Грань. Игры со смертью

Глава 1. Провал

Может ли один человек изменить всё? Этот вопрос подобен ветру, что вечно кружит в пустоте, не находя ответа. Один человек — всего лишь пылинка среди миллионов других, невесомая и почти незаметная. Но Астарта не сомневается: даже пылинка способна стать началом бури, если найдёт свою силу. Она верит, что изменить мир можно и в одиночку, и эта вера — её стержень.

Астарта стоит на крыше заброшенной многоэтажной парковки. Девятый этаж — идеальная высота для обзора. Холодный бетонный бортик, покрытый трещинами и пятнами ржавчины, надёжно скрывает её фигуру от случайных взглядов снизу. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь редкими звуками города: далёким гудком автомобиля, шелестом листвы на ветру, скрипом старых металлических конструкций, что давно забыты временем. Здесь, на высоте, Астарта чувствует себя одновременно уязвимой и всесильной — маленькой фигурой в огромном мире, но с властью, способной изменить многое.

Её взгляд скользит по улице внизу. Пронзительные голубые глаза выхватывают детали: пожилая женщина с тяжёлой сумкой, медленно бредущая к остановке; молодой парень в яркой куртке, спешащий куда-то с наушниками в ушах; пара подростков, что громко смеются, не замечая ничего вокруг. Эти люди — лишь фон, случайные прохожие, которые скоро уйдут за пределы её внимания. Они не знают, что должно произойти, и не узнают.

Рыжие волосы Астарты, туго стянутые в высокий хвост, треплет порывистый ветер. Она на миг закрывает глаза, позволяя прохладным потокам воздуха коснуться её лица. Ветер здесь, на высоте, всегда резче, чем внизу, — он несёт с собой запахи асфальта, пыли и далёкого дождя, что, кажется, вот-вот начнётся где-то на горизонте. Астарта вдыхает глубже, словно пытаясь очистить мысли, прогнать тень сомнений, что всё чаще накатывает в такие моменты.

Сколько она этим занимается? Годы слились в бесконечную череду заданий, лиц, выстрелов. Четыре года? Пять? Она давно потеряла счёт времени, измеряя его не датами, а выполненными заказами. Её движения отточены до автоматизма: выбор позиции, подготовка оружия, ожидание, удар. Убийство по заказу стало для неё ремеслом, искусством, в котором она достигла совершенства. Но сегодня в руках у неё не привычный пистолет с глушителем, а винтовка… Самозарядная снайперская винтовка с оптическим прицелом — не её выбор. Это прихоть заказчика, настоявшего на таком оружии с упрямством, которое она так и не поняла. Астарта не спорила, хотя громоздкое оружие ей не по душе. Оно слишком тяжёлое, слишком заметное, слишком медленное для её стиля.

Астарта опускается на одно колено, аккуратно размещая винтовку на бортике. Сошки с лёгким скрипом упираются в бетон, приклад ложится к плечу, холодя кожу даже через ткань. Она смотрит в прицел, проверяя угол. Снизу винтовка почти незаметна — лишь кончик ствола высовывается за край, и то едва ли. Улица пуста. Редкие машины проносятся вдалеке, их гул растворяется в ветре. Никто не поднимет панику, никто не успеет её заметить.

Теперь нужно ждать. Ожидание — самая неоднозначная часть её работы. В такие минуты тишина становится почти осязаемой, обволакивающей, словно плотный туман. Мысли, которые она так старательно гонит прочь, начинают просачиваться в сознание. Где-то в глубине души зарождается знакомый комок — смесь отчаяния и усталости. Она сжимает зубы, пытаясь его подавить, но он всё равно растёт, цепляясь за воспоминания, которые она предпочла бы забыть.

Когда-то всё было иначе. Четыре года назад она была полна решимости, огня, веры в то, что мир можно исправить. Её путь начался не с желания убивать, а с потери. Близкий человек погиб от рук тех, кто считал себя вправе вершить судьбы. Она не могла его спасти, и эта боль стала её топливом. Месть — вот что движет ею теперь. Месть убийцам, тем, кто отнимает жизни безнаказанно. Она убеждена: убить убийцу — не преступление, а необходимость. Астарта. Так она оправдывает каждый свой выстрел, каждую каплю крови на своих руках. Но с каждым новым заказом вера в эту идею становится всё более хрупкой, а вопросы без ответов — всё громче.

Цель должна появиться с минуты на минуту. Астарта заряжает винтовку двумя патронами — больше и не понадобится. Её движения точны и спокойны, как у хирурга перед операцией. С первым щелчком затвора в ней просыпается холодная уверенность. Эмоции отступают, мысли стихают. Она становится машиной, бесстрастным палачом чужой судьбы.

В прицеле появляется фигура. Он идёт по тротуару у первого этажа парковки, шаги размеренные, уверенные. С виду обычный парень: русые волосы, слегка растрёпанные ветром, чёрная рубашка, синие джинсы. Солнцезащитные очки скрывают его глаза, придавая лицу непроницаемое выражение. Астарта хмурится. Её предупредили, что это не человек, а вампир. Первый вампир в её практике. Она мало что знает о них — только слухи и обрывочные данные из полицейских отчётов. В документах значилось, что он подозревается в убийстве трёх человек: двух женщин и подростка. Улик недостаточно, чтобы его задержали, но достаточно, чтобы заказчик вынес приговор. Раз полиция бессильна, значит, действовать будет Астарта.

Она всматривается в цель через прицел, но ничего вампирского в нём не находит. Просто парень. Но это не важно. Человек или вампир — пуля в голове уравняет их перед смертью.

— Твой путь окончен, — шепчет Астарта, как всегда перед выстрелом. Это её ритуал, тихая точка перед концом чужой истории.

Прицел выровнен точно между глаз. Она делает глубокий выдох, успокаивая пульс. Палец плавно ложится на спусковой крючок, напрягается, готовый завершить движение. Ещё мгновение — и всё будет кончено.

Но тут происходит то, чего она не ожидала. Парень останавливается, словно чувствуя взгляд на себе. Он снимает очки одним резким движением и смотрит вверх — прямо в прицел. Его глаза, светлые и холодные, как поверхность льда, встречаются с её взглядом через линзы оптики. Он знает. Он видит винтовку.

Астарта замирает. Сердце пропускает удар, пальцы на миг теряют твёрдость. Это невозможно — он не мог её заметить с земли, если изначально не знал. Но его взгляд пробивает её насквозь, лишая привычной уверенности. Она опаздывает с выстрелом всего на долю секунды, но этого хватает. Палец жмёт на спуск, винтовка с глушителем издаёт тихий хлопок, и пуля уходит в пустоту, впиваясь в асфальт. Парень успевает шагнуть в сторону, исчезая из поля зрения. Она промахнулась. Он двигается быстрее, чем должен двигаться человек — размазанная тень, исчезающая в тёмном проёме парковки.

Где-то вдали вспархивают птицы, их крики режут воздух. Астарта стискивает зубы, чувствуя, как внутри растёт паника. Впервые. Впервые она промахнулась. Впервые заказ не выполнен. И, что хуже, вампир теперь знает о ней. Она чувствует это кожей — он не уйдёт просто так. Он будет искать её, как хищник, почуявший кровь.

Нет времени на сожаления. Надо уходить. Она разряжает винтовку, вынимая второй патрон, и подтягивает к себе чехол, замаскированный под футляр от скрипки. Астарта ловко укладывает оружие внутрь, закрывает молнию и перекидывает чехол через плечо, как рюкзак. Её движения быстры, но не суетливы — нельзя поддаваться панике, даже в такой момент.

Она бросает последний взгляд на улицу — пусто. Парень скрылся в здании парковки, и это значит, что он уже внутри. Астарта бегом направляется к лестнице. Девять этажей вниз — не проблема для её тренированного тела, но время играет против неё.

Спуск проходит в напряжённой тишине. Её кроссовки тихо стучат по бетону, дыхание ровное, несмотря на адреналин. На пятом этаже она замирает. Снизу доносятся шаги — быстрые, уверенные, приближающиеся. Это он. Астарта прижимается к стене, вслушиваясь. Звук становится громче — он уже близко, возможно, на третьем этаже.

План рушится. Встретиться с ним лицом к лицу нельзя — он не должен увидеть её. Она жалеет, что не взяла пистолет. Винтовка была условием заказа, но теперь это кажется ошибкой. Пистолет дал бы ей шанс в ближнем бою, а винтовка в тесных коридорах парковки бесполезна. Но заказ был конкретным: винтовка, никаких отклонений. Дополнительное оружие пришлось бы объяснять боссу, а Астарта терпеть не может лишние разговоры с ним.

Лестница больше не вариант. Астарта бесшумно отступает от ступенек и бежит к дальнему концу этажа. Она знает это здание — изучала его перед заданием. На пятом этаже есть окно, ведущее к пожарной лестнице. Это её шанс.

Астарта подбегает к проёму, высовывается наружу. Лестница старая, металлическая, с облупившейся краской, но выглядит надёжной. Ветер бьёт в лицо, выбившиеся волосы лезут в глаза. Она хватает холодные перекладины, металл обжигает пальцы даже через перчатки, подтягивается и перекидывает тело наружу. Обхватив лестницу руками с двух сторон, она отпускает ноги и съезжает вниз, контролируя скорость. Плотные перчатки защищают ладони, позволяя быстро съехать. Ноги болтаются в воздухе, пятый этаж стремительно остаётся позади.

На последних трёх метрах лестница обрывается. Астарта тихо чертыхается про себя — она забыла об этом. Приходится прыгать. Она сгибает колени, готовясь к удару. Приземление выходит неловким — лодыжку пронзает резкая боль. Она встаёт, прихрамывая, и оглядывается. Улица всё ещё пуста, вампир может её увидеть. Нужно исчезнуть.

Торговый центр — в двух кварталах. Если добраться туда и смешаться с толпой, её не найдут. Астарта стискивает лямки чехла и ускоряет шаг, игнорируя боль. Ветер усиливается, первые капли дождя падают на асфальт. Где-то позади, в недрах парковки, её цель — вампир, чья жизнь только что изменила её собственную. Впервые она чувствует себя не охотником, а добычей.

Глава 2. Кратковременное затишье

За стеклянными стенами первого этажа небольшого двухэтажного домика бушует метель. Снег кружится в воздухе хлопьями, облепляет стволы сосен и елей, превращая лес в белое полотно. Ветер завывает, раскачивая деревья, их ветви скрипят под напором стихии, будто жалуясь на её ярость. Откуда-то доносится глухой стук — где-то в чаще упала отяжелевшая от снега ветка. В этом хаосе природы, словно яркий штрих на чистом холсте, появляется лиса. Маленький рыжий зверёк с острой мордочкой пробирается через сугробы, то ныряя в снег с размаху, то выныривая с комичной грацией. Её пушистый хвост мелькает, как факел, на фоне белого безмолвия, и Астарта невольно задерживает взгляд на этом зрелище.

Она стоит в гостиной, прислонившись плечом к холодному стеклу. В руках — кружка с кофе, чёрным и горячим. Тонкая струйка пара поднимается от поверхности напитка, растворяясь в воздухе. Астарта подносит кружку к губам, делает осторожный глоток и тут же морщится, шипя от резкой боли. Горячая жидкость обжигает подсохшую рану на верхней губе — след от удара, о котором она почти забыла. Рана не глубокая, но свежая, с корочкой запёкшейся крови, и теперь ноет, напоминая о недавних событиях.

Эта рана — подарок от заказчика, того самого, что поручил ей убить вампира. Узнав о провале, он вышел из себя: кричал, размахивал руками, а потом, не сдержавшись, ударил её кулаком. Астарта тогда лишь стиснула зубы, проглотив кровь и ярость, но не ответила — не успела. Её босс, человек суровый и не терпящий подобного, быстро вмешался. Его люди скрутили заказчика в считанные секунды, и теперь тот, вероятно, жалеет о своей вспышке гнева. Астарта не видела, что было дальше — ей приказали уйти, но впоследствии говорили, что его лицо теперь напоминает месиво, и даже лучший пластический хирург будет там бессилен.

Она отводит взгляд от леса, смотрит на тёмную поверхность кофе. Отражение в кружке искажено, но видно её лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами и этой проклятой ссадиной. Астарта касается раны кончиком пальца, хмурится. Ей не жаль заказчика — такие, как он, редко заслуживают жалости. Но что-то в его реакции не даёт ей покоя. Он кричал не просто от злости, а от какого-то личного, почти животного отчаяния.

Ситуация с заказчиком оставила горький осадок. Он клялся, что его мотив — справедливость, что вампир повинен в смертях невинных, и его устранение принесёт покой городу. Но Астарта не верит в эти сказки. Здесь что-то большее, чем жажда мира во всём мире. Она чувствует это нутром: у заказчика с вампиром свои счёты, старые и тёмные, а она, сама того не желая, оказалась пешкой в их игре. И теперь этот вампир — Эрик Анзос, как назвал его босс, — стал для неё призраком, что маячит где-то на краю сознания.

Астарта отходит от окна и опускается на диван, обитый потёртой серой тканью. Дом в лесу — её убежище, её крепость. Два этажа, стеклянные стены на первом уровне, деревянные балки под потолком, минимум мебели. Она построила его три года назад, вложив все сбережения, чтобы иметь место, где можно спрятаться от мира. Здесь нет соседей, нет любопытных глаз — только лес, тишина и она сама. Но даже это одиночество, обычно такое желанное, сегодня не спасает.

Впервые в жизни она провалила задание, и это чувство — липкое, тяжёлое — оседает в груди, как мокрый снег. Ей всего двадцать два, и она знает, что ошибки неизбежны. Опыт, как говорил её дед, приходит через неудачи. Но почему-то эта мысль не утешает. После того случая босс приказал ей покинуть Грань. «Ложись на дно, пока всё не уляжется», — сказал он, и голос его был твёрд, как сталь. Астарта не спорила. Но отчего-то этот промах выглядит не как случайность, а как предзнаменование.

Нога всё ещё ноет — последствие того неловкого прыжка с пожарной лестницы. Доктор, седой мужчина с усталым взглядом, осматривал её в Грани перед отъездом. «Потянула связки, — буркнул он, выписывая мазь. — Постельный режим, минимум неделя». Астарта кивнула, но слушать его не собиралась. Боль терпима, а сидеть на месте она не умеет.

Она встаёт, бросает взгляд на лису, что всё ещё копошится в снегу, и направляется к вешалке у двери. Накидывает тёплую куртку — чёрную, с высоким воротником и капюшоном, отороченным искусственным мехом. Сапоги, стоящие у порога, давно потеряли товарный вид: кожа потрескалась, шнурки истрепались, но они тёплые и удобные, а это главное. Астарта натягивает их, завязывает узлы и тянется к стене, где висит её старый магазинный карабин. Дедушкин подарок.

Дерево на прикладе потемнело от времени, лак облупился, обтяжка на рукояти износилась, но механизм работает безупречно. Астарта доверяет ему больше, чем любому из своих современных стволов. Этот подарок деда — единственная память о нём. С этим карабином она училась стрелять под дедушкиным присмотром. Он учил её держать прицел ровно, дышать спокойно, уважать добычу. «Если берёшь жизнь, делай это чисто», — говорил он, и эти слова въелись в неё глубже, чем она думала. Астарта проводит рукой по гладкому стволу, проверяет магазин. Заряжено, на предохранителе. Всё в порядке.

Дверь отворяется с тихим скрипом, и Астарта выходит наружу. Холодный воздух тут же обжигает лицо, ветер швыряет в неё пригоршни снега. Она щурится, натягивает капюшон глубже и осторожно ступает по рыхлому насту, стараясь не проваливаться слишком глубоко. Снег хрустит под сапогами, оставляя глубокие следы. Она идёт медленно, прислушиваясь, но слышит только вой ветра да редкий треск веток. В такую погоду звери прячутся в норах, и только голод может выгнать их наружу. Астарта знает это — она выросла в лесу, охотилась с дедом, пока он был жив. Её взгляд скользит по сугробам, выискивая движение.

Вдалеке, метрах в ста, она замечает что-то. Из-за деревьев медленно выходит лосиха. Молодая, года два от силы, но уже крупная, с длинными ногами и густой шерстью, припорошенной снегом. Лосиха идёт медленно, утопая в снегу по грудь. Выглядит уставшей, но упорно движется вперёд, опустив голову и вынюхивая что-то под снегом. Астарта замирает, оценивая добычу. Мяса хватит на пару недель, если правильно разделать. Но убить её можно только точным выстрелом в голову. «Животное не должно мучиться, — говорил дед, сидя у костра с кружкой чая в руках. — Если не попала с первого раза, догони и добей. Это твой долг». Астарта до сих пор следует этому правилу, как священной заповеди.

Она поднимает карабин, приклад упирается в плечо. Прицел ловит голову лосихи, тёмное пятно на белом фоне. Астарта снимает предохранитель, палец ложится на спусковой крючок. Дыхание замедляется, сердце стучит ровно. Но в этот момент её мысли уносятся назад — к той парковке, к вампиру. Его взгляд всплывает в памяти, холодный и острый, как лезвие. Как он узнал? Как почувствовал? Десятки людей умирали от её руки, не подозревая ни о чём, а он… Он был другим. Вампир. Может, у них есть способности, о которых она не знает? Сверхъестественная интуиция, улучшенные слух или зрение? Астарта хмурится, пытаясь вспомнить всё, что слышала о вампирах. Слухи, байки, обрывки из старых книг — ничего конкретного.

Она встряхивает головой, возвращаясь к реальности, и понимает, что лосиха исчезла. Пока Астарта предавалась воспоминаниям, животное ушло за деревья, растворившись в метели. Девушка опускает карабин, возвращает его на предохранитель и тихо выдыхает. Охота сорвалась, но она не чувствует досады. Мясо на ужин было бы кстати, но его отсутствие — не трагедия. Еда в доме есть, а прогулка всё равно принесла хоть какое-то облегчение.

Метель усиливается, ветер хлещет по лицу, пробираясь под капюшон. Астарта разворачивается и идёт обратно. Дверь дома встречает её знакомым скрипом, и она сбрасывает сапоги у порога, оставляя на полу мокрые следы. Куртку вешает на крючок, карабин возвращает на стену. В гостиной она включает электрический камин, его искусственное пламя оживает, потрескивая, как настоящие дрова.

Астарта достаёт из ящика стола ноутбук — старенький, с потёртым корпусом. Устраивается на диване, напротив выключенного телевизора, и открывает крышку. Экран загорается, требуя пароль. Она вводит длинную комбинацию символов, и система оживает. Браузер настроен на доступ к даркнету — миру, где за деньги можно купить всё, от фальшивых документов до чужих секретов. История посещений не сохраняется, сигнал зашифрован. Её босс настоял на таком оборудовании ещё в первый год работы. «Ты — тень, — сказал он тогда. — Тени не оставляют следов».

Астарта набирает в поисковой строке: «Эрик Анзос». Результаты появляются быстро, но их немного. Один профиль почти совпадает: «Эрик Анзос, мужчина, 33 года, место рождения — Инфинум, Грань. Внешность: каштановые волосы, рост 180 см». Никаких упоминаний о вампиризме, никаких деталей о жизни. Астарта хмурится. Светлые русые волосы, что она видела у цели, не совпадают с описанием. Перекрасился? Возможно. И для тридцати трёх лет он выглядел слишком молодо — лет на двадцать пять, не больше. Может, это часть его природы? Вампиры, говорят, не стареют, но доказательств этому у неё нет.

Поиск больше ничего не даёт. Ни фотографий, ни дополнительных данных. Босс показал ей снимок Эрика перед заданием — размытый, сделанный явно наспех. Откуда он его взял? От заказчика? Или кто-то из людей босса следил за целью? Астарта откидывается на спинку дивана, закрывая глаза. Её надежда узнать больше о вампире рушится. Кто он? Почему его смерть так важна заказчику? Тот твердил про справедливость, но его реакция выдала личную ненависть. Что-то здесь нечисто, и это ощущение гложет её, как заноза.

Она вздыхает, закрывает ноутбук и плетётся на кухню. Настроение паршивое, мысли путаются. Хотелось найти хоть какую-то зацепку, чтобы понять, во что она вляпалась, но ничего в ответ. Хорошо хоть вампир не разглядел её лица — это единственное утешение. Но он не человек, и это меняет правила игры.

Астарта задумчиво смотрит на лес. Метель стихает, всё замирает в белой тишине. Где-то там, за снежной завесой, бродит лосиха. А где-то в Грани, возможно, её ищет вампир, чья жизнь оказалась крепче пули.

Глава 3. Перед бурей

В доме Астарты на всём первом этаже тихо играет электронная музыка. Аудиосистема, состоящая из нескольких компактных колонок, расставленных по углам гостиной и кухни, наполняет пространство мягкими синтетическими звуками. Мелодия ненавязчивая, с лёгким битом и плавными переходами — что-то из плейлиста, который она собрала ещё пару лет назад и с тех пор почти не обновляла. За стеклянными стенами лес уже погрузился во тьму. Свет от ламп льётся наружу, выхватывая из мрака ближайшие деревья, покрытые слоем снега. Ветер утих, и теперь в воздухе витают лишь редкие хлопья, кружащиеся в медленном танце, словно подстраиваясь под ритм музыки.

