Грань

Часть 1

Не познавши прошлого

не постигнешь будущего,

потеряешь настоящее.

Часть 1. Месть.

Глава 1.

Плен.

– Посмотри, Вернер, этот кажется ещё живой.

Миша приоткрыл глаза и в упор встретился с любопытным взглядом серых глаз, опушённых белёсыми ресницами. Ни злости, ни вражды не увидел Миша в этом взгляде, а лишь одно по-детски беспредельное любопытство. В первую минуту он был заворожён этим обезоруживающим взглядом, но выработанная годами привычка быстро оценивать обстановку быстро всколыхнула его сознание. Миша инстинктивно напрягся, в один момент вскочил на ноги и гляделся. Поле, по которому они только что бежали в атаку, было взрыхлено снарядами так, что не осталось и целого клочка земли. Горела техника. Казалось, сама земля исходила чадящими дымами, занавешивая багряное вечернее солнце. Повсюду лежали солдаты. В касках, пилотках и вовсе без них. Лежали так, как застала их смерть. Скрючившись, раскинув руки и провалившись в воронки. Все такие разные и все такие одинаковые – мёртвые.

По полю не спеша ходили немецкие солдаты. То тут, то там раздавались одиночные выстрелы. Добивали раненых. В отдалении у сгоревшей тридцатьчетвёрки с оторванной башней стояла кучка советских бойцов в окружении трёх немцев. Рядом с Мишей замер тот самый любопытный белобровый совсем молоденький немецкий солдат в надвинутой на глаза каске и неумело держал в руках автомат. Неподалёку стоял второй солдат, постарше и, видно, посерьёзнее. Тот, которого назвали Вернером. Он, в отличие от первого, попусту не любопытничал. Он по-деловому подошёл к Мише, быстренько оценил его и, указав стволом автомата на горстку пленных, гаркнул:

– Пошёл! Быстро!

Миша знал немецкий. У него даже, как говорили, был чистый австрийский акцент.

– Хорошо. Я понял, – спокойно сказал он.

У Вилли от удивления округлились глаза.

– Немец? – коротко спросил он.

– Нет, – ответил Миша.

– Еврей?

– Русский.

– Хорошо, – сказал Вернер. – Если правильно будешь вести себя, останешься жить. Я доложу о тебе господину гауптману.

Миша отряхнул пыль с гимнастёрки. У него чудовищно болела голова. Он медленно, спотыкаясь на каждом шагу, направился к своим. Их стояло шестнадцать человек. Таких же пыльных и безоружных. Растерянных и злых. Это были все, кто выжил в сегодняшнем бою. Шестнадцать человек от почти восьмисот по списку. В центре двое солдат под руки поддерживали раненого майора, командира соседнего батальона по фамилии Разин. Из них Миша знал ещё только одного. Рядового Тихона Тепличкина. Мужика из Саратовской области. Толи тракториста, толи шофёра, Миша толком уже не помнил. Знал только то, что детей у этого рядового было ажнык двенадцать штук. Тихон был мужик в годах, по-крестьянски деловой и любитель потрепаться, чем не раз выводил из себя ребят. Остальных Миша видел впервые. Все шестнадцать как один смотрели на подходившего Мишу.

– Ты откуда немецкий знаешь? – тяжело дыша, спросил комбат.

– В школе хорошо учился, – ответил Миша и, осмотрев командира, спросил. – Здорово задело?

– Терпимо, – майор от боли закрыл глаза. – Не дождутся, суки.

По волосам майора медленно стекала кровь. Бок гимнастёрки тоже был ею напитан до предела. Миша подошёл к нему поближе и внимательно осмотрел.

– А ну-ка, – он задрал полы гимнастёрки и осмотрел рану. – Да, порядочно зацепило, но не смертельно.

Миша вынул из кармана пакет, развернул его и достал бинты. Без суеты, уверенно стал перевязывать комбата. Бинтов не хватило. Тогда он, не раздумывая, снял гимнастёрку, за ней рубаху и порвал её на ленты. Теперь был полный порядок. Надев на голое тело гимнастёрку, Миша устало присел прямо на землю и привалился спиной к колючему и прохладному траку гусеницы танка. Бойцы всё это время стояли молча. Видно нелепо закончившийся бой сильно пошатнул их психику. У многих в глазах читалась тоска, а больше всего страх. Страх, граничащий с безумием. И только комбат да Тихон держались ещё.

Спустя час к ним подошёл офицер. Похоже, что тот самый гауптман, которого поминал Вилли. Он приказал построить пленных в колонну по двое. Солдаты выстроились и их тут же повели к стоящему не пригорке селу. Комбат еле передвигал ноги, но до села он все же дошёл. Стрелковый полк, в котором воевал Миша, проходил здесь пару дней назад, но это сейчас было уже не то село с ухоженными домами. С огромной белой церковью посреди небольшой площади. С бегающими взад, вперёд детишками и собаками. С висящими на заборах любопытными старушками. Сейчас по краям дороги стояли лишь руины да торчащие к небу печные трубы. Перепаханные танками огороды с остатками деревьев, на которых всё ещё краснели уже никому не нужные яблоки.

Их подвели к церкви, затолкали в каменную пристройку, закрыли тяжёлую, окованную старинным проржавевшим насквозь железом и заперли. Сквозь узкие окошки, больше напоминавшие бойницы, пробивался тусклый вечерний свет. Усталые солдаты расселись на дровах, хранящихся в этом богом и попами забытом сарае. Молчали. Говорить не хотелось. Да и о чём сейчас можно было говорить? Разве что тому же богу помолиться, благо помещение было церковным. Так они и просидели до самого утра. Думая каждый о своём и все об одном и том же.

Наутро их вывели во двор церкви. Там уже стояла, построившись в шеренгу, приличная толпа из таких же бедолаг, попавших в плен. Человек двести. Никак не меньше. Миша примкнул последним, держа под руку ослабевшего майора. Тот немного оклемался и стоял уже более уверенно, но Миша видел, что сил у командира было совсем немного и никакого перехода он уже не выдержит, если, конечно, он будет. По краям строя стояли уже не те вчерашние обозники, которые их собирали, а упитанные, матёрые фрицы с рвущимися и рычащими овчарками на коротких поводках. Перед шеренгой пленных вышел немецкий офицер в чине майора. Рядом пристроился гражданский в сером костюме с небольшим портфелем в тонких, холёных руках. Офицер презрительным взглядом окинул застывший в ожидание строй и заговорил. Громко и отрывисто, словно залаял вместо конвойных собак. Гражданский старательно переводил нервные выкрики майора.

– Вы теперь являетесь военнопленными великой Германии. Мы могли бы вас расстрелять, но мы дадим вам шанс подумать и перейти на службу вермахта. Скоро наша победоносная армия возьмёт Москву и тогда ни у кого из вас не будет выбора. Германия нуждается в рабочей силе. Вас будут хорошо кормить, лечить и за это вы будете хорошо работать. Кто не будет работать, будет уничтожен. А сейчас командирам, коммунистам и евреям выйти из строя!

На некоторое время на площади наступила зловещая тишина. Только собаки тявкали, да где-то на окраине слышались надсаженные гулы моторов. Первым из строя вышел высокий подполковник. Вышел и встал как раз напротив немецкого офицера. Его тяжёлый взгляд упёрся в лицо майора. Тот только криво ухмыльнулся и невольно отвёл глаза.

– Спасибо, браток, – Разин пожал руку Мише, тяжело вышел из строя и встал рядом с подполковником.

К ним примкнуло ещё человек двадцать. Немецкий майор довольно улыбнулся и, повернувшись к застывшим неподалёку солдатам с винтовками на плече, махнул рукой. Те тотчас сорвались с места, обступили офицеров и погнали их к входу в церковь. Выстроили в ряд у обшарпанных ступеней и, отойдя метров на десять, построились. Командовал отрядом тот самый гауптман, что был на поле. Отряд снял винтовки с плеча и направил их в сторону пленных русских офицеров. Гауптман уже было хотел подать команду стрелять, как дверь в церковь со скрипом распахнулась, и из неё вышел священник с большим крестом в руках. Священник был уже преклонного возраста, но на вид всё ещё крепкий. Седая длинная борода закрывала его рясу по пояс. На непокрытой голове утренний ветерок шевелил остатки белых волос. Он встал впереди пленных и поднял над собой крест.

– Люди! – густой бас священника загудел над площадью как набат. – Опомнитесь, люди! Не совершайте греха смертного, не поднимайте руки…

Гауптман быстро оглянулся на майора. Тот кивнул головой и гауптман опустил руку. Затих залп. Перепуганное насмерть вороньё давно уже покинуло колокольню, а священник все стоял впереди полёгших на землю офицеров, и рука его всё ещё держала золочёный крест над седой головой. Гауптман в страхе смотрел на священника и не мог пошевелиться. Но вот выпал крест из ослабевших рук, и старик медленно опустился на землю. Черная ряса как траурная лента накрыла пыльную церковную дорожку.

Колонну пленных гнали на запад весь день, до самой ночи. Останавливались лишь на короткие, не дающие передышки, промежутки. Нужду справляли прямо на ходу, слабые и раненые падали прямо в пыль и их тут же добивали конвойные солдаты. К тем пленным, что стояли у церкви добавлялись ещё и ещё. Колонна росла по мере приближения к польской границе. На ночь арестантов старались загнать в сараи, брошенные коровники, овраги. За три дня пути кормили лишь один раз. Давали хлеб и какую-то баланду, от которой пахло тухлятиной и ещё чёрт знает чем. На четвёртый день вышли на перрон. Там стояли вагоны, в которых в мирное время перевозили скотину. Тут же, с ходу пленных стали рассовывать по вагонам. Набили так, что можно было только стоять, затем закрыли двери и заперли их. Пробуксанув на рельсах и выпустив лишний пар, состав не спеша тронулся к границе. За неделю пути вагоны освободились на треть. Мёртвых снимали раз в сутки. Всё остальное время они стояли вместе с живыми, касаясь холодными спинами спины живых. Смрад стоял такой, что из глаз текли слёзы. По полу вагона текли зловонные лужи, орошая железные рельсы путей. Раз в сутки кормили. Всё той же мизерной пайкой хлеба из отрубей и тухлой баландой, от которой мутило и выворачивало кишки. Ехали молча. Говорить было не о чем, да и не хотелось. Каждый мысленно прощался с белым светом, и судьба соседей его вовсе не интересовала. За всё время пути Миша и Тихон держались рядом. Миша молчал, а Тихон время от времени судорожно шептал:

– Дети, мои дети…

И вновь замолкал, надолго уходя в себя. Некоторые пробовали бежать. И во время пешего перехода, и в поезде. Никто не ушёл. Все легли. Гнетущая тишина и смерть витали над вагонами. Все готовились умереть. Верующие молились, неверующие молились вместе с ними. Молча. Итог был один для всех.

На границе с Польшей оставшихся в живых арестантов вывели из вагонов и построили. Офицеры в сопровождении солдат стали обходить ряды несчастных и отбирать более здоровых. Миша с Тихоном оказались в этом числе и их повели в какой-то сарай на краю станции. Накормили довольно-таки сносной едой и заперли на ночь, а на утро снова вывели и построили. Подъехала открытая машина. Из неё вышел офицер в форме СС и в звании полковника. С ним прибыли два офицера пониже рангом и молодая симпатичная девушка в военной форме. Она брезгливо оглядела ряды пленных и спряталась за офицеров. Полковник не стал читать мораль и разводить пропаганду. Он был деловым человеком и поэтому сразу перешёл к сути вопроса, говоря на ломаном, но всё же приличном русском языке:

– Кто добровольно желает перейти на сторону великой Германии и служить ей на благо процветания?

Лишь привычная для пленных тишина была ответом на предложение офицера. Но это только вначале. Вот ряды дрогнули, и вперёд вышел молодой мужчина в порванной гимнастёрке с петлицами артиллериста.

– Я желаю, – проговорил он.

– Представьтесь, – приказал полковник, вглядываясь в пленного.

– Рядовой Васильев, пятьдесят третий артиллерийский полк, – отчётливо доложил пленный.

– Очень хорошо, – сказал полковник. – Следующий.

Понемногу стали выходить и остальные. Человек тридцать. Каждый представлялся. Оставшиеся презрительно смотрели на предателей и сжимали кулаки. Те не смотрели ни на кого. Михаил напряжённо думал, наблюдал, затем, что-то решив про себя, дёрнул за рукав Тихона и прошептал:

– Выходим. Там придумаем.

Он так и вышел, таща за собой Тепличкина. Полковник с удивлением посмотрел на них и подошёл поближе.

– Рядовой Дорогов. Сто восьмая стрелковая дивизия. Князь Тарков.

Тихона полковник даже не стал слушать. Он ещё ближе подошёл к Мише.

– Князь?

– Так точно, – ответил Миша.

Полковник с минуту смотрел на Мишу, затем повернулся к конвою и отдал приказ:

– Этого отмыть, одеть и ко мне. Остальных добровольцев в казармы. Тех, кто не вышел – в лагерь.

Глава 2.

Банда.

Вечер в тихом имении князей Тарковых проходил своим обычным порядком. Глава семейства, Иван Львович сидел в своём любимом кресле на веранде и читал книгу. Его супруга, Глафира Петровна что-то пыталась разучить на фортепьяно с младшей дочерью Зиночкой, а Миша, как всегда, лоботрясничал. Он не любил летние каникулы. Не любил уезжать в это захолустье, как говорил о нём старший брат Пётр и уж совсем не выносил этой патриархальной тишины. Мальчику было четырнадцать лет, а в это юном возрасте сидеть сиднем нет никакой возможности. Единственным его развлечением была конюшня да уроки с гувернёром, бывшим поручиком лейб-гвардии Родимовым. Тот хоть и был уже в возрасте, но юношеский пыл не растерял. Он обучал Михаила верховой езде, французской борьбе и, что примечательно, карточной игре. Последнее было их великой тайной. Поручик когда-то сильно проигрался. Спустил всё вплоть до имения и последней лошади. Только благодаря Ивану Львовичу он остался жив, а не застрелился у себя в казарме и прозябал последние дни в играх с барчуком. При всём этом Родимов клятвенно обещал карт в руки не брать и не стреляться. Однако иногда нечистый толкал его под ребро, и тогда отставной кавалерист устраивал в чулане небольшую игру с юным княжеским отпрыском. Однако сей отпрыск оказался сообразительным и ловким парнишкой. Он без труда усвоил все приёмы шулеров, подтянул к этому делу математику и через пару месяцев легко обыгрывал своего учителя. На интерес не играли, а ставить на кон было нечего. Ставили то, что попадало под руку. В итоге Миша выиграл у гусара даже носки и последнюю пару белья. Так проходило лето 1918 года. Последнее лето беззаботного детства. Последнее лето князей Тарковых.

Миша до последней мелочи помнил ту ночь. Ночь, перевернувшую всю его жизнь. Он проснулся от звона стекла и диких криков на улице. По станам комнаты отсвечивали красные блики. Вскочив с кровати, Миша бросился к окну. Во дворе усадьбы было светло как днём. Горел каретный сарай, горела конюшня. Обезумевшие кони метались по двору. Их ловили какие-то незнакомые люди в полувоенной одежде. Такие же люди ходили по усадьбе и что-то кричали друг другу. Миша стал лихорадочно одеваться. Он уже почти обрался, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник Родимов. В руке у него был револьвер.

– Собрался? Держи. Он заряжен. Быстро за мной, – Родимов сунул в руки Миши второй револьвер.

– Кто это? Где папа, мама?

– Некогда… Потом… Быстро, говорю тебе!

Гусар бросился по коридору, ведущему в сад. Миша с револьвером в руках устремился за ним. Но не успели они добежать до спасительной двери, как она открылась, и в свете багряного зарева в ней возник человек с шашкой в руках. Родимов выстрелил и ногой вытолкнул незнакомца на веранду. Тот вывалился словно мешок с сеном, но на его месте возник ещё один. Снова выстрел и снова. Родимов с Мишей бежали прямо по трупам, стараясь прорваться к оврагу. Там начинался лес, и лучшего убежища им сейчас найти было невозможно. Так удалось добежать до калитки, но на той стороне усадьбы по всей видимости услышали выстрелы и к ним бежали трое налётчиков, стреляя на ходу по беглецам из коротких винтовок. Миша впервые услышал, как над головой засвистели пули. Он обернулся и выстрелил в ближнего бандита. Тот словно споткнулся, остановился и тут же плашмя упал на землю. Миша хотел ещё выстрелить, но не успел. Он почувствовал, как Родимов схватил его за руку и силой потащил в сторону оврага. Миша едва успевал перебирать ногами. Потом они долго катились по уклону, цепляя кусты, лопухи, обжигаясь метровой крапивой и оставляя за собой клочки разорванной одежды. Выстрелы в их сторону на краю оврага не прекращались. Беглецы их уже не слышали. Долго бежали по дну оврага. Падали, вставали и снова бежали. Вот и спасительный лес. У первого дерева оба без сил упали в высокую траву и лежали до тех пор, пока не отдышались.

– Револьвер потерял, – встав на ноги и пошарив по карманам, проговорил Родимов. – Ты как?

– Кто это был? Что это?

– Бандиты, – коротко ответил Родимов.

Миша тоже встал и посмотрел на усадьбу. Там всё горело. Всё. Миша понял без слов и только крепче сжал рукоятку револьвера.

– Уходить надо, – Родимов протянул руку. – Отдай наган.

Миша быстро сунул руку с револьвером в карман куртки и попятился от Родимова. Тот внимательно посмотрел на него, махнул рукой и, повернувшись, зашагал в лес. Миша немного постоял и пошёл вслед за ним. Шли всю ночь. Гусар, похоже, хорошо знал дорогу и ни разу не сбился с невидимой тропы. Шёл уверенно. Миша не отставал. К утру вышли к какой-то деревеньке, стоящей на берегу речки. Родимов обошёл её стороной и снова углубился в лес. Только к полудню остановились на привал. Сил идти дальше больше не было. Ноги отказывались ступать по неровной, опутанной корягами лесной тропе. Мысли в голове путались, тут же рождались новые, но и они бесцельно пропадали сами собой. Сели на поваленное дерево, закрыли в изнеможении глаза да так и просидели до темноты, то и дело погружаясь в тревожную дрёму, просыпаясь и снова уходя в небытие.

Следующую ночь снова шли. День отдыхали. На третью ночь пришли в одиноко стоящую на крохотной полянке избушку. Родимов тихо постучал в обитую медвежьей шкурой дверь. Тут же за дверью послышались шаркающие шаги, и Миша услышал скрипучий голос:

– Кто?

– Пётр.

Загремел тяжёлый засов и дверь открылась. Миша невольно отшатнулся. На пороге в полумраке сеней перед ним стояла ведьма. Настоящая, как на картинках в книжке. В тулупе, в платке, повязанном странным манером на маковке. С распущенными космами и загнутым книзу кривым носом. Всё говорило о том, что это ведьма, если бы не глаза. Большие, красивые и добрые. Казалось, что они не принадлежали этому испещрённому морщинами лицу, а жили сами по себе. Отдельно.

Старуха была довольна произведённым на мальца эффектом и весело рассмеялась скрипучим смехом. Родимов при виде этой сцены только досадно плюнул в траву и пошёл за старухой в дом. Миша зашёл следом. Убранство избушки никак не напоминало логово ведьмы. Обычная крестьянская изба с печью, полатями, иконами и горящей голубой лампадкой. Родимов остановился посреди избы, трижды перекрестился на святые лики и сел за чистый дощатый стол. Старуха тут же без суеты покрыла стол скатертью, поставила на неё немного еды и бутылку настоя. Сама же села на табуретку у печки и скорбно уставилась своими неземными глазищами на гостей. Родимов налил себе рюмку самогонки, снова перекрестился на иконы и поднёс рюмку ко рту. Но не выпил. Подумал немного, поставил посудину обратно на стол, взял вторую рюмку, наполнил её до краёв настойкой и поставил перед Мишей.

– Помянем невинно убиенных. Царство им небесное, – проговорил Родимов и опрокинул содержимое рюмки себе в рот, затем положил в тарелку печёную картошку, куски жареного мяса и стал жадно есть, набивая полный рот.

Миша посмотрел на мирно жующего гусара, мельком взглянул на старуху и осторожно взял в руки свою рюмку. Рука дрогнула, и капли мутной влаги упали на скатерть. Миша снова посмотрел на старуху. Та уже не напоминала ему ведьму. Перед ним сидела просто старая женщина, какие обычно сидели на завалинках своих домов в их родном имении. Она одобрительно кивнула Мише головой и снова замерла в скорбной позе. Миша поднёс рюмку ко рту. В нос тут же ударил резкий запах самогона. Он закрыл глаза и так же, как Родимов, кувырнул содержимое себе в рот. Родионов с интересом наблюдал за воспитанником, при этом, не переставая жадно есть. Глаза у Миши в одну секунду покраснели. Он взмахнул рукой и закашлялся. Родимов улыбнулся и сунул мальцу в руку солёный огурец. Вскоре оба мирно ужинали. Родионов время от времени подливал себе старухиной настойки. Мише наливать уже не стал. Да и того, что тот выпил, было вполне достаточно. Миша к концу ужина уже практически спал, машинально дожёвывая картошку.

Проснулся он уже на следующий день на печи. В избе слышались голоса. Миша осторожно выглянул. Старуха и Родимов сидели за столом. Пили чай.

– Я пошлю сегодня Терентия. А пока поживёте здесь. Высовываться вам опасно, – говорила старуха. – Лихие времена настали. Как при Пугачёве. Тогда тоже головы летели все без разбора.

– Ты что, всё это видела? – Родимов даже чай пить перестал.

Старуха засмеялась:

– Бог с тобой, касатик. Бабка моя видела.

– Так он только богатых казнил. Вы-то тут при чём?

– Всем перепадало. Богатых Пугач бил, а следом царь бедных вешал. За пособничество. Что бы другим неповадно было. Сколько виселиц по реке плыло, да голов на плахах лежало и не перечесть. Вот так, милок. Теперь хуже будет. Царя нет. Порядок навести будет некому. Польётся кровушка. Заплачут вдовы да сироты. Сатана к власти придёт.

– Это ты верно сказала, Авдотья Петровна. В самую точку. Именно сатана.

Шесть дней прожили беглецы в старухиной избушке. Кто она такая и почему живёт в глухом лесу, Миша так и не узнал. Старуха молчала, а Родимов на все вопросы отвечал однозначно:

– Не нашего ума это дело.

На седьмой день из лесу пришёл мужик. Терентий. По виду обыкновенный охотник. С ружьём и сумкой через плечо. Пришёл и не перекрестясь сел за стол. Старуха вмиг собрала выпивку и закуску. Терентий отодвинул тонкую рюмку в сторону, достал стакан и вылил туда треть бутылки. Пил он тяжело и страшно. Словно кипящую смолу заглатывал. Острый небритый кадык ходил туда, сюда как поршень. Закусывал долго. Жевал со смаком солёные огурцы. По бороде тёк рассол и капал на застиранную добела рубашку. Миша с Родимовым всё это время сидели рядом и ждали его рассказа. Наконец, насытившись, Терентий отодвинул миску с недоеденной кашей и заговорил:

– Банда Дёмки Демидова усадьбу сожгла. Кроме вас никто не уцелел.

Он посмотрел на Родимова и добавил:

– Тебя искать будут. Барчука тоже. Вы шестерых его людишек положили. Уходить вам надо. Про энту заимку многие знают, а Дёмка такое дело просто так не оставит. Он мстительный. Да и уважать его после такой осечки не будут.

– Что за банда такая? – спросил Родимов.

– Каторжане, – ответил Терентий. – Они ещё при царе озоровали, а как власти не стало, так в открытую пошли. Говорят, что теперя их время настало. Народу у них прибывает что опят по осени. До железки дорогу знаете?

– Знаю, – ответил Родимов.

Миша больше не слушал. Он просто больше уже ничего не слышал. Весть о том, что родители погибли, что сестрёнки Зиночки больше нет, оглушила его. Одна лишь мысль неотступно билась в его голове:

– Один. Совсем один…

Он даже не слышал, как ушёл Терентий, как старуха собирала их в дорогу, что-то причитая себе под нос. Очнулся он только тогда, когда Родимов встряхнул его за плечи.

– Что? – спросил Миша, растерянно шаря по избе глазами.

– Вставай, Миша, – сказал Родимов. – Идти пора.

– Да, да. Пора…

Миша встал и вышел вслед за Родимовым. Старуха проводила их до крыльца, перекрестила их силуэты, мелькнувшие среди чащи и, что-то по привычке бормоча себе под нос, ушла в избу.

Небольшая станция посреди глухой тайги встретила беглецов тревожными гудками паровозов, да неимоверным шумом сотен людей, чудом уместившихся на этом крохотном пятачке. Среди пассажиров было много военных. Это угадывалось больше по выправке и оружию, нежели по форме. Одетых в военную форму было крайне мало. Остальная часть народа ничем примечательным от обычных каждодневных пассажиров не выделялась. Разве что количеством. Такого потока здесь не видели никогда.

– Это что, бандиты? – кивая на вооружённых людей, спросил Миша.

– Красные, – коротко ответил Родимов.

– А почему они не в форме?

– Чёрт их знает. Извините, – Родимов остановил дамочку, тащащую непостижимо тяжёлый чемодан. – Вы не скажите, билеты уже продают?

Дамочка, вся красная и мокрая от натуги с грохотом поставила чемодан на землю и с облегчением распрямилась.

– Какие билеты? – неожиданно громко и нервно прокричала она. – Нет здесь никаких билетов. Кто сел, тот и уехал.

С этими словами она снова вцепилась в непомерно тяжёлую ношу и, согнувшись в три погибели, потащила её дальше по перрону.

– Понятно, – задумчиво проговорил Родимов и стал вглядываться вдаль.

Миша приподнялся на носки и тоже уставился в конец пути, но за толпой так ничего и не смог рассмотреть. Там, по всей видимости, намечалось какое-то движение. Туда и устремились все пассажиры. Родимов схватил Мишу за руку и стал пробираться сквозь бегущую толпу. Давка образовалась неимоверная. Кто-то кричал, кто-то работал кулаками, пробивая себе путь, а кто-то истошно орал, валяясь под ногами бегущих. Летели чемоданы, баулы и просто мешки. Летели с ног люди. Военные поначалу пытались навести порядок, даже постреляли в воздух для острастки, но, видя всю бесполезность своих действий, благоразумно отошли в сторону. Навстречу обезумевшей толпе медленно и лениво двигался паровоз, пуская себе под колёса и заодно под ноги бегущих белые облака отработанного пара. Несколько человек уже успели свалиться на рельсы и выползти с них обратно, когда вагоны наконец-то остановились. Вот тут-то и начался настоявший штурм поезда. Лезли в двери, лезли в окна. Самые отчаянные из них карабкались на крыши. Родимов, недолго думая, подхватил Мишу и швырнул его в открытое окно. Загнал мальчишку как шар в лузу. Следом он кинул баул. Миша больно приземлился на стол купе, в который через двери уже ломились обыватели и, недолго думая, схватив в охапку баул, пулей взлетел на верхнюю полку.

Осада длилась около получаса. Затем паровоз дёрнул состав, тяжело сорвал его с места и спокойно покатил по рельсам прочь от этого одичавшего полустанка, роняя по путям неудачных пассажиров и их потрёпанный скарб. Народ наконец-то расселся по местам, пошумел по инерции ещё немного и успокоился. Все были изрядно помятые. Многие с оторванными карманами и пуговицами, с набухающими синяками на лице, без кепок и шапок, но безгранично довольные, что попали в вагон. Миша сидел на своей полке в обнимку с баулом. Вместе с ним сидело ещё три человека. Двое из них в приличной одежде. По всему видать чиновники. Причём мелкие, а третий, судя по наряду и запаху дёгтя, деревенский мужик. Все трое сидели нахохлившись, словно куры на нашести, только что не кудахтали. Миша уставился на дверь в ожидании поручика, но ждать пришлось долго. От усталости глаза сами собой закрылись, и он заснул.

Проснулся Миша от резкого толчка поезда. Первое, что он увидел, открыв глаза, это яркие отблески на стенах купе.

– Пожар! Горим! – пронеслось у него в голове.

Но народ тихо сидел на местах, и Миша, глядя на них, успокоился. Все в напряжении смотрели в окно. Там, совсем рядом с вагонами горели какие-то постройки, скорее всего склады. Пожар как раз был в самом разгаре. Из чёрного нутра построек огненным смерчем вымахивало белое пламя, поднимаясь острым раскалённым буравом к чёрному небу и щедро разбрызгивая по округе красные искры. Возле сараев бестолково бегал полураздетый народ. Но вот появились военные на конях, и народ исчез, словно испарился. Миша пригляделся. Форма конников была явно военного образца, но не совсем та, к которой он привык. На головах у них были какие-то остроконечные шапки с большими красными звёздами. У многих вместо шинели блестели кожанки.

– Красные, – проговорил сидевший рядом мужик. – Не иначе Сомовские склады горят. Сколько добра пропадает, господи помилуй.

– Ему теперь всё одно. Пропадают оне или нет, – проговорил пассажир снизу. – Их ещё в прошлом месяце всех в расход пустили. Теперя оне на том свете на таких же кострищах жарятся.

– Похоже, что приехали мы, – глядя в окно, подвёл итог разговорам один из чиновников.

Возле поезда появились пассажиры. В купе притихли, но вскоре дверь резко открылась и на пороге замер человек в кожанке и такой же кепке. Через плечо у него были перекинуты ремни, на одном из которых болталась деревянная кобура. В руке он держал здоровенный маузер. Человек быстро оглядел население купе и властно крикнул:

– Попрошу покинуть помещение! Поезд дальше не пойдёт!

Никто из пассажиров даже не пошевелился. Человек хотел что-то ещё добавить, даже рот открыл, как сосед Миши громко поинтересовался:

– Это по каким таким причинам нам выходить прикажите? У меня, к примеру, дела в городе!

Человек удивлённо поднял глаза, обозрел любопытствующего мужика и вместо того, чтобы накричать и силой вытурить бестолковых пассажиров, неожиданно рассмеялся:

– Молодец, не испугался. Уважаю, – затем серьёзно разъяснил. – Впереди мост. Не далее, как час назад его белобандиты взорвали. Так что, пути больше нет.

Он опустил маузер и, повернувшись, скрылся в коридоре. Миша последним слез с полки и вышел из купе. В вагоне уже никого не было. Только по полу в великом множестве валялись бумажки и всякий непотребный мусор. Выйдя из вагона, Миша огляделся. Поезд стоял у небольшого завода, во дворе которого догорали сараи. Вдалеке угадывались огни посёлка. Не зная, что делать дальше, Миша двинулся вдоль вагонов, обходя сидящих и стоящих пассажиров. Он уже почти дошёл до паровоза, как наконец-то увидел поручика. Родимов стоял в окружении троих военных и спокойно наблюдал, как один из них изучал его документы, то так, то эдак поворачивая их к огню пожарища. Миша подошёл ближе.

– Кем, кем вы были? – спросил читающий.

– Учителем детей у князя Таркова, – пояснил поручик.

– Дворянин?

– Дворянин.

– Где служили?

– Поручик лейб-гвардейского Санкт-Петербургского полка.

– Занимательно, – военный оторвался от документа и тут увидел подошедшего Мишу. – Это ваш подопечный?

Родимов только сейчас заметил Мишу и замешкался. Но военный уже не смотрел на поручика. Он смотрел на Мишу.

– Это твой учитель? – спросил военный.

Миша молча кивнул. Тот поджал губы и тоже кивнул, затем повернулся к своим.

– Проведите обоих ко мне. Я скоро буду.

Он подошёл к стоявшему неподалёку коню и, схватив поводья, вскочил в седло. Конь всхрапнул, занервничал и закружился на месте. Прежде, чем ускакать, военный крикнул:

– И накормите их. Обязательно.

Затем скрылся в темноте. Двое оставшихся недоумённо переглянулись и, ещё раз оглядев поручика с его подопечным, повели их в сторону завода. Миша передал баул учителю и поплёлся рядом с ним. Вокруг поезда толпились пассажиры и уже не бегали и не суетились, а молча стояли и покорно ждали своей участи. Вскоре показались сломанные ворота завода. Во дворе повсюду стояли рассёдланные кони, у крыльца конторы курили человек пять красноармейцев в шинелях и остроконечных шапках.

– Никак беляка поймали? – спросил один из них, с интересом разглядывая поручика.

– Чёрт его знает. Беляк он или нет? – со злостью ответил один из конвоиров. – Таиров чудит чего-то. Велел к себе отвести, да ещё накормить.

– Как вы сказали? – остановился поручик. – Таиров? Демид?

– Да, – удивился конвоир. – Ты что же, его знакомец?

– Да так… Знал когда-то.

В конторе завода их провели в отдельный кабинет и оставили одних. Миша осмотрелся. По стенам стояли стеллажи с книгами и папками. Посреди комнаты возвышался двухтумбовый стол, обставленный массивными кожаными креслами.

– Не иначе хозяина кабинет, – сделал заключение Родимов. – Сомова.

– Кто это? – спросил Миша, устало опускаясь в одно из кресел.

– Заводчик. Богатейший человек был, – ответил Родимов. – Был… Все мы похоже были.

Родимов уселся в соседнее кресло и устало закрыл глаза. Говорить было не о чем. Не прошло и часа, как дверь в кабинет открылась, и вошёл тот самый военный, который их проверял. Он прошёл к столу, прихватив по пути стул, поставил его напротив Родимого и сел. Тот открыл глаза и посмотрел на вошедшего.

– Господин штабс-капитан Таиров, если не ошибаюсь? – спросил Родимов.

– Узнал. А я думал, что так и не вспомнишь, – ответил Таиров. – Только, поручик, с тех пор много воды утекло. Ты тогда не верил в наши мечты, а напрасно.

– Не верил, – согласился поручик. – И сейчас не верю. Не о таком мы мечтали. Совсем не о таком.

– Это ты идеализировал, а мы смотрели на вещи трезво. Нельзя переделать мир без крови. И без ошибок тоже нельзя. Ты, Петя игрок. А это не игра, это жизнь. Тебе тогда удалось убежать, а я три года на каторге баланду хлебал. Там многие из наших её хлебали. Кто-то не выдержал, сломался, а те, кто выстоял, теперь за новый мир борется.

– Ты, я смотрю, командир?

– Полком командую.

Миша сидел в стороне и слушал этих чужих ему людей. Он часто слушал разговоры отца о революции, гражданской войне, но слушал это как невероятные истории, происходящие где-то далеко и их совсем не касающиеся. Отец увёз семью из Питера ещё до переворота, и волна перемен только сейчас дошла до их далёкого и глухого места.

– Так вот они какие, красные, – думал он. – Совсем не такие, как папа рассказывал.

Он представлял их разбойниками с огромными ружьями и страшными рожами, как все злодеи в книжках. Разгром усадьбы и смерть родителей ввела его в какой-то ступор. Всё это время он почти ничего не боялся. Тупо и бездумно слушался поручика, не понимая, что вокруг него происходит. Жил как во сне, в ожидании утра. Когда встанет солнце, и он наконец-то проснётся у себя в спальне, встанет с кровати и выбежит в гостиную, где за большим столом уже собралась вся его семья. И не будет больше никаких банд, пожаров, побега и крови. Но сон, похоже, затянулся и становился всё больше и больше явью. Только сейчас Миша стал понимать, что никакого пробуждения уже не будет и что ждёт его впереди такое, что и представить страшно. Он даже не почувствовал, как по лицу его уже давно текли слёзы, а взрослые молчали и смотрели на него.

Таиров тяжело вздохнул и повернулся к поручику:

– Уложи парня в соседней комнате. Там кровать есть. Видишь, не в себе он.

Миша безвольно слез со стула и отправился за Родимовым, ничего не видя перед собой. Так же он разделся и лёг в холодную постель. За окном шумели люди, ржали и били копытами неугомонные кони, но Миша ничего этого не слышал, он лежал с открытыми глазами и мысли бродили в его юной, не окрепшей голове, путая прошлое и настоящее, не давая сосредоточиться и что-то, наконец, понять. Понять то, от чего будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. Уснул он только под утро и проспал почти до обеда. Солнце вовсю светило в окно, отражаясь в большом настенном зеркале. Миша огляделся. В комнате никого не было. Соседняя постель, на которой спал поручик, была аккуратно застелена. Миша встал, оделся и снова сел на кровать.

– Куда я теперь пойду? – подумал он.

Вчерашняя встряска и события последних дней вынесли из его головы все детские мыслишки, и он с удивлением понял, что думает уже совсем по-другому. Первое, что он понял, это то, что нужно отсюда выбираться. И как можно быстрее. Вопрос как. Ни денег, ни поезда не было. Мост разбомбили. До дома ещё далеко. Второе, это нужно найти брата. Больше у него сейчас никого не было. Но где и как? Непонятно. И, наконец, третье. За смерть нужно отомстить.

– Как они со мной, так и я с ними, – без конца крутилась в голове одна и та же мысль, определившая его дальнейшую цель в ещё толкли и не начавшейся жизни.

– Проснулся? – в двери стоял поручик.

Миша даже не слышал, как он зашёл.

–Надо сосредоточиться, взять себя в руки. Так и убить могут. Кто отомстит тогда за Зиночку? – само собой подумалось Мише, и он сам удивился тому, что пришло ему в голову.

Миша кивнул в ответ. Родимов что-то хотел сказать, но, взглянув на воспитанника, остановился. Он заметил ту перемену, что произошла с мальчиком за эту ночь. Заметил и заговорил с ним как с взрослым.

– Ты слышал наш разговор. Если что непонятно, спрашивай, – сказал он.

– Мы поедем дальше? – спросил Миша. – Мне нужно попасть домой.

– Нет, пока не поедем. Во-первых, это опасно, а во-вторых, не на чем. Сам видел, что твориться вокруг.

– А что твориться? Поясни.

– Впереди леса. До самой Москвы железнодорожная ветка полностью парализована. Другого транспорта нет. Мы на территории Красной армии. Вокруг нас войска адмирала Колчака. Бои идут каждый день. Нужно переждать.

– Ты боишься адмирала? Но ты же русский офицер. Дворянин. Ты что, красный?

– Понимаешь, Миша. Как бы тебе это объяснить. Дело вовсе не в том, дворянин я или нет. В этой армии тоже немало дворян и сражаются они вовсе не против нас, а за справедливость, за мирную, счастливую жизнь…

–И за эту жизнь они убили моих родителей?! А чем Зина им помешала? – Миша обозлился так, что у него затряслись губы и сжались до белых костяшек кулаки.

Родимов задумался. Перед ним стоял ребёнок, но ребёнок, начинающий думать и делать выводы. В такой кутерьме и взрослым-то не просто разобраться, ещё сложнее объяснить.

– На усадьбу напали бандиты. Это не красные и не белые. Это просто бандиты. Уродливое порождение всех войн. Я не прошу тебя сейчас понять, это трудно. Ты просто доверься мне. А я сделаю всё, чтобы ты добрался до дома.

Пообещав доставить Мишу домой, Родимов понимал, что обманывает его. Никакого дома не было, и быть не могло. Да и не собирался он вовсе возвращаться. Но ничего другого придумать для Миши пока не смог. Решил, что время все расставит по своим местам. Миша в свою очередь пока промолчал, но было видно, что в слова поручика он не поверил.

Солнце клонилось к закату. Дневной зной заметно поубавился, и уже веяло прохладой со стороны реки. Наступал вечер. Миша стоял у открытого окна и смотрел на дымящиеся вдалеке руины складов. Оттуда смрадно наносило гарью. Во дворе всё так же стояли кони и шумели люди. Красноармейцы. Миша сейчас ненавидел их. Ненавидел всё, что они делали. Мысль, что во всём виноваты именно они, не покидала его, и никакие доводы Родимова не могли переубедить Мишу. Оставаться с ними он вовсе не собирался. Так прошло два дня.

– Миша! Вставай!

Со двора слышались беспорядочные крики людей и топот копыт. Родимов лихорадочно запихивал в баул разложенные вещи, с тревогой оглядываясь на окна. В заключении он достал револьвер, проверил патроны и засунул его за пояс. Миша без слов оделся, и они выскочили во двор. Перед ними на нервно танцующем жеребце сидел Таиров.

– Ты с нами? – коротко спросил он.

Родимов кивнул головой.

– Звягинцев! – крикнул Таиров.

К командиру, ведя в поводу коня, подошёл немолодой уже кавалерист в непомерно длинной шинели и всё той же странной шапке. Из-под шапки были видны бинты. Одна рука лежала на перевязи.

– Передай коня товарищу, – приказал Таиров.

– А я? Как же я без коня? Не отдам, – неожиданно твёрдо заявил солдат и загородил собой коня.

– Посидишь пока в обозе, – словно не услышав слова солдата, жёстко продолжил Звягинцев. – Присмотришь заодно за мальчонкой. Головой за него отвечаешь. Выполнять!

Звягинцев посмотрел на Родимова как на врага и передал ему поводья. Тот без слов принял их и лихо вскочил в седло. Конь, почуяв незнакомого седока тут же занервничал.

– Ну, ну, успокойся, – Родимов подобрал поводья и похлопал коня по шее. – Миша, ты жди меня. Я скоро.

Через минуту двор опустел. Осталось лишь несколько солдат, да с десяток повозок, среди которых была полевая кухня. Звягинцев с досады плюнул на землю и негромко выругался. Потом без всякого интереса оглядел Мишу и спросил:

– Ты вообще, как здесь очутился?

– С поезда, – Миша вовсе не собирался разговаривать с этим неприятным солдатом и демонстративно отвернулся.

– Ты чего хлопчика баснями кормишь, – услышал Миша приятный женский голос и обернулся.

К ним подходила миловидная молодая женщина в военной гимнастёрке и лёгком красном платочке. Из-под платочка игриво выбивались чёрные завитушки волос. Женщина подошла к Мише и положила ему руку на плечо.

– Идём со мной, я накормлю тебя. А на этого пентюха внимания не обращай. Идём, не бойся. Меня тётя Маруся зовут.

– А я и не боюсь, – как можно небрежней проговорил Миша.

Маруся весело рассмеялась и повела Мишу к кухне. Там она проворно заправила котелок кашей, отрезала хлеба и протянула всё это Мише.

– Ты поешь пока. Наши не скоро ещё объявятся, а так и время быстрее пройдёт и сытнее. Кушай.

Маруся занялась кухней, а Миша пристроился на поленнице дров и стал понемногу освобождать котелок, временами посматривая на бойкую кухарку. А та тем временем чистила картошку и напевала себе под нос какую-то одну и ту же песенку.

– Ты знакомый командира? – неожиданно оборвав свой напев, спросила Маруся.

Миша от неожиданности чуть не подавился кашей. Он прокашлялся и, смахнув слёзы с лица, неохотно ответил:

– Нет.

– А этот, твой друг?

– Они служили вместе.

– Давно?

– На войне, – ответил Миша, подумал и добавил. – На настоящей войне. С немцами.

– Понятно, – тихо проговорила Маруся и задумалась. – Значит, офицеры оба. Дворяне. А ты тоже дворянин?

– Я князь, – твёрдо ответил Миша.

Маруся утвердительно кивнула головой и снова запела, продолжая чистить картошку. Потом заговорила, словно сама с собой.

– Я вот я не дворянка. И не княжна. Простая кухарка. В ресторане работала. Ох и нагляделась я на таких дворян. Деньгами кидались как фантиками. А мы копейки считали. Воевать пошла не раздумывая. Уж лучше погибнуть, чем такая жизнь. Тебе, впрочем, не понять.

– Это почему? – доев кашу, спросил Миша.

Спросил не из любопытства, а что бы просто поддержать разговор. Несмотря ни на что Маруся ему понравилась. Она успокаивала. С ней было просто и как-то по-особенному тепло. Маруся с интересом посмотрела на Мишу.

– Почему? Нужды ты не знаешь. Вот почему. Ты не обижайся, но все просто. Я где-то слышала, что бедный богатого не поймёт. Коротко и ясно.

Маруся неожиданно замолкла и прислушалась. Со стороны станции раздались винтовочные выстрелы. Сначала редкие, потом как-то сразу затрещали пулемёты, и поднялся шум боя. Миша в испуге огляделся.

– Даже револьвера нет, – с досадой подумал он. – Вот скотина поручик. Мог бы оставить оружие.

Маруся кинулась куда-то в обозные телеги и вернулась, держа в руках винтовку. Оставшиеся обозники тоже зашегутились, щёлкая затворами и собираясь у ворот завода.

– Ты шёл бы от греха в контору. Не ровен час, ухлопают, – сказала Маруся и присела за телегу.

Миша не стал возражать. Он быстро поднялся на второй этаж и пошарил в кабинете директора. Ничего похожего на оружие не было. Тогда он подошёл к окну и стал следить за дорогой к заводу. Ждать пришлось недолго. Вначале появился одиночный всадник, скачущий к воротам, а потом за ним пристроились ещё с десяток верховых. Ворвавшись на всём скаку во двор завода, они быстро спешились и закрыли ворота.

– Занимай оборону!!! – крикнул один из них. – Белые прорвались! Полк покрошили! Сейчас здесь будут!

Телеги, стоящие во дворе, поставили поперёк дороги и залегли за ними. Миша, как ни всматривался в бойцов, но так и не увидел среди них ни Родимова, ни Таирова. Он по-прежнему не отходил от окна. Вот на дороге снова появились всадники. На этот раз их было несравнимо больше прежних. Они скакали к заводу. Увидев закрытые ворота, конные спешились и стали стрелять сквозь редкие стальные прутья. Красные ответили дружными залпами. Тогда в сторону телег полетели гранаты. Бой закончился быстро. Высадив ворота, во двор ворвались военные с погонами на плечах. Перестрелка закончилась. Телеги догорали, а возле них лежали последние бойцы Таировского полка. По лестнице и в коридоре послышались торопливые тяжёлые шаги. Дверь в кабинет распахнулась. Миша повернулся и увидел входящих офицеров с револьверами в руках. Увидев стоящего у окна мальчика, они остановились, но револьверы не опустили. Миша спокойно посмотрел на направленное на него оружие и, удивляясь сам себе, даже не испугался, а наоборот, успокоился.

– Кто таков? – быстро спросил офицер с погонами капитана.

– Князь Тарков, господин капитан, – не без гордости ответил Миша.

Капитан ещё раз внимательно глянул на Мишу и опустил револьвер. Второй офицер, прапорщик, тоже успокоился.

– Князь, – капитан подвинул стул поближе к столу и сел. – Присаживайтесь, князь. Капитан Подольцев Денис Романович. Прапорщик Воропаев.

– Михаил Тарков. Миша, – представился Миша и сел в кресло.

– У вас есть брат?

– Пётр Иванович, подполковник.

– Он сейчас где-то на южном фронте. Хотя какие к чёрту сейчас могут быть фронта. Нет уже давно ничего. Так, месиво какое-то и больше ничего. Проклятые красные. Лихо научились рубить. Полусотню потеряли, пока их не повернули. Жаль, ушли. Вы как здесь оказались, молодой человек?

Миша вкратце рассказал свою историю. Капитан всё это время сидел на стуле и дымил папиросой. Прапорщик к тому времени вышел. Выслушав Мишу, капитан потушил окурок и встал.

– Предлагаю отправиться с нами, Миша. Здесь вам делать нечего. Я знавал когда-то вашего брата. Попробую помочь вам, но ничего не обещаю наперёд. А ваш поручик прохвост и более ничего. Советую вам от таких поручиков держаться подальше.

Они вышли во двор. Миша посмотрел в сторону кухни и тут же увидел лежащую возле кучи дров Марусю с винтовкой в руках. Красная косынка слетела с её головы и лежала рядом, а кудрявые рассыпавшиеся по плечам волосы, перебирал лёгкий летний ветерок. У Миши невольно сжалось сердце. Он остановился.

– Неплохо. Совсем неплохо. Какая фактура, – восторженно произнёс капитан. – Жаль, что красная. Вы что, молодой человек? Вы знали её?

Миша, не в силах произнести ни звука, молча кивнул головой.

– Поверьте, Миша. Мне тоже жаль её, но война есть война. Заметьте, в руках у неё не веер, который был бы ей, несомненно, больше к лицу, а винтовка. Оружие. И выбор она сама сделал. Привыкайте, – жёстко сказал капитан и зашагал в сторону ворот, где его уже ждали сидящие в сёдлах гвардейцы.

Миша последний раз взглянул на Машу и поплёлся следом за офицером. Ехали медленно, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Миша сидел впереди Подольцева и думал о Маше, о пропавшем поручике и командире Таирове. Встретит ли он их? Живы ли они? Он не думал о них плохо, как о врагах, а думал как о людях, пытавшихся помочь ему. Чужих, но за столь короткое время ставших ему такими родными. Он не заметил, как задремал. Проснулся от лёгкого прикосновения руки капитана.

– Устали, молодой человек? Сейчас перекусим, чем бог послал и определю я вас в отменные апартаменты. Хоромы. Дерягин! Приготовь, голубчик нам с князем что-нибудь перекусить.

Миша протёр спросонья глаза и огляделся. Они стояли на небольшой площади какого-то городка перед высоким домом в два этажа. Капитан провёл Мишу в столовую, где уже сервировали стол. За столом сидел пожилой полковник в окружении офицеров. Все с любопытством посмотрели на вошедших.

– Прошу познакомиться, – капитан положил руку на плечо Миши. – Князь Тарков. Михаил. Отбили его у красных.

– Тарков? – вскинул глаза полковник. – Знавал я вашего батюшку, молодой человек. Знавал. В приятелях ходили. Ещё в реальном. Жаль Ивана Львовича. Хороший был человек. Меня зовут Артём Петрович. Петровский. Присаживайтесь, Михаил. Я постараюсь помочь вам. Сейчас Петербург в руках красной сволочи. Туда вам добираться не зачем. Опасно.

