Выскочив из леса, Катерина замедляет бег, переводя дыхание. Лёгкие горят, сердце колотится в груди. Она осматривается: пешеходный переход впереди, торговый центр уже виднеется вдали. Перейдя дорогу, она прибавляет шаг — успеть бы.

Неподалёку с визгом шин проносится машина и громко сигналит. Катерина оборачивается, пытаясь понять, кому адресован гудок, но в этот момент мир снова меркнет. Звуки стихают, как будто кто-то выкручивает регулятор громкости до нуля. Ноги становятся ватными, подкашиваются. Она ещё не успевает провалиться в свет, как чьи-то руки подхватывают её под локти, возвращая в реальность.

Парень в тёмной куртке ставит её на ноги и тут же отходит, растворяясь в толпе. Катерина не успевает разглядеть его лица, но сердце бьётся так сильно, что отдаётся в висках. Тело дрожит — не от приступа, нет, это что-то другое. Раньше такого не было: ни дрожи, ни этого странного чувства, которое почему-то тянет её за ним, будто он знаком ей. Она смотрит ему вслед, ноги сами рвутся догнать его, но она остаётся на месте. Он уже слишком далеко.

Дрожащими пальцами Катерина достаёт телефон. До сеанса пять минут — она снова опаздывает, хотя надеялась успеть. Еле попадая по буквам, она строчит Лике сообщение с извинениями и идёт дальше к торговому центру.

В итоге им даже везёт: они пропускают рекламу. Людей немного, и зал кажется уютно пустым. На экране вспыхивает название фильма, а Лика, стараясь не шуметь, всё равно громко возится с пачкой попкорна. Катерина прячет улыбку — подруга обожает брать огромные порции, а потом сражаться с их непокорной упаковкой. Рядом ждёт своего часа двухлитровая бутылка газировки, которую они в спешке хорошенько встряхнули. Это ещё впереди.

Катерина смотрит фильм краем глаза, не вникая в сюжет. Её не отпускает ощущение, что кто-то буравит взглядом её затылок. Ощущение липкое, неприятное, заставляет ёжиться. Не выдержав, она резко оборачивается, но ничего подозрительного не видит. На задних рядах целуется парочка, чуть ближе сидит девушка с телефоном, а слева, через несколько кресел, парень в очках закинул ноги в грязных ботинках на спинку переднего сиденья. Катерина морщится — её кресло могло страдать так же. Она убирает распущенные волосы со спинки и быстро заплетает их в хвост, чтобы не цеплялись.

— Всё в порядке? — шепчет Лика, легонько толкая её локтем.

— Да, — коротко отвечает Катерина, не вдаваясь в детали.

Лика протягивает ей попкорн, и она берёт горсть, хрустя солёными зёрнами. На экране начинается погоня на мотоциклах — шумная, яркая, но Катерина не понимает, к чему она. Её мысли где-то далеко, в том парне с улицы, в дрожи, что до сих пор отдаётся в теле, и в этом взгляде, который, кажется, всё ещё следует за ней. Она больше не оборачивается, но ощущение не уходит до самого конца фильма.

Глава 3. Восприятие

Катерина легонько подталкивает носком ботинка кучку разноцветной листвы — жёлтой, красной, с прожилками багрянца. Листья шуршат, разлетаясь в стороны, пока она закрывает за собой калитку. Её взгляд скользит по дому: крыша, покрытая осенним ковром, утопает в жёлто-красных дарах старого клёна, что раскинулся по соседству. Когда-то Катерина всерьёз подумывала вызвать службу, чтобы его спилили — уж слишком много хлопот он доставлял. Но каждый раз, глядя на его могучий ствол и ветви, что тянутся к небу, она отступала. Этот клён старше её, старше её родителей, он видел больше, чем она могла себе представить. Рука не поднималась лишить его жизни. И вот теперь она снова собирает его листья, рассыпанные по двору.

Осень — переходная пора, мостик между жарой лета и ледяным дыханием зимы. У каждого своё к ней отношение. Для кого-то она — вдохновение, палитра красок и шорох листвы под ногами. Но не для Катерины. Для неё осень — это тоска, горький привкус одиночества, что тянется ещё со школьных лет. Коридоры, где смех одноклассников звенел, как разбитые стёкла. Вечера, когда она шагала домой одна, сжимая ремешок рюкзака до белизны в костяшках. Даже теперь, спустя годы, осенний воздух обжигает лёгкие воспоминаниями о тишине, которую нечем было заполнить.

Родители не ставили ей рамок. Кружки, секции — она пробовала всё, что могла. И в одном из таких занятий, в моделировании, нашла себя. Университет, практика, работа — жизнь закрутилась, но привычка держаться особняком осталась, оттого как-то само выходило игнорировать однокурсников и прочих молодых людей, которые желали познакомиться. Так и осталась одна, но со временем одиночество перестало её тяготить. Она научилась видеть в нём плюсы: свободу, тишину, независимость. А потом родители подарили ей этот домик в пригороде, рядом с городом, где она проходила практику и где теперь работает. Маленький, уютный, её собственный.

Иногда ей кажется, что грусть прошлого ушла. Жизнь наладилась: стабильная работа, достаточно денег, чтобы не отказывать себе в мелочах. Но порой тоска всё же накатывает — непонятная, вязкая, как осенний туман. Чего ей не хватает? Семьи? Она не торопится. Безбашенной жизни? Не тянет. Путешествий? Может быть, чуть-чуть. Но даже это желание кажется ей скорее чужим, чем своим.

Сегодня она не спешит. Вышла раньше, и ноги сами несут её привычным путём через сквер. Дорожка вьётся мимо фонтана, что уже отключили на зиму — его каменная чаша суха и покрыта тонким слоем опавших листьев. Катерина застёгивает ветровку, пряча подбородок в воротник. Лето ушло, и, хотя ещё недавно было тепло, воздух теперь колючий, осенний.

На тропинку перед ней падает алый лист, кружась в последнем вальсе. Катерина берёт его за черенок, и тут луч солнца выхватывает из травы странный блик. Лаковая поверхность поблёскивает меж стеблей — её расческа, та самая, с резным узором в виде папоротников. Катерина кладёт лист рядом и поднимает находку. Это та самая расчёска, что она потеряла и безуспешно искала дома. Как она оказалась в сквере? Загадка. Девушка хмурится, но убирает расчёску в сумку.

В этот момент за деревьями раздаётся треск — громкий, будто кто-то наступил на сухие ветки. Катерина вздрагивает. Сквер огорожен, больших диких животных тут не водится. Собака? Возможно, но звук слишком тяжёлый. Или это человек? Она сглатывает ком в горле, убеждая себя, что воображение разыгралось, и оглядывается. Пусто. Утренний сквер тих, собачников в такую рань обычно не видно.

Уйти было бы разумно, но любопытство тянет вперёд. Катерина раздвигает ветки, осторожно шагает к источнику звука. За деревьями — никого. Только свежий след ботинка в мягкой влажной земле, прямо там, где раздался треск. Один-единственный отпечаток, остальные скрыты листвой, что укрыла грунт плотным одеялом. Кто-то стоял здесь — недавно, может, минуту назад. Но рядом ни души, только ворона каркает на верхушке, будто смеётся.

Паника холодной лапой сжимает сердце. В голове мелькают образы — тёмные фигуры, маньяки с ножами. Катерина резко разворачивается и уходит прочь быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Она возвращается на дорожку, и только шум собственного дыхания заглушает гул её мыслей.

В офисе работа буксует. Катерина крутит на экране почти готовую модель — фигурку маленькой девочки. Линии чёткие, детали выверены, но что-то не так. Чего-то не хватает, а чего — она понять не может.

Мысли её далеко — в утреннем сквере, в том странном отпечатке ботинка. Она не может поверить в своё же предположение, что за ней кто-то наблюдал. Это кажется нелепым, выдуманным, но от этого не менее пугающим.

Дверь открывается, и в кабинет входит Лика. Она подтаскивает офисное кресло к столу Катерины и садится, глядя куда-то в пол. Её задумчивость непривычна — обычно Лика излучает энергию, как маленькое солнце. Но, поймав взгляд подруги, она тут же улыбается — искренне, тепло. Катерина всегда удивлялась, как Лике удаётся оставаться такой настоящей, даже в мелочах.

— У тебя тоже не идёт? — спрашивает Лика, кивая на экран.

— Что-то вроде того, — отвечает Катерина.

— К кому ни зайду, у всех что-то не ладится. День такой, что ли? — Лика пожимает плечами, и её улыбка заражает.

Катерина невольно улыбается в ответ, хотя внутри всё ещё неспокойно. Она молчит, глядя на модель, а потом решает выговориться:

— Сегодня утром со мной случилось что-то странное. Во-первых, я нашла в сквере свою расчёску, хотя даже не знаю, как могла её там потерять. А во-вторых… кажется, за мной кто-то следил. Услышала треск за деревьями, пошла проверить — там след от ботинка. Свежий.

Лика смотрит на неё с тихим сочувствием, но не перебивает. Её спокойствие — как мягкий свет, что разгоняет тени. Катерина чувствует, что может говорить дальше.

— Мне уже страшно, — признаётся она, опуская взгляд.

Лика накрывает её руку своей ладонью — тёплой, уверенной — и решительно говорит, глядя прямо в глаза:

— Завтра утром я тебя встречу, и пойдём в офис вместе. Не спорь.

Катерина знает, что Лике это неудобно — она живёт в другой стороне города. Но переубеждать не хочется. Страх немного отступает, отпускает горло, и в груди становится легче. Вот только надолго ли?

Катерина шагает домой той же дорогой, что и утром, уверяя себя, что ничего особенного не задумала. Но ещё в офисе, пока пальцы лениво крутили модель на экране, в голове зрела мысль вернуться к тому отпечатку в сквере. Ей нужно убедиться, чей он. По скверу в это время ходит достаточно людей. Если что-то пойдёт не так, она закричит — её услышат. Это придаёт смелости.

Катерина примерно ориентируется на местности, ныряет в гущу деревьев, раздвигая ветки. Долго искать не приходится, она угадывает с местом — отпечаток всё ещё чёткий в мягкой земле. Она ставит рядом свою ногу для сравнения. Её рост выше среднего и обувь у неё не маленькая, но след куда крупнее — длинный, широкий, явно мужской. От этого открытия легче не становится. Холодок пробегает по спине, но она заставляет себя вернуться на дорожку и идти дальше.

Мысли мечутся, но ничего толкового в голову не приходит. След опознан — и что дальше? Заявить в полицию? Смешно. Нападения не было, доказательств слежки тоже нет. Она не какая-то важная персона, чтобы за ней охотились. Может, всё это просто совпадение, а её воображение раздуло из мухи слона?

Безысходность тяжёлым комом оседает в груди. Домой идти не хочется — там всё ещё витает эхо той ночи, когда дверь осталась незапертой. Катерина отправляет Лике сообщение, что хочет погулять в лесу неподалёку, чтобы та знала, где искать её в случае чего. А из головы всё ещё не выходит мысль с надеждой доказать или опровергнуть наличие слежки, хотя она прекрасно понимает, что это опасно.

С чего вообще всё началось? С того провала в памяти, когда она не смогла вспомнить, как вернулась домой? К этому она уже привыкла, смирилась. Приступов в последнее время не было, и Катерина даже отодвинула запись на обследования ещё на неделю. Но что-то подсказывает, что история не закончена, что впереди ждёт ещё один поворот.

Миновав свой дом, она идёт дальше — в ту часть леса, где не была уже целую вечность. За одним из заборов вьётся дым, в воздухе витает резкий запах жжёного мяса. Катерина морщится, задерживает дыхание и ускоряет шаг. В такие моменты она даже рада, что не знакома с соседями — ни ближними, ни дальними.

Между двух заборов она сворачивает на узкую тропинку, что выводит к дорожке, усыпанной мелкой галькой. Тишина обволакивает лес. Воздух густеет от запаха мокрой коры и грибной сырости. Солнце тонет за кронами, бросая на землю узоры из теней, похожих на паутину.

Катерина понимает, что закат близко, и бродить по лесу в такое время — не лучшая идея. Но поворачивать назад не хочется. Она обгоняет неспешную парочку впереди и идёт дальше, стараясь держать шаг бодрым и уверенным.

Дорожка приводит её к поляне с небольшим холмом. Здесь света больше, чем в лесной чаще. На вершине холма красуется беседка — деревянная, с облупившейся краской, окружённая извилистой тропинкой. Катерина направляется туда. В последний раз, когда она здесь была, на внутренней стене беседки виднелся выцарапанный диалог — короткий, загадочный, с инициалами Л, Г и Д. Тогда он обрывался на договорённости о встрече в каком-то тайном месте.

Теперь, к её удивлению, беседа продолжается. Катерина проводит пальцами по новым царапинам. Л пишет о школе, хочет кого-то проучить и просит помощи у Г и Д. Те соглашаются. Дальше — набор цифр, а затем радость от совершённого. Что это было, Катерина не понимает. Потом Д упоминает клуб «Нимб», и пишет, что там «кайф». Последняя строка — «Д всё» от Г, с датой второго августа. Прошло больше двух месяцев, а новых записей нет. Раньше они появлялись каждую неделю, если судить по выцарапанным датам.

Её грудь сжимается от тоски. Эти царапины — чья-то жизнь, чьи-то планы, чья-то история. И, похоже, одна из них оборвалась. Привычный ритм сообщений прервался, нормальность рухнула. Для кого-то жизнь закончилась. Это мрачно, но это реальность, от которой никуда не деться.