Астарта проводит этот вечер на кухне. Она выключает плиту и накрывает сотейник с тушёными овощами крышкой. Аромат специй — куркумы, чёрного перца, щепотки сушёного базилика — разносится по кухне, смешиваясь с едва уловимым запахом кокосового молока. Может, завтра она всё-таки соберётся на охоту — подстрелит зайца или попробует выследить оленя. Но сегодня сил нет. За окном уже слишком темно, а в душе — слишком пусто. Астарта вытирает руки о полотенце, висящее на крючке у мойки, и бросает взгляд на пустую столешницу. Телефон остался на втором этаже, в спальне, и она решает подняться за ним — вдруг кто-то звонил, пока она возилась с ужином.

Её шаги гулко отдаются на деревянной лестнице, музыка с первого этажа становится тише, растворяясь в воздухе. Второй этаж — полная противоположность первому. Здесь нет стеклянных стен, только небольшие окна с тёмными шторами, пропускающие лишь слабые отблески света. Стены из тёмного дерева, пропитанные запахом смолы, создают ощущение уюта и уединения. Звукоизоляция здесь лучше — мелодия снизу доносится лишь как далёкий шёпот. Это место для сна, для отдыха, для того, чтобы спрятаться от мира. Астарта щёлкает выключателем на стене, и коридор заливает мягкий свет от лампы под потолком. Четыре двери ведут в разные комнаты.

Дверь в спальню приоткрыта, и Астарта толкает её ладонью. Комната простая: широкая кровать с мятым одеялом, небольшой шкаф в углу, стол у окна, заваленный всяким хламом — старыми журналами, парой карандашей, потрёпанным блокнотом. На кровати лежит её телефон — кнопочный аппарат без наворотов, без лишних функций. Астарта берёт его в руки, нажимает на кнопку, и экран загорается. Два пропущенных вызова. Она открывает детали и замирает. Звонил босс с разницей в четыре минуты. Это не случайность.

Астарта смотрит на экран, пальцы слегка дрожат. Что-то случилось. Новый заказ? Или тот вампир всё-таки всплыл? Босс не должен был звонить. После задания, пусть и проваленного, он дал ей месяц отдыха — стандартная практика. Она сжимает телефон в руке, чувствуя, как ладонь становится влажной. Что-то не так. Нужно перезвонить, но внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Астарта делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Выдыхает медленно, почти шепча себе: «Соберись». Пальцы дрожат, но она нажимает кнопку вызова. Гудки тянутся бесконечно, каждый звук отдаётся в голове, как удар молотка. Она пытается придумать, о чём может пойти речь. Новый заказ? Слишком рано. Выговор за провал? Но её уже отпустили без лишних слов. Вампир? Мысль о нём всплывает снова, и Астарта кусает губу, вспоминая его взгляд через прицел. Если бы только она знала больше… Гудки обрываются.

— Алло? — говорит Астарта, стараясь звучать ровно.

— Через неделю ты вернёшься в Грань. Билет выслан на почту, — голос босса сухой, резкий, без намёка на эмоции. Связь обрывается, не дав ей вставить ни слова.

Астарта опускает телефон, глядя в пустоту. Неделя. Семь дней. Никаких объяснений, никаких деталей. Просто приказ. Она медленно садится на край кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги. Что-то грядёт, и это «что-то» ей не нравится. Её мысли кружатся, как снег за окном, но ни одна не задерживается надолго.

***

Эмоции — как река, что течёт подо льдом: их не видно, но они бурлят, переливаются, меняются каждую секунду. Слова не могут описать их полностью — слишком много оттенков, слишком много глубины. Астарта всю неделю старается не думать о звонке. Занимается делами: чистит снег у дома, чинит протекающий кран на кухне, ходит в лес, изучая следы животных и изменения за время её отсутствия. Даже охотится — подстреливает зайца, разделывает его у ручья, чтобы не тащить кровь в дом. Мясо получается нежным, с лёгким привкусом дичи, и она ест его два дня, запивая травяным чаем. Ей удаётся держать голову чистой — нет мыслей ни о боссе, ни о вампире, ни о Грани. Она удивляется сама себе, как легко ей удаётся выкинуть тревогу из головы, но воспринимает это как подарок судьбы.

В день отправления всё меняется. Утро начинается с бессонницы. Астарта просыпается ещё до рассвета, в четыре утра, и больше не может уснуть. Она лежит, закутавшись в одеяло и глядя в потолок. Холод пробирается под кожу, хотя в комнате тепло. Она мерит температуру, но никакой болезни, только нервы. Впервые за долгое время она признаёт, что боится. Не конкретно чего-то — не вампира, не босса, не нового задания. Это глубинный необъяснимый страх, который она списывает на провал с заказом. Но в глубине души она знает: дело не только в этом. Что-то надвигается, что-то большее, чем она может предугадать.

Сборы проходят спокойно. Астарта выделяет на них достаточно времени, чтобы не торопиться. Рюкзак — лёгкий, но вместительный — уже ждёт у двери: одежда, документы, немного еды в дорогу. Оружие брать нельзя — в аэропорту не пропустят, да и незачем. Её арсенал хранится у босса под надёжным замком. Так удобнее: меньше риска, меньше вопросов. Астарта привыкла к этому порядку.

Она ещё раз проверяет карманы куртки, убеждаясь, что ничего не забыла, и идёт к рубильнику в коридоре. Одно движение — и дом погружается в темноту. Тишина обволакивает его.

Астарта закидывает рюкзак на плечо и выходит. Холодный воздух обжигает лицо, снег хрустит под сапогами. Она закрывает дверь на ключ, бросает последний взгляд на дом. Лес вокруг молчит, лишь ветер шелестит в ветвях. Она направляется к трассе, где её должно ждать такси. Машины к дому не подпускает — старая привычка, выработанная годами осторожности. Свой старенький внедорожник она тоже не берёт — в Грани дела могут затянуться, а брошенная у аэропорта машина привлечёт внимание. Ей это не нужно. Лучше пройтись пешком через лес.

На запястье пищит второй телефон — компактный, встроенный в браслет с маленькой клавиатурой и миниатюрным экраном. Сообщение от службы такси: водитель задерживается, приносит извинения. Астарта кивает сама себе — хорошо, что взяла запас времени. Рейс ночной, девять часов в воздухе. Самолёты в Грань летают редко, и опоздание недопустимо.

У выезда на трассу стоит одинокая лавочка — деревянная, потемневшая от сырости, с облупившейся краской. Когда-то местные активисты планировали сделать здесь зону отдыха: стол, навес, скамейки. Но дальше этой лавки дело не пошло, и Астарта рада этому. Лишние люди так близко к её дому — последнее, что ей нужно.

Она ставит рюкзак на сиденье и садится рядом, глядя на дорогу. Снег падает медленно, крупными хлопьями, оседая на куртке. Воспоминания накатывают сами собой. В детстве у дома деда стояла похожая лавка. Астарта прибегала к нему, бросала свой маленький рюкзачок на доски и ждала, пока старик соберётся. Он выходил следом, ворча, что она слишком торопится.

Дед учил её охоте, показывал, как держать ружьё, рассказывал про лес и оружие. «Стреляй только, если уверена», — говорил он, глядя на неё своими выцветшими голубыми глазами. Они ходили в походы, ночевали у костра, и эти дни остались в её памяти как самые светлые. Тогда она была счастлива, по-настоящему жива.

Астарта улыбается, чувствуя тепло в груди. Дед был её миром, и его уход оставил в ней пустоту, которую она до сих пор не заполнила. То было беззаботное время, когда она не знала боли, заказов, мести. Тогда она жила, а не выживала.

Браслет снова пищит. Водитель такси оповещает о том, что он доехал, и пишет цвет и номер своей машины. Астарта встаёт, подхватывает рюкзак и оборачивается назад, туда, где за деревьями прячется её дом. Его не видно, но она чувствует присутствие. В груди щемит. Ей кажется, что она прощается с этим местом навсегда. Неясное чувство, но отмахнуться от него не выходит. Снег падает на лицо, ветер шепчет что-то неразборчивое. Она не пытается себя успокоить — пусть будет как будет. Выбора всё равно нет.

Развернувшись, Астарта шагает к трассе, каждый шаг отдаётся в её сердце глухим эхом. Фары машины уже видны вдали, и она ускоряет шаг, готовая к тому, что ждёт впереди — будь то новый заказ, тот вампир или что-то совсем неизведанное.

Глава 4. Последний шанс

Когда с морозной улицы попадаешь в тёплое помещение, тело словно вздыхает с облегчением. Холод отпускает мышцы, кровь начинает циркулировать свободнее, и на миг приходит умиротворение — организму больше не нужно бороться с окружающей средой.

Астарта могла бы ощутить что-то подобное, шагнув из своего морозного леса в тёплый воздух Грани, если бы не причина её прибытия. Вместо умиротворения в груди зреет тревога — тонкая, но настойчивая, как паутина, что липнет к коже и не даёт забыть о себе. Она знает, что этот визит не будет простым, и это знание отравляет даже воздух вокруг неё.

Самолёт вырвал её из зимы и бросил в лето. Материк, на котором располагается Грань, лежит на другом конце света от её заснеженных лесов — так далеко, что времена года здесь перевёрнуты с ног на голову. Дома сейчас метель стучит в окна, заметает крыльцо её дома, а в Гране солнце палит с безоблачного неба, и воздух пропитан влагой, как перед дождём.

Люди вокруг ходят в лёгких рубашках и шортах, а Астарта стоит у выхода из терминала, чувствуя себя чужой в своей тёплой одежде. Она снимает рюкзак с плеч, расстёгивает молнию и сворачивает куртку — тяжёлую, с высоким воротником и подкладкой из искусственного меха. В полёте она укрывалась ею вместо одеяла, пытаясь уснуть под гул двигателей и приглушённые разговоры соседей. Теперь куртка не нужна — на ней остаётся чёрная кофта, тёмные брюки и узорчатая бандана, скрывающая уши и стягивающая рыжие волосы назад. Она достаёт солнцезащитные очки, которые сдвигает на нос, чтобы укрыться от слепящего света.

Астарта бросает взгляд на информационное табло над стойкой регистрации, где видно местное время. Разница с её домашним поясом — три часа вперёд. Она достаёт оба телефона — старый кнопочный из кармана и браслет на запястье с маленьким экраном и клавиатурой — и переводит их на время Грани. Пальцы двигаются быстро, почти автоматически, но мысли где-то далеко.

Она идёт к выходу, пробираясь через толпу пассажиров: усталых туристов с чемоданами, шумных детей, что тянут родителей за руки, местных, встречающих прилетевших с табличками в руках. Воздух в зале кондиционирован, но всё равно чувствуется лёгкая духота, смешанная с запахами кофе из автомата и дезинфицирующего средства, которым протирают полы.

Снаружи аэропорта выстроены машины. Два жёлтых такси с облупившейся краской и потёртыми кузовами, несколько частников, что лениво покуривают у своих автомобилей, да пара чёрных седанов, явно не для случайных пассажиров. Астарта выбирает самое старое такси — ржавую колымагу с криво наклеенной надписью «Такси» на боку и вмятиной на капоте. Она тянет на себя переднюю пассажирскую дверь, но та поддаётся только с третьей попытки, издав жалобный скрип. Девушка морщится — звук режет уши, напоминая визг старой мясорубки, которую дед когда-то чинил у неё на глазах.

За рулём сидит парень, почти мальчишка — худощавый, темноволосый, с нервными пальцами, что теребят край выцветшей рубашки. Ему едва ли больше восемнадцати, и его лицо выдаёт неопытность: тонкие губы поджаты, глаза бегают, будто он боится что-то упустить. Увидев Астарту, он слегка вздрагивает и спрашивает:

— Вы Виктория Гоб?

Голос дрожит, как у подростка на первом уроке вождения. Астарта кивает. Виктория Гоб — её очередное фальшивое имя, значит, она выбрала правильную машину. Парень выдыхает, словно с плеч сходит груз, и тихо говорит:

— Садитесь.

Астарта опускается на заднее сиденье, хлопая дверью с такой силой, что та защёлкивается с первого раза. Салон пахнет старой кожей, бензином и чем-то сладковатым — может, пролитым сиропом или дешёвым освежителем воздуха, что давно выдохся. Обивка кресел потрескалась, из-под сиденья торчит кусок поролона, а передняя панель выглядит как реликвия из прошлого: ни радио, ни экрана, только механический таксометр с облупившейся краской и стрелкой, что дрожит на нуле. Астарта удивляется, как эта рухлядь ещё ездит, и невольно сравнивает её со своим автомобилем дома — серебристым внедорожником с тихим двигателем и мягким ходом. Разница как между каменным веком и космической эрой.

— Человеческая территория, девятая улица, дом семь. Всё верно? — парень бросает на неё взгляд через мутное зеркало заднего вида.

Астарта кивает, замечая, как он тут же отводит глаза, будто боится задержаться на ней дольше положенного. Она не знает точного адреса базы — та меняет местоположение слишком часто, и таксист, скорее всего, лишь первое звено в цепочке. Парень поворачивает ключ зажигания, двигатель кашляет, выдаёт пару громких хлопков, словно старый трактор, и неохотно оживает. Машина трогается, подпрыгивая на выбоинах, и Астарта смотрит в окно, где мелькают дома с выцветшими фасадами.

Босс умеет удивлять. Однажды такси высадило её на пустынном пляже, где ждал катер, унёсший её на островную базу посреди океана. В другой раз — у заброшенного склада, где под грудами ржавых контейнеров прятался люк в подземный бункер. Сейчас, глядя на этого юного водителя, ничего не подозревающего о её делах, она понимает: смена транспорта неизбежна. Парень — новичок, подрабатывающий за копейки, его неуверенность и робость выдают это с каждой секундой. Он даже не представляет, кого везёт. Ещё и адрес уточнял, будто сам не уверен, куда едет.

Дорога занимает чуть больше получаса. Такси останавливается в тихом спальном районе: двухэтажные дома с облупившейся штукатуркой, узкие улочки, редкие машины у обочин. Водитель тормозит у бордюра, рядом с домом номер семь — невзрачным зданием с потрескавшейся краской. Он поворачивается к Астарте и с облегчением в голосе заявляет:

— Мы приехали.

Астарта косится на него через тёмные очки, но он не замечает её взгляда. Она лезет в рюкзак, достаёт пару купюр — сумма с запасом за короткую поездку. Единая валюта, принятая почти по всему миру ещё в прошлом веке, спасает от лишней возни с обменниками. Дед рассказывал ей, как раньше люди тратили часы, чтобы поменять деньги в аэропорту, путались в курсах и монетах, показывал старые бумажные купюры — потёртые, с портретами давно мёртвых правителей, которые он хранил в жестяной коробке из-под чая. Теперь всё проще — одна валюта, одна система.

— Проезд уже оплачен, — парень торопливо машет рукой, избегая её взгляда.

Его щёки слегка розовеют, и Астарта замечает, как он нервно сжимает руль. Её присутствие явно его смущает. Но он хотя бы держится. По крайней мере, его лицо не напоминает зад бабуина, готового к спариванию. Астарта вспоминает поездку в тропики два года назад: зной в сорок градусов, мухи, вонючие обезьяны с красными задами, что орали в зарослях, и куча комаров, от которых не спасали никакие репелленты. Тогда она решила, что жаркие страны — не её стихия, и вернулась с кучей неприятных воспоминаний, которые до сих пор всплывают в такие моменты. Она молча кивает водителю в знак благодарности — он, сам того не зная, отвлёк её от тревожных мыслей о цели прилёта — и выходит из машины.

Такси уезжает, оставляя за собой облако пыли и запах выхлопных газов. Астарта провожает его взглядом, но не успевает сделать шаг, как к ней подъезжает другая машина — чёрная, глянцевая, с низким гулом двигателя и тонированными стёклами, что блестят на солнце, как обсидиан. Стекло со стороны водителя опускается наполовину, и мужской голос, сухой и бесцветный, словно запись автоответчика, спрашивает:

— Ты веришь в судьбу?

— Нет, — отвечает Астарта, не задумываясь. Это кодовая фраза.

— Почему?

— Не хочется думать, что тобой манипулируют.

Задняя дверь открывается с тихим щелчком. Проверка пройдена. Астарта снимает рюкзак с плеч, бросает его на сиденье и садится следом. После старого такси этот автомобиль кажется другим миром: мягкая кожа обивки, прохлада кондиционера, тонкий запах нового пластика и дорогого одеколона. Водитель — мужчина лет сорока в чёрном костюме и тёмных очках — напоминает агента из старых фильмов, что дед смотрел по вечерам на своём древнем телевизоре. Передняя панель напичкана электроникой: сенсорный экран, мигающие датчики, кнопки с непонятными значками. Экран выключен, и Астарта даже не пытается понять маршрут — стёкла сзади тонированы с двух сторон, а Грань для неё новая и незнакомая страна и понять местонахождение по обрывкам улиц с лобового стекла вряд ли выйдет.

Поездка длится ровно одиннадцать минут — она смотрит время по браслету. Машина останавливается, дверь открывается автоматически, и Астарта выходит, подхватывая рюкзак. Автомобиль уезжает, оставляя её одну посреди заброшенной промзоны: ржавые ангары с провалившимися крышами, треснувший асфальт, заросший сорняками, и бетонная лестница, ведущая вниз, в полуподвал. Она спускается, держась за холодные перила, покрытые пятнами ржавчины. Каждый шаг отдаётся в груди глухим стуком.

За дверью внизу — совсем другой мир. Вместо разрухи — чистое помещение с тёмно-синими стенами, напоминающими вечернее небо перед закатом. Свет мягкий, исходит от вмонтированных в потолок ламп, мебель минималистична: пара столов с ноутбуками, несколько стульев, никаких громоздких компьютеров или шкафов. В холле четверо мужчин в чёрных костюмах, таких же, как у водителя. Один из них — белобрысый, с хитрым взглядом карих глаз — подходит к ней. Астарта знает его: Нил, правая рука босса. Он работает дольше неё, но не киллер — занимается логистикой, охраной, доставкой. Перевозит базу, встречает людей, решает вопросы.

— Босс ждёт тебя в кабинете, — говорит Нил коротко, без лишних эмоций, и уходит.

Астарта снимает очки, прячет их в рюкзак и идёт к массивной железной двери в конце коридора — единственной, что выделяется среди остальных. Каждый шаг даётся с трудом, словно ноги наливаются свинцом. Она стучит три раза, дверь открывается, и босс — огромный, как бык, с короткой седой щетиной и плечами, что едва проходят в проём, — кивает ей, приглашая войти. Астарта заходит, он закрывает дверь за ней с глухим лязгом. Разговор неизбежен, хотя она предпочла бы взять задание и уйти без слов.

Кабинет почти пуст: стол с полками, заваленными папками и какими-то коробками, большое кожаное кресло, голые стены без единой картины или фотографии. Видно, здесь не задержатся надолго — база скоро переедет. Босс смотрит на неё тяжёлым взглядом, и его голос, низкий и резкий, как удар молота, заполняет комнату:

— Это фиаско, Астарта. Ты посчитала, что можно просто бросить дело. И ошиблась. А ошибки нужно исправлять.

Из двери сбоку, ведущей в соседнюю комнату, выходит мужчина — худой, сгорбленный, с лицом, обмотанным бинтами, сквозь которые проступают подсохшие пятна крови. Он двигается медленно, словно каждое движение причиняет ему боль, и передаёт боссу папку и конверт. Кивает, чуть ли не кланяясь, и уходит, бросив на Астарту взгляд, полный ненависти.

Она узнаёт его мгновенно — заказчик вампира, тот, что ударил её после провала. Парни босса изувечили его так, что он едва ходит, и теперь его лицо — сплошная маска из бинтов. Астарта внутренне вздыхает: похоже, роли поменялись, и теперь бить будут её, пусть и словесно.

Босс ждёт, пока заказчик закроет за собой дверь, и продолжает:

— Изучи, — он протягивает ей те папку и конверт. — Ты обязана закончить дело.

Астарта открывает папку, бегло просматривая бумаги. Эрик Анзос будет на дне рождения в ресторане через два дня. Адрес, схема помещения, тайник с пистолетом — всё расписано до мелочей. Металлодетекторы на входе, поэтому оружие уже внутри — прилагаются два ключа: один для двери, второй для шкафчика в стене. Её задача: явиться за полчаса до конца мероприятия, взять пистолет, выследить Эрика, дождаться, пока он выйдет, и устранить в безлюдном месте. Тело оставить, а с пистолетом — на её усмотрение.