– Я хотел бы, Артём Петрович всё же уехать домой, – садясь на стул, упрямо сказал Миша.

Полковник задумчиво посмотрел на Мишу и кивнул головой.

– Хорошо. Я подумаю.

После ужина Мише отвели комнату, и он остался один.

– Полковник поможет, а там и Петя найдётся. В крайнем случае, у тёти Даши поживу. Она добрая, примет, – рассудил Миша и лёг спать.

Жизнь в городе почти ничем не отличалась от обычной мирной жизни российской провинции. Всё так же работали магазины, бестолково сновали повсюду люди и бегали лохматые, вечно голодные собаки. Но одно отличие всё же было. Военные. Это единственное, что напоминало о неспокойном времени. Дни в городе шли скучно и поэтому бесконечно долго. Делать было нечего. Миша целыми днями читал книги, найденные им в доме, или бесцельно слонялся по пыльному городу. Он терпеливо ждал отправки на родину. Миша каждый день интересовался своим вопросом у полковника, но тот вечно был занят и отвечал односложно.

– Потерпи, Миша, вопрос решается. Потерпи. Осталось совсем немного.

И лишь на четвёртый день рано утром Мишу пригласили в штаб. Полковник сидел за столом и что-то торопливо писал. Напротив него стоял человек, напоминающий одеждой мастерового, но Миша безошибочно определил в нём офицера. Одна рука его была перевязана, а в другой руке он держал обыкновенную суковатую палку. Полковник дописал и посмотрел на Мишу.

– Вот, Миша, познакомьтесь. Леонид Сергеевич Дымов. Мастер с литейного. Он вас до дома и доставит.

Миша промолчал в ответ, недоверчиво посмотрев на незнакомца. Полковник заметил его настороженный взгляд.

– Что-то не так?

– Он офицер, – сказал Миша. – Вряд ли это не заметят красные.

Полковник тоже посмотрел на Дымова и задумался.

– Вы так считаете? – наконец спросил он и сам же ответил. – Пожалуй, вы правы. Но он сейчас нужен там, в Петербурге.

– В Петрограде, – поправил полковника Дымов.

– Что? – не понял полковник.

– В Петрограде, господин полковник, – повторил Дымов. – Петербурга больше нет.

– Да, да. Никак не могу привыкнуть к этому хамскому названию. А вы, прапорщик, отвыкайте от своих привычек. Вы теперь не офицер. Рабочий. И не тянитесь по всякому поводу. Помните. Это будет стоить не только вам жизни, но и провалу всей операции. Вам, Миша тоже нужно будет переодеться и забыть, что вы князь. С сегодняшнего дня вы сын мастера Дымова. Михаил Леонидович.

Глава 3.

Питер.

Опасения Миши в первые дни пути были напрасны. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Все были заняты исключительно своими проблемами. Уехать. Кто куда ехал и от кого, было совершенно непонятно. Это больше напоминало бегство, чем поездки. Тамбуры и купе были сплошь завалены мешками, сумками и чемоданами, на которых и сидели, спали, ели. Разговоры пассажиров сводились всегда к одному. Где красные и где белые. Какие банды в округе и почём нынче хлеб. Так, в суете и толчее, прапорщик и Миша двигались к Петрограду. Несколько раз Миша видел в окно скачущих всадников. Слухи о грабежах поездов неслись впереди самого поезда, парализуя пассажиров ужасами рассказчиков. Тогда в вагоне начиналась самая настоящая паника.

– Банда!!! – орали мужики, разевая в страхе заросшие сивой бородой рты.

– Грабют!!! – вторили им бабы, уминая под широкие вместительные юбки разноцветные узлы, тюки и мешки, шаря за необъятной пазухой дрожащими руками.

Паровоз дымил так, что чёрный шлейф уходил далеко за состав, и, не успевая развеяться, падал на землю. Гудок ревел как сирена, словно им можно было разогнать бандитов. Но тревога каждый раз была напрасной. Пассажиры каждый раз медленно успокаивались и рассказы о налётах вновь витали по вагонам, обрастая всё новыми и более страшными подробностями. Мужики вынимали бутылки с мутной жидкостью и на радостях пили прямо из горла, закусывая морщенными, плоскими огурцами, проливая рассол на лохматые бороды. В вагоне стоял стойкий запах перегара и мокрых портянок.

На вторую ночь поезд подкатил к забитому народом полустанку и остановился. Прапорщик выглянул в окно. На соседних путях стояли военные составы. Вдоль них ходили перетянутые ремнями солдаты. Миша пригляделся. На фуражках в свете фонарей блестели красные звёзды.

– Красные, – подумал Миша. – Значит скоро Петербург.

Он собирался снова подремать, но тут на перроне началось какое-то движение. Послышались выстрелы. Толпа колыхнулась и лавиной двинулась в сторону станции. Выстрелы усилились. Где-то вдалеке громыхнула пушка. Из вагонов соседнего поезда как горох посыпались солдаты. На перроне, где только что толпился народ, разорвался снаряд. По вагону забарабанило так, что в ушах зазвенело. Полетели стёкла.

– Ложись! – прапорщик кинулся на пол.

В вагоне началась паника. Кто-то бежал по коридору, продираясь сквозь завалы. Люди толкались, падали, снова бежали. Следующий снаряд попал в вагон соседнего поезда, разнеся его в клочья. Начался пожар. Вагоны стали пустеть. Прыгали даже из окон, унося в темноту ночи свои бесценные баулы.

– Бежим! Чего расселся! – проорал прапорщик и, схватив Мишу за руку, стал пробивать дорогу к выходу.

На перроне было пусто. Только воронка дымилась возле вагона. Побежали в город. За спиной тарахтели пулемёты и продолжали рваться снаряды. Вырвавшись в город, прапорщик остановился и осмотрелся.

– Цел? – машинально спросил он Мишу, не выпуская его руки.

– Мне больно, – ответил Миша.

Дымов удивлённо посмотрел на Мишу и выпустил его руку.

– Извини. Надо где-то пересидеть.

Но пересидеть так нигде и не пришлось. Они немного покружили по городу и снова вернулись к вокзалу. Выстрелов уже не было слышно. На путях догорал вагон.

– Вот дьявол! – прорычал Дымов.

Их поезда на путях не было. Исчез, словно его и не было.

– Дураки. Надо было в нём оставаться, – проговорил он. – Хотя, кто знал, что так обернётся.

– Кто такие? Документы, – раздалось сзади.

Миша обернулся и упёрся взглядом в пах коня. Они даже не слышали, как к ним подъехали трое конных. Миша вскинул взгляд. Двое конных были в простых солдатских гимнастёрках со скатками наперевес, а третий в утреннем свете блестел новенькой кожанкой.

– Проезжие, – ответил Дымов, шаря по карманам. – Поезд ушёл, язви его в душу. А документы… Это мы сейчас…

Он, наконец, нашарил нужную бумажку и сунул её тому, что в кожанке.

– В Питер с сынишкой едем. Может, поспособствуете?

Военный развернул документ и, приблизив его почти вплотную к глазам, стал читать. Читал он долго, мучительно шевеля губами.

– Неграмотный, – решил Миша, не сводя глаз с военного. – Только бы Дымов не выдал себя.

– В Питер, говоришь? – прочитав документ, спросил тот. – От кого бежите?

– Так дом пожгли, жену убили, – залепетал Дымов, беспокойно бегая глазами по кожанке. – К брату решили ехать. Всё поспособней будет. Заводские мы.

– Заводские? – военный свесился с коня, вглядываясь в лицо Дымова, – А ну, Петров, слазь с коня. Обыщи этого заводского. Сдаётся мне, он нам тут сказки рассказывает.

Петров медленно слез с коня. Сразу было видно, что к конному делу он не был привычен. Подошёл к Дымову. Тот безропотно поднял руки. Петров старательно обыскал его.

– Ничего нет, товарищ командир, – доложил он и, не дожидаясь команды, вскарабкался на коня.

Дымов опустил руки и неестественно улыбнулся.

– А я что говорил, – сказал он. – Отпустили бы вы нас, товарищ командир. Нам ещё поезд караулить надо.

Командир не успел ответить. По разбитому перрону в их направлении скакал небольшой отряд. Поравнявшись с командиром, отряд остановился.

– Что у тебя, Лаврентьев? – спросил кавалерист, скакавший впереди.

– Не иначе главный командир красных, – решил Миша, с интересом рассматривая конника.

В офицерской форме без погон тот явно был не новичок в военном деле. И на коне сидел как влитой и весь вид его говорил о том, что совсем недавно на его плечах были погоны офицера.

– Проверяем подозрительных пассажиров, товарищ Лановой, – доложил Лаврентьев. – Да мы закончили уже. Ничего не нашли. Мастеровой с сыном в Питер добираются, а поезд ушёл.

Лановой скользнул взглядом по Дымову с Мишей, и хотел было пришпорить коня, но вдруг замер и пристально вгляделся в лицо Дымова.

– Прапорщик, – тихо произнёс он. – Дымов.

Дымов побледнел. Он стоял и молча смотрел на Ланового.

– Ничего не нашли, говоришь? – сквозь зубы спросил Лановой. – Враг, товарищ Лаврентьев не всегда с оружием ходит. Он сам оружие. Похуже нагана. Арестовать и доставить в комендатуру. Я скоро буду.

Лановой развернул коня и, пришпорив его, поскакал в город. Отряд ринулся за ним. Лаврентьев проводил глазами командира и, повернулся к Дымову.

– Мастеровой? Сейчас разберёмся что ты за мастеровой. Петров! Свяжи-ка ты ему руки, а то, как бы господин прапорщик нам тут комедь не устроил. Мальца тоже прихвати. Глянь, волчонком смотрит. Поди, благородных кровей будет. Ты глаза-то не пяль, не пяль. Видали мы таких…

В помещении вокзала, куда привели Дымова и Мишу, их заперли в маленькую комнату без окон, служившую, по всей видимости, складом для инвентаря. Было темно, как в могиле. Рук не развязали. Миша прислонился к холодной стене и закрыл глаза.

– Ты, Миша молчи, – прошептал Дымов. – С тебя спрос маленький. Говори, что ничего не знаешь. Едешь со мной в Питер. Я помогаю тебе до дома добраться, а сам я сбежал с фронта. Не хочу воевать ни за красных, ни за белых. За это не расстреливают. Хотя… Чёрт их знает, за что теперь расстреливают. И откуда он здесь только взялся, этот капитан. На фронте от него одни проблемы были. И пуля его не взяла.

– Бежать надо, – размышлял тем временем Миша. – От этого прапорщика одни неприятности. Правильно мне папа говорил. Никогда не надо надеяться на первых встречных. Надеяться нужно только на себя.

Он вспомнил усадьбу, родителей, сестрёнку, но той привычной уже тоски не было. Была пустота. Словно весь мир кругом улетел куда-то далеко-далеко, а он по нелепой случайности остался. Застрял в этой неразберихе, где ему теперь предстояло выживать. Казалось, что он только теперь понял это. Понял и не испугался. Наоборот, голова стала ясно работать и выстраивать планы на ближайшее будущее.

– Допустим, что я сбегу. Это не вопрос. Этим комиссарам сейчас не до меня. Доберусь до дома, но вряд ли там кого застану, да и есть ли он, этот дом. Скорее всего, нет. Ничего. Что-нибудь придумаю.

Миша задремал, когда дверь открылась, и прапорщика вывели, а вскоре пришли и за ним. В кабинете горела керосиновая лампа, подвешенная к потолку и нещадно чадила. За столом сидел тот самый Лановой, что приказал арестовать их. Больше никого не было, но Миша всё же пошарил глазами по помещению. Лановой что-то быстро писал, посматривая на Мишу. Он заметил его настороженный взгляд и, дописав, положил перо.

– Дымова вы больше не увидите, – жёстко сказал он. – Так что не ищите его.

– Вы его расстреляете? – спросил Миша.

– Я таких вопросов не решаю. Но если бы мне пришлось принять решение, то расстрелял бы.

– За что?

– Дымов служит в контрразведке. Это мне доподлинно известно. Он убеждённый монархист. Я бы даже сказал фанат. Такие с фронта не бегут. Такие бьются до конца. Я не буду вас пытать о цели его поездки. Вряд ли вас посвятили в дела. Потому сделаю просто. Отправлю вас домой.

Миша удивлённо посмотрел на Ланового. Ему понравилось, что офицер, хоть и бывший разговаривает с ним как с взрослым. Он всегда злился, когда с ним обращались как с малым ребёнком. Может потому и дружил с Родимовым, что тот вёл себя с Мишей как с равным. Но Родимов был свой, а перед Мишей сидел враг. Его враг. Это они были виновны в гибели семьи, и только они. Он всегда будет ему врагом. Другой позиции Миша себе просто не представлял. Сейчас он как никогда был убеждён в своей правоте.

– Что так? – не удержался Миша. – Я же княжеский сын. А вы воюете с дворянами. И вы просто так отпустите вашего врага?

Лановой даже немного растерялся от такой смелой речи, но потом весело рассмеялся. Смеялся он долго. Потом замолчал и достал из кармана пачку папирос, с удовольствием закурил, пуская струйки дыма в потолок.

– Занятно рассуждаете, молодой человек, – сказал он. – Занятно, но, извините, не совсем верно. Вернее, совсем не верно. Я понимаю, что вы наслышаны о новой власти от ваших друзей всякой чуши. Объясню просто и, надеюсь доступно. Прошу при этом понять меня правильно. Объясню без всяких убеждений, с точки зрения человека нейтрального, находящегося вне политики. Выводы потом сделаете сами. Если, конечно, захотите. Я, сударь тоже дворянин. Да, да. Дворянин. И заметьте, не из бедного рода. И у меня было имение, как и у вашего батюшки, положение в обществе. Я кадровый офицер, капитан. Давал присягу его императорскому величеству. Служил честно. Где же я должен быть сейчас исходя из ваших выводов? Правильно. По ту сторону баррикады, с генералами. Но, как видите, я здесь. А что это значит? Это значит только одно. Ваши выводы неверны. Я вам больше скажу. Наш вождь тоже из дворян. И многие другие, кто решил строить новую жизнь. Дело, Михаил вовсе не в принадлежности к определённому классу, а в идее построения справедливого общества. Общества, где нет никаких классов. Где все равны. Поверьте мне, пройдёт время, и вы всё сами поймёте, а сейчас просто наблюдайте и делайте выводы. И не торопитесь. Завтра вас посадят на поезд. А сейчас поспите. Впереди силы вам ещё понадобятся.

Лёжа на жёсткой кровати, Миша долго не мог заснуть. Слова красного командира не развеяли его убеждений, но поселили сомнение. Он вспомнил Марусю. Вспомнил, как она смеялась. Вспомнил её лежащую во дворе завода, взгляд её мёртвых глаз. Она не была Мише врагом, а её убили. Что же всё-таки происходит?

Утром Мишу накормили какой-то непонятной кашей с куском ржавой селёдки, больше похожей на подмётку солдатского сапога и такой солёной, что было непонятно, чего в ней больше. Мяса или соли. Миша с отвращением съел свою порцию и тут же об этом пожалел. Ровно через пять минут захотелось пить. Он выпил целую кружку ледяной воды, но жажда отступила лишь не немного.

– Вот дурак, – с досадой подумал Миша. – Теперь весь день буду воду пить. И надо было эту селёдку есть. Гадость порядочная, да ещё с таким жутким эффектом.

– Ты Миша? – услышал Миша за спиной голос и резко обернулся.

Перед ним стоял пожилой человек в сером пиджаке и сквозь стёкла пенсне пристально смотрел на него.

– Я, – ответил Миша.

– Идём со мной. Вон там состав стоит. Он отправляется в Питер. Я посажу тебя, а там сам доедешь, не маленький.

Человек, не дожидаясь ответа, быстро зашагал по перрону. Миша едва поспевал за ним. Сегодня перрон был пустой, не считая нескольких солдат, охраняющих вагоны. Да и поездов стояло лишь два. Один сплошь состоящий из товарных вагонов, другой смешанный. Сразу за паровозом шли пассажирские вагоны, затем товарные и в конце состава несколько пустых платформ. Человек пошёл к первому вагону и с ходу забрался в него. Миша следовал за ним, не отставая ни на шаг. Это был первоклассный купейный вагон. В таком он с родителями ездил в усадьбу на лето. Мама всегда брала в дорогу пироги и курицу. Миша терпеть не мог пироги, но в вагоне для него это было лакомство почище конфет. Толи природа так на него действовала, толи настроение, но ел он всегда с удовольствием.

В купе было пусто, и Миша устроился возле окна. Человек сунул ему тугой узелок и молча ушёл. Одиночество продлилось недолго. Вскоре, после ухода сопровождающего, перрон стал наполняться военными и по коридору раздались шаги. Дверь купе открылась.

– Ты будешь Миша? – на Мишу смотрели жёсткие, но добрые глаза высокого военного, одетого, как и все командиры Красной армии, в кожаную куртку.

– Я, – немногословно ответил Миша.

– А меня зовут Митрофан Ильич, – командир кинул на верхнюю полку чемоданчик и присел напротив Миши. – Есть хочешь?

– Сейчас пироги начнёт предлагать или ржавую селёдку, – подумал Миша и ответил. – Спасибо. Я уже завтракал.

– Ну и хорошо. Времени у нас с тобой много. Проголодаешься, скажешь, – Митрофан Ильич откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. – Я подремлю с твоего разрешения немного. Ночка выдалась беспокойная. Ты не возражаешь?

– Нет, – ответил Миша.

В купе больше никто не входил. Поезд дёрнулся, и перрон стал медленно уходить назад. За окном замелькали поля и редкие деревья. Паровоз набирал ход. Миша от нечего делать развязал узелок. Там было немного еды. Варёные яйца, огурцы, хлеб и, конечно, селёдка. При виде этого экзотического для Миши продукта ему страшно захотелось пить, но куда идти он не знал.

– Вряд ли в этом вагоне есть кондуктор, – подумал Миша, облизывая сухие губы. – Потерплю.

Два дня пролетели незаметно. По пути ничего интересного и примечательного не было. Только стук колёс да храп Митрофана Ильича. В купе к ним никто не заходил, командир сам куда-то всё время бегал. Один раз его не было долго. Вернулся он уже под вечер изрядно навеселе. Что-то промычал нечленораздельное и тут же свалился на диван. Миша в одиночку поужинал остатками провизии и тоже лёг спать. Наутро они уже были в городе.

– Ты сам дорогу домой найдёшь или тебя проводить? – спросил командир, выйдя из поезда и продирая опухшие глаза.

– Спасибо, я сам доберусь, – коротко ответил Миша и поморщился.

От Митрофана Ильича исходил стойкий дух перегара и в дальнейшей помощи не проспавшегося командира Миша не нуждался. Тот кивнул головой, и они разошлись в разные стороны. Миша пешком отправился по направлению к дому. Он вышел на площадь перед вокзалом и встал. Все перипетии, произошедшие с ним за последние дни, не оказали на него такого впечатления как то, что он увидел в родном городе. Он ехал с надеждой вернуться домой, в привычный для него мир. Мише казалось, что стоит ему только добраться до города, как всё тут же встанет на свои места. Мысль, что это только его фантазии не давала ему покоя, но он упорно отгонял её. Он боялся даже думать иначе. Он знал, что если это правда, то с ним случится что-то непоправимо страшное, что изменит всю его и без того запутанную жизнь.

Перед Мишей лежала захламлённая площадь, по которой бродили какие-то подозрительные люди. Там, где раньше стояли извозчики, валялась перевёрнутая телега, а возле неё куча мусора. Даже воздух был какой-то тяжёлый, давящий на него с невероятной силой. Тусклое солнце сквозь зловонную пелену мрачно освещало некогда гордую и радующую глаз лепнину на зданиях. Миша опустил глаза и побрёл дальше сквозь этот воздух, сквозь своё желание убежать далеко, далеко и спрятаться от всего этого нелепого ужаса. Но бежать было некуда. Теперь, после путешествия через полстраны он знал это очень хорошо. Дальше он шёл, уже не глядя по сторонам и не обращая внимания ни на людей, ни на те перемены, что эти люди внесли в облик города за столь короткий срок.

Ворота, всегда закрытые и охраняемые дворником, валялись искорёженные в стороне, словно по ним долго и упорно били молотом. Самим дворником во дворе и не пахло. Зато там стояли кони. Много коней. Все осёдланы. Возле парадного с винтовкой в руке стоял солдат. Миша невольно остановился.

– Часовой, – понял он. – Нет больше дома.

Слёзы горечи и ненависти выступили на глазах Миши и тоненькими струйками потекли по щекам. Миша уже не видел ни часового, ни дома, ни коней, мирно жующих овёс из подвешенных к мордам торб.

– Михаил Тарков.

Миша вздрогнул от неожиданности и поднял глаза. Перед ним стоял невысокий пожилой мужчина в чёрном пиджаке и внимательно смотрел на него. Чисто выбритое лицо, белоснежная манишка и лакированные штиблеты отличали этого человека от всех, с кем сталкивался в последнее время Миша.

– Вы один? Где ваша семья? – спросил незнакомец.

Миша не в силах ответить на вопрос лишь отрицательно покачал головой.

– Понятно. По моим данным вы должны были быть на Урале. Как вы добрались?

– Лановой помог, – с трудом выдавил из себя Миша.

– Лановой? – переспросил незнакомец. – Кто такой этот Лановой?

– Командир Красной армии.

– Вот как.

Пока Миша разговаривал с незнакомцем, из дома вышли двое военных. Те уже были одеты согласно привычного военного времени. В офицерской форме и с красными звёздами на фуражках. Они подошли поближе.

– Тихон Васильевич, мы вас ждём, – сказал один из них, глядя на Мишу. – А это что за несчастный ребёнок?

– Сын князя Таркова, товарищ Поляков, – пояснил Тихон Васильевич. – Наши товарищи помогли ему добраться до Питера и вот он здесь.

– Сын князя? – удивился товарищ Поляков. – И что прикажите с ним делать?

– Думаю, что его нужно отправить в приют.

– А что, у нас есть приюты?

– Немного, но уже есть. Беспризорность в стране растёт с катастрофической скоростью. Тысячи детей остались сиротами. А ведь это наши дети, наше будущее. Преступность растёт. Вы знаете, Семён Борисович, что детская преступность гораздо опаснее любой другой?

– Почему? – удивился Поляков. – Это же всего на всего дети.

– Вот именно, что дети. Они очень изобретательны и более чем безрассудны, а это есть не что иное, как производная гремучей смеси. Увы, мой друг, это факт. Печальный, но факт. Все войны неминуемо порождают подобные проблемы. Ещё при Иване Грозном решали их. И при Петре и далее. Строили приюты, воспитывали новых граждан. Вот и нам предстоит те же самое, но масштабы данной проблемы боюсь будут гораздо большими, нежели при царизме.

Поляков внимательно выслушал Тихона Васильевича и задумчиво посмотрел на Мишу.

– Вас можно на минутку? – произнёс Поляков и, не дожидаясь согласия, отошёл в сторону.

– Тихон Васильевич, это не просто беспризорник. Вернее, он вовсе не беспризорник. Какой детский дом? Он уже и по возрасту не совсем подходит, – дождавшись товарища, зашептал Поляков. – Это сын князя. Вы прекрасно знаете, что его брат, полковник Тарков служит начальником контрразведки на южном фронте. Может это как-то можно использовать в наших интересах?

– Вы предлагаете отправить мальчика в оперативный отдел? – Тихон Васильевич задумался. – Ну что же, может вы и правы. Кедров человек умный, дело своё знает. Вот что, Семён Борисович, я завтра еду в Москву. Заодно захвачу Таркова, а там решим, что с ним делать. В одном вы точно правы. Это не беспризорник и в приюте ему делать нечего.

Мишу провели в его дом. Но это было уже совершенно чужое казённое помещение. О прошлом напоминали лишь стены да потолки. Даже люстры не все уцелели, не говоря уже о коврах и мебели. Но детская, куда его поместили, как ни странно, сохранилась в первозданном виде. Видно, до неё руки у новой власти ещё не дошли. Мишу оставили одного и дверь заперли.

– Что они придумали на этот раз? – пнув от отчаяния дверь, подумал Миша. – Не с проста Поляков шушукался с этим предателем.

У Миши все, кто раньше принадлежал к высшему классу, а теперь служили у большевиков были не иначе как предатели. По-другому он не мог их воспринимать, да и не хотел. Очутившись в своей комнате, Миша тут же переоделся в свою одежду, скинув с себя эти ненавистные обноски, напяленные на него Лановым. Умыться, к сожалению, было негде, не говоря уже о том, что Миша просто мечтал принять ванную. Он уже не помнил, когда и мылся последний раз. Переодевшись, Миша присел на кровать и задумался.

– Остался я один. Брат далеко, да и увижу ли я его, неизвестно, – тут его осенила мысль. – Тайник! Про него никто кроме папы не знал. Но как его взять? Меня явно будут обыскивать, а там одного золота целый саквояж. Да и не унести мне его. Перепрятать!

Миша сидел и усиленно соображал, как ему действовать. Решение пришло само по себе. Он вспомнил, что теперь их дом является казённым учреждением.

– Найти красные его не смогут. Пусть пока сами охраняют его. Лучшего сторожа и найти трудно. Потом заберу. Сейчас бы выжить, а там…

Что там, Миша представлял себе как в тумане. Вернётся старая жизнь или нет, большой вопрос, а какая она будет новая, непонятно. Так он и просидел целый день под замком. Только два раза открывалась дверь. Приносили еду. На этот раз обошлось без ненавистной селёдки, но и разносолов не было. Каша, кусочек хлеба и чай. Миша уже не плакал. Он думал и решал совсем не по-детски. Понимал это и сам удивлялся себе. Удивлялся и радовался, что не раскис и не поддался эмоциям. Строгое воспитание родителей, бесшабашное поведение учителя сделали своё дело.

Наступила ночь. Дом затих. Миша без отрыва смотрел в окно. Оно как раз выходило на парадное, и были видны все передвижения военных. Ещё до того, как стемнело, последний всадник покинул двор. Похоже, что в доме остались только часовые.

– Самая пора проверить тайник, – решил Миша.

Запертая дверь не представляла для него проблемы. Его не раз запирали за провинности, и однажды он просто стащил запасной ключ и спрятал его у себя в шкафчике. Осторожно, на цыпочках, Миша шёл по своему дому. Шаря по стене, он добрался до входа в подвал. К его счастью, дверь была не заперта. Он пробрался в небольшое, заваленное ненужными вещами помещение и, спотыкаясь на каждом шагу, прокрался к стеллажу. Тайник открывался без ключей. Нужно было лишь нажать на определённое сочетание кирпичей и часть стены, смонтированная на шарнирах, отходила в сторону. Миша нащупал огарок свечи и спички. Отец всегда хранил их здесь. В подвале не было света. В следующую стену был вмонтирован сейф с царскими орлами на передней стенке. Миша достал из ниши ключи и открыл его. Всё было на месте. На верхних полках лежали бумаги и деньги. На нижней стояло два саквояжа. Миша открыл один из них. В тусклом свете огарка блеснуло золото.

На следующий день после завтрака за Мишей пришёл Поляков, а уже через час они с Тихоном Васильевичем катили в Москву. На сей раз вагон был общий, но привычной толкучки не было. Миша всю дорогу молчал. Тихон Васильевич пытался заговорить с ним, но уперевшись в гробовое молчание, прекратил свои бесполезные попытки. Так и ехали молча до самой Москвы.

Глава 4.

Шпана босоногая.

В Москве Миша оказался впервые, но беспорядки и суета Питера и Москвы была примерно одинаковыми. Шагая по Красной площади, Миша без труда узнавал и храм Василия Блаженного, и Сенатскую башню, и Кремль. У него были картинки Москвы, да и мама много про неё рассказывала. В здании, куда они пришли с Тихоном Васильевичем, так же стояли часовые с винтовками, так же суетливо носились военные. В кабинете их ждал человек, лет сорока с небольшой бородкой и зачёсанными набок короткими волосами. Человек молча указал рукой на стулья. Это был первый начальник контрразведки Красной армии Краснов Тихон Васильевич. Он возглавлял Военный контроль.

– Вот Михаил Сергеевич и Миша, – сказал Тихон Васильевич.

Тихон Васильевич с интересом посмотрел своими круглыми, чуть навыкате глазами на князя.

– Скажите, Михаил, вы знаете, где сейчас находится ваш брат? – спросил Краснов.

– Нет, не знаю, – ответил Миша. – А вы знаете?

– Знаю. Он сейчас полковник. Начальник контрразведки армии. Белой армии.

Миша заволновался, но вовремя взял себя в руки и постарался не смотреть в глаза Краснову.

– Как вы понимаете, Миша, для нас он является врагом. Вы хоть и молод, но знаете не понаслышке положение дел в России. Идёт война и как бы я не хотел, все мы подчиняемся её законам. Порою жестоким, но крайне необходимым. Мы временно поселим вас в этом здании. С вами будет находиться наш сотрудник. Это необходимо для вашей же безопасности. Но сначала вы напишите письмо вашему брату. Вы ведь хотите увидеться с ним? – Краснов говорил мягко, даже ласково, но в глазах его Миша прочёл насторожённость.

В последнее время Миша внимательно присматривался к людям и стал замечать, когда они врут. Краснов не врал, но явно что-то скрывал и говорил далеко не всё.

– Зачем им мой брат? Не обо мне же они заботятся, – думал Миша. – Петя у наших. Контрразведка… Им не я, им Петя нужен. А я? Приманка? Письмо. Они не отстанут, заставят написать. Наверное, пытать будут. Ну и пусть. Я не предатель, не дождутся. Письмо, письмо…

Миша вспомнил, как однажды они играли в шпионов, и Петя научил его составлять секретные послания. Простейший способ передать сообщение в ничего не значащих строках для посторонних глаз.

– Хорошо. Я напишу письмо, – согласился он.

Краснов улыбнулся и положил перед Мишей чистый лист бумаги, пододвинул чернильный прибор. Миша взял ручку и задумался, затем быстро стал писать. Текст получился длинным, но главное в нём было зашифровано.

Как и говорил Краснов, Мишу поселили на верхнем этаже и приставили к нему молодого человека, скорее всего бывшего рабочего, одетого в простой, но чистый и аккуратный костюм. Звали его Леонид. Он сидел в соседней, смежной комнате и когда покидал её, то вместо него всегда появлялся кто-то другой, но ненадолго. Потом снова дежурил Леонид. Выходить с этажа ему не разрешалось. Первые три дня Миша откровенно скучал, не зная, чем занять себя. Несколько книг, которые принесли Мише, были до жути неинтересны, и он их сразу отложил в сторону. А на четвёртый день ближе к обеду вместо Леонида пост занял человек в солдатской форме. Как только дверь за Лёней закрылась, человек постучался в комнату Миши и сунул в руку бумажку, затем с опаской посмотрел на дверь и шепнул:

– У вас пять минут. Ответа не надо.

Миша развернул маленький листок. На нём мелким, но чётким подчерком Петра было написано письмо. Вначале Миша ничего не понял, но, прочитав заглавные буквы, обрадовался. Брат сообщал, что Миша должен был попроситься на прогулку. Указал дату, время и место прогулки.

– Попрошу вас передать Краснову, что я прошу его разрешить прогулки, – обратился Миша к Леониду. – Не сидеть же мне тут вечно.

К радости Миши, прогулки разрешили в сопровождении всё того же Лёни, но местом прогулок был выбран небольшой сквер и по времени они не совпадали со временем, указанным в письме. Миша мучительно искал выход, но не находил. Этот Лёня всегда был рядом. Ходил за ним как привязанный. Сколько они ещё таких прогулок совершили бы, неизвестно, если бы не случай. Однажды во время такой прогулки им попалась молодая пара. Девушка и парень. Они оказались знакомые Леониду и остановились поболтать. Они-то остановились, а Миша как шёл по тропочке, так и продолжал идти. Кто это такие были, неизвестно и почему вдруг такой бдительный Лёня отвлёкся, Миша так и не узнал. Он просто прошёл с десяток шагов, так же спокойно шагнул в кусты и тут ему просто повезло. Рядом шёл забор с такими прорехами, что лошадь запросто могла пройти сквозь него. Миша вышел на улицу, немного прибавил хода и вскоре оказался на соседней улице. Дальше было проще. Он почти бегом стал плутать по дворам и переулкам, продираясь сквозь кусты и перелезая через заборы, пока не оказался в районе частных домов. Там он остановился, огляделся и, наконец, перевёл дух.

– Убежал, – радостно мелькало у него в голове. – Поймайте теперь меня.

Он отдохнул и дальше побрёл вдоль кривой улочки мимо покосившихся домиков. Шёл до тех пор, пока не вышел на небольшую площадь. Там по всей территории стояли деревянные прилавки и несколько ларьков.

– Рынок, – понял Миша.

Народа было немного, причём больше торговцев, чем покупателей. Да и товар был незамысловатый. Какое-то старьё, платья, обувка, инструменты. В этой стороне и покупателей-то почти не было. Заметное оживление наблюдалось в съестном ряду. Именно оттуда лёгкий ветерок тянул такой запах, что у Миши скулы свело. Пахло свежевыпеченным хлебом, жареным мясом, горелым маслом и ещё чёрт его знает какими вкусностями. Миша, не задумываясь, побрёл в этом привлекательном направлении, хотя в карманах его было абсолютно пусто, не считая пары носовых платков, прихваченных им ещё из дома. Он не спеша прошёлся вдоль прилавков с едой, охраняемых грозными тётками в сальных халатах, и остановился в конце рынка, решив понаблюдать за торговлей. Миша не знал, что не он один был наблюдателем за торговками. За заброшенным ларьком, в котором ещё недавно сидел сапожник и лихо стучал молоточком по каблукам сапог, прятались четверо завсегдатаев этого богом забытого уголка. Объединённые одной целью, они были такими разными, что как вообще они оказались вместе, было непонятно. Старший не тянул больше, чем лет на пятнадцать. Одет он был более, менее прилично. Даже ботинки на нём присутствовали, правды, размера на два больше, но зато со шнурками. Не беда, что подошва одного из них дрягалась на честном слове и была подвязана верёвкой, зато носа обувки блестели как зеркала. Одет он был в потрёпанный, но всё ещё добротный пиджак и широкие, флотские брюки с клапаном. Второй малец лет так десяти ботинок не имел вовсе, так же, как и пиджака. Штанишки по колена дрягались на потрёпанной помочи, а вместо рубашки на него был напялен обыкновенный мешок с вырезанными дырками для рук. Чёрные ступни чугунного блеска не знали обуви и были сплошь покрыты цыпками. На круглой чумазой рожице задорным голодным блеском светились большие глазёнки, наполовину закрытые буйными черными волосами. Третий паренёк был скорее всего ровесником Миши и одет был как обыкновенный парнишка из рабочей слободки. Обуви, правда, тоже не имел, но по чистоте и аккуратности превосходил всех своих дружков. Четвёртой оказалась вообще девчонка лет восьми в лёгком грязноватом платьице. Длинные русые волосы были заплетены в косичку и перевязаны видавшем виды красным бантиком.

О чём они там говорили, Миша не слышал, но, только заметил, как вскоре от группы откололись двое. Девчушка и чумазый малец в мешке с прорезанными дырами для рук вместо рубахи. Девчушка прошла вдоль хлебного ряда и встала напротив тётки, торгующей пирогами. Малец завернул за прилавки и исчез из вида. Тётка с подозрение уставилась на ребёнка. Та не стала долго испытывать терпение торговки и запела тоненьким тоскливым голоском песенку, притопывая худенькой босой ножкой по пыльной земле. Торговки как по команде положили свои солидные груди на прилавки, подпёрли толстыми кулаками жирные подбородки и округлили от жалости глаза. Одна из них даже слезу пустила, захлюпала в платок длинным кривым носом. Мише со стороны было видно, что творилось в это время под прилавками торговок. Там объявился тот самый малец и стал шустро орудовать. Закончив свою работу, он с трудом взвалил на плечо поклажу и снова исчез. Девочка спокойно допела свою жалобную песню и, галантно раскланявшись, тоже подалась восвояси. Торговки подняли свои груди и только тут заметили пропажу.

– Караул! Ограбили! – заверещала одна из них, – Держи их. Держи эту сопливую бандитку! У, сволота поганая, целый куль пирогов утащили! Держи их! Милиция!!!

Миша не стал досматривать кульминацию сцены и кинулся вслед за малолетней бандой. Те резво чесали берегом реки, лихо плутая через чащобы крапивы и репейника, мелькая чёрными голыми пятками. Трофей тащил уже вожак, бухая старыми ботинками непомерно большого размера. Миша не отставал. Бежали долго, пока впереди не показался железнодорожный мост. Банда нырнула под него и пропала из вида. Миша пошёл поближе и вышел на берег. Никого. Он повертел головой, но даже признака ребят не обнаружил. Судя по следам, они свернули куда-то в сторону, но куда, непонятно. Тогда он замер и прислушался. Сначала было тихо, только вода шумела в реке, но потом он услышал тихий смешок и звонкую затрещину. Шум раздался из ниши, неприметной с берега. Миша не успел ступить и шага, как из этой ниши вылетели пятеро мальчишек и в один момент окружили его. Троих их них он уже видел на рынке. Остальные были одеты примерно так же, как и тот малец, что стащил пироги.

– Ты кто такой? – выступил вперёд главный в больших ботинках. – Следишь?!

– Нет, я сам по себе, – ответил Миша.

– Тогда чего за нами припёрся? На легавых работаешь? – продолжал допрос главарь.

– Врежь ему по кумполу, Фадей. Небось, сразу расколется, – встрял в разговор ещё один паренёк.

– Затырься, Гвоздь, – огрызнулся Фадей, оскалив на паренька острые зубы. – Я жду. И не вздумай баландить, иначе перо в бок, и ты в дамках.

– Есть хочу, – просто сказал Миша, не показывая, что он боится их. – Вот и побежал за вами. Я из контрразведки сбежал. Ищут меня. Поможете спрятаться?

Детвора застыла от такого ответа. Прилично одетый барчук, сбежавший из такого важного отдела, явно вызвал у них если не восхищение, то уважение уж точно. Но главарь был парень не промах. Виду не подал, что удивлён.

– Контрразведка? – переспросил он. – А не треплешься?

– Я не привык трепаться, – нагловато ответил Миша. – За свои слова отвечаю.

– Местный?

– Из Питера.

– Лады, – сказал Фадей. – Идём, там разберёмся, что ты за урка такая.

Под мостом была пещера, в которой ютились десять беспризорников. Вход в пещеру зарос крапивой настолько, что его совсем не было видно с берега, так что найти притон было не так-то просто. Пещеру детвора обустроила, по мнению Фадея, с полным шиком. По стенам располагались постели из матрасов, тряпья и старой мебели. Посреди пещеры стоял добротный стол, облепленный разномастными стульями и табуретками. Во главе стола как трон возвышалось деревянное кресло с царскими орлами на спинке. На него и водрузился Фадей. Остальные расселись вокруг.

– Дуня, мечи хавчик. Трескать охота, – распорядился Фадей и повернулся к Мише. – Тебя как кличут?

– Миша, – ответил Миша.

– Миша, Миша, – возведя глаза к потолку, задумчиво пробормотал Фадей. – Несолидно. Будешь, будешь…

Миша понял, что тот придумывает ему кличку.

– Был Миша и буду Мишей. Если не нравится, зови меня князем.

– Кем? – глаза Фадея опустились и воззрились на Мишу. – Кем, кем?

– Князем, – твёрдо сказал Миша и добавил. – Это по существу. Тем более, я на самом деле князь.

Все, кто был в пещере, как один уставились на Мишу. Дуня встала на полпути к столу с торбой в руках и от удивления открыла бледный ротик. Фадей что-то усиленно думал. Так усиленно, что на верхней губе, покрытой мягким юношеским пушком, выступили капельки пота. В конце, концов, он переварил информацию и принял решение.

– Будь по-твоему. Князь, так князь. Тем более, что один дворянчик у нас уже есть.

– Кто такой? – пришла очередь удивляться Мише.

– А вон сидит, Митька, – кивнув на давешнего налётчика в мешке, пояснил Фадей. – Мы с ним вместе из-под Тулы бежали. Евоного папашу краснопёрые к стенке поставили. Он помещик. А мой папаня у них кучером служил. Вот их обоих и завалили. Он сынок помещика, я сын кучера, а винта нарезали вместе. Теперь он у меня в услужении, так как власть переменилась, и все богатеи накрылись медным тазом. Так, Кучер?

– Так, Фадей, так, – пробормотал Митька, безвольно хлопая глазами.

– Он пироги раньше трескал, а мне с ихнего стола объедки доставались. Теперича он мои объедки трескает. Дунька, пирог!

Дунька засуетилась и от чрезмерного усердия чуть не упала с пирогами. Подскочила к Фадею и подала с поклоном ему здоровенный пирог. Фадей степенно взял его двумя пальцами, разломил пополам и обе половины надкусил. Одну половину он положил возле себя, а другую кинул Митьке.

– Трескай шкет. Я сегодня добрый, – медленно, со значением произнёс Фадей. – Тасуй, Дуняша. Угощайся, Князь. Будешь должен.

За столом наступило молчание. Слышалось только чваканье и урчание. Пироги исчезли в один момент. Дуня облизала масленые пальчики и просящими глазами посмотрела на торбу. Фадей тут же заметил её голодный взгляд и гневно свёл брови.

– Ша, Дунька. Вечером доедим. Вот неугомонная. Сколько ни дай, всё сшамкает. Куда только уходит. Шкилет шкилетом, а жрёт за троих.

– Дай её немного. Она же голодная, – вступился за девчушку Миша.

Фадей сердито посмотрел на него, хотел что-то сказать, но передумал. Побарабанил по столу пальцами и неожиданно выдал свой вердикт:

– Лады, Князь. Выиграешь у меня в двадцать одно, дам Дуньке пошамать. Нет, сам объедками питаться будешь. Кукиш, колоду!

Шустрый белобрысый мальчуган быстро метнулся к постели и вытащил из её необъятного нутра новенькую колоду карт. Миша удивился. В такой компании и новые карты.

– Не так-то у них всё просто, – подумал он. – Нужно быть поаккуратнее с этим Фадеем. Попадёшься на ерунде, утопят как котёнка.

Фадей с треском опытного игрока разорвал упаковку и стал мешать колоду. Миша, благодаря поручику, имел достаточный опыт в таких делах и, наблюдая за руками противника, сделал для себя вывод:

– А в картишки-то ты играть не умеешь. Тоже мне, босота кучерская.

Фадей, пока тасовал колоду, тоже что-то про себя сообразил и протянул её Мише.

– Потасуй. Ты первый сдаёшь. Играем три кона. Мечи, Князь.

Миша ухмыльнулся и принял карты. Он кое-как потасовал их, даже два раза уронил карту на стол. Фадей, наблюдая за манипуляциями новенького, снисходительно ухмыльнулся. Глядя на него, вся компания зашумела. Некоторые откровенно засмеялись. Только бедная Дуня чуть не заплакала от огорчения и переживаний. Есть хотелось смерть как. Миша сдал.

– Ещё, – Фадей медленно вытянул карту, посматривая на неё со стороны. – Ещё.

Миша сдал. Фадей принял и снова, закусив губу, потянул карту. Вытянул и, весело взглянув на соперника скомандовал:

– Себе.

Миша небрежно кинул себе две карты и тут же перевернул их. У Фадея округлились глаза и непроизвольно сжались кулаки. На столе лежали три семёрки. Он судорожно сглотнул набежавшую совсем не вовремя слюну и протянул грязную, щедро покрытую цыпками руку с обкусанными ногтями к колоде.

– Теперь я.

Он собрал карты, перемешал их и, что-то пробормотав себе под нос сдал. Миша взял свою карту и посмотрел. Король. Четыре очка.

– Ещё две, – сказал он.

Фадей заметно занервничал. Поёрзал тощим седалищем по деревянному трону. Солидно откашлялся.

– Мы так не договаривались. Берём по одной.

Валет. Два очка. Итого шесть.

– Ещё.

Десятка. Шестнадцать. Опасная цифра. Можно легко выйти на перебор.

– Ещё, – произнёс Миша, глядя Фадею прямо в глаза.

Снова король. Двадцать. Больше нельзя.

– Себе.

Фадей сдал себе карту, помусолил её, взял ещё и снова помусолил. Задумался, посмотрел на Мишу, обвёл глазами публику.

– Девки.

Миша перевернул свои карты.

– Двадцать.

Лицо Фадея медленно налилось кровью. Вся солидность вожака вмиг испарилась. Он привстал и наклонился к Мише.

– Жила.

– Сам жила. Ты сдавал, – привстал в свою очередь Миша.

– Играем до пяти, – свирепо заявил Фадей.

– Договор был до трёх. Сам предложил, – заспорил Миша.

– Здесь я вожак. Как сказал, так и будет, – Фадей сел, нахохлился и протянул колоду Мише. – Сдавай!

Миша сел на место и взял карты. Раздал. Фадей принял карту, посмотрел на неё.

– Ещё.

Взял вторую, улыбнулся и положил на стол.

– Себе.

Миша в этот раз посмотрел на свою карту. Туз. Он перевернул его и сверху так же небрежно кинул вторую карту. Туз.

– Отдай еду Дуне, – жёстко сказал Миша.

Фадей опустил глаза, поиграл пальцами по столу.

– Пусть подавится.

Он вскочил с кресла и заходил по пещере. Затем снова сел и достал пачку папирос.

– Будешь? – спросил он Мишу.

Тот отрицательно покачал головой.

– Как хочешь, – Фадей затянулся и выпустил к потолку тугую струю дыма. – Где так играть научился?

– Учителя хорошие были, – ответил Миша.

– Научишь?

– Запросто.

– А ты не такой уж и господчик, как кажешься, – сказал Фадей. – Недаром тебя краснопёрые взяли.

В дальнем углу, рядом со своим лежаком Фадей разрешил оборудовать постель новенькому. Сделали просто. От каждого лежака вынули по детали, и постель в один миг была готова. Миша лёг и тут же заснул. Спал он до самого утра без снов. Было такое ощущение, словно закрыл глаза, через секунду открыл и вот тебе, пожалуйста – утро, причём в самой своей последней стадии. В пещере кроме Миши и Дуни никого не было, как и вчерашних пирогов. Миша потянулся, вскочил и сел за стол. Дуня сидела, опустив голову, на своей куче тряпья и не шевелилась.

– Куда все ушли так рано? – спросил Миша, протерев глаза.

– Они давно уже ушли. Только-только солнце встало, – прошептала Дуня, не поднимая головы.

Миша посмотрел на неё. Сквозь редкие волосёнки просвечивала розовая кожица головы. Косичка лежала на плече, но вчерашнего бантика в ней уже не было. Мише вдруг стало нестерпимо жалко малышку. Она невольно напомнила ему погибшую сестрёнку, хотя та на Дуню и не была похожа.

– Ты как здесь оказалась? – спросил Миша.

Дуня на секунду подняла голову, стрельнула по Мише глазёнками и снова уставила их себе в подол.

– Не знаю. Меня Фадей нашёл. Он хороший.

– А родители у тебя есть?

– Не знаю. А кто это?

– Ну, папа, мама.

– Нет, – Дуня помолчала немного. – Я тебе пирожок оставила, а Кукиш его сшамал. Он всегда у меня отнимает.

– Не сшамал, а съел, – неожиданно разозлился Миша. – Говори правильно.

– Хорошо. Съел, – испуганно прошептала девчушка.

– Ты не бойся меня. Я тебе куклу достану. Хочешь куклу?

Дуня подняла голову и с удивлённо посмотрела на Мишу. Даже ротик открыла.

– Не веришь? Точно достану. Красивую. С бантиком, как у тебя.

– А Кукиш не отнимет?

– Я ему голову отверну, если ещё раз тебя тронет.

Так за разговорами они не заметили, как в пещеру влез Кучер и с ходу бухнулся на свою постель. Бухнулся и замер, тупо уставившись в угол. Миша понаблюдал за ним минут пять, потом спросил:

– Ты чего? Где остальные?

– Ша, сука, – Кучер ещё немного помолчал и добавил. – Легавые Фадея забарабанили. Мы на бале малость пошухарили, а тут собаки свалились. Я смылся, а Фадея на кичу повели. Хана нам.

Дуня подёргала крошечным носиком, похлюпала и в итоге горько заплакала. В пещере заметно потемнело. Сквозь лаз туда залезли оставшиеся беспризорники. Все, кроме Фадея. Молча разбрелись по своим углам.

– Шамать нечего, – нарушил тишину из своего угла белобрысый Кукиш. – С голодухи ноги протянем.

– Не протянем, – Миша встал и направился к выходу. – Ждите, к вечеру буду.

Он вылез из пещеры и быстрым шагом направился в сторону рынка.

– Делать нечего, – думал он, обходя метровые кусты крапивы. – Придётся пока с ними посидеть. Вот только где я еду найду? Эх, в Питер бы съездить. Немного денег взять, да разве уедешь. Меня наверняка уже везде ищут, а на вокзале в первую очередь. Думают, что я домой поеду. Где же мне деньги раздобыть?

До самого рынка Миша мучительно соображал, что ему делать, пока не упёрся в заброшенный ларёк. Он огляделся. Рынок так же, как вчера жил своей особой рыночной жизнью и всем этим торгашам было абсолютно наплевать на то, что десяток бездомных детей погибают там, под мостом. Всем наплевать.

– Наплевать, наплевать… – Мишу, словно осенило. – Тогда и мне наплевать как я их спасу. Как они ко мне, так и я к ним.

Он принял решение, собрался с духом и стал внимательно приглядываться к толпе. На первый взгляд ничего особенного не происходило. Всё те же торговки, те же покупатели. Наверное, потому, что он и сам ещё толком не знал, кого ищет, но надежды не терял. Миша подсознательно знал, что чутьё само подскажет, кого он ищет. Он вспомнил поручика, его рассказы об игроках. У него созрел на этот счёт свой план.

