Граф поневоле

Глава 1: Доверяйте интуиции!

Руки на руле лежали неправильно — слишком высоко. Пальцы стискивали оплётку настолько сильно, что побелели костяшки. Так держат не руль, а чьё-то горло, когда всерьёз собираются придушить какого-нибудь мудака. Хотя почему же какого-то? Конкретного мудака. Виталия Борисовича, мать его, Шепилова. Владельца заводов, газет, пароходов.

Усмехнулся про себя, покачал головой. Хреновые мысли, опасные.

Разжал пальцы, выдохнул. Провёл ладонями по оплётке, перехватил её у самого низа.

Хватило меня на минуту. Потом сам не заметил, как снова стиснул руль до хруста.

Ладно. Признаём факт. Я в бешенстве.

Не раздражён, не расстроен и даже не злюсь. Именно в бешенстве. Последние полчаса под рёбрами будто завели бомбу с часовым механизмом, и эта дрянь тикает, тикает, тикает где-то в груди. Хоть бы правда никого не придушить. Впрочем, это, пожалуй, решило бы половину моих проблем.

Я рассмеялся. Громко, вслух. Хорошо, что в машине никого нет. Веду себя как форменный псих.

Действительно. Убить этих сволочей — и все проблемы разом отпадут. Правда, меня потом посадят. Зато лет десять можно вообще не думать о будущем: сиди себе на шее у государства, выпиливай лобзиком чётки. Или что они там сейчас выпиливают.

Машину подбросило на ухабе так, что клацнули зубы. Мои, естественно, зубы. Очень, между прочим, дорогие.

Я громко выматерился. Мало того потратил два часа впустую, так ещё дорога — одна сплошная колдобина. Ни разметки, ни фонарей. Учитывая, что ведёт она к элитному загородному клубу, могли бы закатать в приличный асфальт. Жлобы сраные. Миллионеры хреновы.

Сзади появился свет фар. Фура обошла мою тачку на скорости и, само собой, окатила грязью до самой крыши. Какого чёрта тут вообще делают фуры?

— Спокойно, Ремизов. Дыши.

Сказал это вслух. Собственный голос должен был успокоить. Не успокоил ни черта.

До города пилить ещё семьдесят километров. Это, считай, час по такой дороге. Погода, как назло, отвратительная. Ноябрь, с неба сыплется не пойми что — то ли дождь, то ли снег, — и на земле сразу превращается в жидкую грязь.

Не надо было ехать на эту встречу. Ведь знал же — ничего хорошего не выйдет. И всё равно потащился в загородный клуб с идиотским названием «Сосновый бор». Идиотским — потому что сосен там нет ни одной. И вокруг тоже. Берёзки, осинки, ещё какая-то хреновина. Деревьев навалом, а сосны отсутствуют принципиально.

Встреча была назначена в ресторане, который расположен на территории клуба. Ждали меня за столом двое. Устроились в углу, подальше от входа.

Первый — Виталий Борисович Шепилов собственной персоной. Один из богатейших людей города и редкостная сволочь. Молва утверждает, что Виталий Борисович не всегда был честным гражданином и добропорядочным бизнесменом. Говорят, в девяностые он неплохо нажился на чужой беде. Ещё говорят, руки у него по локоть в крови. Потому он теперь ударился в благотворительность как психованный. Строит церкви и храмы с такой скоростью, что боженька на небесах, наверное, смотрит и плачет от умиления.

Молва утверждает… да уж. Она просто утверждает, а я наверняка знаю — всё именно так и было. Приходилось мне в те лихие времена пересекаться с Шепиловым пару раз.

Сейчас Борисовичу уже под шестьдесят. Выглядит солидно. К примеру, на нашу встречу явился в костюме, который стоит как мой месячный оборот. На руке часы известной фирмы. Фразы произносит негромко и ровно, чуть склонив голову набок, будто ему реально любопытно тебя слушать. Короче, мудак первостатейный.

Второй был мне не знаком и менять данный факт не собирался. Всё время просидел молча, даже не представился. Это само по себе было послание. Мол, «срать я на тебя хотел, Андрюша. Меня сюда позвали для определённых целей, а не вести с тобой вежливые беседы». Что за цели — несложно догадаться. Люди с такими каменными лицами, холодными взглядами и крепким телосложением, как правило, либо охраняют дражайшее тело хозяина, либо присутствуют для устрашения.

Учитывая, что в мои планы не входило наносить какой-то вред Шепилову, а всяких крепышей я не боюсь — парень просто тратил время впустую. Но выглядел он, надо признать, по-взрослому.

Сидел ровно, прямо. Я бы сказал, из бывших военных. Руки всё время держал на виду. Положил их на стол ладонями вниз, будто говорил: «Смотри — пустые, ни за чем не тянусь. Если что, сверну шею без всяких посторонних предметов».

В общем, крайне подозрительный тип. Самое смешное, что именно в тот момент я на его подозрительности особо не заострил внимания. Наверное, был слишком заведён.

Мне за несколько часов до встречи сообщили две новости. Первая — налоговая собирается заняться мной всерьёз, а это тревожный звоночек. В нашей стране, даже если ты молодец и башляешь в казну исправно, всё равно найдут к чему докопаться и за что подтянуть. Вторая — покупатели и поставщики, с которыми сотрудничает наше скромное производство, начали массово разрывать все договорённости. А это говорит только об одном: кто-то решил сильно усложнить мне жизнь. Настолько сильно, чтобы бизнес рухнул.

Я подошёл к столу. Сел, поздоровался — как приличный человек. Мама с папой хорошо воспитывали.

— Андрей Павлович. — Шепилов улыбнулся, словно старому знакомому. — Спасибо, что нашли время в вашем плотном графике. У вас теперь столько дел, столько дел…

Издевается, гад. Скорее всего, в курсе тех проблем, которые на меня навалились.

— Давайте по существу, — сказал я.

— Как прикажете. — Он двумя пальцами придвинул мне папку. Тонкую. Подровнял, чтобы легла параллельно краю стола. — Мы готовы предложить вам весьма выгодный обмен. С вашей стороны земля, с нашей, естественно, деньги.

Я открыл папку. Просмотрел её содержимое. Там лежали уже готовые документы о продаже, осталось только поставить подпись. Закрыл.

Сумма, которую предлагали за землю, была хорошая. Даже не так. Она была до неприличия хороша. Настолько, что зубы сводит.

Предмет торга — полгектара за городом. Раньше там была старая база с ремонтной ямой и двумя ангарами. Лена, моя жена, купила её восемь лет назад за копейки. Тогда эта земля была не нужна никому.