Астарта внимательно изучает карту, запоминая каждый нужный поворот, каждую линию, и записывает адрес ресторана в телефон. Открывает конверт: стопка купюр, два ключа с выгравированными номерами, пластиковая карта-пропуск с голограммой и новым именем «Лемна Цаис». Астарта убирает конверт в рюкзак, а папку возвращает боссу. Он берёт её и добавляет:

— Сама не звони. После выполнения с тобой свяжутся.

Астарта хмурится. Такого раньше не было. Что-то не так, но она не может понять, что именно.

— Это твой последний шанс, — голос босса режет воздух, подчёркивая слово «последний». — Другого не будет.

Она молчит. Мысли кружатся в голове, как листья в осеннем ветре. Впервые у неё нет выбора — раньше она сама решала, кого убивать, брала только заказы на убийц, тех, кто заслужил смерть. Теперь её заставляют, и это ново, это пугает. Но где-то внутри шевелится странное чувство, словно это начало чего-то большего. Астарта кивает боссу, сжимает рюкзак и выходит, чувствуя, как каждый шаг приближает её к неизбежному. А машина с тонированными стёклами уже ждёт, чтобы отвезти обратно.

Глава 5. Чёрный танец

Астарта стоит у доски объявлений, прислонившись плечом к облупившемуся столбу, на котором прибита доска, где висят различные листовки с кричащими заголовками. Солнце уже село, и Грань окутывают тёплые сумерки, пронизанные светом фонарей и редкими звуками проезжающих машин. Ей нужен ночлег, где не будут задавать лишних вопросов на случай, если тот паспорт, с которым она летела, уже вскрылся. Обычные люди, сдающие жильё, вряд ли будут копаться в её личности — ей нужна квартира всего на день, и это её шанс остаться незаметной.

Доска старая, деревянная. Ветер лениво шевелит бумажки. Астарта пробегает взглядом по текстам: кто-то продаёт двухкомнатную квартиру в центре, кто-то ищет жильё на долгий срок, кто-то предлагает услуги ремонта. Выбор скудный. Она замечает три объявления о сдаче в аренду и внимательно их изучает. Первое напечатано на принтере, но угол оторван, и номер телефона не читается. Второе написано от руки чёрным маркером с кучей орфографических ошибок и пометкой «только на месяц». Третье выглядит новее: аккуратный почерк синей ручкой, текст гласит: «Сдаётся однокомнатная квартира, любой срок» — и имя «Мара» с номером телефона внизу. Астарта решает остановиться на этом варианте.

Она отходит от доски и набирает номер, идут гудки. Их монотонный ритм успокаивает, но ненадолго — на четвёртом гудке трубку снимают.

— Алло? — голос на том конце грубоватый, женский, с лёгкой хрипотцой, будто его обладательница только что курила.

— Вы ещё сдаёте однокомнатную квартиру? — спрашивает Астарта, стараясь звучать нейтрально.

Сначала слышится приглушённое «Да», словно связь барахлит, затем голос становится чётче: женщина называет адрес с этажом и код от подъезда: «3472» или «3479», последняя цифра звучит неразборчиво. Астарта хмурится, пытаясь запомнить оба варианта. Мара заканчивает разговор резким: «Как подойдёшь — набери», — и бросает трубку, не дав Астарте вставить ни слова.

Она смотрит на экран телефона. Мара кажется странной — слишком резкой, слишком равнодушной. С другой стороны, она не задала ни одного вопроса, а это плюс. Астарта колеблется: позвонить по другому объявлению или рискнуть? Но усталость берёт верх — ноги гудят после долгого дня, глаза слипаются. Она решает идти. Если что-то пойдёт не так, всегда можно уйти.

Десять минут спустя она стоит у подъезда старого пятиэтажного дома с облупившейся штукатуркой. Первый код не срабатывает, Астарта пробует другой, и тяжёлая металлическая дверь поддаётся с глухим скрипом. Лестница внутри пахнет сыростью и чем-то кислым, перила липкие от грязи. Она поднимается на пятый этаж. На площадке четыре двери, одна из которых без номера. Астарта набирает Мару, но гудки идут в пустоту — никто не отвечает.

Дверь напротив квартиры без номера неожиданно распахивается, и на пороге появляется женщина средних лет — полноватая, с растрёпанными каштановыми волосами и красными щеками. Она снимает на ходу засаленный фартук, испачканный пятнами жира и чем-то оранжевым, и смотрит на Астарту с любопытством.

— Это вы звонили по поводу съёма квартиры? — спрашивает она, вытирая руки о фартук.

Астарта кивает, стараясь не выдавать усталости.

— Меня Мара звать, — женщина протягивает руку для рукопожатия.

Астарта понимает, что от неё ждут представления. Она решает использовать имя с пропуска — на случай, если придётся что-то объяснять.

— Моё имя Лемна, — говорит она, пожимая руку Маре. — Мне нужна квартира на один день.

Мара расплывается в улыбке — широкой, немного безумной, с блеском в глазах, который настораживает Астарту. Женщина резко расправляет фартук, который до этого складывала в аккуратный квадратик, и надевает его обратно, будто собирается прямо сейчас готовить.

— Один день? Да вообще без проблем! Сейчас ключи принесу, — она разворачивается и исчезает в своей квартире, оставляя дверь приоткрытой.

Астарта ждёт, прислонившись к стене. Пока всё идёт по плану: вопросов нет, документов не просят. Через минуту Мара возвращается с связкой ключей, болтающихся на ржавом кольце, берёт деньги за день вперёд — мятые купюры, которые Астарта достаёт из кармана рюкзака, — и вручает ей ключи.

— Завтра занесёшь, — бросает Мара напоследок, кивая на соседнюю квартиру, и уходит.

Астарта смотрит на ключи в руке — два простых, с потёртыми краями, и вставляет один в замок квартиры напротив. Внутри пахнет старой мебелью. Ремонт здесь не делали лет двадцать: обои в комнате пожелтевшие и отклеиваются по углам, на кухонном потолке чёрные пятна копоти, раковина и ванна покрыты толстым слоем известкового налёта. Астарта морщится, но выбора нет. Такую квартиру действительно не жалко сдавать кому попало — хуже она уже не станет. Это объясняет равнодушие Мары.

Она закрывает дверь и подпирает ручку спинкой стула, найденного в углу комнаты, — старого, шаткого, с облупившейся краской. Так надёжнее: даже если у Мары есть запасные ключи, войти будет сложнее. Двухспальная кровать в комнате заправлена, но простыня серая от времени, а подушка пахнет пылью. Астарта роется в шкафу — скрипящем, с одной отвалившейся дверцей — и находит на верхней полке свёрнутый комплект постельного белья. Оно старое, но чистое, без пятен. Она перестилает кровать, стараясь не думать о том, сколько людей спало здесь до неё. Усталость давит на плечи, глаза слипаются, и она решает, что одну ночь перетерпит. Ей доводилось ночевать в лесу, в палатке, под дождём, с комарами и холодом — по сравнению с этим квартира Мары почти роскошь.

На второй день Астарта перемещается ближе к тому району, в котором находится нужный ей ресторан. Она обзванивает несколько объявлений, пока не находит подходящий вариант. Мужчина на другом конце линии говорит быстро, сбивчиво, будто куда-то опаздывает. Ему нужны деньги, и он соглашается сдать квартиру на день без расписки и вопросов — лишь бы оплата была вперёд. Астарта забирает ключи у подъезда в условленном месте и осматривает новое жильё. Однокомнатная квартира со свежим ремонтом: белые стены, ламинат под дерево, новая мебель — диван, стол, пара стульев. Окна выходят на парк с одной стороны и на пожарную часть с другой. Условия куда лучше, чем у Мары, и Астарта даже чувствует лёгкое облегчение.

Утром она просыпается от звука далёкой сирены — резкого, пронзительного, как крик раненого зверя. Она моргает, пытаясь понять, где находится, и всё вспоминает. Сирена доносится от пожарной части, что видна из окна. Астарта тянется к телефону-браслету — «6:45». Её будильник должен был сработать через час, но пожарные решили иначе. Она потирает шею и встаёт, чтобы размяться. Время пролетает незаметно за чтением и новостями по телевизору.

Ближе к выходу Астарта идёт в ванную — небольшую, но чистую, с белым кафелем и зеркалом над раковиной. На вешалке висит одежда, которую она купила вчера: кремовая кофта, чёрные зауженные брюки, строгий пиджак с рукавами три четверти и длинные перчатки. Астарта принимает душ. Стоя под струями, она смотрит, как капли стекают с её рыжих волос, и вспоминает лису из леса у дома. Её рыжая шерсть мелькала среди сугробов, как маленькое пламя. Если всё пройдёт по плану, Астарта скоро вернётся домой. Но уверенности нет — босс может подкинуть ещё что-нибудь, и эта мысль гложет, как заноза.

После душа она вытирается полотенцем, найденным в шкафу, и ищет фен. Вместо него натыкается на напольные весы, встроенные в кафель вместо одной плитки. Ради любопытства встаёт на них и вздыхает. Высокая и слишком худая для своего роста, ничего не изменилось. В детстве врачи называли её худобу болезненной, пичкали витаминами и сиропами, которые она тайком выливала в раковину. Дед смеялся над этим, говорил, что Астарта просто лёгкая, как пёрышко, и что это её сила, а не слабость.

Она надевает сначала кофту, мягкую и лёгкую, затем брюки, пиджак и перчатки. Смотрится в зеркало — строгая, почти как агент из фильмов деда. Чтобы смягчить образ, расплетает хвост, оставляя волосы распущенными, и закрепляет передние пряди сзади заколкой. Надевает кулон, который достаёт из рюкзака, — маленький железный ловец снов, подарок деда на её двенадцатый день рождения. Она тогда лежала в больнице на обследовании по поводу недостаточного веса, окружённая белыми стенами и запахом лекарств. Дед принёс торт и этот кулон, сказав, что он отгоняет плохие сны. С тех пор она носит его всегда, как талисман.

Астарта перекрывает воду в квартире, как просил арендодатель, проверяет вещи — ничего не забыто. Поверх надевает тонкую ветровку, чтобы скрыть наряд по дороге, обувает туфли на невысоком каблуке и выходит. Она бросает ключ в почтовый ящик, как договорились. Ячейки здесь с хитрым механизмом: засовываешь что-то внутрь, и створка защёлкивается, не давая вытащить обратно.

Теперь главное — заказ. Время течёт быстрее, чем ей хотелось бы. Неделя дома, два дня в Гране — всё пролетело, как один вдох. Каждая секунда приближает к моменту, которого она одновременно ждёт и боится. Её вновь берёт дрожь, но она списывает это на похолодание погоды. Убийство вампира уже не кажется делом чести, хоть он и убийца. Это просто работа, которую она должна закончить.

Астарта доходит до круглосуточного супермаркета в двух кварталах от квартиры, оставляет рюкзак в ячейке и покупает пару булочек с надписью «здоровое питание». Начинка непонятная — что-то сладкое и липкое, — но желудок должен выдержать. Она оставляет ключи от ячейки у себя и выходит, направляясь к ресторану.

Мероприятие уже идёт — Астарта должна явиться за полчаса до конца. У неё чуть больше часа, и она ускоряет шаг. Нумерация улиц в Гране логичная: девятнадцатая, двадцатая, двадцать первая. Ресторан на двадцать седьмой. Она пару раз сворачивает не туда, попадая в тупики с припаркованными машинами и мусорными баками, но замечает двух женщин в деловых костюмах и следует за ними. Они заходят в большое кирпичное здание с неоновой вывеской «Фатум», мигающей жёлтым светом. Рядом со входом рамки с информацией: часы работы, контакты, правила поведения.

Астарта останавливается у двери, делая вид, что читает информацию. Внутри всё сжимается, как перед первым заказом. Тогда босс подготовил всё: позицию, время, пути отхода. Она волновалась из-за новизны, но знала, что делать. Сейчас — хаос, минимум информации, действия наугад. Даже информации о мероприятии почти нет — день рождения, но чей? Что говорить, если её спросят? Она рассчитывала справиться, исправить провал, но теперь сомневается.

Потянув ручку двери на себя, Астарта заходит в ресторан. Гардероб пуст — ни работников, ни посетителей. Она снимает ветровку, вешает её на крючок среди десятков других пальто и курток — людей внутри много. Кирпичные стены сменяются тёмными обоями с надписью «Фатум», коридор узкий, ведёт к рамкам металлодетектора. Охранник в чёрной форме просит пропуск. Астарта показывает карту с именем «Лемна Цаис». Он сверяется со списком, кивает, и она проходит внутрь, чувствуя, как сердце бьётся чаще с каждым шагом.

Ресторан залит приглушённым золотистым светом, льющимся из подвесных светильников с матовыми плафонами. Их мягкое сияние отражается от тёмных обоев с повторяющимся названием заведения, создавая уютную, но слегка театральную атмосферу. Центр зала освобождён от мебели — вместо столов и стульев там кружатся пары, плавно двигаясь под лёгкую мелодию, что доносится из скрытых колонок. Музыка ненавязчивая, с мягкими переливами скрипок и пианино, задаёт ритм, в котором нет ни спешки, ни резкости. По углам помещения длинные столы, уставленные блюдами: опустевшие подносы с крошками от канапе, миски с остатками салатов, бокалы с недопитым вином. На антресольном этаже, куда ведёт узкая винтовая лестница, тоже стоят столы, и на каждом — полусъеденные торты, украшенные фигурками машин скорой помощи из белого шоколада. Астарта замечает это мельком, поднимая взгляд вверх, и хмурится: странный выбор для дня рождения, но она не знает, чей это праздник и почему здесь столько людей.

Зал полон — десятки гостей, одетых в строгие костюмы и платья, заполняют пространство голосами, смехом, звоном стекла. Все они кажутся частью какого-то спектакля, где Астарта единственный зритель, не знающий сюжета. Она стоит у входа, слегка ссутулившись, и ищет взглядом Эрика Анзоса. Её тёмные очки скрывают направление глаз, позволяя незаметно изучать толпу. Но найти его не так просто: мужчин со светлыми волосами здесь много, а цилиндры на головах некоторых скрывают причёски, усложняя задачу. Он может быть где угодно.

Пары кружатся в танце, их движения плавные, отточенные, как будто они репетировали это годами. У столов стоят одиночки — кто-то лениво жуёт остатки закусок, кто-то наблюдает за танцующими с бокалом в руке. Астарта решает подняться на антресольный этаж для лучшего обзора, но её взгляд цепляется за знакомую фигуру. Русые волосы, чуть растрёпанные, серый фрак, брюки в тон — это Эрик. Она замирает, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он танцует с блондинкой в голубом платье, чьё лицо светится улыбкой. Женщина что-то увлечённо рассказывает, жестикулируя свободной рукой, а Эрик кивает с лёгкой полуулыбкой, добродушной и спокойной. Астарта стискивает зубы — он выглядит слишком обычным, слишком живым для того, кто должен скоро умереть.

Цель найдена. Теперь пистолет. Астарта вспоминает карту: правая комната от главного входа. Она пробирается вдоль стены, стараясь не привлекать внимания, и вскоре оказывается у двери с табличкой «Женский туалет». Внутри — чисто, но утилитарно: белый кафель, зеркала над раковинами, слабый запах хлорки. Несколько девушек поправляют макияж, переговариваясь о чём-то незначительном.

Астарта ждёт у раковины, пока последняя из них не выходит. Тогда она открывает закрытую дальнюю кабинку и осматривает стену внутри. Шкафчик, встроенный в кафель, почти незаметен — тонкая щель выдаёт его контур да маленькая круглая скважина. Астарта достаёт второй ключ из кармана, вставляет его в замок и поворачивает. Дверца открывается с тихим щелчком.

За красным огнетушителем, прикрученным к стенке, лежит пистолет. Астарта вытаскивает его, внимательно осматривая. Компактный пистолет с интегрированным глушителем, облегчённой конструкцией и повышенной надёжностью. Отсутствие внешнего предохранителя и курка — выстрел происходит только при полном нажатии спускового крючка — защита от случайного срабатывания. Магазин на пятнадцать патронов, полный. Она узнаёт модель — с таким оружием уже работала, и оно ни разу не подвело. Босс выбрал правильно. Астарта прячет пистолет за ремень брюк, в кобуру, которую закрепила ещё в квартире. Свободный пиджак скрывает оружие — оно не выпирает, не выдаёт себя. Она закрывает шкафчик, проверяет себя в зеркале — всё чисто — и выходит из туалета, стараясь двигаться естественно.

Теперь нужно занять выгодную позицию и следить, когда цель покинет ресторан. Антресольный этаж — лучший выбор для обзора. Астарта поднимается по винтовой лестнице, чувствуя, как металл слегка пружинит под ногами. Наверху меньше людей: несколько человек у столов, пара мужчин в углу, что-то обсуждающих за бокалами виски. Она берёт с ближайшего стола пару закусок — странные штуки, похожие на съедобные шприцы без игл, с кремовой начинкой, — и наливает в пластиковый стакан красный пунш из стеклянного кувшина. Затем садится за маленький круглый столик у перил, откуда открывается вид на весь зал. Её поза расслабленная, но внутри всё напряжено.

В ресторане много одиночек, как она: кто-то стоит у стен, кто-то сидит с напитком, глядя в пустоту. Лишь треть гостей общаются между собой, остальные кажутся чужими друг другу. Странное мероприятие — слишком много людей, слишком мало связей. Но для Астарты это плюс: на неё никто не смотрит, никто не задаёт вопросов. Она кладёт закуску в рот — вкус сливочный, с лёгкой кислинкой, — и делает глоток пунша, чувствуя, как сладость обволакивает язык. Её взгляд скользит по залу, но голова чуть повёрнута в сторону, чтобы не выдать интереса к Эрику. Он всё ещё танцует с блондинкой, их движения плавные, уверенные. Астарта попеременно оглядывает зал, создавая видимость общей заинтересованности, но краем глаза следит за целью.

Внезапно Эрик замирает. Он отворачивается от блондинки, словно прислушиваясь к чему-то, и его взгляд поднимается к антресолям — прямо на Астарту. Её сердце пропускает удар. Его лицо меняется: полуулыбка исчезает, черты застывают, превращаясь в каменную маску, лишённую эмоций. Астарта медленно отворачивается, делая вид, что смотрит в другую сторону, и постепенно возвращает голову в исходное положение. Такое бывает — случайный контакт, ничего страшного. Ей случалось пересекаться взглядом с жертвами раньше, и ничего не происходило. Главное — не паниковать.

Но когда она снова смотрит вниз, Эрика там нет. Блондинка стоит одна, а он исчез. Астарта напрягается, чувствуя, как холодок бежит по спине. Боковым зрением она замечает движение на лестнице — Эрик поднимается на антресольный этаж, его шаги уверенные, лицо всё такое же каменное. Он идёт к ней — она это знает, чувствует нутром, и её дыхание замирает, а сердце начинает биться где-то в горле, как тогда в детстве, когда за ней гнался медведь в лесу. Она была маленькой, бежала к деду, а зверь ревел за спиной, пока старик не выстрелил из карабина в воздух, отпугнув его. Но сейчас спасать некому.

Эрик останавливается у её столика, протягивает руку ладонью вверх и говорит — то ли спрашивает, то ли утверждает:

— Потанцуем?

Голос ровный, без интонаций. Астарта смотрит на него через очки, но не может понять, что за этим стоит. Узнал он её или просто решил подойти?

— Я не умею, — отвечает она первое, что приходит в голову, стараясь выиграть время.

— Не страшно, я буду вести, — настаивает он, не убирая руку.

Его лицо остаётся неподвижным, а глаза непроницаемыми. Астарта не может разобрать, шутит он, угрожает или просто играет. Вампиры — загадка для неё, их манеры, их чувства. Понял ли он, кто она? Или это случайность? Она молчит, лихорадочно думая. На них уже смотрят — пара человек у перил, несколько танцующих внизу, кто-то даже перешёптывается, указывая в их сторону. Настойчивый парень и упрямая девушка — зрелище, которое привлекает внимание. Это плохо. Если она продолжит отказываться, её запомнят рядом с ним, а это последнее, что ей нужно.

Астарта делает глубокий вдох, кладёт ладонь на его руку и встаёт. Сердце колотится где-то в пятках, но она заставляет себя двигаться. Эрик ведёт её вниз, на первый этаж, его пальцы прохладные, хватка твёрдая, но не грубая. Они останавливаются среди танцующих пар, и он кладёт левую руку ей чуть ниже лопатки, а правой берёт за руку. Астарта размещает свободную ладонь на его плече — он выше неё всего на несколько сантиметров, и ей не приходится тянуться. Музыка течёт медленно, и Эрик делает шаг вперёд правой ногой. Астарта следует за ним: шаг в сторону левой, приставляет правую, и движения оживают в памяти. Её учили танцевать в интернате — вальс, фокстрот, основы бальных танцев. Она соврала, сказав, что не умеет, но сейчас это не важно.

— А говорила, что не умеешь, — замечает он, и в его голосе мелькает тень насмешки.