К беседке приближается та самая парочка, которую она обогнала. Они идут медленно, смеются, о чём-то болтают. Катерина отступает, уступая им место, и решает уйти. Сначала хочет вернуться привычным путём, но передумывает и сворачивает в другую сторону. Компас в телефоне работает, карты грузятся с перебоями, но потеряться она не должна.

Галька под ногами вскоре сменяется вытоптанной землёй, где трава давно сдалась. После вчерашнего дождя грунт влажный, местами блестят лужи. Сапоги Катерины скользят, но она упрямо идёт вперёд. Надёжная обувь должна выдержать, а если нет — значит, и не обувь вовсе.

С каждым шагом лес кажется всё менее дружелюбным. Солнце клонится к горизонту, холод пробирает сильнее. Комары, разбуженные вечерней сыростью, начинают свою охоту. Джинсы не спасают — укусы жгут ноги. Катерина поднимает колени выше, отмахивается руками, но насекомые не сдаются, жужжат у лица, лезут к ушам. Она машет, попадая ладонью по лицу, — от этого только больно.

Катерина сворачивает на очередную тропу, ориентируясь на примерное направление дома, и ускоряет шаг. Часть комаров отстаёт, но самые упрямые преследуют её. Вокруг ни души — никто не разделит с ней эту комариную трапезу.

Солнце вот-вот сядет. Сквозь невысокие деревья пробиваются оранжевые лучи, выхватывая пятна света на земле. Впереди возникает разрушенный мост через ручей — узкий, мелкий, но прыгать через него рискованно из-за скользкого грунта. Он выглядит как декорация из хоррора. Сгнившие доски покосились, некоторые и вовсе не закреплены, одна из них висит над водой, держась на ржавых гвоздях. Катерина замирает, разглядывая чёрную воду внизу. Там, в глубине, мелькает серебристая спина рыбы — или ей кажется?

Выбора нет, на обратную дорогу уйдёт слишком много времени, а комары кружат всё ближе. Она приглядывается, выбирает доску покрепче и осторожно наступает. Дерево скрипит, прогибается под весом. Катерина переставляет ногу на опору, затем вторую — дальше по доске. Ещё шаг. До края остаётся метр. Она входит в азарт, делает ещё шаг, отмахивается от комара у уха — и ошибается. Доска соскальзывает с опоры. Катерина прыгает в панике, одна нога цепляется за балку, но вторая повисает в воздухе. Равновесие теряется, её тянет назад. Она безнадёжно лупит руками воздух и падает.

В последний миг чья-то рука хватает её за запястье и резко дёргает вперёд. Она врезается грудью в чью-то кофту, пахнущую мхом. Катерина замирает, не сразу понимая, что произошло. Ещё секунду назад она летела в ручей, а теперь стоит на твёрдой земле.

Перед ней парень со слегка растрёпанными каштановыми волосами и яркими голубыми глазами, что выделяются на фоне потёртой кофты и старых джинсов. Он красив, если закрыть глаза на изношенную одежду. Катерина уверена, что не знает его. Такого бы она запомнила.

Её щёки вспыхивают от стыда — она слишком бесцеремонно его разглядывает. Катерина отводит взгляд, но чувствует, как его глаза всё ещё изучают её без тени смущения. Дрожь пробегает по телу — не от холода, не от адреналина. Это что-то другое, смутно знакомое.

— Спасибо, — бросает она тихо и быстро обходит его, почти бегом уходя прочь.

Дома она запирает дверь на все замки, прислоняется к косяку и скользит на пол. В ушах всё ещё звенит от адреналина. Дрожь утихает, но её сменяет странное чувство — как будто она собирает чемодан, проверяет всё по списку, а внутри грызёт мысль, что забыла что-то важное. Что-то, без чего нельзя уйти.

Глава 4. Эйдетизм

Воздух в конференц-зале спёртый, просачивается запах пластика от 3D-принтеров, смешиваясь с дешёвым парфюмом Зои. На потолке мигает люминесцентная лампа, ритмично жужжа, будто отсчитывая секунды до нервного срыва.

Катерина сидит за столом, скрестив руки. Её тело здесь, но мысли блуждают где-то глубоко внутри, недосягаемые для внешнего мира. Она смотрит на босса пустым взглядом, пока тот размахивает руками, дирижируя чем попало. Если бы была возможность легко читать чужое сознание, её бы давно уволили за хроническое отсутствие на собраниях — ментальное, разумеется. Иногда она всё же цепляется за обрывки его слов: в основном это указания Артуру и Марку. Но даже они, кажется, слушают из вежливости или из страха перед урезанием зарплаты, а не из интереса. Видимо, пятница сказывается на всех.

Босс хватает со стеллажа модель волка, напечатанную на 3D-принтере, и что-то оживлённо объясняет, тыча пальцем в детали. К нему подскакивает девочка-подросток с двумя торчащими косичками и шепчет что-то на ухо.

Артур, воспользовавшись моментом, закатывает глаза и картинно вздыхает, пока начальство на него не смотрит. Зато все остальные отлично видят Артура и улыбаются. Все, кроме Зои. Секретарша, цокая каблуками, с надменным видом подходит к девочке и уводит её куда-то в сторону. Несмотря на высоченные шпильки, Зои едва ли выше этого подростка — её метр пятьдесят не спрячешь даже за пафосом.

Катерину вдруг осеняет, и она наклоняется к Лике, шепча:

— Зои не просто так нарядилась — к дочке директора вон подмазывается. Когда она уже поймёт, что здесь без шансов?

Лика поворачивает голову и улыбается — как всегда, искренне, но молчит. Её взгляд скользит к боссу, но кажется, что она тоже где-то далеко, не здесь. Катерина отстраняется. Она не знает, что творится в душе подруги. Последнее время Лика сама не своя — задумчивая, отстранённая. На все расспросы отвечает односложно: «Всё нормально». И Катерина не лезет дальше.

Чтобы отвлечься от тоски, она вслушивается в речь босса. Тот теперь держит модель человекоподобной фигуры и с воодушевлением расписывает детали:

— Плащ, само собой. И клыки — обязательно. Вампир всё-таки.

Слово «вампир» бьёт её как током. Пот проступает на лбу, сердце сжимается. Ночь в сквере вспыхивает перед глазами: редкие фонари, мужской крик, фигура в капюшоне, две ранки на шее. Воспоминания обрушиваются лавиной, сминают её, душат. Расчёска в траве, след на земле, голубые глаза. Всё сходится. Память возвращается, и Катерина делает для себя ужасающий вывод — это он, тот парень донёс её тогда до дома и, более того, переодел, когда её тело было без сознания.

Желудок сжимается в узел. Она вскакивает, задевая стакан с водой, стул с грохотом отъезжает назад.

— Кать! — кричит Лика, её голос дрожит от тревоги.

— Я в туалет, — бросает Катерина, удивляясь, как ровно звучат слова, и бежит к двери.

Ноги несут её через лабиринт стеклянных кабинетов. В ушах — гул, как после взрыва. В горле кислый привкус кофе смешивается с желчью. Она врывается в кабинку, едва успевая захлопнуть дверь, прежде чем тело сгибается пополам.

Желудок выплёскивает всё, что в нём было. Катерина цепляется за холодный ободок унитаза, чувствуя, как кафель под коленями превращается в зыбучий песок. В голове крутится представление: руки, срывающие с неё пиджак, рубашку, штаны... Если бы не недавно начавшийся цикл, она бы сейчас поверила в слова Зои про беременность. А что, если тот парень воспользовался её беспомощностью? Изнасиловал, пока она лежала без чувств? И он знает, где она живёт. Нужно срочно менять замки.

Она бьёт кулаком по смыву. Вода смывает кошмар, но не страх. Голова раскалывается, будто вот-вот разлетится на куски. Озноб бьёт тело мелкой дрожью. Она снова представляет те голубые глаза, и её опять тошнит. Но после этого приходит странное облегчение — как будто все воспоминания наконец встали в единый паззл и больше не раздирают противоречиями.

Память услужливо подбрасывает картинку парня, который не так давно спас Катерину от падения с разрушенного моста. Те же голубые глаза, тот же рост. В сквере было темно, лица не разглядеть, но совпадения есть. Это наверняка он. И она ещё поблагодарила его за спасение. Какая ирония.

Катерина открывает кран, подставляет ладони. Холодная вода обжигает сильнее кипятка. Она моет лицо, стирая тушь вместе с последними сомнениями. В лесу тот парень появился слишком быстро — она осматривалась, никого не было. Значит, он следил за ней. Отпечаток в сквере, внезапное спасение — всё его рук дело.

Отчаяние тянет спрятаться в угол и не вылезать, но она слишком долго здесь. Лика волнуется, босс ждёт, чтобы отчитать, Зои уже наверняка выдумала новую сплетню. Надо возвращаться.

Катерина решает пока ничего не говорить Лике. У подруги и без того что-то неладно — не стоит грузить её ещё больше. Она делает глубокий вдох, вытирает лицо бумажным полотенцем и выходит, стараясь держать себя в руках. Но внутри всё ещё дрожит тонкая ниточка страха — и предчувствия, что это не конец.

***

На следующий день Катерина ждёт мастера у входной двери, нервно постукивая ногой по крыльцу. Полноватый мужчина в сине-белой униформе наконец приезжает, и через час все замки в доме оказываются заменены. Она проверяет каждый, поворачивая ключи с лёгким скрипом металла, и раскладывает новые связки: одну оставляет себе, остальные прячет в укромный угол шкафа, за коробкой со старыми журналами. Одна проблема решена. Но другая всё ещё висит в воздухе, тяжёлая и невидимая.

Лика однажды, пока они шли на работу, упоминала магазинчик с простым названием «Всё для самообороны». От сквера направо, почти до шоссе, не доходя до моста — и он там. Катерина запомнила маршрут и теперь уверенно шагает в ту сторону. Она пока не решила, что купить. Нож? Слишком опасно для неё самой — она не умеет с ним обращаться. Перцовый баллончик? Может быть. Или что-то ещё?

Здание магазина появляется перед ней — обшарпанное, с облупившейся краской, некогда жёлтой или бежевой, теперь уже не разобрать. Катерина толкает дверь, и над головой звякает колокольчик, оповещая о её приходе. Магазин пахнет оружейной смазкой и пылью, въевшейся в деревянные стеллажи. Катерина щурится от тусклого света лампы-паука, висящей над прилавком. На стенах — арсенал из прошлого века: кастеты с зазубренными краями, ножи с рукоятями в форме черепов, арбалеты, покрытые слоем забытья. За стойкой мужчина в клетчатой рубашке, напоминающий медведя в спячке, ковыряет зубочисткой в зубах. Его глаза-щелочки следят за каждым её движением.

— Пневматика? — хрипит он, выдыхая облако табачного смрада.

Катерина качает головой, пальцы непроизвольно сжимают ремешок сумки. Взгляд скользит по витрине с электрошокерами, похожими на игрушки из фантастического фильма.

— У вас для самообороны что-то есть? — спрашивает она, тут же понимая, как глупо звучит вопрос в магазине с таким названием.

Продавец морщится, но молча лезет под прилавок. На стеклянную витрину перед ней ложатся три предмета: красно-жёлтый перцовый баллончик, небольшой нож в пластиковом чехле и чёрный фонарик. Катерина хмурится. Фонарик? Это что, шутка? Им можно разве что по голове стукнуть, как той расчёской в сквере — и то без толку. Она берёт его в руки, проверяя вес. Лёгкий, ничего особенного.

— Регулятор вверх — светит, вниз и нажать — жжёт как чёрт, — поясняет продавец, не меняя выражения лица.

Катерина берёт устройство. Холодный алюминий обжигает ладонь. Она сдвигает рычажок вверх — луч света бьёт в стену. Затем вниз, нажимает кнопку — и раздаётся зловещее жужжание, между электродами над лампочкой вспыхивает синяя молния. Её губы трогает слабая улыбка. Это оно. Невзрачное, удобное, но с характером. То, что нужно.

Она отсчитывает деньги, забирает шокер в коробке и выходит на улицу. Пока читает инструкцию — зоны поражения, время воздействия, зарядка — её толкает прохожий в костюме с кейсом. Он бурчит грубое «Извини» и спешит дальше. Катерина качает головой, убирает шокер в сумку и оглядывается.

Уличные часы показывают почти одиннадцать утра. Толпа на тротуаре колышется, словно живой организм: бизнесмены с термокружками, подростки с наушниками-лопухами, бабушка с тележкой, громыхающей пустыми бутылками

Катерина поправляет сумку на плече и замирает. У стены гастронома, в десяти метрах, стоит он — парень с моста. Руки скрещены, спина небрежно опирается на кирпичи, а голубые глаза смотрят прямо на неё. Возмущение вспыхивает в груди. Как он смеет? После всего, что сделал в сквере, он ещё и пялится?

Катерина срывается с места, бросаясь к нему. Он отталкивается от стены и ныряет в толпу, растворяясь в людском потоке. Она оглядывается, выхватывает взглядом его спину — чёрная кофта, капюшон опущен. Бежит за ним, но он снова ускользает. Вот он — у входа в лес. Оборачивается, ловит её взгляд и исчезает за деревьями.

