Граф поневоле

Глава 1: Доверяйте интуиции!

Руки на руле лежали неправильно — слишком высоко. Пальцы стискивали оплётку настолько сильно, что побелели костяшки. Так держат не руль, а чьё-то горло, когда всерьёз собираются придушить какого-нибудь мудака. Хотя почему же какого-то? Конкретного мудака. Виталия Борисовича, мать его, Шепилова. Владельца заводов, газет, пароходов.

Усмехнулся про себя, покачал головой. Хреновые мысли, опасные.

Разжал пальцы, выдохнул. Провёл ладонями по оплётке, перехватил её у самого низа.

Хватило меня на минуту. Потом сам не заметил, как снова стиснул руль до хруста.

Ладно. Признаём факт. Я в бешенстве.

Не раздражён, не расстроен и даже не злюсь. Именно в бешенстве. Последние полчаса под рёбрами будто завели бомбу с часовым механизмом, и эта дрянь тикает, тикает, тикает где-то в груди. Хоть бы правда никого не придушить. Впрочем, это, пожалуй, решило бы половину моих проблем.

Я рассмеялся. Громко, вслух. Хорошо, что в машине никого нет. Веду себя как форменный псих.

Действительно. Убить этих сволочей — и все проблемы разом отпадут. Правда, меня потом посадят. Зато лет десять можно вообще не думать о будущем: сиди себе на шее у государства, выпиливай лобзиком чётки. Или что они там сейчас выпиливают.

Машину подбросило на ухабе так, что клацнули зубы. Мои, естественно, зубы. Очень, между прочим, дорогие.

Я громко выматерился. Мало того потратил два часа впустую, так ещё дорога — одна сплошная колдобина. Ни разметки, ни фонарей. Учитывая, что ведёт она к элитному загородному клубу, могли бы закатать в приличный асфальт. Жлобы сраные. Миллионеры хреновы.

Сзади появился свет фар. Фура обошла мою тачку на скорости и, само собой, окатила грязью до самой крыши. Какого чёрта тут вообще делают фуры?

— Спокойно, Ремизов. Дыши.

Сказал это вслух. Собственный голос должен был успокоить. Не успокоил ни черта.

До города пилить ещё семьдесят километров. Это, считай, час по такой дороге. Погода, как назло, отвратительная. Ноябрь, с неба сыплется не пойми что — то ли дождь, то ли снег, — и на земле сразу превращается в жидкую грязь.

Не надо было ехать на эту встречу. Ведь знал же — ничего хорошего не выйдет. И всё равно потащился в загородный клуб с идиотским названием «Сосновый бор». Идиотским — потому что сосен там нет ни одной. И вокруг тоже. Берёзки, осинки, ещё какая-то хреновина. Деревьев навалом, а сосны отсутствуют принципиально.

Встреча была назначена в ресторане, который расположен на территории клуба. Ждали меня за столом двое. Устроились в углу, подальше от входа.

Первый — Виталий Борисович Шепилов собственной персоной. Один из богатейших людей города и редкостная сволочь. Молва утверждает, что Виталий Борисович не всегда был честным гражданином и добропорядочным бизнесменом. Говорят, в девяностые он неплохо нажился на чужой беде. Ещё говорят, руки у него по локоть в крови. Потому он теперь ударился в благотворительность как психованный. Строит церкви и храмы с такой скоростью, что боженька на небесах, наверное, смотрит и плачет от умиления.

Молва утверждает… да уж. Она просто утверждает, а я наверняка знаю — всё именно так и было. Приходилось мне в те лихие времена пересекаться с Шепиловым пару раз.

Сейчас Борисовичу уже под шестьдесят. Выглядит солидно. К примеру, на нашу встречу явился в костюме, который стоит как мой месячный оборот. На руке часы известной фирмы. Фразы произносит негромко и ровно, чуть склонив голову набок, будто ему реально любопытно тебя слушать. Короче, мудак первостатейный.

Второй был мне не знаком и менять данный факт не собирался. Всё время просидел молча, даже не представился. Это само по себе было послание. Мол, «срать я на тебя хотел, Андрюша. Меня сюда позвали для определённых целей, а не вести с тобой вежливые беседы». Что за цели — несложно догадаться. Люди с такими каменными лицами, холодными взглядами и крепким телосложением, как правило, либо охраняют дражайшее тело хозяина, либо присутствуют для устрашения.

Учитывая, что в мои планы не входило наносить какой-то вред Шепилову, а всяких крепышей я не боюсь — парень просто тратил время впустую. Но выглядел он, надо признать, по-взрослому.

Сидел ровно, прямо. Я бы сказал, из бывших военных. Руки всё время держал на виду. Положил их на стол ладонями вниз, будто говорил: «Смотри — пустые, ни за чем не тянусь. Если что, сверну шею без всяких посторонних предметов».

В общем, крайне подозрительный тип. Самое смешное, что именно в тот момент я на его подозрительности особо не заострил внимания. Наверное, был слишком заведён.

Мне за несколько часов до встречи сообщили две новости. Первая — налоговая собирается заняться мной всерьёз, а это тревожный звоночек. В нашей стране, даже если ты молодец и башляешь в казну исправно, всё равно найдут к чему докопаться и за что подтянуть. Вторая — покупатели и поставщики, с которыми сотрудничает наше скромное производство, начали массово разрывать все договорённости. А это говорит только об одном: кто-то решил сильно усложнить мне жизнь. Настолько сильно, чтобы бизнес рухнул.

Я подошёл к столу. Сел, поздоровался — как приличный человек. Мама с папой хорошо воспитывали.

— Андрей Павлович. — Шепилов улыбнулся, словно старому знакомому. — Спасибо, что нашли время в вашем плотном графике. У вас теперь столько дел, столько дел…

Издевается, гад. Скорее всего, в курсе тех проблем, которые на меня навалились.

— Давайте по существу, — сказал я.

— Как прикажете. — Он двумя пальцами придвинул мне папку. Тонкую. Подровнял, чтобы легла параллельно краю стола. — Мы готовы предложить вам весьма выгодный обмен. С вашей стороны земля, с нашей, естественно, деньги.

Я открыл папку. Просмотрел её содержимое. Там лежали уже готовые документы о продаже, осталось только поставить подпись. Закрыл.

Сумма, которую предлагали за землю, была хорошая. Даже не так. Она была до неприличия хороша. Настолько, что зубы сводит.

Предмет торга — полгектара за городом. Раньше там была старая база с ремонтной ямой и двумя ангарами. Лена, моя жена, купила её восемь лет назад за копейки. Тогда эта земля была не нужна никому.

Сейчас за эти полгектара мне предлагали столько, что можно купить пять таких. С запасом.

Вот тут нужно было крепко подумать. С хрена ли Шепилов готов отвалить такое баблище за кусок чернозёма? Я и подумал. Этот тип согласен заплатить неоправданно много. Значит, в земле есть что-то, о чём я пока не знаю. Потому что Виталий Борисович не похож на человека, готового выкинуть несколько сотен миллионов просто так.

— Нет, — сказал я.

Шепилов даже бровью не повёл.

— Андрей Павлович, — заговорил он ублюдочно спокойным, доверительным голосом, — я понимаю, у вас с этим местом связаны личные воспоминания. Правда понимаю. — Мудила чуть подался вперёд, интонации стали ещё мягче. — Ваша супруга, упокой господь её душу, создала производство, и вы теперь держитесь за него как за единственную реальную память о близком человеке. Но давайте поговорим по-взрослому. Вы используете не всю территорию. Только часть. Ту, где Елена Константиновна поставила свой мыловаренный заводик. Очень скромный, согласитесь, заводик. Сорок восемь наименований, двенадцать человек персонала, оборот…

Он назвал оборот. До копейки. Это уже интересно.

Думаю, можно предположить, откуда у налоговой вообще появился интерес к моей персоне. Если Виталий Борисович обладает данной информацией, он точно мог её использовать в личных целях. Разговор о продаже земли идёт уже не первый месяц. Сначала это были сторонние люди, которые «советовали» заключить сделку с Шепиловым. Потом появился его финансист. Потом юрист. Все они были благополучно посланы на хрен. Теперь со мной говорит большой босс.

— Точно такое же производство вы откроете где угодно в области, — продолжал увещевать меня Борисыч. — А на эти деньги — три производства. Новых, с современным оборудованием.

— Открою, — согласился я.

— Так в чём вопрос?

Я посмотрел внимательно в его водянистые, блёклые глазёнки. Молча. Про себя подумал — тебе, кретину, эту причину не понять.

Молчаливый спутник Шепилова вдруг поднялся. Коротко кивнул Виталию Борисовичу и двинул к выходу. Мне было совсем не интересно в тот момент, куда его понёс чёрт. А зря.

Просто вопрос Виталия Борисовича всколыхнул кое-что старое и больное.

С начала нулевых и до 2020-го я занимался банкротством. Не «физиками» — там слишком мало денег. Моими клиентами были заводы, строительные организации, холдинги. Ко мне приходили, когда предприятие уже летело в пропасть, а кредиторы точили ножи. Уходили — чистыми, с нехилой финансовой подушкой, спрятанной так хорошо, что ни одна сволочь не подкопается.

Я вытаскивал из процесса банкротства всё, что можно, и половину того, чего нельзя.

У меня было своё агентство, деньги и связи. Номера телефонов таких людей, о которых обычные граждане даже не догадываются. Стоило мне нажать кнопку вызова, эти люди мгновенно отвечали на звонок. Я завёл «друзей» в судах, в ментовке, в прокуратуре, в БЭПе. В те времена по-другому невозможно было работать. За любым крупным делом стоял либо человек в спортивном костюме, либо человек в погонах, а чаще оба разом, и каждый хотел своё.

В нашем кругу меня прозвали Могильщиком. Погоняло так себе, но точное: если я брался за дело, все претензии кредиторов оказывались похоронены за год.

А потом, восемь лет назад, Лена нашла эту чёртову землю и решила, что статус домохозяйки её больше не устраивает. Она захотела работать на себя. Варить мыло. Мыло!

Сначала я не принял это всерьёз. Мало ли, чего женщине стукнет в голову — детей нет, может, с тоски исполняет. Дал денег, велел считать расходы и настроился через год по-тихому закрыть мыльную богадельню с минимальными потерями.

Мастерскую она назвала «Щёлок». Я сказал — название идиотское. Она ответила, что я ничего не понимаю.

Лена была права. Я не понимал ничего. Потому что через два года её не стало и шкала моих ценностей сильно изменилась.

Сначала хотел закрыть производство. Приехал туда на девятый день, сел на табурет у стола с формами и просидел до утра. А утром открыл её тетради. Сам не знаю, зачем.

Она писала от руки. Всё: рецептуры, температуры, сроки выдержки, пометки на полях. «Не то, воняет». «Не торопиться, дура». «Андрею не показывать — будет ржать».

Шесть лет прошло с того дня. Я научился варить это проклятое мыло. Омыление, щёлочь, температура, отливка, выдержка — всё это вошло в мою жизнь. Мудила Борисович прав — двенадцать человек, сорок восемь позиций. Но он не в курсе, что каждую партию я проверяю сам, прежде чем её отправят.

Свою юридическую контору со всеми филиалами продал в тот же год одному коллеге. После лениной смерти всё это казалось каким-то… пустым, что ли. Бабки перестали радовать вообще. Внезапно выяснилось, с ними прикольно, когда ты зарабатываешь бабло для кого-то. А для себя… Ну не жрать же их на самом деле. За предыдущие годы накопил прилично.

Мыловаренный заводик стал моим единственным делом, увлечением и памятью о человеке, который очень неожиданно ушёл от меня насовсем. Резко ушел, без подготовки, без предупреждения.

А теперь скажите: как объяснить человеку в костюме за пару тысяч евро, что у этого куска земли нет цены?

Никак. Не поймёт. Я бы сам не понял лет десять назад.

— Просто не хочу продавать, — сказал вслух, глядя Шепилову в глаза. — Без объяснений причин. Поищите другой объект для покупки.

Он подумал. Глянул на пустой стул, где недавно сидел его молчаливый напарник. Еле заметно дёрнул плечом.

Я ожидал какого-то продолжения, но ошибся. Шепилов не стал уговаривать. Не поднял цену. Не сказал «подумайте до пятницы». Кивнул, забрал папку — так же, двумя пальцами, — и посмотрел на часы.

Я вежливо откланялся и вышел из ресторана. На этом встреча закончилась.

Теперь настроение было гаже некуда. Как в том старом анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался.

Вроде бы все точки над «и» расставлены, но ощущение, что источник моих проблем, которые вот-вот обрушатся на производство, связан с Мудаком Борисовичем, стало сильнее.

Дворник скрипнул по стеклу особенно мерзко и выдернул меня из размышлений.

Ладно, Ремизов. Разберёшься. Не в первой. Ты просто устал, ты злой, у тебя богатая фантазия и профдеформация размером с самолётный ангар. Тебе только мерещится, что встреча была странной. Что Шепилов имеет отношение ко всем бедам. И что налоговую натравил тоже он. А даже если и так — пошёл он на хрен. Всё решу.

Потянулся к бардачку. Там лежал пробник — размером со спичечный коробок. Лавандовый. Самая первая ленина серия, сделанная ещё на кустарной форме, с кривым краем. Шесть лет вожу этот кусок мыла с собой.

Вытащил, поднёс его к лицу, понюхал, покрутил. Псих психом, честное слово.

— Ну и что скажешь? — спросил вслух. — Я его послал. Ты бы, наверное, орала, что муж у тебя упрямый козёл и что надо было хотя бы дослушать.

Никто, разумеется, не ответил.

— Вот и я так думаю, — высказался снова вслух и убрал мыло обратно.

В мои годы разговаривать с неодушевлёнными предметами — это уже не про горе. Это про психдиспансер.

Взгляд упал на панель.

В любой машине есть стрелка температуры. Норма — примерно посередине. Ползёт вправо, к красному, значит, двигатель перегревается. Моя ползла. Медленно, ровно, без рывков.

Секунды три я просто тупо на неё смотрел.

Машина старая — двухтысячного года, «сотка». Бывает всякое. Держу её назло здравому смыслу и трём сервисам, которые по очереди, очень вежливо, отказались обслуживать мою «ласточку».

Стрелка упорно ползла дальше.

Сбросил газ. Ушёл правее. Врубил печку на всю — старый дедовский приём: печка гонит в салон горячий воздух от мотора, и хоть немного лишнего тепла уходит тебе в ноги, а не остаётся убивать двигатель. На некоторое время это спасает.

По уму надо было встать. Прямо здесь, на обочине, и вызвать эвакуатор.

Я не встал. По двум причинам, и обе дурацкие.

Первая — до заправки оставалось километров десять. Заправка — это свет, люди, кофе. Стоять в поле под мокрым снегом или дотянуть до комфортного, обжитого места и вызвать техпомощь — ответ очевиден. К тому же был уверен, что дотяну.

Вторая — меня после встречи с Шепиловым буквально крыло от злости. А злой человек хороших решений не принимает.

Стрелка вошла в красное через несколько минут. Я не заметил сразу, потому что ровно в этот момент соображал, кого подтянуть для решения вопросов в налоговой. Очухался только когда из-под капота ударил пар — белый, с кислым химическим душком. Свернул на обочину и заглушил мотор, пока его не схватило намертво.

— Да что ж за день-то, а?! — В сердцах ударил по рулю. — Ну ты чего, родная? Осталось совсем чуть-чуть.

Вышел под снег, поднял капот — оттуда пахнуло жаром. Подождал, подсветил телефоном.

Антифриз вытек весь. Расширительный бачок сухой. По низу двигателя, по защите — зелёные потёки: по краям подсохшие, в середине ещё свежие.

Пару минут смотрел на это, ждал, пока остынет, потом полез рукой искать причину. Нашёл.

Нижний патрубок. Хомут на месте, шланг с виду цел — а сбоку надрез. Не порван, не протёрт. Надрезан. Наискось, миллиметра на три, аккуратно, будто по линейке.

Дождь со снегом лупил в спину. Из-под капота шипело. На языке вертелись сплошь только матерные слова.

В башке тут же возникла картинка, как молчаливый товарищ Шепилова выходит из ресторана. Вот сука!

Если кто и мог порезать шланг — только он. Другой вопрос — на хрена? Ну навернулась у меня тачка. Ок. Стою я как кретин посреди дороги. Вряд ли такой поворот событий повлияет на моё решение продать землю. Бред какой-то.

Внутри, в районе мозжечка, загудела смутная, тревожная мысль. А что если сделка настолько нужна Шепилову, что он готов меня грохнуть? Наследников нет. После смерти земля станет ничьей…

Достал телефон, посмотрел на экран. Три деления. Уже неплохо.

Позвонил в эвакуаторную. Бодрый женский голос сообщил: машина будет через час сорок — погода дерьмовая, и я нахожусь у чёрта на куличиках.

— Час сорок. Отлично, — повторил как попугай в трубку и скинул звонок.

Сел обратно в салон — стоять на ветру стало невозможно. Включил аварийку. Салон выстыл минут за десять, изо рта пошёл пар.

Сколько я так просидел, точно не скажу. Минут десять, может, больше. Самое поганое, что по этой чёртовой дороге вообще хрен кто ездит. За последний час только одна-единственная фура пронеслась. И то непонятно, как она тут оказалась.