Астарта молчит. Это не имеет никакого значения. Гораздо важнее, чтобы парень не заметил её пистолет. Под пиджаком оружия не видно, и пока всё в порядке. Они кружатся среди других пар, их шаги сливаются с общим ритмом. Это кажется ей чем-то ненастоящим, нереальным, словно бумага с нарисованной картинкой, в которую ткнёшь — и та порвётся. Она — киллер, он — цель, а они танцуют, словно обычные люди. Её сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается.

Сквозь очки она рассматривает его. Приглушённый свет размывает черты, но глаза Эрика кажутся тёмно-серыми, глубокими, как колодцы. Волосы при ближайшем рассмотрении не русые — осветлённые, с тёмными корнями, что заметно по бровям.

Музыка меняется — теперь звучит песня со словами, меланхоличная, с хриплым женским вокалом. Зал наполняется новыми парами, люди стекаются в центр, и Астарта с Эриком оказываются в гуще толпы. Они продолжают танцевать, окружённые чужими голосами и шорохами одежды. Её план рушится — она должна была выждать, проследить, убить на улице, но теперь всё идёт не так. И вдруг Эрик делает резкое движение: одной рукой притягивает её к себе, почти обнимая, а второй молниеносно вытаскивает пистолет из её кобуры. Его пальцы скользят под пиджак, он прячет оружие у себя под одеждой. Затем наклоняется к её уху.

— Ещё увидимся, Астарта, — холодно шепчет он, всё ещё удерживая её в объятиях.

А потом отстраняется и уходит, растворяясь в толпе, оставляя её стоять посреди зала. Всё происходит за секунды — так быстро, что она не успевает даже осознать происходящее. Да и что бы она сделала? Бросилась отнимать пистолет? На глазах у десятков людей? Нет, это невозможно. Астарта замирает, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Он знал. Знал её имя, знал, кто она, знал про оружие. Это не случайность, не совпадение. Второй провал, и на этот раз хуже первого. Он не просто ускользнул — он забрал её пистолет, её план, её контроль.

Толпа кружится вокруг, смеётся, танцует, не подозревая, что только что произошло. Астарта стоит одна, глядя в пустоту. Страха нет — только холодная, гулкая тишина внутри, как будто кто-то вырвал из неё всё, что держало её на плаву. Она больше не охотник. Она — добыча, которую вычислила её собственная жертва.

Глава 6. Прыжок

Астарта стоит посреди танцующих пар, но чувствует себя отрезанной от всего этого, словно за стеклянной стеной. Пустота гудит в груди, холодная и бесформенная, как эхо в заброшенном доме. Но через несколько мгновений её сменяет жар — медленный, подкрадывающийся, словно кто-то незаметно поджёг её изнутри. Виски пульсируют, а в горле пересыхает. Тело слегка лихорадит, руки дрожат, когда она машинально касается лба, проверяя температуру, которой нет. Это страх, но не тот, что кричит о близкой смерти, а глубокий, вязкий, как тёмная вода, в которой не видно дна. Страх неизвестности. Второй провал подряд, и теперь всё запуталось в клубок, который она не может распутать. Что дальше? Куда идти? Как выбраться?

Она оглядывает зал ресторана, но Эрика нигде нет. То ли он покинул здание, то ли затаился где-то внутри. Астарта стискивает кулаки, ногти впиваются в ладони. Искать его здесь — самоубийство. Он знает её имя, лицо. Если он решит сдать её властям, то скоро сюда нагрянут защитники правопорядка с дубинками и наручниками, готовые увести её в камеру без лишних вопросов. Эрик мог сообщить о ней с самого начал, и каждая секунда промедления сжимает петлю на её шее. Надо уходить, пока есть шанс.

Она пробирается к гардеробу, стараясь не бежать, чтобы не привлечь внимания. Зал гудит голосами, кто-то смеётся, кто-то звенит бокалами, но ей кажется, что все взгляды устремлены на неё — осуждающие, любопытные, подозрительные. Астарта снимает свою ветровку и накидывает на плечи. Руки дрожат, пальцы плохо слушаются, когда она застёгивает молнию до половины. Она выходит на улицу, и вечерний воздух обволакивает её — влажный, с привкусом пыли и бензина. Улица перед рестораном почти пуста: редкие прохожие спешат по своим делам, вывеска «Фатум» бросает жёлтые отблески на асфальт, где-то вдалеке шуршат шины машин. Астарта срывается на бег, не оглядываясь, чувствуя, как ветер хлещет по лицу. Она добегает до супермаркета, забирает свой рюкзак, перекидывает его через плечо и замирает. Дальше — пустота. План отсутствует.

Она идёт от супермаркета, не выбирая направления, просто шагает вперёд, чтобы не стоять на месте. Улицы сменяют друг друга: узкие переулки с мусорными баками и граффити на стенах, широкие проспекты с фонарями, что отбрасывают длинные тени, спальные районы с редкими огоньками в окнах. Мысли кружатся, цепляясь друг за друга. Босс велел не звонить — но что, если это был намёк на крайний случай? Она представляет, как набирает номер, как её голос дрожит, объясняя провал. Что он скажет? Выговор? Угрозы? Или просто молчание, за которым последует что-то хуже? Босс не прощает ошибок, особенно таких. Но что делать? Денег не хватит на билет домой — девятичасовой перелёт через океан стоит куда больше, к тому же, у неё с собой только поддельный паспорт, который могли вычислить. Даже на ещё одну ночь в дешёвой квартире не хватает. Она рассчитывала на оплату за заказ, как всегда, но теперь это призрак, растворившийся в воздухе. Пересечь границу без документов — тоже не выход. Её схватят, особенно если Эрик заявил властям. А он мог. Или не мог? Почему он поступил так странно?

Астарта останавливается у фонарного столба, облокачивается на него, чувствуя холод металла через ткань ветровки. Мысли о ресторане возвращаются, как заноза. Эрик вытащил её пистолет, спрятал у себя, но не закричал, не указал на неё, не устроил сцену. Он мог бы поднять шум — «человек с оружием!» — и десятки людей бросились бы к выходу, а охрана вызвала бы подмогу. Но он ушёл молча, оставив её в растерянности. Знает ли он всё? Или только часть? Может, он играет с ней, выжидает, как хищник, что загоняет добычу? Астарта кусает губу, пытаясь сложить кусочки пазла, но они не сходятся. Жар в теле усиливается, голова тяжелеет, как будто кто-то налил в неё расплавленный свинец.

Шаг за шагом, улица за улицей, ноги сами несут её вперёд. Она не замечает, как оказывается у знакомого места — заброшенной многоэтажной парковки, что возвышается над районом, как бетонный скелет. Серые стены покрыты трещинами, окна зияют пустыми проёмами, ржавые балки торчат из перекрытий. Здесь всё пошло не так в первый раз. Она стояла на крыше, прицелившись из винтовки, но промахнулась. Теперь вокруг тишина — только ветер свистит в щелях, да где-то вдалеке лает собака, надрываясь в ночи. Астарта заходит внутрь, шаги отдаются гулким эхом в пустоте. Холод бетона пробирается через подошвы туфель, запах сырости заполняет лёгкие. Она достаёт кнопочный телефон из рюкзака, пальцы дрожат, пока она ищет контакт босса. Это её последняя надежда. Никто другой не ввяжется в её дела, слишком рискованно. Остаётся он, хоть от одной мысли об этом её выворачивает.

Глубокий вдох, попытка собрать мысли в кучу: что сказать, как оправдаться? Пальцем нажимает вызов. Гудков нет. Вместо них — холодный, механический голос: «Данный номер не зарегистрирован в сети». Астарта моргает, сердце пропускает удар. Звонит снова — та же фраза. Ещё раз, ещё — ничего не меняется. Может, связь? Первый этаж, бетонные стены, слабый сигнал — логично. Она цепляется за эту мысль, как утопающий за соломинку, и поднимается на крышу. Наверху ветер бьёт в лицо, волосы лезут в глаза, цепляются за очки. Она набирает номер снова и снова, но слышит только: «Данный номер не зарегистрирован в сети».

Это не связь. Номер удалён — боссом или кем-то за него. Он стёр себя из системы, будто его никогда не существовало. Астарта опускает телефон, чувствуя, как холод пробирает до костей. Босс знал. Или подозревал, что она провалит заказ во второй раз. Его слова — «после выполнения тебе позвонят», «это твой последний шанс» — теперь звучат как приговор. Она вспоминает базу: пустой кабинет, минимум мебели, готовность к быстрому уходу. Заказчик настаивал на винтовке, на дистанции, но потом её отпустили с пистолетом, будто это не имело значения. Всё складывается в страшную картину. Её подставили. Она — приманка, отвлекающий манёвр в игре, о которой ей не сказали. Роль, на которую она не подписывалась.

Сзади раздаются шаги — тихие, но уверенные. Один человек. Астарта прижимается к стене у выхода на крышу, прислушиваясь. Сердце колотится в горле, ладони потеют. Если это Эрик, она ударит и побежит. Астарта быстро завязывает волосы в тугой хвост, чтобы не мешали, и замирает, вглядываясь в тень лестницы. Шаги останавливаются ниже, не поднимаются. Надо уходить. Без оружия она не справится.

Лестница пуста. Астарта спускается, стараясь ступать бесшумно, но бетон крошится под ногами, выдавая слабый хруст. На пятом этаже шаги возобновляются — медленные, размеренные, будто кто-то прохаживается взад-вперёд. Она выглядывает из дверного проёма, прижавшись к косяку, и тут же прячется обратно. Это Эрик. Он стоит у окна, осматривая пожарную лестницу — ту самую, по которой она сбежала в первый раз. Сердце Астарты бьётся, как подбитая птица, рвущаяся из клетки. Он здесь, он следил за ней.

Пора уходить из здания. Но что дальше? Без денег, без оружия, без документов. Нет ничего. Она ощущает себя волком, загнанным в капкан, и вспоминает день из детства: серый зверь, тощий, за ним тянулся след крови, он отгрыз себе часть лапы, чтобы вырваться из ловушки. Астарта гналась за ним через лес с ружьём деда, ветки хлестали по лицу, дыхание срывалось. Волк упёрся в обрыв — отвесную скалу над рекой. Он скалился, рычал, но не нападал, зная, что проиграет. Астарта наступала, жалея его, но понимая, что надо добить, избавить от мучений. Она прицелилась, сняла предохранитель, но зверь прыгнул вниз сам, разбившись о камни. Сейчас она — этот волк.

Астарта отходит от проёма, прислоняется к стене, чувствуя холод бетона через ветровку. Как босс узнал о провале? Либо он изначально не верил в её успех, либо за ней следили. Если следили, то после убийства Эрика с ней бы связались — Нил, кто-то из его людей. Но телефон молчит. Слежка продолжается? Или её бросили? Слишком много вопросов, но мысль о наблюдателе даёт искру надежды. Если она отберёт у Эрика пистолет и убьёт его, всё ещё может закончиться. Если оружие при нём. И если она справится.

Астарта мотает головой, отгоняя сомнения. Надо действовать. Это её прыжок с обрыва — отчаянный, но который обозначает, что она не сдаётся. Ведь драться она не умеет, оружия нет, шансов мало. Напролом? Бесполезно. Прыгнуть на него сверху, выхватить пистолет, выстрелить? Только так. Лестница без перил — её шанс. Она осматривается, замечает куски осыпавшегося бетона у стены — мелкие, серые, шершавые. Подбирает горсть, поднимается на пролёт выше. Глубокий вдох, пальцы сжимают камни. Надо привлечь его.

Она кидает их вниз — кусочки бетона падают, ударяясь о ступени, издают глухие звуки, похожие на шорох шагов. Астарта прячется за выступом, пригибаясь, и ждёт. Эрик выходит на лестницу, смотрит, прислушивается. Его движения плавные, как у зверя, что чует добычу. Астарта напрягается, собираясь с силами, и прыгает ему на спину. Удачно — ноги обвивают его талию, одной рукой она цепляется за шею, второй шарит под пиджаком.

Пистолет на месте, но не один — два, один в кобуре, другой, кажется, просто за поясом. Её сердце замирает. Один — её, второй — его. Он вооружён, он готов. Эрик бьёт её спиной о стену, и она начинает сползать, уже не может достать свой пистолет — слишком далеко. Пальцы тянутся к тому, что в кобуре, к его фиксатору, но тот не поддаётся — хитрый замок, времени нет. Эрик хватает её за руку и ногу, стаскивает с себя одним резким движением. Астарта падает на ступени, катится вниз, ударяясь спиной о бетон. Боль вспыхивает в рёбрах, острая, как осколки стекла, впивающиеся в тело. Она стискивает зубы, вскакивает, хромая, и бежит к выходу. Но Эрик быстрее.

Его рука сжимает её запястье и разворачивает с такой силой, что сустав хрустит. Астарта вскрикивает, пытается вырваться, но его хватка железная. Плечо рядом с шеей вспыхивает болью — резкой, пронзительной, как удар ножа. Она чувствует, как клыки вонзаются в кожу, глубоко, до крови. Её губы кривятся, тело цепенеет. Он укусил её.

Астарта бьёт его локтем в грудь, но удар слабый, почти детский. Она пытается оттолкнуть Эрика, царапает ногтями его руки, но движения теряют силу, растворяются в воздухе. Кровь стекает по телу, тёплая, липкая, пропитывает бежевую кофту. Красное пятно расползается по ткани, как цветок, раскрывающийся в воде. Боль притупляется, становится ноющей, пульсирующей, а мир вокруг мутнеет. Белая пелена застилает глаза, звуки отдаляются — свист ветра, её собственное прерывистое дыхание.

Эрик отпускает её, и она оседает на пол, чувствуя, как тело теряет вес, а бетон царапает ладони. Кровь капает на ступени, тёмные пятна расплываются перед глазами. Сознание ускользает, как песок сквозь пальцы. Всё тонет в тумане, белёсом и густом. Астарта перестаёт осознавать, где находится, закрывает глаза, и темнота накрывает её с головой.

Глава 7. Прошлое

Где-то на краю сознания Астарта ощущает, как силы медленно утекают из тела. Но физически она уже ничего не чувствует — ни боли в плече, где Эрик оставил свой укус, ни тяжести в ногах, ни холода бетона под ладонями. Всё растворяется в белёсом тумане, что окутывает её. Она понимает, что умирает, и эта мысль приходит к ней удивительно спокойно, легко, как лёгкий ветерок, что шевелит листву. Она всегда думала, что смерть — это страшно, что её тяжело принять. Но нет. Даже боли нет — только пустота, мягкая и всеобъемлющая, зовущая её к себе.

Раньше она представляла смерть иначе. Раньше… Это слово всплывает в сознании, как маяк в тумане, и за ним тянутся обрывки прошлого. Они приходят сами, без её воли, обволакивают, зовут погрузиться глубже. Астарта не сопротивляется — у неё нет сил, да и желания тоже. Прошлое раскрывается перед ней, как старая книга, которую она не открывала годами, но помнит каждую страницу.

Ей три года. Она — маленький ребёнок с рыжим ёжиком коротко постриженных волос, что торчат в разные стороны, как у одуванчика. Астарта стоит посреди комнаты — деревянный пол скрипит под её босыми ногами, солнечный свет льётся через окно, отражаясь от пылинок в воздухе. Перед ней — светловолосая женщина с мягкими чертами лица, её мама. Она улыбается, чуть прищурив глаза, и держит в руках маленькое круглое зеркало с потёртой рамой. Женщина наклоняется к Астарте, показывая ей отражение.

— Посмотри, какая ты милая, Астарта, — говорит она, и её голос тёплый, как молоко с мёдом, что она иногда готовит по вечерам.

Астарта тянет ручки к зеркалу, пытаясь коснуться своего отражения, и мама смеётся, легонько гладя её по голове. Девочка улыбается в ответ, но её взгляд скользит дальше, к креслу в углу комнаты. Там сидит мужчина — темноволосый, с хмурым лицом и острым подбородком. Её отец. Он смотрит в планшет, пальцы быстро бегают по экрану, глаза не отрываются от дисплея. Астарта тянет к нему маленькую ладошку, зовёт его тихим «па-па», но он не реагирует. Девочка опускает руку, хмурится, но мама тут же отвлекает её, показывая новую игрушку — плюшевого зайца с длинными ушами.

Ей семь лет. Утро пасмурное, небо серое, как старое одеяло, что висит на чердаке у деда. Астарта стоит у дома, за спиной — портфель с вышитой рысью, её любимым зверем. На ней синяя клетчатая юбка, нарядная белая блузка с кружевным воротником и чёрные туфли, что слегка жмут. Мама держит её за руку, ведёт к школьному автобусу — жёлтому, с облупившейся краской и гудящим двигателем. Астарта упирается, тянет руку назад, делает грустное лицо — глаза щурятся, губы дрожат.

— Мам, а это обязательно? — спрашивает она, надеясь, что мама передумает.

— Да, милая, обязательно, — отвечает женщина мягко, но настойчиво.

Она наклоняется, поправляет воротник дочери и легонько подталкивает Астарту к ступенькам автобуса. Девочка вздыхает, забирается внутрь и занимает место у окна. Стёкла мутные, в подтёках от дождя, но она всё равно смотрит наружу.

Автобус трогается, дёргается, как старый конь, и Астарта видит, как мама машет ей рукой — светлые волосы колышутся на ветру, улыбка не гаснет. Но девочка не машет в ответ. Ей не хочется ехать в школу, не хочется сидеть за партой, слушать скучные уроки и чужие голоса. Она прижимает портфель к груди, чувствуя, как рысь на вышивке смотрит на неё с немым сочувствием.

Автобус останавливается у школы — большого кирпичного здания с высокими окнами и железными воротами. Дети шумно высыпаются наружу, смеются, толкаются. Астарта выходит последней, медлит, оглядывается. Она знает, где главный вход, но не идёт туда. Школа ей не нравится: серые коридоры, гул голосов, запах мела и старых учебников. Это не её место.

Она разворачивается и уходит через лес — тропинка знакомая, узкая, заросшая папоротником и ежевикой. Идти домой рано — мама заметит, что она не в школе, и начнётся очередной разговор. Вместо этого Астарта направляется к домику деда на опушке.

Дед сидит на лавочке у крыльца — старый, сгорбленный, в потёртой куртке и кепке, что съехала на затылок. Его руки, покрытые морщинами и старыми шрамами, протирают тряпкой что-то длинное и блестящее. Астарта подходит ближе, шаги шуршат по опавшим листьям.

— Деда, что ты делаешь? — спрашивает она, заглядывая через его плечо.

— Не видишь, что ль? — ворчит он, не отрываясь от дела.

Астарта встаёт на цыпочки и видит ружьё — тёмное дерево, похожее на ствол дуба, и серебристый металл с гравировкой орла на прикладе. Её глаза загораются.

— Красивое, — говорит она тихо, почти шёпотом.

Дед хмыкает.

— Мать знает, что ты не в школе?

Астарта опускает взгляд, теребит край юбки. Дед не наказывает её за прогулы, но и не хвалит. Он вообще редко говорит что-то лишнее.

— Значит, нет, — заключает он, продолжая протирать ружьё.

Девочка снова смотрит на оружие. Оно кажется ей живым, как зверь, что спит в руках деда.

— Это моё, но у меня есть другие, — говорит он, заметив её интерес. — Что, хочешь научиться?

Астарта кивает, и на её лице расцветает улыбка — редкая, настоящая. Дед встаёт, откладывает ружьё и идёт в дом, жестом зовёт её за собой.

Ей девять лет. Очередной день, когда школа осталась позади, а лес стал её убежищем. Астарта стоит на поляне, заросшей высокой травой и кустами ежевики. У неё в руках травматический пистолет — лёгкий, чёрный, с потёртой рукоятью. Дед учит её стрелять. Впереди, среди деревьев, расставлены банки — старые, ржавые. Астарта целится, держит пистолет обеими руками, как показывал дед, но пальцы дрожат, прицел сбивается. Выстрел — хлопок разносится по лесу, но банка стоит нетронутой.

— Деда, а можно мне уже настоящий пистолет? Травмат мажет, — ворчит она, опуская руки.

— Мажет не пистолет, а ты, — отвечает он сухо, скрещивая руки на груди. — Если дам тебе другой, ничего не изменится. Тренируйся.

Астарта вздыхает, но продолжает. Выстрел за выстрелом, промах за промахом. Ей нравится держать оружие, чувствовать его тяжесть, слышать звук выстрела — это лучше, чем сидеть в классе, где дети болтают о мультиках и игрушках, а учительница заставляет писать буквы, которые она и так знает.

Шорох шин прерывает её мысли. К поляне подъезжает велосипед — старый, со скрипящими педалями. На нём мама — светлые волосы растрепались, лицо красное от быстрой езды.

— Так и думала, что ты здесь! — кричит она, спрыгивая с велосипеда. Её голос дрожит от раздражения.