Её трясёт от злости. Кажется, что парень над ней специально издевается. Ну ничего, она ему покажет. Такие, как он, должны сидеть под замком в смирительной рубашке. Рука ныряет в сумку, находит шокер. Регулятор вниз, кнопка под подушечкой пальца — готова. Катерина шагает в лес.

Деревья смыкаются над головой, поглощая городской шум. Асфальт сменяется тропой, усыпанной шишками. Воздух становится гуще от запаха хвои и прелой листвы. Боковым зрением она замечает движение впереди — он, в ста метрах, стоит под сосной, ветви которой образуют тёмный балдахин. Солнечные лучи пробиваются сквозь хвою, рисуя на его лице полосатые тени. Катерина бежит, но он снова пропадает. Это повторяется несколько раз: она догоняет, он ускользает, пока на ровной, открытой дороге он не исчезает совсем.

Злость кипит, но её перебивает страх. До дома километр, а парень где-то рядом. Что он задумал? Она замечает его снова — уже в глубине леса, за толстым стволом. Он мелькает и скрывается. Катерина замирает. Шокер есть, но людей нет — кричать бесполезно. Однако бросать всё нельзя. Он опасен. Может навредить кому-то ещё.

Она делает глубокий вдох, сжимает рукоять шокера сильнее и идёт в чащу. Ноги цепляются за кусты, ветки хлещут по джинсам, корни норовят подставить подножку. Но она шагает вперёд, готовая к чему угодно. Или почти к чему угодно.

Асфальтированная дорога полностью скрывается из виду. Катерина заходит слишком далеко в чащу, где ветви сплетаются над головой, а свет еле пробивается сквозь листву. С каждым шагом страх растёт, вытесняя жажду справедливости, что гнала её сюда. Парня больше не видно — только лес, молчаливый и бесконечный.

Тревога захлёстывает с головой, и в какой-то момент она сдаётся. Катерина разворачивается, чтобы уйти, но замирает, как вкопанная. Он здесь, стоит в нескольких шагах, скрестив руки, небрежно прислонившись к стволу дерева. Его поза расслаблена, почти вальяжна, но в этом спокойствии таится что-то пугающее. Путь назад отрезан. Она сжимает рукоять шокера в сумке так сильно, что пластик, кажется, вот-вот треснет.

— Я всё думал: когда? — говорит он, нарушая тишину. Голос ровный, без намёка на угрозу. — Остался, чтобы дождаться этого момента.

Катерина вздрагивает. Это тот голос, что звучал в сквере: «Давай я дам тебе четвертак, и ты сделаешь вид, будто ничего не видела». В ушах стучит кровь, по спине бегут мурашки.

— Совсем другой взгляд, — добавляет он и наклоняет голову, изучая её словно редкий экспонат. Чёлка падает на лоб, придавая лицу мальчишескую беззащитность. Обманчивую.

Его голубые глаза пронзают её насквозь. Сердце колотится в груди, заглушая лесные шорохи. Катерина отводит глаза и впивается ногтями в кору сосны за спиной, пытаясь вернуть контроль над дрожащими коленями.

— Ты даже до конца не понимаешь, что видела, — говорит он, и в его тоне появляется лёгкая насмешка.

Эти слова действуют как спусковой крючок. Страх уступает место гневу, возмущение вспыхивает с новой силой. Катерина резко вскидывает голову и встречает его взгляд — теперь уже твёрдо, с вызовом.

— Только псих мог укусить другого человека, — бросает она, и её голос звенит от презрения.

Он не шевелится. Даже ветер обходит его стороной, не смея шевелить пряди волос. Тишина вокруг становится плотной, неестественной — будто лес затаил дыхание.

— Хорошо, допустим, — отвечает он, чуть пожав плечами. — А как ты объяснишь состояние того мужчины? Психи могут, скажем, зомбировать других людей? — он делает паузу, словно давая ей осмыслить услышанное. — Или блокировать чужие воспоминания?

Катерину бросает в жар, пот проступает на висках. Она сглатывает ком в горле. Воинственность тает, как снег под солнцем. Вопросы бьют в цель — как иначе объяснить её провал в памяти? Но если он не псих, то кто?

— Вампиров не существует, — выпаливает она, цепляясь за здравый смысл.

В голове мелькают образы из книг и фильмов: бледные кровопийцы, боящиеся солнца, чеснока и осиновых кольев. Но этот парень стоит перед ней при свете дня, и ни один стереотип к нему не липнет.

Он коротко улыбается, обнажая зубы. С расстояния видны его клыки — чуть длиннее обычных людских, явно острые. Не бутафорские, а естественное продолжение зубного ряда, достаточно заметные, чтобы её сердце пропустило удар.

— Ты ошибаешься, — говорит он тихо.

— Такие зубы можно нарастить, — возражает Катерина, хватаясь за последний аргумент, как за спасательный круг.

Его улыбка становится шире, но теперь в ней сквозит что-то недоброе. Он отталкивается от дерева и делает шаг вперёд. Катерина отступает, инстинктивно увеличивая расстояние.

— Давай проверим, — произносит он с той же издёвкой, что звучала в сквере.

Катерина хочет огрызнуться, послать его к стоматологу, но закусывает язык. Лишняя провокация может всё усугубить. Он идёт к ней — медленно, уверенно. Она пятится, пока нога не цепляется за корень. Равновесие теряется, рука выскальзывает из сумки, шокер остаётся внутри. Она падает, но быстро вскакивает, сердце колотится в горле.

Он уже рядом. Тянется к её запястью, но Катерина отшатывается — тело помнит, чем закончился прошлый раз. Он делает ещё попытку, а она, сама того не ожидая, ловко уворачивается, обходя его сзади. Она не знает, откуда взялась эта сноровка. На его лице мелькает улыбка — не насмешливая, а с намёком на уважение. Это сбивает её с толку.

Катерина пятится, но снова спотыкается о корни и падает. Не успевает она удариться о землю, как он подхватывает её. Их лица оказываются в пугающей близости. Его голубые глаза — чистые, без того багрового отлива, что она видела в сквере, — смотрят на неё спокойно.

Это спокойствие передаётся ей, как тёплая волна. Гнев и страх растворяются, оставляя лишь усталость. Она тянется к сумке за шокером — последняя попытка сопротивления, — но он перехватывает её запястье, мягко, но твёрдо.

Силы уходят. Тело обмякает, как марионетка с обрезанными нитями. Катерина не понимает, покидает ли она мир или мир покидает её. Сознание меркнет, и лес растворяется в темноте.

Глава 5. Прощальная беседа

Полуденный свет льётся через незанавешенные окна, заливая комнату ярким, почти неестественным для осени сиянием. Катерина лежит в кровати, прикрывая глаза ладонью от солнца. Пуговицы жакета впиваются в щёку, оставляя красные следы, и она с неохотой просыпается. Садится, потирая лицо, и мир вокруг медленно обретает чёткость.

Вчерашние события всплывают в памяти с лёгкой задержкой, как кадры старой плёнки. Парень в лесу, её отчаянные попытки сопротивления — всё это кажется нелепым, почти комичным, будто она смотрела дурное телешоу, а не проживала это сама. Но смеяться не хочется. Отчаяние подступает к горлу, слёзы жгут глаза, а в груди колючим комом растёт безысходность.

Катерина оглядывается, ища хоть крупицу утешения. Сумка снова на комоде, дверь, скорее всего, не заперта — как в тот первый раз. Но одежда на ней уличная, только ботинки аккуратно стоят у кровати. Он не переодевал её. Значит, знал, что она всё вспомнит. Это открытие приносит слабое облегчение, но не прогоняет горечь.

Она тянется к телефону, что весь день давил ей на рёбра, и проверяет время. Целые сутки сна — двадцать четыре часа. Хорошо, что выходной. Катерина вздыхает, достаёт из шкафа майку с шортами и идёт в ванную. По пути поворачивает ключ во входной двери — замок щёлкает, но это уже не удивляет, только усиливает уныние. Может, лучше было бы забыть всё снова?

В ванной она сбрасывает одежду и собирается шагнуть в душ, но взгляд цепляется за зеркало. Катерина подходит ближе. Из отражения на неё смотрят усталые зелёные глаза — не от недосыпа, а от эмоционального истощения. Только теперь она понимает, сколько стресса обрушилось на неё за последние дни: воспоминания на работе, погоня за парнем, последствия встречи в лесу. Прыщик на лбу — мелкий, с белой головкой — кажется закономерным итогом. Она сдерживает порыв его выдавить и вдруг замечает что-то под волосами на правой стороне плеча.

Откидывает пряди — и замирает. Две маленькие круглые ранки, покрытые корочкой, точь-в-точь как у того мужчины в сквере. Сердце падает куда-то в желудок, колотится там, как пойманная птица. Он укусил её, пока она была без сознания.

Катерина моется на автопилоте, движения механические, мысли пустые. Завернувшись в полотенце, она возвращается в комнату. Один вопрос гудит в голове: кто этот парень? Что он такое? Сил держать это в себе больше нет. Она хватает телефон, набирает номер Лики и жмёт вызов. Будь что будет, ей нужно выговориться.

Гудки тянутся бесконечно.

— Алло? — наконец звучит голос Лики.

— Привет! Ты сейчас занята?

— Привет, нет. Что-то случилось?

Лика угадывает сразу — не только по дрожи в голосе Катерины, но и по какой-то своей интуиции. Она умеет слушать и находить нужные слова, за что её ценят на работе. Даже Артур, несмотря на свою обиду за давний отказ, не может этого отрицать.

— Можешь прийти ко мне домой? — спрашивает Катерина.

— Могу. Я неподалёку, буду через десять минут.

— Хорошо, жду, — выдыхает Катерина и сбрасывает звонок.

Напряжение чуть отпускает, словно кто-то приподнимает тяжёлый груз с плеч. Но ситуация остаётся той же — зыбкой и пугающей.

Лика приходит даже раньше обещанного. Катерина едва успевает вскипятить чайник и нарезать фруктов, как раздаётся звонок в дверь. Она открывает, впускает подругу и приглашает за стол. Пока заваривает чай, начинает рассказ:

— Помнишь, я говорила, что не могу вспомнить, как вернулась домой? В сквере всё обрывалось.

Лика кивает, устраиваясь на стуле.

— Так вот, я вспомнила. Но лучше бы не вспоминала, честно.

Катерина опускает взгляд на чашки. Вода темнеет, пока она кладёт сахар — две ложки в каждую — и теребит пакетики с заваркой. Ставит чай на стол и садится напротив Лики. Та ждёт, не торопит.

— Тогда в сквере я услышала крик мужчины и побежала посмотреть, не нужна ли помощь, — продолжает Катерина. — Увидела парня, он склонился над шеей того мужчины. Потом отстранился и предложил мне четвертак — смешно даже — чтобы я сделала вид, будто ничего не видела. Я, конечно, не согласилась. Пошла проверить мужчину — он уже уходил, не кричал. Но когда посмотрела на его лицо, мне стало плохо: глаза стеклянные, как у зомби, а на плече две ранки, будто от укуса. Я испугалась, подумала, что это парень его укусил. А потом он оказался рядом — подошёл незаметно. Что-то сделал, и я отключилась.

Она умалчивает про расчёску и пижаму — первое неважно, а второе пока слишком стыдно озвучить.

Лика слушает спокойно, без удивления, и вдруг спрашивает:

— Ты всё это в пятницу на летучке вспомнила?

Катерина кивает и говорит:

— Прости, что тогда не сказала. Мне показалось, у тебя свои проблемы, не хотела грузить ещё и моими.

Лика кладёт ладонь на её руку и улыбается — тепло, без упрёка.

— Я же говорила: у меня всё в порядке. Зря ты молчала.

Катерина чувствует укол стыда и опускает глаза к чашке. От пакетика с чаем расходятся тёмные завитки, как щупальца.

— С тобой ведь ещё что-то случилось после этого? — мягко спрашивает Лика.

— Да, вчера. Ты рассказывала про магазин самообороны, ну я и пошла туда. Купила шокер. Иду обратно, вижу этого парня в толпе. Побежала за ним. Он завёл меня в лес, а я, дура, решила, что справлюсь — шокер же есть. Не справилась. Он опять что-то сделал, и я вырубилась. Сегодня проснулась, посмотрела в зеркало, а там…

Катерина отодвигает волосы с плеча, показывая ранки.

— Он тебя укусил, — подытоживает Лика спокойно, констатируя очевидное.

— Я не знаю, что делать, — вырывается у Катерины. — Куда идти, кому жаловаться?

— Он оба раза домой тебя приносил? — уточняет Лика.

Катерина смущается и коротко кивает, не поднимая глаз.

— А ещё про меня что-то говорил, — внезапно вставляет Лика.

Катерина моргает, сбитая с толку.

— То есть?

— Думаешь, он бы мужчину на руках до дома тащил?

— Э… наверное, нет, — отвечает Катерина, неуверенно пожимая плечами.

Она даже не задумывалась об этом. Какое ей дело, стал бы парень нести того мужчину или нет? Реакция Лики ставит её в тупик, и она хмурится, пытаясь понять, к чему та клонит.

— Ну вот. А тебя он донёс. Причём дважды. Знал во второй раз, что с тобой будет, но это его не остановило.

Щёки Катерины вспыхивают жаром. Он не просто донёс её, но в первый раз ещё и переодел в пижаму. Об этом она пока молчит — слишком неловко признаваться даже Лике. И всё же слова подруги сбивают с толку. Что она хочет сказать?