Внезапно в зеркале мелькнул свет. Сзади, далеко, появилась машина.

Первая мысль была дурацкая и радостная, как у Робинзона Крузо на необитаемом острове, — люди, ура! Потом вторая, здравая. И что? Даже если водила тормознётся, чем он мне поможет? Поплюёт на патрубок и склеит его обратно слюной?

Фары приближались. Медленно, ровно. Машина сбросила ход загодя, ещё метров за полтораста. Подкатила тихо и встала позади моей.

Видимо, мне попался человек с совестью и понятиями, который решил притормозить, узнать, не нужна ли помощь.

Я выбрался наружу, замер возле двери, наблюдая за парнем, который уже шёл в мою сторону.

— Здоро́во, командир. Встал? — спросил он весёлым голосом.

Водила оказался относительно молодой. Лет тридцать, не больше. На вид вполне нормальный, свойский. Голос немного с хрипотцой, на лице — добрая, открытая улыбка.

И вот что интересно… выглядел незнакомец максимально располагающе, а у меня вдруг чуйка словно взбесилась. Начала орать как потерпевшая — опасность, Андрюша, опасность! И мне бы, дураку, её послушаться. Так-то в пятьдесят пять годиков надо доверять интуиции. Однако я снова затупил. Вместо того чтобы послать улыбчивого парня куда подальше, начал с ним разговаривать.

— Встал, — кивнул ему в ответ.

— Что стряслось? — Парень подошёл к капоту, по-хозяйски открыл его.

Хотя никто как бы не просил. Верно говорят: простота хуже воровства. Бесит такое беспардонное поведение.

— Антифриз вытек, — ответил коротко, стараясь скрыть раздражение.

— О-о. — «Помощник» вытащил телефон, посветил, поцокал языком. — Ну да, вон, всё зелёное. Патрубок, что ли?

— Ага.

— Бывает. — Он выпрямился, глянул на меня. Лицо усталое, спокойное. Доброе даже. — Слушай, у меня кореш тут рядом на «газели» бомбит. Хочешь, звякну? За полчаса подлетит, и выйдет дешевле, чем любые эвакуаторщики.

Чуйка вообще заорала как ненормальная. Я даже машинально сделал шаг назад, будто хотел оказаться подальше от парня.

Тут же сам себе мысленно отвесил оплеуху. Угомонись, Андрюха, ты крепче этого пацана, опытнее. Если что, заломаешь без проблем. Что за истерика?

— Спасибо, — ответил вслух. — Не надо.

— Да ты чего. — Хохотнул парень. — Так и будешь тут куковать?

— Ничего страшного. Покукую. Уже вызвал эвакуатор.

— Ну, дело хозяйское. — Парень пожал плечами, будто и вправду обиделся за отвергнутую доброту. Полез в карман, достал пачку сигарет, сунул одну в зубы. — Слышь, командир, глянь, там у тебя вроде за тачкой ещё и след тянется… Не солярка, часом?

Я обернулся. Машинально, как дурак. Просто потому, что человек попросил посмотреть.

Никакого следа не наблюдалось.

Повернулся обратно и коротко зло выматерился. Вслух.

Мне в лицо смотрел ствол. Естественно, с глушителем. Парень держал его ровно, спокойно, без всякой злобы. На его лице была всё та же добрая, свойская улыбка.

Чуйка пискнула, сказала «кретин ты, Андрюша» и окончательно заткнулась. Она своё отвопила, зря я её не послушался.

Зато мозг, паскуда, именно сейчас вдруг начал мыслить кристально ясно и чётко.

Сразу пришли три мысли.

Первая — про встречу. Меня звали в этот чертов "Сосновый бор" не для того, чтобы заключить сделку. Шепилов на самом деле уже всё решил. Встреча была нужна, чтобы я, идиот, оказался на старой дороге, в семь часов вечера, один, со сломанной тачкой.

Вторая мысль была про Лену. Даже не мысль, а какое-то дурацкое видение. Просто короткая вспышка: она стоит у стола в фартуке, вся в белом мыльном налёте, и ржёт надо мной, потому что я в третий раз перепутал натрий с калием.

Дурында моя. Скоро свидимся.

Третья мысль — самая разумная. Жаль, что поздно. Уж кому, как не мне знать золотое правило: если ты трижды отказался от предложения, а тебя всё ещё зовут за стол переговоров — всё это чушь собачья. Твою судьбу уже решили.

Хлопка я почти не услышал. Так, сухой щелчок, будто кто-то наступил на ветку.

И всё, что было мной, разом выключили. Как рубильник в щитовой.

Глава 2: Не верьте трактирщикам! Так и норовят обобрать!

Вообще, если верить всем этим чудикам, которые якобы пережили клиническую смерть, я должен был увидеть свет, тоннель и, возможно, какие-то картинки из прошлого. Ничего подобного.

Первое ощущение, которое испытал после собственной смерти, — боль. Причём эта боль была весьма характерной и очень знакомой. Последний раз такое случалось на первом курсе, когда на радостях не рассчитал с алкашкой и налакался в хлам.

Башка раскалывалась так, будто по ней всю ночь работали отбойным молотком, а потом ещё для верности переехали асфальтоукладчиком. Во рту ощущались отвратительная сушь и мерзость, словно я лизал пепельницу. Пульсация из затылка отдавала куда-то в глазные яблоки при каждом ударе сердца.

Какой, однако, у меня идиотский ад. Говорили, там — черти, сковородки. Оказалось — похмелье.

Стоп.

Похмелье.

Мёртвые не страдают с бодуна. Это факт. Значит, я… живой?

Мысль не обрадовала. Скорее удивила. Последнее, что помню, — ствол, направленный в лицо, сухой щелчок и добрая улыбка пацана. По всем законам логики я должен очнуться разве что в больничке, и то не факт.

Ладно. Допустим, мне достался криворукий киллер и он ухитрился промахнуться даже с такого расстояния. Мысль, конечно, абсурдная, но она хоть как-то объясняет тот факт, что я остался жив. Однако… твою мать, почему похмелье?

Открывать глаза не хотелось категорически. Я и не открывал. Просто лежал, прислушивался к собственному организму.

Что-то было не так. И не только с головой. Моё тело…

Оно ощущалось чужим, подозрительно лёгким. Будто я резко помолодел лет на тридцать и скинул килограммов пятнадцать разом. Не ныла поясница, к выкрутасам которой уже привык. Не тянуло правое колено, убитое ещё по молодости. Вообще ни черта не тянуло и не ныло. Если бы не адская головная боль, подумал бы, что мой организм удивительным образом обновился.

Чуйка снова зашевелилась. Тихо, недобро. Возникло чёткое ощущение приближающихся проблем. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?

Я всё-таки открыл глаза и зачем-то поднёс руку к лицу. Пошевелил пальцами.

Эти пальцы меня сильно удивили. Они были длинными, тонкими, с гладкой кожей. С молодой кожей, так точнее. Ни мозолей, ни старого ожога между большим и указательным. Ни шрама на костяшке.

Я мог поспорить на всё, что имею, — рука категорически не моя.

Какого хрена?!

Так. Спокойно, Андрюха. Просто выдохни и анализируй ситуацию. Разберёмся.

Я медленно приподнял голову и попытался осмотреться.

Комната небольшая. Потолок низкий, тёмный, из старых брёвен. Поперёк него — толстая балка, об которую по неосторожности можно долбануться головой. Стены такие же — голое бревно, в пазах торчит пакля. Ни обоев, ни краски. То есть это… изба. Точно! Прямо самая настоящая изба.

Одно маленькое окошко, и вместо стекла в нём — что-то мутное, желтоватое, натянутое, как бельмо. Поэтому свет в комнату проникал очень скудный.

Я прислушался. Где-то за окном, если это убожество можно так назвать, надрывались птицы. Громко и радостно. От их щебетания мгновенно загудело в башке. Ещё сильнее.

Но самое удивительное — мебель. Для начала — её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, — стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе — оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

— Батюшки-светы, очнулись! — громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы — парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

— Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… — бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае — не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

— Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал — понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.

— Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.

Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.

— Где мы? — Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.

— Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! — Пацан уже не стоял на месте — метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. — Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были...

Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.

— Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы — стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…

Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму — та не поддалась, — махнул рукой и развернулся обратно.

— И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть — а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… — Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: — Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.

Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.

Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.

— А главное — деньги, — трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. — Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. — Он прижал кушак к груди. — Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?

Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой — так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.

Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.

Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.

Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу — не сошёл ли я с ума?

Явившемуся мужику на вид было лет пятьдесят. Кряжистый, с солидным брюхом, обтянутым засаленным жилетом. Борода лопатой, глазки маленькие, цепкие. Вошёл — и с порога окинул меня взглядом, каким барыга на рынке окидывает покупателя-лоха: сколько с тебя, милого, можно взять?

— С пробуждением, ваше сиятельство. — Голос елейный, а глаза холодные.

Сенька тихонечко переместился левее, встал так, чтобы мужик не мог его видеть, затем принялся активно сигнализировать мне бровями. Что означали эти сигналы, я не понял, но общий смысл мизансцены уловил: сейчас будет неприятно.

— Благодарю, — сказал я осторожно. — А вы кто, позвольте поинтересоваться?

Это «позвольте поинтересоваться» вырвалось у меня само собой. Будто я всю жизнь только то и делал, что изображал из себя юнкера и молодого повесу.

— Гаврила Пантелеич я, хозяин трактира, — с невозмутимой физиономией ответил мужик. — Немудрено что запамятовали. После такого-то… — Он многозначительно почмокал губами, а потом отвратительно ехидным тоном поинтересовался: — Как почивали?

— Как почивали, как почивали?! — тут же взвился Сенька. — Барин все бока себе отлежал на твоей лавке. Мог бы нумера и поприличнее сделать. Кровать какую-никакую поставить. А то, видано ли дело — барин спит на лавке, как конюх!

— Вот и славно, — совершенно не в тему выдал Гаврила Пантелеич.

Затем, игнорируя причитания слуги, без приглашения присел на табурет, сложил руки на животе.

Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.

— А то я уж, грешным делом, забеспокоился. — Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. — Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?

Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.

Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.

— И в мыслях не было, — ответил я с невозмутимым лицом.

Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.

Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.

— Ну и слава богу, ну и славно. — Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. — А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру — ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.

Он произнёс это с такой ласковой укоризной, что сразу стало понятно: сейчас мне подробно, с удовольствием перечислят, что именно я вчера натворил. И перечислят так, чтобы каждая строчка потом непременно оказалась в счёте.

— Кричали громко, — Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. — Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил — тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.

Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.

— Потом плясали. — Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. — На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. — Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. — А после…

Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.

— А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…

— Ага, смирная, — тут же влез мой слуга. — То-то у барина синяк под глазом.

— Да какой глаз? Какой глаз? — Трактирщик вскочил на ноги. — Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.

— От поди ж ты какая брехня, — восхитился Сенька. — Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?

Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.

Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…

Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.

— Сенька, — прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, — зеркало у нас имеется?

— Дык… — Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. — Это… зеркальце-то есть…

— Неси!

Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.

Я глянул.

И, надо сказать, впечатлился.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень — лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.

Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.

Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал — сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.

— М-да, — сказал я зеркалу.

Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.

В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик — это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.

Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.

— А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? — поинтересовался я ласковым голосом.

Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.

— Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…

Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:

— Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!

Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.

Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.

Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.

— А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! — велел Гаврила Пантелеич.

— Дык… ну… вы же ж… — замямлила девка.

Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.

— Ох, ваше сиятельство, — заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.

Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.

— Не сгуби, отец родной, — продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.

— Вот дура! — обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.

— Ах ты охальник! — тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. — А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!

Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.

Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери — рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее — мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».

И вот эта живописная гирлянда — трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки — качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу — Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, — Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Глава 3: Не задавайте лишних вопросов. Ответы могут вам не понравиться.

Через час мы всё-таки выехали из трактира.

Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.

Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться — отдельная песня.

Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.

Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов — портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.

Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.

Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.

Для этого требовалось время. И информация.

— Сенька. — Я поманил его пальцем. — Иди сюда. Рассказывай.

— Чего рассказывать, барин? — шёпотом отозвался слуга.

— Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?

Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно — впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.

— Дык… известно что. — Он понизил голос ещё сильнее. — Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое — плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя — всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.

Так. Уже кое-что.

Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово — и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.

Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался — она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.

— Ясно, — сказал я. — Теперь другое…

Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:

— Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.

Вот тут Сенька завис по-настоящему.

Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.

— Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, — выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: — От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?

— Ну-ка прекратить панику, — пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. — Барин тебя спрашивает, а не ты барина.

Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал — теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.

Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе — Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.

Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала — кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.

Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.

Вернее, не так. Вполне очевидно — хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?

— А скажи-ка, Сенька… — проговорил я лениво, нехотя, будто проверяя нерадивого слугу, — батюшка мой он по статусу нынче кто?

— Дык граф, ваше сиятельство, — настороженно ответил Сенька. — Ничегошеньки не изменилось. И вчерась был граф, и позавчерась. Титул Пётр Николаевич ещё от своего батюшки получил, а тому, значится, Екатерина пожаловала, за доблестные подвиги. Барин… — Слуга сделал несколько маленьких шажочков в мою сторону. — Может, доктора позвать? Денег у нас нету, на батюшку вашего запишем. Поди не откажет граф Вельяминов в лечении единственному сыну. Видать, трактирщик, песий сын, вина вам дурного наливал… Или дура эта, Глашка, ударила сильнее, чем казалось…

— Вот, — кивнул я снисходительно, словно ничего странного не происходит, а Сенька несёт какую-то ерунду. — Отец граф, а значит, негоже графскому сыну с трактирного двора украдкой бежать. И не смотри ты на меня так! Это я спросил, чтобы ты суть понял.

Сенька закивал, однако во взгляде его отчётливо читалось: барин точно ку-ку.

Итак, картина сложилась. Год — тысяча восемьсот двадцать седьмой. Батюшка — граф Пётр Николаевич Вельяминов. Девке за пощёчину грозит порка, а мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы её устроить.

Вот с этого и начнём.

Я велел впустить трактирщика обратно. Одного, без Глашки. Глашка к такой перспективе отнеслась плохо и даже попыталась прорваться внутрь. Её потуги пресёк отец, который пообещал выпороть дурную дочь без помощи всяких графьёв.

Гаврила Пантелеич вошёл бочком, настороженный, готовый и кланяться, и торговаться. Смотря как пойдёт разговор. Я не дал ему даже рта открыть.

— Значит, так, любезный. — Говорил тихо, устало, глядя куда-то в стену, будто всё уже решил и просто ставлю в известность. — Дочь твоя нынче ночью подняла руку на дворянина. При свидетелях. Купцы видели, половина залы видела. Ты знаешь, что ей за это будет, если я скажу хоть слово.

Трактирщик посерел. Открыл рот.

— Помолчи, — взмахнул я рукой. — Ещё не закончил. Так вот. Слова этого говорить не стану. Не было ничего. Ни Глаши, ни пощёчины, ни вина твоего дурного, от которого у меня до сих пор голова как чугунная. Уехал гость тихо, всем доволен, всех благодарит. А ты за это, Гаврила Пантелеич, забудешь про счёт. Совсем. И будешь считать, что дёшево отделался. Потому что оно так и есть.

Повисла тишина.

Трактирщик дураком не был. Он быстро прикинул в уме, что дороже — дневная выручка с одного постояльца или спина родной дочери и собственное благополучие. Вывод оказался вполне очевиден.

— Оно конечно, ваше сиятельство… — забормотал Гаврила, кланяясь. — Чего уж там… верно рассудили… езжайте с богом, не поминайте лихом… И вовсе мне того стола не жалко. А купцы… так что купцы? Им, знамо дело, не помешает взбучка. Подумаешь, маршировали по трактиру… Неча было на вас так таращиться. Да ещё вслух обсуждать, какой у графа Вельяминова сынок уродился.

Трактирщик попятился к выходу, оттопырив зад. При этом продолжал бить поклоны, как заведённый. Уткнулся пятой точкой в дверь, обернулся, распахнул створку и резво выскочил из комнаты.

Как только Гаврила нас покинул, в положительном смысле этого слова, Сенька кинулся меня одевать. Да так шустро, что я прибалдел от его резвости. Этого только не хватало!

— Отойди, — буркнул я. — Сам справлюсь.

Сенька отшатнулся, будто его ударили. Взгляд у парня стал обиженный, расстроенный.

— Да как же, Аркадий Петрович? Как вы сам-то? Вы что ж, гневаетесь на меня, что ли?

— Не гневаюсь, просто оденусь сам, — пока ещё терпеливо ответил я и с энтузиазмом взялся за дело.

Достаточно быстро понял — хрен там. Без Сенькиной помощи не обойтись.

Проблемы начались прямо с рубахи. Мало того что она была длинная, почти до колен, так ещё воротник стоял колом и упирался в уши. С этим я смирился, подумал: ну ладно, видать, у них тут в 19 веке об удобствах не слышали, придётся потерпеть. Но на этом мои мучения только начались.

В куче вещей, которую подал Сенька, обнаружился длинный узкий платок — что с ним делать, я не понял категорически. Обмотал вокруг шеи. Получилась удавка. Перемотал заново. Получилась удавка с бантиком. Попробовал завязать как классический галстук — вообще полная ерунда вышла.

Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.

Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы — застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль — что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.

Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием — придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.

Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.

Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.