Астарта резко прячет пистолет за спину, под блузку, чувствуя, как холодный металл прижимается к коже. Если мама увидит, то запретит ей приходить к деду навсегда.

— Астарта, сколько можно? В школу не ходишь, на пианино играть не хочешь, рисовать, танцевать — ничего не хочешь! Ты вообще хоть чего-то хочешь в этой жизни?! — мама наступает, её глаза сверкают гневом.

Астарта молчит. Этот разговор повторяется раз за разом, и каждый она отвечает одно и то же: ей скучно, ей не нужно то, что навязывают. Но мама не слышит.

— Рита, хватит наезжать на ребёнка, — вмешивается дед, шагнув вперёд. — Ну не нравится ей твоя школа.

Астарта стоит столбом, глядя то на маму, то на деда. Ей не хочется кричать или спорить — это бесполезно.

— Да ей вообще ничего не нравится! Кем она станет без образования? — голос мамы срывается на визг.

— Кем-то да станет, — говорит дед спокойно. — Слушай, читать и писать ты её научила, остальному я научу. Домашнее обучение или как оно там теперь называется. У меня старое, но всё-таки высшее-то есть — зря, что ль, мучился? И мозги ей клепать не придётся.

Астарта оживает. Ей нравится эта идея — учиться у деда, а не в школе. Она смотрит на маму, надеясь, что та согласится.

— Мам, ты знаешь, что я не буду ходить в школу, — добавляет она, чтобы склонить чашу весов.

Наступает тишина. Мама хмурится, её пальцы сжимают руль велосипеда так, что костяшки белеют. Астарта напряжённо ждёт.

— Делайте что хотите, — наконец бросает женщина с досадой, машет рукой и уезжает, оставляя за собой облако пыли.

Астарта выдыхает, улыбка трогает её губы. Но в этот момент она чувствует что-то странное — чужое присутствие, как тень, что скользит за ней в её воспоминания. Это было на протяжении всех сцен и продолжается, но то усиливается, то затухает. Кто-то смотрит на её прошлое вместе с ней. Она встряхивает головой, оглядывается — лес, дед, тишина. Никого больше.

Ей четырнадцать. Лето, воздух пахнет хвоей и нагретой землёй. Астарта идёт к дому деда, шаги шуршат по тропинке. У лавочки она видит его — он собирает большой походный рюкзак, зелёный, потёртый, с множеством карманов. На лавке лежат удочки, складной нож, пара бутылок в бумажных пакетах.

— Ты куда-то собираешься? — спрашивает она, подходя ближе.

— Да, собираюсь. Ты со мной не идёшь, — отвечает он, не глядя на неё.

— Почему?

— Потому что с друзьями на рыбалку иду, вот почему, — ворчит он, засовывая бутылки в рюкзак.

Астарта хмурится. Рыбалка её не привлекает — дед брал её однажды, и она весь день скучала, пока он с друзьями пил и травил байки. Шутки взрослых, пропитанные алкоголем и усталостью, были ей непонятны.

Она берёт свой карабин — подарок деда — и уходит в лес одна. Без него приключения беднее, но сидеть дома она не хочет.

На следующий день она возвращается к домику. Дверь закрыта на замок. Деда нет. Астарта бежит домой, врывается в кухню, где мама моет посуду.

— Где дед? Когда он вернётся? — спрашивает она, задыхаясь.

Мама вытирает руки о полотенце, хмурится, достаёт телефон и набирает номер. Разговор короткий, но с каждым «Что?» её голос дрожит сильнее, лицо бледнеет. Астарта смотрит на неё, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Что случилось? — спрашивает она, когда мама кладёт трубку.

Женщина оседает на кресло, её глаза стеклянные, устремлены в пустоту. Она шепчет:

— Он умер.

Астарта замирает. Неверие мутит разум, слова мамы звучат как эхо из другого мира. Она кричит: «Такого не может быть!», переспрашивает, требует ответа, но мама молчит. Слёзы текут по лицу, горло сдавливает истерика. Остаток дня — туман: голоса родственников, чьи-то руки, что хлопают по плечу.

Через неделю — похороны. Кладбище огромное, тысячи надгробий тянутся к горизонту. Дед лежит в открытом гробу — лицо спокойное, глаза закрыты, руки сложены на груди. Он выглядит живым, но Астарта знает, что это иллюзия.

Больше не будет его историй, как он «клеил девочек» в столовой на конфеты, больше она не расспросит ещё о своей бабушке, которая умерла ещё до её рождения, не узнает, в какие страны он хочет поехать, когда накопит больше денег, не пойдёт вместе с ним на охоту и в поход. Слёзы кончаются, остаётся только пустота невосполнимой утраты человека, которого не спасла, хотя, быть может, могла бы, если бы настояла и пошла тогда с ним, но этого она уже не узнает наверняка.

Она думает о его смерти. Наверное, ему было больно — не так, как от удара или перелома, а сильнее, глубже. Умирать страшно, морально и физически, медленно или быстро — не важно. Понимать, что тебя больше не будет, — это самое ужасное. Астарта смотрит на гроб и впервые ощущает, как хрупка жизнь.

Через несколько дней после похорон — поминки. Маленький ресторан, длинный стол, полный еды и бутылок. Люди вокруг — чужие лица, дальние родственники, которых она едва знает. Еда не лезет ей в горло, в желудке ком. А другие едят, пьют, смеются. Поминки превращаются в фарс: кто-то хрюкает, кто-то спорит пьяным голосом. Астарта сжимает кулаки под столом, её тошнит от этого.

Двое мужчин в углу ссорятся. Один, краснолицый с сиплым голосом, бросает:

— Вот дурак, это ж надо было так упасть! Так я ж его легонько ударил.

Другой мужчина шипит:

— Заткнись, идиот.

Астарта замирает. Слова режут, как нож. Дед умер не случайно. Не упал в лесу, не захлебнулся в реке. Его убили те, кого он считал друзьями — те, с кем он пил, с кем смеялся. Удар, падение, смерть. Они виноваты. Ярость вспыхивает в груди, но она молчит, стиснув зубы.

Астарта встаёт из-за стола, стул скрипит по деревянному полу ресторана. Её движения резкие, но никто за длинным столом не обращает на это внимания — голоса гудят, вилки стучат по тарелкам, смех перебивает пьяные выкрики. Сзади раздаётся голос матери — подвыпивший, срывающийся на хрип:

— Астарта! Без еды останешься сегодня, раз в ресторане ничего не жрёшь!

Слова висят в воздухе, но Астарта даже не оборачивается. Еда её не волнует — желудок сжался в комок ещё на кладбище, и с тех пор аппетита нет. У неё есть миссия, которая важнее любой тарелки супа или куска хлеба. Она выходит из ресторана, дверь хлопает за спиной, заглушая шум поминок. Вечерний воздух холодный, режет лёгкие, но Астарта идёт вперёд, не чувствуя ни холода, ни усталости. Её цель ясна.

Дом деда стоит тёмный и молчаливый, как надгробие. Она знает, что входная дверь заперта — ключ остался у мамы, а та не отдаст его без скандала. Астарта обходит дом, шаги шуршат по траве. Окно на задней стороне — старое, с облезшей рамой и сломанным фиксатором — её путь внутрь. Она поддевает раму пальцами, тянет вверх, и дерево поддаётся с глухим скрипом.

Подтянувшись на руках, Астарта перелезает через подоконник, приземляясь на пол с тихим стуком. Внутри пахнет пылью, старым деревом и чем-то кислым — запахом одиночества. Она включает фонарик на телефоне, луч света выхватывает знакомые очертания: потёртый диван, стол с выцветшей скатертью. Шкаф с оружием — её цель. Но он закрыт на замок, ключ где-то спрятан, времени искать нет. А карабин, что дед подарил ей, слишком громоздкий, слишком заметный для её плана.

Астарта начинает рыться в ящиках стола — старые письма, ржавые гвозди, пожелтевшие фотографии деда с незнакомыми людьми. В нижнем ящике, под стопкой бумаг, её пальцы нащупывают что-то холодное и твёрдое. Она вытаскивает старый револьвер — потёртый, с коротким стволом и деревянной рукоятью, потемневшей от времени. Дед не пользовался им, говорил, что он «на крайний случай», но чистил регулярно, как и всё своё оружие. Астарта проверяет барабан — шесть патронов, все на месте. Она сжимает револьвер в руке, чувствуя его вес, и прячет в карман куртки. Выбирается через окно тем же путём, аккуратно прикрывая раму за собой.

Друзья деда — два брата, что живут у озера. Астарта знает, где их дом: деревянная хибара в паре километров от леса, с покосившимся забором и ржавой лодкой у берега. Уже стемнело, небо затянуто тучами, луна едва пробивается сквозь них. Они должны были вернуться с поминок — пьяные, шумные, довольные собой. Астарта хочет проучить их. Пуля в ногу каждому — не смерть, но расплата. Пусть почувствуют боль, пусть запомнят, что сделали с её дедом. Она идёт через лес, ветки цепляются за куртку, ноги вязнут в сырой земле, но она не останавливается. Гнев горит в груди, подгоняет её вперёд.

У озера она видит тот дом — свет горит в одном окне. Значит, кто-то дома. Это вдохновляет её, добавляет решимости. Астарта перелезает через забор — доски шатаются под её весом, одна трещит, но держится. Она крадётся к дому, пригибаясь. Заглядывает в окно — кухня пуста, на столе бутылка и пара грязных тарелок, но людей нет. Астарта хмурится, обходит дом, направляясь к другому окну. И тут её хватают сзади.

Чужие руки сжимают плечи так, что кости хрустят. Астарта выхватывает револьвер из кармана, но в последний момент замечает лицо отца, красное от гнева. Он видит оружие, и его глаза округляются, как монеты.

— Ты совсем сдурела?! — рычит он, вырывая револьвер из её рук.

Астарта сопротивляется, пытается вырваться, но отец сильнее. План рушится, как карточный домик. Он хватает её за локоть, тащит прочь от дома, не слушая её протестов. Она кричит, что он не понимает, что это важно, но слова тонут в его ругани. Домой её уводят силой, ноги скользят по грязи, а внутри всё сжимается от бессилия.

С поминок проходит меньше недели. Отец молча собирает вещи дочери в старый рюкзак — несколько свитеров, потёртые джинсы, пару книг. Астарта сидит на диване, смотрит в пол, не спорит. Её везут в закрытую школу-интернат — учреждение с высокими заборами и строгим режимом, где ученики живут круглые сутки. Отец молчит всю дорогу, только пальцы стучат по рулю. Мать дома даже не попрощалась — хлопнула дверью и ушла в спальню. Астарте всё равно. Жизнь перевернулась с ног на голову, деда нет, дом больше не дом. Она мирится, как с неизбежным.

Ей шестнадцать. Коридоры интерната серые, пахнут хлоркой и старой бумагой. Астарта идёт из одного класса в другой — впереди математика. Домашку она не сделала, и учительница, сухая женщина с вечно поджатыми губами, снова будет читать нотации. Оценки для Астарты — просто цифры в журнале, они ничего не значат, но стоять у доски, слушая упрёки, всё равно неприятно. Она шагает медленно, ботинки стучат по линолеуму.

Мимо пробегает девушка — худенькая, с короткими каштановыми волосами. Она задевает Астарту плечом, оборачивается, бормочет: «Извини», — и бежит дальше. Её дыхание сбивчивое, лицо бледное. За ней гонятся двое парней — высокие, с наглыми ухмылками. Девушка поскальзывается на повороте, падает, вскрикивает. Парни нависают над ней, скручивают ей руки, один зажимает рот ладонью. Она дёргается, но не может вырваться. Астарта замирает, наблюдая. Парни расстёгивают ремень на брюках девушки, и тут что-то щёлкает внутри.

Астарта бросается вперёд, хватает первого парня за воротник, оттаскивает. Он ругается, но она уже тянет второго, цепляясь за его куртку. Они оборачиваются на неё, как волки, почуявшие новую добычу. Первый хватает её за шею, второй сжимает руки. Девушка на полу свободна, но не убегает — лежит, всхлипывая, глядя на Астарту сквозь слёзы.

— Смотри-ка, вторая сама нашлась! Эта чур мне, я рыжих люблю, — хохочет первый, зажимая ей рот потной ладонью.

Второй задирает её кофту, пальцы холодные, грубые. Гнев вспыхивает, разум отключается. Астарта кусает ладонь парня — сильно, до крови. Солоноватый вкус заливает рот, но он не противный, а горячий, живой, но в то же время иной, не похожий на вкусный стейк с кровью. И почему она это сравнивает? Парень орёт, отдёргивает руку. Второй пытается её удержать, но Астарта, точно дикий зверь, вцепляется зубами в его запястье, бьёт ногой в живот. Он отлетает к стене, оба кричат: «Чокнутая!» — и убегают, топот их шагов затихает в коридоре.

Астарта подходит к девушке, протягивает руку. Та принимает помощь, встаёт, шатаясь. Её лицо мокрое от слёз, волосы прилипли ко лбу.

— Не позволяй другим думать, что они сильнее тебя, — говорит Астарта, вытирая рукавом кровь с губ. — Люди как животные. Покажешь слабость — не отстанут.

Девушка шмыгает носом, кивает.

— С-спасибо за помощь. Я тут первый год… Меня зовут Эли, — бормочет она, пытаясь улыбнуться.

Ей семнадцать. Астарта сидит на лавочке у общежития интерната, глядя на железный забор. Он высокий, но перелезть можно — она пробовала пару раз. Хотя скоро и так покинет это место, обучение заканчивается. Но куда идти? Дед мёртв, дом родителей — чужое место, куда она не вернётся. Они не навещали её ни разу — ни писем, ни звонков. Лавочка напоминает ту, что была у деда, — облупившаяся краска, скрипящие доски. Астарта скучает по нему, по его ворчливому голосу, по запаху оружейного масла. Он умер из-за тех, кого считал друзьями, а она не спасла его. Это уже не изменить.

Эли просила встретиться — она на два года младше, хочет взять книги для старших классов. Считает, что сдаст экзамены на максимум и поступит в университет. Для неё это важно, а Астарта рада помочь. Она поднимается в общежитие, идёт к комнате Эли, но там пусто — кровать заправлена, стол чистый. В конце коридора шум — женский крик, мужской голос, ругань. Астарта узнаёт Эли и бежит туда. Эли кричит кому-то: «Отстань!», её голос дрожит.

Раздаётся звон стекла, глухой удар, словно мешок с картошкой сбросили в погреб. Крик обрывается. Астарта не успевает. Стеклянная стена разбита, осколки блестят на полу. Парень — тот самый, что нападал раньше, — стоит у окна, оглядывается. Он толкнул Эли, она лежит рядом со зданием, на земле. Парень замечает Астарту, его глаза расширяются. Она бросается на него, хочет столкнуть его туда же, в ту же пропасть, но её перехватывают. Другие ученики — девушки, парни — держат её, кричат, зовут учителей. Парень убегает, растворяясь в дверях.

Астарта падает на колени, кричит — дико, надрывно, пока горло не саднит. Люди, которые не хотят умирать, умирают от рук других людей. Убийцы дают себе право решать, кому жить, а кому умирать, но это неправильно. Неправильно... Убийцы сами заслуживают быть убитыми.

Это не люди, это животные, те, кто убивает других. Нет, даже животные поступают лучше: они убивают, когда голодны, убивают, чтобы поесть. А люди... Люди... Что сделала Эли тому парню? Он же сам к ней приставал, а она просто хотела, чтобы он оставил её в покое. Или что сделал дедушка Астарты, что его собственный друг ударил его так, что тот упал и умер?

Как выясняется позже, Эли выживает — третий этаж, сломанные рёбра, но в интернат она не возвращается. Астарта узнаёт всё от учителей, но легче не становится.

Ей восемнадцать. Обучение закончено, её выгоняют из интерната с рюкзаком и парой купюр «на автобус». Астарта идёт пешком до ближайшего городка — ноги гудят, но она не замечает. На доске объявлений в центре она ищет жильё, работу, хоть что-то. Телефона нет, денег почти нет. Среди объявлений — одно: «Обучим стрелять из любого оружия бесплатно! Охотничий билет, трудоустройство». Астарта срывает номер, звонит с таксофона в супермаркете. Говорит, что умеет стрелять, ходила на охоту с дедом, ей нужна работа. Ей называют время и место.

Всё начинается как обещано: полигон, мишени, муляжи животных. Её расспрашивают о жизни в форме будто бы незатейливой беседы, но Астарта чувствует, что это проверка. Со временем всё проясняется. Её выбирают на «высокооплачиваемую работу». Ведут в охраняемый дом, сажают за стол напротив мужчины — крупного, в чёрном костюме, похожего на быка. Он представляется боссом, говорит долго, но в итоге спрашивает:

— Хочешь править справедливостью? Убивать убийц?

Хотя его тон намекает, что выбора нет. Астарта думает об этом давно — убийцы заслуживают смерти, это справедливо. Она кивает. Перед ней кладут контракт: неразглашение, условия, и в конце — «за вашу жизнь никто не отвечает».

Астарта ставит подпись, не колеблясь, и в этот момент воспоминания растворяются. Последняя сцена разбивается на хлопья, на кучу снежинок. Больше нет ни босса, ни контракта, ничего. Астарта находится в белом бесконечном пространстве, лёгкая, свободная. Впереди, спиной к ней, стоит Эрик. Она более не испытывает к нему никаких чувств и только лишь непринуждённо спрашивает:

— Это всё?

Ей легко, хотя она знает, что умирает. Похоже, с неё хватит. Этой жизни, этого мира, хватит всего. Это была недолгая жизнь, но всё же.

Эрик оборачивается, смотрит через плечо, но не на неё, а в пустоту, задумавшись о чём-то. Астарте кажется, что она ловит обрывки его мыслей — сожаление? понимание? — но они ускользают. Их глаза встречаются, и свет гаснет, как лампочка, что перегорела в старом доме деда.

Глава 8. Пробуждение

Комфорт обволакивает её, как мягкий кокон. Астарта лежит в постели, чувствуя, как тёплое одеяло обнимает тело, укутывая до подбородка. Мягкость матраса под спиной, лёгкий скрип пружин, шорох ткани — всё это создаёт уютное утро, когда хочется задержаться в кровати подольше. Она дышит медленно, спокойно, ощущая, как тепло разливается по рукам и ногам. В голове начинают формироваться планы на день — ленивые, неспешные, как будто времени впереди ещё целая вечность.

Надо сходить к перевалу. Там она нашла убитого медведя — редкого, из тех, что занесены в красную книгу. Охота на них запрещена, их осталось мало, но кому-то это не помешало. Зверь лежал без лап, со срезанной шкурой — зрелище не для слабонервных. Браконьеры, скорее всего. Следы шин, обрывки верёвок — всё указывало на них. Хорошо бы поймать их с поличным, заснять на видео, передать властям. Тогда им не уйти от наказания. Надо не забыть взять удостоверение лесничего — потёртый ламинированный прямоугольник с её фото и печатью — и прикрепить к шапке видеокамеру. Маленькую, лёгкую, с хорошим разрешением. Астарта хотела вернуться к перевалу на следующий день после находки, но не смогла — босс прислал билет на самолёт именно на тот день, и пришлось лететь. Босс…

Мысль о нём обрывает уютное забытье. Астарта открывает глаза, и иллюзия дома рушится. Тусклый свет лампы на прикроватной тумбочке скупо освещает помещение — слабый, оранжевый, едва разгоняющий тени. Это не её комната. Не её кровать. Одеяло пахнет стерильной синтетикой.

Астарта моргает, пытаясь понять, где она, и тут память услужливо подбрасывает вчерашний день — или не вчерашний? Боль, кровь, бетон парковки, провал задания, Эрик. Его укус. Она думала, что умирает, видела белый свет, чувствовала, как тело становится невесомым. Но она жива. Или нет? Окружение кажется реальным, но что-то в нём чужое, неестественное.

Астарта откидывает одеяло, садится на край кровати, пытается встать. Ноги дрожат, подгибаются, и она чуть не падает, в последний момент хватаясь за стену. Тело слабое, словно резиновое, как будто из него вынули кости. Она подозревает, что была без сознания долго — часы? дни? недели? Память выдаёт обрывки: Эрик, его клыки, свет. Астарта проводит рукой по лицу, пытаясь собраться. Надо понять, где она и что происходит.

В тусклом свете лампы она шарит по стене в поисках выключателя. Пальцы скользят по гладкой поверхности — холодной, чуть влажной от конденсата. Она уже теряет надежду, когда натыкается на квадратную панель с выпуклой кнопкой. Щелчок — и помещение заливает яркий белый свет, режущий глаза после полумрака. Астарта щурится, осматривается.

Комната маленькая, без окон. Пол — линолеум с имитацией дерева, стены и потолок — глянцевые, чёрные, с мелкими вентиляционными решётками в углах. Две прикроватные тумбочки, кровать с деревянным каркасом — и всё. На одной из тумбочек — два пустых пакета из-под крови и стойка для капельниц, пустая, слегка накренившаяся. Астарта хмурится. Кровь, капельницы — видимо, её держали здесь, поддерживали жизнь. Но кто? И зачем?