Сейчас за эти полгектара мне предлагали столько, что можно купить пять таких. С запасом.

Вот тут нужно было крепко подумать. С хрена ли Шепилов готов отвалить такое баблище за кусок чернозёма? Я и подумал. Этот тип согласен заплатить неоправданно много. Значит, в земле есть что-то, о чём я пока не знаю. Потому что Виталий Борисович не похож на человека, готового выкинуть несколько сотен миллионов просто так.

— Нет, — сказал я.

Шепилов даже бровью не повёл.

— Андрей Павлович, — заговорил он ублюдочно спокойным, доверительным голосом, — я понимаю, у вас с этим местом связаны личные воспоминания. Правда понимаю. — Мудила чуть подался вперёд, интонации стали ещё мягче. — Ваша супруга, упокой господь её душу, создала производство, и вы теперь держитесь за него как за единственную реальную память о близком человеке. Но давайте поговорим по-взрослому. Вы используете не всю территорию. Только часть. Ту, где Елена Константиновна поставила свой мыловаренный заводик. Очень скромный, согласитесь, заводик. Сорок восемь наименований, двенадцать человек персонала, оборот…

Он назвал оборот. До копейки. Это уже интересно.

Думаю, можно предположить, откуда у налоговой вообще появился интерес к моей персоне. Если Виталий Борисович обладает данной информацией, он точно мог её использовать в личных целях. Разговор о продаже земли идёт уже не первый месяц. Сначала это были сторонние люди, которые «советовали» заключить сделку с Шепиловым. Потом появился его финансист. Потом юрист. Все они были благополучно посланы на хрен. Теперь со мной говорит большой босс.

— Точно такое же производство вы откроете где угодно в области, — продолжал увещевать меня Борисыч. — А на эти деньги — три производства. Новых, с современным оборудованием.

— Открою, — согласился я.

— Так в чём вопрос?

Я посмотрел внимательно в его водянистые, блёклые глазёнки. Молча. Про себя подумал — тебе, кретину, эту причину не понять.

Молчаливый спутник Шепилова вдруг поднялся. Коротко кивнул Виталию Борисовичу и двинул к выходу. Мне было совсем не интересно в тот момент, куда его понёс чёрт. А зря.

Просто вопрос Виталия Борисовича всколыхнул кое-что старое и больное.

С начала нулевых и до 2020-го я занимался банкротством. Не «физиками» — там слишком мало денег. Моими клиентами были заводы, строительные организации, холдинги. Ко мне приходили, когда предприятие уже летело в пропасть, а кредиторы точили ножи. Уходили — чистыми, с нехилой финансовой подушкой, спрятанной так хорошо, что ни одна сволочь не подкопается.

Я вытаскивал из процесса банкротства всё, что можно, и половину того, чего нельзя.

У меня было своё агентство, деньги и связи. Номера телефонов таких людей, о которых обычные граждане даже не догадываются. Стоило мне нажать кнопку вызова, эти люди мгновенно отвечали на звонок. Я завёл «друзей» в судах, в ментовке, в прокуратуре, в БЭПе. В те времена по-другому невозможно было работать. За любым крупным делом стоял либо человек в спортивном костюме, либо человек в погонах, а чаще оба разом, и каждый хотел своё.

В нашем кругу меня прозвали Могильщиком. Погоняло так себе, но точное: если я брался за дело, все претензии кредиторов оказывались похоронены за год.

А потом, восемь лет назад, Лена нашла эту чёртову землю и решила, что статус домохозяйки её больше не устраивает. Она захотела работать на себя. Варить мыло. Мыло!

Сначала я не принял это всерьёз. Мало ли, чего женщине стукнет в голову — детей нет, может, с тоски исполняет. Дал денег, велел считать расходы и настроился через год по-тихому закрыть мыльную богадельню с минимальными потерями.

Мастерскую она назвала «Щёлок». Я сказал — название идиотское. Она ответила, что я ничего не понимаю.

Лена была права. Я не понимал ничего. Потому что через два года её не стало и шкала моих ценностей сильно изменилась.

Сначала хотел закрыть производство. Приехал туда на девятый день, сел на табурет у стола с формами и просидел до утра. А утром открыл её тетради. Сам не знаю, зачем.

Она писала от руки. Всё: рецептуры, температуры, сроки выдержки, пометки на полях. «Не то, воняет». «Не торопиться, дура». «Андрею не показывать — будет ржать».

Шесть лет прошло с того дня. Я научился варить это проклятое мыло. Омыление, щёлочь, температура, отливка, выдержка — всё это вошло в мою жизнь. Мудила Борисович прав — двенадцать человек, сорок восемь позиций. Но он не в курсе, что каждую партию я проверяю сам, прежде чем её отправят.

Свою юридическую контору со всеми филиалами продал в тот же год одному коллеге. После лениной смерти всё это казалось каким-то… пустым, что ли. Бабки перестали радовать вообще. Внезапно выяснилось, с ними прикольно, когда ты зарабатываешь бабло для кого-то. А для себя… Ну не жрать же их на самом деле. За предыдущие годы накопил прилично.

Мыловаренный заводик стал моим единственным делом, увлечением и памятью о человеке, который очень неожиданно ушёл от меня насовсем. Резко ушел, без подготовки, без предупреждения.

А теперь скажите: как объяснить человеку в костюме за пару тысяч евро, что у этого куска земли нет цены?

Никак. Не поймёт. Я бы сам не понял лет десять назад.

— Просто не хочу продавать, — сказал вслух, глядя Шепилову в глаза. — Без объяснений причин. Поищите другой объект для покупки.

Он подумал. Глянул на пустой стул, где недавно сидел его молчаливый напарник. Еле заметно дёрнул плечом.

Я ожидал какого-то продолжения, но ошибся. Шепилов не стал уговаривать. Не поднял цену. Не сказал «подумайте до пятницы». Кивнул, забрал папку — так же, двумя пальцами, — и посмотрел на часы.

Я вежливо откланялся и вышел из ресторана. На этом встреча закончилась.

Теперь настроение было гаже некуда. Как в том старом анекдоте: ложечки нашлись, а осадочек остался.

Вроде бы все точки над «и» расставлены, но ощущение, что источник моих проблем, которые вот-вот обрушатся на производство, связан с Мудаком Борисовичем, стало сильнее.

Дворник скрипнул по стеклу особенно мерзко и выдернул меня из размышлений.