— Если ты хочешь подать на него жалобу, тебе нужно ехать в Грань, — продолжает Лика, будто отвечая на невысказанный вопрос. — Здесь это расследовать не будут.

— Грань? — переспрашивает Катерина.

— Ага. Подавать надо на человеческой территории, сначала оформив хотя бы временную регистрацию. На вампирской территории тебя никто слушать не станет.

Голова Катерины идёт кругом. Она пытается выхватить смысл, но слова Лики звучат как загадка из другого мира.

— Вампирская что? — цепляется Катерина за самый странный кусок фразы.

— Вампирская территория, — терпеливо повторяет Лика.

— Так, стоп. Но вампиров же не существует! — голос Катерины дрожит от смеси неверия и раздражения.

Лика закатывает глаза — жест, который Катерина видит у неё впервые.

— Эра интернета, а легче не становится, — вздыхает она. — Самый маленький и отдалённый материк на карте — можешь глянуть — называется Инфинум. Страна там — Грань. Она разделена на две части: человеческую и вампирскую.

Лика говорит серьёзно, без тени шутки. Её тон ровный, лицо спокойное. Катерина замирает. Если вампиры реальны, всё случившееся обретает смысл: укус, провалы в памяти, странное поведение парня. Но это не успокаивает — наоборот, пугает ещё сильнее. Он не псих. Он вампир. И это хуже.

Вопросы множатся, и один вырывается наружу:

— А ты откуда всё это знаешь? Изучала или ты тоже…

— Я тоже, — просто отвечает Лика.

Катерина чувствует, как мир под ногами качается. Лика — вампир? Всё это время — работа, прогулки, кино, разговоры — и она ни разу не заподозрила. Хотя… были моменты. Например, её клыки, они острее человеческих. Не такие длинные, как у того парня, но всё же.

— Ты об этом не рассказывала, — говорит Катерина, отстраняясь.

Внутри всё переворачивается. Она встаёт из-за стола и начинает ходить по кухне, чтобы унять бурю эмоций и не сорваться.

— Ты и не спрашивала, — спокойно отвечает Лика.

Это правда. Катерина никогда не спрашивала. Но откуда ей было знать? Хотя… интернет. Она хватает телефон, вбивает «Инфинум» в поиск. Первая же статья подтверждает: материк существует, страна называется Грань, разделена на две территории. Граница появилась больше века назад. Всё прямо перед носом, а она не видела.

Катерина убирает телефон и смотрит на кафельный пол, узоры которого вдруг кажутся слишком сложными. Интересно, остальные в офисе знают?

— А ты кому-нибудь на работе говорила, что ты вампир? — спрашивает она, поднимая глаза.

Лика пожимает плечами.

— Марк спрашивал про Инфинум, но про меня не уточнял.

Молчаливый парень, вечно в играх на рабочем месте, прячет монитор от босса. Зои зовёт его «мышкой». Загадочный тип. Может, он что-то подозревал?

Катерина осознаёт ещё кое-что. Лика часто садится ближе, касается собеседника — как тот парень, после чьего прикосновения она теряла сознание. И оба смотрят прямо в глаза.

— А почему я отключалась? И ты тоже так умеешь? — уточняет Катерина.

— Отключка — это реакция твоего сознания на вмешательство, — объясняет Лика. — Защита от перегрузки. Теоретически я тоже могу так влиять, но на практике это сложно. Нужен опыт и контроль, а я свои силы не использую.

Катерина выдыхает с облегчением. Лика не воздействовала на неё. Все те ночи, когда они делили кровать на курсах повышения квалификации, все разговоры — подруга оставалась просто подругой. Лика всегда больше слушала, чем говорила о себе. Видимо, поэтому её природа оставалась тайной.

— Прости, мне нужно это переварить, — говорит Катерина, не поднимая глаз.

Лика кивает, встаёт и уходит — тихо, без лишних слов. Её простота обезоруживает. Катерина всегда восхищалась этой чертой — и завидовала, по-доброму. Часть её хочет остановить подругу, но другая, большая, требует одиночества. Лика это понимает, и за это Катерина ей благодарна — кем бы она ни была.

Глава 6. Реальность

Если бы сказали, что настоящий мир — иллюзия, как бы отреагировали? Скорее всего, бросились бы доказывать обратное, цепляясь за осязаемое: трогали бы столы, стены, друг друга, утверждая, что всё физическое, а значит, настоящее. Но люди во сне тоже считают всё вокруг реальным, ведь мозг не видит разницы. Ровно также ощущения в шлеме виртуальной реальности чувствуются настоящими. Реальность — понятие скользкое, и Катерина теперь это понимает.

Её мысли возвращаются к тому дню, когда их команду пригласили на презентацию игры с полным погружением. Не просто так пригласили, конечно: Артур и Марк, вечно ворчащие на свои задачи, корпели над кодом этого проекта. Они не раз грозились уйти тогда.

То, что называли игрой, было чем-то большим. Она до сих пор помнит, как всё происходило. На сцену вытащили добровольца из толпы — долговязого парня с горящими глазами, фаната, каких тысячи. Ему надели шлем, дали лёгкое снотворное — безопасное, как уверяли разработчики, — и подключили к системе. Полчаса он провёл в игровом сне, а когда очнулся, его голос дрожал от восторга. Он рассказывал, как был викингом: рубил врагов топором, чувствовал запах солёного моря, обнимал жену и детей. Всё было настолько реальным, что он не мог отличить сон от яви. Сюжет совпадал с задуманным — разработчики сияли от гордости.

Зал взорвался аплодисментами. Желающих испытать игру стало столько, что цену задрали до небес — полчаса жизни викинга стоили как месячная зарплата Катерины. Но потом всё рухнуло. В новостях замелькали заголовки: кто-то умер прямо в шлеме, не выдержав нагрузки. Число жертв росло, некоторые впадали в кому, не возвращаясь из выдуманной реальности. Проект прикрыли, а полные погружения запретили законом. Официально — из-за опасности. Неофициально ходили слухи, что технология ушла в тень, став достоянием подпольных экспериментаторов.

Катерина тогда не вникала в детали — ей хватало своего мира. Но теперь, шагая по мокрой дороге сквера, она думает: а что, если её реальный мир — такой же сон? В игре тоже всё можно потрогать, вдохнуть, ощутить — и всё это лишь иллюзия, в которую поверил мозг.

— Коллективная галлюцинация какая-то, — бормочет она вслух, и её голос растворяется в шорохе листвы.

Сквер пуст. Никто не слышит её странных размышлений. Мокрые листья, отяжелевшие от ночного дождя, падают с деревьев, кружась в холодном воздухе. Катерина даже не против была бы сейчас увидеть того парня — пусть следит, лишь бы нарушить эту гнетущую тишину. Но сколько она ни оглядывается, вокруг только осень — серая, унылая, как её мысли. Грусть и эта пора всё больше сливаются в одно.

Она больше не хочет ничего утверждать с уверенностью. Хватило одного сломанного шаблона: вампиры, которых она считала выдумкой, оказались реальностью. А вместе с этим открытием она, кажется, обидела Лику. Вчерашняя резкость — её отстранённость, шаги по кухне, молчание — теперь жгут совесть.

Катерина решает извиниться при первой возможности. Три года в офисе Лика была рядом — помогала, поддерживала. Когда Катерина только пришла, растерянная и неуклюжая, именно Лика терпеливо объяснила ей всё: от настройки софта до офисных правил. Хотя сама устроилась всего годом раньше, она вела себя так, будто знала это место всю жизнь.

Катерина поправляет шарфик, пряча под ним ранки, и толкает дверь офиса. Внутри царит хаос. Босс мечется между комнатами, его шаги гулко отдаются по коридору. За ним, как тень, семенит Зои на своих каблуках, сжимая в руках папку. Он заглядывает к Марку, потом к Артуру, что-то бурчит и идёт дальше. Увидев Катерину у входа, застывшую с гримасой недоумения, он резко останавливается.

— Вот ты-то мне и нужна! — бросает он, наступая на неё с такой энергией, что она невольно отступает. — Лика уволилась. У тебя теперь больше работы, пока не найду замену.

Зои суёт ей в руки стопку бумаг из папки. Катерина берёт их машинально, не успевая осознать услышанное. Ей кажется, что это шутка.

— Как уволилась? — спрашивает она, догоняя босса, который уже рвётся дальше.

— Вот так. Пришла рано, написала заявление по собственному и ушла.

Зои кладёт ей в ладонь связку ключей и говорит с наигранным сочувствием:

— Посмотри, что осталось на компе Лики. Может, что-то пригодится.

Катерина кивает, но её взгляд пустой. Она идёт к кабинету Лики, ноги тяжёлые, как свинец. Это не укладывается в голове. Лика уволилась? Просто так, без слова? Её уход похож на временное явление, на отпуск — будто она скоро вернётся, улыбнётся и всё станет как раньше. С этой мыслью Катерина достаёт телефон, набирает номер подруги и прижимает его к уху.

Спустя пару секунд раздаётся механический голос: «Данный номер не зарегистрирован в сети». Она проверяет цифры — всё верно, контакт Лики. Пальцы дрожат, телефон чуть не падает. Неужели это конец?

Ключ скользит в замок кабинета с тихим щелчком. Катерина заходит внутрь, и её встречает пустота. Стол Лики чист — ни кружки, ни карандашей, ни привычного блокнота с цветочными узорами, который она держала под рукой. На стеллажах тоже ничего — только тонкий слой пыли, будто здесь давно никто не был. Катерина напрягает память, но не может вспомнить, видела ли вообще вещи Лики в этом кабинете. Подруга всегда приходила к другим сама — с улыбкой, с советом, с какой-нибудь мелочью вроде печенья. Её собственное пространство оставалось загадкой.

Катерина опускается в кресло и нажимает кнопку включения компьютера. Экран загорается, гудит кулер. Она механически перебирает файлы Лики — аккуратно структурированные папки с моделями, набросками, заметками, — но мысли где-то далеко. Часы на стене тикают невыносимо медленно, и, как только рабочее время заканчивается, Катерина уходит первой, не оглядываясь.

На улице ветер бьёт в лицо холодом, проясняя мысли. Она хочет пойти к Лике домой, поговорить, извиниться, но вдруг понимает: она не знает, где та живёт. Только смутное «где-то в той стороне», брошенное как-то в разговоре. Катерина ни разу не была у неё в гостях.

Слёзы подступают к глазам, горячие и горькие. Она называла Лику подругой — близким человеком, почти сестрой, — но что она о ней знала? Ничего. Абсолютно ничего. Осознание врезается, и Катерина замирает посреди сквера, чувствуя, как мир вокруг рушится ещё сильнее.

***

День тянется за днём, как бесконечная серая лента. Ночь растворяется в бледном утреннем свете, а утро неизбежно перетекает в работу. Катерина шагает в офис с привычной пустотой в груди, где раньше теплился хотя бы слабый интерес к делу. Теперь там лишь равнодушие. Ещё один день за экраном, ещё одна череда задач, которые она выполняет на автомате.

Она и представить не могла, что её рабочий настрой — да и настрой всего коллектива — держался на одном человеке. На Лике. Её отсутствие ощущается физически: воздух в офисе стал гуще, тишина — тяжелее, смех — реже. Может, конечно, это хандра играет с восприятием Катерины, а может, коллеги и правда помрачнели. Но сил разбираться в этом у неё нет. Последние дни выжали её до капли: слёзы в подушку, звонки в полицию, где ей сухо сообщили, что Лики Нарст нет и не было в этом городе. Был кто-то с такой фамилией, но имя не разглашают — конфиденциальность.

Время доходит до обеденного. Она плетётся на общую кухню, ноги сами несут её по знакомому маршруту. Краем глаза замечает Марка в его кабинете — дверь нараспашку, а он, как всегда, сидит, уткнувшись в монитор. Его пальцы бегают по клавишам, мышка щёлкает с яростной скоростью. Любопытство тянет Катерину ближе. Она тихо заходит и становится за его спину.

На экране — игра с видом сверху. Десяток персонажей снуют по карте: леса, поля, реки. Марк управляет одним из них — фигуркой в чёрном плаще. Персонаж подбирает зелёный светящийся круг, и его силуэт озаряется мягким сиянием. Плащ становится кроваво-красным. В углу экрана всплывает уведомление: «Ранг вампира повышен».

Марк так поглощён, что не сразу замечает её, и запоздало вздрагивает, чуть не роняя мышку на пол.

— Тебе что-то нужно? — бросает он, голос резкий, но без злобы.

Катерина качает головой.

— Нет, просто интересно, чем ты занят.

Он хмыкает и возвращается к игре. Персонаж ныряет в чащу, уворачиваясь от стрел какого-то охотника. Катерина смотрит молча. Вампир. Слово цепляет воспоминания: Лика и тот парень в капюшоне. Интересно, знакомы ли они? Но спросить не у кого — Лика исчезла, парень пропал. Может, он давно покинул город, растворился где-то за горизонтом. Но это уже не имеет значения. Хандра накатывает с новой силой, липкая и холодная. Катерина отходит, оставляя Марка в его виртуальном мире.

Дорога домой не приносит облегчения. Сквер встречает её унылым шелестом листвы и запахом сырости. Она не вслушивается в звуки, не любуется багрянцем деревьев — всё кажется бесцветным. Завтра последний рабочий день перед выходными, потом снова понедельник, и так по кругу. Всю жизнь? Катерина морщится от этой мысли. Ей нужно что-то большее, но что именно — она не знает. Впервые она даже благодарна тому парню за его клыки и провалы в памяти. Это было страшно, но хотя бы встряхнуло её рутину.