Пошатываясь, она подходит к двери — чёрной, с круглой ручкой. Тянет — и та неожиданно поддаётся, открываясь с лёгким скрипом. Астарта замирает, ожидая ловушки, но ничего не происходит. Она выходит в коридор — такой же чёрный, с тем же линолеумом под ногами. Напротив — ещё одна дверь. Астарта толкает её, нащупывает выключатель на стене. Здесь комната иная, пол выложен чёрным кафелем с золотистыми извилистыми узорами, стены такие же блестящие. В углу — душевая кабина с матовым стеклом, рядом — белая раковина под большим зеркалом. Напротив — шкаф с полотенцами и стопкой одежды. Посередине — биотуалет, простой, пластиковый. Астарта подходит к зеркалу, смотрит на себя.

Её волосы спрятаны под голубой шапочкой, как у медсестёр, что приходили к деду, когда ему было плохо. На ней свободные белые футболка и штаны — чужая одежда. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. Её собственная кофта, должно быть, пропиталась кровью после укуса. Астарта наклоняется к зеркалу, оттягивает ворот футболки, осматривает плечо. Шрам заметен сразу — два неровных круга на коже, сморщенные, дряблые, как кора старого дуба. Следы клыков Эрика. Рана зажила, значит, прошло не меньше двух-трёх недель.

Над выключателем выделяется лист бумаги, приклеенный скотчем. Астарта читает: «График подачи воды. С 11:00 по 12:00 и с 19:00 по 20:00». Почерк печатный. Она хмыкает, выходит из комнаты, которую про себя именует ванной. Слева коридор переходит в открытую кухню: стол с двумя стульями, громоздкие шкафчики на полу — такие обычно вешают на стены — и маленький холодильник. На противоположной стороне — одинокий диванчик, обитый чёрной тканью.

Астарта возвращается к комнате и идёт в другую сторону коридора. Он заканчивается железной дверью — массивной, с замочной скважиной и без ручки. Самое пугающее, что окон нет нигде. Она обошла всё доступное пространство, и вывод напрашивается сам собой: её заперли. И, судя по последнему воспоминанию — укусу Эрика, — это его рук дело. Вопрос: что теперь делать?

***

Когда ей было двенадцать, дед учил её выбираться из закрытых помещений. Они сидели у него дома на старом диване, и он рассказывал, как однажды чуть не задохнулся в горящем сарае, потому что дверь заклинило. «Пожары, Астарта, — говорил он, постукивая пальцем по столу, — даже в торговых центрах эвакуационные выходы не всегда открыты». Он показывал, как сделать отмычку из скрепки или куска проволоки, как проверять замки, как слушать щелчки механизма. Тогда она почти не вслушивалась в его лекции, а теперь жалеет. Эти знания могли бы спасти её сейчас.

Прошло два дня. Часы, найденные в кухонных ящиках, тикают исправно, показывая время. За этот период она испробовала всё. Барабанила кулаками по стенам, кричала до хрипоты, надеясь, что кто-то услышит. Вытащила рейку из каркаса кровати, пыталась поддеть железную дверь — безуспешно, только царапины остались на металле. Нашла пластиковую вилку в шкафчике, засунула в замочную скважину, крутила, дёргала, пока та не сломалась. Чуда не случилось. Дверь стояла непреклонно, насмехаясь над её усилиями. Варианты кончились — то ли мозг выдохся, то ли их просто нет.

Теперь Астарта просто сидит на кровати, сжимая бутылку минеральной воды, и жует кусок тофу. Она ест механически, не чувствуя вкуса. На кухне еды много — банки с фасолью, пакеты с готовым рисом, всякие другие овощные консервы, тофу, орехи. Только растительное, ни мяса, ни рыбы, но что поделать? Астарта хмурится. Еды хватит на месяц или два — значит, её закрыли надолго. Зачем? Месть за попытку убить? Но если месть, почему не морить голодом? Почему еда, вода, относительный комфорт? Или с продуктами что-то не так?

Она смотрит на тофу — белый, с этикеткой «Веганский сыр» — и на бутылку «Горной воды». Всё было запечатано, герметично закрыто, но сомнение грызёт. Подделать можно что угодно — яд, снотворное. Астарта встаёт, идёт на кухню, открывает шкафчики, проверяет упаковки. Банки целые, этикетки на месте, сроки годности в порядке.

Она тянется к холодильнику, но замирает. На столе лежит ключ — железный, простой, с зазубринами. Его не было вчера, она уверена. За сегодня она впервые пришла на кухню, и до этого стол был пуст. Кто-то принёс ключ. Но как? Когда? Она бы услышала шаги, скрип двери.

Астарта берёт ключ, пальцы дрожат от смеси надежды и страха. Идёт к железной двери, вставляет его в скважину — там, где вчера торчала сломанная вилка, теперь чисто, кто-то её вытащил. Поворачивает. Щелчок, и дверь открывается, медленно, с низким скрипом. Астарта замирает. Это слишком просто. Кто-то играет с ней, подбрасывая подсказки? Она делает шаг вперёд, нащупывает выключатель на стене, щёлкает.

Свет загорается — тусклый, освещает только часть комнаты. Дальше — железная решётка, разделяющая пространство. Астарта подходит ближе. В решётке есть дверь, но она заперта, замок массивный. Прутья толстые, расстояние между ними узкое — не пролезть даже ребёнку. Она протягивает руку, проверяя, и тут из темноты за решёткой доносится рычание — низкое, угрожающее. Свет туда не доходит, и кажется, что рычит сама тьма. Астарта приседает, вглядывается. Что-то движется, и вдруг на решётку бросается собака.

Свет выхватывает её из мрака: чёрная, как уголь, среднего размера, с густой шерстью и стоячими ушами. Пёс скалится, гавкает, когти царапают металл. Он не пропустит её дальше — это ясно. Астарта отступает, возвращается на кухню. Надо что-то найти — отпугнуть собаку, защититься. Она роется в ящиках — пластиковые ложки, вилки, ничего серьёзного. Ножей нет. Открывает холодильник, и её глаза округляются. На средней полке лежит пистолет — чёрный, компактный. Его не было раньше, она проверяла холодильник вчера. Астарта берёт его, осматривает. Один патрон в магазине. Хватит на собаку при точном выстреле, но потом она останется безоружной.

Рядом с пистолетом — тоже новый пакет, полный красных кусочков. Астарта вытаскивает один, мнёт в пальцах, подносит к носу. Мясо, свежее, с лёгким запахом крови. Она смотрит на него, затем на пистолет. Можно отвлечь собаку мясом.

Глава 9. Сомнения

Проходит несколько дней — то ли два, то ли три, Астарта уже не считает. Время здесь течёт странно, как густой сироп, застывающий в холоде. Оно то тянется бесконечно, то ускользает, оставляя лишь смутное чувство потери. Часы на тумбочке исправно тикают, но Астарта всё реже обращает на них внимание — цифры теряют смысл в этом замкнутом мире.

Большую часть времени она проводит у решётки, сидя на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к стене. Напротив, за прутьями, сидит собака. Её уши стоят торчком, глаза поблёскивают, как два уголька. Астарта кидает ей кусочки мяса. Сначала пёс встречал каждый бросок рычанием — низким, угрожающим, с прижатыми ушами и оскаленными зубами, — но мясо всё равно хватал, проглатывая его жадными рывками. Со временем рычание становилось мягче, тише, пока не исчезло совсем. Собака привыкла к ней, и теперь поднимает голову в ожидании очередной порции с малозаметным вилянием хвоста.

Астарта давно отбросила мысль о том, чтобы убить её. Пистолет с единственным патроном лежит в кармане её штанов, холодный и тяжёлый. То ли сострадание остановило её, то ли воспоминания из детства. Ей было восемь, когда она впервые попросила деда завести пса. Они сидели на лавочке у его дома, солнце садилось за лес, окрашивая небо в багрянец. Астарта болтала ногами и рисовала палкой мишень на земле. «Деда, давай собаку заведём, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Будет бегать с нами, охранять дом, ты её научишь охотиться». Дед нахмурился, отложил нож, которым точил колышек, и сплюнул в траву, а потом высказался: «Блохастые твари, — буркнул он, — только мешают. Гавкают, жрут всё подряд, под ногами путаются». Астарта надула губы, но промолчала — спорить с дедом бесполезно, его слово было как камень. Она тогда представляла, как пёс спит у её ног, как они вместе бегают по лесу, но мечта осталась мечтой. Теперь, глядя на чёрную собаку за решёткой, она чувствует эхо той детской тоски. Убить её было бы предательством — не только животного, но и той девочки, что всё ещё живёт где-то внутри.

Но что дальше? Она приручит собаку — и что с того? Ключей от решётчатой двери она не нашла, несмотря на все усилия. Астарта обшарила каждый угол этого проклятого места: простучала стены, заглянула под диван, где лежали только пыльные комки, проверила ящики на кухне в сотый раз. Ничего. Она застряла в этой игре, где правила диктует кто-то другой, а она — пешка, слепо тыкающаяся в стены. Эрик, конечно. Это его почерк — изощрённый, жестокий, наслаждающийся её беспомощностью.

Астарта сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она вспоминает, как сама охотилась на него — винтовка на крыше парковки, прицел, промах. Теперь он перевернул доску.

Она решает наладить контакт с собакой. Астарта садится у решётки, просовывает руку сквозь прутья, держит кусочек мяса. Пёс смотрит на неё, принюхивается, делает шаг, потом ещё один — маленькие, осторожные движения. Впервые она хочет коснуться его, почувствовать тепло шерсти, ощутить что-то живое в этом мёртвом месте. Собака медлит, но подходит ближе. Аккуратно берёт мясо из её руки — зубы слегка касаются кожи, но не кусают. Астарта замирает, боится спугнуть. Пёс проглатывает угощение, смотрит на неё тёмными глазами и вдруг виляет хвостом — медленно, неуверенно. Он не отходит, стоит рядом, обнюхивает воздух в поисках добавки. Астарта улыбается — впервые за эти дни, улыбка слабая, но настоящая.

Пёс поднимает заднюю лапу, чешет шею, и в этот момент что-то блестит в его шерсти. Астарта приглядывается: на ошейнике — чёрном, почти слившемся с шкурой, — висит маленький железный ключ. Она не замечала его раньше, шерсть скрывала находку. Сердце колотится быстрее, кровь стучит в висках. Астарта распрямляет ладонь, протягивает её к собаке. Пёс перестаёт вилять хвостом, обнюхивает руку, лижет пальцы шершавым языком, потом смотрит на неё. Она решается — гладит его по голове, пальцы тонут в мягкой шерсти. Собака не рычит, не отстраняется, а наклоняет голову, подставляется под ласку. Астарта снимает ключ с ошейника, сжимает его в руке, шепчет про себя: «Пожалуйста, подойди». Это её мольба — к судьбе, к чему угодно, что может вытащить её отсюда.

Она встаёт, вставляет ключ в замок решётки. Щелчок — дверь поддаётся, скрипит ржавыми петлями. Астарта открывает её, шагает внутрь, приседает на корточки. Пёс подходит ближе, тыкается носом в её ладонь, виляет хвостом быстрее, радостнее. Теперь их не разделяют прутья. Она осматривает животное и замечает, что эта собака женского пола. Астарта гладит её по спине, чувствует тепло и лёгкую дрожь под шерстью.

— Назову тебя Тень, — говорит она и смотрит в её тёмные глаза. Собака гавкает — коротко, дружелюбно, словно соглашается. — Смотрю, ты не против.

Дальше в темноте нащупывается новая преграда — ещё одна железная дверь, массивная, без ручки, с узкой замочной скважиной. Астарта встаёт, идёт вдоль стен, ощупывает их руками. Бетон холодный, шершавый, с мелкими трещинами, царапает кожу. Выключателя нет, свет не включить. Она проверяет карманы, пол, углы — новых ключей не находит. Два ключа — от первой двери и от решётки — не подходят. Она снова в тупике, но теперь с Тенью рядом. Собака садится у её ног, смотрит вверх, словно ждёт команды.

***

Проходит ещё несколько дней — бессмысленных, тягучих. Астарта спит на кровати, свернувшись под одеялом, когда её будит лай Тени. Она открывает глаза, трёт их, смотрит на часы — 6:12 утра. Свет лампы на тумбочке отбрасывает тени на чёрные стены. Собака лает громко, настойчиво, не умолкает. Астарта встаёт, пошатывается от сна и идёт к ней. Тень стоит на кухне и гавкает, уставившись на стол. Там лежит пакет с мясом и новый ключ, чуть крупнее прежних. Астарта замирает. Этого не было, когда она засыпала. Она помнит, как проверяла стол перед сном. Кто-то принёс это ночью, но как? Тень бы залаяла, услышав шаги, скрип двери.

Астарта сжимает ключ в руке, чувствует его холод. Эрик. Это его игра, его извращённое удовольствие. Он подбрасывает ключи, мясо, держит её в этом лабиринте, как крысу в клетке. Маньяк, которому мало убить. Он мучает, растягивает агонию, наслаждается её отчаянием. Но как он заходит незамеченным? Это сводит с ума, как заноза под ногтем.

Тень следует за ней, когти цокают по линолеуму. Астарта идёт к новой железной двери, вставляет ключ в скважину, поворачивает. Щелчок, дверь поддаётся с низким скрежетом. Всё слишком предсказуемо, слишком просто, и это пугает. Она входит, ощупывает стены в поисках света. Бетон царапает ладони, оставляет мелкие ссадины, но выключатель находится — холодный, липкий от сырости. Она нажимает.

— Не подходи! — кричит женский голос, дрожащий, высокий.

Тень рвётся вперёд, лает неистово, когти скребут пол. Астарта щурится в слабом свете лампы, что висит под потолком на тонком проводе. Комната разделена бетонной стеной с решётчатой дверью. За ней стоит девушка — светловолосая, худенькая, с бледным лицом и огромными глазами, полными ужаса. В руках она держит пистолет — травматический, судя по короткому стволу, — но так неуверенно, что он дрожит вместе с её пальцами. Ей лет шестнадцать-семнадцать — школьница или недавно выпустившаяся.

— Не подходи, иначе я буду стрелять! — повторяет она, голос срывается.

Астарта отступает к стене, хватает Тень за ошейник, тянет к себе. Собака замолкает, но рычит на незнакомку, шерсть на загривке встаёт дыбом. Похоже, девушка не знает, что у неё травмат — резиновая пуля не убьёт. Но Астарта не рискует ни собой, ни Тенью. У неё самой есть пистолет — один патрон в кармане, — но она не достаёт его. Эта девочка не заказ, не убийца. Она жертва, как и сама Астарта.

— Как ты здесь оказываешься? — спрашивает Астарта, старается говорить спокойно.

Тишина. Девушка опускает взгляд, сжимает пистолет сильнее, но не отвечает. Астарта ждёт, но молчание давит на уши. Может, она боится? Думает, что Астарта — её тюремщик?

— Послушай, — говорит Астарта, — меня сюда кто-то заточил. Уже неделю я ищу выход, но не могу найти. Тебя тоже закрыли здесь, да? Ты видела, кто это был?

Снова тишина. Девушка дёргает плечом, её пальцы белеют на рукояти. Астарта держит Тень за ошейник, выглядывает из-за стены. Незнакомка стоит на месте, слёзы текут по щекам, оставляют мокрые дорожки на бледной коже. Она дрожит, как лист на ветру, похожа на ребёнка с опасной игрушкой.

Воспоминание накрывает Астарту резко, как выстрел. Ей десять, она в лесу с дедом. Они стоят на поляне, сосны шумят вокруг, воздух пахнет влажной землёй. Дед ведёт её на охоту — не смотреть, а стрелять самой. Он суёт ей ружьё — тяжёлое, с тёмным прикладом, — шепчет: «Наводи». Перед ними молодой олень — стройный, с красноватой шкуркой и аккуратными рогами. Его глаза блестят, он щиплет траву, не замечает их. Астарта медлит, сердце колотится, пальцы дрожат на спуске. Олень красивый, живой, она не хочет стрелять. «Давай, не тяни», — настаивает дед, его голос твёрдый. Она закрывает глаза, жмёт на спуск. Выстрел гремит, отдача бьёт в плечо, в ушах звенит. Астарта открывает глаза — олень лежит, кровь течёт по траве. Дед хлопает её по спине, хвалит: «Молодец, чисто». Но она не радуется. Ей нравится охота — запах леса, шорох листвы, напряжение, — но не убийство. Почему это воспоминание лезет сейчас? Может, из-за этой девочки, чьи дрожащие руки похожи на её собственные в тот день?

— Уходи! Прошу, уходи! — кричит девушка за дверью, всхлипывает громче.

Астарта кивает, тянет Тень за ошейник, уводит её прочь. Ей нужно время, незнакомке тоже. Она вернётся позже — они в одном помещении, девушка никуда не денется. Если только не найдёт выход раньше.

К Астарте вновь приходит апатия, какая была у неё при первом убийстве на охоте. Тогда она смирилась — дед подбадривал, мясо оказалось вкусным. Охота стала привычкой, долгом. Но сейчас всё иначе — нет деда, нет цели, только бетон и чужая игра.

Она ложится на кровать, натягивает одеяло до подбородка, пытается отвлечься. Мысли кружатся вокруг комнат — ни одного окна. То ли их не строили изначально, то ли заколотили, но следов нет. Подвал? Бомбоубежище? Последнее хуже всего — толстые стены, глубоко под землёй. Надо узнать у девушки, как она попала сюда, что помнит, но позже.

Астарта встаёт, идёт на кухню, берёт яблоко из шкафчика — зелёное, гладкое. Откусывает, но вкус не чувствуется, только кислинка. Она смотрит на полки — еды много, банки, пачки, всё растительное. А что, если у той девушки ничего нет? Она может сидеть там одна, голодная, ослабевшая. Это шанс наладить контакт. Астарта хватает две пачки чипсов с перцем — красные, с ярким рисунком, — и идёт обратно.

Девушка до сих пор стоит у стены за решёткой, всхлипывает, плечи дрожат. Тень больше не проявляет агрессии к новенькой, даже напротив, наклоняет голову, смотрит на неё, подбегает к двери, поскуливает, словно утешает. Незнакомка поднимает заплаканные глаза, отшатывается, садится на что-то — стул? коробку? — и отворачивается, утыкается лицом в ладони.

— Я не хочу тебя убивать, — говорит она тихо, голос дрожит.

Астарта замирает. Убивать? Мысль щёлкает: Эрик мог подкупить её, чтобы она убила Астарту. Зачем пачкать руки, если можно заставить ребёнка? При этом изначально мог бы бросить Астарту умирать от кровопотери, но не сделал этого и наоборот спас. Нелогичный мерзавец. Она смотрит на девушку с жалостью. Та напоминает Эли — хрупкую подругу из интерната, с такими же тонкими руками и потерянным взглядом. А Эрик втягивает её в такое, идиот.

Тень виляет хвостом, смотрит на незнакомку. Астарта кладёт пачку чипсов у решётки — прутья узкие, но пачка пролезет. Вторую открывает, садится на пол, прислоняется к стене, хрустит чипсами. Она никогда не отличалась сентиментальностью, но сейчас ощущает потребность что-то сказать. В конце концов, нужно как-то войти в контакт с незнакомкой.

— Мне было десять, когда дедушка сказал убить оленя, — начинает она, смотрит в потолок. — Олень был таким красивым, я не хотела этого делать. Но дед настаивал. И я убила оленя, чтобы угодить ему.

Слова вырываются сами. Угодить ему? Она не думала об этом раньше. Это правда? Или заточение играет с разумом, подсовывая ложные выводы? Воспоминания шатки, решения — её или чужие? — растворяются в сомнениях.

— Разве ты была обязана это делать? — спрашивает незнакомка тихо.

Астарта про себя выдыхает с облегчением — контакт есть.

— Не знаю, — отвечает она честно, смотрит на чипсы. — Наверное, нет.

Шаги за решёткой. Девушка подходит ближе, просовывает руку сквозь прутья, гладит Тень. Собака лижет ей пальцы, виляет хвостом, тыкается носом в ладонь.

— У меня есть еда, но спасибо, — говорит она, кивая на чипсы.

Астарта устало улыбается. Это прогресс.

— Моё имя Астарта. А как мне звать тебя?

— Веста, — отвечает девушка.

Глава 10. Гнев

Астарты лежит под одеялом и не хочет вставать. Вчерашняя апатия никуда не делась, притупилась новыми знаниями, но давит также. Веста рассказывала мало, говорила неохотно, выдавливая слова с трудом. Оказалось, что она сама знает немного: её привезли сюда под снотворным, она не помнит, как оказалась в комнате.