– Должны же они здесь быть. Обязательно должны, – рассматривая прохожих, шептал Миша.

Почему здесь должны быть игроки, он и сам пока не понимал. Просто хотел, что бы они были и точка.

– Вот. Должно быть он.

Вдоль ряда с никому не нужным кроме самих продавцов барахлом шёл молодой человек в приличной, чистой одежде. Даже краешек платка торчал из его кармана. Но не одежда парня, шатающегося по грязному рынку рабочего посёлка, насторожила Мишу. а его взгляд. Блуждающий, хитрый и злой. Взгляд человека, явно не признающего никакие законы. Парень шёл немного вразвалочку, но так, что это не бросалось в глаза простому обывателю, но много говорило знатоку уголовного мира о его фигуре, и разглядывал товар. Прошёл вдоль всего ряда. Остановился. Достал из кармана пачку папирос, закурил. Закурил с шиком, с подчерком закоренелого урки, закинув сгоревшую спичку далеко в кусты небрежным щелчком пальца. Миша решительно направился к нему.

– Можно вас на минутку? – обратился он к парню.

Тот вынул изо рта окурок, с ног до головы осмотрел острыми глазами Мишу, пожевал и лихо сплюнул на землю.

– Тебе чего, малец? – хрипло спросил он. – Ты ничего не попутал?

Миша был настроен воинственно и не собирался отступать. Он с умыслом огляделся по сторонам и, подойдя поближе к парню, прошептал:

– Сыграть хочу.

Парень улыбнулся. Вернее, улыбнулся только его рот. Глаза оставались при этом злыми.

– В куклы?

– В карты.

Улыбка парня моментально погасла. Глаза его уже выражали откровенное любопытство.

– В карты? – переспросил он. – А с чего ты решил, что я в карты играю?

– Живу давно, – ляпнул Миша первое, что на ум пришло. Как бы он себя не настраивал на боевой лад, по спине бегал холодный озноб.

Парень сначала опешил, а потом рассмеялся. Ему явно понравился этот странный мальчишка. Таких он ещё никогда не встречал. Просмеявшись, он снова серьёзно спросил:

– И во что ты умеешь играть? Надеюсь, не в "дурака"?

– В штос, в двадцать одно, – начал злиться Миша.

Урка постоял ещё немного, подумал, рассматривая окрестности и, двинувшись к выходу, бросил Мише:

– Иди за мной.

Шли долго, пока парень не свернул во двор небольшого домика. Ни двор, ни домик ничем не отличались от остальных домов посёлка, но Миша вдруг испугался.

– Если что, меня уже никто не найдёт, – мелькнуло у Миши в голове.

Внутри дом тоже выглядел обыкновенным жилищем рабочего. Печь в полкухни, стол, табуретки и горка с посудой в углу. Даже иконы были на месте и перед ними голубая лампадка. Настоящая. Только что не горела. Парень сел за стол и кивнул Мише на табуретки, стоящие напротив. Миша сел. Парень вынул из кармана колоду карт.

– Проиграешь, попишу. Банкуй.

– А если выиграю?

– Не обижу.

Миша взял колоду и задержал дыхание.

– Спокойно, всё будет в порядке, – успокаивал он сам себя.

Вспомнил поручика. Тот всегда перед игрой говорил одно и то же:

– Не уверен, не садись. Проиграешь.

Это, как правило, помогало Мише собраться, но сейчас эти слова были для него пустым звуком. Уверенности не было, как он не настраивал себя. И тут он вспомнил глаза Дуни. Вспомнил, сколько в них было смертельной тоски и отчаяния. Вспомнил и разозлился.

– Банкуй, говоришь? – подумал Миша, взглянул парню в глаза и выдержав его взгляд до конца. – Ну, держи тогда.

Он лихо перетасовал колоду и сдал по карте.

– Ещё, – криво усмехнулся парень. – Себе.

Миша, как и в пещере, перевернул свою карту. Десятка. Бросил вторую карту. Десятка.

– Двадцать, – сказал Миша.

Парень внимательно посмотрел на Мишу и, не показывая свои карты, спросил:

– А сколько у меня?

Миша понял, что от его ответа сейчас зависит его судьба, а, может и жизнь.

– Девки, – ответил он.

Парень бросил карты на стол. Десятка и девятка.

– Сдай себе два туза.

Миша собрал карты, перетасовал и выбросил, не глядя два туза. Парень откинулся на спинку стула и достал папиросы. Дым застелился белыми змейками по кухне.

– Тебя как звать? – спросил он.

– Миша. А тебя?

– Юра. Ты ведь не местный? Я тебя здесь раньше не видел.

– Я из Питера. У меня никого нет. Здесь случайно.

– Гастролёр?

– Нет. Просто деньги кончились.

– А сколько тебе лет, Миша? – Юра затушил папиросу и, облокотясь на стол, уставился своими острыми глазами на Мишу.

– А какая разница? Пятнадцать.

– Пятнадцать, – задумчиво проговорил Юра. – А так и не скажешь… Ну, да лады. По мне хоть пять. Придёшь завтра вечером в десять. Дорогу найдёшь?

– Не заблужусь. А деньги?

Миша сам понимал, что наглеет, но остановить ребят без еды не мог.

– А ты дерзкий пацан. Уважаю.

Юра сунул руку в карман, вытащил пачку денег и небрежно, как и подобает настоящему фраеру, кинул её на стол. Миша взял деньги и молча вышел на улицу. Солнце палило нещадно. Чахлые и пыльные листья на деревьях вяло болтались в такт лёгкому ветерку, не приносящему желанной прохлады. Но Миша на улице почувствовал желанную прохладу. Он только сейчас ясно понял, что прошёл по кромке жизни и самое опасное ожидало его впереди.

– Я сумею, – внушал себе Миша. – Иначе не выживу. Кому я вообще нужен? Да никому. Не сдыхать же в этой норе как последней собаке. Боже мой, в кого я превращаюсь? Впрочем, будут деньги, можно и в Питер уехать. Может к тому времени и Петя найдётся, если живой.

Успокаивая сам себя, Миша дошёл до знакомого уже рынка. Торговля была в самом разгаре. Миша направился к вчерашним торговкам.

– Двадцать пирогов, бутылку молока и вон той колбасы, – солидно, как ему казалось, проговорил Миша.

Торговка, вчерашняя обворованная баба, придирчиво осмотрела Мишу и без слов выложила заказанный товар.

– Корзиночку можно? – Миша указал на пустую небольшую корзинку. – И упакуйте, будьте столь любезны, мадам.

Торговка, повидавшая за свою долгую рыночную практику всякого народа, не удивилась уважительному мальчишке и моментально выполнила просьбу этого напыщенного барчука. Она без всякого рентгена могла точно определить платёжеспособность любого клиента. Миша небрежно расплатился с торговкой и, забрав товар, не спеша двинулся вдоль прилавков. Он почти уже вышел с рынка, как на глаза ему в куче барахла попалась кукла. Точно такая, какую он себе и представлял, когда обещал подарить игрушку Дуне. Миша, не торгуясь, тут же купил её. Пачка купюр заметно убавилась. Цены в это смутное время менялись на дне по нескольку раз, причём в сторону увеличения и достигали немыслимых высот.

Пройдя знакомой и ставшей единственно родной тропой, Миша пришёл в пещеру. Половины ребят не было. Оставшиеся в основном лежали в своих гнёздах. Миша поставил корзину на стол и повернулся к сидящей девочке.

–Дуня, принимай обед. А это тебе, – он протянул девочке куклу.

Дуня смотрела во все глазёнки на чудо и боялась пошевелиться. – У Дуньки кавалер нарисовался, – промямлил Кукиш, с трудом прожёвывая кусок пирога.

Только сейчас Миша заметил, что беспризорная ватага уже давно раздербанила его запасы и уминала их за обе щёки. Колбасу рвали на части и ели прямо с кожурой. Бутылка молока ходила по кругу. Миша откровенно рассмеялся.

– Дурак ты Кукиш. Дураком и останешься, – отсмеявшись, сказал Миша.

Тот враз нахохлился и отодвинул в сторону остаток пирога, совсем по-детски шмыгнул носом и вытер его ладонью.

– А ну, братва, держи меня. Щас мазурика резать буду, – в руке Кукиша блеснуло стальное лезвие финки.

Миша как-то безразлично взглянул на нож и, почти не напрягаясь, врезал Кукишу прямо в лоб кулаком. Мальчишка, не ждавший такого оборота событий, опрокинулся вместе с табуретом. Нож отлетел в сторону. Миша ждать не стал, пока тот опомнится. Моментально подхватил нож и приставил его к горлу Кукиша. Кукиш захрипел, боязливо косясь на стальной клинок, пахнущий смертью.

– Слушай внимательно, сраное отребье, – прошипел Миша. – Повторять не буду. Ещё раз дёрнешься, я тебе сам горло перережу. Понял?!

Кукиш быстро закивал головой.

– Добей его, Князь! Добей, суку легавую! – неожиданно заорал Митька Кучер.

Он вскочил и запрыгал вокруг Кучера.

– Пусти ему юшку, Князь, пусти! – заорали остальные.

Миша удивлённо посмотрел на беснующихся беспризорников, а те прыгали возле стола вместе с Митькой и орали. Это было уже похоже на массовое безумство. Миша отпустил Кукиша и поднялся. Вмиг настала тишина. На Мишу смотрели безумные глаза пацанов и ждали от него чего-то. У Миши от непонятной ему самому злости недобрым светом заблестели глаза, а рука сильнее сжала рукоять финки. Чем бы эта вакханалия закончилось неизвестно, если бы из угла не послышался тоненький голосок Дуни:

– Не надо, Миша.

Миша резко повернулся к ней, хотел что-то резкое сказать, но, встретившись с её испуганным взглядом, враз остыл. Он сунул финку себе в карман и сел в кресло. Братва как по команде тут же заняла свои места за столом и преданно уставилась на Мишу. Тот обвёл суровым взглядом малолеток и, стараясь говорить жёстко, объявил:

– Теперь я здесь главный. Кто со мной, тот будет каждый день сыт. Кто против, не держу.

– Продались, суки продажные. Жила власть захапал, шамовкой дармоедов купил, – поднимаясь с земляного пола, заговорил Кукиш. – Ну, ничего, ничего. Фадей вернётся, он всех вас попишет, а я помогу. Верни перо, гад.

– Пошёл вон, босяк, – бросил Миша.

– Возьму лявер, всех замочу. Пожалеете ещё, – прошипел Кукиш и выскочил из пещеры.

Снова настала гнетущая тишина. Парнишки сидели уже не так надёжно. Некоторые откровенно боязливо посматривали на выход. Миша понял, что наступил решающий момент. Не умом, кожей почувствовал опасность. Как собака.

– Слушай сюда, граждане, – встал он с кресла. – Ни Кукиш, ни Фадей вас не тронут. Это я вам говорю, Князь.

Глава 5.

Козырь.

В приличной комнате знакомого уже дома в рабочей слободке полным ходом шла игра в штос. За круглым столом, накрытом плотным сукном, сидели четыре игрока. Рядом на диванчике отдыхали две разукрашенные смазливые особы неопределённого возраста в чёрных платьях и тихо о чём-то шептались. В руках они держали бокалы с вином и время от времени прикладывались к ним, каждый раз морщась и возводя намалёванные глаза к серому от дыма потолку. Мужчины тоже были одеты прилично. На столе кроме кучи денег, золотых украшений и карт стояли бутылки с водкой и тарелки с закуской. В пепельницах дымили окурки. Игра шла пока тихо, но напряжённо. Сидящий у стены пожилой гражданин уже несколько раз пытался устроить скандал, но его каждый раз останавливали.

– Не рыпайся, Пряхин. Уговор шума не поднимать, – уже третий раз говорил ему сидящий напротив плотный мужчина, которого все уважительно называли Козырь. – Делайте вашу ставку или винтите отсель куда подальше. Но помни, я тебя везде достану. Я честный вор, а ты заводскую получку спускаешь, сука. Шумну твоим работягам, они тебя в миг на лоскутки попишут.

Пряхин каждый раз вздрагивал и кидал деньги на стол, но не проходило и пяти минут, как он снова вскакивал.

– Он передёргивает. Шулер.

– Сядь и засохни, – сохранял спокойствие Козырь. – Бабки есть? Мечи.

В очередной раз Пряхин уже не вскочил, а просяще уставился на Козыря.

– В долг. Я отдам.

– Не мельтеши, Пряхин. Завтра тебя собаки на кичу поведут. Нет бабок, свободен.

– Я выиграю. Я чувствую, что выиграю, – не унимался Пряхин. – Ну, пожалуйста, один только кон.

Козырь внимательнейшим образом прощупал глазами бедного бухгалтера местной прядильной фабрики. Задумался, потом посмотрел на человека, сидящего справа от него. Это был тот самый Юра, что встретился с Мишей на рынке. Он за всю игру не сказал ни одного лишнего слова. Вёл себя прилично и блатного жаргона не употреблял. Это он привёл бухгалтера и сейчас сидел, изображая законопослушного гражданина. Юра чуть заметно кивнул головой.

– Добро, Пряхин. Можешь ты уболтать доброго человека, – снисходительно улыбнувшись, согласился Козырь.

– Спасибо, уважаемый, спа…

– Сядь, Пряхин, – жёстко оборвал его Козырь. – Я ставлю весь выигрыш.

Он сгрёб на столе все деньги и драгоценности в одну кучу. У Пряхина загорелись глаза и задрожали руки. Козырь выдержал значительную паузу и коротко объявил:

– Твоя ставка жизнь.

Пряхин замер. Его глаза остановились и в страхе уставились на Козыря. Тот спокойно выдержал взгляд бухгалтера и бросил на стол запечатанную колоду карт. Колода с глухим стуком упала на сукно. Пряхин вздрогнул как от выстрела.

– Я… Как же… А деньги? – пробормотал он, покрываясь испариной.

– Выбирай Пряхин, – продолжил Козырь, закуривая. – Все мы когда-нибудь сдохнем. А твоя поганая и никому не нужная жизнь сейчас и гроша не стоит. Либо ты выиграешь и вернёшь долг, либо завтра тебя поставят к стенке. Играем один кон в двадцать одно.

Пряхин опустил голову, сел и задумался. Козырь терпеливо ждал.

– Сдавай, – хрипло проговорил Пряхин.

– Нет, ты сам сдашь. Чтобы всё без обману.

Пряхин взял колоду в руки и сорвал обёртку. Перетасовал. Сдал.

– Ещё, – дымя папиросой, бросил Козырь.

– Себе.

Пряхин положил себе карту и посмотрел. Семнадцать. Ни туда, ни сюда. Паршивое число. Рисковое. Пряхин подумал и, взяв из колоды ещё карту, перевернул её. Туз. На секунду он застыл, тараща глаза на роковое число, затем поднял свой трепещущий взгляд на Юру, прошептал:

– Не может быть…

Все присутствующие без отрыва молча смотрели на бледного бухгалтера. Тишину взорвал громкий смех Козыря. Сверкая золотыми коронками, он весело смеялся. Смеялся долго, пока не закашлялся.

– Браво, – проговорил он, вытирая выступившие на глазах слёзы. – Давно я такого цирка не видел. Порадовал ты меня, Пряхин. Порадовал.

Пряхин в надежде воззрился на Козыря. Но тот уже не смеялся. В глазах у него стояла жуткая злоба. Злоба и презрение.

– Пшёл проч. Клоун, – прошипел он.

– Вы меня отпускаете? – не веря своим ушам, спросил бухгалтер. – Совсем?

– Пшёл, я сказал. Руки марать о такую падаль западло.

Пряхин вскочил и бросился к выходу. Козырь значительно глянул на Юру и мотнул головой в сторону убежавшего бухгалтера. Тот встал и вышел. Козырь взял бутылку водки и разлил в стаканы.

– Давай, Чалый, помянем загубленную душу бухгалтера.

Выпили. Козырь пожевал солёный огурец и снова закурил. Чалый долго морщился, пока не закусил горечь огрызком яблока. Взяв со стола пачку папирос, тоже задымил.

– Что за житуха пошла паскудная. Коммуняки всех буржуев перебили. Кого трясти прикажешь порядочному вору? Не этих же горлопанов? А, Козырь?

– Ша, Чалый. Ты в жизни разбираешься как тот Бобик. Сейчас для нас как раз самый фарт попрёт. Для умного вора.

– Это как? Растолкуй.

– Те, у кого много барахла, сейчас на дно залягут. Бери их запросто. Они в уголовку не побегут. У самих рыло замазано. За цацки их к стенке ставят, а мы нет. Главное найти таких, у кого рыжъё в достатке. Деньги сейчас мусор, а рыжъё всегда в цене будет.

Дверь в дом громко хлопнула. Козырь повернулся к входу. Вошёл взлохмаченный Юра и сходу сел на стул, налил себе полный стакан водки и залпом выпил его. Выпил и даже не поморщился, а на закуску воткнул себе меж сухих тонких губ папиросу и закурил.

– Чисто сработал, – сказал он, выпуская тонкую струю дыма в потолок.

Козырь кивнул головой и снова налил в стаканы. Выпили.

– Козырь, дело есть, – потушив окурок, сказал Юра. – Ко мне сегодня на рынке шкет подрулил.

Он рассказал главарю о своей встрече с Мишей. Козырь внимательно выслушал Юру и удивлённо посмотрел на него.

– Такой фартовый или игрок? – спросил Козырь.

– Игрок.

– И что? Выставим на кон? Ты ничего не перепутал, Вьюн?

– На такую лажу и Иван поведётся, – уверил Юра. – Но только один раз.

Козырь задумался. Идея Юры, известного как Вьюн в воровском мире, заинтересовала его. Но риск при всём раскладе, даже удачном, был огромным. Такой подставы обычно не прощали.

– Завтра он будет здесь, – сказал Вьюн.

Козырь одобрительно покачал головой и оглянулся на девок. Те, как по команде воспряли и заулыбались. Вечер плавно перетекал в стадию любви. Всё как у путных воров.

Весь день Миша блуждал по посёлку. Он несколько раз приближался к дому Юры, обходил его и изучал соседние проулки и канавы, пока не облазил всю округу и не запомнил все ходы и выходы. Жара стояла несусветная. На плавящемся от зноя небе не было ни облачка. Даже птицы не летали, боясь обжечь себе крылья. Только куры да собаки напоминали ещё о том, что жизнь в посёлке шла своим обычным ходом. Где-то неподалёку тарахтела на последних оборотах фабрика, временами выбрасывая из высоченной кирпичной трубы белый вонючий дым.

Приближался вечер. Юра решил немного отдохнуть в пещере. Он зашёл на рынок, набрал на остатки денег еды и отправился к мосту. В берлоге, как её называли малолетки, кроме Дуни никого не было. Девочка сидела за столом и играла с куклой. Миша улёгся на свою постель и закрыл глаза.

– Миша, ты Кукиша стерегись, – глядя на куклу, проговорила Дуня.

– Чего так? – не открывая глаз, спросил Миша.

– Он форточник у воров. Они заступиться за него могут, – ответила Дуня.

– Что такое форточник?

– Он в форточки лазает. Он маленький, везде пролезет. Потом двери ворам открывает.

– Ну и чёрт с ним, справлюсь, как-нибудь.

Дуня тяжело вздохнула и замолчала. Наступил вечер. Шантрапа стала понемногу подтягиваться после дневных похождений на свои места. Громко обсуждали дневные приключения, хвастаясь своей удалью друг перед другом. Но на столе от этой удали мало чего прибавилось съестного. Пара селёдок, луковица и горка хлебных корок. Удивил всех на этот раз карапуз лет десяти, прозванный Пузырём. Он притащил почти новый смокинг. Где он его раздобыл, можно было только догадываться, но вещь вызвала бурное восхищение у ребятни.

– Дай, дай померить, – схватил смокинг Кучер и напялил на свои лохмотья обновку. Полы одёжины мягко легли на пол.

– Ну, ты, чего вещь поганишь, – заорал Пузырь, сдирая с Кучера смокинг, заодно отвешивая ему подзатыльники. – Завтра на рынке толкнём, колбасу трескать будем.

Миша встал, вынул пакет из-за постели и поставил его на стол.

– Ешьте, – коротко сказал он.

Детвора не заставила себя долго упрашивать и дружно накинулась на еду. За целый день блуждания по окрестностям они проголодались так, что готовы были съесть и смокинг Пузыря и самого Пузыря в придачу. Миша с улыбкой посмотрел на жующую публику и вышел. Наступала желанная прохлада. С речки тянул свежий, смердящий чёрте чем ветерок. На горизонте стали обозначаться тяжёлые синие тучки, обещающие ночью полить раскалённую землю долгожданной влагой. Миша заспешил в посёлок.

Дверь ему открыл вчерашний знакомец. Юра. Он по-взрослому протянул ему руку и поздоровался. Прошли в комнату. При свете пары ламп на Мишу уставились несколько любопытных глаз. Миша взял себя в руки и не дрогнул. Он заранее разозлил себя и сейчас почти ничего не боялся.

– Садись, мил человек, коли пришёл, – Козырь подвинул Мише стул, на котором вчера сидел бедный бухгалтер. – Мы слышали, что ты мастер в карты играть?

– Мастер, – не стал спорить Миша, усаживаясь на стул.

– Играть буду не с этими, – решил про себя Миша. – Этих не проведёшь.

– Милый, ты что, с ребёнком играть надумал? – удивлённо спросила одна из девах.

– Заткнись, курица, – резанул Козырь и повернулся к Мише. – Ты не обращай на неё внимания. Она дура. Тебя как кличут?

– Миша, – ответил Миша.

– Держи, Миша, – Козырь подвинул Мише колоду карт.

Миша взял её в руки, развернул веером и поводил подушечками пальцев по рубашке карт. Затем свернул карты и кинул колоду обратно Козырю. Тот удивлённо вскинул брови.

– Что-то не так? – спросил Козырь.

– Карты краплёные, – ответил Миша.

– Молодец, парень, – улыбнулся Козырь.

Он достал новую колоду и протянул её Мише.

– Покажи, на что ты способен.

Миша распечатал колоду и небрежно перетасовал карты, затем быстро раздал каждому сидящему по две карты.

– И что? – беря свои карты в руки, спросил Козырь. – Фишка в чём?

– У вас девятнадцать. Десятка пик и девятка крестей, – сказал Миша.

Козырь ещё раз взглянул в карты.

– В масть, – сказал он. – Дальше.

Карты остальных Миша определил безошибочно, а в конце аттракциона перевернул свою пару. Два туза. Козырь задумчиво побарабанил пальцами по столу. Он и сам пока точно не знал, что делать с этим феноменом, но мысли его уже вовсю работали в этом направлении. Такого шанса он упускать не хотел.

– Где обитаешь, Миша? – спросил он, что-то решив про себя.

– Там меня уже нет, – нагловато ответил тот.

Козырь усмехнулся.

– Знатный волчонок растёт, – подумал он. – Не завидую тому, кто встретиться ему на пути лет через десять если он доживет конечно.

– Завтра придёшь сюда в это же время. Тебя будет ждать твой друг, – сказал Козырь.

– Мне нужен наган, – вдруг заявил Миша.

– Что? – переспросил Козырь. – Наган? Зачем. Тебя кто-то пасёт?

– На улице сейчас небезопасно. Хулиганы встречаются.

Козырь нахмурился.

– Малец прав, – поднялся Юра. – Он нам завтра живым нужен.

– Сядь, шавка, – Козырь зло сверкнул глазами. – Здесь я решаю. Может тебе, Миша здесь пересидеть?

– Нет, я должен сделать ещё одно дело, – твёрдо заявил Миша, глядя прямо в глаза главарю.

Козырь немного подумал и вынул наган.

– Держи, Миша. Я тебе верю.

В пещере уже спали, когда Миша вошёл в неё. Добравшись ощупью до своего места, он рухнул на тряпьё и тут же заснул. Холодный металл оружия вселил в него уверенность и спокойствие. Теперь он уже ничего не боялся. Ни Кукиша, ни самого Фадея. Впрочем, опасения его были напрасны. Ни тот ни другой в берлогу так и не вернулись.

Глава 6.

Игра.

Вечером на хате воровского авторитета Козыря готовилась серьёзная игра. Ещё с обеда туда подтянулись подручные вора и заняли свои позиции в посёлке на случай облавы. На кону стояло не только золото, награбленное за последний год в Москве и её округе, но и жизнь самих воров, решивших показать друг другу зубы. Им было тесно в столице вдвоём. Остаться должен был только один. Это знали оба вора. Знали и шли на это дело. Против шайки согласился играть вор в законе ещё с царских времён прошлого века некто Боцман. Говаривали, что в начале своих "славных дел" он промышлял контрабандой, будучи боцманом на торговом судне. Оттуда и кличка. На этом деле Боцман погорел, познал Сибирь, каторгу, был и на самой гнусной точке правонарушителей и благополучно забытой богом Камчатке, откуда сумел бежать. Перебравшись в Москву, Боцман сколотил небольшую артель из таких же одиночек и с большим успехом бомбил сейфы состоятельных господ. Козыря он знал ещё по пересылке и не раз садился с ним за карты. Козырь знал, что Боцман не откажется сыграть с ним, да и на кон тому было что поставить.

Боцман подъехал к хате на извозчике. Один. Расплатился как положено и солидно сошёл на землю посёлка. Боцман был уже в годах. Сам на дело не ходил. От сытой и относительно спокойной жизни он заплыл жиром, огрузнел. Ходил с трудом, опираясь на трость с золотым набалдашником в виде человеческого черепа. Боцман незаметно огляделся по сторонам и вошёл в дом. К игре всё было приготовлено. За столом уже сидели трое игроков. Сам Козырь и двое воров помельче со стороны.

– Рад тебя видеть, Боцман, – поднялся навстречу вору Козырь. – Слышал, что на покой собрался. Вот решил предложить тебе сыграть напоследок.

– Не мельтеши, Козырь, – густым басом ответил Боцман. – Слухачи твои порожняк прогнали. Ты сам знаешь, что покой у нас с тобой один – под крестами.

Он нашарил глазами иконы и размашисто перекрестился. Присел на кресло. Под его солидным весом старенькая мебель жалобно пискнула. В это время в комнату вошёл ещё один с увесистым саквояжем в руке. Козырь взглянул на Боцмана.

– Мой казначей, – представил человека Боцман. – Сдавай. Играем по-воровски.

Игра началась. Задымили сигареты, зазвенели рюмки. Пили умеренно, закусывали дымом. Кучки золота переходили по кругу. Это была только разминка. Ставки делали небольшие. Время перевалило за полночь, когда накал игры стал быстро расти. Казначей Боцмана уже почти опорожнил свой саквояж. Со стороны Козыря тоже подтаскивали рыжьё и камушки. За столом остались двое. Боцман и Козырь. Кучи золота у обоих были примерно одинаковыми. Играли в штосс. Ставки росли. Тот и другой не торопились проиграть весь банк, деля его на части. Боцман заметно стал нервничать. Кучер понял, что пришла пора для риска.

– А что, Боцман, ты всё ещё любишь пощекотать нервишки? – спросил он, наливая себе водки.

Боцман поднял воспалённые глаза на Козыря. Он подозревал, что этот шулер не просто так вытащил его на игру.

– Есть что предложить? – спросил Боцман.

– Есть. Я ставлю всё, что на столе и себя. Ты ставишь всё, что с тобой. Себя тоже. Игра в двадцать одно. Три кона. Только один момент. За меня играет пацан, – Козырь встал и отошёл от стола.

– Какой ещё пацан? – насторожился Боцман.

– А вот такой, – Козырь щёлкнул пальцами. В комнату вошёл Миша и сел на место Козыря.

Боцман покраснел и выпучил глаза.

– Шкет против меня?

– За игру я отвечаю, – Козырь закурил. – Или ты стал стар и не обыграешь мальца?

– На понт берёшь?

– А хоть бы и так. Что, бздишь, старик?

Боцман понял, что попал в переделку. Он ожидал подвоха, но что бы такого, нет.Отказаться от игры в данном случае значило полностью потерять авторитет. За это свои же на перо поставят. Играть с ребёнком и проиграть значило то же самое. Выход был один – выиграть, а заодно и убрать уже без меры обнаглевшего Козыря.

– Решил рынок прибрать, – пробасил Боцман. – Лады. Играем.

На стол легла новенькая колода карт.

– Мечи, шкет, – прорычал Боцман.

Миша спокойно взял колоду в руки, распаковал и привычно проверил крап. Всё было в порядке. Тогда он перетасовал колоду в своей манере, уронив пару карт на стол. Боцман при виде таких манипуляций криво усмехнулся, но ещё больше напрягся. Этот фокус он прекрасно знал и понял, что парень настоящий профессионал. Иначе Козырь не пошёл бы на такой беспредел, не доверил бы свою шкуру мальцу. Миша сдал. Боцман приподнял карту.

– Ещё.

Миша кинул. Боцман поймал карту, глянул и перевернул обе лицом кверху. Козырь побледнел.

– Два туза, – Боцман протянул руку.

Миша кинул ему колоду. Боцман сложил карты и профессионально помешал их. Он немного успокоился, но задумку Козыря при таком раскладе так и не понял. Сдал.

– Ещё, – сказал Миша.

Боцман сдал. Он точно знал, какие карты у Миши. Сейчас у него на руках шестнадцать и он запросит третью карту. Боцман даст ему семёрку. Напряжение выросло до дрожи в руках. Козырь уже несколько раз поглядел на своих парней. Те напряглись. Прибывшая публика Боцмана тоже не дремала.

– Ещё.

Боцман кинул семёрку крестей. Миша принял. Он сложил карты, потом раздвинул их и кинул на стол.

– Двадцать одно, – отчеканил он.

Боцман застыл. На столе лежала его семёрка крестей, но вместе с ней лежали не десятка и шестёрка, которые Боцман ему выдал, а две семёрки. Боцман понял, что третий кон он уже не выиграет, но пути назад не было. Он бросил колоду на стол. Миша медленно собрал её, и уже не скрывая своих способностей, мастерски её перетасовал. Боцман снял. Посмотрел свою карту. Дама.

– Ещё.

Король.

– Ещё.

Снова дама.

– Ещё.

Десятка.

– Себе.

Миша, глядя прямо в глаза Боцману, перевернул свою карту. Туз. Небрежно бросил вторую. Туз. Наступила мёртвая тишина. Только часы на стене мерно отбивали неумолимо убегающее время. Последнее время для Боцмана. Это он хорошо знал.

– Ты проиграл, Боцман, – первым нарушил тишину Козырь. – Пора платить по счетам. Карточный долг – это святое.

Тот медленно поднял голову, но смотреть на противника не стал, а двумя руками поддел стол и в один момент перевернул его на Козыря. Это был сигнал к бойне. Те и другие выхватили стволы, и стали палить куда придётся. Боцманские стремились к выходу, а хозяева их не пускали, но пара парней всё же исчезла в проёме. Пока Козырь выбирался из-под стола, прошло несколько секунд. Секунд, которых с лихвой хватило Боцману вытащить наган, но не более того. Козырь лишь успел увидеть перед своим лицом воронёный ствол, как Боцман завалился на спину и промычал:

– Сука, шкет…

Его подельники, видя, что их главарь упал, тут же покидали свои стволы на пол. Козырь повернулся к Мише. Тот всё так же сидел на стуле, словно ничего не произошло. В его руке был зажат наган, а злые до белёсого проблеска глаза смотрели на поверженного Боцмана.

– Ну, ты даёшь, парень, – только и смог произнести Козырь.

На полу были разбросаны бутылки, рюмки, карты вперемешку с огурцами и конфетами. Повсюду блестели золотые цепочки, перстни и кулону. Рыжьё, ради которого все эти люди готовы были глотки рвать друг другу, ради которого Миша сунулся в этот притон. Он поднялся и убрал в карман наган. Затем поднял пустой саквояж Боцмана, раскрыл его и поставил на пол.

– Моя доля, – произнёс он.

Козырь задумался.

– Зачем тебе, парень золото? Что ты с ним делать будешь? Иди ко мне, жить будешь как король, – сказал он, не придумав ничего более оригинального.

– Я князь.

– Что?

– Я князь, а не король, – повторил Миша. – Попрошу отсчитать мне мою долю.

– Князь…

С улицы донёсся непонятный шум. Хлопнули два выстрела. Послышались крики. В комнату влетел встрёпанный Вьюн с вытаращенными от страха глазами и выкрикнул:

– Атас! Легавые!

Козырь кинулся на пол. Он стал судорожно совать в него золото вперемежку с остальным хламом.

– Козырь, брось! Не успеем! – выглядывая в окно, торопил Вьюн.

– Врёшь, успеем, – Козырь сунул последнюю пригоршню драгоценностей в саквояж и захлопнул его. – Сейчас уходим огородами. Вьюн, присмотри за парнем. Он нам ещё сгодится.

Шум приблизился вплотную к дому и в коридоре уже затопали тяжёлые казённые сапоги. Козырь сорвал со стены ковёр. За ним была дверь, но открыть её он так и не успел. Выстрел вбежавшего человека с наганом в руках сделал своё дело. Козырь выгнулся и рухнул на пол, выронив саквояж. Но и человеку не повезло. Вьюн с перепугу всадил в него все оставшиеся пули. Человек, оскалившись от невыносимой боли и схватившись обеими руками за живот, упал. Вьюн с разбегу прыгнул в окно и вместе с рамой вылетел на улицу. Только стёкла брызнули в разные стороны. Крики и стрельба усилились. Где-то в конце улицы надсадно свистел милицейский свисток.

Когда милиция вошла в комнату, там, на полу лежали одни трупы. По комнате, осторожно переступая через бутылки и мусор, прошёлся высокий милиционер в гражданской одежде. По всему было видно, что это начальник. Он внимательно оглядел место побоища и пошарил глазами по стенам.

– Дверь! – закричал он. – Митрофанов, бегом!

Молодой Митрофанов в новенькой форме и с наганом в руке кинулся к двери, дёрнул её, но дверь не поддалась. Он обернулся к начальнику:

– Товарищ Сиверцев, не открывается.

– Так чего ты стоишь рот раззявя?! Выбивай её! – в запале заорал начальник и кинулся к стене. – Отойди, бестолочь.

Митрофанов отпрыгнул в сторону, Сиверцев плечом выбил дверь, и все устремились в открывшийся проход. Было уже далеко за полночь. Где-то далеко-далеко за городом, там, где обычно начинался и тут же неожиданно заканчивался призрачный горизонт, уже появилась светлая полоска. Предвестник неминуемого рассвета. Ещё недавно так ярко светящиеся на чёрном небе звёзды как-то враз дружно побледнели и беспомощно замигали, словно обиженные дитятки, когда у них вдруг ни с того ни с сего отнимают сиську и несправедливо отправляют спать. У справных хозяев во дворах шумно забеспокоились петухи, будя и сгоняя с уютного насеста глупых, но таких желанных кур, и важно стали выходить во двор. Ещё немного и по тихому посёлку понесутся их дикие крики, и мир снова закрутится на своей бесконечной смертельной карусели.

Товарищ Сиверцев стоял среди всего этого благолепия и беспомощно таращился в темноту. Прислушался. Тихо.

– Дьявол, ушли, – прорычал он.

В берлоге спали сладким сном. Что они видели сейчас, эти никому не нужные дети революции? Маму, по утрам целующую своё ненаглядное чадо? Милиционера, бегущего ловить малолетнего преступника? Или целый каравай хлеба с ароматно воняющей краковской колбасой? Похоже, что одному только богу было известно, что сейчас творилось в их глупеньких, неокрепших головёнках. Не спала лишь маленькая девочка Дуня. Она лежала на своей крошечной постельке и нежно обнимала куклу, когда в лаз вполз тяжело дышащий Миша. Он на карачках добрался до своего угла и без сил рухнул на постель. Дуня приподнялась и с детской любовью посмотрела него, но ничего не спросила и снова улеглась, ещё крепче сжимая тоненькими ручками свою пластмассовую подружку.

Глава 7.

Конец беспризорникам.

Отделение милиции размещалось в реквизированном доме фабриканта. Из обстановки выкинули ненужные по мнению новых хозяев мебеля, оставив лишь самое необходимое. Начальник милиции товарищ Сиверцев, в прошлом рабочий той самой фабрики, что стоит на краю посёлка, не смог только убрать высоченно зеркало в прихожей. Оно было намертво вмуровано в стену. Каждый раз, заходя в отделение, он видел свою не очень привлекательную фигуру, и злился, сам не зная на кого. Так злой как чёрт он и входил в свой кабинет, пугая и настраивая на ответственный лад своих подчинённых. Ели бы они догадались о причине недовольства начальника, то в один момент бы избавились от проклятого зеркала, но причина плохого настроения начальника оставалась пока для них тайной.

Вот и сегодня после бурной бессонной ночи, засветившись в ненавистном зеркале, взъерошенный начальник протопал за свой стол и тут же созвал совещание. Сотрудники не заставили себя долго ждать. Быстренько заполнили просторный кабинет, и расселись на свои места. Сиверцев закурил. За ним потянулись и остальные. Кабинет наполнился дымом. Плотные рваные табачные облака плавно закачались под потолком. Не курила в этой грозной компании лишь Любочка Демидова. Молоденькая, до ужаса симпатичная девушка, пришедшая на службу по решению комсомола и надсадному зову непорочного беспокойного сердца. Она исполняла должность секретарши и курьера одновременно. Люба, как всегда, в такие моменты молча встала со стула и открыла окно. Дым тут же собрался в тугую струю и с радостью полетел вон из душной комнаты на вольную волю.

– Рома, доложи потери, – начал совещание Сиверцев.

– Погиб Леонид Петров, – поднялся со своего места милиционер лет тридцати. – Бандиты ликвидированы почти полностью. Взят живым некто Жилин Юрий Сергеевич по кличке Вьюн.

– Вопрос в том, кто ушёл и унёс золото, – сказал Сиверцев. – То, что две банды воров ликвидированы, это хорошо. Боцман и Козырь старые законники. Иваны в своей среде. Они получили своё. Сполна. Вот что, товарищ Колесников. Возьмёшь пару сотрудников и пройдёшь по следам, опроси соседей. Может, кто, что и видел. Нашумели мы хорошо, весь посёлок на ноги подняли.

– Понял, Евгений Борисович, сделаю, – приподнялся Рома и снова сел. – Я вчера уже опросил несколько граждан. Они все утверждают, что кроме бандитов туда ещё мальчишка приходил. Накануне сборища и в этот вечер тоже.

– Мальчишка? – переспросил Сиверцев, снова прикуривая очередную папиросу. – Причём здесь мальчишка? Ты ничего не путаешь, Рома? Может, он просто гулял там?

– Я сначала тоже так подумал, – продолжил Рома. – Но соседка утверждает, что этого паренька сам Козырь встречал и провожал. Привозил его Жилин. И в тот день он его встретил.

Рома замолчал.

– Говори, чего томишь, – в сердцах выпалил Сиверцев. – Что за манера такая у тебя, Рома? Тень на плетень наводить. Что думаешь, не родственник?

– Нет, – жёстко сказал Рома. – По описанию парнишка не из простых. Одет прилично. Босота так не одевается. Но дело не в этом. Манеры у этого мальчишки совсем не уличные.

– Из благородных?

– Так точно.

– Думаешь, это он с золотом ушёл? – Сиверцев засуетился.

– Он. Точно. И следы в огороде маленькие и в доме его не оказалось, – закончил Краснов.

Сиверцев задумался. Рассказ о мальчике несколько озадачил его. И, вдруг, он вспомнил.

– А не тот ли это паренёк, что кремлёвские сыскари интересовались?

Он покопался в столе и достал лист бумаги. На нём было описание мальчика и нарисован небольшой портрет. Он пробежал глазами по тексту и протянул лист Краснову.

– Покажешь соседке. Что задержанный?

– Молчит, товарищ Сиверцев. Крепкий, – доложил Митрофанов.

– Думаю, что он ничего не расскажет, – предположил Сиверцев. – Давайте, товарищи. За работу. Митрофанов, Жилина ко мне. Рома, останься.

Сотрудники разошлись, а вскоре в кабинет ввели Вьюна и усадили на стул напротив начальника. Вьюн держался спокойно. Он с любопытством взглянул на Сиверцева и улыбнулся:

– Никак сам гражданин начальник меня видеть пожелали?

– Не юродствую, Жилин, – быстро записывая что-то на бумаге, сказал Сиверцев. – Не в твоём положении балагурить.

– А я что, начальник, я ничего, – погасил улыбку Вьюн. – Я мимо проходил, а меня схватили, сюда притащили. В чём моя вина, начальник?

Сиверцев поднял глаза.

– Тебя взяли при попытке к бегству, Жилин. С наганом на кармане.

– Так и что. Наган я подобрал. Стреляли. Я же не знал, кто стреляет. А законов я не нарушал. Собрались чаю попить знакомцы и всех делов.

– Твои знакомцы воры в законе, нарушившие все эти законы.

– Так я же не знал, – искренне удивился Вьюн. – Вот падлы, так меня подставили. А казались такими порядочными фраерами. Извиняюсь, людьми. Надо было так вляпаться. Сидел бы я тихо со своей Софочкой на балконе, так нет, чаю захотелось попить на природе-матушке…

– Хватит чушь городить, гражданин Жилин. Я вас вызвал не по этому делу, – оборвал Вьюна Сиверцев и показал ему рисунок Миши. – Узнаешь?

Вьюн аж привстал со стула от усердия, приблизил глаза к бумаге и внимательно осмотрел её. Судя по бегающим глазам, прочитал. Потом уселся на место и отвернулся к окну.

– Нет, гражданин начальник, не видал.

– Зря отрицаешь. Свидетели показали, что этот мальчик был в том доме и привёл туда его ты.

– Брешет как сивый мерин.

– Придётся провести очную ставку, – сказал Сиверцев.

Вьюн задумался.

– Ну-ка, покажи ещё разок, – потянулся он к столу. – Точно, этот пацан. Козырь просил захватить по пути. Племяш его. Давно не видел.

– Племяш, говоришь? Хорошо. Так и запишем. А что он там делал?

– Ничего, тоже чай пил.

– Митрофанов, уведи задержанного, – приказал Сиверцев и снова стал писать.

– А куда, начальник? – засуетился Вьюн. – Ты скажи, что я сделал, а нет, так отпускай.

– Ты мне, гражданин Жилин не интересен. Вина твоя в том, что ты вор и сядешь надолго или пойдёшь к стенке за твоё молчание. Уводи его, Митрофанов, – не отвлекаясь от бумаги, проговорил Сиверцев.

Митрофанов подошёл к Вьюну и взял его за плечо. Тот вцепился в стул и, наклонившись к столу, залепетал:

– А если не буду?

– Говори, – Сиверцев поднял глаза на вора.

– Чай пили, в картишки играли, а тут вы нагрянули. Я и сделал ноги от страха.

– Всё?

– Всё.

Синельников снова взял в руки ручку.

– Уводи, Митрофанов.

Митрофанов схватил Вьюна за плечи и рывком поднял со стула, потащил к выходу. Тот елозил ногами по полу, но сделать ничего не мог. В дверях он закричал:

– Нет на мне ничего, начальник. Фуфло толкаешь, не докажешь…

Дверь за арестантом закрылась. В коридоре что-то упало с громким стуком, кто-то громко выругался, потом всё затихло.

– Что думаешь, Иван Петрович? – спросил Колесников, наблюдающий сцену допроса из угла.

Он подошёл к столу и взял листок с рисунком, закурил.

– Мальчик был там, – сказал Сиверцев, отбросив ручку. – Это факт. Для чего он был им нужен, непонятно, но то, что золото у него, это второй факт.

– Много золота? – спросил Колесников.

– Много, Рома, много. Сейчас нам это золото ох как нужно. Страна в разрухе. Война ещё бог его знает, сколько продлится. Но есть ещё одно обстоятельство. Этого мальчишку Таркова ищет Краснов из Кремля.

– Краснов? Тот самый?

– Тот самый, Рома. Видать, что этот княжеский отпрыск важная фигура. Контрразведка просто так не будет бегать за мальчишкой. Найти его надо, Рома. Причём, срочно. Прошерсти все притоны, опроси беспризорников. Потряси рынок. Он где-то здесь затаился. Чутьё мне говорит, что далеко он не ушёл. Кладь слишком тяжёлая и приметная. Он не дурак, знает, что его ищут.

– Есть, командир, – козырнул Колесников и вышел из кабинета.

– Прошерсти, – идя по коридору, думал Колесников. – Как их прошерстишь, интересно знать. Они как тараканы разбегаются при одном упоминании о милиции. Нет, здесь как-то по-другому надо делать. Да и какая нужда сидеть князю с мешком золота в клоповнике? Здесь явно кто-то взрослый есть. И не просто взрослый, настоящий урка. Обнести две воровские шайки не каждый отважиться. Точно. Ведь кто-то же позвонил нам и предупредил о сходке воров. Так, так, Рома. Кажется, вырисовывается картинка. Некто знал о сходке и каким-то образом внедрил к ним агента. Мальчишку. Вызвал милицию, мы перестреляли всех, а мальчишку не тронули, и он ушёл с золотом. Так?

Колесников от восхищения своей мудростью даже остановился, ещё раз прошёлся по версии, подумал и с досады плюнул прямо на пол.

– Чушь несусветная, – проговорил он.

– Это что у нас за верблюды завелись! – раздалось за спиной Колесникова.

Он обернулся. Перед ним стояла очаровательная машинистка Любочка и сверкала злющими глазами, в которых словно шторм плескался праведный гнев.

– Что? – переспросил Рома.

– В углу швабра и тряпка. Вымоешь весь пол, – отчеканила Люба и, повернувшись к Роме спиной, исчезла за дверью кабинета.

Рома давно присматривался к девушке, но даже подходить к ней боялся в силу своей ужасной стеснительности по отношению к женскому полу. И вот такая конфузия. Позор. Он машинально плюнул ещё раз, испуганно осмотрелся и в один момент вылетел из здания. Собирая разбежавшиеся мысли, он направился прямо на рынок.

– Пирожки, пирожки! А вот капуста квашеная, налетай! – раздавалось на рынке. Народу в этот день было немного, впрочем, как и всегда. Рому здесь многие знали. Он не раз задерживал спекулянтов, утихомиривал разошедшихся не в меру покупателей. Его появление вызвало некоторую сумятицу среди торгашей. В один миг с прилавков исчезло всё, что могло обратить на себя, а следом и на хозяина нежелательное внимание власти. Рома купил стакан семечек у старухи и, плюясь шелухой во все стороны, направился вдоль рядов. Первое, что он сделал, подошёл к заброшенной будке сапожника. Там всегда стоял местный нищий. Он и на этот раз опирался на обшарпанную стенку ларька. У его ног лежала кепка с несколькими бумажками.

– Снова побираешься, Кузьмичев? – Рома убрал семечки и достал рисунок. – Парнишку видел?

Кузьмичёв прищурил глаза и вгляделся в портрет. Кивнул головой.

– Когда?

– Вчерась у Машки пирогами затаривался, – проскрипел нищий.

– У Машки? – переспросил Рома. – У Курилихи?

Нищий снова кивнул головой.

– С ним был кто?

– Не, он один был.

– Появится, дай знать, – бросил Рома и направился к прилавку с пирожками.

Нищий проводил милиционера тоскливым взглядом, подхватил свою кепку и бесследно исчез за ларьком.

– Этот покупал у тебя пирожки? – Рома сунул под нос торговке картинку.

– Покупал, – быстро ответила Курилиха. – Вчерась и третеннись. Много. Колбасу ещё брал, а у Митрича куклу купил.

– Чем расплачивался?

– Так деньгами. Вот такую пачку вынул и расплатился, – на пальцах показала толщину пачки Курилиха. – Всё чин по чину.

Рома направился в посёлок.

– Прав командир. Здесь его лежбище, – думал Рома. – Было. Зря я на рынок приходил. У них везде свои люди. Теперь ищи ветра в поле. Дурак.

Соседка Козыря тоже сразу опознала Мишу. Рома для очистки совести прошёлся ещё раз по огородам, ничего интересного не нашёл и вернулся в отдел.

А Миша всё это время спокойно спал в берлоге. Он и представить себе не мог, как близко подобрались к нему красные сыщики. Он до крайности вымотался за эти дни и спал как убитый. В берлоге сидели почти все беспризорники. Кукиш так и не появился. Ни с наганом, ни без него. Как провалился. С ним исчезло ещё двое ребят. Оставшиеся беспризорники облепили стол с кусками еды и отчаянно резались в карты. На кону стояли то пироги, то обломки колбасы, то ещё какая дребедень. Временами доходило до драки, но, обменявшись несколькими тумаками, они снова дружно садились за стол. Малышня во всём старалась подражать бывалым ворам. Выходки, ужимки и феня, в которую они и сами внесли много чего нового, были главными атрибутами настоящей беспризорщины. Но вот все затихли и повернули головы к входу. Там явно кто-то шарился.

– Кто на стрёме? – тихо спросил Кучер.

– Пузырь.

– Голову отверну, шкету, – прошипел Кучер и осторожно подкрался к лазу.

– Эй, шантрапа, – услышал он знакомый голос нищего. – Выдь на минуту.

– Всё тип топ, свои, – успокоился Кучер и выполз на свет.

У входа на карачках стоял нищий в своей неизменной кепке.

– Чего припёрся? – недовольно спросил Кучер. – Лягавых наведёшь.

– Не бзди, пацан. Своих не сдаём. Новенький с вами? – спросил нищий.

– А тебе чего?

– Лягавые его ищут. Ромка сейчас на рынке был. Картинку новенького показывал всем.

У Кучера испуганно забегали глазёнки.

– И чё?

– Избавиться от него надо, иначе он всех под уголовку подведёт, – прошептал нищий. – Ночью в посёлке стрельба была. Говорят, Козыря с Боцманом положили.

– Кто? – вытаращил глаза Кучер.