— Ладно, — махнул рукой, — помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.

Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук — когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.

— Вот, барин, другое дело, — удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. — А то сами, сами…

Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:

— Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?

Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.

Грешным делом появилась мысль, не свалить ли из этого трактира в другую сторону. Однако тут же от неё отказался.

Так-то я в 19 веке, в теле какого-то идиота, и у него за душой нет ни гроша, несмотря на дворянское происхождение. Такое себе вводные. Спрятаться на время в отцовском имении — идея в принципе неплохая. Надо спокойно всё взвесить и подумать, как быть дальше.

— Скажу, о косяк ударился, — ответил я Сеньке. — Давай, пакуй наши вещи, пора выдвигаться.

— Пора, — печально согласился Сенька.

Я в тот момент не обратил внимания на его интонацию, был погружён в собственные мысли. А зря.

Слуга собрал наши вещи в узел, и мы спустились вниз. Гаврила Пантелеич встретил меня с натужно радостным видом. Он так старался выглядеть счастливым, что его физиономию косило то вправо, то влево.

Думаю, на самом деле Гавриле уже не терпелось быстрее вытолкать неудобного гостя из своего заведения. Денег на мне трактирщик не заработал, с купцами придётся объясняться, просить извинений, да ещё того и гляди дочку родную обвинят в непотребном поведении, что для незамужней девки чревато последствиями.

— Ваше сиятельство! — с фальшивым восторгом сообщил трактирщик. — Там лошадки графские прибыли. Стало быть, за вами.

Услышав про лошадей, я, дурак, малость воспрял духом. Если отец прислал за сыном экипаж, значит, не всё так плохо. Однако меня ждало очень быстрое и очень сильное разочарование.

То, что стояло у крыльца, экипажем можно было назвать разве что из вежливости или по причине полного скудоумия. В реальности это чудо местной транспортной промышленности скорее напоминало какой-то тарантас. Длинная деревянная колымага на жердях вместо рессор, облезлая, с рассохшимися бортами. Верх кожаный, потрескавшийся, кое-где залатанный.

В тарантас была запряжена пара лошадей — не рысаки, а потрепанные жизнью работяги с грустными мордами, каких запрягают возить навоз, но никак не графских детей.

На облучке сидел мужик. Немолодой, жилистый, в сером армяке, с бородой, украшенной проседью. Смотрел он на меня спокойно, без подобострастия. Да и выглядел в разы надежнее, чем вертлявый Сенька.

— Тимофей это, — шёпотом подсказал Арсений на всякий случай. — Ежли и его запамятовали. Из наших, столповских. Он и за лошадьми, и по кузне, и вообще… мастеровитый. Батюшка граф его прислали.

Тимофей молча стянул шапку, коротко поклонился, прямо не сползая с облучка, и снова нахлобучил головной убор обратно. Разговорчивость явно не его конёк.

Ну и ладно. Тарантас так тарантас. В моём положении привередничать не приходилось — я был рад уже тому, что этот драндулет увезёт меня подальше от трактира и от гренадёрши Глашки с её вожделеющими взглядами.

Уселся, попытался устроиться поудобнее. Не получилось. Сложно расположиться с комфортом в таком "кабриолете". Сенька ещё принялся зачем-то укрывать меня дерюгой, отчего я тут же начал отчаянно потеть. На улице так-то поздняя весна. Судя по деревьям и погоде — май.

Слуга закинул в тарантас мои скудные вещи, уселся сам и велел кучеру трогать. Колымага дёрнулась, заскрипела всеми жердями разом, покатила, подпрыгивая на каждой кочке. А кочек на этой дороге хватало.

Ехали молча. Сенька сидел рядышком, нахохлившись, и постоянно косился в мою сторону — видно, прикидывал в своей вихрастой голове, как сообщить графу, что сынок у него из обычного дурака превратился в дурака со странностями.

Я Сенькины взгляды игнорировал. Думал. Теперь, когда никто не отвлекал, можно было проанализировать ситуацию, которая, чего уж скрывать, мало радовала.

Итак, что мы имеем? Я оказался в прошлом, от которого до привычной мне жизни — двести лет и очень туманные перспективы. О нынешнем времени знаю очень мало, исключительно на уровне школьной программы. С речью — ладно, не велика беда. Подстроиться под ту манеру, с которой говорят местные, оказалось легко. А вот дальше…

Я ни черта не знаю о жизни Аркадия. В голове ни единой мыслишки, ни единого воспоминания. Сам графёнок, так понимаю, отдал концы в том самом трактире, иначе как бы тогда моё сознание влезло в его тупую башку.

И это только половина беды.

Сенька сказал, Аркадий был юнкером. Типа на службе. Наверное, для дворянина так и надо. Другой вопрос, какой из меня, к чертям собачьим, юнкер? Если придётся возвращаться в Петербург, проблемы, которых и сейчас в избытке, умножатся многократно.

В общем, как ни крути, лучше всего подзадержаться в имении. Вот только…

Я завис, осмысляя внезапно появившуюся мысль.

А на кой чёрт вообще граф вызывал сына? Явно не потому что соскучился.

Когда выходили из трактира, в зале сидели те самые купцы, и я отчётливо слышал в их разговоре упоминание Тульской области. Тьфу ты. Тульской губернии. Учитывая современную логистику, гнать сыночка за сотни вёрст, чтобы просто поздороваться, — такое себе идея. Значит, графёнка выдернули из столицы не просто так.

— Сенька… — позвал я слугу.

Тот моментально вскинулся, заёрзал.

— Чего изволите, барин?

— Слушай… А зачем мы в имение-то едем?

Слуга жалобно крякнул, провёл ладонью по разом вспотевшему лбу.

— Ваше сиятельство, да что ж за беда такая… Вы и правда память потеряли?

Конечно, можно было прикрикнуть на парня и снова велеть ему не задавать вопросов. В конце концов, сейчас пока еще рулит крепостное право, и слуга сделает, как я скажу. Но фишка в том, что кроме этого нагловато-раздолбайского пацана у меня нет ни одного надёжного помощника в новой жизни. Информацию могу получить только от него, подсказку и поддержку тоже. Лучше пользоваться этим с умом, чем строить из себя злого барчука.

— Есть такое, Арсений, — ответил я с постным лицом. — Похоже, прав ты был. Трактирщик, сволочь такая, дурным вином меня поил. Представляешь, проснулся и половину вспомнить не могу. Но…

Мой указательный палец взлетел вверх, прямо Сеньке под нос.

— Знать об этом никому не надо. Понял?

— Конечно понял, барин. Как не понять-то, — затряс башкой слуга. — Ежли кто узнает… Ох, беда, беда… Вас и раньше считали…

Он резко осёкся. Похоже, чуть не ляпнул лишнего.

— А ну-ка… — Я развернулся к парню, уставился на него с интересом. — Давай договаривай, кем меня считали?

Сенька заёрзал ещё сильнее, будто под ним внезапно раскалилась лавка. Отвёл глаза, пожевал губами, поскрёб в затылке. Видно было — врать барину в лицо совесть не велит, а правду сказать боязно.

— Дык… это… как бы вам, Аркадий Петрович… — начал он издалека и завяз в собственных словах.

— Смелее, — подбодрил я. — Считай, таков мой приказ. Говори как есть, серчать не буду.

Слуга набрал воздуху, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и выдал:

— Ну… считали вас… это… немножко неумным, барин. Самую малость.

— Неумным… — задумчиво повторил я.

— Ага. — Сенька закивал, обрадованный, что не последовало вспышки гнева с моей стороны. — Ну, не то чтоб дураком совсем. Боже упаси. А так… сильно беспечным. Говорят, в голове у вас ветер, простите великодушно. Гуляка вы знатный, Аркадий Петрович. Карты, вино, барышни… Денег сколь ни пришлют — всё как в прорву. Батюшка шлёт, а вы спускаете. Он ещё шлёт — вы опять…

— Понял, — остановил я слугу. — Дальше.

— А чего дальше? — Он развёл руками. — В полку вас, почитай, и не видали. Числитесь, а службу не служите. Господа офицеры промеж собой… — Сенька опять запнулся, глянул на меня виновато. — Пересмеивались. Что, дескать, Вельяминов-младший храбр только с бутылкой да за ломберным столом. А как до дела — так его нет.

Что ж, картинка вырисовывалась предельно ясная. Прежний хозяин этого симпатичного тела был, мягко говоря, не орёл. Мот, бездельник, трус и пустозвон, каких во все времена пруд пруди. Репутация — хуже некуда. Всё, как я с самого начала и предполагал.

Хотя… если хорошенько подумать, в паршивой репутации имеется свой плюс. От дурака и повесы никто ничего дельного не ждёт. А когда от тебя ничего не ждут, руки развязаны. Можно творить что угодно — спишут на очередную блажь взбалмошного барчука.

— Вы, главное, не расстраивайтесь, барин, — засуетился Сенька, неверно истолковав моё молчание. — Оно ж дело поправимое!

— Я не расстраиваюсь. Просто размышляю. Давай вернёмся к прежнему вопросу. Батюшка меня зачем вызвал?

— Дык письмо было! — оживился Сенька, он был рад сменить скользкую тему. — С нарочным пришло, недели три тому назад. Батюшка граф велели вам немедля быть. Бросай, дескать, всё и езжай. Строго-настрого. Вы ещё, помню, серчали, читали да морщились — не ко времени, мол, дела в столице.

Дела в столице. Конечно. Какие к чёртовой матери могли быть дела у того кретина Аркадия Петровича?

— А чего в письме было? — поинтересовался я осторожно. — Напомни, чего граф хотел.

— Так я почём знаю, барин? — Сенька искренне удивился. — Грамоте мы не обучены. Письма-то ваши. Вы читали, вы и ведаете.

Ну да. Логично. Слуга неграмотный, письмо адресовано барину, а барин, то бишь я, его в глаза не видел. Можно, конечно, остановиться и перетрясти вещи, но какой в том толк. Уже едем к имению.

Одно вполне понятно и без письма. Что-то там стряслось.

— Далеко ещё? — спросил я, выглядывая на улицу.

— К вечеру будем, — отозвался Сенька. — Ежели Тимофей не заплутает да колесо не отвалится.

Тимофей, не оборачиваясь, невозмутимо буркнул с облучка что-то насчёт того, что колёса у него не отваливаются, а вот языком поменьше трепать бы некоторым точно не помешало.

Я откинулся назад, прикрыл глаза и стал слушать, как поскрипывает тарантас. Значит, едем к папеньке графу. Ну ладно. Пусть так. Всяко лучше, чем лежать в морге с пулей в башке.

В тот момент я даже не представлял степень своего заблуждения. Знал бы, что меня ожидает, спрыгнул бы с тарантаса на ходу и бежал как можно дальше.

Глава 4: Не все то золото, что блестит.

К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал — охренел.

Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.

Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.

В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь — не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.

Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.

Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные — жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.

Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов — срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.

Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.

Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви — лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.

Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения — скорее с ленивым любопытством.

Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского "экипажа" что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.

Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.

По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке — каждая, видать, знала свои ворота.

Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.

— Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?

Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.

— Зачем господам коровы? — искренне удивился он. — Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? — Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: — Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.

Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?

Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне — крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.

Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.

— Хватит про мою голову, — буркнул я с показным недовольством. — И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. — Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: — Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.

Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.

Между тем впереди показалась церковь — беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.

— Вон она, усадьба! — Сенька просиял, тыча пальцем. — Дома, барин! Наконец-то!

Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.

Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.

А тут совсем другая картина вырисовывается.

Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.

Перед домом — подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.

Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.

Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл — это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.

Не сходится.

Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.

Оглянулся назад, на деревню.

Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?

Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.

Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.

Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами — под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.

Первой стояла старуха — сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.

Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик — пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности — пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.

Не подружимся с мужиком, чую нутром.

Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.

Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:

— Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!

Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.

— Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! — заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. — Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то?!

Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.

— Кто?! Кто тебя, голубчика, посмел?! Ужо я им!

Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше — от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.

Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.

Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.

Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.

— С дороги мы, Агафья… — выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. — Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.

— О косяк! — Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. — Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… — Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. — Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.

Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.

— Погоди, Агафья. — Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. — Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…

Номер не прошёл.

— Да что ты, Аркашенька! — замахала руками бабуля. — Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович — сей же час ко мне. Ступай, родненький.

С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.

— Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, — тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. — Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.

Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.

Хм. Занятно. Дворовому грубить барину — дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.

Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.

— Веди, — сказал я Агафье.

— Веди, конечно… — снова тихонько забубнил солдат. — Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…

Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.

Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.

— Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, — ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. — Лишнюю минуточку вместе побудем.

На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.

— Аркашенька… — старуха одну руку прижала к груди, второй ухватила конец платка и промокнула правый глаз. — Вот она, жизнь столичная. Отродясь ты мне такого не говорил. Раньше-то помнишь? Всё «Агафья, поди прочь!» да «Агафья, выпорю!». А теперича заскучал…

— Видать, сильно в Петербурхе опростоволосился… — выдал солдат финальную фразочку, затем, не дожидаясь моей реакции, резко рванул по ступеням к Тимофею. — Да что ты стоишь-то пнём, бестолочь! Коней распрягай! Или ты их теперича до зимы в упряжи держать будешь?!

Следом досталось и Сеньке. Солдат сходу отвесил ему такой подзатыльник, что мой слуга чуть не улетел носом в землю.

— А ты чего зенки вытаращил? Помогай Тимофею!

— Наум Егорыч! — Арсений отскочил подальше от солдата и принял горделивую позу. Правую ногу отставил в сторону, левую руку упёр в бок. — Не гоже мне конями заниматься. Я слуга при барине.

— Ты дурень, а не слуга. И умишко у тебя с горошину, — заявил мужик. — Вещи барские вынай, скотина ленивая.

Ну вот и выяснилось имя солдата. Наум Егорыч, значит. Судя по тому, как он гоняет конюха и Арсения, всё-таки маловероятно, что крепостной.

— Идём, Аркашенька? — Агафья заглянула мне в глаза, подхватила меня под локоток и потащила в дом.

Тут я уже не сопротивлялся.

Оттянуть момент счастливого воссоединения семьи не вышло, ну и чёрт с ним. Раньше сядешь, так сказать, раньше выйдешь. Тьфу-тьфу… не дай бог. Сразу отмучаюсь беседой с отцом и, наверное, на самом деле схожу в баньку. А то имеется ощущение, что чёртов Аркашка не мылся неделю.

Внутри дом оказался гораздо скромнее, чем снаружи. Стоило переступить порог, я сразу почувствовал — не тот размах.

Нет, на первый взгляд всё выглядело вполне благопристойно. Просторные комнаты, паркет, высокие потолки с лепниной по углам.

А потом глаз по привычке начал цепляться за детали.

Мы миновали большую залу, я мимоходом успел разглядеть её через открытую дверь. Пусто. Не в смысле — никого нет, а в смысле мебели маловато. Диван, пара кресел и… всё. На паркете видны вмятины — следы от ножек. Тут стояло что-то массивное, типа серванта или рояля. Причём стояло много лет. А теперь исчезло. Люстра, кстати, тоже отсутствовала. По идее это бальный зал, значит, она должна быть. Большая, под огромное количество свечей.

Пока Агафья вела меня вглубь дома, заметил ещё некоторые нюансы. Например, на стенах, оклеенных выцветшими обоями, там и сям светлели прямоугольники — память о картинах и зеркалах. Сняли, чтобы продать?

Мы подошли к лестнице, старуха резво начала подниматься по ступеням. Я топал следом. Попутно она без конца говорила. Кто-то на ком-то женился, кто-то кому-то продал пруд, у кого-то крестьяне совсем обленились. В общем, так понимаю, делилась местными сплетнями и новостями.

Я не особо вникал в суть, продолжал изучать дом.

Лестница, кстати, была хороша — широкая, пологая, с перилами из красного дерева. Вот только лак на них вытерся до белизны, а на ступенях лежали медные прутья, которыми прижимают ковровую дорожку. Логично вроде бы. Если не учитывать тот факт, что дорожки как раз и не было.

На втором этаже признаки увядания и разорения стали более отчётливыми. Здесь пол оказался дощатым, с потертой краской. Половицы в некоторых местах рассохлись и скрипели без малейшего стеснения от каждого шага. А главное — никакого паркета.

Теперь мы шли по коридору. С обеих сторон я насчитал не менее десяти дверей. Пять справа и пять слева. Вот только комнаты были закрыты, а по полу тянуло сквозняком, свойственным необжитым и пустым помещениям.

Но сильнее всего цепляла тишина. По идее, в графском доме должна суетиться дворня. А тут — ни души, ни звука, кроме наших шагов да Агафьиного бубнежа.

С момента выезда из трактира я видел только Тимофея, Наума и Агафью. А, да... ещё парочка дворовых отиралась на крыльце. Всё. Маловато будет для такого имения.

Думаю, мои первые предположения были верны. Вельяминовы упорно держат лицо, но оно уже пошло трещинами и того гляди осыплется на пол трухой.

Наконец Агафья остановилась перед высокой двустворчатой дверью в конце коридора. Перекрестила меня мелко, торопливо — будто не к отцу провожала, а отправляла на смертный бой.

— Ну, с богом, Аркашенька. Ступай. — Затем, понизив голос, добавила: — Ты, главное, не перечь ему. Поласковей.

Я толкнул дверь и вошёл в комнату.