Веста говорила, что познакомилась с Эриком в больнице, где он работал врачом. Её тётя лежит там, нуждается в дорогой операции. Эрик предложил помощь, обещал организовать операцию бесплатно, на льготных условиях, но взамен Веста должна будет провести время в заточении. При этом ей не нужно ничего делать, а травматический пистолет выдан для самообороны.

Причин не верить Весте нет — её слова звучат правдиво. Подозрения Астарты подтверждаются: это дело рук Эрика, но она не знает, как реагировать. С одной стороны, он не подговаривал Весту убивать — это успокаивает. С другой — Астарта запуталась: какую игру ведёт Эрик, чего он добивается? Мысли вязнут в тумане, ответа нет.

Рука Астарты чешется с самого утра, на внутренней стороне локтя. Она чешет снова и смотрит туда, замечает красную точку — маленькую, аккуратную, как от укола в вену. Кто-то вколол ей что-то или брал кровь? Кто-то. Конечно, Эрик. Астарта осматривается — собаки рядом нет.

— Тень! Тень, ты где? — зовёт Астарта, встаёт с кровати, голос дрожит от тревоги. — Ко мне, девочка! Тень!

Собака не отзывается. Тишина давит, обволакивает, как сырой воздух. Астарта обходит помещения, начинает с кухни. Открывает холодильник, но там ничего нового. Стол тоже пуст, ни мяса, ни ключей. Она идёт дальше, подзывает Тень, голос становится громче, эхом отскакивает от стен, но её нигде нет. Последним Астарта проверяет комнату Весты. Дверь к ней оказывается открыта.

Веста поднимается с кушетки, её светлые волосы растрёпаны, глаза красные — то ли от сна, то ли от слёз. Она подходит ближе.

— Ты не видела собаку? — спрашивает Астарта, голос напряжённый.

Веста отрицательно качает головой.

— Я проснулась пару часов назад, — говорит она тихо, — увидела открытую дверь, но не выходила.

Значит, Тень забрали. Астарта ожидала чего-то подобного — собака здесь лишняя, её роль неясна с самого начала. Её появление и пропажа — всё это часть игры Эрика, как ключи на столе. Жаль, да, сердце сжимается от мыслей, что Тень больше не рядом и что нет ясности, где она и как, но ничего не поделать.

Астарта заходит в комнату Весты, осматривается. Маленькое пространство обустроено для жизни: кушетка с тумбочкой, раковина, душевая кабина с мутным стеклом, ящики с едой, шкаф с одеждой и полотенцами, биотуалет в углу. Банки с овощами, бутылки с водой, сухие пайки — Весту сюда тоже поселили на долгосрочную перспективу.

— А твой пистолет? — уточняет Астарта.

Травматический, но это хоть что-то. Вдобавок к её боевому с одной пулей он может помочь оглушить Эрика, дать шанс сбежать, если правильно прицелиться.

— Пропал, — отвечает Веста, опуская взгляд к полу.

Астарта замечает, что Веста избегает смотреть ей в глаза с тех пор, как отказалась стрелять. Может, стесняется? Боится осуждения? Астарта не чувствует лжи в её словах, видимо, Веста просто замкнутая. Она отбрасывает идею с двумя пистолетами — Эрик предусмотрителен, забрал травмат, но почему оставил ей боевой? Забыл? Или это ловушка? Мысли кружатся, но не складываются в ясную картину.

Рука снова чешется, зудит сильнее. Астарта смотрит на точку, трёт её пальцем и задаёт ещё вопрос:

— Может, ты знаешь, как сюда приходит Эрик? Кто-то здесь появляется, не иначе, до этого приносил ключи от закрытых дверей, теперь открыл твою дверь, забрал отсюда пистолет и собаку, а ещё вот, — Астарта показывает Весте красную точку на внутренней стороне локтя. — След от укола.

— Я не уверена, — начинает Веста и смотрит на вентиляционные решётки в стене, — но перед тем, как меня начинало клонить в сон, вентиляторы становились очень шумными.

Вентиляция. Астарта замирает, мысль бьёт, как молния. Конечно! Эрик — врач, Веста упоминала больницу. Всё сходится. Он знает, как усыпить газом, и действует, когда Астарта спит, добавляет снотворное к её сну. Поэтому она ничего не замечает — ни звука шагов, ни скрипа дверей.

Нужно перекрыть вентиляцию.

Астарта и Веста собирают тряпки — чистую одежду из шкафа, полотенца, что лежат стопкой, — и затыкают вентиляционные люки. Они отдирают решётки руками, пальцы скользят по металлу, тот оставляет мелкие царапины. Тряпки засовывают в дыры, уплотняют, пока гудение воздуха не стихает. Они закрывают вентиляцию только в комнате Весты — на всё помещение тряпок не хватит, их запасы скудны. Железную дверь оставляют закрытой, время от времени приоткрывают, чтобы впустить кислород и проверить, нет ли газа. Несколько дней всё идёт спокойно, воздух чистый, гудение не возвращается. Но к концу третьих суток что-то меняется.

На часах глубокий вечер. Астарта заправляет простынь под матрац, что лежит на полу — она сняла его с кровати, так как тащить каркас тяжело и бессмысленно. Она идёт к железной двери, открывает её, чтобы впустить воздух на ночь. И слышит гудение вентиляции — низкое, нарастающее.

Астарта захлопывает дверь, сердце колотится, как барабан. Началось. Веста ходит рядом, кусает губы, её глаза бегают по комнате — она тоже слышит. Счёт идёт на минуты. Астарта не знает, откуда появится Эрик, дверей на выход нет. Она простукивала стены, но звуки везде одинаковые — глухие, тяжёлые, без намёка на пустоту за бетоном.

Астарта достаёт пистолет из-под матраца, закрепляет его на поясе резинкой от штанов. Один патрон — её единственный шанс, если он вообще работает. Она берёт полотенце, складывает его в несколько слоёв, готовится дышать через него. Дверь может открыться в любой момент, и газ хлынет внутрь.

Веста прячется за бетонной стеной, её шаги тихие, дрожащие. Астарта не винит её. Для Весты всё это ново, страшно — она пожертвовала свободой ради тёти, ради её жизни. Астарта понимает: она поступила бы также, если бы деду нужна была операция. Свобода вернётся, а жизнь — нет, выбор очевиден.

Дверь открывается медленно, скрипит ржавыми петлями. Астарта сильнее прижимает полотенце к лицу. Эрик входит осторожно, боком, не распахивает дверь сразу. На нём респиратор, прозрачные очки, тёмная одежда облегает фигуру. Его глаза холодные, смотрят прямо на неё, не мигая. Астарта отвечает гневным взглядом, внутри кипит ярость, смешанная с бессилием. Он останавливается, отпускает дверь, та открывается дальше сама, тяжело ударяется о стену с глухим стуком.

Сквозь полотенце Астарта чувствует запах газа — резкий, с ноткой сухих трав, как те, что мать заваривала в чай, доставая из стеклянных банок. Её веки тяжелеют, сон тянет к себе, мягкий, обманчивый, как тёплое одеяло. Она понимает: долго не продержится, нужно действовать, пока сознание не утекло.

Одной рукой она достаёт пистолет, второй прижимает полотенце к носу, дышит через него с трудом. Палец ложится на спусковой крючок, прицел ловит голову Эрика. Один выстрел — и всё кончится. Но она медлит. Эрик стоит, смотрит, не двигается, будто ждёт, пока газ усыпит её. Его спокойствие бесит, как насмешка, но Астарта всё равно не стреляет.

Мысли путаются. Почему она не нажимает спуск? Прицел на голове — точный выстрел убьёт, если он не успеет увернуться. Но он не уворачивается, не шевелится, просто смотрит. Астарта спрашивает себя: зачем убивать? Может, он пригодится живым? Вдруг без него не выбраться — система распознавания голоса, лица, что-то ещё? Ясности нет. Значит, нужно взять его живым.

В последний момент Астарта опускает прицел на ногу Эрика, нажимает на спуск. Тишина. Ничего не происходит. Она жмёт ещё раз, ещё — пистолет молчит. Конечно. Он сломан с самого начала, Эрик оставил его нарочно, зная, что она надеется зря. Он всё предусмотрел, каждый её шаг, каждую мысль.

Сон накатывает волной, мысли мутнеют, руки дрожат, пистолет выскальзывает из пальцев, падает на пол с глухим стуком. Астарта не успевает среагировать — Эрик бросается к ней, втыкает что-то в руку, острое, холодное, игла впивается в кожу. Она оседает на пол, ноги подгибаются, как ватные. Последнее, что она чувствует, — кто-то подхватывает её, поднимает над полом. Сознание проваливается в темноту, глубокую, бездонную.

Глава 11. Отрицание

Прицел должен был остановиться точно на голове Эрика. Не важно, что пистолет был сломан с самого начала, не важно, что выстрел бы не прозвучал — прицел должен был замереть там, где пуля лишает жизни. Но Астарта не хотела убивать Эрика. В этом вся загвоздка. Она не хотела. И теперь казнит себя за это, лежа на кровати, уставившись в чёрный потолок, где тени от лампы пляшут, как призраки её сомнений.

Он заточил её здесь, в этом бетонном склепе. Не только её — Весту тоже. Эрик — убийца, маньяк, вампир, чьи холодные глаза пронизывают насквозь. Астарта должна была убить его ещё при первой встрече, на той парковке. Но не убила.

Все аргументы, что она придумала вчера — «вдруг он нужен живым», «вдруг без него не выбраться» — кажутся ей теперь жалкими отговорками, пустыми словами, которыми она оправдывает свою слабость. Она не верит сама себе, и это жжёт сильнее, чем укол в вену, который всё ещё чешется.

В дверь стучит Веста — тихо, неуверенно. Астарта не шевелится, даже не приподнимается с кровати, когда девушка открывает дверь и входит. Шаги Весты мягкие, почти бесшумные, её светлые волосы падают ей на лицо, скрывая глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — интересуется Веста.

— Никак, — честно отвечает Астарта, смотря в потолок, где тень от лампы вытягивается, словно чья-то рука.

Веста садится на край кровати, матрац чуть прогибается под весом. Астарта чувствует тепло её тела, но это не трогает — всё внутри будто замёрзло.

— Он тебе что-то вколол? Из-за этого? — продолжает Веста, теребит край своей футболки, пальцы нервно скользят по ткани.

— Нет. То есть да, но не из-за этого, — Астарта выдыхает, слова царапают горло. — Я должна была его убить. Хотя бы нацелиться так, чтобы убить. А я…

— Ты не должна, — резко обрывает её Веста, в голосе вспыхивает раздражение. — Кто тебе сказал, что ты должна это делать?!

Астарта молчит, она догадывается о причине этой вспышки. Веста защищает Эрика, потому что он всё ещё держит в руках жизнь её тёти — операцию, обещанную бесплатно. Это её якорь, её сделка с дьяволом, и Астарта понимает это, но не принимает.

— Эрик заточил нас здесь, — говорит она, бросает свой главный аргумент, как камень в воду.

Но эти слова только сильнее злят Весту. Её бледное лицо краснеет, глаза блестят, как от слёз, которые она сдерживает.

— Не нужно оправдываться мной! — выкрикивает она, голос дрожит. — Я сама это выбрала. Делай так, как велит тебе твоё сердце, а не принципы.

Веста замолкает, выдыхает, успокаивается, буря в ней утихает также быстро, как началась. Она встаёт с кровати, её шаги шуршат по линолеуму. Астарта лежит, лишь изредка бросая на неё взгляд — пустой, усталый. Разговор не добавляет ни сил, ни желания подняться, только тянет глубже в трясину мыслей.

— Ты ему нравишься, — вдруг говорит Веста и делает ещё пару шагов к двери. — И он тебе, похоже, тоже.

Она уходит, оставляя слова висеть в воздухе, как дым. Астарта резко приподнимается на локтях, хочет возразить, что это бред, абсурд. Но Веста уже скрывается за дверью, спорить не с кем, а идти за ней нет ни сил, ни желания. Астарта падает обратно на кровать, простыня шуршит под спиной. Самобичевание возвращается, как старый враг, вгрызается в неё острыми зубами. Она не хотела убивать Эрика. Но какова реальная причина?

***

Веста сидит за столом на кухне, перед ней пластиковый стаканчик с йогуртом. Ложка в её руке лениво скребёт по стенкам, но содержимое, кажется, её не интересует — взгляд блуждает где-то далеко, за пределами этой комнаты. Астарта подходит к полкам у стены, наклоняется, достаёт пачку чипсов с красной перчинкой на упаковке. Хруст целлофана режет тишину. Она уже разворачивается, чтобы уйти в свою комнату, но Веста останавливает её вопросом:

— Ты всё ещё в депрессии?

— Ага, — просто отвечает Астарта и шагает к двери.

Можно назвать это депрессией. Или апатией. Или разбитостью. Назвать как угодно — суть не изменится. Сожаление о том, что опустила прицел, грызёт её, как ржавчина металл. Она не может отпустить этот момент, он крутится в голове, как заезженная пластинка.

— Совсем забыла, — бормочет Веста себе под нос, вскакивает и пробегает мимо Астарты к своей комнате.

Астарта провожает её взглядом и замечает на столе пачку таблеток, подходит ближе. Это пачка снотворных — белая, с синей полосой. Видимо, Веста оставила. В голове вспыхивает идея, дерзкая и простая: усыпить Эрика. Пока Весты нет, Астарта быстро хватает одну пластинку с таблетками из пачки и прячет в карман. На упаковке мелким шрифтом написано: «Мгновенный эффект. Здоровый сон гарантирован». Это шанс.

Веста возвращается с охапкой йогуртов, кладёт всё в холодильник. Увидев Астарту рядом с таблетками, она забирает пачку и поясняет:

— У меня проблемы со сном, поэтому пью это. Эрик дал их мне. Помогают заснуть, но можно пить только одну перед сном.

Астарта кивает, раздумывает. Как заставить Эрика проглотить таблетку? В рот ему не засунешь — он не дурак, будет сопротивляться. Растворить в воде? Он не станет пить ничего подозрительного. Астарта мотает головой, отгоняет бесполезные мысли и идёт к комнате. Но вдруг её осеняет — мысль абсурдная, нелепая, но гениальная в своей простоте. Поцелуй. Она может поцеловать Эрика и передать ему таблетку прямо в рот.

***

Несколько дней Астарта выжидает момента. Она носит при себе пять маленьких белых таблеток в прозрачном пакетике, спрятанном в кармане штанов. Они с Вестой снова затыкают вентиляцию в комнате, воздух становится тяжёлым, но безопасным. Остаётся только ждать, когда Эрик появится, когда вентиляторы снова загудят, выпуская газ.

План Астарты прост и сложен одновременно. Она поцелует Эрика, держа пакетик во рту, порвёт целлофан зубами и перекинет таблетки ему в глотку. На пачке написано, что они растворяются мгновенно — он не успеет их выплюнуть. Но есть минусы. Первый — сам поцелуй, от одной мысли о котором её передёргивает. Второй — ей придётся притвориться, что она смирилась с заточением, что принимает его игру. Астарта сомневается в своих актёрских талантах. Соблазнить вампира, которого она ненавидит, а он наверняка ненавидит её? Задача кажется невыполнимой, но нужно попробовать. Другого выхода нет.

Астарта сидит на полу у стены, пластиковой вилкой выскрёбывает на бетоне вертикальную черту — ещё один день. Черт уже тринадцать, почти две недели в этом бетонном аду. Вилка гнётся, царапины получаются неровными, но ей всё равно — это просто способ отсчитывать время, которое тянется, как смола.

Слышатся быстрые шаги. Веста врывается в комнату, захлопывает дверь за собой, прижимается к ней спиной. Её глаза расширены, дыхание сбивчивое. Астарта понимает без слов: началось. Вентиляция снова работает, газ пробирается внутрь.

Они садятся на пол рядом, прислушиваются. Веста обнимает свои колени, кладёт голову на них, её светлые волосы падают на лицо, как занавес. Она молчит, задумчивая. Астарта уже привыкла к этому и к тому, как Веста избегает чужих глаз — это её броня, её способ держаться.

— Знаешь, если попытаться понять причину, зачем человек делает то или иное, то его, может, даже удастся понять и простить, — вдруг говорит Веста, голос тихий, но твёрдый.

Астарта хмурится. Она не согласна. Эрика нельзя простить за всё, что он натворил — за заточение, за игры, за собаку, за уколы. Если прощать убийц, мир утонет в хаосе и крови.

— Ты знаешь, что Эрик — вампир? — переводит тему Астарта, смотрит на Весту.

— Да, — кивает она. — Но это не имеет значения. Я всех называю людьми. Мне кажется, вампиры — это просто более осознанные люди.

Астарта вздыхает, качает головой. Опять не сходится. Будь Эрик осознанным, он не творил бы этот кошмар, не втягивал бы Весту, которая вообще ни при чём, в свою месть. Веста напоминает ей Эли — подругу из интерната, такую же хрупкую, наивную, верящую в добро там, где его нет.

Эрика всё нет, шаги не звучат. Но Астарту начинает клонить в сон — медленно, неотвратимо. Видимо, вентиляция закрыта неплотно или газ просачивается через щели в двери. Глаза слипаются, веки тяжелеют.

— Я пойду прилягу, — говорит Веста, встаёт и идёт к кушетке. — Не знаю, сколько ещё продержусь.

Астарта кивает. Она понимает: разбираться с Эриком придётся ей одной. Весту она не впутает — та и так жертва, а не игрок.

Гудение вентиляции стихает. Астарта прислушивается, сначала не верит, думает, что показалось, но тишина подтверждается. Она цепляется за ясность сознания, борется со сном, сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем за дверью что-то щёлкает. Шаги приближаются, тяжёлые, уверенные. Астарта хочет схватить что-то для защиты — вилку, стул, что угодно, — но вовремя вспоминает план. Сегодня она должна быть кроткой, покорной, иначе всё рухнет.

Она кладёт пакетик с таблетками в рот, прячет за щеку — они маленькие, почти незаметные. Делает глубокий вдох, прижимает платок к носу. Дверь открывается.

Эрик входит без защиты — ни маски, ни очков, только тёмная одежда и холодный взгляд. Астарта косится на него подозрительно, пальцы сжимают платок сильнее.

— Можешь убрать платок, — говорит он, голос ровный, как лезвие. — Хочу с тобой поговорить. Иди за мной.

Он направляется к кухне, не оглядываясь. Астарта следует за ним осторожно, сердце стучит в горле. Пока всё идёт гладко, слишком гладко.

Эрик бросает на кухонный стол стопку бумаг, садится на диван и небрежно закидывает ногу на ногу.

— Изучи, — коротко бросает он.

Астарта берёт бумаги, пальцы чуть дрожат, но она скрывает это. Между тем говорит:

— Ты хотел меня убить.

— Верно, — отвечает он, не отводя глаз.

— Но не убил. Почему?

Молчание. Эрик не отвечает, смотрит на неё, как на шахматную доску, где он уже просчитал все ходы. Астарта опускает взгляд на бумаги. Первая — свидетельство о бесплодии её отца, дата за год до её рождения. Вторая — чек из центра репродукции, оплаченный матерью: «Вип-материал “Одарённый ребёнок”». Третья — распечатанная фотография: рыжеволосый мужчина с голубыми глазами, улыбка широкая, открытая.

— Это твой биологический отец, — поясняет Эрик.

Астарта не может однозначно отвергнуть данную информацию. Она вспоминает, как в детстве подслушивала ссоры деда с матерью — в один из таких случаев та кричала, винила в поведении Астарты центр репродукции. А отец всегда был холоден, отстранён, тогда ясно почему. Кусочки пазла складываются, но картинка всё равно мутная.

— Даже если так, зачем мне это знать? Почему ты мне это показываешь? — спрашивает она, голос напряжённый.

Эрик молчит. Чуйка подсказывает Астарте, что есть ещё что-то, важное, скрытое. Она меняет вопрос:

— Мой биологический отец — вампир, так ведь?

Эрик кивает, наконец говорит:

— Вампиры сдают материал только на своей территории, но его выкрадывают, перепродают по миру за огромные деньги с громкими названиями. Это бизнес, осудить такую продажу за пределами Грани практически невозможно.

Астарта из пробирки. Это не меняет её жизни, но добавляет одну деталь.

— Я полукровка? — спрашивает она, сама не зная зачем.

Просто мысль мелькнула, вырвалась наружу. Но теперь Астарта думает: если она полукровка, у неё может быть такая же сила, чутьё, как у Эрика.

— Это мало что даёт, — отвечает он. — У тебя чуть лучше тело, но вампирами становятся иначе. Грубо говоря, вампиры — это те, кто лучше людей контролирует свои сознание и подсознание. Чем сильнее контроль, тем сильнее вампир. Физические изменения — следствие этого, тело подстраивается под разум.

Информация не отталкивает Астарту, наоборот, ложится в голове ровно, как ключ в замок. Она принимает её, не сопротивляется. Но решает отложить это на потом — сейчас не до того.