– Собаки, кто же ещё, – разозлился нищий. – Пацан ваш там был. Он один в живых остался. Его найдут. Весь посёлок перевернут, а найдут. И вас с ним загребут. Чуешь?

– И чё?

– Чё, чё, – зашипел нищий и достал нож. – Кончим мазурика и подкинем собакам. Успокоятся и нас не тронут. Вот чё. Отойди.

Кучер отполз в сторону, а нищий лёг на живот и забрался в берлогу. Сидевшая ребятня за столом молча следила за ним. Следом вполз Кучер. Нищий посмотрел на него. Тот кивнул головой в дальний угол. Нищий взял в руку нож и стал подкрадываться к спящему Мише, но не успел.

– Замри, падло, – на нищего в упор смотрел ствол револьвера. – Брось перо.

Нищий бросил нож на землю.

– Все в сторону, – скомандовал Миша. – Быстро.

Проход освободили, прижавшись к стене и со страхом глядя на револьвер.

– Дуню берегите. Приду, проверю. Если что, всех порешу, – сказал Миша и, бросив прощальный взгляд на девочку, выскочил из берлоги.

Выскочил и сразу попал в цепкие руки Сиверцева.

– Не торопись, парень, – милиционер ловко выхватил револьвер из Мишиных рук.

Миша не стал сопротивляться. Поздно. Он огляделся. У входа в берлогу стояло с десяток милиционеров.

– Остальных в приёмник, – распорядился Сиверцев.

Он молча повёл Мишу по знакомой уже тропе в город. Сзади раздались истошные крики беспризорников.

– Конец берлоге, – подумал Миша. – Хотя, это к лучшему. Иначе им не выжить.

В кабинете Сиверцев усадил Мишу на стул, сел сам и закурил, рассматривая парнишку.

– Ты как в банде оказался? – наконец, спросил Сиверцев.

– Чаю зашёл попить, – нагло ответил Миша. – А что, нельзя?

– Ещё один любитель чаю, – усмехнулся Сиверцев. – Ладно. Пусть так. А где золото?

– Какое золото?

– Которое ты унёс.

– Не было золота, – Миша спокойно выдержал взгляд Сиверцева и тоже усмехнулся.

– А револьвер у тебя откуда? Или его тоже не было? – Сиверцев выложил на стол Мишино оружие.

– Был, – просто ответил Миша. – Я его у Козыря одолжил.

– Зачем?

– Хорошая вещь всегда может пригодиться. Война идёт, а меня защитить некому. Сирота я.

– Почему же? У нас есть закон, власть, милиция.

– Есть? – Миша нахмурился. В его глазах мелькнул нехороший огонёк. – Тогда скажите мне, почему убили моих родных? Почему Дуня умирает в землянке? Кто её защитил? Почему за мной все гоняются как за преступником? Письмо брату заставили написать. Кому я нужен? Сдохну под забором, так вы же и скажите, что ещё один буржуй откинулся. Ещё и посмеётесь. Что, не так?

Сиверцев откровенно удивился такой речи четырнадцатилетнего мальчишки. У него создалась впечатление, что перед ним сидит взрослый, повидавший жизнь человек. Он даже несколько растерялся. Совсем не так представлялся ему разговор с ребёнком.

– Недаром за ним Краснов гоняется, – подумал он. – Такой сразу не расколется, если вообще расколется.

– А ты не спеши, – ответил он. – Не всё сразу делается. Это как с людьми. Человек сначала ходить учится, говорить, думать. Так и государство.

– Вот, вот, – снова усмехнулся Миша. – Пока вы ходить учитесь, мы все передохнем.

– Зато потом будет прекрасная жизнь, справедливая и счастливая.

– Что мне ваше завтра, если я живу сегодня? – упрямо продолжал Миша. – Убьют-то меня сегодня. Зиночке всё равно, что будет завтра.

– А кто такая Зиночка? – спросил Сиверцев.

– Сестрёнка моя. Её бандиты сожгли. Заживо, – голос Миши дрогнул, и он отвернулся.

Сиверцев задумался. Он уже понял, что с этим странным ребёнком нужно разговаривать как-то совсем по-иному, не как с взрослыми, но и не как с детьми.

– Пусть отдохнёт, подумает, – решил Сиверцев и отдал команду. – Уведите задержанного. И проследите, чтобы накормили.

– Куда его, товарищ начальник?

– В отдельную. Только аккуратно.

Мишу вели по коридору, и он ловил на себе откровенно любопытные взгляды. Многие даже оглядывались. Весть о необычном уголовнике вмиг разлетелась по учреждению. Его завели в маленькую комнату без окон с одной кроватью и заперли.

– Плохо не то, что попался, плохо то, что теперь здесь меня каждая собака знает, – лёжа на кровати подумал Миша. – Видно напрасно говорил мне гусар, что выживает не тот, кто смел да удал, а тот, кого нет. Золото я им не отдам. Смысла нет. Всё равно посадят. А так хоть деньги потом будут. Папино состояние могу и не добыть. Интересно, куда меня посадят? В тюрьму? Ничего, выдержу. Друзей нет, кругом враги, а мне вы ничего не сделаете. Ничего.

Миша от таких мыслей даже как-то успокоился и заснул. Проспал до вечера. Принесли ужин. Он без аппетита съел уже привычную кашу, выпил кружку неизвестного напитка, который почему-то назывался чай. Такого чая ему ещё пробовать не доводилось.

Весь следующий день он провёл в этой комнатёнке. Его выводили только в туалет. На третий день за ним пришёл сам Сиверцев. Они прошли в кабинет. Сели по своим местам.

– Декрет Советской власти отменил суды над малолетками, – сказал Сиверцев. – А тебе и вообще ещё четырнадцать. Я должен был направить тебя на комиссию, но думаю, что это лишнее. Скажи, Миша, а как ты собирался дальше жить?

Миша удивлённо посмотрел на этого странного милиционера. До него никто не спрашивал его, как он собирается жить. Да и сам Миша весьма смутно себе это представлял.

– Поселился бы где-нибудь, – пожал он плечами.

– А именно где?

– Снял квартиру.

– Хорошо. Допустим, ты снял себе квартиру. А на что ты жить собирался? Есть, одеваться и прочее? На что? На то золото, что ты взял? Ведь именно для этого ты пошёл туда?

– Так вам золото нужно? – обозлился Миша. – Так бы и сказали, а то про жизнь заговорили. Я уже давно понял, что моя жизнь интересует только меня и больше никого.Нет у меня ничего. И точка.

Сиверцев понял, что переборщил. Миша мог замкнуться уже навсегда, а это не входило в его планы.

– Да нет, я хотел узнать, на что ты собирался жить. Работать?

– Почему бы нет?

– Но тебя никуда не возьмут. По возрасту. Да и делать ты ничего не умеешь.

– Тогда пошёл бы учиться, – неуверенно сказал Миша.

– Тоже хорошо, за учёбу денег не платят. А пропитание?

– Я бы нашёл выход, – сказал Миша и тут же спросил. – Так вы меня отпускаете?

– Почему ты так решил?

– Сами сказали, что малолеток у вас не судят. Или что?

– Не судят. Это ты в точку попал. Я направлю тебя в детский дом. Это единственное, что можно сделать. Там кормят, учат и воспитывают.

– Это тюрьма? – спросил Миша.

– Нет, не тюрьма, – ответил Сиверцев. – Ты что, бежать собрался? Только честно.

Миша посмотрел в окно, потом на милиционера и усмехнулся.

– Не понравится, обязательно убегу.

– Спасибо, что честно ответил. Но хочу тебе сказать, что бежать, в общем-то, некуда. Если только снова под мост. Но это временно. Снова поймаем. И это если тебе повезёт. Если жив останешься. Это я тебе тоже честно говорю. Так что время у тебя подумать ещё будет предостаточно.

Глава 8.

Колония.

В детский дом где-то на окраине Москвы они прибыли уже на следующий день. Мишу привезли на машине. Сопровождал его Колесников. За всю дорогу он не произнёс ни слова. Миша тоже не был настроен на разговоры. Да и о чём ему можно было разговаривать с милиционером? Бывшим рабочим. Ни о чём. Приют располагался в старой усадьбе, похожей на усадьбу Тарковых. Единственно, там не было озера. Вокруг дома росло несколько чахлых яблонь и пара берёз. Вот и всё украшение. Вдалеке была видна деревенька. Ничего примечательного. Дом окружал новый стальной забор. Миша прикинул его высоту. Не перелезть, но при желании удрать можно.

В приюте в это время шли занятия. Во дворе шаркал потрёпанной метлой одинокий дворник. Он и открыл ворота. Машина въехала во двор и остановилась напротив высокой парадной лестницы. Когда-то, совсем недавно к этой лестнице подъезжали состоятельные господа. Пьяненькие и нарядные. А теперь здесь бегала босоногая шантрапа, и иногда подвозили со всей округи малолетних урок. Из дверей вышел человек в полувоенной форме. Суровый и сильный на вид. Средних лет. Голова человека была выбрита начисто, как и лицо. Кем он был до революции, трудно было сказать, но не рабочим, это точно.

– Здравствуйте, Назар Григорьевич, – поздоровался с лысым Рома. – Вот его документы. В остальном мы вас предупредили. Всего хорошего.

Рома сел в машину, даже не глянув на Мишу, и укатил обратно в Москву. Миша посмотрел вслед Колесникову.

– Здравствуйте, молодой человек, – обратился лысый к Мише. – Я являюсь заведующим детского дома, где вы будите жить и учиться.

Миша повернулся к заведующему.

– Здравствуйте, Назар Григорьевич. Позвольте представится. Князь Тарков Михаил Иванович. К вашим услугам, – Миша шаркнул ногой.

Назар Григорьевич внимательно выслушал Мишу и на его вызывающее поведение не обратил ни малейшего внимания. Он ещё не таких речей выслушивал от своих питомцев, поэтому не удивился. Тем более что из Москвы его уже известили о необычном воспитаннике с трудным характером.

– Прекрасно, – сказал заведующий. – Прошу за мной ваше сиятельство в апартаменты.

Миша оценил поведение заведующего и понял, что если ему и будет здесь непросто, то непросто с умным человеком, а это, как он считал, уже неплохо. Дураков он и на дух не переносил. Хотя сейчас о дальнейшей жизни в приюте он и вовсе не думал. Пару дней отсидеться, пока всё не уляжется. Это максимум, не что Миша рассчитывал. А пару дней он уж как-нибудь протерпит.

Процедуры с мытьём, одеванием и прочими необходимыми мероприятиями Миша перенёс более чем стойко. Сейчас его волновало больше всего общество усадьбы. Пока он ни одного воспитанника не видел и не слышал.

– Идёмте, Миша. Я представлю вас вашим товарищам, – приняв Мишу на выходе из канцелярии, сказал заведующий. – Вы какой класс закончили?

– Я учился в лицее.

– О, тогда вы профессор среди наших оболтусов. Ваше место в старших классах. Впрочем, мы уже пришли.

Заведующий открыл дверь и вошёл в класс. Миша вошёл следом. Помещение было просторное с огромными окнами. За самодельными партами сидело с десяток учеников разного возраста. От Мишиных ровесников и старше. У доски стояла молодая высокая учительница. При появлении заведующего дети встали, а учительница оборвала на полуслове урок и повернулась к вошедшим.

– Здравствуйте, дети, – поздоровался Назар Григорьевич. – Представляю вам нового ученика. Зовут его Тарков Миша. Надеюсь, вы подружитесь. Лариса Владимировна, определите новенького и продолжайте занятие. Прошу вас.

Назар Григорьевич вышел и класс, словно по команде "вольно", тут же с треском уселся за парты, не спуская глаз с Миши. Учительница, не теряя напрасно время, усадила Мишу за свободную парту и продолжила прерванный урок. Это была математика. Что говорила учительница, Миша не слушал. Он как сел, так сразу отвернулся к окну, благо место было почти вплотную к подоконнику, да так и просидел до конца урока, созерцая качающиеся на ветру берёзы. После звонка Лариса Владимировна моментально покинула класс. Мишу тут же обступили воспитанники. Рядом сел пухлый парнишка, сплошь покрытый веснушками с всклоченными рыжими волосами.

– Главарь, – понял Миша. – Ну что же, будем знакомиться.

– Новенький? – спросил рыжий.

– А что, так непонятно? – нагло ответил Миша.

– Нет, не понятно, – сдвинул брови рыжий. – Где взяли?

– В берлоге, – не растерялся Миша. – Козыря завалили, а я уйти не успел. Собаки ходы перекрыли.

– Кого? – не понял рыжий. – Какого Козыря?

– Ты чего, Решето, про Козыря не слышал? – толкнул его парнишка поменьше. – Это же урка с посёлка. Законник. Про него много звонили. Фартовый вор. Сейфы бомбил, как орехи щёлкал. Так чего, нет больше Козыря? Жаль.

– Нет. Пара дырок и к четям на сковородку, – ответил Миша.

– А ты там чего делал? – не поверил Решето. – Чую, братва, он нам горбатого лепит. А ты, Крыса лучше помолчи. Не суйся, покуда я говорю.

– Не веришь, дело твоё, – откинулся на спинку парты Миша. – Я с ними в карты играл.

– И что? – не стерпел Крыса.

Решето резко повернулся, но Крыса уже нырнул под парту.

– Выиграл, – ответил Миша.

– Ты что, шулер?

– Шулер.

Решето подумал немного и достал из кармана замусоленную колоду карт.

– Слабо, в очко со мной сыграть?

– Сдавай, – согласился Миша.

– На что играем? – тасуя колоду, спросил Решето.

– На власть, – жёстко сказал Миша.

Решето замер и уставился на Мишу. Даже рот открыл.

– Выиграешь, я под тобой ходить буду, нет, ты власть сдашь. И поддувало закрой, ворона залетит, – пояснил Миша.

Решето закрыл рот и обвёл ребят сердитым взглядом.

– Видали, чего шкет захотел? Власти. А вот это видел? – Решето резко выбросил прямо к Мишиному лицу внушительный кукиш. Миша зло усмехнулся и, схватив руку главаря, рванул её в сторону и вверх. Решето взвыл.

– Сука легавая! Бей фармазона!

Как ни пытался Миша сопротивляться, но с такой отчаянной ватагой он справиться не смог. Били вчерашние беспризорники жестоко. Пинали ногами, утюжили кулаками. Шум поднялся большой. Орали все. Спасла Мишу Лариса Владимировна. Она одним махом раскидала шантрапу в сторону. Беснующего Решето оттащила за ногу. Миша к тому времени без чувств лежал на полу и ничего не слышал.

Очнулся он в небольшой светлой комнатке на кровати. С трудом разлепил глаза. Один глаз открылся лишь наполовину. Болело всё тело, голова, лицо. Перед глазами без конца плавали радужные круги. Миша хотел привстать, но не смог и лишь мучительно застонал. Страшно хотелось пить. Миша облизал сухие распухшие губы. Хлопнула дверь

– Очнулся? То уже неплохо, – услышал он женский голос и перед его глазами замаячил белый халат.

– Пить, – попросил Миша.

Звякнула кружка, и Миша почувствовал, как в рот полилась вода. Он поперхнулся и натужно закашлял. В груди словно бомба взорвалась. Он снова потерял сознание.

– Ну что, живой? – в комнату вошёл заведующий.

– Удивительно, но живой, – ответила врач приюта, Роза Львовна. – После таких травм редко кто выживает, а этот ничего, в себя приходил. Правда, ненадолго.

– Я прошу вас не докладывать наверх, Роза Львовна. К нашему дому много внимания со стороны милиции, комиссии, а помощи чуть. Мальчику привезли особо, просили контролировать каждый его шаг. Даже сотрудника прислали. Он сам доложит, что посчитает нужным.

– Его по-хорошему необходимо в город отправить, но, боюсь, не довезём.

– Последствия могут остаться?

– Могут. Но организм молодой. Думаю, он справится.

Назар Григорьевич ещё раз посмотрел на Мишу и вышел. Доктор осталась.

Миша болел долго. Месяц не вставал с кровати, боль в груди не проходила. Миша терпел. Терпел молча. Роза Львовна вначале пыталась поговорить с ним, но Миша каждый раз закрывал глаза и не отвечал на вопросы. Приходил заведующий, но и с ним он не разговаривал. В конце концов, его оставили в покое. Ещё через месяц Миша стал понемногу вставать. Боли в груди уже не так мучили его. Держась за спинку кровати, он подходил к окну и смотрел на мир. Там уже вовсю хозяйничала осень. Листья на деревьях скукожились, пожелтели и стали жёлтым ковром устилать двор. Дворник несколько раз в день гонял их из угла в угол, сжигая в старой бочке. Воспитанники по вечерам тоже выходили во двор на прогулку под присмотром воспитателей. Миша каждый день видел шпану, которая так жестоко избила его. Не хватало только главаря. Решето не появлялся. Миша не боялся их. Он их ненавидел, и ненависть с каждым днём только усиливалась в нём. Всеми днями мечтал о том, как будет мстить, как эти плебеи будут у него в ногах валяться и просить прощения, а он их прощать не будет.

– Мне бы только поправиться, – думал он. – Сбежать отсюда можно. Доберусь до саквояжа, там револьвер. Вот тогда и посмотрим, как вы запоёте. Первого главаря застрелю. Я из него настоящее решето сделаю.

Так прошёл ещё месяц. Миша уже почти полностью поправился и мог обходиться без посторонней помощи. Во дворе лежал первый снег, и дворник сменил метлу на лопату. В усадьбе усердно топили печи. Дрова таскали сами воспитанники под присмотром учителей.

Настало утро, когда в комнату вошёл заведующий с незнакомым человеком. Незнакомец взял стул, и присел возле кровати.

– Знакомьтесь, Миша, это Василий Петрович. У него к вам есть несколько вопросов, – сказал Назар Григорьевич и вышел.

– Здравствуйте, Миша, – поздоровался Василий Петрович. – Я сотрудник уголовного розыска. Вопросы у меня к вам по делу о пропавшем золоте.

– Я ничего не знаю, – буркнул Миша и по привычке закрыл глаза.

– Вполне допускаю, – согласился Василий Петрович. – Но мне не нужно доказывать, что вы его не брали. Я уверен, что это не так. Вы помните вашего знакомого Юру? Кличка Вьюн.

Миша промолчал, но глаза открыл.

– Вижу, что помните. Ведь это он вас привёл в дом Козыря. Юра сейчас у нас. Он выжил после той перестрелки.

Миша никак не отреагировал, но лицо его побледнело. Василий Петрович заметил это.

– Хорошо держится, – подумал он. – Не зря меня Сиверцев предупреждал.

– Юру мы посадим, это не вопрос, – продолжил Василий Петрович. – Дело тут в другом. Он пока не знает, что золото пропало. Думает, что мы его забрали. Пока так думает. А если он узнает, что оно исчезло, а выжили только он и вы? Как вы думаете, Миша, Юра будет искать золото? Ведь он когда-то выйдет на свободу, а может, и сбежит. Допустим, прямо с этапа. Найти вас ему не составит труда, а дальше дело техники. У него вы молчать не будите. Да и разговаривать такие как он не любят. Даже если вы отдадите ему золото, он убьёт вас. Так что выбирайте, пока есть из чего.

Василий Петрович замолчал. Он не сводил с Миши своих прищуренных глаз, стараясь понять, что происходит с этим взрослым ребёнком. По-другому думать о нём он не мог. Он ждал, а Миша молчал.

– Ну, что же, разговора у нас, к сожалению, не получилось, – Василий Петрович поднялся со стула. – Вы думайте, господин Тарков, пока есть время. Я ещё навещу вас, до свидания.

В класс Миша вернулся вскоре после отъезда сыщика. Вошёл и спокойно сел на своё место. Класс затих. Все участники драки присутствовали на уроке. Даже Решето сидел, как ни в чём не бывало, и с весёлым прищуром рассматривал новенького. Следом за Мишей вошёл пожилой учитель географии и с ходу, даже не поздоровавшись, начал рассказывать об Африке, количестве пустынь и гор, озёр и рек. Миша слушал, а мысли его были далеко.

– Махнуть бы в эту самую Африку. Вот раздолье, – мечтал он. – Сиди себе под пальмой и ешь ананасы. Надоели ананасы, жуй бананы. Как Робинзон. Круглый год без штанов ходить можно. Красота. Скучно станет, заведёшь попугая, болтать с ним будешь или какую-нибудь Пятницу поймаешь.

– Дуров! – неожиданно рявкнул учитель, оторвав Мишу от радужной мечты. – Что у тебя там? Покажи.

– Ничего, Герман Робертович, – нагло ответил Дуров, сидевший рядом с Решетом. – Вам показалось. Зуб даю.

Лицо учителя перекосилось от злости. Только что добродушный старичок, рассказывающий о пампасах, в один момент превратился в злобного тролля. Он рванул по проходу между парт и, отбросив в сторону балбеса Дурова, достал из парты дохлую ворону.

– Это что?! – заорал он, брезгливо держа за тонкие лапы несчастную птицу. – Вон из класса!!! Немедленно!

Дуров нагло усмехнулся и вышел, громко хлопнув дверью. Со стены посыпалась штукатурка. Учитель внимательно проследил за ним, прошёл к окну и выбросил в форточку ворону. Со двора тут же раздался крик дворника:

– Так вашу растак! Сейчас главному доложу, всех в карцер закатаю!

Но, подняв голову и увидев там учителя, дворник опешил и замолчал, а учитель вернулся на своё место и, как ни в чём не бывало, продолжил урок. Раздался звонок. Старик исчез вместе с его последними переливами, как его и вовсе не было. Миша остался один на один со своими врагами. Первым нарушил тишину Решето.

– Ну как, не сдох ещё? – нагло заявил он. – По твоей милости в карцер угодил. Сука легавая.

– Сам ты легавый, – парировал Миша, приготовившись к новой драке. – Соссал в карты перекинутся, так и скажи.

– Кто, я?! – Решето уже привстал, чтобы врезать этому наглому сверх меры барчуку, но вовремя опомнился и сел. – Скажи мерси легавым, что тебя пасут, а то бы отправил тебя к твоему Козырю на пару чертей обыгрывать.

Он достал всё ту же колоду и кинул её на парту.

– Покажь, что можешь, – сказал он.

Миша даже не пошевелился.

– Что, слабо? – не унимался Решето. – Фармазон, он и есть фармазон.

– Я просто так не играю, – твёрдо сказал Миша. – Мои условия прежние.

Решето задумался. Драться нельзя, мильтон ему довольно-таки доходчиво это объяснил. А отступать, значит потерять авторитет. Задача.

– Сдавай, – решился Решето.

Миша взял карты и стал их тасовать. Сдал. Решето взял свою карту и глянул на неё.

– Давай. Где наша не пропадала, – Решето протянул руку и буквально выхватил карту у Миши.

Глаза его загорелись.

– Себе, фраер недобитый.

Миша, как и там, на хате, перевернул свою карту. Дама пик. Далее он быстро накидал к ней ещё картинок и объявил:

– Двадцать одно.

Решето побледнел так, что веснушки стали почти чёрными. Он обвёл глазами своих подопечных.

– Играем ещё. Теперь я сдаю.

Он забрал карты, перетасовал их и дал Мише подснять колоду, затем сдал по одной карте. Миша взял ещё, затем ещё и остановился.

– Себе.

Решето на Мишин манер перевернул свою карту. Десятка крестей. Руки банкомёта затряслись. Он кинул ещё карту. Семёрка червей. Решето заелозил на парте. Семнадцать очков очень мало. Это он знал, но риск был большим. Решето плюнул на пол и кинул третью карту. Туз пик.

– Перебор, – Объявил Крыса. – Ваши не пляшут. Пардон, мерси, на-ка выкуси.

– И что? – Решето, зло сверкнув глазами на Крысу, уставился на Мишу. – Дырку тебе от бублика, а не власть. Ты шулер. Сам говорил.

– Подавись ты своей властью, зануда, – ответил Миша. – Много чести сопливыми шкетами управлять. Вы кроме как на кухне пайку стянуть и дел-то не знаете.

От такого обидного обвинения Решето аж передёрнуло.

– Мы…, да мы вчера у Хромого пятерик стырили. Да мы…

– Засохни, – резко перебил его Миша. – Пятерик они у инвалида стырили. Вот дело, так дело.

– А ты? – встрял тихий с виду паренёк лет пятнадцати с большим рваным шрамом во всю щёку. – Ты чего такого сделал, что комедь тут перед нами ломаешь?

– Чего я сделал, то урки стреляные ведают, да собаки из уголовки. А вам этого знать не положено.

Это было последней каплей, переполнившей терпение ребят, повидавших в своей коротенькой и никому не нужной жизни всякой гадости. Шпана шустро повыскакивала с парт и быть бы Мише снова битому, если бы не Решето.

– Ша, братва! – крикнул он. – Мне легавый такого про этого шкета наговорил, что, похоже, он прав. Мы не суки, фраерок, своих не сдаём, но и ты не шебурши лишка, а если есть у тебя верное дело, то не темни, говори. Вместе пойдём.

– Договорились, – согласился Миша. – Как только время придёт, все узнаете, а сейчас рты позатыкали и молчок. И помните, ветер веет, собаки разносят.

– Чего? – не понял Крыса и тут же получил звонкий подзатыльник.

– Молчи, урод, – проговорил тихий паренёк. – Своих мозгов не нажил, так не лезь в разговор.

Миша запомнил этого серьёзного малого. Он точно сказать не мог, но ему казалось, что тот в избиении Миши не участвовал. А может просто хотел так думать, но парня взял на заметку и в тот же вечер подловил его одного в коридоре.

– Разговор есть, – коротко сказал Миша.

– Есть, так идём, – не удивился паренёк и направился в большую комнату, которую использовали для занятий физкультурой.

Там, как и в любом спортзале висели, стояли и лежали снаряды для занятий. Парень сразу подошёл к гирям.

– Говори, коль пришёл, – сказал парень. – Толковый разговор, так послушаю, а нет, лучше не начинай.

– Тебя как зовут? – спросил Миша.

– Денис, – ответил парень и поднял среднюю гирю. – Здесь меня знают как Шрам. Пояснять надо?

– Нет. И так понятно. Я буду звать тебя Денис.

– Не сомневался. Ты же не как они, не с отбитыми мозгами.

– Да и ты не из компании, – согласился Миша.

– Чего тогда по фене ботаешь? – Денис десятый раз поднял гирю, поставил её на место и посмотрел на Мишу.

– За своего пытаешься сойти? Зря. Они хоть и тупые, но своих за версту чуют. Как звери, хотя они и есть звери. Потому ты и получил по полной. Говори, чего хотел.

– Мне уходить надо. Пойдёшь со мной?

– Кто же зимой в бега подаётся? И куда это ты собрался? Говори, если позвал. Я в тёмную не играю. Это тебе не карты.

– В Питер. Там у меня дом. Его милиция забрала, но там есть вещи, которые мне нужны. Я в долгу не останусь.

– Вещи, говоришь? – Денис прищурился. Шрам на щеке исказился так, что лицо приобрело зловещее выражение. – Вещи – это хорошо. Ты кому говорил об этом кроме меня?

– Нет, – Миша засомневался, что сделал выбор на этом непонятном парне.

– Правильно. А зачем мне рассказал?

– Одному не справиться.

– А ты меня знаешь?

Миша промолчал. Денис засмеялся. Засмеялся как-то снисходительно, как смеются над несмышлёнышами.

– Дурак ты, Миша, – сказал он, погасив улыбку. – Говоришь с первым встречным о деле. А если я убийца? Вот помогу тебе, потом убью и отниму всё. Как тогда?

– Ты не такой, – неуверенно сказал Миша.

– Такой, не такой. Здесь собрали сброд малолетних уголовников. Здесь все такие, – Денис подошёл к турнику и стал делать на нём упражнения.

Миша молча наблюдал за ним, ругая себя, что завёл этот разговор. Денис со знанием дела и совсем без натуги сделал несколько подъем-переворотов и красиво соскочил на пол. Занялся гантелями.

– Спортом не желаешь заняться? – неожиданно предложил он. – Здесь кроме меня никто в этом не разбирается, да и не хочет. Идиоты. Спорт – это здоровье и сила. А у тебя данные есть. Чем занимался?

– Французской борьбой, – ответил Миша. – Ты не ответил на мой вопрос.

– Ладно. Если ты настаиваешь, сходим, но только летом. Когда тепло будет. Сейчас околеем где-нибудь в овраге и все дела. Тебе это надо? Мне нет.

– А ты где учился? – поинтересовался Миша.

– Кадетский корпус. Мой отец офицер. Полковник.

– А я в лицее учился. У меня брат полковник. Сейчас воюет где-то.

Денис перестал тягать гантели, положил их на пол и подошёл к Мише. Внимательно посмотрел на него, словно увидел в первый раз.

– А родители?

– Погибли. Все.

– Вот и у меня нет никого. – Денис отвернулся к окну и задумчиво посмотрел в темноту зимней ночи. – Я им никогда не прощу…

– И ты?

– Да! И я!

– Не кричи, услышат.

– Пусть слышат, – уже тише ответил Денис, невольно взглянув на дверь. – Думаю, что это здесь не секрет. Наш корпус разгромили, я чудом жив остался. Из лазарета ихнего сбежал и угодил прямиком к этим тупоголовым. Месяц с ними промотался, пока под облаву не попал. Там меня и опознал один из бывших сослуживцев отца. Продался, сука большевикам. Начальником стал. Сослали сюда. Считай, по знакомству. Ты про Козыря не врал?

– Нет. Его застрелили, а я Боцмана застрелил.

У Дениса лицо вытянулось от удивления.

– Боцмана? – воскликнул он. – Ну, ты даёшь. Не зря тебя милиция пасёт. Только молчи про Боцмана.

– Что так? – не понял Миша.

– Мы под ним ходили. На него половина беспризорников работала. Кто в форточки лазил, кто на стрёме стоял. Ты что, и в карты их обыграл?

– Обыграл, да только кто-то сдал их. Всех там и положили. Один уйти успел, да недалеко. Сейчас в тюрьме сидит.

– А ты ничего шкет, толковый, хоть и из лицея. Только помни мои слова. Никому не доверяй. Понял? Никому.

С тех пор жизнь Миши в приюте немного наладилась. Днём учились, вечером с Денисом занимались спортом. Миша учил Дениса борьбе, а Денис Мишу жизни. Решето на них смотрел искоса, но не трогал. Толи боялся, толи слово своё держал, а скорее всего, ждал Мишиного обещания. Но события внесли некоторую коррективу в планы беспризорников. Сбежал из тюрьмы Юра Вьюн и в приют приехал Сиверцев.

– Запомни, Миша, твоя судьба сейчас в твоих руках, – сказал он, вызвав Мишу в кабинет заведующего. – Мы, конечно, присмотрим за тобой, но Вьюн человек опытный и жестокий. Он, скорее всего уже знает про золото и будет искать тебя. Будь начеку. Наш человек, товарищ Власов предупреждён. Если что, обращайся к нему.

Сиверцев уехал, а Миша весь вечер просидел один в классе

– Будет искать, – думал он. – Это что получается? Он меня найдёт, а они его? Как на живца? Нет, граждане, так не пойдёт. Им моя жизнь без надобности, как и Юре. Все только золото хотят заполучить. Пора уходить. А Денис? Может его с собой взять? Хотя… Никому не доверяй. Его слова. Нет. Уходить надо одному.

Глава 2

Глава 9.

Побег.

Метель разыгралась не на шутку. Ещё вечером с неба стали срываться белые комочки снега. Вначале они легко ложились на высокие сугробы, поднимая их всё выше и выше, затем закружились в воздухе, а вскоре летели с ужасной скоростью, ни на секунду не задерживаясь на одном месте. В один миг сдуло все свежие сугробы за забором и забросило их чёрт знает куда. В печных трубах монотонно выла непогода, словно жалуясь на свою в конец задрипанную судьбинушку. Даже приютский дворняга Гаврош забился в конуру и носа оттуда не показывал. Приют после трудового дня привычно разошёлся по своим норкам и залёг в кровати, слушая разбушевавшуюся за стеной стихию.

Пропажу заметили только утром за завтраком.

– Назар Григорьевич, Таркова нигде нет, – в кабинет заведующего вбежала Лариса Владимировна. – Одежды тоже нет.

Заведующий поднял голову и сердито посмотрел на учительницу. Подумал, затем с силой ударил кулаком по столу.

– Сбежал, сукин сын! А где этот, Власов? Куда он смотрел!?

– Так кто знал, что он побежит в такую погоду? – испуганно пробормотала учительница.

Милиционер Власов, молодой и весьма симпатичный парень в эту, да и не только в эту ночь мирно спал в постели всё той же Ларисы Владимировны и ни о какой такой бдительности даже и не думал. За то время, что он тут обитал в роли соглядатая, совмещая для конспирации с должностью завхоза, Власов уверовал, что подопечный никуда не денется и, вовсе потерял эту самую бдительность. От нечего делать он всеми днями ухлёстывал за смазливой учительницей, в чём и добился небывалых успехов.

Назар Григорьевич, взбешённый такой новостью, вылетел из кабинета и нос к носу столкнулся с Власовым.

–Что собираетесь предпринять, молодой человек?

– До города десять вёрст. По такой погоде он мог и не дойти, – быстро заговорил Власов. – Мне нужна лошадь.

Из-за плеча заведующего испуганно выглядывала Лариса Владимировна. Власов покосился на неё и уставился на Назара Григорьевича.

– Нужна, так берите! – вспылил тот. – Чего ждёте?! Мальчишка отчаянный. Если замёрз, вы и ответите.

Власов кивнул головой и кинулся по коридору к выходу.

Искали весь день. Всем приютом мотались по заметённой дороге и её окрестностям, но так ничего и не нашли.

А Миша в это время сидел под мостом и отогревался возле чахлого костерка, разведённого в пустой берлоге. После новости о бегстве Вьюна он, не раздумывая решился на побег. Его не пугала ни метель, ни сугробы. Наоборот, он специально дождался такой круговерти, что бы уж наверняка не нашли. Шёл он почти всю ночь, кутаясь в украденный тулуп сторожа, и только чудом не сбился с пути и не замёрз. Пройдя из последних сил город, уже на рассвете Миша добрался до берлоги. Первым делом он проверил саквояж. Всё было на месте. Он достал ледяной револьвер и сунул его за пазуху. Подумал и взял с собой пригоршню золотых монет. Остальное положил на место. Что делать дальше, Миша представлял себе с трудом. Он поломал стулья и развёл костёр. Стало немного теплее. Вынул запасённую корку хлеба и немного подкрепился.

– На вокзал нельзя, – размышлял он. – Первым делом начнут искать там. Здесь тоже опасно. Берлогу знают… Малина. Точно. Туда не сунутся.

Миша убрал остаток краюхи, затоптал костерок и вышел. Метель всё ещё кружила над городом. Знакомой тропой, занесённой снегом, он заспешил в тот самый дом, куда его когда-то привёл Юра. Зашёл с огорода, с трудом пробираясь по сугробам. Огляделся. Тихо. Перед крыльцом следов нет. Двери были не заперты. Он осторожно зашёл в коридор. Постоял, прислушиваясь к вою ветра, затем проскользнул в комнату. Там стоял полумрак. Ничего не изменилось с тех пор, когда здесь была перестрелка. Валялась мебель, мусор. Пахло котами и сырость. Миша содрогнулся от холода и воспоминаний. Подошёл к окну. Сзади послышались осторожные шаги. У Миши по спине поползли мурашки.

– Я знал, что ты сюда придёшь, – раздался знакомый голос. – Ну, здорово, шкет.

– Здорово, Вьюн, – как можно спокойно ответил Миша, не поворачивая головы. – Узнал, что ты сбежал и пришёл.

– А что, в приюте плохо кормят? Или воли захотел? Или что?

– Моя воля всегда со мной, – сказал Миша. – Где моя доля, Юра? Я за ней пришёл.

– Ты чего, шкет? – в голосе Вьюна послышались злость и некая растерянность. – Ты же её… Или…

– Вот именно, – Миша повернулся к Вьюну. – Или. Карточный долг нужно вернуть. Ты законы знаешь.

Тот стоял в тёплом пальто и меховой шапке. В руке у него был зажат револьвер.

– Так ты не со мной играл, а с Боцманом, – заговорил Вьюн, напряжённо думая о своём. – С Боцмана и спрашивай.

– Ты меня сюда привёл, значит, ты за всё в ответе, – сурово, как приговор, произнёс Миша, сунув руки в карманы и нащупывая там револьвер.

– Хитришь, шкет, – неуверенно сказал Вьюн и опустил руку с оружием.

Достал папиросы, закурил. Прошёлся по комнате. Подошёл к окну и заглянул в него. Там по холодной и неприветливой улице, низко опустив голову, печально, словно на казнь, брела лохматая собака. Это было последнее, что увидел в этой жизни вор Юра по кличке Вьюн. Прогремел выстрел, затем второй. Вьюн дёрнулся, судорожно схватился за подоконник и медленно сполз на пол. Собака на улице на один момент подняла несчастную морду и тут же кинулась прочь со всех своих собачьих ног.

– Как со мной, так и я с вами, – прошептал Миша и вышел из дома.

В кабинете Сиверцева было накурено так, что бесперечь мигала керосиновая лампа по кличке "Летучая мышь". Свет в городе последнее время периодически отключали. Буран порвал провода, а чинить, как всегда, было некому. Половина персонала ушла на фронт, остальная часть просто разбежалась. Приходилось обходиться лампами. Кроме Сиверцева там сидел Колесников и Дятлов, помощник Сиверцева, мужик из старой партийной гвардии. Дятлов бывал и в тюрьмах, и в ссылках. Даже бежать приходилось не раз. Он был послан от партии большевиков на борьбу с бандитизмом. Семьи у него не было, и все свои недюжинные силы он отдавал работе.

– Это ваша вина, товарищ Сиверцев, что Тарков сбежал, – нервно постукивая пальцами по столу, говорил Дятлов. – Не надо было говорить ему о побеге Вьюна. С ваших слов этот мальчик обладает сильным характером и острым умом. Он понял, что вы его решили использовать как наживку, но при этом забыли, что он не простой беспризорник с посёлка. Он князь. Помимо того, что я сказал, у него ещё есть честь. Поверьте, Игнат Борисович, я таких повидал на своём веку. Такие не ломаются. Они лучше смерть примут, чем будут нам помогать.

– Отчаянный мальчишка, – задумчиво произнёс Сиверцев. – Прекрасно понимал, что мы про их место под мостом знаем, а всё-таки пошёл туда.

– Вы думаете, это он там был? – спросил Колесников.

– Он, – уверенно сказал Сиверцев. – Вьюна ждал, даже костерок запалил, а когда понял, куда придёт Вьюн, ушёл. Это он Жилина застрелил. Всё точно рассчитал. Хотя, это могло быть и простым совпадением. В любом случае он нас обхитрил. Теперь ищи ветра в поле.

– И куда, думаете, он направится? – Спросил Колесников.

– Не знаю, Рома, ох, не знаю. У него здесь никого нет, – ответил Синельников, закуривая новую папиросу от старой. – В Питер ему самое место уехать, но он не поедет.

– Почему? – спросил Дятлов.

– Он знает, что его на вокзалах и в поездах искать будут. Потому и не поедет.

– Не поедет… Не поедет… – Задумался Дятлов и, вдруг вскинул на Синельникова встревоженный взгляд. – А зачем Жилин вообще пошёл в этот дом? Что он там забыл?

Синельников не ответил. Дятлов продолжил:

– Сами подумайте, какого рожна ему там надо было? А?

– Не тяни, Семён, – рассердился Синельников. – Что за манеру взял, ей богу. Сам понял и не говорит. Тянет жилы, аж тошно становится. Говори!

– Жилин точно знал, что Тарков унёс золото.

– Откуда узнал? – спросил Колесников.

– И не только это, – продолжил Дятлов, не обращая внимания на Колесникова. – Он узнал, что Тарков сбежал. Поэтому и пришёл в дом. Такой ход событий тебя устраивает, Игнат Борисович?

Синельников подумал, помял папиросу в пальцах, обжёгся и сказал:

– Допустим. Но ты не всё сказал. Рома правильно спросил. Откуда он узнал?

– А ты не понял? – Хитро прищурился Дятлов.

– Хочешь сказать у Жилина свой человек в милиции?

– В точку, – Дятлов поднял вверх указательный палец, – В самую суть вопроса смотришь, товарищ Сиверцев.

– Чушь. Пустая болтовня, – махнул рукой Сиверцев. – Не может быть.

– Может, Игнат, ещё как может. Мы работаем с тобой без году неделя. Не всё у нас ещё налажено. С одной стороны мы гоняемся за преступниками, а с другой преступники следят за нами. Думаешь, все устоят перед соблазном денег? Чёрта с два. Такое раз в жизни бывает.

– Ну, что же, убедил, – сказал Сиверцев. – Подведём итоги, товарищи. Что мы имеем? Пропавшее золото можно найти только через Таркова. Тарков в бегах. Вывод. Будем искать Таркова. И ещё. С сегодняшнего дня все планы операции будем знать только мы. А о предателе я подумаю. Он, скорее всего, тоже будет пытаться найти мальчишку. В одном я ошибся. Не сообщил о парне Краснову. Ну да теперь уже поздно.

– Согласен, – сказал Дятлов. – Добавлю ещё только одно. Предатель будет интересоваться ходом поисков. Проявлять, так сказать, интерес.

– Верно, Семён, – согласился Синельников. – Ну, что же, товарищи, за работу.

Миша шёл по городу, подняв воротник и прикрывая лицо рукой. Дул холодный ветер, гоняя снежную пыль по ледяной мостовой. Миша шёл и присматривался к домам, к оставшимся магазинам. Несмотря на непогоду, по улицам сновали прохожие, кутаясь, кто во что горазд. Нередко попадались беспризорники. Их Миша определял безошибочно. И не только по одежде. По взгляду. У них был особенный взгляд. Так смотрят бездомные собаки в поисках какой-нибудь корочки хлебы или добела обглоданной косточки. Связываться с этим ненадёжным племенем Миша уже не хотел и обходил их стороной. Что он искал в этом незнакомом, чужом и неприветливом городе, он пока и сам не знал. Надеялся больше на интуицию, нежели на здравый расчёт. Вот он миновал ещё один магазин с женской одеждой на витрине и остановился.

– То, что нужно, – понял он. – Эти пинкертоны красные ищут мальчишку. А я… Так и в поезд можно сесть. А куда? К брату, больше некуда. Надо монеты продать. Так, где тут рынок?

Миша остановил старушку, бредущую неизвестно куда с корзинкой в дряхлых бессильных руках. Та клюкой указала в конец улицы, объяснила, как пройти на рынок. Миша заспешил. День уже перевалил за вторую половину, и скоро должно было уже начать темнеть. Пройдя рынок вдоль и поперёк, он, имея уже некоторый опыт в структуре рыночной жизни, выделил из всех торгашей несколько человек, торгующих явно совсем никому не нужным хламом. Встал неподалёку и стал наблюдать. К торгашам иногда подходили люди, но ничего не покупали. Обменивались несколькими фразами и расходились. Двоих он отбросил сразу, а вот одного оставил. Прошло около часа. Рынок стал потихоньку сворачиваться. Засобирался и этот человек. На вид ему было лет сорок. Одет более, менее прилично. Миша подождал, когда тот отойдёт подальше от рынка и, поравнявшись с ним, тихо спросил:

– Товаром не интересуетесь?

Тот покосился на незнакомого юношу и ничего не ответил, продолжая брести по улице.

– Есть хорошее предложение, – не отставал Миша.

Торговец встал и повернулся.

– Тебе чего, пацан, валенки жмут?

– Почему? – не понял Миша.

– А что ещё с тебя взять? – усмехнулся торговец.

– Я же говорю, товар есть, – повторил Миша.

Торговец долго смотрел на него совершенно ничего не выражающими глазами, и, приняв решение, сказал:

– Шагай за мной, там посмотрим.

Торговец отвернулся и пошёл дальше. Миша остался на месте. Пройдя немного, торговец остановился. Миша подошёл к нему.

– Никуда я не пойду. Расчёт прямо здесь, – жёстко сказал Миша.

– А ты вообще кто такой? – спросил торговец.

– Прохожий, – ответил Миша и, отвернувшись в сторону, мельком показал торговцу пару золотых червонцев.

– Откуда такое счастье?

– Наследство, – коротко ответил Миша. – Так берёшь?

– У меня нет с собой столько денег. Дома есть. Идём?

– Идём. Только без шуток.

– Какие могут быть шутки в наше время? – усмехнулся торговец.

– Могут. Идём.

На следующей улице торговец свернул во двор и зашёл в подъезд. Миша следом. Пахло котами, керосином и подгорелой кашей. На лестнице медленно таял грязный снег. Поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. Миша сразу понял, что попал по адресу. Квартира больше напоминала ломбард, чем жилое помещение. Картины, вазы, бесчисленное количество статуэток заполняло всё пространство комнат и коридора.

– Жди, я сейчас.

Виляя по узкому тоннелю как по лабиринту, торговец исчез в комнате. Миша остался ждать его у дверей. Послышались голоса.

– В квартире кто-то есть, – подумал Миша и сжал в кармане рукоять револьвера.

Вскоре показался торговец, а с ним прилично одетый наголо бритый мужчина средних лет. Мужчина внимательно осмотрел Мишу.

– Покажи, что у тебя есть, – сказал он.

– Нет, – ответил Миша, – Сначала вы покажите деньги. Товар против денег.

– Хорошо.

Мужчина достал из кармана пачку денег.

– Достаточно? – спросил он.

– Вполне, – ответил Миша, прикидывая, сколько у того денег и сколько показывать товара.

Он наощупь набрал в руку несколько монет и пару колец.

– Ого, – вскинул брови лысый. – Наследство, говоришь?

– Вам какая разница, – рассердился Миша. – Желаете брать, так берите. Нет, разбежимся.

– А ты парень не горячись. Больно уж ты шустрый. Товар надо проверить, – лысый протянул руку.

Миша дал ему одну монету и кольцо. Тот стал крутить золото в толстых, коротких как обрубки пальцах. Поцокал языком.

– Пойдёт. Давай всё, я не обману, – сказал он.

Миша отдал. Он видел, как загорелись глаза у обоих торгашей и как они быстро переглянулись. Миша взвёл курок.

– А теперь, парень, чеши отсюда, пока я добрый, – лысый сунул золото в карман. – Живо! Наследнички. Боря, покажи товарищу выход.

Торгаш направился было к Мише, но тут же встал как вкопанный, открыв от страха рот. Ствол револьвера смотрел прямо в их сторону. Раздался выстрел, и лысый рухнул на пол. Торгаш в страхе, глядя на Мишу выпученными до предела глазами, попятился.

– Не надо, я всё отдам, – пролепетал он. – Только не стреляй.

– Мне очень жаль, но я свидетелей не оставляю.

Торгаш упал рядом с лысым. Миша забрал своё золото, все деньги, что нашёл в карманах торгашей и спокойно вышел из дома. Ему не было жаль этих убогих, как он считал, спекулянтов, наживающих состояние на горе народа. Миша повторял про себя уже ставшую привычной и успокаивающей фразу:

– Как со мной, так и я с вами…

День только начинался, когда от перрона московского вокзала отошёл пассажирский поезд, набитый неугомонными пассажирами и всевозможной поклажей до самых верхних полок. Народ кое-как утрамбовался, успокоился и замер в ожидании отправления. Наконец, колёса паровоза поскребли немного стальные рельсы и потащили перегруженный состав на юг, в самое что ни на есть пекло гражданской войны.

Глава 7.

Махно и красные отряды.

У окна, скромно сложив руки на колени, сидела симпатичная девчонка и внимательно рассматривала уходящий перрон. Но, вот исчез вокзал, складские помещения и поезд вырвался на просторы России. Замелькали поля, леса и мелкие деревеньки, засыпанные снегом по самые окошки. Девчонка расслабилась, откинулась на спинку жёсткого дивана и закрыла глаза. Неугомонные соседи повели нудные и бестолковые дорожные разговоры о ценах, большевиках и Деникине. Последний вызывал наибольший интерес, так как его армия была ещё очень сильна и популярна. Девчонка слушала вполуха этот вагонный трёп, пока не заснула.

На третьи сутки пути, в каком-то захолустном украинском городишке поезд встал и дальше идти категорически отказывался. Впереди шли бои. Как такового фронта не было. Городишко уже несколько раз за последнюю неделю переходил из рук в руки. Над бывшей управой не успевали менять флаги. Доходило до того, что под императорским стягом заседали красные командиры и строили планы по разгрому всех, кто не признавал советской власти. А таких в округе было предостаточно. Основным противником, конечно, была белая армия. Кроме неё по лесам шныряли бесчисленные банды самостийных атаманов, а по соседству качалась то вправо, то влево лихая, а потому такая привлекательная армия батьки Махно.

Девчонка вышла из вагона, огляделась, направилась вдоль перрона к баракам и там пропала из вида. Вскоре оттуда в обратном направлении вышел паренёк и отправился в город. Это был Миша. В Москве он рассудил правильно. Искали парня, не обращая никакого внимания на девчонок. Этим он и воспользовался. Город, в который он прибыл, в этот шальной период был наполнен войсками доблестной красной армии.

– До брата рукой подать, но как? – бродя по городу, размышлял Миша. – Лошадь что ли купить? Так не доеду. На таком морозе и замёрзнуть недолго. Ещё пристукнуть могут. А это что? Никак штаб.

Возле двухэтажного дома без конца сновали военные. У коновязи стояла целая вереница коней. Миша подошёл поближе.

– Завтра наступаем, – услышал он разговор двух военных, дымивших махоркой у крыльца штаба. – Митрофанову скажи, чтобы он, сукин сын снова фортель не выкинул. Уж больно горазд стал самогон хлестать. Ежели снова на рогах будет, расстреляю как саботажника. По всей строгости военного времени. Так и передай ему.

– Так ведь спокойно вроде. Какое ещё наступление?