На перекрёстке, где она обычно идёт прямо к дому, ноги сворачивают в сторону. Катерина не сопротивляется порыву — хочет идти куда угодно, лишь бы подальше от привычного. Она шагает без цели, глядя на лица прохожих. Молодая блондинка в строгом костюме с тёмно-синей юбкой говорит по телефону — вылитая Зои, только без каблуков и пафоса. У киоска женщина с ребёнком: девочка в яркой куртке тычет пальцем в витрину, выпрашивая мороженое. Мимо проходит парень в чёрной толстовке и джинсах. Катерина замирает, сердце пропускает удар. Но нет — бородка, светлые волосы, одежда слишком новая. Не он. Она провожает незнакомца взглядом, в котором мешаются разочарование и тоска.

Её мысли перескакивают на вампиров. Сколько их вокруг? Она начинает украдкой заглядывать прохожим в глаза, ища красноватый отблеск, улавливать улыбки, пытаясь заметить клыки — единственные признаки, которые ей известны. Но у Лики красноватого отблеска не было, значит, это тоже не показатель. Прохожие косятся в ответ, кто-то ускоряет шаг, кто-то хмурится. Катерина отводит взгляд, чувствуя себя неловко.

Так проходит время, пока она не замечает, что ноги привели её к аэропорту. Здание приземистое, вытянутое, с рядами стеклянных витрин, больше похожее на торговый центр, чем на терминал. Решив дойти до такси, которые паркуются с противоположной стороны аэропорта, Катерина заходит в само здание. Здесь большое множество магазинчиков самого дорогого спектра и кафешек. Катерину мучает жажда и она покупает обычную воду в стеклянной бутылке с наценкой раза в четыре выше, чем в простых магазинах.

По громкоговорителю раздаётся: «Посадка на рейс до Грани начинается через пятнадцать минут». Катерина вздрагивает, чуть не роняя бутылку. Самолёты здесь и так редкость, и вдруг — Грань. Может, раньше она просто не замечала? Её охватывает безумная надежда. Она проталкивается к разделительной цепочке у зоны досмотра, вглядываясь в спины людей. Они кладут сумки на ленту, проходят через рамки металлодетектора.

В конце очереди парень снимает рюкзак, и Катерина отчётливо видит на нём чёрную поношенную толстовку. Контролёр жестом просит его снять капюшон. Он неохотно подчиняется, открывая слегка взъерошенные каштановые волосы. Катерина замирает. Это он. Тот самый вампир. Её душа вопреки всему ликует, сердце колотится в рёбрах.

Она оглядывается, ища способ подойти, но без билета через пропускной пункт не пройти. Крикнуть? Нет, не хочется. Он укусил её, стёр память, играл с ней, как с игрушкой. И всё же она не может отвести взгляд. Он шагает к рамке — ещё два человека и исчезнет. Может, навсегда.

Очередь пополняется новыми людьми, его силуэт тонет в толпе. Катерина сжимает кулаки, разрываясь между желанием остановить его и гневом. «Обернись», — мысленно приказывает она парню, понимая всю нелепость этого порыва. Никто её не услышит.

Она опускает взгляд на цепочку. Металл блестит, отражая свет ламп и цветные огни вывесок. Катерина вздыхает, собираясь уйти, но бросает последний взгляд — и замирает. Парень смотрит на неё. Он отходит от очереди и начинает идти в её сторону.

Радость вспыхивает и тут же гаснет под напором злости. Она напоминает себе, сколько этот парень сделал. С его приближением Катерина сознательно усиливает своё недовольство, складывает руки на груди.

Он останавливается в шаге от неё. Катерина смотрит ему в глаза и холодно бросает:

— Нужно поговорить.

Он кивает, глядя на табло с расписанием.

— Полчаса хватит? — спрашивает он так спокойно, будто речь о погоде.

Его невозмутимость бесит ещё сильнее.

— Нет, — отрезает она, сама удивляясь своей резкости.

Полчаса? Да ей нужно вывалить на него всё! Пусть он почувствует хоть что-то, хотя бы укол совести за содеянное. Хотя его лицо — каменное, без тени эмоций — говорит, что это бесполезно.

— Тогда сначала сдам билет, — отвечает он всё так же ровно, разворачивается и идёт к кассам, легко проходя через первый пропускной пункт.

Катерина бросается следом, боясь, что он ускользнёт. Уйти от разговора? Нет уж, она этого не допустит. Шаги отдаются в висках, бутылка воды холодит ладонь, а внутри бурлят противоречия — гнев, облегчение и что-то ещё, чему она не хочет давать имя.

Глава 7. Кофе со вкусом вампира

Такси мягко тормозит у шлагбаума, отделяющего частный сектор от внешнего мира. Водитель, пожилой мужчина с густыми усами, бросает короткое «приехали». Катерина расплачивается, бормоча «спасибо», и выходит в прохладную ночь. Парень следует за ней. У неё нет ключ-карты для въезда — да и машины нет, — так что до дома остаётся полкилометра пешком.

Солнце давно за горизонтом, и ночь в полную силу демонстрирует то, что умеет лучше всего, окутывая всё плотной темнотой. Фонари здесь — редкость, их тусклые пятна света тонут в тенях от деревьев и заборов. Катерина шагает вперёд, стараясь держать шаг твёрдым, но спотыкается о кочку. Она едва удерживает равновесие, чувствуя, как рука парня ложится ей на плечо, поддерживая. Из упрямства она отдёргивает плечо, но тут же вспоминает, как отстранилась от Лики в тот день. Грусть холодной волной накатывает на сердце, вымывая раздражение.

Слова так и не идут, хотя столько можно сказать. Катерина ждёт, что парень заговорит первым, объяснит хоть что-то, но он молчит, шагая рядом с покорностью, которая её бесит. Она сама не знает, с чего начать — тем слишком много, а злость, что кипела в аэропорту, потихоньку испаряется, оставляя пустоту. Наконец, не выдержав тишины, она бросает:

— Ты ведь уже знаешь, как меня зовут?

— Катерина Рим, — спокойно отвечает он.

Она вздрагивает, чуть замедляя шаг. Ему даже её фамилия известна. Впрочем, после всего, что было, её уже мало что удивляет.

— Ну вот, ты меня знаешь. А как мне тебя называть?

Катерина поворачивает голову, пытаясь разглядеть его лицо, но темнота глушит детали — заметен только высокий силуэт.

— Идан, — отвечает он.

Имя звучит красиво. Теперь Катерина хоть знает его. И ей нравится, как оно звучит, хотя она не хочет себе в этом признаваться.

Задумавшись, она не замечает очередную неровность под ногами — то ли камень, то ли корень, торчащий из земли. Нога цепляется, тело кренится вперёд. Идан реагирует мгновенно, подхватывая её под локоть. Его хватка твёрдая, но не грубая.

— Спасибо, — выдавливает Катерина, отстраняясь чуть резче, чем нужно.

Её не покидает ощущение, что он видит в темноте лучше кошки. Сам ни разу не споткнулся, а её ловит с лёгкостью, будто заранее знает, где она оступится. Это раздражает, но в то же время внушает странное чувство безопасности.

Они доходят до её дома. Катерина открывает дверь, пропуская Идана внутрь, и ведёт его на кухню. Свет лампы над столом кажется слишком ярким после ночной тьмы. Она ставит чайник на плиту, бросая через плечо:

— Будешь что-нибудь? Чай, кофе? Или вы только кровь пьёте?

Идан садится за стол, и на его губах мелькает ухмылка — та самая, что она видела в сквере, но теперь без тени угрозы.

— Кофе, — отвечает он, оценивающе глядя на неё.

Катерина хмыкает. Она и не ждала ответа на последний вопрос, но интерес к этой теме у неё появляется. Пока чайник вскипает, она решает копнуть глубже, и в ответ на взгляд Идана как можно более грозно смотрит ему в глаза. Красноватого отблеска в них вновь нет.

— У тебя тогда, в сквере, глаза были красноватыми. А сейчас нет. Почему?

— Они становятся такими после употребления крови, — говорит он, не отводя взгляда.

Его голубые глаза чисты, как стекло, без малейшего намёка на тот багровый отблеск. Катерина замирает, переваривая слова. Лика. Она ни разу не видела у неё такого оттенка. Значит, Лика не пила кровь?

Чайник закипает с резким свистом, выводя её из задумчивости. Катерина наливает в две чашки кофе и ставит их на стол, садясь напротив Идана. Делает глоток и спрашивает:

— Вампирам обязательно пить кровь?

— Нет, — отвечает он лаконично.

Она вздыхает, подавляя желание закатить глаза. Идан немногословен и кажется, что раскрутить его на объёмную беседу вряд ли возможно. Но он хотя бы отвечает.

— Тогда зачем ты укусил того мужчину в сквере?

— Узнать, какова его кровь.

Катерина морщится, вспоминая вкус собственной крови из детства — металлический, солёный, отталкивающий. Она тогда упала с роликов, разбила колено и лизнула ранку, но тут же сплюнула от отвращения.

Идан замечает её гримасу и улыбается — не насмешливо, мягко.

— А мне зачем память стёр? Или заблокировал — не знаю, как правильно, — спрашивает она, и в голосе проступает обида.

— Так проще, — отвечает он, не задумываясь.

Её брови взлетают вверх.

— Проще? Из-за тебя я думала, что схожу с ума!

Она хочет пробить его броню, достучаться до хоть какого-то сожаления, но Идан остаётся невозмутим. Его лицо — маска спокойствия, и Катерина понимает, что искать в нём сочувствие бесполезно. Он не психотерапевт, а она — не пациентка.

— Я планировал подменить твои воспоминания, но не вышло. Ты отключилась. Этого я не ожидал, — добавляет он, чуть наклоняя голову.

Катерина хмыкает, отпивая ещё кофе. Его слова звучат как оправдание, но не снимают с него вины. Скорее наоборот — подчёркивают, как мало он её понимал. Она задумывается, перебирая в памяти их встречи, и вспоминает лес после покупки шокера.

— А меня зачем укусил? — возмущение в её голосе нарастает, рука невольно тянется к плечу, где уже нет следов.

— Было интересно, — отвечает он так же просто.

Это переполняет чашу её терпения. Катерина чувствует, как внутри закипает буря. Ещё слово — и она выплеснет на него всё, что думает: от «бессовестного кретина» до слов, которыми кличут агрессивных бродячих псов. Но она сдерживается, глубоко вдыхая. Ей нужен отдых, а не ссора.

— Мне завтра на работу. Отложим разговор, — говорит она и встаёт. — Тебе есть куда пойти на ночь?

— Найду, — отвечает Идан, доставая телефон из кармана толстовки.

Его пальцы скользят по экрану, глаза следуют за движением. Катерина смотрит на него и чувствует укол совести. Он должен был улететь в Грань, а она его задержала. Ради чего? Просто поговорить? Теперь он ищет отель, а она стоит и злится на него за прошлое, которое словами не исправить. Разговор — её прихоть, и от осознания этого становится неловко.

— У меня есть свободная комната, — выпаливает она, уже зная, что пожалеет. — Можешь остаться.

Идан поднимает взгляд от телефона, секунду молчит, а потом кивает.

— Хорошо.

Катерина отворачивается, пряча смущение, и идёт к шкафу за одеялом. Её мысли кружатся, как листья в сквере, но одно она знает точно: этот разговор ещё не закончен.

***

Будильник разрывает тишину комнаты резким писком, и Катерина вздрагивает, выныривая из полудрёмы. Она тянется, выключает его и садится на кровати, потирая виски. Спала ли она вообще? Последние полчаса точно нет — лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, где тени от веток за окном рисовали причудливые узоры.

До этого всё смазалось в тумане: мысли кружились, цеплялись друг за друга, возвращались к Идану. Пару раз её охватывало острое желание схватить что-нибудь — подушку, лампу, да хоть тапок — и хорошенько огреть его по голове. Потом злость отступала, оставляя лишь усталость и глухое раздражение. Он даже не извинился. И, судя по всему, не собирается.

Катерина встаёт, натягивает джинсы и свитер, мысленно прикидывая план. Перед уходом на работу нужно оставить Идану ключ. Она роется в шкафу, среди старых коробок и сваленных в кучу шарфов, пока не находит запасной. Ключ холодит кожу, и она хмурится. Если Идану что-то от неё нужно было, он наверняка уже сделал дубликаты — во второй раз, когда принёс её домой без сознания. Так что терять нечего. Замки можно сменить позже, когда он уйдёт.

Она отодвигает стул, которым на ночь подперла дверную ручку — предосторожность, но спать было спокойнее, — и выходит в коридор. Спальня, где Идан — гостевая, заваленная хламом, пока Катерина не убрала её вчера на скорую руку, — прямо за стеной. Дверь закрыта, из-под неё не пробивается ни звука. Может, он спит? Катерина стучит костяшками по дереву, не слишком громко, но отчётливо.

— Входи, — тут же отзывается он.

Она толкает дверь. Идан сидит на кровати, застеленной так аккуратно, что кажется, он и не ложился. На нём та же одежда — потёртая толстовка и джинсы. На коленях ноутбук, экран которого заливает его лицо мягким светом. Пальцы парня лежат на клавиатуре, взгляд прикован к чему-то на мониторе.