— Где Тень? — спрашивает она, меняет тему. — То есть чёрная собака. И зачем вообще было приводить её сюда?

Эрик смотрит на неё, отвечает:

— Хотел убедиться, что в тебе осталось уважение к чужой жизни.

Ответ ошеломляет её, но Астарта скрывает это. Пора переходить к плану, момент близок. Она импровизирует:

— Допустим, я тебе верю. И, как видишь, я не такой монстр, как ты думал. Но мне нужно время переварить эту информацию, так что… — она подходит ближе, протягивает руку, — потанцуем?

Эрик хмурится, подозрение мелькает в его глазах. Он не спешит вставать. Астарта отводит руки в стороны, говорит:

— Можешь меня обыскать.

Она снова протягивает руку, и, к её удивлению, Эрик принимает жест, встаёт. Они начинают танцевать в тесном пространстве кухни, как тогда, в ресторане. Его ладонь ложится ей на талию, другая сжимает её руку. Астарта чувствует странное тепло, нормальность происходящего, хотя ничего нормального здесь нет. Она расслабляется, не контролируя это, и ненавидит себя за слабость.

Ей трудно признавать, что Веста в чём-то права: Эрик не безразличен ей. И именно поэтому она не выстрелила в голову, поэтому опустила прицел. Но когда это началось? В ресторане, когда она ощутила себя рядом с ним нормальной, живой? Или позже, когда она не смогла убить его? Это какой-то синдром из психологии, симпатия, возникающая между жертвой и агрессором, — шепчет разум, но сердце молчит.

Впрочем, план есть план. Астарта собирается с духом, приближается к Эрику вплотную и целует его. Это безумие. Он отвечает, его губы тёплые, мягкие, и ей стыдно за то, что это приятно, взаимно. Первый поцелуй — и с кем? Но отвращения нет, только тепло, разливающееся в груди.

Она уже хочет отказаться от плана, забыть про таблетки, но напоминает себе: это психология, синдром, иллюзия, никаких чувств на самом деле нет. Астарта достаёт языком пакетик из-за щеки, пытается порвать его зубами. Целлофан разрывается, но таблетки падают ей на язык, растворяются с кисловатым привкусом.

Эрик отстраняется, замечая неладное, его глаза расширяются. В этот момент Астарта оседает, ноги подкашиваются, мир плывёт. Он подхватывает её, руки сильные, твёрдые.

— Стоит ли говорить, какую глупость ты совершила? — слышит она его голос, резкий, возмущённый.

Последнее, что она видит — лицо Эрика, напряжённое, взволнованное. Веки тяжелеют, глаза закрываются, сон поглощает её, погружая в забытье.

Глава 12. Торг

Астарта никогда не представляла, что открывать глаза может быть так сложно. Даже в тот раз после укуса Эрика было легче. Голова кажется набитой мокрой ватой, тяжёлой, как камень, что не сдвинуть. Мышцы ноют, будто кто-то всю ночь растягивал их цепями. Она приоткрывает один глаз, затем второй, медленно приподнимается на локтях. Каждое движение требует усилий, руки дрожат, а в горле першит от сухости. Свет лампы на потолке режет зрачки, и Астарта щурится.

Сбоку стоит стойка с пустой капельницей, трубка свисает, как высохшая кожа змеи, а рядом — прибор, который она видела у деда. Он тогда лежал на кровати в своей комнате, подключённый к такой же машине, и говорил, что прибор отфильтрует всю его кровь, и та станет чистой. «Не хочу в больницу тащиться, а тут ко мне больница сама приехала», — подмечал он. Его голос был с привычной насмешкой, а глаза блестели, как у мальчишки, который обманул судьбу.

На тумбочке также лежит смятый пакет из-под крови — прозрачный, с красными разводами внутри. Астарта моргает, вспоминает вчера — или сколько там прошло? — свою нелепую попытку усыпить Эрика, провал, тот поцелуй. Щёки вспыхивают от запоздалого стыда, жар ползёт по шее. Поцелуй не был противным, и это сбивает её с толку, рвёт привычные рамки.

План был дурацким с самого начала — засунуть таблетки в рот вампиру через поцелуй? Серьёзно? — но осознание приходит только сейчас, холодным ударом в грудь. А слова Весты — «ты ему нравишься, и он тебе тоже» — вгрызаются в мозг, как ржавые гвозди. Ей тошно от себя, от этой слабости, которой она не знала раньше, от смеси стыда и непонятного тепла, что тлеет где-то внутри.

Где Веста? Астарта не знает, сколько пролежала без сознания — часы, сутки, недели? Время здесь течёт странно, а часы на тумбочке давно стоят, стрелки замерли на трёх ночи. Веста может подсказать, она наверняка ждала её, сидела рядом, пока Астарта валялась в забытье. Астарта с трудом сползает с кровати, ноги подгибаются, как у новорождённого зверя, колени дрожат от слабости.

Опираясь на стены, она бредёт к комнате Весты. Пальцы скользят по холодному бетону. Путь кажется бесконечным, каждый шаг отдаётся слабостью, а комната Весты пуста. Кушетка аккуратно заправлена, тумбочка голая. Тишина давит, воздух пахнет сыростью и одиночеством.

С остатком надежды Астарта ковыляет на кухню, заглядывает в ванную — раковина сухая, полотенце висит нетронутое. Никого. Она открывает холодильник, и на полке лежит готовый сочный стейк. Мясо, наконец. Астарта берёт его, надеясь, что то свежее. Откусывает, наслаждаясь вкусом, и понимает, как соскучилась по охоте.

Она возвращается в комнату, чтобы отметить день. Пластиковая вилка скребёт стену, оставляет белёсую царапину, но краска не отходит — поверхность гладкая, твёрдая, как стекло. Чёрное стекло. Астарта замирает, сердце пропускает удар. Это камера. Она обследует стены вилкой и находит ещё три таких же точки — замаскированные глаза, что следят за ней. Они наверняка везде — на потолке, в углах кухни, над раковиной в ванной. Как она не замечала? Эрик видел всё. Кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони.

Астарта срывает с кровати простынь и одеяло, сооружает навес, используя стойку от капельницы. Она прячется под тканью, укрывается от чужого взгляда. Эрик наверняка скоро явится. Ждать придётся день, может, два. На ночь она решает перебраться в комнату Весты, где они прятались от газа. Волочёт за собой свой навес, устраивается на застеленной кушетке.

Ей грустно без Весты. Тишина давит сильнее, чем бетонные стены, одиночество обнимает холодными руками, проникает под кожу. Веста была её якорем — тихим, но тёплым присутствием. Теперь она вновь одна, и это чувство гложет. Но, может, так лучше — Веста с тётей, вне этого ада, вне игр Эрика. Астарта начинает засыпать под навесом, когда за дверью раздаётся щелчок. Вентиляция молчит, но звук шагов близко, тяжёлый, уверенный. Она напрягается, сердце бьёт в рёбра, как молот. На ходу придумывая план, Астарта отодвигает тумбочку к стене у входа, встаёт на неё, готовится прыгнуть.

Когда Эрик заходит, Астарта бросается ему на спину, обвивает его торс ногами, цепляется руками за плечи. Но что дальше? Ударить нечем, она подумала только о прыжке. Такой себе план. Эрик даже не сопротивляется, улыбается с иронией — уголки губ приподнимаются, в глазах мелькает насмешка. Ситуация нелепа, почти комична, и Астарта спрыгивает, понимая: он смеётся над ней.

Она отступает на несколько шагов, держит дистанцию, дышит тяжело. Эрик смотрит на неё спокойно, в руках — очередные бумаги. Он идёт на кухню, бросает их на стол с глухим шлепком, садится на диван, откидывается назад, как хозяин дома, уверенный в своём праве здесь быть.

Астарта берёт бумаги, но внутри растёт чувство, будто она — прирученный зверь, как Тень, которую она сама кормила мясом через решётку. Зверь, которого держат в клетке, подкармливают, изучают через стеклянные глаза камер. Её бесит это ощущение, бесит беспомощность, бесит то, что она не знает, как вырваться. Напасть на Эрика снова? И что дальше? Выхода она не видит, бетонные стены глухи. Да и толку от свободы? Её прежняя жизнь — охота, заказы, кровь на руках — рассыпалась в пыль. Что она будет делать на воле? Кем станет? Астарта вздыхает, листает бумаги, пальцы дрожат от усталости и злости.

Там информация о мужчине с именем Лавуз Наут, на фото он с тёмными волосами и острым взглядом, чуть прищуренным. Астарта вспоминает его — заказ. Ей говорили, он работал в химической фирме, растворил двоих рабочих в кислоте, чтобы скрыть свои махинации. Она выполнила задание чисто, пуля в затылок, тело упало в реку.

— Это отец Весты, — говорит Эрик и смотрит на её реакцию, голос ровный. — Она не сказала, да? Веста знала, что ты убила её отца, когда попала сюда. Хотя он никого не убивал. Твоему боссу мешала его фирма. Наут не прогнулся, и тебе наврали, чтобы убрать его.

В бумагах — иски от частной компании с названием «Строй-ка сам», подставной компании её босса, против фирмы Наута. Получается, Астарта лишила Весту отца — хладнокровно, не моргнув, не проверив. Желудок сжимается, к горлу подступает тошнота, пальцы мнут край листа.

— Удивлён, что Веста тебя простила, — продолжает Эрик, откидывает волосы со лба. — Её тётя больна, без отца девочке пришлось бросить колледж, работать, чтобы платить за лечение. Ей семнадцать, а она тянет это на себе.

— И мне просто поверить тебе? — вспыхивает Астарта, голос дрожит от злости, срывается на крик. — Ты суёшь мне такие же бумажки, как босс!

Эрик молчит, смотрит на неё ровно, без тени раздражения. Но Астарта знает: он прав. Она вспоминает тот заказ — несостыковки в деле, странности в цифрах, слишком гладкое объяснение. Она закрыла на это глаза, взяла деньги, нажала на спуск. Её выбор, её вина.

— А ты? Тоже никого не убивал? — бросает она с вызовом и сжимает кулаки.

Её злость кипит, но неясно, на кого — на Эрика, на босса, на себя. Кажется, что последнее, и это жжёт сильнее всего.

— Убивал, — отвечает он честно, смотрит ей в глаза. — Как и ты. Но не работал на сомнительных личностей. Расследовал сам, убивал только тех, кто заслуживал.

Астарта не может его осудить. Её руки в крови, её жизнь — цепь заказов. Деньги и долг перед боссом гнали её вперёд, заглушали сомнения. Эрик, может, и убийца, но он выбирал цель сам — или так говорит. Разобраться в его прошлом она сможет позже, если выберется. Пока же ясно одно: она не безгрешна, её руки грязнее, чем она думала.

Веста — маленькая, хрупкая девочка — простила убийцу отца. Вот почему она прятала взгляд, отводила глаза, когда они говорили. Прощение далось ей нелегко, стыд перед памятью отца грыз её. Но Веста оказалась не слабая и не наивная — она сильнее, чем Астарта могла представить. Простить такое — это не слабость, это сила, которой у Астарты нет.

Она садится на пол, прислоняется к стене, бумаги падают из рук, шуршат, как сухие листья. Тишина давит, мысли кружатся, как вороньё над падалью. Она не знает, что делать дальше — ни здесь, в этой клетке, ни на воле, если выберется. Её мир рухнул, и под обломками нет ничего, за что можно ухватиться.

Глава 13. Принятие

В бумагах Эрика лежат данные о боссе Астарты — тонкие листы, пожелтевшие по краям, с мелким шрифтом, печатями и подписями, от которых веет канцелярской пылью и старыми архивами. Если верить этим строчкам, босс — лишь марионетка, подставное лицо, ширма для кого-то более крупного, чьё имя тонет в тенях. Эрик ищет настоящего кукловода — того, кто годами дёргает нитки в этой сети заказных убийств, кто платит за кровь и не пачкает рук. Астарта перечитывает документы, пальцы мнут углы листов. В груди растёт холодное, липкое осознание: она была пешкой, слепым орудием в чужой игре. Считала себя охотником, а оказалась собакой на поводке — лаяла по команде, виляла хвостом за кусок мяса.

Эрик одиночка, действует в тени, прячется под ложными именами, но он сам попал под прицел. Его заказали — значит, кто-то знает о нём всё. У него нет пути назад, к нормальной жизни. И у Астарты теперь тоже. Два варианта — скрываться до конца дней или умереть. Бегать по подвалам, менять города, лица, имена, прятаться от света, пока пуля, нож или яд не найдут в каком-нибудь грязном мотеле. Или смерть — быстрая, как выстрел в висок, или медленная, как голод в бетонной клетке, где даже крысы не выживают. Конец всё равно один.

Хотя есть третий путь, смутный, почти безумный, как шепот в бреду: уничтожить корпорацию, что торгует смертью. Разрушить её, выжечь корни. Астарта крутит эту мысль в голове, как монету в пальцах, рассматривает её с разных сторон. Реально ли это? Могут ли двое сломать машину, что перемалывает людей десятилетиями, что питается страхом и кровью? Она не знает, и сомнение грызёт её. И почему двое? С каких пор она рассчитывает на Эрика? Они едва не убили друг друга — она держала его на прицеле, он вонзил в неё клыки. А теперь что? Союз? Партнёрство? Астарта хмыкает, сама себе не веря.

Веста, как выяснилось, утаила ещё одну деталь. Эрик разрешил ей стрелять в Астарту — не просто для самообороны, а для мести. Дал травматический пистолет и сказал, что это её выбор. Но Веста не нажала на спуск. Астарта помнит её взгляд — опущенный, виноватый, прячущийся за светлыми прядями волос. Прощение было не лёгким, оно выжигало её изнутри, как кислота. Веста могла отомстить за отца, могла выстрелить, но выбрала другой путь. Почему? Астарта не спрашивает, но чувствует: эта девочка — зеркало, в котором её собственная слабость кажется ещё уродливее. Веста простила убийцу своего отца, а Астарта не может простить даже саму себя — за кровь, за слепоту, за годы, что она жила с закрытыми глазами.

Рядом щёлкает шкаф — резкий звук, как треск ломающегося дерева. Шкаф отъезжает в сторону, как обычная дверь, открывая узкий проход с низким потолком, и из него выходит Эрик. Его шаги глухо отдаются по линолеуму. Астарта даже не шевелится, остаётся на диване. Она знает про выход со вчерашнего дня. Но какой толк? Бежать некуда. Её собственный дом — первое место, где будут искать. И найдут — люди босса или те, кто выше него, — выволокут и прикончат без лишних слов. Астарта вздыхает.

Эрик молча вручает ей пакет. Астарта заглядывает внутрь: женские вещи — коричневая кофта с высоким воротом, узкие чёрные джинсы, кеды. Сверху лежит её кулон — ловец снов, подарок деда. Астарта боготворила его, следовала за ним, как тень, слушала его рассказы о жизни, о том, как «иногда приходится брать в руки нож, чтобы защитить своё». Он был охотником, учил её держать ружьё, целиться в голову. «Бей точно, не мучай», — говорил он, и его голос был твёрдым, как сталь. Именно дед завёл её на путь убийств — словами, своим примером, уверенностью и верой в справедливость силы. А потом умер, оставив её одну с этими уроками и пустотой, что росла с каждым днём.

Астарта смотрит на кулон, но не берёт его в руки. Он больше не святыня. Дед был её маяком, но его путь привёл её сюда — к невинной крови на руках. Она хочет узнать, что именно оборвало его дыхание, что случилось тогда, в тот день, но это уже не вернёт ей его светлый образ.

У неё больше нет кумира, нет ориентира в этом хаосе. Жизнь — чистый лист, но испачканный её прошлым, кровью, что не отмыть. Она убивала убийц, считала себя судьёй, карающей дланью, но всё оказалось сложнее — границы стёрлись, добро и зло смешались в серую грязь, и она сама стала такой же, как те, кого отправляла в могилу. Искупить это можно только делами, правильными поступками, но что это значит? Какие поступки являются правильными в этом двуликом мире? Астарта не знает, но впервые хочет попробовать жить иначе — не ради деда, не ради босса, а ради себя, ради той части, что ещё не утонула в этом болоте.

Кулон остаётся в пакете, вещи она забирает с собой в ванную. Кофта пахнет стиральным порошком с ноткой лаванды, джинсы чуть жёсткие, но облегают ноги, как вторая кожа — лучше, чем то, что было. Астарта смотрит в зеркало над раковиной, проводит пальцами по плечу. Шрам от клыков Эрика — две метки, чуть выпуклые, неизменные. Это было начало. Тогда её мир треснул, как стекло, и с тех пор трещины только росли, ломая всё, во что она верила. Теперь это напоминание, выжженное на теле, знак того, что она больше не та, кем была.

Она подходит к Эрику — он стоит у шкафа, руки в карманах, смотрит на неё спокойно. Они поднимаются по узкой лестнице, бетонные ступени холодят ноги через тонкую подошву, стены пахнут землёй. Помещение, где она провела недели, оказывается бомбоубежищем. Снаружи — серое небо, низкие облака, запах мокрой травы и хвои, ветер, что треплет волосы и забирается под кофту. Астарта жмурится от света, вдыхает полной грудью — воздух кажется сладким, живым после спёртой сырости подземелья. Она стоит, замерев, слушает, как шелестят сосны где-то вдали, как скрипит гравий под ногами Эрика.

Он передаёт ей ключи — холодный металл ложится в ладонь, чуть царапает кожу — и кивает на машину неподалёку: старый внедорожник.

— Твой рюкзак там, — говорит он.

Из приоткрытого окна высовывается чёрная морда, раздаётся радостный лай, звонкий, как колокольчик. Тень с трудом просовывается наружу, лапы скользят по мокрой траве, бежит к Астарте, хвост виляет, как метроном на максимальной скорости. Астарта опускается на колени, земля холодит кожу через джинсы, гладит собаку — шерсть мягкая, тёплая, чуть влажная от росы. Тень лижет ей лицо, руки, всё, до чего дотягивается, шершавый язык оставляет мокрые дорожки. Астарта смеётся — тихо, впервые за долгое время, звук вырывается из горла, как птица из клетки. Она скучала по этой собаке, по тому, как Тень спала у её ног, поскуливая во сне. Астарта зарывается пальцами в шерсть, обнимает собаку, и на миг мир кажется не таким чёрным.

Но радость быстро гаснет, уступает место пустоте — нужно решить, что дальше. Астарта командует Тени сесть, поднимается, отряхивает джинсы от земли и травинок.

— Я даже не знаю, куда мне ехать, — говорит она, глядя на Эрика. — Не возвращаться же.

Он хмыкает, задумчиво смотрит куда-то за её плечо, на лес.

— Смотря что ты намерена делать дальше.

Астарта переводит взгляд на ключи в руке, сжимает их до боли в пальцах, металл впивается в кожу.

— Я не прочь понять, кто мой биологический отец. У вампира, вроде как, больше возможностей повлиять на мир в лучшую сторону.

Она не добавляет: «Я хотела бы увидеть своего настоящего отца». Слишком громко, слишком глупо звучит в голове, как детская мечта о крыльях. Но Эрик щурится, глядя на неё, и Астарта понимает: он уловил мысль без слов.

Он протягивает ей руку ладонью вверх, как тогда, в ресторане, где они танцевали, притворяясь нормальными людьми, которых не связывает кровь и смерть. Астарта кладёт свою руку на его — кожа тёплая, чуть шершавая, и в этом жесте есть что-то знакомое, но в то же время новое, как мелодия в другой тональности. Она вспоминает тот вечер: его пальцы на её талии, собственное удивление, что рядом с ним она чувствовала себя живой, а не машиной для убийств. Тогда она ещё не знала, что будет дальше.

Если бы не заказ на Эрика, ничего этого не было бы. В тот момент что-то сломалось — она не выстрелила, палец замёрз на спуске, а он не убил её позже в ответ, хотя мог, решил спасти. Жизнь заплела их судьбы в узел, который не распутать, не разрезать. Забавно, как случайности — или не случайности? — меняют всё, переворачивают мир с ног на голову.

Весту она хочет поблагодарить. Сказать ей спасибо за прощение, за силу, которой Астарта сама не обладает, за то, что Веста осталась человеком там, где Астарта стала тенью. Она надеется встретить её снова — маленькую девочку, что оказалась больше, чем кажется, с глазами, полными боли и света. Слова копятся в горле — «прости», «спасибо», «ты сильнее меня», — но пока не находят выхода, ждут своего часа.

Астарта смотрит на Эрика, на Тень, что сидит у её ног, на машину, что ждёт впереди, на серое небо, что обещает дождь. Её не покидает чувство, что это начало новой истории — не идеальной, не чистой, но её собственной. Возможно, они с Эриком будут писать её вместе, шаг за шагом, в мире, где добро и зло давно смешались в кашу. И кто знает, может, им удастся что-то изменить? Не весь мир, но хотя бы его кусок — тот, что они смогут вырвать из лап корпорации, что жрёт людей, как мясорубка.