– Шкуро наших покромсал. Вёрст с десяток отселе. Отчаянный стервец. По нашим тылам идёт. Если сейчас не урезонить его, то завтра он нас из города выкинет к чертям собачьим.

Миша, не придумав ничего стоящего, решил действовать напролом.

– Товарищ командир, – вытянувшись на манер бывалого вояки, гаркнул Миша. – Разрешите мне тоже пойти с вами.

Военные от такой бравады сначала удивлённо оглядели странного малого, потом дружно рассмеялись.

– А ты у мамки разрешение спросил? – кинув окурок в сугроб, поинтересовался военный. – И откуда ты такой храбрый взялся возле важного военного объекта?

– У меня всю семью бандиты сожгли. Отомстить кроме меня некому, – Миша сунул по привычке руки в карманы и со злостью посмотрел на красных.

Холодная сталь нагана придала ему уверенности.

–Вы возьмёте меня с собой? – продолжил он. – Иначе я сам пойду.

– Шёл бы ты хлопец отседова, – ответил второй военный. – Много вас таких сейчас бродит. А отомстить мы и сами за тебя отомстим.

– Вы за кого тут мстить собрались? – на крыльце стоял крепкий и ладный человек в полушубке и бараньей папахе. – Майданников, я тебя куда послал? И ты Прохоров чего тут лясы точишь? В ротах бардак бардаком, а они тут прохлаждаются.

Военные козырнули и тут же исчезли за углом штаба.

– Я командир дивизии. Зовут меня Василий Кузьмич. Жаров, – представился командир Мише. – А тебя как зовут?

– Миша, – ответил Миша. – Шумилов.

– С нами идти хочешь?

– Хочу.

– Ты когда последний раз ел? – неожиданно спросил Жаров.

Миша смутился. Он и сам точно не помнил когда. Последнее время не до этого было, а запасов с собой он не имел. Так, перебивался случайными покупками у торговок.

– Понятно, – не дожидаясь ответа, проговорил Жаров. – Идём со мной. Там и обсудим твоё дальнейшее положение. Заодно и пообедаем.

В кабинете Жаров сбросил на стул одежду, папаху и сел за стол. Миша тоже разделся.

– Присаживайся. В ногах правды нет, – кивнув на стул, пригласил Жаров. – Топорков!

В дверь заглянул молодой румяный порученец.

– Сооруди нам на двоих что-нибудь поесть, – распорядился командир и достал пачку папирос. – Рассказывай, Миша, как ты здесь оказался и откуда? Ты ведь не местный?

– Нет, – не стал скрывать Миша. Он уже знал, что лучше всегда говорить правду, но не всю. – Я из Петербурга.

– Вот как. Далековато.

– Мы были в имении, – продолжил Миша. – В своём имении. Вечером напали бандиты. Я успел сбежать. Сел на поезд и вот я здесь.

Жаров подымил папиросой, глядя в замёрзшее окно, постучал пальцами по столу.

– Коротко и ясно, – наконец, ответил он. – Твои родители дворяне, судя по твоему рассказу. Чем они занимались?

– Папа занимался торговлей.

– Торговлей, – задумчиво повторил Жаров. – А ты знаешь, за что мы воюем и с против кого?

– Знаю.

– И все равно пришёл к нам?

– Пришёл. Вы же за порядок и против бандитов.

– Правильно. Но мы и против эксплуататоров. Это как?

– Я знаю. Много дворян сейчас воюет за советскую власть. Ленин ведь тоже дворянин, – Миша раскраснелся и говорил уверенно, чётко продумывая ответы.

– Тоже верно, – улыбнулся Жаров. – Убедил. Хорошо. Деваться тебе всё равно некуда. Пропадёшь в такой круговерти ни за что, а паренёк ты серьёзный. Будешь пока при мне, а там посмотрим. Топорков! Ты долго там?

Дверь открылась, и на пороге появился порученец с двумя котелками в руках.

– Дык товарищ командир. Пока то, да сё, – поставив на стол котелки, оправдывался Топорков.

– То, да сё, – передразнил Жаров Топоркова. – Как я учил тебя докладывать? Забыл? Не у тёщи на блинах, в армии находишься.

– Есть, товарищ командир, – вытянулся порученец. – Дык я пойду?

Жаров только махнул рукой на бестолкового красноармейца и вынул из стола две ложки.

– Вот видишь, Миша, с кем воевать приходится. Одни лясы во дворе точат вместо службы, другой никак из деревенского пастуха не вылезет. А завтра в бой. Дисциплина должна быть железной. Именно железной. Иначе не победить. Ты ешь, Миша, ешь, – орудуя ложкой, рассуждал Жаров. – Я в прошлом приказчиком у купца состоял. Потом война, школа прапорщиков. Так что давно воюю и эту самую военную науку изнутри знаю. Беда наша, Миша, что мало у нас кадровых военных ещё. Учимся на ходу, в бою. Потому и ошибок много делаем, а это недопустимо. Каждая ошибка стоит многих человеческих жизней. Судьба государства на кону. Потому проиграть мы не можем, не имеем на это права. Ты понимаешь меня?

Миша кивнул головой. Этот простоватый на вид командир нравился ему. Почему, он пока не знал, но нравился. Может потому, что принял его без всякой корысти. Просто принял и всё. Не пожалел, как остальные, а именно поверил. Миша с удовольствием слушал Жарова, и ему было стыдно, что он обманывает человека, готового помочь ему. Но рассказать правду он не мог. Слишком много натворил Миша за последнее время, чтобы надеяться на прощение.

После обеда Миша до самого вечера ходил за командиром как привязанный. Вначале они обошли город и проверили каждое подразделение, затем долго сидели в кабинете, куда набились командиры и обсуждали завтрашнее наступление. Миша долго слушал их, пока не заснул. Проснулся он уже утром следующего дня в кровати. В комнате, куда перенёс его Жаров, было прохладно. Со двора доносились крики людей. Миша быстро оделся и выглянул в окно. Вся улица была заполнена конными и пешими солдатами.

– Проспал, – расстроился Миша, – Вот чёрт, так и оставить могут. Жди потом подходящего случая.

Миша вылетел на улицу и чуть не сбил стоящего на крыльце порученца Топоркова.

– Полегче, так и зашибить недолго, – заорал Топорков.

– А где командир? – спросил Миша, шаря глазами по рядам конников.

– Там, в штабе, – удивился Топорков. – Ты что, не видел его?

– Я думал он здесь, – растерянно ответил Миша.

Дверь открылась, и вышел Жаров. Увидев Мишу, он остановился, на секунду задумался и, обернувшись к простоватому на вид порученцу, приказал:

– Топорков! Присмотри за парнем.

– Дык присмотрю, товарищ командир, – преданно, как-то совсем по-собачьи, захлопал глазами порученец. – Куды он денется.

– Ещё раз дыкнешь, накажу, – машинально проговорил Жаров, осматривая строй.

Он шагнул к коновязи и, подойдя к гнедому жеребцу, лихо уселся в седло, поправил шашку и дёрнул повод.

– А мы? – спросил Миша.

– У нас с тобой другой транспорт, – лениво ответил Топорков, широко зевнул и сошёл с крыльца. – Вон он дармоед. Всё сено сожрал. Топерь не разгонится. Отяжелел.

В конце коновязи одиноко стояла лошадь, запряжённая в сани, и мирно жевала сено. Вид у лошади был такой домашний и мирный, что у Миши навернулись слёзы на глаза. Топорков подошёл к коновязи, привычно поправил солому в санях и снова зашёл в штаб, велев Мише ждать его здесь. Миша остался. Он посмотрел вокруг. Никого. Тогда решительно подошёл к лошади и быстро распряг её. Лошадь стояла смирно, словно это к ней совсем не относилось, искоса следя большими слезящимися глазами за проделками шустрого парнишки. И только когда Миша запрыгнул на неё, взволнованно заперебирала копытами, догадавшись о замыслах непрошенного гостя.

– Тихо, не шали, а то на колбасу отправлю, – оглядываясь по сторонам, прошептал Миша. – Не подведи, родная. Но пошла.

– Стой! Куда?! – Топорков выскочил из штаба, рванул следом за Мишей, но тут же запнулся и растянулся на дороге, беспомощно забарахтался в сугробе. – Стой! Стрелять буду!

– Ты сначала копыта отряхни, вояка! – крикнул Миша и, что есть силы, воткнул сапоги в сытые бока лошади.

Внутри клячи что-то утробно ёкнуло, и она дала такую свечку, что Миша чудом удержался на её широкой крестьянской спине, а потом неожиданно пошла намётом вдоль покосившихся от старости домов этого дряхлого захолустья, спрятанного на окраине бывшей империи.

За городом студёный ветерок враз охладил не в меру разгорячившегося всадника. Миша поднял воротник и пустил лошадь по следу дивизии. Снег был перепахан так, что местами просматривалась промёрзшая напрочь чёрная земля. Жаров успел уйти далеко. Во всяком случае, их нигде не было видно, а местность этим ясным морозным утром просматривалась аж до самого горизонта. Миша, не сбавляя темпа, скакал по оставленной дивизии снеговой каше и до боли в глазах всматривался в мелькавшую за лохматой гривой белую даль. Кляча, как ни странно, показала былую резвость и шла уверенно вперёд, выбрасывая из-под копыт комья снега. Миша стал понемногу сбавлять темп скачки, боясь, что при таком темпе доходяги на долго не хватит, а оставаться без транспорта в этой неприветливой степи он совсем не хотел.

Так они проскакал почти час, пока справа не появился лес. Дивизия, судя по следам, дальше пошла по кромке леса, подминая попадающийся по пути разномастный кустарник и цепляя ветки деревьев. В одном месте Миша увидел оброненную шапку с красной звездой, в другом вязанную варежку.

– Торопятся, – подумал Миша. – Интересно, долго ещё? Холод здесь совсем собачий. Надо было тулуп из саней взять. Так и околеть недолго.

– Стоять!

Миша от неожиданности пригнулся к холке коня и резко обернулся. Сзади из леса к нему спешили всадники. Человек пять. Миша хотел было прибавить ходу, но лошадь по всей видимости исчерпала свой небольшой ресурс резвости и неожиданно встала.

– Не торопись, паря. Приехали.

Удила Мишиной лошади ловко подхватил одной рукой пожилой здоровенный мужик на высоком гнедом жеребце. Во второй руке у него была шашка. Миша хотел было достать револьвер, но пятеро всадников уже обступили его. У всех было оружие. У кого обрез, у кого наган. На красноармейцев эти граждане похожи явно не были. Одеты добротно, но всяк на свой манер. Кони тоже были ухоженные, здоровые, не чета Мишиному одру.

– Бандиты, – первое, что пришло на ум Мише. – Вот вляпался, так вляпался.

– Откуда и куда? – коротко спросил тот, что держал лошадь.

– Туда, – неопределённо махнул рукой Миша.

– Харитон, чего ты к парнишке пристал? – подъехал поближе один из конников. Мужик с длинной бородой в драном огромном тулупе и такой же объёмной мохнатой шапке. – Пусть едет. Батька велел красного взять, а это дитё неразумное.

– Дитё, говоришь? – зло сверкнув глазами на мужика, прорычал Харитон. – Сейчас посмотрим, чего это он к карману дёргался. А ну, пазволь.

Он ловко швырнул шашку в ножны и мигом обшарил Мишу.

– А ты говоришь дитё, – в руке Харитона сверкнул Мишин револьвер. – Забыл, как такие вот дитятки позавчерась чуть батьку не пристрелили? Лёвка, Гришка, ведите его прямо к батьке. В случае чего, шлёпните. А мы ещё по округе порыскаем. Могёт быть, что этот хлопец тут не один. Красные только что прошли.

Двое, включая бородатого дядьку, захватив Мишину лошадь, поскакали прямо по лесу. Миша только успевал нагибаться от веток. Скакали долго. Он совсем было замёрз, когда лес неожиданно закончился, и за глубоким оврагом показалось село. В центре села стояла шикарная церковь с высокой колокольней. Церковь по всему периметру окружал высокий кирпичный забор со стальными прутьями. Село, по всему видать, было богатое. Много домов в два этажа окружал добротный дощатый забор. За заборами гремели пудовыми цепями мощные кобели, оберегая хозяйское добро. В селе жизнь кипела. Причём весёлая и разухабистая. Гуляли пьяные в усмерть мужики. Слышались визги таких же пьяных баб. Тут и там играли гармошки, в одном открытом окне торчала патефонная труба и орала густым шаляпинским басом на всю округу про сатану и всякую такую канитель. Мишу подвели к большому дому в центре села, сняли с лошади и повели к крыльцу. Над крыльцом дома болтался большой чёрный флаг с намалёванным белым черепом, покоящемся на перекрещённых добела обглоданных костях. Путь в дом преградил высокий парень с винтовкой наперевес.

– Куда прёшь, харя неумытая! – заорал он. – Батька отдыхають.

– Один? – спросил Лёвка.

– Один.

– Плохо, – проговорил Лёвка. – Опять батька не в духе. Зарубить могёт. Потом приведём…

– Кого поймали? – из раскрытого окна высунулась сердитая лохматая голова. – Веди!

Голова исчезла, и створки окна захлопнулись.

– Ну, парень, не в добрый час ты здесь оказался, – сказал Лёвка и толкнул Мишу в дверь.

В чисто убранной большой комнате посреди пола стоял огромный стол, покрытый разноцветной скатертью. На столе стояла разнокалиберная посуда, наполненная всевозможной едой. Тут были и солёные огурцы, без которых на Руси не обходилось не одно застолье, и варёное мясо, блины, картошка с капустой. Даже маринованные грибочки лежали на тарелке как игрушки с новогодней ёлки. И, конечно, традиционные куры в глубокой миске задирали свои голые коленки к белому высокому потолку. Возле всего этого богатства одиноко стоял маленький человек в полувоенном френче, перекрещённом новенькими ремнями и колючими, пронизывающими насквозь глазами смотрел на вошедших.

– Вот, батька, хлопца на опушке споймали, – доложил Лёвка.

– И на что вы его ко мне привели? – тихо спросил батька, потом вдруг ни с того ни с сего страшно выкатил глаза и заорал. – Я кого вам велел поймать?! А вы кого мне тут суёте?!

Батька в гневе пнул стул и так треснул по столу кулаком, что посуда задребезжала. Лёвка в момент пригнулся, словно от пули, и быстро залепетал:

– Он за красными шёл, а в кармане револьвер нашли. Вот.

Лёвка осторожно вынул Мишин револьвер и положил его на край стола, а сам предусмотрительно встал возле двери, ухватившись за скобу, как за спасательный круг. Батька успокоился так же быстро, как и разозлился. Словно детский резиновый шарик сдулся. Он взял в руку револьвер, осмотрел его и снова положил на стол.

– Твой? – спросил он Мишу, сверля его глазами.

– Мой, – ответил тот.

– Зачем?

– Стрелять всех, кто меня убить захочет, – просто ответил Миша.

Батька уже с интересом посмотрел на Мишу.

– Всех? – переспросил он.

– Всех, – ответил Миша.

– Знаешь, кто я?

– Нет, не знаю.

– Я комбриг батько Махно. Слыхал?

Миша что-то слышал в поезде о вольном анархисте Махно, о его государстве, но так, мельком и ничегошеньки не запомнил, о чём сейчас очень пожалел. Помнил только то, что там вольготно живётся всем, кто не признаёт никакой власти и всё. Так, во всяком случае, рассказывали в купе мужики. Некоторые восхищались отчаянным атаманом, некоторые откровенно боялись. Остальные ругали на чём свет стоит и упорно называли его лиходеем. Но соваться к нему одинаково не хотел никто.

– Вы анархист, – ответил Миша. – Слышал, но мало.

– Сословие? – коротко спросил Махно.

– Князь. Тарков Михаил, – так же коротко ответил Миша.

– А тут как оказался?

– Брата ищу.

– У Жарова?

– У Деникина. Заплутал немного.

– Да, твоему брату у Жарова делать нечего, – задумчиво произнёс Махно. – Лёвка, выйди отсель и никого ко мне не пускай.

Тот облегчённо вздохнул и исчез за дверью, словно растворился. Батька постоял немного, покачал головой и неожиданно предложил:

– Есть хочешь?

Миша не стал привередничать и кивнул. Последнее время ему все наперебой предлагали еду, словно именно за ней приехал в такую даль Миша.

– Ладно хоть пока кормят, а не расстреливают, – подумал он. – Если предлагают поесть, то последнее мне не грозит. Надеюсь.

– Садись. Перекусим, чем бог послал. Пьёшь?

– Нет, – садясь на стул, ответил Миша.

– Правильно. Я тоже не люблю. Эти, – Махно кивнул головой на дверь, – пьют все. Хоть расстреливай. Ты ешь, не стесняйся. У нас просто. Хочешь, бери, не хочешь, не бери.

За едой Махно молчал. Ел он, не торопясь, запивая каждый раз компотом из кружки. Ел и о чем-то сосредоточенно думал. Миша последовал совету батьки и брал всё, что на него смотрело без особого разбора. Приготовлено было со вкусом. Миша ел с удовольствием.

– Этот вояка тоже думает, как меня использовать, – размышлял Миша. – Жаль, наган у него, да и обстановка не та, а то бы я тебе, морда твоя анархистская, пустил бы пару пуль между глаз. Однако это тебе не Жаров. Этот с меня глаз не спустит, а при случае спустит шкуру. Очень даже просто. Тут главное не ошибиться.

Махно наконец-то наелся, вальяжно отвалился на спинку кресла, громко рыгнул и спросил Мишу:

– Ты думаешь, что я отпущу тебя?

– А зачем я вам? Со мной хлопот не оберёшься.

– Смело. Очень смело, – батька в упор посмотрел на Мишу своими колючими глазками, словно выстрелил. – А что, если я тебя просто расстреляю как шпиона и всех делов? Или ты думаешь, что мне заняться нечем, как с тобой тут разговаривать?

– Не расстреляешь, – твёрдо сказал Миша.

– Почему? – даже как-то опешил Махно.

– Сегодня праздник. Грех, – ответил Миша. – Я тебе нужен. Иначе не кормил бы меня тут.

Махно весело рассмеялся.

– А ты не трус. Уже хорошо. Многие, кто здесь сиживал, тряслись от страха. Так зачем ты мне нужен? Поясни.

– Если бы не был нужен, то не разговаривал бы, а просто шлёпнули за околицей и всего делов-то. А зачем нужен, ты и сам знаешь.

Махно изумлённо смотрел на Мишу некоторое время, затем резко и громко рассмеялся. Потом так же резко замолчал. Походил по комнате и остановился напротив окна, за которым бродила развесёлая публика. Публика гуляла, не обращая никакого внимания на стоявшего и смотревшего на них маленького, но такого властного и страшного в гневе человека, от которого всецело зависела их судьба.

– Молодец, что не боишься, – сказал он, не поворачиваясь к Мише. – Не многие здесь храбрость свою показывают. Но ты мал и глуп. Потому и ведёшь себя соответственно. У меня с Жаровым мир. С Петлюрой тоже перемирие. Они сейчас хлыщутся там. Идейные. Я тоже идейный, а сижу здесь и у меня своё государство. Свободное, не как у них. Здесь нет ни хозяев, ни батраков. Анархия. Сегодня мой человек переправит тебя к белым. Передашь брату письмо. Сейчас он там. Я слышал о нём. Серьёзный человек. Тоже идейный. Монархист до мозга костей. Жаль, что не со мной. Мне такие до зарезу нужны.

Миша думал, что ему предстоит трудный и опасный путь по заполненному врагами пространству. Стрельба и погони, но всё оказалось куда проще. Вечером в сопровождении всё тех же мужиков, что поймали его на опушке, Мишу в течение какой-то пары часов доставили в штаб белых. Словно на прогулку съездили. Полковник Пётр Тарков как раз был там.

– Миша? – Пётр встал и подошёл к брату. – Ты… Ты что здесь делаешь? Ты как вообще попал сюда?

Миша устало сел на стул и, сам не ожидая от себя такой слабости, заплакал. Всё, что накопилось в нём за последнее время, что он с таким трудом сдерживал в себе, в один миг вырвалось наружу. Гибель родителей, сестры, в которой Миша души не чаял, его путь к брату, всё это перемешалось у него в голове и давило со страшной силой. Миша глядел в родное лицо Петра и плакал. Полковник подошёл к брату, молча обнял его. Он понимал, что слова сейчас не нужны. Они лишние, да и что он мог сказать? Чем утешить? Ничем.

До полуночи Пётр расспрашивал Мишу, слушал. Временами вскакивал и нервно ходил по комнате.

– Дома, говоришь у нас теперь нет? Ничего, Миша, дом – это ещё не вся Россия. У нас сила. Казаки поднялись, а это дорогого стоит. Поверь мне. Махно тоже задумался, к кому перекинуться. Сволочь, конечно, порядочная. На таких нельзя надеяться, но сейчас не до сантиментов. С запада оружие идёт. Я понимаю, что монархию уже не вернуть, но и отдавать власть этой черни мы не намерены. Ты сам видел, что кругом творится. Я бы понял, если бы воевали дворяне с холопами как при Пугачёве, Стеньке Разине. Нет. Всё гораздо страшнее. Брат на брата пошёл, Сын на отца. Вот в чём суть вопроса.

– Что мне теперь делать? – спросил Миша.

Он уже успокоился. Он верил брату и надеялся на него.

– Будешь со мной, – ответил Пётр. – Думаю, что это сейчас для тебя самое безопасное место. Сегодня Жаров отступил. Сил у него маловато, а нам скоро танки подойдут. Думаю, к весне выйдем на Москву. Уверен в этом. Иначе просто быть не может. А ты в Москве лихо ушёл. Мой человек сразу потерял тебя, да так и не нашёл.

Глава 8.

Возвращение в Москву.

Прошло три года. Три года непрерывных боёв, скитаний по бескрайним степям, лесам и болотам. Армия белых таяла на глазах. Гибли в боях, разбегались кто куда. Менялись командующие, главнокомандующие, но толку от этих бессмысленных потуг не было никакого. Бойцы продолжали дезертировать. Кто домой, а кто и к большевикам. Кольцо Красной армии неумолимо сжималось. Последние остатки верных присяге белогвардейцев были прижаты к Чёрному морю. Наступил финал.

Миша с Петром сидели на набережной и смотрели на серые волны, бьющиеся о грязные, заплёванные морской пеной скалы. Обезумевшие чайки с дикими криками метались вдоль берега, высматривая себе добычу. Порт был до отказа заполнен беспокойным народом. Шла погрузка на очередной транспорт, отправляющийся в незнакомую солнечную Турцию. По трапу, толпясь и толкая друг друга, торопились последние пассажира. Пассажиры с билетами в один конец.

– Ты не передумал? – спросил Пётр, докуривая папиросу.

– Нет, – ответил Миша. – Там мне делать нечего. Я русский, Петя, а русские должны жить в России. Эмигранта из меня не получится. Мы там никому не нужны.

– А здесь?

– Здесь мы, Петя тоже не нужны, но это и не важно. Нам нужна наша родина. Она у нас одна. Здесь наши родители, Зиночка. Как я их покину? Ты поезжай, если уж так решил. Иначе расстреляют.

– Прости, Миша. Дай бог, когда-нибудь и свидимся.

Это был последний разговор братьев. В тот же вечер Пётр покинул Одессу. Его ждал неприветливый и солнечный Стамбул, а Миша отправился в Москву. Он за это время сильно возмужал. Вырос, окреп. И не только телом, но и духом. Он несколько раз участвовал в боях, научился мастерски владеть оружием. Занимался борьбой. В недолгих передышках читал книги. Больше всего любил историю. Петя как мог оберегал брата и помогал ему во всём. И, вот, Миша снова один.

Путь до столицы не был проблемой. Уже через неделю он шагал по знакомой улице, на которой когда-то волею судьбы и Краснова оказался после побега. Вот и знакомый рынок. Миша огляделся. Ничего не изменилось. Всё те же прилавки, те же бойкие торговки в засаленных до предела передниках. Словно и не было этих беспокойных лет войны. Миша не стал искушать судьбу и направился сразу к мосту. Тропа, когда-то натоптанная беспризорниками, заросла, и идти приходилось сквозь заросли крапивы, густо усеявшие крутой берег беспокойной речки. Лаз наполовину обвалился, и Мише стоило большого труда забраться в берлогу. Похоже, что после его последнего посещения там никто так и не побывал. Миша присел на единственный уцелевший стул и задумался. Чувство мести, когда-то бушевавшее в его груди, немного поутихло и на смену ему пришли заботы о будущем, которое, пока он сюда добирался, представлял себе с большим трудом. Сейчас, сидя в заброшенной берлоге, Миша и вовсе растерялся. Как ни старался, он не мог найти себе место в этом чужом и опасном мире.

– Обменять золото на деньги и тихонько забиться в угол? – бесконечно спрашивал он себя и тут же каждый раз с отвращением отвергал эту мысль.

Сидеть и просто ждать неизвестно чего, он уже не мог, не хотел и просто не имел права. Вся его кипучая натура не принимала тишины и покоя, а кроме этого бреда ничего путного на ум не приходило. Миша устало облокотился на стол и незаметно для самого себя заснул. Снилась ему несчастная девчонка Дуня. Она стояла посреди рынка и пела своим тоненьким голоском жалобную песенку, а жирные торговки откровенно смеялись, показывая малышке грязные толстые кукиши. Дуня плакала и пела, глотая горькие слёзы. В руке у неё была та самая кукла, которую ей когда-то подарил Миша. Дуня пела, торговки смеялись, а Миша изо всех сил рвался помочь ей, но не мог даже с места двинутся. Тогда он вынул револьвер, направил прямо в рот самой наглой торговке и стал нажимать на курок. Раз, другой, третий… Выстрелов не было, а торговка теперь в свою очередь смеялась над Мишей.

– Что, князёк, слабо?

Рядом с торговкой возник бандит, которого в дверях усадьбы застрелил Родимов и вытолкнул прочь из дома. Бандит тоже смеялся, поигрывая окровавленной шашкой. Миша в бессильной злобе резко дёрнулся и проснулся. Он лежал на полу весь мокрый от пота. Лаз в берлогу уже не светился. Была тёмная, безлунная ночь. Миша вылез и сел прямо на траву, привалившись к насыпи. Прохладный ночной ветерок приятно охлаждал разгорячённое тело.

– Банда, – от этой неожиданно пришедшей мысли он даже вздрогнул. – Вот кого надо найти. Найти и уничтожить.

Чувство мести с новой силой всколыхнулось в нём. Смерь родителей, сестрёнки прощать было никак нельзя. Иначе дальше жить будет незачем. Но как? Вот вопрос. Миша от бессилия заскрежетал зубами. Но решения своего менять уже не собирался.

На вокзале, куда прибыл Миша, не было той привычной бестолковой толчеи, что раньше, но народу всё равно сновало предостаточно. Разузнать, когда отправляется поезд, идущий на восток, не представляло труда, но поезда в то смутное время ходили с большим нарушением графика. То и дело вносились коррективы из-за прохождения военных эшелонов. Чтобы скоротать время, Миша решил немного прогуляться. Он вышел из вокзала и на ступеньках нос к носу столкнулся с тем, кого меньше всего хотел встретить. Сиверцев. Вместо того, чтобы бежать, он встал как вкопанный и замер, по выработанной за годы скитаний привычке, сжимая в кармане куртки рукоять револьвера. С оружием он никогда и нигде не расставался. Сиверцев прищурил глаза и протянул руку.

– Лучше сам отдай, – проговорил он, не сводя глаз с Миши.

Миша не стал испытывать в очередной раз судьбу и положил в широкую ладонь милиционера тёплое оружие. Сиверцев тут же сунул его в свой карман.

– Идём, – коротко сказал он. – Хватит бегать.

В отдел они приехали на машине, на которой когда-то его отвезли в приют. Зашли в кабинет. Сиверцев сел за стол, предложив Мише стул, и закурил.

– Про твои подвиги я тебя спрашивать не буду. Где ты был, мне известно. Ответь только не один вопрос. Почему не ушёл с братом?

Миша не торопился с ответом. Да и что мог понять этот знакомый, но чужой человек, обличённый властью. Сиверцев терпеливо ждал.

– Расстреляете? – вместо ответа спросил Миша, глядя прямо в глаза милиционеру.

– А что, заслужил? – серьёзно спросил тот и добавил. – Мы караем преступников. Ты преступник? Почему не ушёл, почему остался?

– Здесь моя родина, – опустив глаза, тихо ответил Миша. – Что тут не понятного? Степень моей преступности сами определяйте. Если и заслужил расстрела, то прошу только об одном. Не тяните. Приму как должное.

– Что так? Торопишься умереть?

– Умереть я не тороплюсь и не боюсь. Ждать боюсь, – честно ответил Миша. – Смерть не страшна, ожидание тяжко.

Сиверцев задумался. Его не переставало удивлять поведение этого уже не мальчика, но ещё и недостаточно взрослого человека. Когда ему сообщили про побег в буран, он понял, что этого юношу нельзя ни сломать, ни уговорить. А сейчас, когда тот три года провёл на войне, это и вовсе было нереально сделать. Сиверцев и сам пока толком не знал, что предпринять в таком странном и неординарном деле.

– До этого пока дело не дошло, но дров ты, парень, наломать успел. Я подумаю, что дальше с тобой делать, а ты пока посидишь у нас и тоже подумай на эту тему. И пойми, власть наша навсегда. Хочешь ты этого или нет, но это факт. Ты и сам в этом убедился, когда на фронте был. Так что себя не обманывай, даже не пытайся.

В камере, куда определили Мишу, было человек десять разнокалиберной публики так или иначе нарушившей законы молодой республики. Свободных мест практически не было. На койках разместились бывалые урки, а те, что пониже рангом, сидели за столом. На новичка уставились все без исключения. Для арестантов такие события всегда превращались в отдельные спектакли. Причём сценарии писала вся камера исходя из ситуации. Для каждого индивидуума разыгрывалась отдельная комедия. На сей раз камера разочаровалась. Опять малолеток. Не угомонилась лишь гаша, сидящая за столом. К Мише подвильнули сразу двое таких же малолеток и вмиг обшарили новичка.

– Нету, – разочарованно произнёс один из них в рваном пиджачке на сухих плечах и босой.

– Чего нету? – спросил Миша.

Он старался вести себя спокойно и не провоцировать без лишней надобности сокамерников. Босой хитро улыбнулся и развернулся лицом к публике. При этом широко развёл руками.

– Ни хрена нету, – продолжил он, – И его тоже нету.

При всём этом он ловко изобразил ногами какой-то уж очень мудрёный финт, отдалённо напоминающий чечётку. Публика сомнительный юмор танцора явно не оценила, и смеха не последовало. Босой стал злиться. Авторитет камерного шута и поддувалы падал на глазах.

– Ты чего пустой такой, шкет? Маза не прёт?

– Погодь, Шпала, не шебурши, – встрял в разговор второй малолеток. – Шмотки у него важные. Шкары тебе как раз по размеру. А ну, шкет сымай обувку! Реквизируем в пользу братвы.

Миша не стал ждать, когда его разденут. Он левой рукой схватил Шпалу за нос и что есть силы, крутанул его. Второму он одновременно врезал ногой под коленку. Шпала заорал от боли благим матом, схватившись за сломанный нос. Сквозь пальцы на драный пиджак обильно потекла кровь. Второй взвыл и мешком свалился на пол. Обитатели камеры привстали со своих мест. Обстановка в камере уже не была такой мирной. Явно назревал серьёзный конфликт. В руке одного из них блеснуло лезвие. Для Миши это могло окончиться весьма плачевно.

– Ша, паскудники! – раздался громкий возглас парня, лежащего на верхней шконке.

Все без исключения замерли. Миша вгляделся в парня, приподнявшегося на локте и смотревшего на него весёлыми глазами. Широкое как лопата лицо его было усеяно крупными веснушками.

– Решето, – удивился Миша.

В другом случае Миша обошёл бы рыжего паскудника стороной, но сейчас он был нужен, да и обойти его не было никакой возможности.

– Падай рядом, Князь, – Решето подвинулся к стене, освобождая место старому знакомому. – Прошлого не помню. А вы рты позакрывали и тихо у меня.

Так начались тюремные будни для князя Таркова. Миша и Решето целыми днями лежали на жёстком топчане и либо спали, либо тихо переговаривались. Решето сбежал из приюта многим позднее Миши, дождавшись лета, и занимался тем, что воровал всё, что не приколочено. Собрал возле себя небольшую банду и орудовал во всех уютных уголках столицы. На этой довольно-таки скользкой стезе Решето сошёлся с более профессиональными ворами и поставлял для них подмастерьев. Форточников, мелких карманников и остальную необходимую публику. В среде воров Решето обрёл некий авторитет надёжного и нужного человека. Слава юного преступника давала ему право на приличный ранг и в тюрьме, где он был уже третий раз. Первые два он смог выкрутиться, но сейчас был взят на вооружённом ограблении кассы хлебозавода и выйти отсюда в скором времени не мечтал. Но и надежды не терял.

– Помнишь Дениса? Он ещё с тобой мутил чего-то. Он тоже со мной. Ему повезло. Ушёл вовремя, а меня как шкета сопливого повязали. Теперь точно срок впаяют. Ты за что загремел? Или опять в несознанку уйдёшь?

– Чего уходить, – не стал скрывать Миша, да и скрывать-то на этот раз было нечего. – На фронте был.

– Да ты что? – Решето привстал от удивления. – Где?

– У Деникина, потом у Кутепова. Даже у батьки Махно побывал. Чай на пару в Гуляй Поле пили. А как сбросили нас красные в море Чёрное, так сюда подался. На вокзале старый знакомый встретился. Уж очень просил к нему в тюрьму наведаться. Аж чуть не плакал. Не мог отказать. Сам понимаешь. Знакомый всё-таки.

Решето весело засмеялся.

– Горазд ты заливать. Но если так, то кроме расстрела тут ничем не пахнет. У них враги народа на первом месте. А я, грешным делом, хотел тебя к нам определить. Парень ты надёжный, с умом. Крутили бы дела на пару с Денисом, а потом и я подгрёб бы.

– Как его найти? – не слушая Решето, спросил Миша.

– На Арбате. Спросишь Тихого, тебе всяк покажет.

Клиентура в камере менялась чуть не каждый день. Приводили, уводили. Новеньких и бесправных гнобили почём зря. Одних одевали, других раздевали. Допрашивали часто. Не обходилось и без мордобоя. Только Миша с Решетом были, похоже, никому пока не нужны. Уже неделю как их не трогали. Но беззаботное время и для них закончилось. Первым вызвали Решето. Миша долго ждал его, томясь в одиночестве. С другими сокамерниками отношений он не поддерживал, а те, в свою очередь, к этому и вовсе не стремились. Слава, приобретённая им при первом столкновении, давала ему право на спокойное существование. За других он не вступался, справедливо полагая, что преступники и сами с собой разберутся, а его заступничество им и вообще до одного места. Причём и правым, и виноватым. Решето в камеру так и не вернулся, а через пару дней вызвали и Мишу. На сей раз в кабинете Сиверцева сидел незнакомый человек в военном френче. Сиверцев молча указал на привычный уже Мише стул.

– Слышал, ты в камере вёл себя достойно. Не поддался блатной публике. Признаюсь, другого от тебя и не ожидал. Познакомься, Левашов Георгий Павлович. Он работает в чрезвычайной комиссии и занимается непосредственно беспризорной молодёжью.

Левашов молча кивнул головой, не сводя любопытных глаз с Миши. Миша тоже не нашёл что сказать и кивнул в ответ.

– Ты помнится, говорил, что здесь твоя родина и только поэтому ты не ушёл за кордон. Это был только твой выбор. В этом ты был искренен. То, что ты был в стане врага, лично меня не удивляет. Ты князь, там был твой брат. Всё предельно понятно. Но сейчас ты здесь. Брат далеко. Если ты так дорожишь своей родиной, то и судьба её тебе так же не безразлична. Верно я говорю?

– Верно.

– Так что тебе мешает помочь ей? Не нам, а своей родине. Не стоять в стороне и ждать что дальше будет, а реально принять участие в восстановлении порядка, например. Или ты предпочитаешь связать свою судьбу с такими отщепенцами как этот вор Решето? Так они и при старом режиме были преступниками. Останутся и при новом. Лично меня не интересует твоё происхождение. Главное, это решить кто ты для самого себя и твоего народа. Враг или друг. По-моему, так ты уже сделал выбор, оставшись здесь. Только это тебе самому ещё непонятно.

Миша задумался. Всё то, что он сейчас услышал, не было для него новостью, но вот к чему ведёт весь этот разговор Сиверцев, было пока непонятно. И для чего сидит здесь этот молчаливый чекист? И тут Мишу осенило.

– А что? – подумал он. – Одному мне с бандой никак не справится. Почему же не воспользоваться случаем? Другого такого вряд ли уже представиться. Приму раскаяние, а там посмотрим. Терять мне всё равно уже нечего.

– Так что скажешь? – спросил Сиверцев.

– И что вы мне предлагаете?

– Принять участие в борьбе против беспризорности.

– Стать чекистом?

– Для этой работы ты пока не готов, а вот стать помощником Георгия Павловича вполне. Так я говорю, Георгий Павлович?

Чекист встал, подошёл к окну, глянул на улицу и резко повернулся к Мише.

– Так, товарищ Сиверцев, так. Но юноша сомневается и правильно делает. Никогда не надо принимать скоропалительных решений. Сделаем так. Вы, Тарков сейчас идёте со мной. Посмотрите, чем мы занимаемся, подумаете ещё раз и тогда дадите ответ. Только у меня будет к вам одно условие. Вы сейчас дадите нам слово, что не сбежите, как уже не раз делали.

– Только слово? – спросил Миша.

– Да, только слово. Вы ведь человек чести? Поэтому слова вполне достаточно.

Миша снова задумался, но ненадолго. В принципе, для себя он уже всё решил, но торопиться давать слово не стал. Просто так для него выглядело убедительней. С паузой.

– Хорошо, я даю вам слово, что не сбегу, – наконец произнёс Миша.

Глава 9.

Старые дружки.

Возле пустыря на окраине города ютились старые, заброшенные ещё при царе бараки. Крыши их давно уже провалились и лежали вперемешку с мусором на гнилом полу. Окон и в помине не было. Но возле развалин стоял совершенно целый и невредимый погреб, в котором когда-то хранили квашеную капусту, солёные огурцы и картошку вперемешку с морковью. Продуктами там давно уже не пахло, а вот для тайного убежища оно было как раз в пору. Его-то и приглядела ватага из шестнадцати бездомных сорванцов. Возрастного предела в таких обществах, как правило, не бывает, поэтому по уцелевшим полкам лепились все разномастные бедолаги. От мала до велика. Самому младшему от силы было лет шесть. Звали мальца Гоша. Для своих он был Клоп. Вот только от какого имени была эта многоликая производная, он не знал. Не знал кто он, как попал сюда, откуда. Кроме того мира, в котором он вращался, Гоша ничего больше не видел, но сейчас и этого ему было вполне достаточно. В одежде, собранной из разнокалиберных фрагментов, он каждый день ходил в город и как мог, добывал себе пропитание. Пел жалобные песни, воровал, а в последнее время несколько раз лазил по заказу в форточки и открывал двери квартир. Как считал Гоша-Клоп, житуха была клёвая.

– Щас бы ещё марафету да маруху. Жизня бы в ёлочку покатила, – лёжа на топчане, шепелявил Гоша, потом картинно закатывал глазёнки к гнилому потолку и затягивал свою любимую песню. – Ну, а мамка где? Не знаю, потерял я с давних пор. Мамка мне — трава густая, Батька – ветер да костёр!

Рядом с Клопом лежал и без передышки кашлял старый дед, приблудившийся к разбитной компании ещё зимой. Кто такой и откуда, дед не говорил, но беспризорную службу нёс исправно. Седая с прозеленью борода доходила ему почти до пояса и своей густотой с лихвой покрывала заметный пробел. Плешивую начисто голову. Дед зимой и летом ходил в тулупе и потому на улице смотрелся очень даже колоритно. Особенно когда брал с собой Гошу. Гоше перед выходом подворачивали одну ногу, привязывали её, чтобы не вывалилась невзначай при совершении ритуала, прятали одну руку и перевязывали глаз на манер незабвенного Кутузова. Стоя на оживлённых улицах, эта пара приносила больше всего дохода в казну подвальной шпаны. Кроме этой экзотической пары все остальные беспризорники работали строго по команде главаря, жестокого и хитрого юноши по кличке Шрам. Это он собрал беспризорную шпану и поселил в чудом уцелевшем погребе. Но сам Шрам обитал отдельно. Где, не знал никто. Шрам появлялся почти каждое утро, давал задания, собирал дань и снова исчезал. Бывали случаи, когда кто-то из малолеток не выполнял задания главаря и вот тогда для братвы наступали чёрные дни. Наказание наступало незамедлительно. Шрам бил с особой жестокостью, увеча при этом малолеток. Контингент он не жалел. Пополнение шло с других районов. Иногда с ним появлялся конопатый здоровяк. Этот рук не распускал, но по жестокости не уступал Шраму. Ни имени, ни клички конопатого не знал никто. Так и шли дни за днями в шайке начинающих преступников.

После очередного посещения своих подопечных, Шрам, как всегда, прогуливался по городу, присматриваясь к прохожим и иногда прослеживая их путь. Вот и в этот раз он присмотрел неприметного на первый взгляд пожилого мужчину, и намерился было проследить за жертвой, как перед ним как чёрт из табакерки возник завсегдатай общественного транспорта, марвихер Лошадь, прозванный так за толстые и вечно разваленные в стороны, губы.

– Шраму наше почтение, – совершив рукой непонятное приветствие, поздоровался Лошадь. – Никак бобра пасёшь? Здря. Этого фраера я уже щупал. Понтовый, но пустой.

– Чего под руку суёшься? – зло сверкнув глазами, зашипел Шрам. – Давно по дыне не получал?

– Ах, оставьте свой казарменный юмор, господин кадет, – осклабился карманник. – Я вам весточку закинул, а там вы уж сами как изволите…

Лошадь растворился в толпе. Шрам недоумённо посмотрел ему вслед, потом, что-то поняв, пошарил по карманам. Так и есть. Записка. Шрам развернул листочек бумаги и пробежал по нему глазами.

– Жду в парке в девять вечера. Князь, – прочитал он. – Князь… Выжил-таки, гадёныш.

Шрам задумался. Там, в приюте этот потомок князей доверия не внушал. Было видно, что это одиночка и не пустозвон. Ответить мог так, что мало не покажется. А такие одиночки, по личному опыту Шрама, друзей не заводят. В крайнем случае подельников, а потом их незамедлительно в расход пускают. Так думал Шрам. Примерно так думал и Миша, назначая встречу старому дружку.

Летний вечер в тихом парке мог легко скрасить вечер москвичей, весь день гоняющихся за призрачным счастьем в виде работы, разбоя или того же безделья. Последнее могли себе позволить лишь беспомощные старики, да малые дети. Зачастую эту компанию пополняли влюблённые парочки. Независимо от их умственных способностей, в период брачных утех несчастные были гораздо глупее младенцев, а потому никаких угроз окружающим не несли. Остальных, как правило, это не касалось. Вековые липы обрамляли старый парк по всему периметру. Они составляли большую часть парковой флоры. Меж ними за последнее время стала появляться всякая непотребная шелупонь в виде клёнов и кустарников, явно захламляющих территорию. Но должного ухода после краха империи в парке уже давно не проводили, и проводить, судя по всему, не собирались. Потому переход парка в непроходимые дебри имел под собой уже готовую реальную платформу.

Но крайней лавочке, у самого входа в парк сидел опрятно одетый молодой человек и читал газету. Мимо всё чаще проходили отдыхающие. Вечер в парке был в самом разгаре. Со стороны соседней тропочки за молодым человеком вот уже с полчаса наблюдали зоркие глаза оборвыша, а ровно в девять часов на входе появился Шрам. Он взглянул на беспризорника. Оборвыш кивнул головой шефу и моментально исчез. Шрам бросил взгляд на публику, оценил обстановку и только после этого подошёл к молодому человеку. Тот продолжал читать, как ни в чём не бывало. Шрам присел.

– Шкетов используешь? – спросил молодой человек. – Есть причина?

– И тебе не хворать, Миша, – ответил Шрам. – Чего звал?

– Зовут собаку, а я пригласил, – не прекращая читать газету, сказал Миша. – Решето привет передавал.

Шрам задумался. Поначалу он не хотел идти на встречу, пытался навести справки о бывшем товарище, но так ничего и не узнал. От своего человека в органах поступило лишь короткое письмецо, в котором говорилось, что Миша провёл две недели в камере, а потом исчез в неизвестном направлении. Прошёл слух, что его забрали к себе чекисты, но там, у Шрама слухачей не было.

– Где был? – коротко спросил Шрам.

– Да уж не сидел сложа руки, – ответил Миша. – На юге у брата гостил, кашу варил, да хозяевам наша каша не понравилась. Пришлось квартиру менять. Старого знакомого там встретил. Он меня в гости зазвал, свою кашу предложил. Но мне моя больше нравиться. Отказался. Он очень упрашивал, даже соседа подключил, да всё попусту.

– Ушёл?

– Ушёл. По пути игрушек прихватил. Раздать бы надо, а то кашу варить не с чем.

– Не торопись. Детишек надо собрать, там и раздашь. Завтра в это же время. Адрес у тебя в кармане. Только прошу тебя, не огорчай старого друга, иначе я тебя своей кашей угощу. Свинцовой.

Шрам встал и не спеша направился в город. Миша посидел некоторое время на лавочке, потом свернул газету и тоже вышел из парка. На выходе сидела древняя, но всё ещё бойкая старушка и продавала семечки прямо из мешка, черпая их гранёным стаканом. Чёрные до блеска руки работали проворно и точно. Ни одна семечка не упала на пыльный тротуар. Миша небрежно кинул в мешок деньги, взял у старушки кулёк и зашагал дальше. За ним на приличном расстоянии неотрывно шествовал всё тот же малец в пиджаке без рукавов и в коротких штанишках.

– Следят, – усмехнулся Миша. – Решето не обманул. Дело у них поставлено на полном серьёзе.

Он свернул с улицы, прошёл во двор и свернул к небольшому дому. Квартиру на втором этаже с окнами во двор снял он сам, не доверяя чекистам. Заперев за собой дверь, Миша подошёл к окну и осторожно посмотрел на улицу. Так и есть. Малец сел на лавку под деревьями и уходить, по всему видать, не собирался. Миша, не торопясь перекусил и лёг в кровать, но спать не хотелось.

– Сиверцев в одном прав. Этих головорезов нужно уничтожать. Мало того, что малых детей используют, они их ещё и убивают. Вчера нашли двух малышей. Прирезали. Сволочи. За такое и расстрела мало будет. Зиночку вот такие же мрази убили. Ради справедливости можно и с красными посотрудничать. Это не грех. Папа меня бы точно понял. Как со мной, так и я с ними…

На квартире сидели трое. Шрам и парочка молодых людей. Мужчина лет двадцати пяти и девушка примерно того же возраста. От нечего делать резались в карты. На столе стояла початая бутылка "Мадеры", надкусанная плитка шоколада и пачка папирос. Дамочка тонкими пальчиками держала карты и дымила папиросой почище мужчин. Одета она была по последней московской моде, с шиком. Словом, шикарная дамочка. Мужчина был посерее, но тоже не без изяществ. Из маленького кармашка жилета свешивалась золотая цепочка, а на ногах сверкали лакированные штиблеты. Стоящие в углу массивные часы пробили девять. Шрам прислушался. У него был очень тонкий слух. Он отчётливо слышал, как мягко щёлкнула личина на входной двери, и скрипнули петли. Держа в левой руке карты, Шрам правой вынул из кармана наган и направил его на дверь. Парочка переглянулась и тоже уставилась на выход. Дамочка бросила карты, вынула изо рта окурок, измазанный в губной помаде, и лихо с размаха воткнула его в пепельницу. Наступила зловещая тишина.

В дверь тихо постучали. Шрам с мужчиной переглянулись. Мужчина кивнул головой.

– Входи, чего скребёшься, – сказал Шрам.

Дверь медленно открылась. На пороге стоял Миша. Одной рукой он держал дверь, другая была засунута в карман пиджака.

– Садись, коли пришёл, – отодвигая стул, предложил Шрам.

Он не сводил пристального взгляда с Мишиного кармана. Дамочка вынула очередную папиросу и закурила.

– Тарком Михаил, – представился Миша, глядя в упор в глаза незнакомого мужчины.

– Евгений, – в свою очередь представился тот. – А это Клава. Шрам говорил, что у тебя товар имеется.

– Имеется, – сказал Миша. – Но это так, мелочь. Я желал бы иметь больше.

– Вот как? – вскинул брови Евгений. – Поясни.

Миша вынул руку из кармана и небрежно бросил на стол пару золотых цепочек с кулонами и несколько перстней.

– Сейчас в Москве много людей, имеющих массу таких побрякушек. Они им без надобности, а нам на чёрный день сгодятся. В уголовку такие клиенты не обращаются, так что дела можно делать без шума. А ещё лучше, без свидетелей.

Дамочка взяла своими нежными пальчиками перстень и осмотрела его. Глянула на спутника и мило улыбнулась.

– Мы в курсе, что такие люди есть, да не все желают сдать свои цацки, – сказала она. – Женёк, тебе не кажется, что этот фраерок нас здесь не за тех принимает?

– Ша, подруга, – сказал Евгений. – Этот парень три года назад Боцмана завалил. Ему с нами играть без надобности. Слышал я, что ты одиночка. Зачем тебе мы?

– Чекисты и уголовка за это время неплохо работать научилась. Одному никак не справиться, – пояснил Миша и неожиданно предложил. – Сыграем?

Евгений посмотрел на карты, на Шрама и неожиданно весело рассмеялся.