Это оказался кабинет. Надо признать, весьма просторный. У окна стоял большой стол, вдоль стен тянулись полки с книгами. Много полок. Красиво, дорого, богато… мог бы я сказать, но не скажу. Потому как на книгах и столе всё богатство закончилось.

Для начала, вместо кресел или дивана напротив стола стоял… табурет! Обычный, грубо сработанный, деревянный. Предполагалось, что это место для посетителей. Далее — штора на окне была опущена, и я заметил, что в левом её углу имеется парочка скромных дыр. Их, конечно, постарались задрапировать, но вышло не очень. И третий момент — в кабинете было сумрачно из-за наступающего вечера, но из освещения имелась только она, одинокая свеча, воткнутая даже не в подсвечник, а в плошку.

За столом сидел мужчина. Так понимаю, граф Пётр Николаевич Вельяминов собственной персоной.

И вот тут мои представления об Аркашкином отце окончательно развеялись как с летних яблонь дым. Не так я себе представлял графьёв, точно не так.

Для начала он оказался слишком… грубоватым, что ли. Имею в виду чисто внешне. Широкие плечи, квадратная челюсть, кустистые брови, нависающие над веками, тонкие губы, поджатые с демонстративным недовольством. При этом граф, прямо скажем, оказался крупным мужчиной. Он сидел за столом, но вполне было понятно — рост у Петра Николаевича выше среднего.

Голова, как и бакенбарды, полностью седая, морщины по всему лицу и взгляд — как у акулы, которая рассекает у берега в ожидании жертвы. Я бы сказал, что граф Вельяминов относится к той категории людей, которые любят отдавать приказы и ждут, что все немедленно кинутся их исполнять. Сенька говорил что-то про Екатерину, пожаловавшую имение… Думаю, Аркашкин отец, как и Аркашкин дед, люди военные. Потому и наследника отправили в юнкера.

Мою теорию подтверждал старый шрам. Он тянулся через всё графское лицо, отчего казалось, что оно у Петра Николаевича сильно недовольное. Того и гляди начнёт плеваться приказами во все стороны. Такие шрамы на дуэлях не получают.

Я осторожно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд, остановился напротив стола, размышляя, сесть на табурет или тактично постоять. В любом случае растягивать беседу не собираюсь. Поприветствую батю, узнаю, что стряслось, и пойду требовать баню. Ужин тоже не помешает. Похмелье отступило, ему на смену пришёл голод.

Граф поднял на меня взгляд. Медленно осмотрел с головы до ног, поморщился. Губы скривились.

— Прибыл, — проговорил Пётр Николаевич таким тоном, будто вообще не рассчитывал на появление единственного наследника. — Я письмо послал двадцать восемь дней назад. «Немедля», писал. Ты, стало быть, понимаешь слово «немедля» вот так?

Граф снова окинул меня ледяным взглядом.

— Или ты его вовсе читать не изволил? Занят был. Картами да девками.

Ну ясно. Крепкие семейные объятия и слезы радости отменяются. С папенькой меня явно ждут серьёзные проблемы.

Глава 5: Чти отца своего! По возможности...

Минут пятнадцать я стоял и слушал подробный список Аркашкиных подвигов. Граф перечислял их с каким-то извращённым, отчаянным удовольствием. Будто пытался отодрать корочку с только что зажившей раны, когда знаешь, что будет больно и кровь, но она, сволочь, так чешется, аж невмоготу.

Оказалось, чёртов графёнок расстарался на славу. И, что характерно, обо всём этом батюшке любезно отписали «добрые люди». На столе перед графом лежала пухлая стопка бумаг, и по тому, как он время от времени тыкал в неё пальцем, я понял — источник его осведомлённости именно там.

— Полковой командир!

Пётр Николаевич схватил одну из бумажек, тряхнул ею в воздухе. Судя по выражению лица, с гораздо большим удовольствием он бы засунул её сыночку в глотку. Сдерживало Петра Николаевича…

Хотя, чёрт его знает, что сдерживало. Он не похож на человека с тонкой душевной организацией, которому претит рукоприкладство. Уверен, графу до одури хотелось схватить нерадивого наследника за шиворот и хорошенько надавать лещей. Однако очень надеюсь, что до такого не дойдёт. Не хотелось бы драться с пожилым человеком. Даже с очень бодрым пожилым человеком.

Ох и сплетня у нас выйдет. Граф Вельяминов и его наследник сошлись в рукопашной… Высший свет оценит, думаю. Правда после такого от меня вообще все отвернуться. Но с другой стороны, чего уж скромничать, Аркашка и без того вряд ли самый популярный дворянин в обществе. Только если как пример того, как не надо себя вести.

— Он счёл нужным уведомить меня письмом. Лично, — продолжал плеваться слюной праведного гнева Пётр Николаевич. — Старый мой сослуживец, между прочим, вместе под Бородино стояли. И теперь этот человек вынужден писать мне, что юнкер Вельяминов в полку не появляется. Числится — а не служит. Ты понимаешь, каково мне было это читать?

Я молчал. Пока. Просто смотрел на папулю и впитывал каждое слово, которое он говорил.

— Долги, — продолжал Вельяминов-старший, его голос становился всё громче, гнев набирал обороты. — Портному. Каретнику. Ростовщику какому-то, прости господи. Как, Аркадий? У ростовщика наоборот берут, чтобы долги закрыть, а ты и ему должен оказался! Карточные, — тут он взял ещё одну бумагу, поднёс к свече и начал зачитывать вслух. — Восемь тысяч только штабс-ротмистру Печерину. Проигрался в штос и не отдал. Долг чести, Аркадий! Если дворянин не платит по карточному долгу — это уже не дворянин, это скотина какая-то. Все играют, и я по молодости баловался. Но проиграться и на две недели сказаться смертельно больным!

Вельяминов-старший развёл руки в стороны, покачал головой.

— Об этом теперь говорят все, кому не лень. В гостиных. Смакуют. А главное — сумма. Восемь тысяч! Ты что, дурень, вообще играть не умеешь? На кой чёрт тогда полез?

Граф в сердцах бросил бумагу на стол.

Я продолжал молча пялиться на него. Не потому что боялся. Хотя, надо признать, злой Пётр Николаевич выглядел достаточно устрашающе. Его брови воинственно вздыбились, а лицо шло красными пятнами. Особенно устрашала перспектива, как бы папенька не скончался от сердечного удара.

Реальная причина моего молчания была в другом.

Я понятия не имел, что натворило это тело до нашего с ним воссоединения. Только в общих чертах, из Сенькиных стенаний. Ни единого воспоминания самого Аркашки не осталось, чистый лист. Стоит мне открыть рот и что-нибудь ляпнуть невпопад — начну оправдываться в том, чего не делал, или отрицать то, что было при свидетелях, — и всё, спалюсь. Следом придётся говорить о потере памяти. А нам такое не надо.

Есть ощущение, что граф никаких врачей звать не будет, скорее отправит сына куда-нибудь в больничку для душевнобольных. Или просто придушит. Сильно он зол.

Поэтому я делал то, чему научился в прошлой жизни, когда занимался спасением предприятий, утопающих в кредитных долгах, — собирал информацию, слушал. Давал Петру Николаевичу возможность выговориться.

Человек в гневе выкладывает всё: и то, что хотел сказать, и то, что не собирался. Здесь схема простая — молчи, кивай, запоминай. К концу монолога ты будешь знать о его позиции больше, чем он сам.

Из криков графа, как из мутной воды, я вылавливал крупицы полезного. Факты, имена, события и суммы, которые, надо сказать, были неприятные.

Помимо денежных проблем имелись и другие. Например, Аркашка чуть не вляпался в дуэль с каким-то корнетом из-за актрисы.

Господи, и как она только на этого кретина повелась… Хотя морда-то у него смазливая. У меня. Теперь у меня.

Потом граф помянул мать, которая на том свете переворачивается от «успехов» своего сыночка. Причём помянул коротко, но будто через силу. Я заметил, как у папеньки в этот момент дернулся уголок губ. Говорить о графине ему явно было больно.

Отметил себе в голове — про родительницу надо уточнить, давно ли померла и при каких обстоятельствах. Чтобы в самый неудобный момент снова не стоять идиотом и не хлопать глазами.

В общем, все что выкрикивал Вельяминов-старший, я выстраивал в список, который можно будет использовать для дальнейшей жизни.

А потом граф выдал кое-что особенно интересное. И, пожалуй, настораживающее.

— Я продал последнее, чтобы покрыть твои столичные забавы, — сказал он весомо. — Лес продал. Мельницу заложил. Дом в Туле ушёл с молотка ещё зимой. А теперь… — Пётр Николаевич осёкся, поджал губы. — Теперь и имение на грани. Из-за тебя, щенок. Ты пустил по ветру то, что твой дед и твой отец кровью выслуживали.

Мои брови сами собой поползли вверх от удивления.

Я слишком долго занимался чужими разорениями, чтобы не почувствовать фальшь. Аркашка, конечно, за полгода успел делов наворотить, не вопрос. Однако либо у папеньки проблемы с математикой, либо он что-то не договаривает.

Ну, пусть даже, со всеми петербургскими забавами, сынок-кретин потратил тысяч тридцать пять. Для молодого повесы и это сильно до хрена. Пока граф перечислял долги, я смог выстроить в голове относительно понятную систему денежного эквивалента в этом времени, поэтому какое-то представление уже мог составить. Но имение с землёй, с деревней — это сотни тысяч. Несопоставимые величины. Как если бы человек уверял, что спустил трёхэтажный особняк, играя в автоматы на мелочь. Теоретически возможно, но времени уйдет немало.

Значит, дело не в Аркашке.

Настоящую причину граф либо не знает, либо — и это больше похоже на правду — не хочет признавать, а потому валит на сынка. Я такое видел сотни раз. У любой конторы, идущей ко дну, всегда находится свой "Аркашка". Сотрудник, бухгалтер, партнер, сват или брат — кто угодно. Человек, на которого можно списать то, что руководство натворило без посторонней помощи. "Аркашка" удобен тем, что не спорит. Обычно потому, что уже уволен.

Конкретно в нашем случае, так понимаю, граф просто решил косяками сыны прикрыть свои.

Наконец, Вельяминов-старший высказался и замолчал. Наверное, набирался сил для дальнейшей отповеди.

— Батюшка, — начал я тихо и как можно почтительнее. С почтительностью, правда, вышло не очень, ну ничего, переживет, — Позвольте кое-что уточнить. А то, знаете, у меня в голове одно с другим не вяжется.

— Что ты там лопочешь? — процедил граф.

— Да вот что. В Петербурге я пробыл полгода. Ну, потратился там… сильно. Допустим. — Старался говорить спокойно, хотя идиотская манера графа орать и обвинять сильно раздражала, — Однако вы упомянули имение. А его уж простите, надо постараться проср...ммм...потерять за шесть месяцев. Тут не хватит никаких карт и никаких актрис. Вырисовываются суммы другого порядка, батюшка. И вот что мне кажется... Разорение началось точно до того, как вы меня отправили в столицу.

В кабинете стало очень тихо. Я понял, что попал в самое яблочко.

Лицо графа окаменело. Потом пошло не красными уже, а каким-то лиловыми пятнами. Жила на виске вздулась, пальцы со всей силы сжали край столешницы. Он медленно поднялся во весь свой немалый рост.

— Ты… — выдохнул Петр Николаевич. — Ты меня учить вздумал? Щенок! Ты!..

А затем беседа резко перестала иметь признаки хоть какой-то адекватности. Граф схвати со стола чернильницу и натуральным образом швырнул ее прямо в меня. Ровненько в голову.

И вот тут, каюсь, я сам немного психанул. Вернее не совсем так. Скорее сработали старые рефлексы, вбитые намертво.

В прошлом, особенно в начале карьеры, не раз приходилось сталкиваться с негативной реакцией кредиторов. Зачатую она приводила к появлению крепких парней, которые имели настойчивое желание объяснить мне, что банкротство предприятия не устраивает их хозяев. Естественно, во время подобных "диалогов" в ход не всегда шли аргументы и доводы. Чаще все заканчивалось банальным мордобоем в подворотне, где мне устраивали внезапную встречу.

Потом, конечно, со временем, когда масштабы моей деятельности стали больше, такие сюрпризы закончились, да и времена изменились, но опыт, как говорится не пропьешь. Реакцию тоже. А она, эта реакция, предельно простая. Если кто-то намеревается дать мне в морду, нужно отвечать незамедлительно. Иначе потом никакого разговора не выйдет. Слабака никто не рассматривает как оппонента, с которым можно торговаться.

Я молниеносно ушёл в сторону — чернильница со свистом пролетела мимо уха, грохнула о дверь и разбилась на части. Ее содержимое некрасивыми потеками поползло по створке. Уже в следующую секунду я вдруг оказался рядом с табуретом. Рука моя сама, на автомате, схватила его за ножку. Размахнулась, чтобы запустит в графа.

Все заняло буквально какое-то мгновение и было похоже на помутнение, ибо отчета своим действиям я не отдавал.

Просто в этот миг передо мной был не отец, о котором знаю полдня с чужих слов, а здоровый, разъярённый мужик, который только что метнул мне в башку тяжёлым предметом. С такими разговор простой, короткий и давно отработанный.

В итоге мизансцена получилась презабавная. За столом истуканом замер Петр Николаевич. Замер, потому что явно прибалдел от поведения сына. Граф никак не ожидал, что Аркашка посмеет замахиваться на родного отца да еще табуретом, что совсем не подобает дворянину. Ладно хотя бы канделябром каким, еще куда не шло. Но стулом, на его сиятельство...

Я тоже завис с этим чертовым табуретом наперевес. Сквозь пелену ярости пробился мозг. И вот он мне настойчиво намекал, мебель надо вернуть на место. Иначе выйдет совсем некрасиво. Проигрался, пробухался, приехал в имение и начал лупить родного папеньку табуретками.

Я очень медленно опустил стул на пол. Ножки неприлично громко стукнули о половицы.

Пётр Николаевич смотрел на меня так, будто увидел впервые. Не как на пропащего сына. А как на чужого человека, от которого не знаешь, чего ждать. До графа, кажется, только сейчас дошло, что этот табурет мгновение назад едва не прилетел ему в ответ. И что сын — тот самый ветреный балбес — повел себя, мягко говоря, совсем не привычным образом.

Я выпрямился. Внутри всё бурлило и кипело от злости.

— Ещё раз что-нибудь в меня кинете, — проговорил тихо, — не обижайтесь. Я, знаете ли, после Петербурга немного изменился. Уворачиваться привык, а вот стоять смирно — не очень.

Граф молчал.

— И перестаньте орать как… — хотел сказать «как баба», но вовремя вспомнил, где нахожусь: — Как девица с опороченной честью. Право слово. Криком тут не поможешь.

Тишина стала совсем гробовая. Такая, что слышно было, как за окном, во дворе, Наум распекает Тимофея.

— С нашим разорением что-то нечисто, батюшка, — продолжил уже спокойнее. — Не сходятся у меня концы с концами. И я, с вашего позволения, в этом разберусь. Как следует. А пока…

Коротко, но вполне уважительно поклонился. Получилось, надо сказать, на удивление ладно. Тело кланялось само, без моего участия, — видимо, у прежнего хозяина это был единственный доведённый до автоматизма навык. Кланяться и проигрывать в карты. Два столпа, на которых держалась личность Аркадия Петровича Вельяминова

— Намереваюсь пойти помыться, — сообщил я прибалдевшему графу, заканчивая нашу прекрасную беседу, — Дорога, знаете, выдалась длинная. С отцовско-сыновней любовью у нас с вами нынче как-то не задалось, думаю разумнее отложить разговор на завтра.

Развернулся и пошёл к двери. Между лопаток аж припекало от пристального взгляда Вельяминова-старшего. Так и ждал, не прилетит ли вслед ещё что-нибудь. Не прилетело. Граф стоял и молчал. Молчание это было не гневное, а ошарашенное.

У самой двери задержался, обернулся.

— И вот ещё что. Если и правда хотите удержать имение, — приготовьте все бумаги. Всё, что есть. Долговые расписки, закладные, векселя — всё, что вы там понаписали и понаподписывали, героически спасая нерадивого сына. Мне нужно будет на это взглянуть.

После этого открыл дверь, собираясь покинуть кабинет.

За дверью обнаружилась Агафья, причём в максимально неприличной для пожилой женщины позе. Она стояла, оттопырив зад и согнувшись в три погибели. Прижималась ухом к створке. Видимо, подслушивала.

Стоило мне появиться на пороге, бабуля, как горная козочка, одним прыжком метнулась в сторону.

Я прикрыл дверь, сделал несколько шагов по коридору. Агафья тут же повисла на моем рукаве. С абсолютно невозмутимым лицом, будто не она сейчас активно грела уши возле кабинета.

— Аркашенька! Ну что? Поговорили? Как всё прошло?

— Душевно. По-родственному, — буркнул я.

— Да ты не таись! Рассказывай. Всё Пётр Николаевич тебе поведал? — Агафья заглядывала мне в лицо снизу вверх и настойчиво тянула за рукав подальше от кабинета. — Главное-то ужо знаешь?

— Знаю. Имение вот-вот потеряем.

Агафья моргнула. Растерянно как-то.

— Имение… ну да, ну да, — забормотала она, комкая передник. — Беда, беда. А… — Старуха замялась, пожевала губами, будто сомневалась, говорить ли вслух. — А окромя имения? Не сказывал больше ничего?