— Ты вообще не спишь, что ли? — спрашивает Катерина, скрещивая руки на груди.

— Этой ночью я в этом не нуждался, — отвечает он, не отрываясь от экрана.

— Ну-ну, — хмыкает она.

Катерина шагает к тумбочке и кладёт ключ рядом с лампой. Металл звякает о дерево, и она бросает:

— Я вернусь к вечеру. Вот ключ, если захочешь выйти. Еда в твоём распоряжении — всё, что найдёшь. Макароны, овощи, хлопья, вроде, остались, но молока нет. И мяса тоже нет, сразу говорю.

— Вегетарианка? — спрашивает он, наконец поднимая глаза.

— Моему организму мясо не нравится, — отрезает она, и в памяти всплывает деревня деда с бабкой.

Лето, жара, пыльный двор. Перед приходом гостей обязательно забивали кого-то из животных. В тот раз это была свинья Морька, с которой маленькая Катерина днём ранее гуляла на поводке как с собачкой и чесала розовое пузо. Бабушка настояла попробовать жареное мясо, уверяя, что это вкусно. Катерина, тогда шестилетняя, поддалась давлению, проглотила кусок — и следующую неделю провела в обнимку с унитазом. Пищевое отравление, аллергия на животный белок — диагноз поставили позже, но с тех пор она к мясу не притрагивалась. Родители после этого случая перестали возить её к бабушке с дедом.

Катерина встряхивает головой, отгоняя воспоминания, и оглядывается. Ей нужен клочок бумаги и ручка, чтобы оставить номер телефона — на всякий случай. Она замечает у стены несколько картин в деревянных рамах, прислонённых друг к другу. Часть её старых работ, которые она не трогала годами. Катерина приседает, отодвигает их, находя под одной из рам потрёпанный альбом для рисования. Вытаскивает его, открывает — внутри карандаш, короткий, с обгрызенным концом. Она отрывает полоску от чистого листа и быстро пишет свой номер, стараясь не нажимать слишком сильно, чтобы грифель не сломался.

— Ты рисовала? — голос Идана звучит за спиной, спокойный, с лёгким любопытством.

Катерина дописывает последнюю цифру и оборачивается, глядя на картины. На первой — лес рядом с домом, густой, с пятнами света на мху, нарисованный в солнечный день. Вторая — сквер позапрошлой осенью, с яркими клёнами и дорожкой, усыпанной листвой. За ними виднеется часть третьей — портрет девочки с пепельными волосами и серыми глазами, бледной, почти призрачной. Катерина рисовала её давно, когда та являлась ей во снах. Ночь за ночью она становилась этой девочкой, бродила по незнакомым местам, ощущала холод. Кто она и почему снилась — Катерина так и не поняла.

— Да, — бросает она равнодушно, кладёт записку рядом с ключом и выходит, не оборачиваясь.

Если Идан не хочет нормально говорить, то и она не станет распинаться. Настроения нет — впереди работа, а там нет Лики. Без неё офис превратился в унылую серую коробку, и множество моделей легли на плечи Катерины. Но дело даже не в нагрузке — без Лики всё стало пустым.

Сквер встречает её сыростью и шорохом листвы. Катерина идёт медленно, вдыхая прохладный воздух, пропитанный запахом мокрой земли. Мимо проходит девочка с собакой — огромным лохматым псом, который тянет поводок так, что девочка едва поспевает за ним. Она пытается командовать, но зверь упрямо тащит её в свою сторону, и Катерина невольно улыбается этой нелепой борьбе.

У выхода из сквера она сталкивается с парочкой — парень и девушка, сцепившиеся руками так крепко, что не размыкаются даже перед узкими воротами. Катерина пропускает их, качая головой. Почему нельзя просто разойтись на секунду и пройти нормально? Она никогда не понимала этих бессмысленных нежностей — говорить друг другу «не могу без тебя жить», держаться за руки, будто мир рухнет, если разомкнуть пальцы. А уж истории в фильмах и книгах про совместные отравления ядом ради любви вообще казались ей верхом безумия.

Любовь, похоже, пагубно действует на мозги. Мать не раз называла её циником за такие мысли, и Катерина просто кивала, не вдаваясь в споры. Ей это было не нужно — ни чувства, ни их последствия. Она вспоминала одноклассниц, которые в школе говорили только о парнях, целовались с ними, сидя прямо на партах, оставляя за собой липкий привкус подростковой драмы. Катерина смотрела на это с отвращением, не понимая, что в этом находят.

По итогу, что такое любить по-настоящему, она не знает. На что это похоже? Где начинается? Вот у неё дома сидит парень — симпатичный, с голубыми глазами. Вампир, между прочим, — мечта всех девчонок, начитавшихся романтических книжек. Но вместо искры Катерина чувствует только желание дать ему по шее за всё, что он натворил. Может, с её любовью что-то не так?

— Или мама права насчёт циника, — шепчет она, толкая дверь офиса.

Внутри всё то же уныние — серые стены, гул кулеров, приглушённые голоса. Катерина бросает сумку на стул и включает компьютер, готовясь к ещё одному дню без Лики. Без неё даже свет в офисе кажется более тусклым.

Глава 8. Кровавая ночь

Утро первого выходного за неделю Катерина встречает в душе. Горячая вода струится по коже, смывая остатки сна, а мятный гель на мочалке наполняет ванную свежим, бодрящим ароматом. Без будильника она поднялась только к полудню — измотанный организм наконец взял своё. Дверь в комнату Идана была закрыта, когда она проходила мимо, и Катерина решила не тревожить его, отправившись сразу в ванную.

Она выключает душ, отжимает волосы и заворачивает их в небольшое полотенце. Вторым, побольше, вытирает тело. Оглядевшись, она хмурится: чистую одежду взять забыла. Взгляд падает на стиральную машинку, забитую до краёв — гора футболок, джинсов и носков ждёт своей очереди. Идея натянуть что-то из барабана мелькает и тут же гаснет. Зачем тогда вообще мылась? Катерина засыпает порошок, запускает стирку и, затянув полотенце потуже на теле, выходит в коридор.

Полотенце — старое, с орнаментом из белых лебедей — закрывает её до колен, напоминая деревенское платье без рукавов. Она делает несколько шагов к своей комнате, надеясь проскочить незамеченной, но удача отворачивается.

Идан стоит на кухне, вертя в руках пачку хлопьев. Его взгляд скользит по упаковке, но, услышав шаги, он оборачивается. Катерина замирает, чувствуя, как щёки теплеют, и упрямо смотрит в другую от парня сторону, направляясь в комнату.

— Интересное пятно, — бросает он.

Она останавливается, переваривая слова. Потом понимает: он про родимое пятно на левом плече — тёмное, в форме лилии, с неровными краями.

— Кто-то говорит, что оно похоже на цветок, — отвечает она, стараясь звучать равнодушно.

В детстве это пятно было её проклятьем. Дети в школе тыкали пальцем, взрослые удивлённо цокали языком, и Катерина быстро полюбила свитера и кофты с длинными рукавами, лишь бы спрятать его от чужих глаз.

— Похоже, — соглашается Идан, возвращаясь к изучению хлопьев.

Он переворачивает пачку, и Катерина замечает на обратной стороне рисунок — рыжая девочка с широкой улыбкой держит ложку. Её волосы, яркие даже на бумаге, напоминают о Лике. Сердце сжимается, но Катерина отгоняет тоску и решает перехватить инициативу:

— Ты Лику знаешь? Она тоже вампир.

Идан ставит пачку на стол и смотрит на неё спокойно, без тени удивления.

— Лику не знаю. Но в этом городе официально было только два вампира. Один из них сейчас перед тобой, а второй — рыжая дама, которая в понедельник покинула город.

— Покинула? — переспрашивает Катерина, и в груди что-то болезненно ёкает. — Да, она рыжая. Работала со мной, а в понедельник вдруг уволилась. Не понимаю, что на неё нашло.

Слова Идана рушат последние крохи надежды. Катерина смутно верила, что Лика вернётся — хотя бы на работу, хотя бы ненадолго. Но если она уехала, всё кончено. Где её теперь искать? И стоит ли?

— Если мы говорим об одном и том же вампире, то на эту могло найти что угодно, — продолжает Идан. — Но её зовут не Лика.

— Не Лика? А как? — голос Катерины дрожит от смеси любопытства и обиды.

— Сколько мне известно, её имя Люция.

Всё сходится. Полиция говорила, что в городе нет никакой Лики Нарст. Значит, Люция. Но на работе в документах она значилась как Лика — врала? Это была её маска? Может, она поэтому ушла, потому что обман раскрылся? Хотя какая уже разница. Катерина хмурится, чувствуя, как внутри растёт колючий ком. Она не знала даже настоящего имени той, кого считала подругой.

— Она оповестила меня, что рассказала тебе о вампирах, — добавляет Идан. — Но сделала это уже из аэропорта. На вылет я успеть не мог. Но раз мне посвящать тебя в тему стало не нужно, я взял билет на следующую дату. Остальное ты знаешь.

Катерина кивает, но её взгляд пустой. Это предательство — неявное, скрытое за молчанием и улыбками. Она винила себя, думала, что обидела Лику своей реакцией, а та просто сбежала, даже не попрощавшись. Если Лика… Люция — или как там её — не хочет общаться, пусть так и будет. Катерина больше не станет о ней расспрашивать.

Слёзы подступают, жгут глаза. Она опускает взгляд и замечает полотенце, всё ещё обёрнутое вокруг неё. Отличный повод уйти. Не говоря ни слова, она разворачивается и шагает в свою комнату, закрывая за собой дверь.

Она одевается, достаёт из шкафа чистый альбом и усаживается на кровать. Возвращаться за старым альбомом к Идану нет ни сил, ни желания — сейчас ей нужно одиночество. Карандаш находится быстро — они разбросаны по всему дому, как крошки на кухне. Этот — твёрдый, теней им не сделаешь, но для наброска сойдёт.

Катерина открывает альбом, проводит первый штрих, затем второй. Линии складываются в эскиз лица — расстояние между глазами, контур носа, губы, уши. Она выделяет скулы, делает профиль острым, добавляет детали. Особое внимание уделяет глазам — светлым, спокойным. Волосы рисует последними: взъерошенные, слегка торчащие в стороны. И теперь с листа на неё смотрит Идан — точная копия его бесстрастного выражения.

Она улыбается, довольная результатом, и переворачивает страницу, задумывая что-то новое. Рисование затягивает её, как водоворот. Время растворяется, эмоции отступают, мир сжимается до белого листа и карандаша в руке. Это её магия — не громкая, как в книгах, а тихая, личная. Каждый штрих уносит её дальше от боли, от мыслей о Лике-Люции, от всего, что давит на грудь. И почему она так давно не рисовала?

Щелчок ключа за дверью вырывает её из транса. Катерина откладывает альбом с недорисованным пушистым зверьком — то ли зайцем, то ли лисой, — и выходит в коридор.

Идан в кожаной куртке открывает входную дверь.

— Мне нужно ненадолго уйти, — говорит он.

— Подожди меня, я с тобой, — заявляет она тоном, не терпящим возражений, и бежит в комнату переодеваться.

На ходу она заплетает волосы в аккуратную косу и хватает первые попавшиеся вещи — джинсы и тёмно-красную кофту. Взгляд падает на окно: солнце уже село, небо подёрнулось фиолетовой дымкой. Сколько она рисовала? Нужно достать что-то теплее. Катерина роется в шкафу и вытаскивает чёрную безрукавку. Примеряет перед зеркалом — сочетание с кофтой выглядит дерзко, но сносно. Для ночи подойдёт. Она кивает своему отражению и выходит.

Идан ждёт у двери, скрестив руки. Его взгляд скользит по ней — оценивающий, с лёгким недоверием.

— Это может быть опасно для тебя, — говорит он спокойно.

Катерина достаёт из сумки шокер, щёлкает регулятором вверх — фонарик вспыхивает ярким лучом. Как было сказано в инструкции, по яркости света определяется общий уровень заряда.

— Справлюсь с чем угодно, — уверенно бросает она, пряча шокер в карман джинсов.

Идан пожимает плечами — жест, который она расшифровывает как «я предупредил, дальше твоё дело» — и открывает дверь. Катерина шагает за ним, твёрдо решив, что сегодня он никого не укусит. Она не ждёт от него защиты — скорее хочет защитить других от него.

Они доходят до леса. Ночь здесь гуще: деревья смыкают кроны над головой, глушат свет луны. Катерина старается идти в ногу с Иданом, но темнота сковывает её движения. Она спотыкается о корень, чертыхается про себя и достаёт шокер-фонарик. Терпение лопается. Луч выхватывает участок дороги впереди — асфальт, потрескавшийся от времени и корней.

Дорога постепенно сужается, асфальт уступает место утоптанной тропе, где трава давно сдалась под ногами путников. Лес становится глуше, деревья нависают плотнее, их ветви сплетаются в непроницаемый полог. Фонарик освещает лишь круг земли впереди, а за его пределами — чернота, густая и живая, как будто лес дышит, наблюдая за ними.

Катерина первая шагает по тропе, иногда оглядываясь назад, и в какой-то момент замирает. Идана нет, он пропал. Нигде не слышно чужих шагов. Она оборачивается, водит лучом света по сторонам — пусто. В груди нарастает тревога, сдавливая рёбра.