– Нет, господин Тарков. Про твои способности я уже в курсе, – сказал он. – Если вот только Клавочка рискнёт. Ты как, милая, рискнёшь?

Клава собрала карты и, не сводя накрашенных глазищ с Миши, довольно-таки профессионально перетасовала их.

– А легко, – ответила она. – Что на кон ставите, сударь?

Миша вынул из кармана роскошную брошь, щедро обсыпанную алмазами, и кинул её на стол. У Клавы глаза расширились до предельных размеров. Она щёлкнула пальцами и требовательно проговорила:

– Котик, мой гонорар.

Евгений усмехнулся и вынул из-под стола саквояж. Клава достала из него туго перетянутые купюры и положила их рядом с брошью. Миша протянул руку и забрал карты. Он провёл по рубашке пальцем и бросил их на стол.

– Краплёные. Не солидно, господа, не солидно. Я считал, что имею дело с серьёзной публикой.

Клава закусила накрашенную губку и вынула из саквояжа новую колоду. Миша проверил, перетасовал её и положил перед дамой.

– Прошу вас, мадемуазель, банкуйте.

Клава сдала. Миша взял карту, незаметно следя за пальчиками дамочки.

– Ещё.

Клава ловко передёрнула, и Мише прилетел туз. Первой картой была семёрка.

– Себе.

Как и ожидалось, у дамочки образовалось двадцать очков. Миша не возражал.

– Что-нибудь ещё желаете? – спросила Клава, пряча брошку в укромное место.

– Нет, спасибо. Прошу расплатиться за цацки.

Дамочка отсчитала пачки денег и выложила их перед Мишей. Тот быстро рассовал их по карманам. Шрам всё это время молча наблюдал за всем происходящим со своего места. Он временами подливал себе водки, выпивал, закусывал шоколадом и без конца курил, щуря от дыма глаза. Ему что-то явно не нравилось, но он упорно молчал.

– Так что о нашем сотрудничестве? – спросил Миша.

– А с чего ты взял, что мы те, за кого ты нас принимаешь? – спросила Клава. – Ты пожелал продать, мы согласились купить. Вот и всё. Разошлись по своим щелям.

Миша бросил злой взгляд на Шрама.

– Решето говорил другое. Ну, что же, не желаете, не буду настаивать. Не в моих правилах навязываться. Поищем другую компанию. Всего хорошего.

Он встал и, ни на кого не глядя, вышел. За столом нависла тягостная тишина. Первым не выдержал Евгений.

– Что-то не так? По мне, так сгодится фраерок. Нет, так в расход пустим. Или я что-то пропустил?

– Слишком всё гладко, – мрачно ответил Шрам. – Скажи, Жека, откуда у него эти цацки? Ты слышал, что бы кого-то на днях обчистили? Я нет. А ты, Клава?

– Пустое говоришь, – ответила Клава. – Он мог и по своей схеме сработать. Кто же заявит? Тем более что на хате, где Боцмана завалили большой куш на кону имелся. Где он? Рябой говорил, что исчез. Уголовка до сих пор не нашла. Или ты думаешь, что он с легавыми снюхался?

– Нет, не думаю. Но и дело с ним иметь опасно. Его чекисты знают. А нам светится лишний раз, резона нет. Расходимся. Я ещё за ним понаблюдаю. Может и решу что.

Миша вошёл в свою квартиру и хотел зажечь свет, но увидел силуэт сидящего на стуле человека.

– Как прошла встреча? – раздался знакомый голос Левашова.

– Зачем вы здесь? За мной следят.

– Я знаю. Выйду через чёрный ход.

– Пока никак. Сомневаются. Но это дело времени. Жадность их сгубит. Этот Денис крепкий орешек. Был бы Решето, было бы проще.

– Ты так думаешь?

– Уверен. И прошу вас, давайте выполнять наши условия. Встречаться только в крайних случаях.

Прошла неделя. От Шрама не было никаких вестей. Миша во всю прожигал жизнь. Гулял по городу, навещал дорогие рестораны, покупал одежду. Одним словом, вёл роскошную жизнь богатого человека. И хоть ему было всего семнадцать лет, выглядел он на все двадцать. Широкие плечи, высокий рост и гордая осанка сделали своё дело. И везде, где он был, всегда за ним на некотором расстоянии ходили беспризорники. Он уже всех знал в лицо, но вида не подавал, что раскусил их. Как-то в одном из ресторанов к нему подсела смазливая девица и, глядя на него сальными глазами, закурила длинную сигарету. На Мишу это не произвело никакого впечатления, тем более что в делах с дамами он был даже не новичком.

– Угостите даму шампанским, – пьяненьким голоском проворковала дама.

Миша поискал глазами официанта и, найдя его, махнул рукой.

– Чего изволите? – выгнулся в дугу официант.

– Шампанского для дамы и пирожное.

Тот мигом испарился. Дама глупо похлопала глазами и засмеялась.

– А ты душка, – прогнусавила она, – Я таких ох как люблю. Тебя как зовут?

– Миша.

– А меня Света.

Но столе возникла бутылка шампанского и порожные. Фужеры наполнились пенящейся лёгкой жидкостью. Света взяла бокал в руку и уставилась на Мишу.

– Ты что, не пьёшь шампанское?

– Нет.

– А что ты пьёшь?

– Самогон и закусываю солёными огурцами, – Миша уже управился с ужином, отхлебнул остывшее кофе.

Света опять похлопала глазами и рассмеялась. Миша обозлился на неё, долил свой бокал до краёв и залпом его выпил. Игривый напиток неприятно защекотал горло. В голове появилась некая лёгкость. Миша в жизни не пробовал алкоголь, если не считать стопку самогона в избушке старухи три года назад. Потому и не имел об это даже отдалённого представления. Дальше пошло как по маслу. После третьей бутылки Светка уже не казалась такой неприятной, как в начале. В голове у Миши всё закружилось. Они сидели уже рядышком, и Мишина рука лежала на плече у дамы. Он вдруг захотел посмотреть, что у неё за пазухой. Не откладывая в долгий ящик, он стал действовать, но Светка в ответ только хохотала и вяло отбивалась. Сошлись на том, что прямо сейчас отправятся к Мише на квартиру и там она покажет ему всё, что он захочет. Мише от этого заманчивого предложения тоже стало невыносимо смешно и забавно. Они поднялись, держась друг за друга, и, нарезая кренделя, подались на улицу. Долго качались на краю мостовой, ловя пролётку, энергично махая при этом руками. Наконец очередной бородатый извозчик сжалился над пьяненькой парочкой и повёз их на квартиру. Мише всю дорогу было безумно весело.

Но квартире он не стал долго размусоливать, а сразу стянул со Светки всю одежду вплоть до панталонов. Светка не сопротивлялась и, в свою очередь не отставала от собутыльника. Миша в итоге оказался без штанов. Он чётко помнил её по-козьи острые, торчащие в разные стороны груди, впалый живот с дыркой посередине… Дальше всё было как в тумане. Панталоны он, в конце концов, одолел, и они упали в кровать. Возились так, что одеяло с подушкой улетели на пол. Светка повизгивала, Миша пьяно сопел.

Солнце било прямо в глаза и нагревало и без того тяжёлую и горячую голову. Миша протяжно застонал и открыл слипшиеся веки. Он лежал на кровати под одеялом. Рядом, раскинув руки, посапывала Светка. Её бесстыже обнажённая грудь мерно вздымалась в такт юного и не совсем свежего дыхания. По всей комнате разнокалиберными комками валялась одежда. Апофеозом разврата посреди пола возлежали белые панталоны. Миша вспомнил вчерашний вечер и почувствовал, как на голове зашевелились волосы.

– Нехорошо, князь так напиваться, – услышал он насмешливый голос.

Миша оглянулся. За столом, широко улыбаясь и хитро прищурившись, сидел Решето.

– Решето? – Миша с трудом шевелил языком. Во рту было сухо, словно в пустыне. – Ты как здесь?

– Так же, как и ты. Буди свою зазнобу, да гони в шею. Нам только шалав сейчас не хватало. Успеешь ещё позабавиться. Светка!

Девица вздрогнула, испуганно хрюкнула и открыла глаза.

– А ну, марш отсель, – скомандовал Решето.

Светка села на кровати, сладко потянулась, выгнув точёную спину и зевнула.

– Ну что ты за человек. В кои-то веки приличного парнишку ухватила и на тебе, гонят.

– Не бурчи. Совратила парня и хорош.

Светка вскочила с кровати и, не стесняясь парней, стала одеваться. Миша при виде обнажённой натуры покраснел как рак, но глаз не отвёл. Светка и в самом деле была хороша, особенно в лучах утреннего солнца.

– Выпей, – Решето откупорил бутылку шампанского и налил в стаканы.

– Думаешь, стоит? – Миша сел за стол. Голова разламывалась. Перед глазами плыли разноцветные круги.

– Стоит.

Миша взял свой стакан и выпил его залпом до дна.

– Князь, а пьёшь как извозчик, – засмеялся Решето.

– Сбежал? – спросил Миша. Состояние его и в самом деле улучшилось. Боль в голове притупилась, а по телу разлилась приятная истома.

– А что, есть другие варианты?

– Не понял.

– Ну, например, с легавыми договор подписать.

Миша поморщился.

– И ты, Брут туда же?

– Брут? Кто такой? Из блатных?

– Да так, не важно. А знаешь, дружок, что я тебе скажу? – взъерепенился Миша. – Шли бы вы все … Не верите, так нечего трепаться. А то устроили тут спектакль. Шпионов понатыкали, шлюху подбросили. Иди отсюда и шампанское своё забери.

– Нет, Миша, не пойду. Да и ты никуда теперь не денешься. Много знаешь, а свидетели в нашем деле люди лишние.

– Свидетели, говоришь? А если я тебя щас шлёпну, не боишься?

Решето усмехнулся и положил револьвер на стол.

– Этим?

Миша хлопнул рукой по карману пиджака. Пусто.

– Ладно, Князь, не кипешуй. Всё у тебя будет в цвет. И марухи к тебе попрут такие, что тебе и не снились. А Светку эту забудь. Она за рупь маму родную продаст. Та ещё шмара. Это я так, для общего созерцания обстановки её к тебе направил. Квартира чистая?

– Сам в бегах, так что проверяюсь, – заверил Миша.

– Слыхал про твой подрыв, – Решето налил по полному стакану. – Давай, за упокой невинно загубленной души.

– Какой ещё души? – не понял Миша. – Кто-то умер?

– Умер. Ты что, забыл? Хлопнул стражника и забыл. Ничего себе, нервы у тебя.

– А, ты про это, – Миша выпил. – Я этих краснопёрых на фронте пошлёпал богато, так что, если за каждого пить, спиться можно.

– На фронте, говоришь?

– На фронте. Да и здесь немного.

Решето поставил пустой стакан на стол и долго смотрел на Мишу.

– Ты опасный человек, Князь – наконец сказал он. – Когда-нибудь вот так и меня шлёпнешь и даже не помянешь.

– Будешь ерунду пороть, шлёпну, – пробурчал Миша. Он чувствовал себя уже превосходно и готов был продолжить попойку.

– Советую не увлекаться этим, – Решето щёлкнул ногтем по бутылке. – Нам ясные головы нужны, а не кочаны, говном напичканные. Выздоравливай, я тебя ещё навещу.

Решето ушёл, а Миша остался сидеть один в этой опостылевшей и ненавистной комнатёнке. На столе одиноко стояла бутылка с недопитым шампанским, два стакана и револьвер.

– Шли бы все… – прошептал Миша, выпил остатки шампанского, а бутылку с остервенением швырнул в стену и упал на развороченную кровать.

Глава 10.

Гоп-стопы Решето.

Солнце давно уже скрылось за соседним домом, уронив прохладную тень на захламлённый в связи с революционными событиями двор некогда элитного дома на Лубянке. Чумазую детвору уже разобрали вечно занятые, затюканные бестолковой домашней работой взлохмаченные мамаши, и в этом маленьком московском оазисе наступила относительная тишина. В окне четвёртого этажа нудным немигающим светом горел ночник. Пару раз на шторе мелькнула тень полураздетого тучного мужчины.

– Дохать поканал, – усмехнулся сидящий на дереве напротив окна малец из шайки Шрама.

Он слез с дерева и пулей выскочил вон со двора. В конце улицы стояла пролётка с поднятым верхом. На высоком облучке, держа вожжи и согнувшись в три погибели, сидел пожилой возница, ничем не отличающийся от других возниц столицы. Картуз, борода лопатой и кнут в мозолистых руках. Малец пробежал мимо пролётки, на ходу кивнув головой, и скрылся за углом магазина. Минут через десять из пролётки вышли двое молодых людей и, незаметно оглядев улицу, вошли во двор дома. Скрипнула дверь квартиры с ночником.

– Боря, дверь, – приподняла голову с подушки пожилая женщина.

– Что дверь? – недовольно пробурчал только что устроившийся на кровати муж.

– Дверь скрипнула, – прошептала женщина, вглядываясь в темноту спальни.

– Тебе померещилось, спи, – только и успел сказать муж, как дверь в спальню распахнулась, и туда ворвались двое мужчин.

Один из них быстро включил свет, одним движение скинул на пол хозяина. Другой мужчина схватил женщину и зажал ей рот рукой.

– Тихо, граждане, – произнёс тот, что скинул хозяина. – Будите молчать, останетесь живы. Нет, зарежу.

В его руке блеснуло лезвие ножа. Хозяин испуганно кивнул головой. Его жена встала в ступор, дико тараща глаза на страшных незнакомцев. Лица обоих налётчиков были закрыты повязками на манер американских ковбоев.

– Где золотишко? – наклонившись к лежащему хозяину, прошептал один из них. – Быстро доставай.

– Нет у меня никакого золота, – хозяин неожиданно обозлился. – И не было никогда. Катитесь отсюда.

– Нет, говоришь? – налётчик встал и достал из кармана револьвер. – Ну, тогда вы нам без надобности. Кончай бабу, а я этого завалю.

Тот, что держал женщину, приставил к горлу несчастной сверкающий клинок. Жена застонала и задёргалась. Второй налётчик взвёл курок. Хозяин вжался в пол, глядя прямо в дуло револьвера.

– Стой, стой, стой, – заспешил он. – Так дела не делаются.

– Может быть, у вас барыг, и не делаются, а у нас запросто. Думаешь, я не знаю, сколько ты за кусок хлеба побрякушек натаскал? Я всё равно их найду, только ты уже об этом не узнаешь. А ты чего замер? Режь её, сказал.

– Я отдам, всё отдам. Только не трогай, – хозяин вскочил с пола, испуганно закружился по комнате, натыкаясь на мебель, стены.

В конце концов, он остановился напротив шифоньера, испуганно оглянулся на жену и открыл его. Долго копался в его бездонном нутре, пока не вынул на свет божий небольшой кожный чемодан.

– Вот, всё, что есть, – прошептал он, вытирая нервный пот с лица.

Налётчик, не выпуская револьвера из руки, откинул крышку чемодана. Там было множество свёртков. Взяв один из них, бандит покачал его на руке.

– Тяжёленький, – заключил он и развернул его.

Блеснуло золото. Проверив остальные свёртки, налётчик половину из них выкинул на пол.

– Этим стены клеить будешь, – сказал он, подхватил чемодан и скомандовал. – Уходим. Если вякните, вернусь и пристрелю. Без разговоров.

Налётчики скрылись, а хозяин в бессильной злобе сел на кровать дико завыл, обхватив голову руками. Жена как сидела рядом, так и продолжала сидеть, беспомощно хлопая глупыми глазами.

Ворота небольшого дома на окраине города открылись, и туда въехала крытая пролётка.

– Тпру, окаянные, – возница бросил вожжи и слез с облучка.

Он с хрустом распрямил спину и обернулся к экипажу.

– Слазь, родимые. Приехали. Шрам, закрой ворота.

Все трое зашли в дом. Возница снял картуз, допотопный макинтош, затем сдёрнул шикарную бороду и сунул её в картуз. Растянулся на скамейке у печки, выпятив чуть не до стены ноги в новых яловых сапогах. Налётчики уже без повязок на лицах сели за стол. Миша кинул чемодан Денису.

– Вываливай. Сейчас посмотрим, что это этот барыга напрятал от трудового пролетариата.

Шрам разорвал свёртки, и на столе образовалась приличная кучка ювелирных безделушек. Решето, изображавший кучера, резво вскочил и, подойдя к столу, в восхищении уставился на богатство.

– Ай да Князь, лихо сработал. А я тебе поначалу не поверил. Думал порожняк гонишь.

– Лихо-то оно лихо, – пробурчал Шрам. – Скажи, Миша, ты точно выстрелил бы?

– Нет, конечно, – ответил Миша. – Это простой психологический приём. Не оставить выбора. Главное в этом деле, не тянуть. Чем быстрее происходит процедура давления, тем лучше эффект. Противник не успевает думать, он полностью на эмоциях, а эмоции в таком деле очень вредны для здоровья.

– Нагородил, – засмеялся Решето. – Ты науками нас не пичкай, мы люди простые. Потому базарь понятнее. Так, начнём.

Он быстро разделил награбленное на две кучки. Одна из них была гораздо крупнее первой.

– Это, – он указал на большую кучку. – Отдаём. Остальное нам.

Шрам скептически посмотрел на маленькую кучку. Миша внимательно наблюдал за обоими подельниками. Решето убрал золото и поставил на стол бутылку водки.

– Светка, закусь давай! – крикнул он. – Гулять будем!

Дверь в комнату открылась и на пороге возникла заспанная Светка. Миша посмотрел на неё и усмехнулся. Бурная ночь с пьяной красавицей сейчас вызывала в нём больше смеха, чем недовольства собой. Светка привычно накрыла на стол и уселась рядом с Решетом. Водку разлили в стаканы.

– За фарт, – коротко провозгласил Решето и опрокинул жидкость в широко открытый рот, кинул туда щепотью пучок квашеной капусты и закрыл в блаженстве глаза.

Выпили, закусили, ещё выпили. Решето и Шрам закурили.

– Теперь можно и отдохнуть, – заговорил Решето. – В слободе бильярдную открыли. Говорят, приличная публика собирается.

– Уж не ты ли туда намылился шары погонять? – засмеялся Шрам. – Ты себя в зеркало давно видел? Где ты и где приличная публика? Тем более что ты в бегах. Забыл?

– Только из сострадания к твоей пакостной душонке, да старой дружбе я не трону твой профиль, – лениво проговорил Решето. – Дело не в игре, придурок. Дело в тех, кто там ставки делает. А пойдёт туда вон он.

– Князь? – Шрам удивлённо взглянул на Решето. – Он же охранника завалил.

– Ничего. Туда легавые не сунутся. Биллиардная только ширма. Там катают.

– Хочешь, что бы я сыграл? – спросил Миша.

– Желаю. Но и это не главное. Нужно очередного бобра срисовать – пояснил Решето.

– Сам придумал или кто подсказал? – спросил Миша.

– А тебе не всё равно? – сузив глаза, проговорил Решето. – Запомни, фраерок. Ты свою долю получишь, а остальное не твоя забота. Всё. Разбежались.

По тёмным переулкам спящей столицы шагали Миша и Шрам. Как только они подальше отошли от дома, Миша тихо заговорил:

– Скажи, Денис, тебе нравится вот так работать на дядю? Шкурой своей рисковать. А они сидят сейчас по шалманам и девочек тискают на наши денежки. И все при этом ничем не рискуют.

– Не боишься такие речи говорить?

– Нет, не боюсь. Я им ничего не должен. Уйду в любой момент.

– Уже не уйдёшь.

– Это почему?

– Много знаешь, а кто много знает, мало живёт.

Миша замолчал. Прошли ещё немного.

– Что предлагаешь? – спросил Шрам.

– Самим стать хозяевами. Я в шавках бегать не намерен. Ты дворянин, а они кто?

Шрам остановился. Закурил.

– Там серьёзные люди. Конкуренции не потерпят. Враз кишки выпустят. А самим не потянуть. У них всё схвачено. Свои люди в уголовке и ещё кое-где. Без этого нам долго не протянуть.

– Ты не понял меня. Тем сукам продажным всё равно, кто им платит. Будем мы платить, они на нас работать будут.

– А Храп?

– На том свете отоспится. Я не тороплю тебя, подумай. И вот ещё что подумай. Мы с тобой для них никто и долго они держать нас не будут. Как ты сказал, мы много знаем. Ещё пара ходок и нас с тобой в лучшем случае в канаве найдут. А на дело другие пойдут. Расходный материал.

– Ты чего гонишь, – Шрам развернулся и схватил Мишу за отвороты пиджака. – Да мы с Жекой кореша. Знаешь, как он за меня держится?

Миша с силой сжал запястье Шрама и резко крутанул его. Шрам взвыл и отпустил Мишу.

– Он тебе ещё не такого напоёт. Ты и душу за него отдашь. Сам пацанов так же вербуешь. Давай, включай мозги.

Шрам стоял, потирая запястье. Слова Миши если не убедили его, то сомнения заронили точно. Он уже не выглядел таким наглым и уверенным.

– Тебе налево, мне направо, – сказал Шрам и, не глядя по сторонам, исчез в темноте переулка.

На следующий день Миша из квартиры вышел только с наступлением темноты. Днём к нему прибегал очередной беспризорник и передал записку от Решета. Миша отправился по указанному в записке адресу.

Биллиардная размещалась в просторном зале, где стояло с десяток столов. Возле них крутились игроки.

– Свой в угол. А мы дуплетом, – слышалось со всех сторон.

Тут же размещался небольшой бар, где можно было выпить и закусить. Ассортимент хоть и был небольшим, но для такого дела вполне годился. За прилавком ловко орудовала девица, напоминающая разбитную Светку.

– Где они только их берут? – подумал Миша и неторопливо прошёлся вдоль столов.

Свободных мест не было. Возле девицы тёрлись в очереди желающие заполучить в руки кий и испробовать лузы на прочность. Миша не был специалистом в этом виде спорта, но общее представление благодаря всезнающему поручику имел. Он без труда определил, кто здесь кто. Вот намеливает кончик кия простофиля, у которого на полке уже лежат шесть законных шаров. У его противника три. Но, в отличие от простофили, тот не суетится, ведёт себя более чем спокойно и кием попусту не размахивает. Мажет красиво, убедительно и после каждого удара соперника восторгается и нахваливает его точность и профессионализм. А тот и рад стараться. Лепит куда не попадя. Наконец, измучив себя и шары, он кое-как забивает восьмой шар и снисходительно смотрит на партнёра. Тот с хвалебными комментариями щедро расплачивается с простофилей и тут же слёзно просит его отыграться. Ну что делать, простофиля сегодня щедрый и добрый. Он свысока смотрит на неудачника и соглашается. Ставка резко поднимается. Он и на это подписывается. Ведь выигрыш-то впереди стопроцентный. Вокруг них собираются зеваки. Они тоже восхищены ювелирной игрой несчастной жертвы. Шары загнаны в треугольник. Пирамида идеально смотрится на зелёном сукне. Разбивает простофиля. Он небрежно поправляет биток и прицеливается. Поелозил для солидности туда, сюда киём. Удар. В лоб пирамиды. С благородным сочным стуком шары разлетаются во все стороны, [ЕА1] но не более того. Лузы пусты. Он уступает место противнику. Тот уже не выглядит таким простачком. Он, не торопясь помелил кий, окинул опытным взглядом ситуация на столе и, почти не целясь буквально за несколько секунд загнал восемь шаров в лузы.

– Ваша не пляшет, гражданин, – жёстко заявил профи. – Будьте любезны выигрыш.

Простофиля сдувается на глазах. Это уже не гордый игрок, каким он был только что, а несчастный неудачник, клюнувший на такой простой розыгрыш.

– Дурак, – подумал Миша про мастера биллиарда. – Кто теперь с тобой играть после этого будет? Однако, это не то. Здесь должен быть интерес покрупнее.

И в самом деле, желающих продолжить поединок на этом столе не нашлось. Как Миша не всматривался, ничего подходящего для себя не нашёл. Тогда он решил действовать напрямую. Подошёл к девице, дождался, когда рядом никого не будет и спросил:

– А поинтереснее у вас что-нибудь есть?

Девица ничуть не удивилась, но и ответить путью не ответила.

– Всё, что имеем перед вами. Не нравится, не задерживаем.

После этого она и совсем потеряла интерес к молодому человеку. Миша покрутился ещё немного и подался восвояси. Только напрасно он думал, что девица просто так отнеслась к его словам. Не успел он сделать от заведения и пары шагов, как его за плечо остановила чья-то сильная рука. Он резко обернулся. Перед ним стоял здоровенный детина с красной рожей и разорванной верхней губой.

– Ты про интерес спрашивал?

– Я.

– А есть чем удивить?

Миша сунул руку в карман и вытащил пачку ассигнаций. Парень удовлетворительно кивнул.

– Топай за мной.

Они обошли заведение с другой стороны и вошли в неприметную дверь. Пойдя по узкому коридору, попали в комнату, напоминающую ту, в которой Миша играл с Боцманом. Посредине стоял большой стол, за которым сидели человек восемь разномастных мужчин. В центре восседал крупье. На столе кучками лежали деньги, стояли бутылки с выпивкой и тарелки с закуской. По бокам комнаты было ещё несколько столов. Там сидели по трое, четверо. Миша пригляделся. Ни одного знакомого лица. Это его несколько успокоило. Он подошёл к столу, за которым сидели трое солидных мужчин.

– Господа не будут против, если я составлю им компанию? – спросил Миша.

– Прошу вас, молодой человек, – великодушно разрешил не совсем трезвый господин, на длинном носу которого чудом держалось тонкое пенсне. – Играем на наличные.

Миша присел, вынул немного денег и включился в игру. За его столом сидели люди, которым, скорее всего катастрофически не хватало адреналина, потому как в карты они играли исключительно на любительском уровне. Миша без труда вписался в их темп и вёл игру так, что в итоге остался при своих. Но то, что ему требовалось, он сделал.

– Ничего стоящего, – рассказывал он на следующий день Решету. – Так, мелочь. В биллиардной тоже не густо. Хозяин некий Дубин. В прошлом имел галантерейную лавку. Брать его сейчас тоже не резон. Через месяц, другой. Не раньше. И вообще, как-то странно. Пускают всех, кого ни попадя. Так можно и на легавых наскочить. Они точно такие заведения щупают. У тебя посерьёзнее ничего нет?

– Посерьёзнее Храп работает, – ответил Решето. – Мамашу мелочь не интересует.

– Так ты что, решил в обход? – чуть не заорал на главаря до этого молча сидевший в комнате Шрам. – Знаешь, что нам за такое будет? Мамаша нас на перо в один момент поставит.

– Не кипешуй. Жека в теме, а Мамаша не узнает. Он дал добро шантрапу пощупать. Свой интерес не заявил, – успокоил Шрама Решето. – Вот что, Князь. Сегодня пойдёшь туда снова. То, что там мелкота гуляет, нам погоды не делает. Сдаётся мне, что это всё ширма. Нэпманы, суки изворотливые стали. Ни вашим, ни нашим за рупь не спляшем. Но среди этого сброда есть и стоящий человек. В прошлом фармазон. Работал тихо и аккуратно. Ни разу не засветился.

– Это как так? – поинтересовался Шрам.

– Меру знал и не выпячивался, а кто в его дела нос совал, тех больше никто не видел.

– И на черта нам такой упырь сдался? Думаешь, у него есть золотишко?

– Не знаю. Суть не в этом. Он знает тех, у кого оно есть.

– Предлагаешь потолковать с ним? – Шрам достал нож и неоднозначно покрутил им возле шеи.

– У него одна страсть, – не обращая внимания на Шрама, продолжил Решето. – Он игрок. И не умеет проигрывать.

– И что? – не унимался Шрам.

– Выпотрошить его. Причём самым наглым способом. Потом сыграть на желание. Когда он без штанов останется.

– А если он не пожелает? – спросил Миша. – Он, по всей видимости, не дурак. Да и дурак не станет играть на желание.

– А ты сделай так, чтобы сыграл. Раззадорь его. Ты это умеешь. Сам видел. Зовут его Иван Трофимыч. Засохин. Кличка Мерин.

Миша задумался. Картотека подпольных воротил могла дать ему шанс ускорить выполнение задания. Чекисты получат то, что хотели, а Миша путь к свободе. Даже пусть не путь, но шанс заручиться доверием Левашова. Да и беспризорников пора к месту пристраивать, не то поздно будет.

В казино он без труда нашёл Мерина. Тот сидел за столиком с пожилым мужчиной и нещадно дымил папиросой. На столике лежала мелочёвка. Миша огляделся. В зале в этот вечер было мало посетителей. Игра шла вяло и оттого скучно. Ни тебе азарта, ни ругани, ни драки. Так, бабки вечером в дурака шлёпают и при этом скучно позёвывают, попутно рассказывая, как Колька из соседнего двора ночью лазал в Машкино окно и как их застукал неожиданно вернувшийся в стельку пьяный муж Петька. Миша подошёл к столику.

– Разрешите? – спросил он и, не дожидаясь ответа, сел.

Мерин недовольно покосился на него, но промолчал. Его соперник и вовсе не обратил внимания на молодого и нагловатого шкета. Его больше интересовала игра, в которой удача сегодня была явно не на его стороне. Он без конца мусолил карты, но вместо желанных козырных мастей шла несортовая дрянь. Кучка денег со стороны Мерина медленно, но уверенно росла. Миша набрался терпения и стал ждать финала. Наконец карманы пожилого опустошились и он, красный и потный, тяжело поднялся со стула. Мерин взглянул на Мишу как на потенциальную жертву. Так смотрит волк на овцу, загнанную в угол овчарни. Оставалось только определить слой жира и мяса под кудрявой шерстью несчастной жертвы и вонзить зубы. Миша не стал испытывать терпение Мерина и молча положил на стол солидную пачку ассигнаций. Мерина сей жест вполне устроил. Игра началась. Вначале, как и водится при серьёзном раскладе, Миша дал немного выиграть Мерину, затем быстро и жёстко оставил его без копейки. Тихий обозлился. Его глаза сверкнули нехорошим блеском. Скулы напряглись. Миша перетасовал колоду и выдвинул на кон весь свой денежный запас.

– Ставлю всё, – коротко сказал он.

Мерин удивлённо вскинул брови. То, что перед ним сидел профи, он уже не сомневался. То, что шансы на выигрыш у этого наглого типа равны нулю, тоже понимал, но куча денег будоражила его воображение и вера в призрачный фарт, присущий всем не очень умным игрокам, туманила здравый смысл. Ещё раз оценив кучу денег, молодого соперника, Мерин решился.

– У меня с собой ничего нет, – сглотнув слюну, прохрипел Мерин.

– А ничего и не потребуется, – тасуя колоду, спокойно сказал Миша.

– Как так? – Мерин вперил свой полубезумный взгляд в юного наглеца.

– А так, – ответил Миша. – Один кон и деньги ваши. Проиграете, окажите мне одну услугу. Так, мелочь для вас.

– Какую такую услугу? – напрягся Мерин.

– Проиграете, узнаете. Но мне что-то подсказывает, что удача вам сегодня обязательно улыбнётся. И не переживайте вы так. Для вас это будет сущий пустяк. Но, если выиграете… – Миша подвинул кучу денег ближе к Мерину.

– Чёрт с тобой, но банкую я.

–Не вопрос. Почту за честь.

Мерин дрожащими руками схватил колоду и замер, пытаясь сосредоточиться. Даже глаза закрыл, но всё было тщетно. В голове мелькали какие-то обрывки возможных вариантов, разноцветные ассигнации и всякий тому подобный вздор, но только не то, что нужно. Наконец он решился и сдал карты. Так как ставок не делали, и игра носила несколько другое назначение, то и результат был мгновенный. Мерин оценил свою комбинацию, и его губы нервно задёргались, пытаясь погасить рвущуюся наружу улыбку.

– Вы были правы, молодой человек, – проговорил он. – Удача сегодня на моей стороне. Каре.

Он одну за другой выложил на стол четыре короля и подкрепил их десяткой крестей. Позиция не самая худшая. Миша, оставаясь по-прежнему, спокойным и уверенным, также карту к карте разложил свой вариант. Туз, король, дама, валет, десятка. И все оной масти.

– Извините, уважаемый, флеш-рояль.

Лицо Мерина вмиг закаменело. Он впал в ступор, глядя стеклянными глазами на Мишины карты. Миша вежливо подождал, когда его соперник немного придёт в себя и холодно произнёс:

– Будьте любезны заплатить по долгам.

Мерин вскинул глаза на Мишу и, что-то решив про себя, согласно кивнул.

– Где изволите?

– Выйдем. Здесь не очень удобно обсуждать подобные вопросы.

Миша рассовал деньги по карманам, они поднялись из-за стола и вышли во двор. Темень стояла исключительная. Мерин украдкой несколько раз обернулся. Миша шёл впереди. Мерин сунул руку в карман и тут Миша повернулся к нему лицом. Тот за малым не врезался в него.

– Сейчас вы нам сообщите адреса интересующих нас людей, – сказал Миша. – И мы будем квиты.

– Непременно. Но сначала уйдём подальше, а то здесь и у стен есть уши, а мне они ни к чему.

– Обязательно отойдём, – раздался грубый голос за спиной Мерина, и он почувствовал, как ему между лопаток крепко прислонили ствол нагана. – И руки вынь из карманов. Неприлично.

Мерин подчинился. Опытная рука карманника быстро обыскала фармазона и извлекла на свет божий финку.

– А теперь топай за нами и не кипешуй. Пристрелю как собаку. Карточный долг – это святое. Помни мои слова.

Глава 11.

Тюрьма.

Обычная летняя московская ночь двадцать второго года вынесла на свет божий немало работы для правоохранительных органов молодой республики. Мало того, что пришлось гонять по улицам банды всевозможных налётчиков и просто мелких бандитов, так ещё и ехать на вызовы законопослушных трудящихся. То тут, то там обнаруживались вскрытые двери магазинов, трупы неудачно зашедших свидетелей и жертв налётов, вскрытые сейфы всевозможных учреждений. Вымотанные за одну ночь до тупого механического состояния сотрудники опрашивали всех участников событий, составляли на них бесконечные и невыносимо скучные протоколы, шли в отдел и мечтали при этом только об одном. Поспать. Хоть час, минуту, но поспать.

– Чёрт знает, что за ночь такая выдалась, – ругался Левашов, бухаясь без сил в кресло. – Тринадцать выездов. С ума они там все посходили что ли?

– Сиверцев звонил, – сообщил его помощник Звонарёв, сидевший за соседним столом. – Час назад в Яузе выловили Засохина по кличке Мерин.

– Мерин, Мерин, – задумался Левашов. – Не припомню такого.

– С ним сегодня ночью встречался Тарков. Играли в карты. Ушли вместе. Был с ними ещё Денис Львов. Дворянин. Кличка Шрам.

– Знаю, – перебил Звонарёва Левашов. – Похоже, что они перешли к активным действиям.

– Пока мы ждём от этого князька известий, они пол-Москвы очистить успеют. Остальную просто перестреляют. Извините, Георгий Павлович, но я не разделяю вашей точки зрения по поводу Таркова. Он хоть и малолетний, но уже вполне закоренелый убийца. К тому же игрок. Участвовал в боях на южном фронте. Даже у Махно побывал. Сейчас вы ему руки развязали, так он и побежал грабить. Наберёт золотишка и скроется, как три года назад. Что его остановит? Ничего.

– Может ты и прав, – закурив, ответил Левашов. – Но вот Сиверцев уверен, что Тарков вовсе не бандит и на него можно положиться. Он, Саша, князь. Это особая порода людей и если они дают слово, то всегда его держат. Не все, конечно, но Тарков именно тот, для которого честь превыше всего. Так что ты с выводами не торопись, а если твои слова сбудутся, то мы примем меры.

Левашов не успел докурить папиросу, как затрещал телефон. Левашов снял трубку.

– Слушаю, Левашов.

Он выслушал короткое сообщение и встал с кресла.

– Я к Сиверцеву.

– Что-то по нашему делу?

– Не знаю, говорит, что срочно, – бросил на ходу Левашов и скрылся за дверью.

В кабинете Сиверцева кроме него на стуле картинно сидел малый беспризорник Гоша Клоп. Руками, сплошь покрытыми цыпками, он держал свою неизменную торбу. Левашов с интересом посмотрел на мальца и поздоровался с Сиверцевым. Тот дал ему измятый лист бумаги. Левашов прочитал.

– Колесников! – крикнул Сиверцев.

Рома зашёл в кабинет.

– Определи парня. Скажешь от меня, – распорядился он.

– А ну, хлопец, чеши за мной, – улыбаясь, сказал Рома. – Хватит тебе милостыни на улицах просить. Будем из тебя настоящего человека делать.

– Ха, человека, – ухмыльнулся Гоша, хитро прищурив глаза. – А я кто по-твоему? Лошадь что ли? Я и есть человек. А ты, гражданин начальник сходи к нам. Обязательно сходи. Там дед лежит. Совсем плохой стал. Помоги ему, очень сильно прошу тебя. Помоги. Князь обещал, а то бы я к вам ни за что не сунулся.

– Не переживай, поможем твоему деду, – улыбнулся в ответ Сиверцев и продолжил, когда за беспризорником закрылась дверь. – Планы наши, Георгий Павлович, к сожалению, придётся менять на ходу. Предателя Тарков ни у нас, ни у вас не вывил. Не доверяют ему, а ждать времени нет. В последнем разговоре бандиты поминали некую Мамашу. Тарков пишет, что это она является главарём банды.

– Слышал я про такую. Ещё в четырнадцатом по Москве о ней слухи ходили, но кто такая, не понятно. Кстати, тоже налётами занималась. Может совпадение, а может, и нет. А время есть, – ответил Левашов. – Но и ждать, пока эти ребятки шуровать будут, совсем негоже. Вот в этом я с тобой, пожалуй, соглашусь. Нужно сделать так, чтобы эта сволочь сама себя проявила. Спровоцировать, но аккуратно. Этот Храп, он же вор рецидивист Евгений Бортник в своё время был на побегушках у Боцмана. А кто работал по Боцману три года назад?

– Красильников, Дубин в основном. Ты что, на них думаешь? Это проверенные люди.

– Я привык никому не верить, – жёстко сказал Левашов. – Время такое. Информация могла просочиться не только от них. Так что давай думать, как нам этого оборотня вычислить.

Пока чекисты решали загадку с неизвестным, в банде готовились к очередному налёту. Хотя и готовиться-то было особо нечего. Роли свои налётчики давно уже все знали, а изучить обстановку не составляло большого труда. Мерин дал им солидный список богатеньких людей и со спокойной душой и дырявой башкой нырнул в свой последний раз в Яузу.

Пролётка с бородатым кучером мирно подкатила к проулку и остановилась. Вскоре мимо неё пробежал беспризорник. Пара налётчиков вышла из экипажа и скрылась в проулке. Как только они исчезли, в конце улицы показалась точно такая же пролётка. Решето услышал цокот копыт и оглянулся. Ничего подозрительного. Обычная московская пьянь по домам разъезжается. Он успокоился и снова уставился на проулок. Скоро должны были появиться Шрам с Князем. Куш сегодня ожидался приличный. Решето не видел, как на ходу из другой пролётки соскочили три человека. Он только почувствовал, как сильные руки схватили его сзади и зажали рот. Не видел он и того, как взяли на хате подругу Светку, Храпа на квартире. Как накрыли притон беспризорников в погребе на пустыре и вытащили оттуда полуживого деда. А вот с налётчиками у чекистов получилась промашка. Вместе с хозяевами там сидели в засаде два сотрудника Сиверцева. Они должны были захватить Шрама с Мишей. В окно они видели, как налётчики вошли в подъезд, а вот дальше всё пошло не по плану.

– Куда? – тихо спросил Миша. – Ничего не видно.

– Направо, третья дверь по коридору, – ответил Шрам, стараясь не шуметь.

Они уже открыли дверь, когда неожиданно в коридоре вспыхнул свет и из соседней квартиры выскочили милиционеры.

– Руки! – заорал один из них, держа револьвер двумя руками и целясь то в Мишу, то в Шрама.

– Шухер, – тихо прошептал Шрам, толкнул навстречу милиционерам Мишу, а сам влетел в квартиру, на ходу схватил стул и, выбив окно, выскочил на улицу.

Лежащие на кровати хозяева только успели натянуть одеяло на головы, как туда ворвался милиционер. Второй держал Мишу. Милиционер резво проследовал тем же путём, что и Шрам и исчез в темноте.

– Как вы Львова упустили?! – не сдержался Сиверцев.

– Так они квартиру перепутали, – оправдывался Красильников. – Он в окно сиганул, а там ищи ветра в поле.

– В окно сиганул, – передразнил Сиверцев. – Нужно было и это предусмотреть. Ничего вас жизнь не учит.

– Не горячись, остальных взяли, – спокойно сказал сидевший в кабинете Левашов. – Они уже показания дают. Теперь точно их человека в органах сдадут. Другого варианта мы им не предоставим. Иначе к стенке.

В кабинете сидели все участники операции. Было около часа ночи. Многие уже давно посматривали на настенные часы и мечтали хоть под утро попасть домой, но в этот раз начальство проморило их дольше обычного. Обсуждали сегодняшнюю операцию. Причём в деталях, чего раньше никогда не было. Многие откровенно зевали, чем выводили из себя и так недовольного Сиверцева. Наконец кабинет опустел. Остались только сам Сиверцев и Левашов.

– Совместная операция показала наши недоработки, но думаю, что основной цели мы добились. Банда обезврежена, беспризорники определены, информация запущена. Остаётся ждать её результата, – подвёл итог Сиверцев.

– Думаешь, клюнут? Уж больно приманка незатейлива, – засомневался Левашов.

– Ничего, они сейчас нервничают, а потому наделают массу ошибок. Подождём. Поверь мне, оно того стоит.

Допросы вели весь день. Вызывали по нескольку раз, но всё тщетно. Решето молчал, Бортник тоже. Их подружки особого интереса не вызывали. Они могли и не знать предателя. Мишу для вида тоже вызывали. Он сидел в одной камере с Бортником. Первый день прошёл впустую.

Камера заснула. В тишине слышались только сопение да сочные переливы бродяг. Миша лежал с открытыми глазами. Он знал, что пока не найдут иуду, его не оставят в покое. Участь Бортника и Решета его не интересовала. Больше всего беспокоил сбежавший Денис. Миша понимал, что из всей этой троицы Шрам был самым свирепым и беспощадным человеком потому опасным. Он действовал не только с целью наживы, нет. Для него ещё существовала ненависть к власти. Если для Миши это чувство не было определяющим, то для Шрама целью жизни было свергнуть ненавистных коммунистов или хотя бы не дать им шансов на будущее. Для этого нужны были средства и Денис не нашёл другого выхода, как принять ходивший тогда в народе лозунг "Грабь награбленное". Чем он и занялся.Храп спал на соседней шконке. Миша встал и присел к нему на кровать. Тот тут же открыл глаза и недовольно посмотрел на Мишу.

– Я здесь задерживаться не собираюсь, – прошептал Миша.

– И что, в окошко вылетишь? – усмехнулся Храп.

– Как вариант. Мне за охранника вышка светит. Ещё и налёты. Здесь свой человек есть.

Храп напрягся и привстал на кровати.

– Ты откуда знаешь? Легавым продался? Это они тебя ко мне подослали?

– В первый раз три года назад охранник мне записку приносил. От брата. Но охранник пешка. Король здесь, в ментовке сидит. Брат не успел мне сказать, кто, да и не думал я, что информация может пригодится. Мне нужно с ним встретиться.

– А с чего ты взял, что я его знаю?

– У тебя гнилые подельники. Решето проболтался.

– Вот сука. – Храп аж зажмурился от злости. – Гнида. Своими руками задушу, если продаст. Не кипешуй, Князь. Он уже работает по этому вопросу. Ему другого пути нет, как нас с кичи вынуть. Иначе рядом ляжет. В лучшем случае. Скоро вольно вздохнём. А сейчас нишкни и не подходи больше ко мне с глупыми вопросами.

Храп отвернулся к стене и затих.

– Вот паскуда, – подумал Миша, ложась на своё место. – Ни в жизнь не скажет.

Сиверцеву он не смог описать того охранника, что когда-то передал ему записку, да и было это не здесь.

– Что же дальше? – размышлял Миша. – Меня использовали. Используют и дальше. Чёрт. Сам себе вру. Это уже никуда не годится. Сам подписался, сам полез. Напридумывал добрых дядек, а их по определению не бывает. У них закон свой, а я для них враг и останусь врагом. А они мне кто? Тоже враги? В чём? Я закон нарушаю, они ловят. Всё справедливо. Справедливо, но душа не принимает такой справедливости. Сиверцев неплохой человек. Другой давно бы к стенке поставил и не думал, а этот помогает. А, может, просто хитрый? Не хотелось бы. Должен же я кому-то доверять? Должен. Иначе быть не может. Иначе точно смерть.

Миша так и не смог заснуть в эту ночь, размышляя над своим будущим и настоящим. Он хотел найти место в этой жизни, очень хотел, но не мог. Перед глазами стояла Зиночка, горящая усадьба и Миша понимал, что этот занавес всегда будет отделять его от Сиверцева, Левашова и всех, кто ещё встретится на его пути. Отделять до тех пор, пока он не поймёт всё до конца. Поймёт и примет.

Утром принесли баланду. Сокамерники быстро разобрали посуду и зашаркали ложками, ловя в мутной жиже кусочки непонятно чего. Миша есть, как всегда по утрам, не стал. Он даже не пошевелился и не открыл глаз. Тяжёлая дрёма наконец-то сморила его, и он забылся коротким беспокойным сном. Разбудил Мишу дикий утробный крик. Словно из живого человека жилы вытягивали. Миша открыл глаза и огляделся. Камера бушевала. Кто-то валялся на полу, крича и раздирая пальцами себе лицо. Кто-то из последних сил барабанил в дверь, а кто-то уже затих, лёжа в луже блевотины со страшно искажённым лицом, тараща мёртвые выпученные глаза на ещё живых сокамерников.

Дальше события стали развиваться так стремительно, что Миша вначале ничего не понял. В камеру ворвались охранники вперемешку с медперсоналом. Всех вытащили в коридор, а дальше в лазарет. Мишу тоже поначалу пытались туда перетащить, но, когда он с трудом смог объяснить, что не болен, его тут же переместили в свободную тесную камеру без окон и шконки. Из всей мебели там было только одиноко стоящее в углу ведро.

– Что там Бортник? – спросил Сиверцев Красильникова.

– Помер, – коротко доложил Рома. – Все померли. Кроме Таркова.

Сиверцев вопросительно вскинул глаза на Красильникова.

– Он по утрам никогда не ест, – пояснил Рома. – Отрава была в посуде только одной камеры.

– Из общего ведра. Это как?

Красильников пожал плечами.

– Пока неизвестно, но это факт.

– Кто раздавал пищу?

– Как всегда.

– Как?! – не выдержал Сиверцев. – У нас тут людей травят, а ты на простой вопрос ответить не можешь!

Притащили раздатчика, бледного и дрожащего дежурного, но так ничего существенного и не добились. Из ведра черпал заключённый Муха, взятый из переполненной до отказа камеры. Там спали даже на каменном полу и под нарами. Но Муху нашли под теми же нарами задушенным. Концы оборвались. Как и где искать иуду Сиверцев не знал. Враг снова опередил его. Работа по проверке персонала ничего не дала.

– Я тебя предупреждал, – сидя на стуле в кабинете Сиверцева, говорил Левашов. – Затея с выявлением предателя сырая, не продуманная до конца. Он просто избавился от ненужных свидетелей и всё. Просто до дури. Тарков чудом уцелел. Но он ничего не знает.

Сиверцев задумался и с интересом посмотрел на Левашова.

– Тарков, – произнёс он. – Ну, конечно. Как я сразу не понял.

– Чего ты не понял? – сердито спросил Левашов.

– Про операцию с князем знали только четверо. По легенде сбежал он из вашего заведения. Сбежал, убив охранника. Такое скрыть невозможно. Значит, ваше ведомство отпадает. Сцену побега вы изобразили картинно и достоверно. Даже охранника спрятали, но…

Сиверцев снова задумался. Левашов терпеливо ждал.

– Красильников! – крикнул Сиверцев.

В дверь заглянула машинистка Любочка.

– Где Красильников? – спросил Сиверцев.

– Он там, – Любочка махнула тонкой изящной ручкой по направлению к отделу кадров. – Он к Таисии Сергеевне как ушёл, так и не вернулся.

Сиверцев бросил злой взгляд на ни в чём не повинную машинистку и, кивнув Левашову, выскочил в коридор. Тот бросился за ним, вытаскивая на ходу револьвер. Любочка в страхе прижалась к стене, пропуская сердитых начальников.

Денисова Таисия Сергеевна заведовала кадрами ещё до прихода Сиверцева. Дама была уже в возрасте, но энергии у неё хватило бы на весь отдел. При старом режиме Денисова тоже состояла в служащих уголовного розыска. И тоже работала с кадрами. Прежний начальник, отправившийся на фронт, очень неплохо о ней отзывался.

– Знает всё, про всех и всегда, – коротко охарактеризовал он её.

После такого комментария Сиверцев зачастую пользовался невероятной осведомлённостью Таисии. Та была для него как энциклопедия криминального мира Москвы.

Сиверцев на секунду задержался перед дверью в отдел кадров, тяжело вздохнул и зашёл в помещение. Денисова сидела за столом, а перед ней стоял красный как рак Красильников. На лице Таисии блуждала презрительная улыбка, а в глазах стояла злость. Оба дружно обернулись к вошедшим. Улыбка с лица Таисии медленно сползла. Сиверцев подошёл к столу, окинул взглядом кабинет с полками, забитыми до отказа делами и сел на стул напротив Денисовой.

– Вот, Павел Николаевич, полюбуйтесь на своего подчинённого, – обиженно проговорила Таисия. – Совсем заработался, молодой человек. Обвиняет меня чёрт знает в чём. И как только у вас язык повернулся говорить мне такое.