Ладно, Ремизов. Разберёшься. Не в первой. Ты просто устал, ты злой, у тебя богатая фантазия и профдеформация размером с самолётный ангар. Тебе только мерещится, что встреча была странной. Что Шепилов имеет отношение ко всем бедам. И что налоговую натравил тоже он. А даже если и так — пошёл он на хрен. Всё решу.

Потянулся к бардачку. Там лежал пробник — размером со спичечный коробок. Лавандовый. Самая первая ленина серия, сделанная ещё на кустарной форме, с кривым краем. Шесть лет вожу этот кусок мыла с собой.

Вытащил, поднёс его к лицу, понюхал, покрутил. Псих психом, честное слово.

— Ну и что скажешь? — спросил вслух. — Я его послал. Ты бы, наверное, орала, что муж у тебя упрямый козёл и что надо было хотя бы дослушать.

Никто, разумеется, не ответил.

— Вот и я так думаю, — высказался снова вслух и убрал мыло обратно.

В мои годы разговаривать с неодушевлёнными предметами — это уже не про горе. Это про психдиспансер.

Взгляд упал на панель.

В любой машине есть стрелка температуры. Норма — примерно посередине. Ползёт вправо, к красному, значит, двигатель перегревается. Моя ползла. Медленно, ровно, без рывков.

Секунды три я просто тупо на неё смотрел.

Машина старая — двухтысячного года, «сотка». Бывает всякое. Держу её назло здравому смыслу и трём сервисам, которые по очереди, очень вежливо, отказались обслуживать мою «ласточку».

Стрелка упорно ползла дальше.

Сбросил газ. Ушёл правее. Врубил печку на всю — старый дедовский приём: печка гонит в салон горячий воздух от мотора, и хоть немного лишнего тепла уходит тебе в ноги, а не остаётся убивать двигатель. На некоторое время это спасает.

По уму надо было встать. Прямо здесь, на обочине, и вызвать эвакуатор.

Я не встал. По двум причинам, и обе дурацкие.

Первая — до заправки оставалось километров десять. Заправка — это свет, люди, кофе. Стоять в поле под мокрым снегом или дотянуть до комфортного, обжитого места и вызвать техпомощь — ответ очевиден. К тому же был уверен, что дотяну.

Вторая — меня после встречи с Шепиловым буквально крыло от злости. А злой человек хороших решений не принимает.

Стрелка вошла в красное через несколько минут. Я не заметил сразу, потому что ровно в этот момент соображал, кого подтянуть для решения вопросов в налоговой. Очухался только когда из-под капота ударил пар — белый, с кислым химическим душком. Свернул на обочину и заглушил мотор, пока его не схватило намертво.

— Да что ж за день-то, а?! — В сердцах ударил по рулю. — Ну ты чего, родная? Осталось совсем чуть-чуть.

Вышел под снег, поднял капот — оттуда пахнуло жаром. Подождал, подсветил телефоном.

Антифриз вытек весь. Расширительный бачок сухой. По низу двигателя, по защите — зелёные потёки: по краям подсохшие, в середине ещё свежие.

Пару минут смотрел на это, ждал, пока остынет, потом полез рукой искать причину. Нашёл.

Нижний патрубок. Хомут на месте, шланг с виду цел — а сбоку надрез. Не порван, не протёрт. Надрезан. Наискось, миллиметра на три, аккуратно, будто по линейке.

Дождь со снегом лупил в спину. Из-под капота шипело. На языке вертелись сплошь только матерные слова.

В башке тут же возникла картинка, как молчаливый товарищ Шепилова выходит из ресторана. Вот сука!

Если кто и мог порезать шланг — только он. Другой вопрос — на хрена? Ну навернулась у меня тачка. Ок. Стою я как кретин посреди дороги. Вряд ли такой поворот событий повлияет на моё решение продать землю. Бред какой-то.

Внутри, в районе мозжечка, загудела смутная, тревожная мысль. А что если сделка настолько нужна Шепилову, что он готов меня грохнуть? Наследников нет. После смерти земля станет ничьей…

Достал телефон, посмотрел на экран. Три деления. Уже неплохо.

Позвонил в эвакуаторную. Бодрый женский голос сообщил: машина будет через час сорок — погода дерьмовая, и я нахожусь у чёрта на куличиках.

— Час сорок. Отлично, — повторил как попугай в трубку и скинул звонок.

Сел обратно в салон — стоять на ветру стало невозможно. Включил аварийку. Салон выстыл минут за десять, изо рта пошёл пар.

Сколько я так просидел, точно не скажу. Минут десять, может, больше. Самое поганое, что по этой чёртовой дороге вообще хрен кто ездит. За последний час только одна-единственная фура пронеслась. И то непонятно, как она тут оказалась.

Внезапно в зеркале мелькнул свет. Сзади, далеко, появилась машина.

Первая мысль была дурацкая и радостная, как у Робинзона Крузо на необитаемом острове, — люди, ура! Потом вторая, здравая. И что? Даже если водила тормознётся, чем он мне поможет? Поплюёт на патрубок и склеит его обратно слюной?

Фары приближались. Медленно, ровно. Машина сбросила ход загодя, ещё метров за полтораста. Подкатила тихо и встала позади моей.

Видимо, мне попался человек с совестью и понятиями, который решил притормозить, узнать, не нужна ли помощь.

Я выбрался наружу, замер возле двери, наблюдая за парнем, который уже шёл в мою сторону.

— Здоро́во, командир. Встал? — спросил он весёлым голосом.

Водила оказался относительно молодой. Лет тридцать, не больше. На вид вполне нормальный, свойский. Голос немного с хрипотцой, на лице — добрая, открытая улыбка.

И вот что интересно… выглядел незнакомец максимально располагающе, а у меня вдруг чуйка словно взбесилась. Начала орать как потерпевшая — опасность, Андрюша, опасность! И мне бы, дураку, её послушаться. Так-то в пятьдесят пять годиков надо доверять интуиции. Однако я снова затупил. Вместо того чтобы послать улыбчивого парня куда подальше, начал с ним разговаривать.

— Встал, — кивнул ему в ответ.

— Что стряслось? — Парень подошёл к капоту, по-хозяйски открыл его.

Хотя никто как бы не просил. Верно говорят: простота хуже воровства. Бесит такое беспардонное поведение.

— Антифриз вытек, — ответил коротко, стараясь скрыть раздражение.

— О-о. — «Помощник» вытащил телефон, посветил, поцокал языком. — Ну да, вон, всё зелёное. Патрубок, что ли?

— Ага.