— А должен был?

— Да нет… — Бабка суетливо отвела глаза. — Куда уж там… нет, наверное.

Старуха что-то знала. Что-то помимо разорения. О чём батюшка сказать мне то ли не успел, то ли передумал — мы с ним перешли к обмену любезностями раньше, чем добрались до сути.

Хотя… что может быть хуже перспективы пойти по миру? Наверное, только если меня наследства лишили. Однако, судя по тому, что граф говорил, лишать-то уже особо нечего.

Чёрт с ним, потом разберусь.

— Аркашенька, а ты чего… — Старуха ещё немного подтолкнула меня вперёд, оглянулась на закрытую дверь кабинета. — А ты чего, с его сиятельством спорить удумал? И грохот у вас там стоял. Крики.

— Уронили кое-что. Нечаянно, — хмуро ответил я. — А кричали от радости. Долго не виделись.

Агафья снова заглянула мне в глаза, но только на этот раз не вопросительно, а скорее с тревогой.

Да твою ж мать. Похоже, палюсь со страшной силой. Сначала чуть с новообретённым папенькой конфуз не вышел, теперь нянька заметила, что её любимый Аркашенька ведёт себя странно. Такими темпами долго не продержусь.

— Вот что. — Я сменил тему и заодно двинулся по коридору в сторону лестницы, бабуля семенила рядом. — Ты вроде баню грозилась затопить? Помыться бы мне с дороги. Да и ужин не помешает. Время уже позднее.

— Дык банька уж топится, батюшка! — обрадовалась Агафья, довольная, что разговор стал чуть приятнее. — С полудня ещё велела затопить. К твоему приезду чтоб поспела.

Я притормозил, с удивлением посмотрел на старуху.

— С полудня? Откуда знала, что нынче буду?

— Дык люди сказывали! — всплеснула руками она. — С утра прибёг мальчонка, он и поведал — молодой барин, дескать, в Аксиньине объявился ещё намедни. Гулять изволил. Значит, к нам, почитай, к вечеру прибудет. Ну я баньку и распорядилась.

Я мысленно усмехнулся, на всякий случай сделал для себя отметку. Слухи, информация и новости расходятся здесь молниеносно. Безо всяких телефонов и интернетов. От Васьки к Петьке, от Петьки к Машке — и так до барского дома.

— Молодец, — похвалил старуху. — Тогда сначала идём в покои, переоденусь.

Я снова пошёл вперёд. Но буквально через секунду понял, что топаю по коридору в одиночестве. Остановился, оглянулся. Агафья замерла возле одной из дверей и растерянно смотрела мне вслед.

— Аркашенька! — удивлённо произнесла она. — Куда ж ты? Вот же они, покои твои, — бабуля толкнула створку, возле которой как раз стояла. — Где завсегда. Тебя куда, голубчик мой ненаглядный, понесло?

— Задумался, — не моргнув глазом ответил я, развернулся и уверенно двинул обратно к бабке. — Разорение грозит, сама понимаешь.

— Ох, батюшка, — вздохнула старуха, качая головой. — Умаялся ты в дороге, вижу. Да и столица эта… нету в ней ничего хорошего, Аркашенька. Ну, мы тебя тут скоренько в порядок приведём. Сил наберёшься, отдохнёшь.

Я подошёл к комнате, заглянул внутрь. Надо признать, на фоне трактира это были настоящие хоромы.

Кровать под балдахином, некогда, видать, роскошным, а теперь выцветшим и обвисшим. Комод. Письменный стол с парой стульев. У стены — потемневшее от времени зеркало-трюмо. У окна притулился сундук. В общем, всё честь по чести.

Агафья сказала, что пойдёт проверить, готов ли ужин, и скрылась за дверью, которую благополучно притворила.

В одиночестве я пробыл недолго. Почти сразу на пороге нарисовался Сенька с моим узлом наперевес.

— Вот, барин, вещички ваши! — Он бухнул узел на кровать и принялся деловито его разбирать. — Сейчас мигом всё разложу, ваше сиятельство.

Я подошёл к одному из стульев, сел. Ноги гудели, башка тоже. Самочувствие как-то резко ухудшилось. Не так, как в трактире, конечно, но тоже ничего приятного. И правда устал.

— Слышь, Сень. А этот, усатый… Наум Егорыч. Он вообще кто таков? Чего раскомандовался, дворню гоняет как своих холопов?

Сенька как раз вытащил из узла очередные портки. Рассматривал их на вытянутых руках, словно картину в галерее.

Услышав вопрос, замер, опустил портки и посмотрел на меня с сочувствием. Мол, опять барин чудит.

— Так это ж… — слуга понизил голос, будто выдавал государственную тайну, — деньщик батюшкин, Наум Егорыч. Его сиятельство Наума давно при себе держит. Ещё когда с графом Суворовым в походы ходил. А теперича Наум отслужил своё, вольную выправил. Стал свободным человеком. Но уходить наотрез отказался. Агась. Батюшка граф его при себе оставил. Наум Егорыч тут вроде как… — Сенька задумался на мгновение, подбирая правильное определение, — За старшего по всему хозяйству. Что барину надобно — всё через него решается. И приказать может кому хошь.

Вот оно что. Солдат, оказывается, у нас вольный на особом положении.

То-то ему плевать с высокой колокольни на барчука. В откровенное хамство не переходит, но при каждой возможности норовит шпильку вставить.

— Ясно… — протянул я. — Ну, знаешь, денщик не денщик, а со мной он ведёт себя не очень. Сразу видно, что на дух не выносит.

— Дык… — Сенька замялся, отвёл глаза, принялся сворачивать и разворачивать несчастные портки. — Не жалует он вас, барин, это правда. Считает… ну… что вы батюшку в гроб раньше срока сведёте. Гульбой своей да долгами.

Прекрасно. Ещё один почитатель Аркашкиных талантов нарисовался.

Впрочем, чему удивляться. У Аркашки, судя по всему, поклонников набралось на небольшой отряд. Спят и видят, как бы наградить Вельяминова-младшего чем-нибудь тяжёлым по смазливой физиономии. А во главе отряда — родной папаша. Замечательные у меня вводные для построения новой жизни.

— Ладно, — я поднялся со стула. — С Наумом Егорычем после разберёмся. Агафья говорила, баня готова.

— Готова, барин, поди уж вовсю пар стоит! — Сенька тут же расплылся улыбкой, довольный, как обожравшийся кот. — Пойдёмте, провожу. Веничек запарим, спинку потрём…

— Спинку я и сам как-нибудь потру.

— Дык не по-барски же самому-то!

— По-барски, по-барски, — отрезал я. — В Европе нынче только так и моются. Веди.

— Конечно, ваше сиятельство, — затряс башкой Сенька. — А… Марусе-то сказать, чтоб все как обычно сделала?

Честно говоря, в тот момент я слушал слугу вполуха, поэтому не совсем понял, о какой Марусе идёт речь и что она должна сделать. Подумал: ну, наверное, кухарка какая-нибудь. Кто же ещё. Поэтому спокойно, без зазрения совести ответил:

— Скажи, конечно. Пусть займётся.

Глава 6: Бойтесь данайцев, дары приносящих...

Баня стояла в дальней части усадьбы, у пруда, — приземистая бревенчатая избушка, вросшая в землю по самые окошки, чёрная, как головешка. В общем-то, картинка вполне логичная для этого времени.

Я, конечно, хотел бы получить нечто более комфортное, например — просторное, светлое помещение с кафелем, полками из ошкуренной липы, аккуратной печью-каменкой и комнатой отдыха, но, как говорится, спасибо и на том.

Мне за всю свою жизнь приходилось бывать и в финской сауне, и в турецком хамаме, и в японском онсэне. Пришло время откушать чего-то исконно русского. Потому как, надо признать, баня образца тысяча восемьсот двадцать седьмого года не имела ни малейшего отношения к понятиям «комфорт» и «релакс».

Сенька распахнул низкую дверь, я осторожно протиснулся внутрь. Мне так и казалось, что эта избушка сейчас сложится как карточный домик, похоронив все надежды на прекрасное будущее вместе со мной.

Сначала мы оказались в тесных полутёмных сенях — предбаннике. Обстановка была спартанская — лавка, на ней ворох одежды, в углу — пара вёдер и берёзовые веники на крючке. Тут же имелась ещё одна дверь, поменьше. От неё тянуло жаром.

Сенька подскочил к створке, резко открыл её. Мне в лицо тут же ударило горячим воздухом. Я машинально сделал несколько шагов назад, почти сразу упёрся в дверь, ведущую на улицу. Честно говоря, появилось непреодолимое желание тактично всех поблагодарить за суету и свалить обратно в дом. Немытым.

Потому что за маленькой дверцей, во второй комнате… Там был ад. В прямом, богословском смысле.

Стены и потолок выглядели совершенно чёрными. Не выкрашены в чёрный — а именно черны сами по себе. Их покрывал вековой слой сажи, лоснящийся, как антрацит. Топилась эта баня без всякого дымохода. Дым шёл прямо в помещение, коптил всё вокруг, а потом выпускался в оконце.

Потрясающее инженерное решение. Особенно если есть необходимость отправить кого-то неугодного на тот свет. Посадил, растопил, окошко прикрыл. Всё. Дело сделано. И никто не подкопается.

В углу грудой лежали раскалённые камни — сердце этого адского пекла. Вдоль стены тянулся широкий деревянный полок, поднятый почти под самый потолок, туда, где жар гуще всего. Пониже располагалась обычная лавка. У каменки стояли две кадки: одна с горячей водой, над которой курился парок, другая с холодной. Рядом — деревянные шайки, ковш, ушат. Тут же — берёзовый веник, распаренный, исходящий горьковатым духом.

Единственная вентиляция, то самое маленькое окошко, еле-еле пропускало мутный свет. На улице ещё было светло, но здесь, в царстве Аида, царил вечный сумрак.

Жар хреначил невыносимый, я тут же начал хватать ртом воздух. И это при том, что пока ещё в парную не заходил, стоял в предбаннике. Воздух, к слову, был плотный, влажный, он обжигал ноздри изнутри.

— Хороша банька, а? — с гордостью сказал Сенька, будто самолично её сложил. — С полудня топится. Первый жар, самый пользительный!

— Угу, — выдохнул я, стараясь поглощать воздух небольшими порциями. — Пользительный. Точнее не скажешь.

Первый жар? То есть самое начало. А что будет со вторым? Я тут кони двину?

— Барин, да что ж вы стоите, давайте помогу раздеться, — начал суетиться Сенька.

Он прикрыл дверь парной обратно, ухватил меня за рубаху, принялся форменным образом сдирать её.

— Сказал же, сам! — рявкнул я на слугу, попутно отбиваясь обеими руками.

Сенька насупился, отступил в сторону. Нет, с этим раздеванием и одеванием надо что-то решать. Я человек старой закалки, по мне, когда один мужик тянет со второго портки — это какая-то хреновая история. Даже при том, что тут так заведено.

Разделся, оставил одежду на лавке и, пригнувшись, чтоб не приложиться темечком о притолоку, шагнул в парную. Босые ноги обожгло о доски пола. Не сильно, но ощутимо. Я зашипел, в два прыжка оказался возле лавки, плюхнулся на неё голым задом. Тут же подскочил на месте и натурально взвыл в голос.

— Барин, да вы чего?! — Сенька метнулся ко мне, схватил распаренный веник и принялся активно совать его под мой зад. — Надо веничек подложить. Иначе беда может приключиться. На полоке-то оно не так горячо будет.

— На полоке мне будет не горячо, а дурно, согласен, — буркнул я, осторожно устраиваясь на берёзовых ветках.

Примечательно, что сам Арсений раздеваться не торопился. Снял только рубаху, штаны оставил. Субординация, чтоб её.

Ладно. Сижу. Потею. Привыкаю.

Надо признать, минут через пять, когда первый шок прошёл, стало даже недурно. Тело, измученное долгой дорогой и обильными возлияниями, потихоньку отпускало. Мышцы расслабились. Похмелье, до сих пор гнездившееся где-то в затылке, выпаривалось наружу вместе с потом.

Я прикрыл глаза и впервые за этот бесконечный день позволил себе просто расслабиться.

— Барин, принесу квасу, — сообщил мне Сенька и выскользнул из парной.

Минут через пять дверь снова скрипнула.

Я, как сидел с закрытыми глазами, так и не шевельнулся. Решил, Сенька принёс квас.

— Слушай, — лениво сказал вслух. — А в общем-то всё достаточно неплохо.

В ответ раздалось хихиканье. Женское.

Я открыл глаза, искренне считая, что от жара у меня начались слуховые галлюцинации.

Посреди парной стояла девка. И девка, в отличие от трактирной гренадёрши Глашки, была вполне себе ничего. Молодая, крепкая, румяная, с толстой русой косой. Стояла и смотрела на меня. Взгляд у неё, надо сказать, был ни разу не двусмысленный. В нём отчётливо читался деловой интерес.

А главное — на девке не было ровным счётом ничего.

— Аркадий Петрович, — промурлыкала она, оглаживая себя ладонями по бёдрам. — Соскучились, поди, по Марусе-то? Я заждалася. Вы, как уехали, все глазоньки проплакала. Кажный день вас вспоминала.

Мозг, охреневший в первые несколько секунд, наконец включился в активную работу и начал оценивать ситуацию. А она, эта ситуация, прямо скажем, нестандартная.

Передо мной стоит голая девка и явно рассчитывает на продолжение. Двадцатилетний Аркашка, надо полагать, в таком раскладе не увидел бы ровным счётом никакой проблемы. А вот я, человек, которому внутри сильно за полтинник, разглядел сразу несколько.

Во-первых, конкретно в данный момент устал как собака и хотел одного — жрать, спать, забыться хотя бы до утра. Чего я точно не хотел, так это подвигов на любовном поприще. Во-вторых, эта Маруся была мне решительно никем — я её впервые в жизни вижу. Дурную привычку развлекаться с незнакомыми женщинами бросил ещё лет двадцать назад, когда женился. Ибо от чужих женщин особого кайфа нет, только одни проблемы.

А в-третьих, и это главное, где-то в голове настойчиво билась трезвая мысль: связь с дворовой девкой — это последнее, что мне сейчас нужно. У меня и без того забот полон рот. Не хватало ещё обрасти в этом веке привязанностями, обязательствами и, чего доброго, потомством. Незаконнорождённым. Пока к такому повороту я не готов. Того и гляди с папенькой по миру пойдём, какие к чертовой матери дети.

Всё это я осознал секунды за три. Но Маруся расценила моё молчание по-своему.

— Замёрзли, барин? — участливо спросила она, напрочь игнорируя тот факт, что температура в парной зашкаливает, затем шагнула ближе. — Дык сейчас же согрею.

— Не надо! — Я выставил перед собой ладонь. — Стой, где стоишь. Замри.

Маруся замерла. Но ненадолго. И, что характерно, поняла команду ровно наоборот.

— Ой, да что вы застеснялись-то, — засмеялась она и двинула прямо ко мне. — Будто впервой. Отвыкли, поди, в своём Петербурге от женской ласки. Да вы не пужайтесь, я тихонечко пришла. Никто и не видал.

— Маруся. — Я машинально подался назад, зад съехал с веника. Зашипел, вскочил на ноги, веником же и прикрылся. Просто смотрела девка исключительно в одно место, и оно, это место, точно не было глазами. — Маруся, послушай меня внимательно. Иди. Домой.

Говорил с девицей пока ещё спокойно, даже вежливо. По идее, мог бы и прикрикнуть, но мама с папой не так воспитывали.

— Дык я дома. Куды ж мне идти? — резонно возразила девка, а потом сделала ещё шаг.

Теперь мы с ней оказались едва ли не нос к носу. Или грудь к груди, если совсем уж откровенно. Тем более что у Маруси была такая грудь…

В этот момент дверь распахнулась.

— Барин, квасу принё… — Сенька застыл на пороге со жбаном в руках. Обвёл взглядом мизансцену: меня, с веником возле самого интересного места, и голую Марусю. Лицо его расплылось в широчайшей, донельзя довольной улыбке. — О! А вы ужо! Ну, я тогда пойду, не буду мешать… Покараулю.

— Стоять! — рявкнул я так, что Марусина грудь испуганно подпрыгнула вверх, гадским образом привлекая внимание. — Никуда ты не пойдёшь. Стой здесь.

Сенька растерянно замер в дверях. На его лице читалось глубочайшее недоумение. По всем законам мироздания барин должен был вышвырнуть слугу за дверь, а не удерживать его при живой-то и совершенно голой Марусе.

— Аркадий Петрович… — осторожно начал он. — Может… это… я не понял. Вам Марусю сменить? Так есть Дашка ещё, Дашка тоже…

— Не надо Дашку! — Час от часу не легче. У них тут, оказывается, целый штат. — Никого не надо!

Маруся, воспользовавшись тем, что я отвлёкся на Сеньку, предприняла решительный манёвр — рванула ко мне с явным намерением взять барина штурмом. Упоминание какой-то Дашки вывело девицу из себя. В том смысле, что маячила перспектива замены, а Маруся меняться ни с кем не хотела. Числиться любовницей барчука, видать, здесь престижно.

Дальше события понеслись со скоростью телеги, которая на всех парах летит с горки вниз.