— Идан? Эй! Где ты? Идан! — зовёт она, голос дрожит, растворяясь в ночном воздухе.

Тишина в ответ — густая, почти осязаемая. Катерина сглатывает, пытаясь успокоиться. Ничего страшного, уговаривает она себя. Ну пропал — найдётся. Дом он знает, дорогу сюда тоже. Ей самой эта тропа знакома, хоть и в темноте всё выглядит иначе. Лучше вернуться, пока не заблудилась.

Она разворачивается, делая шаг назад, и в этот момент на неё бросаются со спины. Тёмная фигура врезается в неё с такой силой, что дыхание перехватывает. Катерина вскрикивает, но не успевает ничего понять — мир кренится. В следующую секунду другая тень, вынырнувшая из ниоткуда, отшвыривает её в сторону. Всё происходит слишком быстро, как кадры в ускоренной перемотке.

Фонарик вылетает из руки, падает в листву в паре метров от неё, луч света дёргается, выхватывая клочки травы и ветки. Катерина цепляется за шершавый ствол дерева, чтобы не упасть, пальцы скользят по коре. Адреналин бьёт в виски, и в этом хаотичном состоянии её глаза начинают цепляться за детали.

Две фигуры борются в темноте. Одна оседает на землю, вторая её подхватывает, опуская на тропу. Лежащая не шевелится. Победитель достаёт телефон, экран вспыхивает, освещая лицо — Идан. Он что-то быстро набирает, убирает устройство и поворачивается к ней. Катерина замечает на его руках кровь — тёмную, блестящую в свете экрана.

Идан шагает к ней, и её инстинкты вопят об опасности. Лица его не видно, только силуэт, но что-то в его движениях — слишком быстрых, слишком уверенных — заставляет сердце колотиться сильнее. Она делает шаг к фонарику, но Идан одним рывком сбивает её с ног. Катерина падает на влажную землю, листья липнут к рукам. Острая боль пронзает плечо, и она понимает — он укусил её снова.

Идан прижимает её к земле, тяжёлый и неподатливый. Она пытается вырваться, но сил нет — они утекают с каждым ударом сердца, которое теперь бьётся где-то в животе. Луч света фонарика совсем близко. Рукой Катерина шарит по траве, нащупывает его ручку. Пальцы дрожат, но она подтягивает фонарик ближе, ищет кнопку активации, чтобы включить шокер. И тут ладонь Идана накрывает её руку, сжимая так, что шокер остаётся бесполезным.

Она слышит глотки — низкие, ритмичные. Он пьёт её кровь. Уверенность в этом леденит изнутри. Боль в шее из острой становится тупой, ноющей, глаза тяжелеют. Катерина стискивает зубы, борясь с подступающей темнотой. Только не сейчас. Не опять.

Всё резко обрывается. Идан отстраняется, забирает шокер из её ослабевшей руки и встаёт. Луч фонарика скользит по его фигуре, высвечивая рваную куртку и бок, за который он держится. Ткань пропитана кровью — его кровью. Рана глубокая, края неровные, словно от ножа. Похоже, тот человек, что лежит в стороне, порезал его.

Катерина переводит взгляд на неподвижную фигуру на тропе.

— Он жив, — говорит Идан, голос спокойный, как всегда. — Скоро его заберут. А нам пора уходить.

Она медленно поднимается, ноги дрожат, но держат. Укус отходит на второй план — вопросы важнее.

— Что это вообще было?! — голос срывается, она почти рычит.

— Я не ожидал, что он сразу бросится с ножом, — Идан выдыхает, прижимая руку к раненому боку. — Пришлось менять тактику.

— Он хотел убить меня? — Катерина делает акцент на последнем слове, всё ещё не веря в произошедшее.

— Да.

Она замирает, переваривая услышанное. Факты складываются: тот человек напал на неё, Идан взял удар на себя. В итоге нож вонзился в его бок, а не в её спину. Он защитил её. Но почему? И зачем укусил?

Идан шагает вперёд, слегка хромая. Катерина догоняет его, кладёт руку на его здоровый бок, поддерживая. Это всё, что она может сейчас сделать. И пусть она ощущает в теле слабость, но у неё нет такой ужасной раны, она может идти. Он не протестует.

До дома они добираются в молчании. В прихожей Катерина помогает ему снять куртку. Под светом лампы она видит рану яснее: глубокий разрез, но кровотечение почти остановилось. Человек с подобным уже давно бы отключился, а Идан стоит, дышит, смотрит на неё. И тут до неё доходит главное — его кровь не красная. Голубая, яркая, как чернила, стекает по рваной футболке. Катерина застывает, мозг отказывается принимать это в привычную картину мира.

В заднем кармане его джинсов торчит нож — лезвие покрыто той же голубой кровью.

— Нужно было убрать следы, — поясняет он, улавливая её взгляд. — Для вашей полиции я в это не вмешивался. Пришлось забрать нож.

Катерина трясёт головой, отгоняя хаос мыслей. Потом. Всё потом. Сначала — рана. Она хватает его под руку и тянет в ванную, не слушая возражений. Усаживает на край ванны. Голубая кровь блестит на его коже, контрастируя с бледностью. Катерина открывает аптечку, роется в ней, вытаскивая бинты, антисептик, вату. Руки дрожат, но она заставляет себя сосредоточиться.

— Сними футболку, — говорит она, стараясь звучать твёрдо.

Идан молча подчиняется, стягивая рваную ткань через голову. Рана тянется от рёбер к талии — длинная, но не такая глубокая, как показалось в лесу. Края уже стягиваются, будто заживают прямо на глазах. Катерина хмурится, смачивает вату антисептиком и осторожно прикладывает к ране. Идан не вздрагивает, только смотрит на неё — спокойно, внимательно.

— Почему голубая? — наконец спрашивает она, не отрываясь от дела.

— У некоторых из нас другой состав крови. Гемоглобин на меди, а не на железе, — отвечает он.

Катерина кивает, хотя половины не поняла. Она промывает рану, накладывает повязку, стараясь не думать о том, как быстро он восстанавливается.

Глава 9. В глубине себя

Утро следующего дня Катерина встречает с лёгким туманом в голове. Мысли о вчерашнем кружатся на задворках сознания, цепляясь за края. Идан укусил её — снова, — но злости нет. Она смотрит на это иначе, ведь парню тоже досталось, а он вампир и чужая кровь должна помогать ему восстанавливаться. Конечно, если она всё правильно понимает. Это не снимает с него вины за боль, за страх, но смягчает острые углы.

В ванной Катерина снимает пластырь с шеи, морщась от лёгкого жжения. Две свежие ранки смотрят на неё из зеркала — неровные, чуть воспалённые, не такие аккуратные, как в прошлый раз. Но заживут, пустяк. Не то что рана Идана — глубокий разрез, который у человека забрал бы жизнь за минуты. Она вспоминает, как промывала его бок, как голубая кровь текла по её пальцам, и желудок сжимается от запоздалого шока. Идан тогда лишь отмахнулся, уверяя, что всё затянется само. Нужно было хотя бы зашить, но он отказался от вызова врача.

На сушилке висят его постиранные вещи — чёрная майка с рваными краями, кожаная куртка, испорченная безвозвратно, и джинсы, которым повезло больше. Катерина снимает их, складывает в аккуратную стопку и осматривает. Майку и куртку можно выбросить, но она решает оставить это на его усмотрение.

С вещами в руках она выходит из ванной, тихо молясь, чтобы Идан не умер за ночь. Вчера он выставил её из комнаты, велев не заходить до утра, и Катерина подчинилась, хоть и не спала толком — мыла полы, стирала, развешивала бельё, пока усталость не сморила её под утро.

Она стучится в его дверь. Тишина. Паника вползает в мысли, ладони холодеют. Катерина стучит снова, сильнее, ждёт, прислушиваясь. Ничего. Рука дрожит, когда она тянется к ручке и открывает дверь.

Идан сидит на кровати, спиной к изголовью, глаза закрыты. Дышит ровно, лицо спокойное — не мёртвый, живой. Катерина выдыхает, напряжение отпускает её. Он открывает глаза, едва она делает шаг ближе, и смотрит на неё внимательно, без тени сонливости.

— Что ты делаешь? — уточняет она, кивая на его позу.

— А на что похоже? — спрашивает он с лёгкой насмешкой.

Катерина вспоминает детство: мама на коврике в гостиной, закрытые глаза, протяжное «Ом», которое она называла йогой. Идан не мычит, но поза похожа — сосредоточенная, но в то же время спокойная.

— На йогу? — предполагает она.

Он улыбается — коротко, но искренне, и эта улыбка неожиданно греет её изнутри. Катерина рада, что он жив. Ей хочется обнять его, но она сдерживается, просто кладёт вещи парня на край кровати и садится рядом.

— Как твоя рана? — спрашивает она, стараясь звучать небрежно.

Идан приподнимает футболку, открывая бок. Вместо рваного разреза — розовый рубец, уже затянувшийся, лишь слегка отличающийся по цвету от остальной кожи. Катерина моргает, не веря глазам. За ночь?

— Моя кровь помогла? — голос дрожит от удивления.

— Если бы я тогда не выпил крови, то вполне бы мог умереть как обычный человек, — отвечает он спокойно.

Катерина кивает. Он причинил ей боль, но спас себе жизнь. Стоило ли оно того? Наверное, да. Её мысли путаются, но она решает копнуть глубже.

— А почему не укусил того мужчину? Который тебя ранил.

— Он маньяк. И на него был заказ, — начинает Идан. — Я только сегодня узнал, что он приехал сюда. Он нападал по ночам, но до этого без ножа, полагался на силу. Некоторых насиловал, но жертвы сбегали. Вчера он изменил тактику. А я взял заказ с условием: никаких следов вампира. Укус — это улика. Полиция бы искала меня, а его бы отпустили.

Катерина слушает, открыв рот. Он говорит так много — впервые — и всё объясняет.

— То есть твоя работа — такие заказы? — уточняет она.

— Когда как.

— А тот мужчина в сквере? Он тоже был маньяком? Почему тогда отпустил?

— Нет, не маньяк. Другая история, — Идан делает паузу, словно взвешивая слова. — В этом городе появилась «Совилла» — наркотик. Вводит в кому, где человек живёт в фантазиях и не может проснуться. Тот мужчина знал нужное. Его сын принял «Совиллу», неделю лежал в коме. Мужчина помогал следствию, но после того, как сын очнулся, замолчал и запретил допрашивать сына. Информацию пришлось взять через кровь.

Катерина хмурится, пытаясь уложить это в голове. Заказы, наркотик, кровь как источник информации.

— Что значит «взять через кровь»?

— В крови содержится больше, чем кажется, — говорит он. — В ней содержится всё, вся информация о человеке, и в каком-то смысле даже то, что он пережил, его память. Вампиры в большинстве своём владеют навыком чтения крови.

Голова гудит от новой информации. Катерина решает сменить тему, пока мозг не взорвался.

— А четвертак за молчание зачем предлагал? Думал, куплюсь?

— Это предлог. Нужно было установить с тобой контакт, — отвечает он, и в его глазах мелькает что-то вроде улыбки.

Катерина замирает. Контакт. Лика, то есть Люция, тоже что-то такое делала — касалась рук и волос, чтобы расположить к себе. Подло, но эффективно.

Она встряхивает головой, отгоняя мысли о бывшей подруге, и спрашивает дальше:

— А следил ты за мной зачем?

— Две причины, — говорит Идан. — Ты не знала о вампирах, могла натворить глупостей, вспомнив всё. И я тебя изучал. Мало кто реагирует на вмешательство в сознание так, как ты. Единицы возвращают воспоминания после встречи с вампиром.

Она хмыкает. Единицы — звучит гордо, но радости не приносит. Без воспоминаний было проще.

— Кстати. Не думал, что тебе нравятся боевики, — добавляет он неожиданно.

Катерина округляет глаза. Ну да, и в кинотеатре был он, как иначе. Не зря же её преследовало то назойливое ощущение, будто за ней наблюдают. Похоже, перед кинотеатром тем парнем, который помог ей при приступе, также был Идан. Её трясло в той же манере, что и в лесу у разрушенного моста.

Она выдыхает, чтобы успокоиться, и переводит разговор:

— Удалось найти эту «Совиллу»?

— Удалось. Изготовитель и одновременно распространитель находился в частном клубе с названием «Нимб». Им являлся подросток с некоторыми познаниями в химии. Он даже особо не прятался, считал, что до совершеннолетия всё сойдёт ему с рук. Проблема лишь в том, что он не единственный, и в других местах свои изготовители.

«Нимб». Катерина вспоминает беседку, выцарапанные буквы — Л, Г, Д. Разговор о «кайфе». Значит, то была «Совилла». Бедный Д.

— Так ты помогаешь людям? — уточняет она.

— Вроде того.

— Но зачем?

Идан молчит секунду, потом пожимает плечами.

— Можешь считать это хобби. Каждый в этом мире ищет, чем заняться.

Катерина усмехается про себя. Способности Идана, его сила — всё это действительно может служить во благо. Но выбор зависит от каждого вампира лично. С их силой, как с оружием: сама по себе она нейтральна, важно, в чьих руках.

У неё назревает новый вопрос:

— Чем вампиры отличаются от людей? Силой, способностями, цветом крови и клыками?

— Отличаются в первую очередь сознанием. Физические параметры — это следствие. Способности зависят от осознания, цвет крови — генетика.