— Бывает. — Он выпрямился, глянул на меня. Лицо усталое, спокойное. Доброе даже. — Слушай, у меня кореш тут рядом на «газели» бомбит. Хочешь, звякну? За полчаса подлетит, и выйдет дешевле, чем любые эвакуаторщики.

Чуйка вообще заорала как ненормальная. Я даже машинально сделал шаг назад, будто хотел оказаться подальше от парня.

Тут же сам себе мысленно отвесил оплеуху. Угомонись, Андрюха, ты крепче этого пацана, опытнее. Если что, заломаешь без проблем. Что за истерика?

— Спасибо, — ответил вслух. — Не надо.

— Да ты чего. — Хохотнул парень. — Так и будешь тут куковать?

— Ничего страшного. Покукую. Уже вызвал эвакуатор.

— Ну, дело хозяйское. — Парень пожал плечами, будто и вправду обиделся за отвергнутую доброту. Полез в карман, достал пачку сигарет, сунул одну в зубы. — Слышь, командир, глянь, там у тебя вроде за тачкой ещё и след тянется… Не солярка, часом?

Я обернулся. Машинально, как дурак. Просто потому, что человек попросил посмотреть.

Никакого следа не наблюдалось.

Повернулся обратно и коротко зло выматерился. Вслух.

Мне в лицо смотрел ствол. Естественно, с глушителем. Парень держал его ровно, спокойно, без всякой злобы. На его лице была всё та же добрая, свойская улыбка.

Чуйка пискнула, сказала «кретин ты, Андрюша» и окончательно заткнулась. Она своё отвопила, зря я её не послушался.

Зато мозг, паскуда, именно сейчас вдруг начал мыслить кристально ясно и чётко.

Сразу пришли три мысли.

Первая — про встречу. Меня звали в этот чертов "Сосновый бор" не для того, чтобы заключить сделку. Шепилов на самом деле уже всё решил. Встреча была нужна, чтобы я, идиот, оказался на старой дороге, в семь часов вечера, один, со сломанной тачкой.

Вторая мысль была про Лену. Даже не мысль, а какое-то дурацкое видение. Просто короткая вспышка: она стоит у стола в фартуке, вся в белом мыльном налёте, и ржёт надо мной, потому что я в третий раз перепутал натрий с калием.

Дурында моя. Скоро свидимся.

Третья мысль — самая разумная. Жаль, что поздно. Уж кому, как не мне знать золотое правило: если ты трижды отказался от предложения, а тебя всё ещё зовут за стол переговоров — всё это чушь собачья. Твою судьбу уже решили.

Хлопка я почти не услышал. Так, сухой щелчок, будто кто-то наступил на ветку.

И всё, что было мной, разом выключили. Как рубильник в щитовой.

Глава 2: Не верьте трактирщикам! Так и норовят обобрать!

Вообще, если верить всем этим чудикам, которые якобы пережили клиническую смерть, я должен был увидеть свет, тоннель и, возможно, какие-то картинки из прошлого. Ничего подобного.

Первое ощущение, которое испытал после собственной смерти, — боль. Причём эта боль была весьма характерной и очень знакомой. Последний раз такое случалось на первом курсе, когда на радостях не рассчитал с алкашкой и налакался в хлам.

Башка раскалывалась так, будто по ней всю ночь работали отбойным молотком, а потом ещё для верности переехали асфальтоукладчиком. Во рту ощущались отвратительная сушь и мерзость, словно я лизал пепельницу. Пульсация из затылка отдавала куда-то в глазные яблоки при каждом ударе сердца.

Какой, однако, у меня идиотский ад. Говорили, там — черти, сковородки. Оказалось — похмелье.

Стоп.

Похмелье.

Мёртвые не страдают с бодуна. Это факт. Значит, я… живой?

Мысль не обрадовала. Скорее удивила. Последнее, что помню, — ствол, направленный в лицо, сухой щелчок и добрая улыбка пацана. По всем законам логики я должен очнуться разве что в больничке, и то не факт.

Ладно. Допустим, мне достался криворукий киллер и он ухитрился промахнуться даже с такого расстояния. Мысль, конечно, абсурдная, но она хоть как-то объясняет тот факт, что я остался жив. Однако… твою мать, почему похмелье?

Открывать глаза не хотелось категорически. Я и не открывал. Просто лежал, прислушивался к собственному организму.

Что-то было не так. И не только с головой. Моё тело…

Оно ощущалось чужим, подозрительно лёгким. Будто я резко помолодел лет на тридцать и скинул килограммов пятнадцать разом. Не ныла поясница, к выкрутасам которой уже привык. Не тянуло правое колено, убитое ещё по молодости. Вообще ни черта не тянуло и не ныло. Если бы не адская головная боль, подумал бы, что мой организм удивительным образом обновился.

Чуйка снова зашевелилась. Тихо, недобро. Возникло чёткое ощущение приближающихся проблем. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?

Я всё-таки открыл глаза и зачем-то поднёс руку к лицу. Пошевелил пальцами.

Эти пальцы меня сильно удивили. Они были длинными, тонкими, с гладкой кожей. С молодой кожей, так точнее. Ни мозолей, ни старого ожога между большим и указательным. Ни шрама на костяшке.

Я мог поспорить на всё, что имею, — рука категорически не моя.

Какого хрена?!

Так. Спокойно, Андрюха. Просто выдохни и анализируй ситуацию. Разберёмся.

Я медленно приподнял голову и попытался осмотреться.

Комната небольшая. Потолок низкий, тёмный, из старых брёвен. Поперёк него — толстая балка, об которую по неосторожности можно долбануться головой. Стены такие же — голое бревно, в пазах торчит пакля. Ни обоев, ни краски. То есть это… изба. Точно! Прямо самая настоящая изба.

Одно маленькое окошко, и вместо стекла в нём — что-то мутное, желтоватое, натянутое, как бельмо. Поэтому свет в комнату проникал очень скудный.

Я прислушался. Где-то за окном, если это убожество можно так назвать, надрывались птицы. Громко и радостно. От их щебетания мгновенно загудело в башке. Ещё сильнее.

Но самое удивительное — мебель. Для начала — её было очень мало. У стены стояла широкая лавка, застеленная какой-то дерюгой. Собственно говоря, на ней я и лежал. В углу, чуть в стороне от окна, — стол, тёсаный, некрашеный. Тут же одинокий табурет. На столе — оплывшая свеча в глиняной плошке. И никаких признаков электричества. Вообще.

Я завозился активнее и тут же с удивлением понял, что накрыт тулупом. Хотя в комнате не сказать чтобы холодно. Под этим «одеялом» было чертовски жарко. Я весь взмок и провонял овчиной насквозь.