– Товарищ Красильников, – не сводя пристальных глаз с Денисовой, сказал Сиверцев.

– Я спросил Таисию Сергеевну, зачем она общалась с карманником Мухой, – заговорил Рома. – Извините, Ивановым. Мне Новиков, дежуривший в тот день, рассказал, что Таисия Сергеевна была в изоляторе.

Красильников замолчал. Сиверцев не сводил глаз с Денисовой.

– Он сын моей знакомой, – проговорила она. – Та и попросила меня проверить Никешу. Да, я говорила с ним. Что здесь такого?

Сиверцев неоднозначно посмотрел на стоящего у двери Левашова. Тот сначала удивлённо вскинул брови, потом утвердительно кивнул головой.

– А вы где драгоценности храните, Мамаша? – неожиданно в лоб спросил Сиверцев Таисию.

Та непроизвольно дёрнулась, но тут же взяла себя в руки и изобразила на лице неподдельное возмущение.

– Вы что себе позволяете, товарищ Сиверцев, – гневно произнесла она. – То Красильников тут чушь порет, то вы про какие-то драгоценности говорите. И какая я вам мамаша?

– Вы, пожалуй, что правы, Павел Николаевич, – сказал Левашов. – Никогда бы не догадался. Молодец, Красильников.

– Обыск? – спросил Рома.

– Непременно, – ответил Сиверцев. – И прямо сейчас.

– Ничего не понимаю. Впрочем, ищите. Честному человеку нечего скрывать. Потом извиниться не забудьте, – сказала Денисова и откинулась на спинку стула, спокойно глядя на присутствующих сыщиков.

– Отставить обыск, – подумав, скомандовал Сиверцев.

Он обвёл глазами помещение, и взгляд его остановился на двух массивных сейфах, доставшихся уголовке от прежних хозяев и приспособленных для нужд милиции. Он встал и подошёл к ним.

– Ключи, – не оборачиваясь, потребовал он.

Лицо Денисовой помрачнело и она, с трудом сдерживая себя, вынула из ящика стола ключи и швырнула их Сиверцеву. Тот улыбнулся. Сейф открылся с мягким интеллигентным стуком швейцарского механизма. Внутри аккуратными стопками лежали папки с делами сотрудников. Сиверцев снял с верхней полки дела. Пусто. На втором ярусе за папками стояло несколько коробок. Красильников с Левашовым с любопытством смотрели на них через плечо Сиверцева. Тот достал одну из них и поставил на стол перед Денисовой.

– Что в коробке? – спросил он Денисову.

Та промолчала, уже не скрывая злости. Сиверцев откинул крышку. Там лежало несколько свёртков. Сиверцев достал один свёрток и развернул его. На столе засверкало золото. Кольца, броши, монеты. Денисова опустила голову. Руки её затряслись.

Глава 12.

Урал. На службе в ЧК.

Миша сидел на корточках, привалившись спиной к холодной стене. Темнота камеры угнетала его. Мысли в голове проносились какими-то бессмысленными обрывками и исчезали, не оставив и малейшего следа. Огонь, жаркий огонь не давал ему покоя. Пламя жадно пожирало сухие брёвна террасы, а там, за этим пламенем бегала маленькая девочка. Бегала и кричала, возносила ручонки к небу и снова бегала. Миша пытался встать и кинуться ей на помощь, но ноги не слушались. Свинцовое тело неумолимо тянуло к земле. Миша видел девочку, и смертная тоски сжимала его сердце. Но, вот девочка остановилась, взглянула на Мишу, в один момент вспыхнула ярки пламенем и пропала.

– Зина!!! – протяжно крикнул из последних сил Миша, потерял сознание и упал на пол.

Очнулся он уже в лазарете. В зарешётчатое окно ярко светило летнее солнце. Пересохшие губы попытались что-то произнести, но наружу вырвался только тихий хрип.

– Жив, – невесело промелькнуло в голове.

Миша закрыл глаза и снова впал в небытие.

Уже ближе к осени в кабинет Сиверцева ввели похудевшего, усталого парня. Сиверцев сидел за бумагами и курил, щурясь на вошедшего арестанта. А тот угрюмо окинул взглядом знакомый стол и без приглашения сел напротив начальника.

– Здравствуй, Тарков, – произнёс, наконец, Сиверцев.

– Здравствуйте, гражданин начальник, – ответил Миша.

– Ну, зачем же так официально? – рассмеялся Сиверцев.

– Как положено, так и отвечаю. Я в тюрьме, вы её начальник. Что не так?

– Всё не так, Тарков. Всё. За помощь спасибо, а вот как быть со всем остальным? – Сиверцев загасил окурок и придвинулся ближе к Мише. – Молчишь? Вот и я не знаю. Пока не знаю.

– А что тут знать? – вскинулся Миша. – Виноват, отвечу. Нет, отпускайте.

– Торопишься?

– Самое невыносимое, это ожидание. Неизвестность, – ответил Миша. – Я уже не первый раз говорю вам эти прописные истины бытия.

– Допустим, что я отпущу тебя. Допустим. Что делать собираешься там? – кивнув головой на окно, спросил Сиверцев. – Снова по притонам пойдёшь? Можешь не отвечать. Знаю. Не пойдёшь. Куда тогда? Работать? А что ты умеешь? Ничего. В карты играть, да стрелять. Тебе только что исполнилось восемнадцать лет. По закону взрослый человек. Имеешь право жить самостоятельно. Я мог бы предложить тебе устроиться на курсы. На завод, к примеру.

– Так вы меня отпускаете? – перебил Сиверцева Миша.

– Не торопись. Ответь сначала на мои вопросы, – сурово сказал Сиверцев.

Миша задумался. Для себя он всё уже решил. Или почти всё, но если сказать о своих планах Сиверцеву, то он его не только назад в камеру отправит, а расстреляет прямо здесь, не вставая из-за стола. Миша решился. Он посмотрел прямо в глаза Сиверцеву и ответил:

– Врать не буду. Завод мне не подходит. К себе вы меня не возьмёте. Это тоже понятно. Есть одна просьба. Я хочу съездить в имение. Похоронить родителей и сестру. Надеюсь, что в этом ничего противозаконного нет?

– Нет, – произнёс Сиверцев. – Хорошо. Так и поступим. Левашов предположил, что ты именно об этом будешь просить. У него на тебя свои виды. Тебя сейчас отвезут к нему. Смотри, парень. Не ошибись. Это твой шанс. Боюсь, что последний.

Уже на следующий день Миша сидел в поезде и смотрел на мелькавшие за окном поля и перелески. Казалось, что совсем ещё недавно он стремился выбраться из огня гражданской войны, а сейчас добровольно едет обратно. Хотя и отгремели залпы орудий, но неспокойно ещё было в России. Очень неспокойно. Бесчисленные банды неопределившихся в этой новой жизни людей бродили по лесам, не собираясь складывать своё оружие. Остатки белогвардейских частей всплывали то тут, то там. Работы хватало всем. И милиции, и чекистам. Война перестала быть масштабной, но всё ещё продолжалась. Продолжались расти и списки её жертв.

У Миши в кармане лежало новенькое удостоверение сотрудника ВЧК г. Москвы. Он направлялся в уезд с проверкой местного отдела. Так решил Левашов. Так значилось в приказе. Срок командировки не был указан.

– Разберёшься на месте, сам определишь, – сказал Левашов. – Единственно о чём тебя прошу, не принимай поспешных решений. Ты парень рассудительный. В этом я убедился, а в остальном жизнь подскажет что делать.

Почти месяц Миша находился рядом с этим непростым человеком, и многое узнал и понял от него за это время. Главное, что он понял, это то, что Родина у него одна и другой уже не будет.

– Ты можешь забиться в щель, как таракан, смотреть оттуда и злорадствовать, ждать, когда придут старые времена. Но к прошлому возврата нет, и не предвидится. Поверь мне. А жизнь в щели скучна. Это даже не прозябание. Это живая смерть. Твои родители никогда бы так не поступили. Поверь мне. Решать, конечно, тебе. Так что смотри и думай.

Миша думал. Принял ли он слова Левашова до конца, он и сам пока не знал, но на предложение служить в органах согласился. За тот месяц, что он провёл на службе, Миша ни разу не пожалел о своём выборе. Работа была не простая. Бандитизм в городе процветал. Беспризорников ещё хватало. Так что скучать не приходилось.

Прибыв на вокзал знакомого города детства, Миша сошёл с поезда и огляделся. Именно с этого перрона он вместе с родителями отправлялся к себе в имение. Обычно их встречал управляющий. В усадьбу ехали на экипаже. Сейчас площадь была почти пустой. Десяток пассажиров, да пара пролёток, на которые уселись более расторопные граждане и тут же скрылись в проулках. Миша направился к зданию бывшей управы пешком. Благо она располагалась на соседней улице. К его удивлению, жизнь в городе кипела. Вовсю работали магазины, по улицам сновал народ, сопровождаемый лохматыми собаками. Пару раз промелькнули до боли знакомые лохмотья беспризорников.

– И здесь их хватает, – подумал Миша. – Вот с них-то и начнём.

В старинном здании жизнь тоже бурлила. Двери не успевали замирать, как их снова толкали, пинали и просто открывали. У входа понуро стояло пяток осёдланных коней. Возле них мирно возлежала грязная псина, мигая сонными глазами и время от времени лениво шевеля хвостом и лениво тявкая. Миша вошёл в здание и остановил бегущего человека в обшарпанной до серой материи кожанке.

– Извините, товарищ, где мне найти товарища Чернова?

– Чернова? – вскинул брови человек. – Это тебе парень надо на второй этаж. Там повернёшь направо. Дверь прямо.

Прочастив, человек чуть не бегом выскочил на улицу, с разбега вскочил в седло и с места намётом поскакал по улице. Миша поднялся наверх. Начальник местного отделения ВЧК товарищ Чернов сидел в скромном деревянном кресле и что-то быстро писал на листе, сплошь забрызганном чернильными пятнами. На вид ему было чуть за тридцать. В простой солдатской гимнастёрке он выглядел не очень солидно и на начальника отдела явно не тянул. Белёсые волосы, небрежно закинутые назад, только подчёркивали его неказистый вид. Но Миша по опыту знал, как бывает обманчиво первое впечатление. На такие должности коммунисты абы кого не ставят. Начальник был очень занят. На вошедшего Таркова Чернов даже не взглянул, продолжив скрипеть пером. Миша подождал с минуту и негромко кашлянул. Чернов оторвал взгляд от бумаги и недовольно уставился на Мишу.

– Тебе чего парень? Если есть что доложить, давай, а нет, я занят, – проговорил он, макая перо в чернильницу.

Миша молча достал удостоверение и показал его Чернову. Тот близоруко прищурился, пробежался глазами и неожиданно заявил:

– Мы в москвичах не нуждаемся. Мне звонили о тебе. Надо проверять, так проверяй, а от дела не отвлекай. Видишь, сколько работы.

Он кивком головы указал на солидную стопку бумаг и снова заскрипел пером. Миша усмехнулся и присел на стул.

– Давайте для начала познакомимся. Кузмин Михаил.

Левашов намеренно изменил фамилию Миши перед поездкой.

– Нечего тебе там сверкать своей фамилией. Могут неправильно понять и шлёпнуть, – просто пояснил он. – Поверь мне, такие случаи в наше время не редкость. Власть меняет людей. Особенно людей простых. Есть очень точное выражение Роберта Харриса. "Нет более жестокого господина, чем бывший раб". Не мне бы это говорить, но факт есть факт и его нужно признавать. На местах идут перегибы. Очень жёсткие. Людей сажают и казнят порою без суда и следствия. А война закончилась и политику террора пора прекращать. Именно с такими вот выдвиженцами тебе и предстоит работать.

Чернов в очередной раз оторвался от бумаги. На этот раз в его глазах плескалась неподдельная злоба.

– Из бывших? – сурово спросил он.

– Из настоящих, – спокойно ответил Миша. – Вы так и не представились.

– А кто ты такой, чтобы я тебе представлялся?! – заорал Чернов, дико вращая глазами. – Тоже мне. Шлют всяких там, а потом контра головы поднимает.

Миша не успел ответить, как в кабинет вбежал запыхавшийся человек, что встретился Мише в коридоре.

– Савельич, в Лыкове банда. Не соврал парнишка. Гарнизон уже скачет туда, – проговорил он.

Чернов враз забыл о Мише. Он кинул перо, вскочил с кресла и кинулся к дверям.

– Поднимай наших. Выступаем, – на ходу командовал он.

Миша заспешил следом. На улице уже собралось человек двадцать конных. Многие были в форме и с оружием. Чернов схватил приготовленного коня за повод и вскочил в седло.

–За мной! – крикнул Чернов и пришпорил коня.

Человек в кожанке тоже примерился оседлать своего жеребца, Миша, недолго думая, ткнул удостоверение в лицо человеку и, оттолкнув его в сторону, взлетел в седло.

– Верну, когда вернусь! – прокричал он на ходу и устремился вслед коннице.

Скакали долго. Перелески закончились и вдалеке показались тугие столбы чёрного дыма. В центре дымов кроваво сверкало пламя. Горело село. Слышалась стрельба. Потом всё стихло. Отряд влетел в село. Крайние дома уже догорали, в центре бегал народ. Кто с вёдрами, кто с баграми, но тушить уже было поздно. Пытались отстоять соседние дома. На счастье, в этот день не было ветра. Пламя поднималось вертикально в небо и там исчезало. Плотно летели искры. Отряд на всём скаку пронёсся вдоль улицы и вышел на окраину. Никого. Чернов остановил коня. Тот по инерции нервно приплясывал на пыльной дороге, тяжело поводя боками.

– Ушли, – устало проговорил Чернов, оглядываясь по сторонам.

К отряду поспешал плотный мужик в разорванной до пупа рубахе. Длинные редкие волосы висели на потном лбу, закрывая глаза. В руках у мужика была внушительная дубина.

– Ольховцы, – просипел он, остановясь напротив Чернова. – Видал, что суки понаделали? Весь сельсовет вырезали. Дома активистов пожгли, всех положили.

Лицо его вдруг перекосилось, он бросил в пыль дубину, обхватил голову руками и протяжно завыл, содрогаясь всем телом.

– Манечку… – простонал он. – Манечку мою шашкой… Родить должна… Манечка…

Повернувшись к селу, он тяжело зашагал, шатаясь из стороны в сторону, тряся головой и громко рыдая. Чернов молча смотрел ему в след, и тугие желваки опасно заиграли на его суровом лице.

[ЕА1]

Глава 3

Глава 13.

Банда Петрония и иерей.

– Пей, братва, гуляй Рассея! – орал бородатый атаман, с трудом удерживаясь на высоком крыльце заимки, держась одной рукой за перила, другой размахивая над головой, словно флагом. Всё на том свете спишется!

– Поберегись, батюшка, – еле держась на ногах, без конца талдычил, стоявший на земле круглый как шарик парень с красной рожей. – Сердчишко не надорви. Жила лопнет.

Атаман замолчал, посмотрел внимательно на парня и сердито проговорил:

– Какая такая жила, дубина ты стоеросовая? У меня знаешь, какие жилы? – он сжал свой здоровенный волосатый кулак и покачал им перед носом парнишки. – Канаты, а не жилы. Железо, туды её растуды. Лёшка, жарь барыню, душа просит.

Парень посмотрел на кулак атамана, поморгал пьяными в усмерь глазами и обернулся к сидящему на скамейке гармонисту.

– Лёха, скотина ты сиволапая! Слышал, что батька велел? Жарь!

Гармонист, спящий на раскрытых мехах гармони, мигом вскинул кудрявую голову, надавил на кнопки и по всей заимке полетели залихвацкие переборы. Народ из шайки местного кабатчика Петрония Полуяна сидела и лежала вокруг заимки. При звуках гармони головы лихих мужиков стали понемногу подниматься. В глазах сквозь хмельную пелену появились первые проблески сознания.

– Барыня, барыня, сударыня барыня, – притопывая на ходу хромовым сапожищем, стал спускаться с крыльца грозный атаман.

Дойдя до земли, утоптанной так, что ни одной даже самой чахлой травинки не могло пробиться сквозь эту броню, атаман взмахнул руками, присел, выбросил ногу и тут же неминуемо рухнул на землю. Человек с десять преданных атаману головорезов бросились на полусогнутых пьяных ногах поднимать своего благодетеля. По пути сбили с ног и чуть не раздавили круглого парнишку с красной рожей, племянника Петрония Сашку, прозываемого в банде Колобком.

– Свет ты наш, Петроний Максимович, давай мы тебя на кроватку унесём да спать положим, – засуетились мужики.

– Что? – Петроний поднял голову и непонимающими глазами уставился на публику. – Спать? А девки? Девки где?

– И девки придут. Прямо в тёплую постельку и придут. Куда же без девок.

Атамана уже дружно несли в дом, когда к крыльцу на рыжем жеребце подъехал офицер. На его плечах поблёскивали погоны капитана. Он остановил коня и с нескрываемым презрением брезгливо обозрел пьяную толпу. Лёнька гармонист всё ещё наяривал "Барыню", не обращая ни на кого ни малейшего внимания. Голова его склонилась набок, почти касаясь самих мехов, а на мокрых губах блуждала довольная улыбка. Капитан не спеша сошёл с коня и привязал его к крыльцу. Толпа с атаманом к этому времени уже скрылась в дому. Капитан некоторое время постоял у крыльца, послушал гармониста и скрылся в дверях. Сын Петрония прошёл всю первую мировую, воевал у Колчака и сейчас нашёл последнее пристанище у отца в банде так и не принявших новую власть когда-то справных мужиков. На все приказы отца снять офицерскую форму и не отсвечивать перед отрядами чекистов и гарнизона, Савелий упрямо отвечал одно:

– Я присягу не нарушу, а форму эту и кресты я не в карты выиграл, кровью заслужил. Так что не трог святое, а не то не посмотрю, что вы мой папаша. Вмиг образумлю.

Отец на такие дерзкие речи своего старшего отпрыска не обижался. Наоборот, гордился. Всем говорил, какого достойного сына вырастил и по поводу наряда больше не приставал. В банде к Савелию относились настороженно. Парень был независим и своеволен. Мог без совета такого нагородить, что потом расхлёбывать всем вместе приходилось. Насчёт повальных и периодических пьянок он тоже был далеко не в восторге. Для него на первом месте всегда стояла дисциплина, а батюшка, наоборот, любил погулять. Да и невесть откуда берущиеся на редкость похабные девки раздражали Савелия до дрожи в руках и желания их всех перешлёпать.

Утром атаман вызвал сына к себе. Савелий зашёл. Отец сидел за столом и со свистом пил чай. Ведёрный самовар стоял посреди стола. Отёкшее лицо родителя было покрыто крупными каплями пота. Атаман выхаживался. Савелий сел за стол и налили себе в стакан чая, взял баранку и с хрустом раскусил её.

– Как съездил? – спросил отец.

– Впустую. Ничего сволочь не боится, – ответил Савелий, запивая баранку чаем. – Если не отдаст долю, кончать его надо. Совсем обнаглел. Грозился отряд навести. Я, мол, старые грехи отслужил, а новых ещё не заработал. Ваше время, говорит, кончилось. Сдавайте банду, а сами уходите. Чем дальше, тем для вас лучше. Иначе…

– Что иначе? – напрягся Петроний.

– В расход пустит. О схроне ты да я знаем. Зачем ему лишние свидетели, да и делиться не надо.

– А ты что?

– Предложил ему разделить схрон и разбежаться.

– А эти? – Петроний кивнул головой в сторону окна. – Что с этими будет?

– Ни ты, ни я их за уши в отряд не тащили. Сами пришли, сами и ответят.

Петроний поставил блюдечко на стол и, откинувшись на спинку кресла, задумался. У него и у самого добра было награблено предостаточно. Могли бы и успокоиться, разбежаться, но схрон Дёмки Демидова не давал покоя атаману. Дёмка был хитёр и изворотлив. Он в лихие годы громил дворянские поместья направо и налево, а когда пришли красные, то всем отрядом перекрестился в борца за правое дело с проклятыми эксплуататорами и влился в Красную армию. Говорят, что гнал белых до самой Сибири. Большие почести получал от коммунистов. Теперь гарнизоном в уезде командует. Власть. Да только власть с неким изъяном. Уж больно жаден до денег новоиспечённый командир. Так жаден, что за копейку удавит кого угодно. Награбленное у дворян добро он хранил где-то в тайге. Где, никто не знал.

– Там половина моя. Сам знаешь, шарпали вместе, только меня он бросил, а сам ушёл. Скотина. Мало я ему в своё время волосьев повытаскивал. Убил бы гада.

Дёмка служил половым в кабаке Петрония, пока сам дело не завёл. Да и дело-то ему Петроний помог начать. Денег дал, научил, что к чему. А теперь этот щенок грозит ему? Ему, благодетелю? Да ещё и долю зажилил. Нет, Петроний такого дела спускать не был готов.

Отряд чекистов вернулся в город ни с чем. Преследовать отряд по тайге было делом рискованным, да и по сути дела безнадёжным. Места там глухие, кругом болота. Жилья никакого. Привязав усталых коней, Чернов с Мишей прошли в кабинет.

– А ты неплохо на коне держишься, Кузмин. Воевал? – усаживаясь в кресло, спросил Чернов.

– Воевал, – коротко ответил Миша.

– Где, если не секрет?

– На юге.

– А я Колчака гонял по Сибири. Теперь вот здесь банды ловлю. Этот кабатчик Полуян хитёр, сволоч. Ну, да ничего. Поймаем. За всё ответит.

На улице послышался топот копыт. Чернов оглянулся.

– Вот и командир сотни пожаловал.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл одетый в красноармейскую форму военный. Он взял стоящий у стены стул, поставил его у стола и тяжело сел.

– Ушёл, – выдохнул он. – А это кто?

– Подкрепление из Москвы. Знакомься, Демид Захарыч. Кузмин Михаил. Чекист.

– Командир гарнизона Демидов, – представился тот.

Миша обомлел. Перед ним сидел тот, кого он помнил все эти годы. Кого искал. Тот, который убил и сжёг его семью. И как бы не был выдержан Миша, он побледнел. К его счастью, Чернов и Демидов занялись обсуждением поимки неуловимого атамана и на Мишу не обращали ровно никакого внимания.

–Я пойду, пожалуй, устроюсь, – пробормотал Миша и, не дожидаясь ответа, вышел.

Вышел, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Пожар полыхал, девочка металась. Миша до боли в костяшках сжал кулаки и вышел из здания. День клонился к вечеру, тени удлинились до своего последнего предела и комично копировали своих хозяев. Им немного осталось. Через пару часов от этих пародистов и следа не останется, а останется один только хозяин. Скучно. Скучно и тоскливо. Но такова жизнь и не всегда в ней есть место для веселья и радости.

Миша направился в частный сектор, подальше от пыльного центра. Он не раз бывал в городе и хорошо знал его. Вон там за церковной оградой и начинались неказистые домишки трудового народа. Но не они были целью князя Таркова, а ныне чекиста Кузмина. Он шёл в дом священника. Иерея Дмитрия. Его дом был как раз за церковной оградой. На стук вышла маленькая старушка и слезящимися, выцветшими от древности

до белизны глазами, посмотрела на Мишу.

– Отец Дмитрий дома? – спросил Миша.

– Отдыхают после вечерни, – проскрипела старушка. – Вы по какому делу?

– По личному, – ответил Миша. – Позвольте войти.

Старушка посторонилась, и Миша прошёл по широкому, пахнущему старыми прокисшими вещами коридору. Дверь в покои местного священника была приоткрыта. Миша постучал в неё и, не дожидаясь ответа зашёл. Иерей сидел в глубоком кожаном кресле, и, казалось, мирно спал. Миша замер.

– Постарел отче, – подумал Миша. – Совсем постарел.

Тщедушная фигура священника была облачена в домашнюю одежду. Седая с прозеленью борода по-прежнему была солидной и закрывала всю грудь старика. Лохматые брови иерея дёрнулись и на Мишу воззрились глубокие бледно-синие глаза мудреца. Человека, прожившего нелёгкую, но счастливую жизнь.

– Здравствуй, отче, – поздоровался Миша.

Иерей молча кивнул непокрытой головой и дряхлой, немощной рукой указал на стоящий стул. Миша присел.

– Я к вам за советом, – произнёс Миша.

– Я знал, что ты придёшь. Ждал тебя, – совсем не старческим голосом ответил Иерей. – Боялся только одного. Не дождаться. Семью мы твою схоронили здесь, за церковной оградой. Об этом можешь не печалиться.

– Спасибо, отче, – тихо поблагодарил Миша. – Теперь я спокоен.

– Ой ли? – невесело усмехнулся иерей. – Душа твоя мается, и нет тебе покоя. Жажда мести. Вот твой удел. Мне жаль, сын мой, но я не могу благословить тебя на такой грех. Но и отговаривать не буду. Не в моих это силах. Каждому своё. Опасный и трудный путь ты выбрал, Миша. Знаю. Не возражай.

Миша хотел было что-то сказать, но сдержался.

– Я и сам не уверен, что не пошёл бы таким же путём. Потому и не буду читать тебе пустых нотаций. Твой враг у тебя за спиной. Остерегайся его. Надеюсь, ты здесь не под своей личиной? – продолжил иерей.

– Нет, отче. У меня другая фамилия. Кузмин. Сотрудник ВЧК.

– Знаю. Уже доложили. В нашем городке всё на виду. Ты очень изменился за это время. Надеюсь, что тебя не узнают, но всё равно старайся лишний раз не афишировать себя.

– Спасибо, отче, я это учту.

– Ты пришёл за советом. Спрашивай.

– Банда Полуяна. Что о ней известно?

Старик прикрыл глаза, задумался. Пожевал сухими тонкими губами и не спеша ответил:

– Что о нём может быть известно? Где скрывается, не знаю, но один секрет мне удалось узнать. Он тебе точно поможет. Полуян с Демидовым были товарищами. Демидов присвоил весь барыш себе. Полуян ищет возможность получить своё. Демидов охотится за атаманом и, если поймает, убьёт. Ему свидетели не нужны. Больше сказать ничего не могу. Не знаю. Чернова не опасайся, правильный человек. Без подлости. И ещё. Демидов нэпманов обхаживает. Тебе это может пригодиться.

– Спасибо и на том, отче.

– Ступай, отрок. Устал я.

Миша встал, поклонился иерею и направился к выходу.

– Бабка Авдотья жива ещё, – раздался голос священника за спиной. Миша на секунду остановился, затем вышел.

Утром Миша пришёл в отдел уже ближе к обеду. Чернова он застал всё на том же месте с ручкой в руках. На сей раз он спокойно отложил бумагу и закурил.

– Как устроился? – спросил Чернов.

– Спасибо, снял комнату в доме инвалида.

– Матвеича?

– А вы откуда знаете? – насторожился Миша.

Чернов засмеялся, стряхивая пепел прямо на стол.

– Все приезжие у него останавливаются. Ты не исключение. С чего начать думаешь?

– Для порядка кадры посмотрю, текущие дела, но, думаю, у вас здесь с этим всё в порядке.

– Вот что, Миша, давай не выкать. Не привык, да и не к чему это. Согласен?

– Согласен.

Три дня Миша корпел над бумагами. Но его предположения подтвердились. У Чернова на этот счёт было всё в порядке. В уезде пока царила относительная тишина. Пара краж, да несколько скандалов были привычным и обыденным делом. Чем ещё занимался Чернов, Миша не знал, да и не интересовался. Он ломал голову над разоблачением Демидова, но сколько не думал так ничего и не придумал. Демидов воевал на стороне красных. По всему получалось, что воевал неплохо и этим самым отгородился от прошлой жизни прочной стеной. Пробить такую стену пока не представлялось возможным, да и повода Демидов не давал. Вот только дела с нэпманами могли дать какую-никакую зацепку. Но к этому ещё подобраться надо было. Причём осторожно. Демидов хитёр, опасность мог почуять и тогда уже ничем его не достанешь. Миша шёл домой после очередной проверки, как неожиданно вдруг вспомнил последнюю фразу иерея "Бабка Авдотья жива ещё".

– Как я сразу не сообразил. Бабка. Вот кого надо навестить.

На следующий день Миша выпросил коня у Чернова и уже к вечеру стоял перед знакомой избушкой. Дверь открыла сама Авдотья Петровна. Она долго вглядывалась в молодого человека в полувоенном френче и привычной в те времена кожанке. Миша не стал ждать, когда старуха признает его.

– Миша я, – напомнил он её. – Миша Тарков. Помните?

– Да, да. Помню. Как же. Миша. А что Петя? Жив?

– Не знаю. Мы расстались по дороге в Питер. У меня к вам дело, Авдотья Петровна.

– Проходите, Миша. В ногах правды нет. Да и где её сейчас найти, горемычную?

Миша перекрестился на иконы и сел за стол. Бабка пристроилась рядом. Она вначале показалась Мише всё такой же, как и три года назад, но сейчас он заметил, как она сдала. Ещё больше сгорбилась спина, руки мелко тряслись и ноги шаркали по полу, едва не задевая порогов.

– Я ищу Полуяна.

– Петрония. Не ты один. Его, касатик, почитай все ищут. Тебе он к чему? В ту ночь его там не было.

– Знаю. Но он мне нужен. Помогите, Авдотья Петровна.

Старуха молча встала и не торопясь собрала на стол.

– Перекуси. Путь до меня не близкий. Живу вдали от людей.

– Что так? – принимаясь за еду, спросил Миша.

Грустно усмехнувшись, старуха посмотрела в окно. Там уже наступала ночь. Небо ещё синело из последних сил, а вот лес обозначался только своей рваной кромкой. Всё остальное погрузилось во мрак.

– Пороки людские не дали мне счастья, – глухо проговорила она. – Не спрашивай. Не отвечу. Петроний у Гнилого ручья. Там его ищи.

Миша в эту ночь спал спокойно. Усталость и лесной воздух сделали своё дело. Проснулся он от яркого солнца. Встал, оделся. На кухне кто-то тихо разговаривал. Миша на всякий случай проверил револьвер и переложил его из кобуры в карман куртки.

– Долго спишь, касатик, – поприветствовала Мишу старуха.

За столом сидел старый знакомый Терентий и с великим аппетитом уплетал кашу прямо из чугунка. Миша присел рядом. Старуха поставила перед ним миску с картошкой.

– Он проведёт тебя к Петронию. Сына его берегись. Савелия. Ну, с богом.

Терентий с Мишей отъехали от избушки, и пропали меж вековых елей. Старуха перекрестила их вслед и, утерев выступившие слёзы, зашла в дом.

Недаром место возле самых Уральских гор с незапамятных времён прозывалось Гнилым. Врагу не пожелаешь обитать в такой трущобе. Лес кругом, насколько хватало глаз, стоял хилый, затопленный рыжей водой аж по самые нижние ветки. Уродливые полуживые берёзы дополняли и без того убогий ландшафт. Лишай и комары были единственным украшением этого богом забытого уголка. Шли по тайным тропам, зачастую по пояс в воде, ведя всхрапывающих от страха и назойливых насекомых лошадей в поводу. Отдыхали на редких полянах и снова тащили мокрые, пудовые сапоги по чавкающей трясине. Но всегда всему приходит конец. Трясина неожиданно закончилась и перед странниками, словно из-под земли, вырос первозданный вековой лес. Чистый кедровник. Благодать земная. Райское место для живущих на этом беспокойном свете.

– Стой! Руки! – раздалось сбоку.

– Не дури, паря. Терентий.

– Кто с тобой?

– Князь Тарков – ответил Терентий.

– Проходи.

Миша как не всматривался, так и не нашёл обладателя голоса.

– Мастера, – подумал он. – Как они только такой оравой по болотам ходят? Что-то тут не сходится.

На поляне перед домом шастали люди. Посреди жилого островка дымил вёдерный самовар, украшенный медалями на сияющих медью боках. Возле него усердно хлопотал Сашка Колобок. Лицо у него в этот вечер было уже не такое красное, зато под левым глазом красовался смачный фингал, самолично поставленный суровым дядькой. Парень накануне с пьяне задумал хозяйскую девку пощупать. Только-только руку ей за пазуху засунул. Только-только дело на лад было пошло. У Сашки от одной только мысли о скором наслаждении ажнык слюна потекла, как объявился этот боров и, ни слова не говоря, кулачищем прямо Сашке в харю и съездил. Сгрёб в охапку непутёвую наложницу, с тем и исчез., а у Сашки долго ещё набат в голове гудел после тяжёлой руки атамана.

Миша с Терентием спешились, определили коней, и зашли в избу.

– Здрав будь, Петроний Максимович, – поздоровался Терентий.

Хозяин сидел за столом, в самом центре под образами. Справа от него сидел Савелий в офицерских брюках и нательной рубашке. Лихо закрученные усы придавали ему живописный вид. При виде гостей Савелий лишь окинул их любопытным взглядом и отвернулся к окну. Хозяин, наоборот, вперил свой тяжёлый похмельный взгляд в Мишу и строго спросил:

– Ты кого ко мне привёл, Терентий?

– Авдотья кланяется тебе, Петроний Максимович. Вот, гостя послала.

– Авдотья? – хозяин несколько умерил свой гнев. – Что же, присаживайся, парень. Сейчас чайку организуем. А ты, Терентий выдь. Потом позову. Сашка! Самовар тащи!

Дверь распахнулась, и на пороге возник Колобок в обнимку с самоваром.

– Сей момент, Атаман. С пылу, с жару.

Он водрузил пышущий жаром прибор на стол, быстренько сервировал стол и исчез. Всё это время атаман прощупывал Мишу своими острыми глазами. Миша невольно почувствовал себя неловко.

– Что велела передать Авдотья? – наливая в стакан кипяток, спросил атаман. – Ты пей чаёк-то, пей. Оно с дороги, да уставши первое дело. Как звать, величать тебя?

– Михаил, – ответил Миша. – Тарков.

Атаман на секунду замер, потом как ни в чём небывало, захрустел пряником. Семён только качнул головой и достал из кармана папиросы.

– Не кури в доме, – не глядя на сына, проворчал атаман. – Что за моду взял. Всю избу провонял табачищем.

Савелий усмехнулся и убрал папиросы. Из дома не вышел. Видно, гость и его заинтересовал.

– Как же. Знавал я вашего батюшку, – проговорил атаман. – Служите?

Атаман кивнул на кожанку Миши.

– Служу, – прихлёбывая чай, ответил Миша. – В Москве, в ВЧК.

– Ан как, – не удержался атаман. – Слыхал, Савелий? В ВЧК. И как?

– По-разному.

– Понятно. А к нам зачем? По мою душу?

– Мне ваша душа ни к чему, атаман. Меня другие души интересуют. Дело у меня к вам, Петроний Максимович.

Миша неоднозначно посмотрел на Савелия. Петроний ухмыльнулся.

– Ничего. При нём можно.

– Слышал я, что вы к Демидову претензию хотите предъявить?

Атаман удивлённо вскинул брови. Савелий поставил стакан на стол и насторожился.

– Могу посодействовать, – спокойно предложил Миша.

Петроний задумался. Чекист, пусть и бывший князь пришёл к нему предлагать помощь. Ему Демидов нужен, а без атамана не справиться. Это с одной стороны и тут Петроний ему не помощник. С другой стороны, его направила Авдотья. Та ещё из ума не выжила. Просто так не пошлёт. Есть о чём поразмыслить. Хотя…

– А не думаете, вы, ваша светлость, что стоит мне сейчас только глазом моргнуть и больше о вас никто не услышит? – сказал атаман.

– Вполне допускаю, – ответил Миша. – Если бы на вашем месте сидел глупый человек, он так и поступил бы. Но вы далеко не глупый. Так я говорю, Савелий Петронович?

– Послушаем, решим, – коротко ответил Савелий. – А где ваш брат, Пётр? Я слышал, он до полковника дослужился? В контрразведке на Южном фронте воевал.

– Так точно. Я там был вместе с ним. Петя эмигрировал. В Константинополь. Сейчас не знаю где.

– Брат в контрразведке, за границей, а вы в ЧК? – не унимался Савелий.

– Да. В ЧК. Такие времена, Савелий Петронович.

– Уймись, Савелий, – прервал допрос атаман. – Сам знаешь, что сейчас творится. Брат на брата идёт, сын на отца. Давай лучше послушаем, что нам товарищ чекист предложит. А мы подумаем.

Савелий всё же закурил. Петроний только гневно глянул на него, но промолчал и отвернулся.

– Поселились вы с умом, – начал Миша. – Не сразу и найдёшь.

– Кто нашёл, тех уже нет, – пустив в потолок клуб дыма, произнёс Савелий.

– Цить, – обрезал его отец.

– Но время ваше на исходе. Это вы и без меня знаете. Поэтому предлагаю вам уйти. Куда, думаю, вы уже решили. Вас сдерживает только доля. Она у Демидова. А он так просто её не отдаст. Потому и не даёт вам покоя. И скоро добьётся своего. В этом я абсолютно уверен.

Миша отхлебнул остывший чай.

– Я сдам вам Демидова вместе со всем кушем. И дам вам уйти.

Атаман откинулся на спинку стула и нахмурил брови. Савелий нервно курил, глядя то на отца, то на Мишу.

– Прыткий сукин сын, – раздумывал атаман. – Складно говорит. Как пишет.

– Во всех делах есть своя выгода, – после долгого раздумья, произнёс он. – Без этой самой выгоды только дурак в пекло сунется. Да и то большой вопрос. Ваша выгода мне понятна. Вам Дёмка нужон. Хотите с ним за родителев убиенных поквитаться.

Мише оставалось лишь кивнуть головой в знак согласия. Но атаман на этом не остановился.

– Только вот зачем такие сложности? Тут я никак в толк не возьму. Он всегда на виду. Бери, не хочу, в вы к нам сунулись. Зачем?

– А что тут думать, батя? – встрял Савелий. – Всё ясно, как божий день. Убрать убивцу, а свалить на нас. Да и нас заодно к стенке прислонить. И сами в стороне и дело сделали. Так я говорю, господин Тарков?

– Слышали, что сынок мой сказал? – снова нахмурился атаман. – Его, брат, на мякине не проведёшь. Он сам кого хошь облапошит. Что молчишь, князь? Сказать нечего?

– Отчего же? – ответил Миша. – Сказать всегда есть чего. Особенно когда смерти в лицо смотришь. А я уже который год с ней в гляделки играю. Прав Савелий. Именно так я и предполагаю поступить. Потому как кроме Демида мне ещё с Советами поквитаться охота, а мёртвые в этом деле ни к чему. Вам же за такую услугу золото и свобода. Обмен вполне выгодный. Ведь вы выгоду искали, господин атаман?

Петроний с сыном переглянулись. Савелий молча встал, подошёл к шкафу и достал бутылку водки.

– Чёрт с тобой, – проговорил он, разливая водку в чайные стаканы. – Банкуй. Только помни, княже. Не сдержишь слово, я тебя из-под земли достану, и тогда твои гляделки закончатся.

Глава 14.

Пути.

Советская власть на Урале устанавливалась непросто. В крови и муках, страхе и надежде. Голод и нескончаемые продразвёрстки породили даже в самых преданных новой власти людях сомнения и противоречия. Зерновые запасы крестьян не покупались, как это было всегда, а просто изымались. Клич «Грабь награбленное» применялся ко всем без разбора. Продотрядам было дано право отнимать хлеб, а тех, кто не подчинялся жёстко наказывать вплоть до расстрела. Крестьяне после такой политики просто перестали засевать поля. Зачем горбатиться, если всё и так отнимут? Посевные площади сократились до тридцати процентов, что грозило новой волной голода. Такое положение дел было только на руку врагам Советской власти. Они вновь стали поднимать головы, агитируя рабочих и крестьян на мятежи. Сами коммунисты, не понимая этого, усердно помогали им. И в такой сложной обстановке работать органам правопорядка было всё труднее и труднее. По лесам шастали остатки белогвардейцев, без конца устраивающих провокации,

диверсии, расшатывая и без того хлипкое строение социалистического общества. Это была самая настоящая война. Без тылов и фронта. Война без правил.

– Как тебе наши места? – спросил Чернов Мишу. – Напрасно не берёшь бойцов. Такие прогулки по нашим лесам очень опасны. Сколько из-за таких вот прогулок ребят понапрасну погибло.

– У тебя и так людей наперечёт, – ответил Миша. – Не хватало им ещё мою персону охранять.

– Почему обязательно у меня? Можно у Демидова брать. Я всегда так делаю. Как поездка? Что скажешь о наших деревнях?

– Плохо там, – недовольно проговорил Миша. – Смотрят исподлобья, злятся. Не верят они нам, товарищ Чернов. Ой, как не верят. И знаешь, кто виноват в этом?

– Кто? – напрягся Чернов.

– Мы сами.

– Это как? Поясни.

– Очень просто. Разъяснительной работы кот наплакал. В избах-читальнях им ликбез неграмотные мужики толкуют, а их самих ещё учить и учить. В Ильинке поговорил я с таким грамотеем. Как, спрашиваю, вы политику партии о налогах разъясняете? Так он знаешь, что мне ответил? Я, говорит, им так говорю. Вы должны сдавать всё под метлу, иначе расстреляем к такой-то бабушке. И это вместо того, чтобы нормально и доходчиво объяснить суть этой самой политики. Что, по-твоему, после этого будет думать крестьянин? Молчишь? Правильно. Он тебя личным врагом объявит и сделает всё, чтобы ничего тебе не дать. Вот этим враги и пользуются. И так повсюду.

– Ну, допустим, мы это и без тебя поняли, – зло блеснув глазами, сказал Чернов. – Ты что предлагаешь? Отменить подати? С этими сволочами в дёсны целоваться? Так что ли?

– Про дёсны это ты точно переборщил, – не обращая на злобу Чернова, засмеялся Миша. – Нужно побольше самим с людьми встречаться. Объяснять им так, чтобы они сами побежали хлеб сдавать и сеять начали как положено, а не для вида. Необходимо запланировать такие беседы. Это первое. Второе. Создать ликбез для селькоров. Учить их разговаривать с народом. И не матом с наганом в руке. Так мы далеко не уедем, а мятеж точно обеспечим. Но тогда поздно будет. Пойми, Чернов. Слово для народа почище пули будет.

– Может, ты и прав, – уже спокойно ответил Чернов. – Нам бы ещё с бандой разобраться. По моим сведениям, народ у него отпетый, сдаваться не собирается.

– Не собирается и не сдастся. Это ты точно сказал, – Миша встал и посмотрел в окно. – Ответь мне, пожалуйста, Пётр Савельевич на один вопрос. Только честно и со всей ответственностью. Вот, допустим, служит рядом с тобой человек. Служит исправно, даже жизни не жалеет, когда надо. По всем статьям свой человек. Но у этого человека есть ещё одна жизнь, в которой он вредит Советской власти. О которой мало кто знает, а кто знает, тот помалкивает. И получается, что он ни кто иной, как замаскированный враг. Что ты в таком случае делать будешь?

Чернов снова нахмурил брови и недобро взглянул на Мишу.

– Ты это к чему спрашиваешь? Если кого подозреваешь, так прямо и скажи. И нечего тут вопросы свои дурацкие задавать.

– И всё же, ответь. Как бы ты поступил с таким товарищем?

– К стенке и всех делов, – коротко ответил Чернов. – И не товарищ он мне. Иуда.

Миша отошёл от окна и снова сел на стул.

– К стенке… – задумчиво повторил Миша. – Правильно. Только так с ними и надо поступать.

В дверь постучались.

– Войдите, – крикнул Чернов. – Мы не договорили, Кузмин.

В кабинет вошёл полный мужик средних лет в опрятной одежде. В руках он держал картуз с лакированным козырьком. Мужик глянул на Мишу и поздоровался.

– Тебе чего, Лука? – спросил Чернов.

Мужик ничего не ответил и вопросительно взглянул на Мишу.

– Это я его вызвал, – сказал Миша. – Говори, Захарыч, не бойся.

Мужик по-медвежьи помялся на месте, потискал картуз пудовыми кулачищами, робко взглянул на Чернова и робко произнёс:

– Так ведь это… Этот… Демидов данью обложил, спасу нет.

Чернов насторожился. Он бросил недобрый взгляд на Мишу и уставился на мужика.

– Чего? Какой ещё такой данью? Ты чего плетёшь здесь?

– Так правду говорю. Только не выдавайте меня. Стрельнет. Грозился всю семью порешить, ежеле я к вам приду.

В кабинете наступила тишина. Мужик снова потоптался на месте и оглянулся на дверь.

– Иди, Захарыч. Делай, как договорились, – сказал Миша.

– Может, пояснишь? – дождавшись, когда уйдёт мужик, спросил Чернов.

– Демидов обложил нэпманов данью. Я таких мужиков к тебе могу со всего уезда собрать, да только боюсь, не придут. Боятся.

– Откуда узнал?

– Узнал. И ещё. Банда Петрония у Гнилого ручья.

Чернов ничего не сказал. Достал папиросу и закурил. Смотрел в окно и думал. Напряжённо, мучительно думал, потом резко затушил окурок и в упор посмотрел на Мишу злыми глазами.

– А ты не так прост, Кузмин. Что ещё знаешь?

– Демидов во времена Колчака бандитствовал по округе. Ты это не хуже меня знаешь.

– Он богатеев тряс.

– Не тряс, а убивал без суда и следствия. Попросту грабил. А весь куш себе в карман клал. Так что классовую борьбу ты тут никак не подведёшь. И потом. В государстве всегда должен работать закон. Должен и точка. Самосуд – это уже нарушение закона. А казнь людей без суда и следствия есть не что иное как убийство с целью обогащения. Это прописные истины. И какое наказание за бандитизм положен ты тоже знаешь. Пора бы тебе, товарищ Чернов различать борьбу за светлое будущее и обычный гоп-стоп. Кстати, он сдал награбленное? Нет? А знаешь, с кем он орудовал? Правильно. С Петронием. Потому и гоняется за ним. Свидетелей убирает. И никакие заслуги не должны покрыть зверства Демидова. Никакие!

– Предлагаешь арестовать его и предать суду? – насторожился Чернов.

– Не спеши. Всему своё время. Наша с тобой задача активизировать Демидова. Напугать его разоблачением. Только тогда он проявит себя. Засуетится и неминуемо наделает ошибок. Вот тогда мы его и возьмём. С поличным. А сейчас он посмеётся тебе в лицо и это ещё в лучшем случае.

– Слушай, а почему этот Лука пришёл? – неожиданно спросил Чернов. – Все боятся, а он что? Не боится?

Миша усмехнулся и встал со стула.

– От чего же. Боится. Ещё как боится.

– Тогда чего припёрся?

– Обычная история, – Миша направился к двери, взялся за ручку и обернулся к Чернову. – Приставил к его башке револьвер. Он и пришёл. Смотри, не выдай себя при встрече с Демидовым. А с бандой мы скоро покончим. Слово даю. Как они с нами, так и мы с ними.

Вечер этого важного для Миши дня он провёл в обществе иерея Дмитрия. Тот, как всегда, сидел в глубоком кресле перед окном и наслаждался вечерней прохладой. Дни стояли жаркие, сухие. Трава на лугах высохла ещё до того, как её стали косить. Реки обмелели, а небо выцвело до бела. По городу летала серая пыль, забивая глаза и глотки идущих и у колодцев порою выстраивалась длинная молчаливая очередь.

– Ты очень рисковал, Миша, – говорил иерей. – Чернов парень очень непростой. Он мог и не поверить твоим словам. Уверен, что не поверил. Ты кто для него? Чужак. Твоя кожанка и мандат не скроют от них твоей истинной личины. Поверь мне, Миша, мы всегда будем для них чужими. А Демидов им свой. Пусть и разбойник, но свой. Даже те, кто ещё вчера сидел в тюрьмах, для них ближе, чем мы, ибо мы с тобой эксплуататоры. Терпеть не могу это плебейское выражение. Угнетатели народа. Такая формулировка более понятна, но сути не меняет. Ты очень рисковал. Чернов мог просто избавится от тебя. Это я и сейчас не исключаю. Не верь здесь никому. И не только здесь. Люди после всей этой кутерьмы пока ещё даже не начинают становиться людьми. К сожалению, сей процесс не так скор, как хочется, если он вообще когда-нибудь закончится. Прольются реки крови, прежде чем родится истина. У тебя вся жизнь впереди, и ты это сам увидишь. Смотри, не ошибись. Месть ослепляет.

Миша сидел рядом со старцем и ему был виден только профиль иерея. Горбатый, заострившийся от старости нос, длинные взлохмаченные брови и пышная борода. Хилое тело старика полностью утопало в мягком кресле. На столе иерея лежала открытая старинная книга. Он всегда читал в это время. Иерей должен был сыграть по плану Миши в борьбе с бандой и Демидовым свою роль, но сейчас Миша уже сомневался в правильности своего выбора. Стоит ли втягивать старика в мирскую суету? И тут же сам себе ответил. Стоит. Никто не должен оставаться в стороне. Никто. Даже те, которые отгородились от проклятого мира церковными стенами и крестными знамениями. Людской мир один и он неделим.

– Я не отступлю, отче, – проговорил Миша. – Это не месть, это возмездие. Каждый должен ответить за свои деяния. Каждый, отче. И здесь, на этом свете. Я не собираюсь ждать вышнего суда, суд будет здесь и сейчас. Извини. Это не соответствует христианским заповедям. Но сегодня не до заповедей.

Иерей ничего не ответил на слова Миши, лишь взгляд его стал ещё более суровым. Лицо служителя вытянулось и старческие морщины резче обозначились на его лице.