— А магия есть? — спрашивает она с детской надеждой.

— Не как в сказках. Наши силы в энергиях.

Катерина кивает, чуть разочарованная. Магии нет, но мир всё равно шире, чем она думала. Идан терпит её вопросы, отвечает, хоть наверняка считает их простыми. Она ценит это и решает дать ему передышку.

— Пойду на кухню, есть хочу, — оповещает она и выходит из комнаты.

Аппетит возвращается вместе с настроением. Катерина ставит вариться рис, достаёт овощи из холодильника — спасибо пятничному походу в магазин. Пока моет помидоры, она смотрит в окно: низкий забор, за ним деревья — жёлтые, красные, оранжевые. Листья падают, кружась на ветру.

Катерина оставляет овощи и идёт за красками. На столике у ванной лежат акварель и бумага. Катерина возвращается к окну, раскладывает всё на подоконнике и начинает рисовать. Осень скоро уйдёт, унеся краски, — надо успеть их поймать.

День клонится к закату, свет тускнеет. Катерина дорисовывает, добавляя последние штрихи. Сзади слышатся шаги. Она оборачивается — Идан рассматривает картину при входе, где изображены двое улыбающихся мужчин в рыбацкой одежде.

— Это прошлые хозяева дома, два брата, — поясняет она. — Я не стала убирать их, пусть висят.

Катерина относит холст со своей новой картиной к стене, чтобы тот не мешался, и продолжает действия с овощами, которые планировала нарезать намного раньше.

— Будешь овощи с рисом? — спрашивает она.

— Нет. Не голоден.

— А что ел?

Идан молчит, но его многозначительный взгляд говорит сам за себя. Вчера. Её кровь. Катерина хмыкает.

— Обычная еда не даёт столько энергии, как кровь, — поясняет он и уходит в комнату.

Она провожает его взглядом. Он здесь всего пару дней, но кажется, будто живёт годами. Катерина привыкла к нему — к его молчанию, спокойствию, присутствию. Делить дом с кем-то оказалось не так уж плохо. Даже одиночество, к которому она привыкла, теперь не давит так сильно.

Она нарезает овощи, смешивает с рисом, добавляет масло и несёт тарелку к себе. Сидя на кровати, ест, проверяя телефон. Босс обещал что-то прислать к понедельнику, но почта пуста. Забыл, наверное. Катерина пожимает плечами — не её проблема. Живот урчит, напоминая, что пропускать еду вредно. Надо следить за собой, а то худоба скоро станет болезненной.

Идан появляется у приоткрытой двери Катерины, стуча костяшками по косяку. Звук мягкий, но отчётливый. Она откладывает тарелку с остатками риса и говорит:

— Заходи.

Он входит и сходу спрашивает:

— Хочешь попробовать нечто новое?

Его голос ровный, без намёка на что-то двусмысленное, но Катерина чувствует, как тепло приливает к щекам. В книгах и фильмах такие фразы обычно ведут либо к скандалу с каноничной пощёчиной, либо к постельным сценам. Она представляет, как даёт ему пощёчину, и тут же понимает, что с Иданом это не сработает — он даже не моргнёт.

— О чём это ты? — голос срывается, выдавая лёгкую панику.

— Явно не о том, о чём ты подумала, — отвечает он, и уголок его губ приподнимается в усмешке.

Катерина выдыхает. Хорошо, что её фантазия промахнулась.

— Тогда о чём? — спрашивает она, настороженно глядя на него.

Идан скидывает обувь, садится на кровать напротив неё и скрещивает ноги. Руки ложатся на колени раскрытыми ладонями вверх — молчаливое приглашение. Катерина колеблется, но любопытство пересиливает. Она садится также, подражая его позе, и осторожно кладёт свои ладони на его. Ей кажется это странным, но не пугающим. Она доверяет ему — больше, чем ожидала.

Пока они молчат, Катерина обращает внимание на незначительные мелочи. Кожа рук Идана чуть шершавая, и от его рук исходит приятное тепло.

— Закрой глаза и слушай мой голос, — произносит он тихо.

Она подчиняется. Мир сужается до темноты под веками и ощущений его пальцев под её. Но раз их руки вместе, волноваться нечего, он ничем не навредит.

— Представь место, где ты чувствуешь себя в безопасности.

Катерина возвращается в детство — задний двор дома родителей. Высокий деревянный забор отрезал от мира, но старый дуб был её убежищем. Она забиралась на толстые ветки, прячась в листве, и шептала прохожим глупости, наблюдая, как те озираются в поисках источника звука. Зимой, когда листья опадали, игра прекращалась, но летом двор становился её крепостью. Там она была неуязвима.

— А теперь представь, что вдалеке видишь яркий свет.

В своём воображении она сидит на дереве, и сквозь листву пробивается белое сияние — мягкое, манящее, неясное. Оно зовёт её, тянет.

— Ты идёшь к нему.

Маленькая Катерина перебирается по ветке, повисает на ней и спрыгивает на другую сторону забора. Ноги касаются асфальта, она идёт по улице мимо соседских домов, приближаясь к свету.

— Ты входишь туда.

Рука тянется к сиянию — оно тёплое, мягкое, как облако. Катерина делает шаг, и всё меняется. Вокруг белое пространство — бесконечное, но не давящее. Она стоит там, а рядом Идан. Их фигуры — единственное, что нарушает пустоту.

— Ты внутри моего сознания, — говорит она, глядя на него.

Катерина протягивает руку, он берёт её, и они идут вперёд.

— Не приходилось бывать в таких местах у других, — замечает Идан, оглядываясь.

Катерина чувствует его эмоции — лёгкое удивление, любопытство. Здесь, в её сознании, они связаны, и она знает, что он ощущает то же.

— Я осознаю больше, чем позволяю себе знать, и больше, чем могу сказать тебе, — начинает она. — Так нужно. Мир пока закрыт. Сознание каждого запечатано даже от него самого. Войти в чужое нельзя просто так — нужно разрешение, которое мало кто умеет давать. Но ты это знаешь, иначе не предложил бы мне это. И ты здесь не случайно.

Катерина замолкает, давая ему осмыслить. Идан слушает, и она чувствует его понимание — глубокое, без слов. Здесь, в своём сознании, она чувствует всё, что чувствует он, и наоборот.

— При первой встрече ты сбил мне некоторые настройки, — продолжает она. — Восстановить их стоило труда. Но также ты запустил определённую программу. В этой жизни я не могу полностью воплотить своё сознание — тело не готово, а перестраивать его десятилетиями я не хочу. С телом проще начать заново. Я могла бы стать вампиром при этом воплощении, но часть моего потенциала осталась бы закрыта.

Тишина. Идан молчит, но его грусть — тонкая, почти незаметная — касается её. Он знает, к чему она клонит.

— У тебя свои дела на годы вперёд, у меня — свои, — добавляет она, ведя его за руку по белому пространству. — Но даже в другом воплощении я не сразу раскрою истинную себя — на это потребуется время. И я не буду помнить этого разговора ни сейчас, ни потом. До тех пор, пока не стану полностью собой.

Куда они идут — неясно, но это не имеет значения. Катерина останавливается, поворачивается к Идану и берёт его вторую руку.

— Спасибо за это время. Это не конец. Нас ждёт большая история, и это только начало, — говорит она, глядя ему в глаза, и тепло улыбается.

Идан сжимает её руки чуть сильнее.

— Сейчас тебе пора, — продолжает она. — До завтра моё тело будет без сознания. Оставь записку, как будешь уходить. Не нужно долгих прощаний — мы ещё встретимся. Просто я буду выглядеть иначе.

Катерина делает шаг ближе, встаёт на цыпочки и целует его — нежно, осторожно. Его губы мягкие, он отвечает, сжимая её руки ещё сильнее. Она чувствует лёгкую грусть, не только его, но и свою.

И всё исчезает.

***

Катерина вздрагивает от звука — писк нескольких будильников и стук телефона о тарелку. Она открывает глаза, моргая от света. Телефон трезвонит рядом, вибрируя так, что чуть не соскальзывает с тумбочки. Похоже, она уснула сразу после того, как Идан сел напротив и взял её руки.

Она выключает будильники, потирает виски. Пора на работу. Надо предупредить Идана. Катерина берёт тарелку с недоеденным рисом и идёт к двери. На комоде замечает сложенный листок — его там вчера не было. Ставит тарелку, разворачивает бумагу.

Записка от Идана.

«Как ты уже знаешь, самолёт до Грани летает дважды в неделю. Четверга я ждать не мог, а в понедельник вылет ранний, будить не стал. Так что.

Спасибо и до скорого».

Он улетел. Катерина сжимает листок, сердце ёкает. Номера телефона он не оставил. Может, в его комнате? Она идёт туда, но находит лишь ключ на тумбочке. Больше ничего. Дом пуст, как будто Идана здесь и не было.

Она проверяет остальные комнаты, но следов нет. Только записка в её руке подтверждает, что он существовал. Катерина вздыхает, на автомате подготавливается — даже не ест, нет аппетита — и выходит на улицу.

Осенний ветер встречает её шорохом листьев и прохладой. Деревья вдоль дороги пестрят красками, и это почему-то успокаивает. Внутри разливается тепло — лёгкое, необъяснимое.

Она думает о том, что всё рано или поздно заканчивается. Нельзя повторить момент, вернуть его в точности. Каждое мгновение уникально. Время с Иданом было болезненным, странным, но лучшим в её жизни. Оно ушло, но что-то подсказывает: это не конец.

Катерина поправляет шарфик и осматривает дорогу. Телефон в кармане вибрирует. Она достаёт его — босс.

— Алло?

— Привет, ну ты где? Я письмо тебе вчера отправил, а ты не ответила, — голос мужчины сдержанный, но встревоженный.

Катерина напрягается.

— Письмо? Не видела, рано уснула.

— В общем, срочно дуй в офис!

Она кивает и смотрит на одну сторону дороги, начиная переходить. Гудок машины — резкий, истошный — заставляет её обернуться. Скрип тормозов, запах жжёной резины. Она дёргается, телефон падает из рук, экран разбивается о асфальт. Из динамика доносится крик босса:

— Ты меня слышишь? Кать! Что случилось? Кать, ответь!

Старый грузовик с облупленной краской несётся прямо на неё, водитель отчаянно крутит руль, но машина не слушается, скользит на мокром асфальте. И тогда время словно замедляется. Катерина замирает, сердце колотится в горле, и вдруг белый свет заливает всё вокруг.

Она моргает — дорога исчезла. Вокруг бесконечное белое пространство, мягкое и тёплое. Но сейчас здесь не пусто. Перед ней разворачивается сцена, как на невидимом экране.

Светлое помещение, просторное, с множеством комнат. На стенах в рамках — фотографии новорождённых: пухлые щёчки, закрытые глазки, первые улыбки. Девушки в белых халатах снуют туда-сюда, их движения быстрые, отлаженные. По коридору неспешно ходят женщины с огромными животами, их бесформенные сарафаны не скрывают выпуклых животов.

— Началось! В третьей палате! — кричит одна из женщин в халате, обращаясь к молоденькой помощнице.

Девушка кивает и торопливо убегает. Женщина возвращается в третью палату.

— Дышите! — командует она, врываясь в комнату.

На кушетке лежит полноватая черноволосая женщина, её лицо искажено болью. Женщина в халате склоняется над ней, отдаёт короткие, чёткие указания. Начинается процесс — естественный, мучительный, полный криков и напряжения.

Тогда картинка сменяется, крики стихают, а воздух наполняется облегчённым дыханием, роженице подают свёрток. Она берёт его дрожащими руками, отодвигает простынь от лица младенца. Это девочка — крохотная, с ярко-серыми глазами, такими ясными, что кажется, они видят больше, чем могут.

— Я назову тебя Аврора, — шепчет мать, глядя на малышку с усталой улыбкой.

Сцена снова меняется. Катерина остаётся в белом пространстве. Она поворачивает голову. В одной стороне, вдалеке, стоит колыбель — в ней лежит Аврора, тихо посапывая, её серые глаза чуть приоткрыты. В противоположной стороне — дорога, грузовик, медленно, как в замедленной съёмке, движущийся к фигуре. Это она сама — Катерина, застывшая посреди асфальта с широко распахнутыми глазами.

Она понимает, что может выбрать. Увернуться от машины, шагнуть в сторону и продолжить жить как Катерина — с её домом, работой, воспоминаниями об Идане. Или переродиться — стать Авророй, начать новую историю.

Катерина переводит взгляд с одной стороны на другую. Грузовик ползёт, его ржавый капот уже в паре метров от её неподвижной фигуры. Аврора шевелится в колыбели, её крохотная рука тянется к краю одеяла. Два пути, две жизни.

Она должна выбрать. Сейчас. Но что?

Жить дальше — значит нести с собой всё: боль от ухода Лики, странное тепло от времени с Иданом, одиночество, которое она привыкла считать своим спутником. Но переродиться — значит отпустить Катерину, растворить её в этом белом свете, стать кем-то другим. Авророй. Девочкой с серыми глазами, у которой впереди целая жизнь — новая, неизведанная.

Катерина сжимает кулаки. Грузовик скоро коснётся её — она видит, как её собственное лицо в отражении на лобовом стекле искажается страхом. Аврора тихо гулит, и этот звук отзывается в груди мягкой тоской. Белое пространство дрожит, словно не выдерживая её нерешительности.

Нужно выбрать. Но что?