В общем, вывод странный и довольно-таки неутешительный. По непонятной причине нахожусь в какой-то уродской дыре.

Куда, спрашивается, меня занесло?

Снова поднял руки. Теперь обе. Несколько секунд пялился на них. Ну да, точно не мои. Тогда второй вопрос, не менее важный, чем первый. А какого чёрта вообще происходит?

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просунулась лохматая башка.

— Батюшки-светы, очнулись! — громко восхитилась она.

Затем створка распахнулась шире, и в помещение просочился непосредственный хозяин головы — парень лет восемнадцати, может, чуть старше. Самым примечательным у него было лицо. С такой физиономией только на рынке кошельки подрезать. Или впаривать порядочным людям акции «МММ».

— Аркадий Петрович, миленький, живой! А я уж думал, всё, преставились! Всю ночь ведь пластом лежали, я и свечку затеплил, и лоб вам мочил… — бубнил пацан без перерыва.

Аркадий Петрович? Преставился? Это что, прикол какой-то?

Но самое главное, вихрастый не только странно говорил, но и выглядел весьма сомнительно.

Он был одет в рубаху, фасон которой напоминал съёмки исторического сериала. Свободная, в мелкую клетку, длиной до середины бедра. Подпоясана тканой верёвкой. Штаны серые, тоже свободные, заправлены в сапоги. Сапоги, кстати, разбитые вусмерть. Поверх рубахи болтался кафтанишко явно с чужого плеча: рукава длиннее, чем надо, плечи висят.

Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае — не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.

Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.

— Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…

Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал — понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.

Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.

— Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.

Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.

— Где мы? — Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.

— Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! — Пацан уже не стоял на месте — метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. — Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были...

Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.

— Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы — стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…

Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму — та не поддалась, — махнул рукой и развернулся обратно.

— И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть — а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… — Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: — Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.

Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.

Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.

— А главное — деньги, — трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. — Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. — Он прижал кушак к груди. — Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?

Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой — так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.

Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.

Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.

Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу — не сошёл ли я с ума?

Явившемуся мужику на вид было лет пятьдесят. Кряжистый, с солидным брюхом, обтянутым засаленным жилетом. Борода лопатой, глазки маленькие, цепкие. Вошёл — и с порога окинул меня взглядом, каким барыга на рынке окидывает покупателя-лоха: сколько с тебя, милого, можно взять?

— С пробуждением, ваше сиятельство. — Голос елейный, а глаза холодные.

Сенька тихонечко переместился левее, встал так, чтобы мужик не мог его видеть, затем принялся активно сигнализировать мне бровями. Что означали эти сигналы, я не понял, но общий смысл мизансцены уловил: сейчас будет неприятно.

— Благодарю, — сказал я осторожно. — А вы кто, позвольте поинтересоваться?

Это «позвольте поинтересоваться» вырвалось у меня само собой. Будто я всю жизнь только то и делал, что изображал из себя юнкера и молодого повесу.

— Гаврила Пантелеич я, хозяин трактира, — с невозмутимой физиономией ответил мужик. — Немудрено что запамятовали. После такого-то… — Он многозначительно почмокал губами, а потом отвратительно ехидным тоном поинтересовался: — Как почивали?

— Как почивали, как почивали?! — тут же взвился Сенька. — Барин все бока себе отлежал на твоей лавке. Мог бы нумера и поприличнее сделать. Кровать какую-никакую поставить. А то, видано ли дело — барин спит на лавке, как конюх!

— Вот и славно, — совершенно не в тему выдал Гаврила Пантелеич.

Затем, игнорируя причитания слуги, без приглашения присел на табурет, сложил руки на животе.

Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.

— А то я уж, грешным делом, забеспокоился. — Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. — Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?

Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.

Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.

— И в мыслях не было, — ответил я с невозмутимым лицом.

Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.

Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.

— Ну и слава богу, ну и славно. — Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. — А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру — ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.

Он произнёс это с такой ласковой укоризной, что сразу стало понятно: сейчас мне подробно, с удовольствием перечислят, что именно я вчера натворил. И перечислят так, чтобы каждая строчка потом непременно оказалась в счёте.

— Кричали громко, — Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. — Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил — тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.

Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.

— Потом плясали. — Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. — На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. — Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. — А после…

Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.

— А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…

— Ага, смирная, — тут же влез мой слуга. — То-то у барина синяк под глазом.

— Да какой глаз? Какой глаз? — Трактирщик вскочил на ноги. — Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.

— От поди ж ты какая брехня, — восхитился Сенька. — Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?

Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.

Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…

Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.

— Сенька, — прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, — зеркало у нас имеется?

— Дык… — Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. — Это… зеркальце-то есть…

— Неси!

Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.

Я глянул.

И, надо сказать, впечатлился.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень — лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.

Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.

Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал — сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.

— М-да, — сказал я зеркалу.

Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.

В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик — это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.

Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.

— А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? — поинтересовался я ласковым голосом.

Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.

— Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…

Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:

— Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!

Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.

Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.

Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.

— А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! — велел Гаврила Пантелеич.

— Дык… ну… вы же ж… — замямлила девка.

Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.

— Ох, ваше сиятельство, — заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.

Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.

— Не сгуби, отец родной, — продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.

— Вот дура! — обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.

— Ах ты охальник! — тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. — А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!

Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.

Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери — рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее — мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».

И вот эта живописная гирлянда — трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки — качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу — Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, — Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Глава 3: Не задавайте лишних вопросов. Ответы могут вам не понравиться.

Через час мы всё-таки выехали из трактира.

Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.

Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться — отдельная песня.

Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.

Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов — портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.

Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.

Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.

Для этого требовалось время. И информация.

— Сенька. — Я поманил его пальцем. — Иди сюда. Рассказывай.

— Чего рассказывать, барин? — шёпотом отозвался слуга.

— Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?

Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.

Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно — впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.

— Дык… известно что. — Он понизил голос ещё сильнее. — Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое — плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя — всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.

Так. Уже кое-что.

Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово — и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.

Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался — она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.

— Ясно, — сказал я. — Теперь другое…

Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:

— Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.

Вот тут Сенька завис по-настоящему.

Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.

— Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, — выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: — От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?

— Ну-ка прекратить панику, — пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. — Барин тебя спрашивает, а не ты барина.

Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал — теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.

Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе — Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.

Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала — кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.

Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.

Вернее, не так. Вполне очевидно — хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?

— А скажи-ка, Сенька… — проговорил я лениво, нехотя, будто проверяя нерадивого слугу, — батюшка мой он по статусу нынче кто?