Воскресный день в городе начался с праздничного перезвона колоколов. Чистый и свободный как ветер глас российских веков насытил прозрачный утренний воздух. Никто, даже самые ярые противники христианской веры не остались равнодушны. Кто-то радостно улыбнулся и привычно перекрестился, кто-то почтительно замер, вслушиваясь в благовест большого колокола, возвещающего о начале богослужения, кто-то плюнул в сердцах и намерился снова поднять вопрос о закрытии храма. Так или иначе, а только по направлению к церкви дружно и не торопясь потянулись наряженные горожане. Это были всё больше пожилые люди, для которых никакая пропаганда коммунистов не была страшна, да и бояться они уже давно перестали, повидав на своём долгом веку и не такие перемены. В шествии богомольцев изредка можно было углядеть крадущихся словно по чужому огороду молодых девок. Эти точно чего-то опасались, но влекомые понуканиями грозных матерей, или исключительно по собственному почину, шли на призыв благовеста поставить свечку перед суровым ликом святого и поклянчить заодно хорошего жениха.

В праздничном наряде, окружённый верными служками у раскрытого молитвенника замер в великой задумчивости иерей Дмитрий. Казалось, что старче дремлет, устало облокотясь на престол. Но от внимательных глаз иерея не ускользнул никто из прихожан. Он сразу отметил про себя, что из лесной банды присутствовали на службе как минимум четверо мужиков. Они более чем скромно стояли у жертвенника. В руках у них горели восковые свечи. Их бородатые скорбные лица были обращены на царские врата.

– Михей, – узнал одного из них иерей. – Прости меня господи за деяния мои. Этот, пожалуй, подойдёт. Мягок и глуп. Остальных не знаю. Видать пришлые. Однако пора начинать.

Старческий, но ещё довольно-таки крепкий бас иерея торжественно огласил древнюю церковь, полную нарядных прихожан. Старушки мелко закрестились. Более солидная публика осеняла себя троеперстием соответственно положению. Медленно и со значением, не отводя глаз от иерея. Рядом стоящая молодёжь ни слова не понимала из молитвы и с явно скучающим видом старательно повторяла всё, что делали старшие. Служба шла по заведённому неизвестно кем и когда порядку.

И вот, обряды завершены, довольный народ стал потихоньку расходиться. В церкви осталось лишь с десяток человек, пожелавших исповедоваться. Среди них иерей заметил и Михея. Он как мальчишка поводил любопытными глазами по сторонам, словно первый раз стоял в храме. Взгляд его был чист и прозрачен. Если бы иерей не знал, что у Михея руки по самые локти в человеческой крови, он принял бы его за истинного христианина.

– Точно глуп. Сам не ведает что творит, – пронеслось в голове у старца.

Отец Дмитрий занял место у аналоя. Первой подошла молодая девушка. Она опустила голову и густо покраснела. Тонкие пальцы, теребящие концы платка, нервно вздрагивали.

– Боже, Спасителю наш, иже пророком твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый, и Манассиину в покаяние молитву приемный, Сам и раба твоего…, – тихо начал иерей.

– Наталья, – чуть слышно прошептала девушка и ещё больше покраснела.

Грехов у девушки было не больше, чем у неразумного ребёнка, потому долго говорить не пришлось. В конце исповеди Наталья наклонила голову над аналоем, а священник положил на нее пышные волосы епитрахили. Сверху он накрыл её своей дряхлой рукой.

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Наталью, и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь, – произнёс иерей и снял епитрахиль с головы девушки.

Та подняла голову, торопливо перекрестилась и припала пухлыми губами к Евангелию и кресту, лежащими перед ней на аналое. После этого тихим срывающимся голоском попросила благословения. Священник осенил Наталью крестным знамением, и та наконец-то отошла в сторону, освобождая свое место следующему. Большого разнообразия в покаяниях не было, потому очередь двигалась довольно-таки быстро.

Михея иерей задержал лишь одной фразой:

– Передай Петронию, что завтра после вечерней молитвы жду его в храме заречном.

Михей ничего на это не сказал, лишь глаза его ещё больше округлились, а рука, заканчивающая крестное знамение остановилась поперёк груди, да так и застыла там, словно прилипла. Только на пороге храма он опомнился и опустил её на место, качнул головой и, нахлобучив на давно нестриженную голову картуз с лакированным козырьком, отправился восвояси. Он был неробкого десятка, даже очень неробкого, но своего умишка на все эти политические премудрости ему катастрофически не хватало. Потому он и отправился в леса после всех этих продразвёрсток и прочей напасти со стороны новоявленных властей. Даже тащившаяся за ним на коленях жена не становила взбунтовавшегося вдруг мужика. Лозунги атамана его больше удовлетворяли нежели пустые речи большевиков. Это он только сейчас начал понимать своим скудным умишкой, что Петроний никакой не борец за свободу крестьян, а обыкновенный бандит, но было уже поздно. Руки у банды были длинные, а решения быстрые. Предателей они не миловали, к стенке ставили без второго слова. Да и первого не особо давали. Потому и заскучал Михей, грехи стал усердно замаливать, решив хоть как-то успокоить свою мятущуюся душу. Большинство воинства атамана было настроено как Михей. Лишь бы смыться, когда шанс выпадет. Холостяки так и сделали, а вот у семейных выбора не было. Петроний мог вырезать всех до седьмого колена в острастку другим. Лют был атаман на расправы, сильно лют.

– Отец Дмитрий встречу назначил, – глядя в стол, мрачно проговорил Петроний.

Савелий удивлённо вскинул красные похмельные глаза на атамана. Недавний офицерский шик за последние дни заметно потускнел. Лицо опухшее, небритое, рубашка заляпана рассолом да самогоном. Грязные сапоги валялись у печки. Савелий сидел босой, в прожжённых махоркой простых штанах. Они с отцом уже второй день не выходили из-за стола. Пили молча, сурово. Каждый думал о своём. Редко перебросятся ничего не значащей фразой и снова шевелят лохматыми бровями, напрягают и без того будоражащие мозги. Возле дома атамана тихо. Народ понимал важность момента, ходил бесшумно, слов не говорил. Ждали чего-то, а чего, сами не знали. Догадывались только, что ждут их перемены, но какие, не понимали. Потому и боялись шуметь. Под эту тишину человек с десяток подались восвояси. Только их и видели. Сашка Колобок пытался было доложить Савелию о беглецах, да только бес толку. Тот и ухом не повёл. Зыркнул на Сашку, словно оплеуху зарядил и рукой махнул. Сашка после такого конфуза и сам мешки с добром увязал, да до поры до времени в сене спрятал.

– Чего это старик вдруг к тебе заботу проявил? – Савелий поднял бутылку с мутной жидкостью и разлил самогон по стаканам. – Помнится чуть не епитимью на тебя накладывал. Неужто прозрел? Или поглупел.

– Дурак, – коротко и как-то безразлично бросил Петроний. – Сдаётся, что это чекист нам задачи задаёт. Не нравится мне этот дворянский выкормыш. Поспешил ты, Савва. Да и я хорош. Поверил. Он всех вокруг пальца обвёл и нас нахлобучит. Точно тебе говорю. Кончать его надо пока не поздно. Иначе он нас кончит. Дорогу знает. Шумнёт Дёмке, положит нас, потом Дёмку, а золото себе заберёт.

Петроний залпом осушил стакан, глаза его зло прищурились.

– Сука продажная, – коротко взмахнув рукой, атаман запустил пустым стаканом в стену печки так, что только осколки в разные стороны брызнули. – Старика тоже кончать надо.

Савелий медленно повернулся к печке, посмотрел на пол, усеянный стёклами и только усмехнулся.

– Поздно ты, батя спохватился. Раньше надо было кончать, а сейчас думать надо как самим целыми остаться и золотишко у Демида заиметь.

Петроний пожевал губами, посмотрел на сына мутными глазами.

– Надо… – помолчал немного и продолжил. – Послушаю старца. Нечего заранее поминки справлять. Народ от нас бежит. Скоро никого не останется. Не верит нам народ. Не верит…

– Чёрт с ними. Пусть бегут. Уходить будем, меньше хлопот. Я с тобой пойду.

– Нет, – взгляд атамана просветлел. – Он меня одного ждёт. Да так оно и надёжнее будет.

Глава 15.

Долг и месть.

К заброшенному в тайге селу Петроний подходил уже поздно. Торопился. Шёл как у себя дома, зная, что атаману здесь ничего не грозит. Большинство таёжных жителей его откровенно боялись, многие завидовали, но предпочитали не вмешиваться. Но были и такие, что поддерживали лихое воинство продуктами, одеждой. Кто чем мог. Петроний шагал с мыслью о том, что иерей наконец-то поможет выйти ему из этой смертельно опасной свистопляски. Это придавало ему силы. Другого он просто и предположить не мог. Не мог и не хотел. Край приближался с каждым днём всё ближе и ближе и от этого края уже ощутимо веяло могильным холодом.

Вечер словно старая развалина притащил за собой сумерки и речную прохладу. Атаман зябко кутался в добротный зипун и временами так вздрагивал, что картуз на голове шевелился, норовя укатиться в кусты. Но путь, к счастью, подходил к концу. Вот и купол церквушки показался. Опасливо озираясь по сторонам, Петроний скорым шагом прошёл по пустынной улице и свернул в церковную ограду. Дверь в церковь была приоткрыта. Сняв картуз и перекрестив лоб, он вошёл в притвор. Гулкое эхо прокатилось по пустому храму и тут же исчезло в старинных сводах, словно в трубу улетело. Окинув помещение суровым взглядом, Петроний подошёл к иконостасу и трижды перекрестился. Легче не стало.

– Пришёл.

Петроний от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. Тяжело опираясь на посох, перед ним стоял иерей. Атаман невольно пошарил глазами по сторонам. Ему вдруг стало жутко и тоскливо. Он прикрыл глаза словно пёс нашкодивший и замер. Старик выглядел так, словно с икон сошёл. Такой же тёмный и неземной лик, знающий все и про всех, принизывающий насквозь взгляд, не дающий ни малейшей надежды на ложь. Атаман невольно отвёл глаза в сторону. Старик усмехнулся.

– Тяжело. Знаю.

– Звал зачем? – Петроний попытался взбодрится, но голос предательски дрогнул, выдал его напряжение.

– Ты мне без надобности, – сказал иерей. – А вот то, что ты делаешь и собираешься ещё сделать интересует. И не только меня.

Петроний молчал. Ждал, что скажет старик. Не зря же он позвал его.

– Завтра на заре уйдёшь из этих мест. С Савелием уйдёшь. Старуха вам всё обскажет. Сюда больше ни ногой. Так и запомни. Дела твои тут закончились.

– А как же Дёмка? – не выдержал Петроний. Глаза его зло сверкнули. – Ответить должон. Да и куш его немалый пропадёт.

– Цить у меня! – иерей стукнул посохом по каменному полу. – Забыл какому делу служишь?! Побрякушки мозги затуманили?! Я тебе их враз прочищу! Этот пёс паршивый ответит за свои пакости. Только не ты судить его будешь. Не ты! Понял?! А не понял поясню. Ежели иуда сдохнет от руки твоей, большевики его ту же в святые запишут. А вот ежели свои покарают, да ещё проклянут да обесчестят, то это уже дорогого стоит. Нет смерти позорнее этой, да и люди задумаются, сомнения в душу закрадутся да там и останутся навеки. Увидят, что за власть такая. Поймут кому служат. Антихристу. А там, дай бог и поднимутся, скинут её проклятую. Золотишко, какое найдётся у Дёмки, на правое дело пойдёт. Понял теперь?

Петроний задумчиво покачал головой. Сомнения одолевали его. Иерей, видя такое упрямство атамана, невесело усмехнулся, подошёл ближе к нему и заглянул прямо в глаза. Да так заглянул, что к Петрония душа вмиг заледенела.

– А ежели ты, паскудник этакий, ослушаешься меня да по-своему всё повернёшь, смотри… От нас никуда не скроешься. На берёзах твои вонючие остатки качаться будут. Помни! А теперь убирайся с глаз моих. Молиться буду. За Рассею нашу многострадальную, за народ обманутый, за вас, засранцев себя непомнящих. Прости меня, господи.

Петроний не помнил, как вышел из храма, как прошёл село. Опомнился только когда в кусты забрёл. Опомнился и остановился.

– Чёрт… Сатана в рясе, – заскрежетало у него в голове. – Сам себе хочет всё взять… А я, дурень старый и поверил. За Рассею он радеет… Ну, сука ряженая…

Атаман повернул было назад в село, но тут же встал как вкопанный. Прямо ему в лицо смотрел ствол обреза. Ни рук, ни хозяина оружия он не видел. Видел только ствол. Холодный блеск стали. Он осторожно повёл глазами вбок. Ещё один ствол. Петроний отступил в кусты, потом резко повернулся и быстро зашагал проч. Шаги его вскоре затихли. Люди опустили обрезы.

В городе в это время было неспокойно. Чернов развил бурную деятельность по выявлению спекулянтов и прочей нечисти. Рынок лихорадило, проверки и обыски проводились круглосуточно. В местной тюрьме уже мест не хватало, а люди всё прибывали и прибывали. Чернова уже шатало то усталости, но он упрямо продолжал свои рейды.

– Свалишься скоро как конь загнанный, – глядя на провалившиеся глаза Чернова сказал Миша. – Ослабь хватку.

– Ты это к чему? – вскинулся Чернов.

– К тому, что перестарался ты, – спокойно продолжил Миша. – Половина тюрьмы за мелочёвку сидит. Разберись сначала с ними и отпусти.

– Чего это ты за них так радеешь? А? Не ты ли сам начал?

– Я не радею. Пойми, Чернов. Власть должна не только карать, но и верить людям. Верить. Иначе они нас так возненавидят, что снова за вилы возьмутся. Мы представители власти. А власть народ должен не только бояться, а ещё и уважать.

Чернов хотел что-то сказать, даже рот открыл, но сдержался и вместо этого закурил, сломав чуть не десяток спичек, затем как-то резко успокоился и даже усмехнулся.

– Вот ты недавно о законности мне здесь твердил. Якобы если она есть, то должна работать как положено. Так?

– Так, но… – начал было Миша.

– Погодь! – перебил его Чернов. – Теперь ты говоришь о том, что бы я отпустил тех, кто её нарушил. Или я что-то не понимаю?

– Всё правильно. Нарушил – отвечай. Но ситуация сейчас не та. Народ после всей этой революции, войны, продразвёрсток просто осатанел. Многие запутались. Нет, во многом ты прав. Сейчас как никогда нужна дисциплина. Но не карательными же мерами. Ты вчера на рынке буквально всех торговок разогнал, а основной поставщик продуктов для города сейчас он и есть. Временно, конечно, но только там можно купить молоко, сметану, мясо, в конце концов.

– Мясо в магазине у Самохина есть, – вставил Чернов.

– Было. Сегодня Самохин в предвариловке сидит.

– Да? – искренне удивился Чернов. – Значит и он спекулянт.

– Без всякого сомнения.

– Вот пусть и отвечает! И вообще, ты, Кузмин сюда зачем послан? Проверять эту самую законность. Вот и проверяй! А в политику не лезь. В неё и без тебя суются все кому не лень. Наворотили дров, теперь поди, разгреби их.

Миша промолчал, Чернов загасил сигарету и тоже не пытался продолжать возникший спор. Сидели, думая каждый про своё, а за окном сгустились сумерки, набежали из-за леса серые тучи и поднялся ветер. Погода вконец испортилась, подчёркивая мрачное настроение молодых чекистов.

– Чёрт с тобой, – наконец изрёк Миша. – Может ты и прав, время расставит акценты. Вообще-то я к тебе не только с этим пришёл. Атаман в бега собирается.

Чернов удивлённо вскинул на Мишу глаза.

– Откуда такие сведения?

– Верный человек весточку передал.

– Весточку, говоришь? – Чернов задумался. – Послушай, Кузмин. Ты тут без году неделя, а у тебя уже и агентура и про Демидова ты всё знаешь и банду нашёл. Мы тут сколько времени хлещемся, а у нас ни агентуры, ни весточек. Ты ничего по этому поводу не хочешь мне пояснить? Или не доверяешь? Вроде одно дело делаем, а ты всё на особицу, словно сам по себе.

– Ты не обижайся, Чернов. Не моя здесь прихоть. То, что человек я здесь новый, в этом ты прав. Потому и помалкиваю. Это вторая причина. Могу сказать только одно. Не за проверкой я сюда приехал. Извини. Это всё.

Чернов посмотрел на Мишу, словно в первый раз увидел его. Достал очередную папиросу и закурил. На этот раз закурил спокойно, без нервов.

– А к попу тоже по этой самой причине зачастил?

Миша усмехнулся. Прежде чем ответить, он подошёл к окну и открыл его. В комнату вместе со свежим ветром ворвалась сырая прохлада. Запахло дождём и пылью.

– Куришь без перерыва, – пробормотал Миша. – Так и до мирового коммунизма не дотянешь. Поп на то и поп, чтобы службы нести, исповедовать и всё про всех знать. Обладатель такой информации всегда полезен в нашей работе.

– Может он что и знает, да только с первым встречным делиться её не будет, тем более с чекистом. Снова темнишь.

– У меня к нему подход есть.

– А ты знаешь, что он у Колчака в ставке бывал? – спросил Чернов.

– И что? Он иерей. Ему положено всех обслуживать, независимо от убеждений. Приди ты и тебя примет.

Чернов задумчиво покрутил в пальцах полусгоревшую папиросу, посмотрел внимательно на затухающую искорку, потом затянулся жадно и с размаху затушил её в переполненной пепельнице.

– Не всё ты, чекист знаешь, – тихо сказал он. – Мы его до поры, до времени не трогаем, но из вида не упускаем. Есть данные, что этот самый иерей, как ты говоришь, вёл переговоры с представителями запада. Мы несколько раз отслеживали его поездки по приходам. И каждый раз он встречался с весьма подозрительными личностями. Мы хотели взять его, но нам поручили только слежку. Чуешь, что это за поп такой?

Миша молчал. То, что поведал ему Чернов не укладывалось в его голове.

– Что же это получается? – подумал Миша. – Всё это время иерей водил меня за нос? Понять его не сложно. Я для него сейчас фигура неопределённая. Мальчишка с мандатом. Пусть и дворянин, и знакомый, но всё же… Дьявол! Он же атамана предупредит! Не может не предупредить. Ему люди живые и здоровые нужны, а не трупы. Тем более по всему видно, что бунт назревает. Демидова тогда мне никто не отдаст. Он уж постарается… Так ведь, и он может про меня узнать. Дурак. Зачем к Петронию попёрся. Вот дурак!

– Сколько у тебя людей? – Миша вскочил со стула.

– Полсотни наберётся, – ответил Чернов. – А тебе зачем? Поп карты спутал? Может поделишься своими планами?

– Банда уйти может. Давай, поднимай отряд. Их прямо сейчас брать надо, иначе упустим, – Миша достал наган и проверил патроны. – Чего расселся! Банда, говорю тебе, уходит!

Чернов даже ухом не повёл. Наоборот, стал ещё спокойнее.

– Сядь, Кузмин и не ори здесь. Не глухие.

Миша опустил наган и растерянно посмотрел на Чернова, потом в окно. Там уже во всю хлестал проливной дождь, да такой, что дома напротив почти совсем не было видно. Деревья от ветра клонились к тротуару, словно кланялись грозной непогоде, просили о пощаде. Миша без сил сел на стул.

– Рассказывай, – приказным томом сказал Чернов.

– Нечего рассказывать, – буркнул Миша. – Иерей на днях в дальнее село ходил. Сразу после моего прихода и праздника.

– А причём здесь праздник? – не понял Чернов.

– К нему из банды к службе народ ходит. Встречу назначить очень удобно. Вот и на этот раз трое были. Петрония он из банды уберёт, а людей по домам отправит. Дмитрий отлично понимает, что банде не устоять против отряда. Он знал, что я вышел на их след.

– Хотел свою игру сыграть? – зло сверкнув глазами, сказал Чернов. – Теперь понятно, почему ты насчёт арестов забеспокоился. Готовится восстание. Им люди до зарезу нужны будут, а атаман в их деле лишний. Он простой бандит и на такие дела не пойдёт. А вот сынок его, Савелий пойти может.

– Нет. Савелий навоевался и думает лишь о том, как смыться отсюда живым.

– Да, парень. Задал ты нам задачу. Будем теперь решать её. Но сообща. Партизанщину здесь брось. Одно дело делаем, так будь добр соблюдать дисциплину.

Рано утром по раскисшим от дождя дорогам скакал отряд чекистов, усиленный бойцами гарнизона. Ноги коней разъезжались в разные стороны, грозя со всего маха садануть наездника в липкую грязь. Демидова Чернов оставил в городе. Ничего не объясняя, он потребовал полсотни бойцов и обещал к вечеру вернуться. Тот расспрашивать не стал, но было видно, что крепко насторожился. Почуял недоброе. Как собака, которой вместо кости светит кнут. Миша и Чернов скакали бок о бок. Скакали молча, не глядя по сторонам. Оба были недовольны друг другом, да и говорить было после бессонной ночи уже не о чем. Чернов выкурил всё, что у него было. Миша неоднократно проветривал комнату, но тот снова закуривал.

После изнурительного и запутанного марша отряд остановился на мелколесье. Впереди виднелись крыши домов. Было непривычно тихо.

– Там? – Тихо спросил Чернов, кивнув на крыши.

– Там, – упавшим голосом ответил Миша. – Опоздали. Нет там никого.

Чернов с досадой плюнул и махнул рукой. Чекисты высыпали на поляну. Миша спрыгнул с коня и бегом поднялся на крыльцо дома, где не так давно пил чай с атаманом. Двери были открыты нараспашку. Чернов огляделся. Пусто, только обрывки какой-то рваной одежды болтались на верёвке крыльца. Но вот он насторожился. Из открытого окна послышался дикий рёв и крики. Через минуту из двери вылетел плотный паренёк и, ковырнувшись через голову, съюзил со ступенек на землю. Следом выбежал злой как чёрт Миша и, подняв за лацканы потёртого пиджака Сашку Колобка, заорал ему в лицо:

– Говори, сучий выкормыш! Куда Петроний ушёл? Когда?

Он с размаха наотмашь ударил его кулаком в лицо. Сашка кувыркнулся и заорал:

– Не знаю я, не знаю! Меня бросили. Все бросили, – он стал безумно ползать по мокрой траве. – Как тряпку бросили. Все ушли. Сегодня утром ушли. Ещё темно было. Один я остался. Дядька застрелить пригрозил, ежели я кому проболтаюсь. А мне и болтать-то нечего. Я только самовары ставил, да девок водил.

Он сел на землю и заплакал, размазывая грязными руками обильные слёзы по конопатому лицу.

– Су-уки! – завыл он. – Там били, здесь бьют. Су-уки.

Он уткнул круглую лохматую голову в колени и плечи его судорожно задёргались. Миша успокоился и задумался.

– Вряд ли они сейчас к железке пойдут. Не успеют. На кровати форма Савелия. Переоделся офицерик. Иерея работа. Точно его. А что еже ли они…

– Серёга, – он провернулся к Чернову. – я знаю куда Петроний направился. Но в обход мы не успеем. Только через болото.

Чернов посмотрел на Мишу и вскинул взгляд в сторону непроходимых гнилых топей.

– Ты уверен? – спросил он. – Оттуда ещё никто не возвращался.

– Я там был. – Миша вскочил на коня. – Там тропа есть. Ты со мной?

– Возьми пару бойцов, – неуверенно сказал Чернов.

– Нет. Кто же мне потом поверит, если что?

– Наумов! – крикнул Чернов. – Скачите в город. С Демидова глаз не спускать. Мы скоро вернёмся. Ну, Кузмин, веди.

Не зря Чернов опасался этих богом забытых мест, про которые в народе ходили самые невероятные слухи. От упырей и вурдалаков до живых трупов и ведьм. Пару раз они с Мишей зависали над тухлой бездной, покрываясь липким потом и гнилой тиной. Местами из-под воды вырывались пузыри газа, и кони шарахались в сторону, грозя попасть в лапы тем самым тварям болотным, утащив с собой заодно и беспокойных седоков. Но память Миши не подвела его. Он точно повторил все маневры Тихона, и они вышли наконец на твердь лесную. Вышли и без сил упали в траву. Отдышавшись, Миша устало поднялся и проверил своего коня.

– Скоро избушка. Там старуха живёт. Обойти её они никак не могли, если конечно их Тихон ведёт, – проговорил Миша. – Я к атаману через неё и попал. Иерей направил.

– Значит их трое, – поднялся и Чернов. – Идут они тяжёлые. Обязательно отдыхать останутся. Успеем.

На подходе к избушке лес стоял густой, сплошь заросший кустами. Чернов и Миша, привязав поодаль коней, внимательно разглядывали поляну. Из трубы избушки шёл лёгкий дымок. Ветерок приносил запах печки, жилья. Чернов указал рукой на сарай. Дверь сарая открылась и из него вышел Терентий. Он тащил в дом свеженаколотые дрова.

– Там, голубчики, – прошептал Чернов. – Брать надо.

– Зайдём со стороны сарая, – согласился Миша.

Они обошли поляну и вышли к сараю.

– Я один зайду, – предложил Миша. – Меня они не тронут. А там по обстоятельствам.

– Нет, – подумав не согласился Чернов. – Сейчас им лишние не нудны. Шлёпнут. Вместе пойдём.

– Тогда двоих шлёпнут, – обозлился Миша, достал наган, проверил и сунул его в карман. – действуй по обстоятельствам.

Не дожидаясь ответа Чернова, Миша вышел из-за сарая и решительно направился к двери избушки. Чернов только выругался про себя и тоже достал наган.

– Князь, – удивлённо вскинув брови, пробормотал вышедший на стук Тихон. – Ты как здесь?

– Не важно, – ответил Миша. – Атаман с тобой?

Тихон подвинулся, пропуская вперёд Мишу.

– Заходи.

Миша вошёл. Тихон оглядел поляну и двинулся следом, сунув руку за пазуху.

За столом в кухне сидел Петроний. Сидел не как гость, а как хозяин, как привык всегда себя нести. Рядом скромно примостился Савелий в гражданской одежде, потому не привычный и уже не такой бравый. На столе перед ними стояли миски с более чем скромной едой, посреди закуски, как всегда, сияла бутылка со знакомой Мише наливкой. Старуха пристроилась на своём привычном месте у печки. Петроний, увидев вошедшего Мишу, тут же поставил стакан на стол и без особого удивления, скорее всего с досадой, уставился на князя. Савелий доедал кашу и только мельком взглянул на непрошенного гостя, словно ждал его прихода. Старуха вообще не подала признаков жизни. Сидела словно языческий идол, скрестив древние руки на коленях.

– Ну, здравствуй, ваша светлость, – усмехнувшись в бороду, сказал Петроний.

– Здравствуй, Петроний Максимович, – поздоровался Миша, остановившись перед столом.

– Выследил-таки? – Петроний сунул руку под стол и, вынув оттуда наган, положил его перед собой. – Я всю жизнь удивлялся вашей породе и сейчас не перестаю удивляться. Дворяне, голубая кровь. Идёт на смерть и не дрогнет. Это надо же иметь такие стальные нервы. Вот ответь мне князь, неужто тебе совсем не страшно?

– Страшно, – спокойно проговорил Миша. – Но есть вещи сильнее страха.

– Ой ли? – усмехнулся атаман. – И что это такое, эдакое, чего я не знаю? Ты уж поведай мне мужику-лапотнику.

– Честь, – ответил Миша.

Петроний хлопнул ладонью по столу и засмеялся. Но засмеялся не весело, а из последних сил, судорожно сдерживая желание схватить наган и разрядить его в эту непонятную ему и потому ненавистную породу отчаянных людей, которых всю жизнь боялся. Боялся и ещё больше ненавидел.

– Честь… – отсмеявшись, насупился Петроний и неожиданно закричал, дико вращая налитыми кровью глазами. – Нет никакой чести! Нет! Блажь всё это. Выдумали себе сказки и верите в них! С жиру беситесь! С жиру! А я подыхал с голодухи, на таких вот князьков в штольне хрип гнув! Подыхал, пока вот такому говнюку дворянскому башку не прострелил! Деньги, власть – вот ваша честь. Если жрать что есть, то и честью можно покобениться. Вот и весь мой сказ, господин Тарков. А теперь говори, зачем пришёл сюды?

– Иерей послал, – ответил Миша.

Савелий отбросил в сторону ложку, отодвинул пустую миску и переглянулся с Петронием.

– Ты веришь ему? – спросил Савелий отца и не дождавшись ответа сказал. – А я нет. Ты за Дёмкой приехал. А вот зачем мы тебе?

– Вы уговор не выполнили, – сказал Миша. – Зачем банду распустили? Мы так не договаривались.

– Банду. Слова-то у тебя князь какие обидные, – усмехнулся Савелий и, достав дорогой портсигар, закурил. – Хотя… Верно, банду. Теперь меня послушай, господин Тарков. Иерей не посылал тебя. Тут ты, барчук брешешь. Как пёс дворовый брешешь. Отец Дмитрий нас сюда и направил, что бы ты не достал…

– Цить!!! – Петроний в гневе на сына так саданул кулаком по столу, что бутылка опрокинулась и наливка потекла по столу. – Мозгов своих не заимел, так я и последние могу выбить. Лишнее треплешь.

– Так чего опасаться, – не обращая внимания на гнев отца, спокойно ответил Савелий. – Кому же он расскажет?

Савелий кивнул Терентию, стоящему за спиной у Миши, и Миша почувствовал между лопаток ствол обреза.

– Прикопаем тихонечко в лесу, и только волки будут знать, где упокоился последний княжеский выкормыш, – продолжил Савелий, взял бутылку со стола и стал наполнять стаканы.

– Ну что же, – сказал Миша, следя за рукой Савелия. – Знал куда шёл. Другого и быть не могло. Так налей и мне, господин офицер. Помянем души невинно убиенных как того обычай православный требует. Не откажи в последней просьбе.

Савелий усмехнулся.

– Прав батя. Умирать вы умеете. Что же, выпей за свою грешную душу.

Савелий встал со скамейки, достал третий стакан и налил в него наливки по самый рубчик. С горкой. Миша взял стакан в руку, поднял его.

– Не чокаясь.

Петроний с Савелием тоже подняли свои стаканы, но выпить так и не успели. Миша резко крутанулся, локтем выбил обрез из рук Терентий и, не вынимая нагана из кармана, два раза выстрелил. Бандиты даже не поняли, что случилось. Оба как по команде вытаращили глаза на Мишу, затем выронили стаканы и рухнули на пол, повалив стол и всё его содержимое. Миша этого не видел. Он отпрыгнул к печке и уже оттуда расстрелял судорожно шарящего на полу выпавший обрез, Терентия. При первых выстрелах дверь в кухню вылетела вместе с косяком и обрушилась на сидящую у печки старуху. В образовавшийся проём вбежал Чернов с наганом в руках. В секунду оценив обстановку, он опустил руку с оружием.

– Старуха, –произнёс Миша.

– Чего старуха? – не понял Чернов.

Миша отбросил Чернова в сторону и поднял сорванную с места дверь. Старуха лежала на полу, всё так же скрестив руки на вытянутых ногах. Из-под платка на лицо стекал жиденький ручеёк крови. Огромные глаза цвета осеннего неба неподвижно смотрели на Мишу.

– Кто это? – с интересом разглядывая старуху, спросил Чернов.

– Последняя ниточка к иерею, – ответил Миша.

В город чекисты скакали во весь опор. К седлу Чернова была приторочена тяжёлая дорожная сумка, набитая под завязку добром атамана. Миша скакал впереди, Чернов не отставал, не на минуту не выпускал из вида спину столичного чекиста. Они торопились в храм. Разрозненные фрагменты последних событий в их беспокойных головах начали окончательно складываться в чётко выстроенную цепь организованного террора. Но их это не радовало, так как оба не знали кто за всем этим стоит и всё, что они делали, никак не приблизило их цели. Петроний, Демидов, дельцы, пользующиеся введённой экономической политикой, не более чем обычные бандиты и мошенники. Даже не пешки в опасной и жестокой борьбе двух систем.

Церковные вороты встретили их распахнутыми старинными створками. В дворе бестолково сновали древние старухи с красными испуганными глазами. Миша на ходу спрыгнул с коня и бегом пробежал в апартаменты иерея. Открыв дверь, он замер на пороге. Старик, как всегда, сидел в своём глубоком кресле, руки его свисали до полу, а окровавленная голова склонялась на подлокотник. Возле него стоял человек в рясе, которого Миша даже не разглядел. В комнате пахло ладаном и ещё чем-то душным, словно из комнаты весь воздух выкачали.

– Что? – спросил подбежавший Чернов, пытаясь хоть что-то разглядеть из-за плеча Миши. – Что там?

– Опоздали, – упавшим голосом ответил Миша и, повернувшись, зашагал прочь из храма.

Выйдя на свежий воздух, Миша огляделся и подошёл к старушке, прислуживавшей иерею. Та стояла у ворот, громко сморкаясь в платок. На Мишу она взглянула как на дьявола, вылезшего из своей преисподней.

– Кто был у преподобного?

– Демидов, – зло ответила старушка и отвернулась.

Миша оглянулся на Чернова, тот кивнул головой и оба, оседлав коней, рванули в гарнизон, но по пути Чернов вдруг остановился. Миша, развернув коня, приблизился к Чернову.

– Ты чего?

– Нечего Демидову в гарнизоне делать. И терять ему уже нечего, – сидя на гарцующем жеребце, проговорил Чернов. – Он в открытую пошёл. Давай на квартиру. Может застанем…

Демидов снимал квартиру у одинокого старика в самом конце улицы, ведущей к реке. Дом почти полностью утопал в зелени яблонь и кустов. Позади дома был небольшой огород, за ним круча, ведущая к реке. Чекисты спешились с почти загнанных коней и, достав наганы, осторожно вошли в сад. Тихо. Только листья шуршат на деревьях, да где-то внизу плещется вода. Дверь в дом закрыта на замок. Чернов обернулся к Мише и кивнул головой в сторону огорода. Тот согласился, но не успели они сделать и пары шагов, как боковое окно дома с треском и звоном стела вылетело наружу, а их него полоснула пулемётная очередь. Миша схватился за плечо и рухнул на землю. Чернов отпрыгнул в сторону, за угол дома. Пулемёт смолк. Наступила звенящая тишина. Миша лежал на земле за стволом старого дерева и морщился от боли, зажимая рукой рану. Наган он по-прежнему держал наготове.

– Демидов! – крикнул Чернов, высовываясь из-за угла. – Слышь, Демидов!

– Слышу, – раздался из окна спокойный голос Демидова, словно он разговаривал с копошащейся в огороде женой. – Чай не глухой. Чего тебе?

– Ты бы сдался. Глядишь, срок скостят. А так хлопнут тебя и всего делов-то. Не мы, так другие найдутся.

– Дурака нашёл, – ответил Демидов. – Вот управлюсь с вами и ищи ветра в поле.

– Зачем старика убил? – спросил Чернов.

Демидов не ответил. Миша, заподозрив неладное, высунулся из-за дерева. Кроме ствола пулемёта и пустого оконного проёма он ничего не увидел.

– Чернов! Он сейчас задами уйдёт! – крикнул Миша и вскочил с земли.

Перебегая от дерева к дереву, не отпуская рану, Миша увидел спускающегося к реке Демидова. В одной руке у него был небольшой чемоданчик, в другой он держал наган. Демидов скользил ногами по высокой траве крутого откоса, рискуя в любую секунду навернуться и сломать себе шею. Раздался выстрел. Демидов пригнул голову и не глядя стрельнул вверх по откосу.

– Стой, сука, всё равно не уйдёшь! – справа подоспел Чернов и прицелился в беглеца.

Миша затаил дыхание, вскинул наган. Хлёстко прогремели два выстрела. Демидов согнулся и стремительно покатился вниз, сминая давно не кошенную поросль чертополоха. Чемоданчик вылетел из его руки и скрылся в лопухах. Чернов выругался, кинулся к нему. Миша сунул наган в кобуру, снова зажал рукой рану и устало сел прямо на землю.

Глава 16.

У стенки.

Вечер обещал быть по-домашнему тёплым и лунным. Непогода ушла куда-то далеко на восток и там теперь полоскала землю своими погаными проливными дождями, изводя местное население. Луга за городом парили излишней влагой и в комнате Чернова душно пахло прелью. За столом сидел сам хозяин кабинета, напротив него примостился Миша с перебинтованным плечом и подвязанной рукой. Бледность его лица говорила о его состоянии красноречивей повязки. Миша временами морщился и потирал бинты, словно проверяя, на месте ли они. На его счастье, пуля прошла навылет, не задев кость. Чернов в своей неизменной манере нещадно дымил папиросами, то и дело туша их в давно переполненной пепельнице. На столе тут и там валялись горки серого пепла. Разговор шёл непростой. Чернов заметно нервничал.

– Скажи, Кузмин, ты зачем сюда приехал? – спросил он.

– Ты это к чему? – насторожился Миша. – Поясни. Я не понимаю тебя.

– Всё ты прекрасно понимаешь, – сломав пару спичек, снова закурил Чернов и жадно затянулся. – Я слышал ваш разговор в избушке. Ты ведь не Кузмин.

Миша задумался. То, что Чернов узнал, кто он, Миша не опасался, но вот насчёт Демидова… Тут могли появиться сложности. Чернов может не понять, не говоря уже о том, что подумают в Москве. Там сразу раскроют обман и могут поступить круто, согласно текущего времени. Миша и так считал чудом, что он ещё жив и на свободе. Но Мише казалось, что Чернов парень не дурак и уж совсем не сволочь.

– И какие ты сделал из этого выводы? – осторожно спросил Миша.

– Думаю, что прежде, чем выводы делать, нужно разобраться. Это зависеть от тебя будет. В основном, конечно.

– Ты прав. Моя фамилия Тарков. Михаил Тарков. Я дворянин. Князь. Моя семья погибла от рук бандитов здесь, неподалёку.

– И тем бандитом, по всему видать, был Демидов.

– Да. Представь себе. Демидов, – Миша начал заметно волноваться. Настроение Чернова ему начинало сильно не нравиться. – Я даже себе представить не мог, что встречу его здесь, у тебя в чека, да ещё и в должности командира.

– А зачем фамилию сменил?

– В Москве решили, что так будет лучше.

– А скажи мне, Тарков. Зачем вообще вся эта командировка нужна была? Если проверка, то могли послать и кого другого.

– Я сам напросился. Хотел своих похоронить по-человечески. Но отец Дмитрий всё устроил.

– Ты и с ним знаком был, – зло усмехнулся Чернов. – Дела…

– А что ты хотел? – разозлился Миша. – Что бы я вот так с порога заявил тебе, что вот мол, приехал князь под видом проверки навестить могилу родителей?

Чернов затушил очередной окурок и сам встал и открыл окно.

– Курить надо бросать, – пробурчал он. – Чёртова привычка. Никак не отстанет.

Потом резко повернулся к Мише и посмотрел ему прямо в глаза

– Да, так я и хотел бы услышать. Так во всяком случае было бы честнее. А теперь я не знаю. Враг ты или нет. Не знаю, о чём это ты там с попом говорил, зачем в банту Петрония ходил. Зачем? Что замышлял? С Демидовым поквитаться? Это факт, но я бы это понял. А если ты один из них? Если ты сюда белогвардейским центром направлен?

– Я сюда, товарищ Чернов направлен Московским большевицким центром. У тебя в столе бумага лежит.

– Вот Москва с тобой и будет разбираться. Мне дано указание препроводить тебя под конвоем. Там будешь доказывать кто ты.

Тюремный лазарет. Пять сиротских коек. На шестой в полудрёме лежит Миша. Его сразу определили сюда по прибытии в Москву. На допросы не вызывали, никто кроме врача не навещал. Снова пошли томительные часы ожидания. Ожидания чего? Смерти? Лагерей? Впрочем, последнее казалось страшнее всего. Медленная, мучительная смерть униженного до скотского состояния существа. Даже, если выживешь в этом кромешном аду, ты уже не человек. Больная, никому не нужная тварь, которой остаётся только сдохнуть где-нибудь среди таких же отбросов новоявленного строя в грязной помойной яме. Миша вспомнил серый день в южном порту, толпы продирающихся на переполненный борт обезумевших эмигрантов. Жалеет ли он, что не уехал с братом, не плюнул на всю эту Родину? Нет! Даже сейчас под дулом пистолета он ни на грамм не пожалел о своём решении. Ни на грамм… Жаль ли ему своей жизни? Жаль. Безумно жаль, но, если бы даже сейчас ему предложили переиграть свою судьбу, переиграть как когда-то на малине у Козыря в карты, то и сейчас он не стал бы ничего менять. Иначе перестал бы уважать сам себя, иначе не был бы уже Тарковым. Князем Тарковым.

Соседями по лазарету была уже знакомая Мише публика, состоящая из воров, убийц и остальной шушеры, значащейся по делам совдепии как враги народа. Кто лежал простуженный насквозь, бухая и пугая соседей по ночам диким кашлем, кто после допросов с пристрастием, а кто и после заточки сокамерников. Миша, по всей видимости, там оказался вовсе не по ранению, а исключительно по прихоти чекистов, теперь уже сотрудников ГПУ. Так перекрестили привычные за годы борьбы правоохранительные органы. Начальником иностранного отдела, куда было направлено Дело князя Таркова,

был некто Меер Абрамович Трилиссер. Человек с прекрасным образование, старый член партии большевиков. Благодаря Дзержинскому он занимал ответственный и вместе с тем опасный пост в разведывательных органах молодой республики. Миша не знал, что его Дело легло на стол этого умного и предусмотрительного по всем статьям человека и именно от него сейчас зависела его судьба. А пока он лежал в провонявшем насквозь дерьмом и лекарствами занюханном тюремном лазарете и слушал стоны и ругань по сути дела уже отживших на этом свете бродяг.

На пятый день томительного ожидания в лазарет вошли двое конвоиров.

– Тарков, – произнёс один из них, шаря глазами по койкам.

Любопытные взоры уголовников замерли на новеньких шинелях тюремных вертухаев. Развлечений в лазарете было мало, а точнее всего и вовсе не было и такое событие, как появление новенького или отбытие старого клиента уже было событием. Миша откинул одеяло, сел на кровати и надел сапоги. Одежду его не тронули. Он так и лежал в чекистской справе, с удостоверением в кармане. Не хватало лишь нагана, его единственно верного спутника последних лет. Молоденький, не старше Миши, охранник дождался готовности арестанта и аккуратно отошёл от двери, пропуская его вперёд. Миша закинул руку за спину и вышел в коридор. Вторая рука у него так и висела на перевязи. Рана заживала, но туго и постоянно давала о себе знать. Во всяком случае, рукой шевелить было больно. Зашагали по коридору. Один охранник впереди, второй сзади. Загремели железные засовы, заскрипели несмазанные петли стальных решёток. Судя по направлению, они опускались куда-то вниз. Один пролёт, второй, третий. Пахнуло застарелой плесенью. Под ногами гулко бухал бетон. Пройдя в тесный коридор, первый охранник шагнул в сторону, пропуская вперёд Мишу. Миша по инерции сделал пару шагов и встал. Идти дальше было некуда. Путь преграждала стена. Грязная, почти чёрная стена, покрытая бурыми пятнами и вся испещрённая по центру. Миша сначала не понял, куда его привели, но присмотревшись к стене, по спине невольно пополз леденящий душу холод. Стена была расстреляна пулями и насквозь пропитана кровью. Миша взглянул на стоявшего рядом охранника. Тот кивнул в сторону стены.

– Так вот как оно происходит, – мелькнуло в голове у Миши. – Тихо и молча. Хотя, о чём тут можно вообще говорить…

Он шагнул к стене и встал. Теперь перед его глазами близко и чётко зияли пулевые отверстия.

– В голову стреляют, – подумал Миша и усмехнулся. – Чёрт. А ведь я сейчас умру. Надо, наверное, помолиться… Не помню. Отче… Как же дальше? Впрочем, кому это надо? Прости, брат, не послушал тебя. А убийцу все же кончил. Жить хочется. Чертовски хочется жить. А что там? Пустота? Нет! Там Зиночка. Зиночка, я отомстил за тебя…

За спиной послышались чёткие приближающие шаги. Остановились.

– Вот и он. Палач. Ну, чего тянешь, стреляй, паскуда…

Миша обозлился и стал поворачиваться к палачу лицом, но не успел. Прогремел выстрел. Миша замер, так и не увидев человека, только что стрелявшего в него. Но даже оглушённый, он чётко услышал удаляющиеся тяжёлые шаги.

– Что это? – Мишу мелко затрясло. – Я жив? Или…

– Тарков! – услышал он незнакомый голос и обернулся.

Перед ним стоял невысокого роста человек и пристально смотрел на него. Миша тоже уставился на человека, но как ни всматривался в глаза незнакомца за круглыми стёклами очков, так и не смог понять, что они выражали. Казалось, что ничего, но Миша знал, что так не могло быть. Это же не кукла в конце концов.

– Вы, князь, как человек, совершивший ряд преступлений против государства, заслуживаете высшей меры наказания – расстрела. Теперь вы знаете, как это делается. Пока вы расстреляны условно. Запомните это. Условно. В следующий раз вам может и не повезти. Смотрите, не ошибитесь.

Проговорив это, человек повернулся и ушёл. Ушёл так же, как и пришёл. Незаметно. Тихо, словно фантом. Только сейчас Миша разглядел в коридоре всё тех же безмолвных конвоиров. Они не торопили его. Ждали, когда он сам пойдёт и Миша сделал шаг. Свой первый шаг после смерти. Пусть и бутафорской, но смерти. Это он ощутил только сейчас. И не после слов незнакомца, а сам, на животном уровне. Холод снова прошёлся по его взмокшей спине. Миша понял, что этот выбор сделан и обратного пути у него не будет.

Долечивался он уже где-то за городом, на охраняемой даче. Домик был расположен так, что соседние участки не проглядывались вовсе. Высокий забор и густая поросль делали своё дело весьма успешно. Охрана и пожилая кухарка разговорами себя с постояльцем не обременяли. Видно, что инструкции им даны были жёсткие, а люди они были дисциплинированные. Наступили дни, не отличавшиеся даже малейшим разнообразием. Подъём, завтрак, приезд врача и до отбоя абсолютно свободное время в рамках той же дачи и мизерного клочка запущенного в хлам участка. От непреодолимой скуки и, как правило, наступающей тоски, выручала неплохая библиотека, находившаяся на даче. Миша с утра до вечера валялся на диване и запоем читал книги, причём без особого разбора, все подряд. Это единственное, что ему оставалось делать, чтобы окончательно не сойти с ума. Так прошло две томительные недели, а в воскресенье после завтрака дачу посетил солидный пожилой мужчина, опирающийся при ходьбе на чёрную элегантную трость. Было видно, что это человек явно не из рабочей среды, а относящийся к слоям ныне упразднённой советами интеллигенции. Это был Борис Крафт, знаток языков, этикетов и всего того, что касалось жизни в высших обществах как России, так и за рубежом. Так он и представился Мише. Начались занятия. Миша и без Крафта был знаком с предметом преподавания, но на уроках сидел тихо и был безмерно рад старику учителю, живому человеку, с которым можно было по крайней мере пообщаться. Крафта меняли ещё несколько человек, обучивших его конспирации, шифровке. Короче всему тому, что необходимо шпиону.

– Похоже, что меня готовят к индивидуальному заданию, – размышлял Миша. – По всей видимости я им очень понадобился. Потому и не расстреляли.

Он догадывался, что в причине его спасения был как-то замешан брат, но это были только догадки. Прошёл месяц, наступила осень со своими противными заморозками и нудными до зубовного скрежета дождями. Двор дачи уже давно устилал ковёр из жёлтых листьев, с утра трещавших под ногами, а к обеду, плавающих в холодных лужах. Листья никто даже не пытался убирать, да и вообще никакие работы ни в саду, ни перед домом не велись, потому вид дачи был весьма запущенный и можно было подумать, что здесь уже давно никто не живёт. Однажды перед ужином по ковру из листьев на дачу пожаловал человек по виду явно не из числа инструкторов. Строгий костюм под пальто, мягкая шляпа и сверкающее пенсне на длинном носу говорили о его аккуратности и педантичности. Миша сразу узнал его. Это был тот самый начальник иностранного отдела ГПУ, товарищ Трилиссер.

– Вижу, что спокойная жизнь пошла вам на пользу, князь? – поздоровавшись с Мишей и усаживаясь в кресло на веранде, проговорил Трилиссер. – надеюсь вольные идеи больше не будоражат ваш юный мозг?

– Что вы имеете ввиду? – поинтересовался Миша.

Воспринимать хоть как-нибудь адекватно организатора ареста, а потом и бутафорской казни у него пока плохо получалось. Между ними нерушимо стояла стена, прошитая пулями и обрызганная кровью.

– А то, голубчик, что ваша биография пестрит вашей единоличной борьбой со злом. Даже состоя на государственной службе, вы умудрились работать в одиночку. Отсюда и результаты. Хотя… Свои цели вы поразили. В этом есть и наша недоработка. Упущение. Но сейчас речь не об этом. Вы прошли курс подготовки и настал момент применить всё это на практике. Готовы? Только честно. Я не намерен рисковать. У нас на это просто нет ни времени, ни желания.

Миша задумался. Он уже давно решил для себя, что другого пути у него нет и не только потому, что в противном случае его просто шлёпнут, а просто потому, что не видел для себя другой судьбы. Не принимал её. К тому же это был выход на волю. А там, как говорится, как карта ляжет.

– Я готов, – твёрдо ответил Миша. – Вероятно моя деятельность будет связана с моим братом?

– Я знал, что вы догадаетесь. Отчасти да, но это только для создания достоверной и надёжной легенды.

– Вот как? – удивился Миша. – Он что, не у дел?

Трилиссер откровенно рассмеялся.

– Точное определение. Да, ваш брат пока не входит ни в какую антисоветскую организацию. Больше того. Он вообще ни в какой суете не участвует, но связи поддерживает. Впрочем, сами разберётесь на месте. Ваша задача на первых порах заиметь знакомства. Детали мы обсудим позднее.