Я, спасаясь от Марусиной груди, которая вот-вот могла прижаться к моему телу, отшатнулся вбок и снёс кадку с холодной водой. Кадка опрокинулась. Вода хлынула на пол. Маруся, не ожидавшая такой подставы, поскользнулась на мокрых досках, взвизгнула и, взмахнув руками, полетела прямиком на Сеньку. Спиной.

Сенька, всё ещё стоявший в дверях со жбаном, принять на грудь визжащую голую девку оказался не готов. Жбан взлетел в воздух, описал красивую дугу и обрушился сверху на обоих. Слуга с Марусей рухнули в предбанник — она сверху, он снизу, оба в квасе.

— Ах ты ж! Пусти! — вопила Маруся, барахтаясь на Арсении.

— Дык на кой ляд ты мне нужна?! Слазь, дура! — сипел откуда-то из-под Марусиных прелестей Сенька.

Я один, как идиот, стоял посреди парной. Голый, мокрый, с прилипшим к заднице берёзовым листом. Смотрел на эту барахтающуюся, вопящую, облитую квасом кучу и думал: за один день две девки норовили посягнуть на мою барскую честь. Обе в итоге оказались на полу в Сенькиных объятиях. Интересная закономерность. Первая хоть была одета, а тут сразу полная обнажёнка. Растём, ё-моё.

Насладиться данным философским выводом в полной мере мне не дали.

Входная дверь распахнулась, на пороге вырос Наум Егорыч. Видать, прибежал на шум и крики.

Секунду он стоял неподвижно, обозревая открывшуюся картину. А картина, надо признать, была колоритная. На полу, придавленный, сипел и брыкался мой слуга. На нём распласталась совершенно голая Маруся. Девица упорно пыталась встать, но у неё ни черта не выходило.

— А-А-АХ ТЫ Ж СУЧИЙ ПОТРОХ!!! — взревел Наум так, что с потолка предбанника, кажется, посыпалась вековая труха.

Старый солдат в два шага оказался возле барахтающейся парочки, ухватил девку за руку, рванул вверх и в сторону с такой силой, что Маруся пролетела до самой стены и впечаталась в неё спиной. Ойкнула. А потом жалобно, тоненько, совсем по-детски пискнула:

— Ба… батюшка…

Батюшка?!

Я, признаться, на мгновение перестал дышать. И вовсе не из-за банной духоты.

То есть эта голая, румяная, настырная девица — дочь Наума Егорыча. Который меня и без того на дух не переносит.

Ну Аркашка. Ну дурака кусок. Из всех девок, живущих в усадьбе, его чёртово сиятельство ухитрился спутаться с дочерью графского денщика. Нет, он не просто идиот. Он идиот-виртуоз. Король кретинов.

Наум повернулся и посмотрел на меня. Во взгляде старого вояки читалось только одно горячее желание — свернуть барину шею голыми руками и закопать под баней.

Несколько секунд мы пялились друг на друга.

Я почти увидел, как в его седой голове проворачиваются шестерёнки. Сенька раздет только наполовину. Он, конечно, валялся в обнимку с Марусей, но штаны у парня на месте.

Логическая цепочка очень простая. Вряд ли слуга обнаглел настолько, чтобы устраивать разврат и непотребства прямо под носом у барина. Значит, Арсений тут вообще боком, а вот кто и виноват в случившемся, так это голозадый графёнок.

Наум сжал кулаки и даже сделал полшага вперёд… но остановился. Здравый смысл отчаянно удерживал его на месте.

Барина бить нельзя. Дворянина бить нельзя. Даже такого. Даже голого. Даже за родную дочь. Закон. Устои.

Но ярость требовала выхода.

Оставался…

Оба наших взгляда одновременно переместились на Сеньку.

Мой слуга к этому моменту кое-как выкарабкался из лужи, встал на четвереньки и, судя по всему, всерьёз надеялся уползти незамеченным. Наивный.

— ТЫ!!! — рявкнул Наум. — Ку-у-уда собрался?

— Наум Егорыч! — Сенька вскинулся, замахал руками, разбрызгивая квас. — Енто недоразумение! Бес попутал! Она сама упала! Не нужон я ей! То ошибочка вышла!

Слуга выкрикивал фразы, противоречащие друг другу и здравому смыслу. С одной стороны, он пытался спасти собственную шкуру от гнева денщика, с другой понимал — валить всё на меня тоже нельзя.

Наум перебесится и уйдёт. А барин потом шею намылит.

Так понимаю, связь Маруси и Аркашки была великой тайной. Вот почему Сенька собирался караулить баню, пока мы тут с девицей должны были, соответственно её плану, активно любить друг друга. А то, что у Маруси был именно такой план, даже не сомневаюсь. Она совершенно не похожа на жертву барского абьюза. Скорее наоборот.

Наум одним движением переместился к Сеньке, сгрёб его за вихры.

Арсений извернулся угрём, оставил в кулаке Наума приличный клок волос, взвыл, затем на карачках рванул к выходу. У самого порога вскочил на ноги, вылетел и понёсся в сторону пруда.

Надеюсь, не топиться. Пока не рассчитывал менять слугу.

Наум Егорыч, рыкнув, схватил зачем-то ведро, дёрнул с крюка веник и побежал следом. Думаю, вряд ли он собрался помыть Сеньку.

В углу тихо, обиженно всхлипывала забытая всеми Маруся. Ей уже было не до устройства личной жизни.

— День определённо удался… — высказался я вслух, а затем спокойно взял с лавки большую белую тряпку и методично начал вытираться.

Напарился. Достаточно. Грязь слезла, и слава богу.

— Барин, может… — робко подала голос Маруся.

Она за эти несколько минут успела выползти из своего угла и даже натянула длинную, похожую на ночную сорочку, рубаху.

— Не может! — рявкнул я раздражённо. — Сказал же, свободна. И чтобы больше с такими глупостями ко мне не лезла. Ясно выражаюсь?

Маруся посмотрела на меня как побитая собака, потом заломила руки, зарыдала и тоже выскочила на улицу.

— Слава богу… — тихо буркнул я себе под нос. — Очередной дурдом закончился.

Набрал горячей воды в ведро, вынес его на порог. Затем натянул портки. В куче нашлись чистые, видимо, Сенька приготовил. На улице обмылся по пояс. Чисто для порядку.

Где-то со стороны пруда, из зарослей, раздавалась отборная ругань Наума Егорыча. Сенька ухитрился спрятаться в камышах так, что денщик не мог его найти.

Думаю, пора идти выручать слугу. Он же не виноват, что у него барин такой идиот. Был.

Я надел рубаху, тоже чистую. Заправлять не стал, обувь бросил в предбаннике. Пошлёпал прямо босыми пятками по влажной траве. К вечеру выпала роса, видать, завтра будет совсем жарко.

Картина у пруда умиляла. Наум Егорыч метался вдоль берега, как медведь-шатун, потрясая ведром и веником — двумя, надо признать, довольно нелепыми орудиями возмездия. Сенька сидел в воде по горло, в самой гуще зарослей, как встревоженная выхухоль, и категорически отказывался менять место дислокации. Спасало его только то, что денщик, как оказалось, не умеет плавать.

— Вылазь, паскуда! — ревел Наум. — Вылазь, кому говорю! Хужей будет!

— Дык мне и тут неплохо! — булькнуло из камышей. — Водичка тёплая! Я, может, искупаться захотел!

— Я те искупаюсь! Я те так искупаю — сразу чистым отпевать будут!

— Вот потому и не вылажу!

Логика, надо сказать, железная.

Я постоял, понаблюдал за этим представлением. По-хорошему, самое разумное сейчас — развернуться и уйти спать. Пусть они гребутся тут, как хотят. Ну не убьёт же на самом деле Наум парня.

Однако денщик продолжал метаться по берегу весьма активно. Даже не устал ни разу. Есть перспектива, если не вмешаюсь, слугу поутру придётся вылавливать из пруда сетями в виде хладного трупа.

К тому же Арсений, если честно, огрёб ни за что. За чужие грехи. Точнее — за грехи прежнего владельца моего нынешнего тела.

— Наум Егорыч, — окликнул я денщика.

Старый солдат обернулся. Увидел меня — лицо его снова начало наливаться дурной кровью. Думаю, в голове Наума появилась соблазнительная мысль: барин, это конечно, барин, но и пруд глубокий, а несчастные случаи на воде — дело житейское…

— Ведро поставь, — сказал ему спокойно. — И веник брось. Ты с ним как дурак, ей-богу. Разговор есть.

Наум орудия возмездия не бросил, но хотя бы перестал метаться. Уж прогресс.

— Сеньку отпусти. Он ни при чём. Совсем. Мимо проходил, квас нёс. Твоя дочь сама на него свалилась, а не наоборот. Хочешь — вон, у неё спроси, она подтвердит.

— Барин верно грит! — тут же с готовностью отозвались камыши. — Я мимо! Я вообще!..

— Молчи, — беззлобно бросил я в сторону пруда. Камыши благоразумно заткнулись.

Наум сопел. Смотрел на меня исподлобья, тяжело, недоверчиво. Ждал подвоха. Или что барчук вот-вот начнёт куражиться, хорохориться, права качать. Как обычно.

— Теперь про Марусю, — продолжил я. — Слушай меня, Наум Егорыч. Внимательно. Между мной и твоей дочерью ничего не было. Нынче — не было. И впредь не будет. Даю слово.

Старик молчал.

— Пришла — я отослал. Тронуть не тронул. За честь её тоже не волнуйся. Сам ничего плохого никому не скажу и другим язык распускать не позволю. А начнут болтать — уйму. На то я и барин.

Взгляд денщика стал растерянным. Он явно не понимал, с какого перепугу Аркашка — хам и наглец — ведёт себя как нормальный человек. В старом солдате боролись заслуженная ненависть к балбесу-барчуку и что-то новое, необъяснимое. Подозрительно похожее на благодарность.

— Иди, — сказал я. — С дочерью сам разберись, по-своему. Только… давай там, не сильно круто. Дура ещё, молодая. Перебесится. Если хочешь, мужа ей найдём достойного. В общем… поговорите между собой.

Наум коротко кивнул. Развернулся и побрёл к дому. Веник и ведро, впрочем, прихватил. Хозяйственный.

Я подождал, пока денщик скроется из виду, затем повернулся к пруду.

— Вылезай. Ушёл он.

Камыши зашевелились. Из воды, обвешанный тиной и ряской, выбрался Сенька — мокрый, дрожащий, зелёный, как болотный леший. Зубы его отстукивали мелкую дробь.

— Барин… — с трудом выговорил он, глядя на меня совершенно круглыми глазами. — Вы… вы за меня заступились. Перед Наумом.

— Заступился, — согласился я. — Но ты не привыкай.

— Дык вы… — Слуга всё никак не мог подобрать слов. — Вы ж николи… ни за кого… А тут…

— Сенька, — устало сказал я. — Ты сейчас простудишься к чёртовой матери, и придётся искать нового слугу. А мне лень тратить время на такую ерунду. Так что ступай уже в дом. Обсохнуть тебе надо и согреться.

Он кивнул несколько раз, засеменил к усадьбе — и вдруг остановился. Обернулся. Взгляд у Сеньки был странный, непривычный. В нём появилось что-то похожее на преданность. Настоящую. Не собачью, вбитую поколениями холопства, а честную, заработанную.

Ну хоть один человек в этой новой жизни начал испытывать ко мне искренние эмоции. Агафью в расчёт не берём, та Аркашку вынянчила, ей он хоть на голову нагадит, бабуля будет плакать от счастья.

— Вот и ладненько… — сказал сам себе и двинул вслед за Арсением к дому.

Бесконечный день подходил к концу, и мне на самом деле до одури хотелось поужинать, а потом рухнуть в постель. Как говорится, утро вечера мудренее.

Глава 7: Незваный гость хуже татарина. Значит, и выгнать не грех...

Проснулся я оттого, что меня трясли за плечо. Настойчиво и бесцеремонно.

— Ваше сиятельство… барин… вставать надобно… — бубнил над ухом знакомый голос. — Ваше сиятельство!

Разлепил один глаз, посмотрел.

Над кроватью нависал Сенька — волосы дыбом, на лбу испарина, лицо встревоженное. Что-то явно произошло. Наверное, мне надо было заволноваться, вскочить на ноги, кинуться с расспросами, но после того, как прошёл вчерашний день, уже совершенно ничему не удивлюсь.

Спал я, судя по всему, достаточно долго — солнце стояло высоко, жарило вовсю. Часов десять утра, не меньше. Оно и понятно, прошлый денек выдался насыщенным.

Вечером, после всех банных приключений, Агафья накормила меня ужином. Ужин, надо сказать, оказался под стать имению. Миска вчерашних щей, гречневая каша с маслом, пара варёных яиц, ломоть ржаного хлеба и солёные огурцы из бочки, которая, судя по вкусу, стояла в погребе с прошлой осени. Запивать полагалось квасом.

Никаких, знаете ли, фазанов под соусом и устриц. Графский сын ужинал ровно тем же, чем дворня. Правда, я в тот момент готов был сожрать и сапог, поэтому смёл всё подчистую, чем привёл Агафью в состояние полного счастья. Бабка стояла над душой, подкладывала и приговаривала, что Аркашенька в своём Петербурге совсем отощал.

После этого отправился в спальню и вырубился, едва коснувшись подушки. Проспал бы ещё пару часов минимум, если б не этот вихрастый «будильник».

— Чего тебе? — буркнул я, пытаясь укутаться одеялом с головой. Она, кстати, голова, уже не болела. Молодой организм — штука полезная. — Пожар, что ли? Дай поспать, сволочь бессовестная.

— Да какой пожар? Какой пожар? Хуже, барин! — выпалил Сенька. — Там это… к вам… — Он замялся, сглотнул, а потом залпом выдал: — Там невеста приехала.

Несколько секунд я всё ещё лежал, укрытый по самую маковку, наивно полагая, что слуга заговаривается.

Невеста.

Бред. Определённо бред.

— Сгинь, — миролюбиво посоветовал Арсению из-под одеяла. — Дай доспать.

— Дык вставать надобно, барин! — Одеяло с меня решительно стянули. — Поднимайтесь, Христом-богом прошу!

Я сел, уставился на слугу. Тот приплясывал на месте от нетерпения, комкая в руках какую-то тряпку.

— Сенька. Ты пьян, что ли? С утра пораньше? Какая, к чёртовой матери, невеста?

— Дык ваша же! — почти взвыл он. — Варвара Гордеевна, дочка Бутримова! С маменькой прикатили, с Аграфеной Кондратьевной. Да со свахой, и тётка ихняя тоже — целый обоз гостей!

Я продолжал бестолково пялиться на слугу. Имена мне не говорили ровным счётом ничего. Сенька, уловив мой непонимающий взгляд, тут же кинулся объяснять. Обстоятельно, взахлёб, как умел только он.

— Ну как же, барин! Бутримов Гордей Силыч, купчина первой гильдии, откупщик! Первый богач на всю губернию, а то и поболе. Вином торгует, откупа держит, лабазы, склады — всё евойное. Денег — куры не клюют, прости господи. Только вот незадача — отец его из простых, из мужиков поднялся. Титула-то нету. А ему страсть как хочется в благородные выбиться, чтоб, значит, внуки уже господами были. Вот и надумал породниться с дворянской фамилией.

Сенька оглянулся на закрытую дверь, будто опасался, что там, за этой дверью, притаился сам купец Бутримов.

— А дочка, — продолжил он уже потише, — Варвара Гордеевна, у них, значится, на выданье. Одна у него, наследница. Приданое, сказывают, за ней такое, что аж дух захватывает. Полгубернии сваталось, да Гордей Силыч всё нос воротил — ему не абы кто нужен, а чтоб с фамилией, с гербом. С родословной, стало быть. И вот!

Арсений всплеснул руками:

— Нашёлся жених для дочки-то. Вы! Приехали с самого утра. Кто ж по гостям раньше полудня ездит? Ни один приличный дворянин такого не позволит. Эвона как их распирает!

Я слушал Сеньку и очень чётко понимал — он не ошибается и не сочиняет. Его осведомлённость объяснялась достаточно просто. Тут, в глуши, все друг друга знают наперечёт — кто чем дышит, у кого сколько душ, кто на ком женился и у кого корова отелилась. Сенька, как всякий дворовый, — ходячая энциклопедия соседских сплетен.

— Да что ты будешь делать… — я потёр лицо ладонями, сгоняя остатки сна.

Не успел глаза открыть, уже какая-то хрень творится. В имение прикатила купчиха и приволокла дочку. Опять девица… У меня прямо сплошная напасть с этими девицами. И все хотят заполучить Вельяминова-младшего. Интересно, Аркашка и раньше пользовался спросом, или это чисто мой фарт?

Впрочем, сейчас гораздо важнее другое.

Невеста сама по себе, из ниоткуда, взяться не могла. Девиц на выданье под окна женихам не подкидывают, как котят. Её сюда притащили целенаправленно, следуя договорённостям. А кто у нас мог такую договорённость состряпать? Правильно. Папенька.

Вот, значит, на что вчера намекала Агафья, когда мялась и мычала возле двери кабинета. Старуха знала, но не сказала — то ли пожалела, то ли побоялась.

Забавный получается расклад.