— Дык граф, ваше сиятельство, — настороженно ответил Сенька. — Ничегошеньки не изменилось. И вчерась был граф, и позавчерась. Титул Пётр Николаевич ещё от своего батюшки получил, а тому, значится, Екатерина пожаловала, за доблестные подвиги. Барин… — Слуга сделал несколько маленьких шажочков в мою сторону. — Может, доктора позвать? Денег у нас нету, на батюшку вашего запишем. Поди не откажет граф Вельяминов в лечении единственному сыну. Видать, трактирщик, песий сын, вина вам дурного наливал… Или дура эта, Глашка, ударила сильнее, чем казалось…

— Вот, — кивнул я снисходительно, словно ничего странного не происходит, а Сенька несёт какую-то ерунду. — Отец граф, а значит, негоже графскому сыну с трактирного двора украдкой бежать. И не смотри ты на меня так! Это я спросил, чтобы ты суть понял.

Сенька закивал, однако во взгляде его отчётливо читалось: барин точно ку-ку.

Итак, картина сложилась. Год — тысяча восемьсот двадцать седьмой. Батюшка — граф Пётр Николаевич Вельяминов. Девке за пощёчину грозит порка, а мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы её устроить.

Вот с этого и начнём.

Я велел впустить трактирщика обратно. Одного, без Глашки. Глашка к такой перспективе отнеслась плохо и даже попыталась прорваться внутрь. Её потуги пресёк отец, который пообещал выпороть дурную дочь без помощи всяких графьёв.

Гаврила Пантелеич вошёл бочком, настороженный, готовый и кланяться, и торговаться. Смотря как пойдёт разговор. Я не дал ему даже рта открыть.

— Значит, так, любезный. — Говорил тихо, устало, глядя куда-то в стену, будто всё уже решил и просто ставлю в известность. — Дочь твоя нынче ночью подняла руку на дворянина. При свидетелях. Купцы видели, половина залы видела. Ты знаешь, что ей за это будет, если я скажу хоть слово.

Трактирщик посерел. Открыл рот.

— Помолчи, — взмахнул я рукой. — Ещё не закончил. Так вот. Слова этого говорить не стану. Не было ничего. Ни Глаши, ни пощёчины, ни вина твоего дурного, от которого у меня до сих пор голова как чугунная. Уехал гость тихо, всем доволен, всех благодарит. А ты за это, Гаврила Пантелеич, забудешь про счёт. Совсем. И будешь считать, что дёшево отделался. Потому что оно так и есть.

Повисла тишина.

Трактирщик дураком не был. Он быстро прикинул в уме, что дороже — дневная выручка с одного постояльца или спина родной дочери и собственное благополучие. Вывод оказался вполне очевиден.

— Оно конечно, ваше сиятельство… — забормотал Гаврила, кланяясь. — Чего уж там… верно рассудили… езжайте с богом, не поминайте лихом… И вовсе мне того стола не жалко. А купцы… так что купцы? Им, знамо дело, не помешает взбучка. Подумаешь, маршировали по трактиру… Неча было на вас так таращиться. Да ещё вслух обсуждать, какой у графа Вельяминова сынок уродился.

Трактирщик попятился к выходу, оттопырив зад. При этом продолжал бить поклоны, как заведённый. Уткнулся пятой точкой в дверь, обернулся, распахнул створку и резво выскочил из комнаты.

Как только Гаврила нас покинул, в положительном смысле этого слова, Сенька кинулся меня одевать. Да так шустро, что я прибалдел от его резвости. Этого только не хватало!

— Отойди, — буркнул я. — Сам справлюсь.

Сенька отшатнулся, будто его ударили. Взгляд у парня стал обиженный, расстроенный.

— Да как же, Аркадий Петрович? Как вы сам-то? Вы что ж, гневаетесь на меня, что ли?

— Не гневаюсь, просто оденусь сам, — пока ещё терпеливо ответил я и с энтузиазмом взялся за дело.

Достаточно быстро понял — хрен там. Без Сенькиной помощи не обойтись.

Проблемы начались прямо с рубахи. Мало того что она была длинная, почти до колен, так ещё воротник стоял колом и упирался в уши. С этим я смирился, подумал: ну ладно, видать, у них тут в 19 веке об удобствах не слышали, придётся потерпеть. Но на этом мои мучения только начались.

В куче вещей, которую подал Сенька, обнаружился длинный узкий платок — что с ним делать, я не понял категорически. Обмотал вокруг шеи. Получилась удавка. Перемотал заново. Получилась удавка с бантиком. Попробовал завязать как классический галстук — вообще полная ерунда вышла.

Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.

Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы — застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль — что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.

Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием — придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.

Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.

Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.

— Ладно, — махнул рукой, — помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.

Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук — когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.

— Вот, барин, другое дело, — удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. — А то сами, сами…

Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:

— Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?

Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.

Грешным делом появилась мысль, не свалить ли из этого трактира в другую сторону. Однако тут же от неё отказался.

Так-то я в 19 веке, в теле какого-то идиота, и у него за душой нет ни гроша, несмотря на дворянское происхождение. Такое себе вводные. Спрятаться на время в отцовском имении — идея в принципе неплохая. Надо спокойно всё взвесить и подумать, как быть дальше.

— Скажу, о косяк ударился, — ответил я Сеньке. — Давай, пакуй наши вещи, пора выдвигаться.

— Пора, — печально согласился Сенька.

Я в тот момент не обратил внимания на его интонацию, был погружён в собственные мысли. А зря.

Слуга собрал наши вещи в узел, и мы спустились вниз. Гаврила Пантелеич встретил меня с натужно радостным видом. Он так старался выглядеть счастливым, что его физиономию косило то вправо, то влево.

Думаю, на самом деле Гавриле уже не терпелось быстрее вытолкать неудобного гостя из своего заведения. Денег на мне трактирщик не заработал, с купцами придётся объясняться, просить извинений, да ещё того и гляди дочку родную обвинят в непотребном поведении, что для незамужней девки чревато последствиями.

— Ваше сиятельство! — с фальшивым восторгом сообщил трактирщик. — Там лошадки графские прибыли. Стало быть, за вами.

Услышав про лошадей, я, дурак, малость воспрял духом. Если отец прислал за сыном экипаж, значит, не всё так плохо. Однако меня ждало очень быстрое и очень сильное разочарование.

То, что стояло у крыльца, экипажем можно было назвать разве что из вежливости или по причине полного скудоумия. В реальности это чудо местной транспортной промышленности скорее напоминало какой-то тарантас. Длинная деревянная колымага на жердях вместо рессор, облезлая, с рассохшимися бортами. Верх кожаный, потрескавшийся, кое-где залатанный.

В тарантас была запряжена пара лошадей — не рысаки, а потрепанные жизнью работяги с грустными мордами, каких запрягают возить навоз, но никак не графских детей.

На облучке сидел мужик. Немолодой, жилистый, в сером армяке, с бородой, украшенной проседью. Смотрел он на меня спокойно, без подобострастия. Да и выглядел в разы надежнее, чем вертлявый Сенька.

— Тимофей это, — шёпотом подсказал Арсений на всякий случай. — Ежли и его запамятовали. Из наших, столповских. Он и за лошадьми, и по кузне, и вообще… мастеровитый. Батюшка граф его прислали.

Тимофей молча стянул шапку, коротко поклонился, прямо не сползая с облучка, и снова нахлобучил головной убор обратно. Разговорчивость явно не его конёк.

Ну и ладно. Тарантас так тарантас. В моём положении привередничать не приходилось — я был рад уже тому, что этот драндулет увезёт меня подальше от трактира и от гренадёрши Глашки с её вожделеющими взглядами.

Уселся, попытался устроиться поудобнее. Не получилось. Сложно расположиться с комфортом в таком "кабриолете". Сенька ещё принялся зачем-то укрывать меня дерюгой, отчего я тут же начал отчаянно потеть. На улице так-то поздняя весна. Судя по деревьям и погоде — май.

Слуга закинул в тарантас мои скудные вещи, уселся сам и велел кучеру трогать. Колымага дёрнулась, заскрипела всеми жердями разом, покатила, подпрыгивая на каждой кочке. А кочек на этой дороге хватало.

Ехали молча. Сенька сидел рядышком, нахохлившись, и постоянно косился в мою сторону — видно, прикидывал в своей вихрастой голове, как сообщить графу, что сынок у него из обычного дурака превратился в дурака со странностями.

Я Сенькины взгляды игнорировал. Думал. Теперь, когда никто не отвлекал, можно было проанализировать ситуацию, которая, чего уж скрывать, мало радовала.

Итак, что мы имеем? Я оказался в прошлом, от которого до привычной мне жизни — двести лет и очень туманные перспективы. О нынешнем времени знаю очень мало, исключительно на уровне школьной программы. С речью — ладно, не велика беда. Подстроиться под ту манеру, с которой говорят местные, оказалось легко. А вот дальше…

Я ни черта не знаю о жизни Аркадия. В голове ни единой мыслишки, ни единого воспоминания. Сам графёнок, так понимаю, отдал концы в том самом трактире, иначе как бы тогда моё сознание влезло в его тупую башку.

И это только половина беды.

Сенька сказал, Аркадий был юнкером. Типа на службе. Наверное, для дворянина так и надо. Другой вопрос, какой из меня, к чертям собачьим, юнкер? Если придётся возвращаться в Петербург, проблемы, которых и сейчас в избытке, умножатся многократно.

В общем, как ни крути, лучше всего подзадержаться в имении. Вот только…

Я завис, осмысляя внезапно появившуюся мысль.

А на кой чёрт вообще граф вызывал сына? Явно не потому что соскучился.

Когда выходили из трактира, в зале сидели те самые купцы, и я отчётливо слышал в их разговоре упоминание Тульской области. Тьфу ты. Тульской губернии. Учитывая современную логистику, гнать сыночка за сотни вёрст, чтобы просто поздороваться, — такое себе идея. Значит, графёнка выдернули из столицы не просто так.

— Сенька… — позвал я слугу.

Тот моментально вскинулся, заёрзал.

— Чего изволите, барин?

— Слушай… А зачем мы в имение-то едем?

Слуга жалобно крякнул, провёл ладонью по разом вспотевшему лбу.

— Ваше сиятельство, да что ж за беда такая… Вы и правда память потеряли?

Конечно, можно было прикрикнуть на парня и снова велеть ему не задавать вопросов. В конце концов, сейчас пока еще рулит крепостное право, и слуга сделает, как я скажу. Но фишка в том, что кроме этого нагловато-раздолбайского пацана у меня нет ни одного надёжного помощника в новой жизни. Информацию могу получить только от него, подсказку и поддержку тоже. Лучше пользоваться этим с умом, чем строить из себя злого барчука.

— Есть такое, Арсений, — ответил я с постным лицом. — Похоже, прав ты был. Трактирщик, сволочь такая, дурным вином меня поил. Представляешь, проснулся и половину вспомнить не могу. Но…

Мой указательный палец взлетел вверх, прямо Сеньке под нос.

— Знать об этом никому не надо. Понял?

— Конечно понял, барин. Как не понять-то, — затряс башкой слуга. — Ежли кто узнает… Ох, беда, беда… Вас и раньше считали…

Он резко осёкся. Похоже, чуть не ляпнул лишнего.

— А ну-ка… — Я развернулся к парню, уставился на него с интересом. — Давай договаривай, кем меня считали?

Сенька заёрзал ещё сильнее, будто под ним внезапно раскалилась лавка. Отвёл глаза, пожевал губами, поскрёб в затылке. Видно было — врать барину в лицо совесть не велит, а правду сказать боязно.

— Дык… это… как бы вам, Аркадий Петрович… — начал он издалека и завяз в собственных словах.

— Смелее, — подбодрил я. — Считай, таков мой приказ. Говори как есть, серчать не буду.

Слуга набрал воздуху, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и выдал:

— Ну… считали вас… это… немножко неумным, барин. Самую малость.

— Неумным… — задумчиво повторил я.

— Ага. — Сенька закивал, обрадованный, что не последовало вспышки гнева с моей стороны. — Ну, не то чтоб дураком совсем. Боже упаси. А так… сильно беспечным. Говорят, в голове у вас ветер, простите великодушно. Гуляка вы знатный, Аркадий Петрович. Карты, вино, барышни… Денег сколь ни пришлют — всё как в прорву. Батюшка шлёт, а вы спускаете. Он ещё шлёт — вы опять…

— Понял, — остановил я слугу. — Дальше.

— А чего дальше? — Он развёл руками. — В полку вас, почитай, и не видали. Числитесь, а службу не служите. Господа офицеры промеж собой… — Сенька опять запнулся, глянул на меня виновато. — Пересмеивались. Что, дескать, Вельяминов-младший храбр только с бутылкой да за ломберным столом. А как до дела — так его нет.

Что ж, картинка вырисовывалась предельно ясная. Прежний хозяин этого симпатичного тела был, мягко говоря, не орёл. Мот, бездельник, трус и пустозвон, каких во все времена пруд пруди. Репутация — хуже некуда. Всё, как я с самого начала и предполагал.