Граф разоряется. Имение вот-вот с молотка уйдёт. Долги, векселя, залог. Когда человек тонет, ему точно не до свадеб — тут бы дом удержать. Если папенька в такой момент срочно, бросив всё, выписывает сыну невесту, да не абы какую, а дочку первого богача губернии, — значит, это не свадьба, а спасательный круг.

Бутримову нужен титул для потомства — он у Вельяминовых есть. Вельяминовым нужны деньги, чтобы не пойти по миру, — у Бутримова этого добра навалом. Купец даёт приданое, граф даёт фамилию. Дочка торгаша становится «ваше сиятельство», а имение получает шанс уцелеть.

Красиво. Логично. И Аркашку в этой комбинации, разумеется, никто спросить не удосужился.

Я хмыкнул.

Вчера папеньке ясно сказал: разберёмся с разорением, покажите бумаги. А он, вместо того, чтобы заняться реальным делом, втихую сосватал меня купеческой дочке.

Ну что ж. Дело хозяйское.

Только вот незадача. Женитьба в мои планы не входит совершенно. Ни на купчихе, ни на княжне, ни на ком.

Значит, свадьбе не бывать. Вопрос только — как.

Отказаться в лоб? Граф упрётся, случится скандал, а невестина родня будет цепляться за титул как клещ в собачье ухо. Нет. Тут надо действовать тоньше.

Надо сделать так, чтобы невеста сама отсюда сбежала. Сломя голову. Чтобы маменька увезла драгоценную дочку и поклялась на версту не подходить к дому Вельяминовых. А для этого мне всего-то и нужно — быть собой. Точнее, быть тем самым Аркашкой, о котором судачит вся губерния. Пропойцей, бабником, хамом и пустозвоном.

— Сенька, — сказал я, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. — Давай одежду. Пойдём знакомиться с невестой.

Слуга уловил в моём тоне что-то подозрительное, наверное, неуместную насмешку.

— Барин… вы чего задумали? — спросил он с опаской.

— Кто задумал? — я изобразил самое невинное лицо, на какое было способно смазливое Аркашкино рыло. — Ничего дурного. Буду с невестой знакомиться.

Одевался я быстро и с умыслом. Сенька совал мне что-то нарядное — фрак не фрак, но явно парадное, бережно хранимое. Отмахнулся. Велел подать вчерашнее дорожное: мятый после тарантаса сюртук, несвежую сорочку, штаны с пятном на колене. Шейный платок повязал кое-как, набок, словно с похмелья не совладал с узлом. Сенька смотрел на эти манипуляции со священным ужасом, но перечить не решился.

Нарядное — это не сегодня. Сегодня чем хуже, тем лучше. Жених-разгильдяй начинается с костюма.

Гостей принимали в гостиной — парадной комнате первого этажа по соседству с той бальной залой, куда я вчера заглядывал. Сюда я попал впервые, но картина оказалась знакомой: дом и тут держал лицо из последних сил.

Мебель разномастная — видно, прежнее продали, а взамен стащили сюда, что нашлось в других комнатах. Обивка кресел и диванов потёрта до белёсости, шторы выгорели полосами, ковёр на полу помнил, надо думать, ещё матушку-императрицу Екатерину. Гости, впрочем, этих тонкостей, кажется, не замечали — им хватало общего впечатления графского дома. К тому же, не в их положении воротить носом.

А гостей было изрядно.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие дорогой ткани. Комната будто разом наполнилась шёлком, атласом и кружевом. На фоне потёртой гостиной всё это смотрелось особенно вызывающе, словно кто-то выставил на облезлый комод три драгоценные шкатулки.

В центре, на диване, восседала дама, в которой без труда угадывалась супруга купца Бутримова. Аграфена Кондратьевна оказалась женщиной дородной, широкой в кости, с крупным румяным лицом и цепкими маленькими глазками. Глазки эти непрерывно шныряли по комнате, ощупывая каждый предмет мебели и всех присутствующих разом.

Одета она была дорого, с размахом. Обычно так одеваются люди, которые недавно разбогатели и теперь очень хотят показать своё богатство всему миру. Другой вопрос, что всё это ей категорически не шло.

Платье из тёмного лилового шёлка с непомерно раздутыми у плеч рукавами делало Аграфену Кондратьевну похожей на квашню, которая вот-вот полезет из кадушки. Сам цвет некрасиво оттенял её лицо, придавая купчихе вид огромной сливы. На плечах моей будущей родственницы лежала кашемировая шаль ценой, так думаю, в десяток крепостных. На пальцах — перстни, в ушах — тяжёлые серьги, на груди — жемчуга в несколько рядов и тут же тяжелый золотой кулон на золотой цепи. Вопиющий пример безвкусицы.

Рядом, на диванчике, пристроилась сваха — женщина средних лет в убийственно розовом платье, которое сидело на ней как седло на корове. Выражение лица у дамочки было такое медовое, что сводило скулы. Говорила она быстро, взахлеб, будто опасалась, что ее вот-вот выпнут из дома. Зато трудилась она за всех. Заливалась соловьём, пока прочие молчали.

На втором диване восседали ещё две особы. Первой было лет около сорока. Типичная старая дева. Наряд строгий, но не менее дорогой, чем у купчихи. Золотишка и драгоценностей только поменьше. Лицо осуждающее, губы недовольно поджаты. Причём осуждала она сразу всех и за всё. Так понимаю, это у нас тётушка.

Рядом с ней сидела та, ради которой, собственно, весь балаган и затевался.

Варвара Гордеевна.

Признаться, я ожидал, что купеческая дочка будет выглядеть как героиня сказки — краснощёкая, дебелая, максимально похожая на маменьку. Ошибся. Девушка оказалась тоненькой, стройной, с гладко зачёсанными тёмными волосами, убранными в высокий узел, и локонами у висков. Лицо у неё было бледное, тонкое, с большими тёмными глазами. Невеста нарядилась в светлое муслиновое платье. Шею её украшал скромный жемчуг. Никакой купеческой аляповатости и пошлости.

Вот только на этом достоинства невесты, судя по всему, и заканчивались.

Сидела Варвара Гордеевна, вздёрнув подбородок, с выражением скуки и брезгливости на лице — будто её привезли не в графскую усадьбу, а на скотный двор. Обмахивалась веером с показной томностью. Кривила губки. Всем своим видом давала понять, что снисходит до этого визита с превеликим трудом и вот-вот зевнёт от невыносимости происходящего.

М-да. Красивая. Зато характер, похоже, дрянной. Впрочем, чему удивляться — единственная дочь при таких-то деньгах. Залюбили, забаловали, вот и выросло чёрт знает что.

Во главе всего собрания, в отдельно стоящем кресле, устроился граф. После вчерашней сцены в кабинете я с ним не виделся. Агафья утверждала, что батюшка рано отправился почивать. Так что по сути это была наша вторая встреча.

Пётр Николаевич сидел прямой как штык, с лицом мрачным и каменным. Он даже не пытался изобразить радушие. Смотрел куда-то в стену поверх голов гостей и совершенно не скрывал, что присутствует здесь исключительно по необходимости, а не по велению сердца.

В общем, компания в гостиной собралась исключительная.

Разговор, а точнее монолог, вела сваха.

— …и уж такая хозяюшка, такая рукодельница, — журчала эта особа, прижимая пухленькие ручки к груди. — И кротка, и смиренна, и собой хороша, сами извольте видеть. За такой-то невестой да с эдаким приданым…

При слове «приданое» граф чуть заметно поморщился.

Ну надо же, оказывается, батюшке сильно не нравится тот факт, что он вынужден продавать свою честь.

Я мысленно усмехнулся. Не переживай, батёк. Хрен тебе, а не свадьба.

Самое интересное, чай гостям разносила… Маруся.

Она сегодня была наряжена в тёмное платье и чистый передник. Видимо, изображала горничную. Так понимаю, слуг в доме и правда осталось всего ничего, поэтому для приёма важных гостей пришлось импровизировать. Агафья в переднике смотрелась бы максимально нелепо. Наум — тем более.

Вообще, насколько я вчера вечером успел вызнать у Сеньки, дочка денщика работала на кухне. Готовила еду, следила за кухонной утварью. Сегодняшнее «повышение» было вынужденной мерой.

Заметив меня, Маруся густо покраснела, чуть не выронила поднос с чашками и торопливо отвернулась.

На низком столе перед гостями стоял самовар, в вазочках-розетках — варенье, мёд, на блюдах — пряники, пастила, баранки. Скромновато для приёма таких гостей, но, учитывая состояние графских финансов, и это, надо думать, выскребали по сусекам.

Моё появление в дверях гостиной произвело фурор. Причём фурор даже больший, чем я рассчитывал.

Сваха обернулась первой. Увидела меня — осеклась на полуслове. Пару мгновений она беззвучно открывала и закрывала рот, напоминая ошалевшую рыбу. Потом попыталась продолжить, но слова у неё пошли вперемешку и кусками:

— А вот и… вот и сам… жени… Аркадий, стало быть… батюшка… — Местная устроительница свадеб сглотнула, собралась с силами, потом всё-таки героически довела фразу до логического конца: — Проходите, ваше сиятельство. Гостюшки заждались!

Понять её было можно. Сваха, поди, готовилась представлять невесте молодого графа — красавца, столичного кавалера, хоть сейчас на парад. А в дверях появилось нечто в несвежей одежде, с взъерошенными волосами, в грязных сапогах, которые Сенька собирался чистить, но я ему запретил. Всю эту картину дополняло изрядно помятое лицо с нежно-фиолетовым фингалом под глазом. Жених мечты.

Самое поганое, что даже в таком виде Аркашкина физиономия выглядела смазливой. Не знаю, в кого графёнок таким уродился, но ему фантастически повезло с внешними данными. Пока собирался, рассмотрел своё новое тело в мутном отражении трюмо и, честно говоря, впечатлился.

Мало того что кретину досталась красивая рожа, так ещё и тело у Вельяминова-младшего выглядело так, будто он с рождения занимался и бегом, и боксом, и плаванием одновременно. У придурка в наличии имелись бицепсы, трицепсы и кубики на животе! Это как вообще?

Хотя Сенька клялся и божился, что барчук в жизни ничего тяжелее бутылки вина не держал. Он на лошади-то скакал как пьяный пастух на козе. С саблей управлялся через одно место. Ему ее в руки боялись давать, как бы себя не располовинил. Стрелял так, что мог случайно попасть в деревья, в землю, в небо. Куда угодно, но только не в цель.

Аграфена Кондратьевна тоже оценила будущего зятя. Глазки её, только что деловито шнырявшие по комнате, разом округлились и сделались неподвижными. Остекленели, одним словом. По лицу купчихи вполне были заметны настоящие мысли о женишке: это не сиятельный граф, а огородное пугало, по недоразумению снятое с шеста и запущенное в приличное общество.

Она открыла было рот… но благополучно его закрыла. Промолчала. Титул, надо полагать, перевесил все остальные недостатки женишка. За графскую фамилию можно и пугало потерпеть.

И только Варвара Гордеевна не выказала ровным счётом ничего. Скользнула по мне взглядом — томным, скучающим, — как по пустому месту, и отвернулась к окну. Даже бровью не повела. Будто в гостиную не жених вошёл, а лакей внёс дрова.

Хм. Занятно. Маменька чуть с дивана не сползла, сваха слова растеряла, а этой хоть бы что. Либо ей настолько на всё плевать, либо…

Додумывать мысль я не стал. Мало волнует, если честно. Может, девица попросту близорука.

Граф наконец оторвался от созерцания стены и посмотрел в мою сторону. Его взгляд медленно изучил меня с ног до головы и обратно, с головы до ног. Папенька оценил всё: мятый сюртук, перекошенный платок, заспанную физиономию. В глазах его читалось нечто среднее между «явился, слава богу» и «лучше бы ты не являлся вовсе».

И это только приличные мысли. В реальности, думаю, он сейчас цитировал в голове Тараса Бульбу: «Я тебя породил, я тебя и убью». Потому как, есть ощущение, только перспектива свадьбы и ценность сына как предмета торга удерживали Вельяминова-старшего от радикальных действий.

Я улыбнулся всем сразу самой обаятельной из имевшихся в арсенале улыбок. Но прежде чем плюхнуться в кресло и приступить к делу, у меня имелось к графу одно неотложное дельце.

Направился прямиком к нему.

— Папенька! — громко крикнул на всю гостиную, попутно распахнув объятия. — Дайте-ка прижму вас к своей груди. До чего же рад, до чего рад!

Пётр Николаевич окаменел ещё сильнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. Обниматься с сыном при гостях в его планы явно не входило. Но деваться некуда — не отпихивать же наследника на глазах у будущей родни. Тем более наследник после Петербурга вернулся слегка неуравновешенный. Еще начнет кресалами швыряться. А их, прости господи, и так осталось наперечет.

Я склонился к графу, облапил за плечи, потом с чувством звонко принялся чмокать в щёки, троекратно по русскому обычаю. Каждый раз, когда мои губы оказывались возле его уха, то левого, то правого, тихо выдавал по фразе:

— А что же вы, папенька.

Громкий чмок.

— Не предупредили меня про этакую радость.

Еще один.

— Про женитьбу-то.

Вельяминов-старший не дрогнул ни единым мускулом. Ответил так же тихо, ровным, каменным голосом.

— А ты бы поменьше вчерась стульями махал. Глядишь, и разговор бы сложился.

Вот чёрт… Один — ноль в пользу папеньки. Он ведь и правда хотел поговорить. Просто мы друг друга слегка не поняли.

Я разжал объятия, лучезарно улыбнулся всем присутствующим и наконец направился к свободному креслу. Плюхнулся в него без всякого изящества, развалился, закинул ногу на ногу, оглядел собравшихся с видом человека, который никуда не торопится и всем тут искренне рад.

Что ж, дамы и господа. Начнём представление.

Глава 8: Не старайтесь оправдать чужие ожидания.

Начинать надо было с малого. Резко хамить в первую же минуту — плохая тактика. Тут как с кредитором: если сразу показать зубы, он насторожится и подготовится. А вот если подводить его к нужной мысли постепенно, шаг за шагом, он сам придёт к правильному выводу и будет уверен, что додумался до всего лично.

Я оглядел стол с угощением, удивлённо поднял брови.

— Сенька! — гаркнул через плечо в сторону двери. — Ты где, бездельник? Неси!

Слуга просочился в гостиную, встал скромно у стеночки, вытаращив глаза.

— Чего нести, барин?

— Чего-чего. Не чаю же мне с гостями распивать. — Я выдержал паузу и пояснил на всю комнату: — Наливочки неси. Или что там в доме осталось. С утра, знаете, голова чугунная, надо поправить здоровье.

Сваха подавилась пряником, закашлялась, схватила чашку и сделала несколько глотков. По ее лицу было видно, она сильно впечатлена таким поворотом.

Тётушка невесты, до сих пор молча осуждавшая обстановку, отсутствие картин на стене и, кажется, само существование Вельяминовых, перевела хмурый взгляд на меня, поджала губы так, что они вовсе исчезли с лица. В какой-то момент мне показалось, дамочка того и гляди плюнет в лицо нерадивому жениху.

Аграфена Кондратьевна крякнула, вздохнула, растерянно посмотрела сначала на сваху, потом на тётку, будто искала у них поддержки. В глазах купчихи отчётливо читалось: «Ущипните меня, я сплю».

— Так ведь… — начала она. — Побойтесь Бога, Аркадий Петрович. Еще и полдень не наступил, а вы уже...

— И то верно, — согласился я покладисто. — Припозднился. У меня, знаете, имеются некоторые привычки. В Петербурге в это время уже с балов возвращался. Опрокину настоечки или вина какого, а потом сразу спать.

Со стороны графа раздался характерный звук, будто кто-то втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я покосился на батюшку. Пётр Николаевич в своём кресле окаменел до состояния надгробного памятника, однако пока молчал. Не потому что ему нечего сказать. Слова у графа, как раз судя по заострившимся скулам, имелись. Только сплошь матерные и неприличные.

Сенька, надо отдать ему должное, соображал быстро. Знал, что барин затеял очередную дурь, и решил — выхода нет, придётся подыгрывать.

— Дык нету наливки, ваше сиятельство! — бодро соврал он. — Вся вышла!

— Как это вышла? — искренне огорчился я. — Куда вышла?

— Дык… выпили-с.

— Кто выпил? — Моё возмущение было настолько правдоподобным, что сам поверил.

Сенька завис. В его вихрастой голове стремительно перебирались варианты, и ни один не вёл к хорошему концу.

— Дык… вы и выпили, — нашёлся он наконец. — Намедни.

Молодец, паршивец. Выкрутился и заодно подкинул уголька в мой костёр. Из слуги вышел бы недурной помощник в переговорах.

— А, ну коли так, тогда ладно, — милостиво кивнул я, затем повернулся к гостям с самой дружелюбной улыбкой. — Прошу простить. Хозяйство запущено. Даже выпить нечего.

Сваха моргнула несколько раз, потом, видимо, поняла: если сейчас же что-то не сделать, всё сватовство полетит к чёртовой матери. Набрала воздуха в грудь и кинулась спасать положение с отвагой солдата, бросающегося на амбразуру.

— Ах, да что ж вы, ваше сиятельство, о пустяках! — залебезила она. — Вы лучше на Варвару Гордеевну поглядите! Экая красавица у нас, а? Всем хороша! И по хозяйству мастерица, и вышивает, и по-французски разумеет…

— По-французски? — оживился я. — Это славно. Хоть будет с кем в карты по-человечески поиграть. А то в Петербурге, представьте себе, что не игрок, то сволочь редкостная. Всё время проигрывал. Ни чести у людей, ни совести.

Сваха запнулась. Связь между французским языком и картами явно не укладывалась в её представлении о беседе.

А вот Варвара Гордеевна впервые за всё время соизволила открыть рот.

— Фи, карты, — протянула она томно, разглядывая свой веер. — Какая пошлость. Маменька, здесь ужасно душно. И мухи.

У Аграфены Кондратьевны как-то слишком нервно дёрнулось лицо.

— Варенька, душенька… — начала она.

— И чай отчего-то холодный, — продолжила девица, не удостоив мать взглядом. — Вы разве не чувствуете? Совершенно холодный чай. За такое прислугу на конюшню отправлять надобно. — Взгляд невесты скользнул по Сеньке, по Марусе. — Выдрать. Непременно.

Маруся, стоявшая у стены с подносом, сделала пару маленьких шажочков к двери. Упёрлась в Арсения, который загораживал проход, и снова замерла. Но уже настороженно.

Если верить Сенькиным рассказам, Вельяминовы крепостных не драли. Только в самом критическом случае, когда иного выхода нет. Однако слуга уверял, он такого не припомнит. Мол, сам граф человеком всегда был вспыльчивым, но справедливым. Батюшка его, то бишь мой дед, говорят, тоже. Это Арсений мне вчера перед сном мимоходом поведал.

Я с лёгким удивлением покосился на невесту. Решать судьбу прислуги в чужом доме, да ещё в первый визит, — это для юной барышни странное поведение. Даже для избалованной купеческой дочки.

Однако анализировать поведение Варвары Гордеевны было некогда, требовалось закрепить свой собственный успех.

— Прислугу — это правильно, — одобрил я. — Прислугу надо драть. Вот у нас, к примеру, порядок: за холодный чай — розги, за тёплый — тоже розги, чтоб не расслаблялись. Верно, батюшка?

Граф не ответил. Он смотрел на меня так, что, будь у него под рукой что-нибудь тяжелее взгляда, вчерашняя история с чернильницей показалась бы детской шалостью.

Однако, что интересно, стоило мне согласиться насчёт наказания, невеста моя отчего-то зыркнула на меня с такой злостью, будто я предложил выдрать не прислугу, а конкретно саму Варвару Гордеевну. Очень странная девица. Требует — выдерите, а потом осуждает.

— Ах, какой вы шутник, Аркадий Петрович! — залилась искусственным смехом сваха. Она изо всех сил пыталась спасти положение. Что в принципе было невозможно. Проще удержать на плаву «Титаник». — Ох, уморили! Аграфена Кондратьевна, каков жених-то, а? Весельчак!

Купчиха выдавила очень натянутую улыбку.

— Весёлый, да, — согласилась она. — Молодость.

— Молодость! — подхватил я с энтузиазмом. — Именно что молодость. Пока молод — надо жить. В карты играть, вино пить, по цыганам ездить. Верно рассуждаю, Аграфена Кондратьевна?

— Ну-у… — протянула будущая родственница, окончательно растерявшись.

Учить графского сына жизни — вроде как дурной тон. Спорить — тоже такое себе перспектива. Но и согласиться с подобным высказыванием — весьма странно.

— Вот о чём и говорю! — затряс я башкой со счастливой улыбкой. — Мужчина должен вести определённый образ жизни. Нам, так сказать, по праву рождения это дано. Женщина, конечно, дело другое. У неё доля куда проще. Сиди себе, вышивай да детишек супругу обеспечивай.

Тётушка, до сих пор хранившая осуждающее молчание, не выдержала.

— В наше время, — сообщила она в пространство ядовитым голосом, — молодые люди сперва службу служили, а после уж про детишек рассуждали. Нынче, гляжу, порядок обратный.

— Клавдия Силишна! — шёпотом ужаснулась купчиха.

— А что я? — С невинным видом округлила глаза тётушка. — Я ничего. Я молчу.

Клавдия Силишна… Стало быть, сестра Гордея Силыча, купцу родная кровь, старая дева при богатом брате. Такие обычно злы на весь свет за собственную неустроенную жизнь и оттого особенно наблюдательны.

Учтём. Может пригодиться.

Меж тем дело шло недурно. Купчиха нервничала, тётка желчилась, сваха потела, отрабатывая своё жалованье. Оставалось поднажать.

Я потянулся к столу, взял пряник, откусил, прожевал и заговорил с набитым ртом:

— А вы, Аграфена Кондратьевна, не волнуйтесь насчёт приданого. Я человек не жадный. Мне много не надо. Тысяч сорок для начала, чтоб долги закрыть, а там поглядим.

Пряник, надо признать, оказался чёрствый.

Купчиха медленно поставила чашку на блюдце. Руки у неё чуть подрагивали.

Про приданое до свадьбы, до сговора, при первом знакомстве, вслух, с набитым ртом — так не говорят даже в купеческой среде, где деньги считать не стесняются. Есть вещи, которые обсуждают отцы, наедине, за закрытыми дверями, а не жених за чаем.

— О приданом, — медленно произнесла Аграфена Кондратьевна, — уж мой Гордей Силыч с его сиятельством потолкуют. Не наше это с вами дело, Аркадий Петрович.

— Как же не наше, — удивился я. — Очень даже наше. Мне ж на эти деньги жить.

Лицо свахи исказилось настоящим отчаянием. Она открыла рот, собираясь в очередной раз повернуть разговор в правильное русло, но не успела.

Варвара Гордеевна громко вздохнула. Тяжко, страдальчески, на всю гостиную, будто её заставляли слушать нечто невыносимо скучное.

— Маменька, — произнесла она, — я, кажется, утомилась. Здесь духота, чай холодный, разговоры про деньги. Мне дурно. Я, право, не создана для таких мест.

Купчиха повернулась к дочери буквально всем своим крепким телом. Взгляд у неё сделался уже не просто растерянный, а очень несчастный. Аграфена Кондратьевна смотрела на родное дитя так, будто видит её впервые и категорически не узнаёт.

— Варенька, — процедила купчиха сквозь зубы, — ты нынче сама на себя не похожа. Что с тобой, душа моя?

— Отчего же, маменька? — Невеста вскинула веер и начала обмахиваться им так активно, что в гостиной засквозило. — Я всегда такая.

— Не всегда, — вякнула тётушка. — Ты, Варвара, отродясь такой не была. Видать, огорчилась сильно, голубка наша.

Я откинулся в кресле, задумчиво пережёвывая чёртов пряник. Хоть бы зубы не обломать.

Конкретно сейчас меня не столько удивило поведение девицы, сколько реакция её близких. Она, эта реакция, была максимально искренней. Выходит, Варвара Гордеевна в другие дни не такая стервозная дура, как сейчас?

Занятно.

Очень, знаете ли, занятно.

И только сваха упорно пыталась спасти этот тонущий корабль. Она поняла, что разговор о деньгах надо срочно душить в зародыше, пока он не задушил всё сватовство целиком.

— А земли-то у вас, ваше сиятельство, богатые! — зачастила женщина в розовом, обращаясь к графу и ко всем разом. — Мы как ехали, я гляжу — поля, поля! Красота! Урожай, поди, знатный в этом годе будет?

Граф шевельнул бровью. Отвечать он явно не собирался, но сваха и не ждала ответа, ей важно было, чтобы в комнате звучали любые фразы, лишь бы не про приданое.

— Земли добрые, — со знанием дела подтвердила Аграфена Кондратьевна.

Купчиха, кажется, тоже обрадовалась возможности соскочить с неприятной темы. Она приосанилась, поправила шаль и заговорила уже спокойнее, с явным удовольствием человека, который наконец-то оказался в области, где кое-что понимает.

— Гордей Силыч мой сказывал. А он в землях-то разбирается, слава богу. Гордей Силыч ежели скажет — так оно и есть. У него на это глаз намётан. Сказывал, земля тут хорошая, и по реке удобно, и к дороге близко. Даже эту… как её… — Аграфена Кондратьевна закатила глаза, вспоминая, о чём там говорил её супруг. — Пустошь вашу у оврага поминал. Хотя чего поминать? Там-то земля никудышная, будто горелая вся, мужики и те её сторонятся.

Внешне я оставался всё так же расслаблен, но после слов купчихи на самом деле сделал стойку. Мысленно, конечно.

Есть такая профессиональная болезнь, когда слушаешь чужие разговоры не ушами, а какой-то отдельной частью мозга. Она, эта часть, пропускает мимо девяносто девять фраз из ста, но на сотой вдруг просыпается и говорит: стоп, а ну-ка ещё раз.

Сейчас была именно такая ситуация. И вот что меня зацепило.

Имеется купец первой гильдии. Одна штука. Денег у него что у дурака фантиков. Ладно ему нужен титул Вельяминовых, это понятно. Интерес к плодородной земле тоже вполне логичен. Но… с какого перепугу он вёл разговоры о какой-то выгоревшей пустоши? А ведь вёл, если купчиха слышала. И явно это обсуждалось в каком-то контексте. Просто Аграфена Кондратьевна не уловила суть, только поверхностно запомнила.

Ответов у меня имелось ровно два.

Первый — просто болтовня. Мало ли что человек говорит за ужином. Приглядывает и приглядывает, земля рядом, родственник будущий.

Второй — что-то в этой никудышной по местным меркам земле есть интересное. Что? Глина под кирпич? Ну, допустим. Известняк, камень? Тоже вариант. Торф? Чёрт его знает. Не силен я в географии, понятия не имею, чем богата Тульская губерния.

Одно знаю точно.

Когда человек с деньгами говорит об активе, который все вокруг считают мусором, — значит, он обладает информацией, которой нет у остальных. Всегда. Без исключений.

Удивительно знакомая ситуация.

Сделал в голове пометку выяснить насчет пустоши, затем вернулся к насущным делам. Они требовали завершения.

Пора было ставить точку.

— Земля, она конечно, имеется, — сказал я задумчиво, разглядывая последний кусок чёрствого пряника в собственной руке. — Земля — это хорошо. Только земля, Аграфена Кондратьевна, сама себя не кормит. Вы-то, полагаю, в курсе, в каком мы положении?

Купчиха снова напряглась.

— Ну… слыхали кое-что… — неуверенно ответила она.

— Слыхали, — покивал я. — Конечно, слыхали. Тут все всё слыхали. Так, чтоб недомолвок не осталось, прямо скажу. Дела у нас скверные. Имение в долгах, заложено, того и гляди с торгов пойдёт. Вот прямо со всеми этими добрыми землями и никудышными пустошами.

Сваха издала тихий полузадушенный звук.

— Аркадий Петрович… — предостерегающе начал граф.

Он впервые за всё время этой встречи сказал хоть что-то. Голос у Петра Николаевича был такой, что Сенька и Маруся на этот раз одновременно сделали два небольших шага к выходу.

— А что такого, батюшка? — Я развёл руками с самым простодушным видом. — Люди нам дочь отдают. Имеют право знать, за кого. — Снова повернулся к купчихе. — А довёл нас до такого, между прочим, я. Прокутил родовое имение. Всё как есть спустил — карты, вино, женщины всякие. Так батюшка говорит, а батюшке виднее. Хотя…

Я демонстративно осёкся. Слово «хотя» повисло в воздухе, как капля на краю стакана. Помолчал пару секунд.

— Хотя это уже дела семейные, — закончил, наконец, мысль и сунул остатки пряника в рот.

Пётр Николаевич сидел неподвижно. С его лица сначала сошла вся краска, а потом прилила обратно, тёмной, нехорошей волной. Жила на виске вздулась так же, как вчера в кабинете. Пальцы вцепились в подлокотники кресла.

Хм… кажется, я немного переборщил…

Аграфена Кондратьевна вдруг резко выдохнула и поднялась с дивана. Как баржа, решившая наконец отчалить. Шаль сползла с одного плеча, купчиха поправила её резким движением.

— Нет, — сказала она. — Нет, вы уж простите великодушно, ваше сиятельство. Это уж совсем никуда не годится.

— Аграфена Кондратьевна, голубушка! — взвилась сваха. — Да что вы, да мы ж только…

— Помолчи, Степанида.

Голос у купчихи вдруг сделался твёрдый, хозяйский. Сразу стало понятно, чья она жена и почему дом у Бутримовых, надо думать, держится крепко.

— Я, ваше сиятельство, — обратилась Аграфена Кондратьевна к графу, — к вам со всем почтением. И к фамилии вашей со всем уважением. Но дочь у меня одна. И отдавать её вот за… — Купчиха запнулась, подбирая слово, которое не было бы прямым оскорблением. Не подобрала. — За это — не стану. Пущай Гордей Силыч сам решает. Последнее слово за ним, конечно. Но с меня, знаете, достаточно.

— Маменька, — немедленно подхватила Варвара Гордеевна, вскакивая с дивана с такой готовностью, что я невольно заподозрил в девице отсутствие малейшего стремления замуж. Причём не сиюминутного, а вообще в принципе. — Маменька, и правда, поедемте. Мне здесь душно. Мне дурно. Я же говорила.

Дальше всё завертелось каруселью.

Сваха металась между купчихой и графом. Причитала, всплёскивала руками и клялась, что всё ещё можно поправить. Тётушка Клавдия Силишна поднялась со скорбным лицом человека, который с самого начала знал, чем это кончится. Сенька метнулся за дверь — предупредить кучера, что барыни уезжают. Варвара Гордеевна чуть ли не рысцой рванула вслед за ним. Боялась, вдруг маменька передумает. Зря. Купчиха была настроена решительно.

Но, хочу сказать, надо отдать должное графу. Он спокойно поднялся, ни слова не сказав в оправдание или в противовес. Проводил гостей до дверей гостиной, как положено хозяину. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Он даже произнёс что-то вежливое , мол, рад был видеть, и просил кланяться Гордею Силычу.

Выдержка у старика железная, это факт.

Я тоже поднялся и раскланялся со всей возможной любезностью, чем, кажется, добил Аграфену Кондратьевну окончательно.

Процессия выкатилась в сени, оттуда на крыльцо, с крыльца во двор.

Я подошёл к окну гостиной, отодвинул выгоревшую занавеску.

Во дворе стояла добротная и весьма приличная коляска. Не тарантас наш убогий, а почти настоящая карета, только открытая. Запряжена в неё была пара шикарных гнедых. Лошади выглядели так, что хоть прямо сейчас выставляй напоказ. Рядом топтался кучер в новом армяке.

Бутримовское семейство спускалось по ступеням. Купчиха шла впереди, прямая и оскорблённая, сваха семенила следом, что-то тараторя ей в спину. Тётушка плыла с видом королевы, которая вообще не понимает, как здесь оказалась. Варвара Гордеевна уже сидела в коляске. Скорость, с которой невеста хотела покинуть имение, впечатляла.

И тут пришла расплата. За моей спиной раздался голос графа. Тихий, ровный.

— Пошёл вон отсюда, — сказал Пётр Николаевич.

Я обернулся.

В комнате не было больше никого. Вся прислуга, предчувствуя катастрофу, разбежалась по комнатам.

— Слушайте, папенька, — я старался говорить спокойно. — Ведь сказано вам вчера было, приготовьте документы. Дайте мне их изучить. Слово даю, что разыщу выход, как вытащить нас из долговой ямы. Но…

Я выдержал паузу, при этом смотрел исключительно Петру Николаевичу в глаза. Затем продолжил:

— Вы мне не поверили. Решили, что Аркашка дурачок несёт какую-то ересь. А это не ересь. У меня теперь имеется кое-какой опыт. Однако у вас уже готов свой план спасения. Вы решили женить меня на какой-то купеческой дуре, которая только веером машет как ненормальная и мухи ей мерещатся.

И вот тут графа прорвало. Всё, что он держал в себе последний час, выплеснулось наружу.

Взрыв получился такой, что я, признаться, даже отступил на полшага.

Что именно граф кричал, пересказывать не стану. Не знал, что российский дворянин знает такие выражения. Хотя… военная служба, думаю, многому его научила.

Половина слов была бранная. Смысл сводился к тому, что у него не сын, а позорище рода, что он при чужих людях выставил отца идиотом, что погубил последнюю надежду на спасение и что лучше б ему, графу Вельяминову, было остаться бездетным.

Потом, недолго думая, его сиятельство схватил со стола розетку с остатками варенья и грохнул её о пол. Звук вышел звонкий, задорный. Странная у папеньки тяга портить наше добро.

А окно, между прочим, было открыто. Май на дворе, духота.

Все, кто как раз собирался усаживаться в коляску, стали свидетелями графского гнева.

Аграфена Кондратьевна, уже занёсшая ногу на подножку, так и замерла. Сваха повернула голову к окнам. Тётушка перекрестилась. Кучер деликатно отвернулся, но уши у него, я заметил, буквально шевелились от напряжения. Боялся упустить что-нибудь интересное.

Да уж… всё-таки слухи про семейство Вельяминовых сегодня покатятся по всей губернии. Как отец родного сына поносил бранными словами.

В тот момент подумал: да и чёрт с ним. Волновали другие проблемы. Просто я не знал, какие события свалятся на мою голову в ближайшие дни.