Хотя… если хорошенько подумать, в паршивой репутации имеется свой плюс. От дурака и повесы никто ничего дельного не ждёт. А когда от тебя ничего не ждут, руки развязаны. Можно творить что угодно — спишут на очередную блажь взбалмошного барчука.

— Вы, главное, не расстраивайтесь, барин, — засуетился Сенька, неверно истолковав моё молчание. — Оно ж дело поправимое!

— Я не расстраиваюсь. Просто размышляю. Давай вернёмся к прежнему вопросу. Батюшка меня зачем вызвал?

— Дык письмо было! — оживился Сенька, он был рад сменить скользкую тему. — С нарочным пришло, недели три тому назад. Батюшка граф велели вам немедля быть. Бросай, дескать, всё и езжай. Строго-настрого. Вы ещё, помню, серчали, читали да морщились — не ко времени, мол, дела в столице.

Дела в столице. Конечно. Какие к чёртовой матери могли быть дела у того кретина Аркадия Петровича?

— А чего в письме было? — поинтересовался я осторожно. — Напомни, чего граф хотел.

— Так я почём знаю, барин? — Сенька искренне удивился. — Грамоте мы не обучены. Письма-то ваши. Вы читали, вы и ведаете.

Ну да. Логично. Слуга неграмотный, письмо адресовано барину, а барин, то бишь я, его в глаза не видел. Можно, конечно, остановиться и перетрясти вещи, но какой в том толк. Уже едем к имению.

Одно вполне понятно и без письма. Что-то там стряслось.

— Далеко ещё? — спросил я, выглядывая на улицу.

— К вечеру будем, — отозвался Сенька. — Ежели Тимофей не заплутает да колесо не отвалится.

Тимофей, не оборачиваясь, невозмутимо буркнул с облучка что-то насчёт того, что колёса у него не отваливаются, а вот языком поменьше трепать бы некоторым точно не помешало.

Я откинулся назад, прикрыл глаза и стал слушать, как поскрипывает тарантас. Значит, едем к папеньке графу. Ну ладно. Пусть так. Всяко лучше, чем лежать в морге с пулей в башке.

В тот момент я даже не представлял степень своего заблуждения. Знал бы, что меня ожидает, спрыгнул бы с тарантаса на ходу и бежал как можно дальше.

Глава 4: Не все то золото, что блестит.

К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал — охренел.

Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.

Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.

В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь — не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.

Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.

Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные — жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.

Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов — срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.

Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.

Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви — лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.

Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения — скорее с ленивым любопытством.

Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского "экипажа" что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.

Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.

По улице, навстречу нам, пастух гнал стадо. Пылил, пощёлкивал длинным кнутом, дудел в рожок. Коровы брели лениво, расходились по дворам поодиночке — каждая, видать, знала свои ворота.

Стадо было немаленькое. Голов сорок, если не больше. Упитанные, гладкие, мычат себе, вполне довольные жизнью. Честно говоря, это меня сильно удивило. Не могу сказать, что в истории я силён, но крепостное право точно представлял себе иначе.

— Слушай, Сенька. А коровы-то чьи? Господские?

Слуга поглядел на меня так, будто я спросил, с какой стороны у лошади хвост.

— Зачем господам коровы? — искренне удивился он. — Скотина мужичья, барин. Крестьянская. У кажного своя, а у кого и по две. Как же двору без коровы-то? — Сенька помолчал, пожевал губами, затем добавил, понизив голос и глядя куда-то в сторону: — Вы, Аркадий Петрович… вы прям чудны́е вопросы задавать стали. Как есть с вина у вас в голове помутилось. Вы уж простите, но, может, пока вас лекарю не покажем, лучше помалкивали бы? Чтобы никто не догадался, какая с вами беда приключилась.

Я мысленно чертыхнулся. Сенька тот ещё прощелыга и хитрец, надо всё-таки быть с ним поосторожнее. Даже дурь барчука и его временное беспамятство должны иметь границы. А то такими темпами точно загремлю в местную дурку. Есть же в этом времени сумасшедшие дома?

Потому как с позиции барчука, выросшего в имении, вопрос про коров и правда получился идиотский. Это я, дурак, по незнанию и по картинкам в учебниках решил, раз крестьяне — крепостные, стало быть, всё вокруг барское, и они сами, и скотина, и последний гвоздь. А оно, выходит, не так. У мужика своё хозяйство, своя корова, свой двор. Барину мужик принадлежит, а корова нет.

Чёрт… Надо обращать внимание на такие нюансы и запоминать их.

— Хватит про мою голову, — буркнул я с показным недовольством. — И вообще, языком поменьше мели. С доктором уж как-нибудь без тебя разберусь. — Выдержал паузу, потом многозначительно добавил: — Разбалованный ты у меня, Сенька. Только благодаря моей доброте ещё рядом с барином находишься.

Сенька смолк, но в очередной раз покоситься с опаской не забыл.

Между тем впереди показалась церковь — беленькая, приземистая, с луковкой и кривоватым крестом. Чуть левее виднелся пруд, живописный как на картинке. А за церковью и прудом находилось то, ради чего мы сюда, собственно говоря, и приехали.

— Вон она, усадьба! — Сенька просиял, тыча пальцем. — Дома, барин! Наконец-то!

Я поглядел, куда он показывал. И, честно скажу, слегка растерялся.

Имение Вельяминовых совсем не вязалось с той перспективой, что я успел себе напридумывать. После убогого тарантаса и кляч, годных разве что на живодёрню, рассчитывал увидеть что-то совсем плачевное. Насколько мне известно, графский титул совсем не равен богатству. Поэтому думал, что папенька Аркашкин скорее всего дворянин с громким званием, но бедный.

А тут совсем другая картина вырисовывается.

Усадьба выглядела как большой двухэтажный дом, крашенный свежей жёлтой краской, с белыми колоннами по фасаду. Штук шесть колонн, не меньше. В окнах стояли самые настоящие стёкла, а не та мутная хрень, как в трактире.

Перед домом — подстриженный кустарник, посыпанная песком дорожка, круглая клумба. Идеальная картинка.

Я даже немного воспрял духом. Ну наконец хоть что-то приличное. Может, не так всё и плохо с батюшкой-графом.

Однако потом взгляд сам собой вернулся к тарантасу, на котором меня сюда привезли. Он с этой сельской нарядной пасторалью совсем не вязался. Да и наряд у графёнка больно скромный. Деньги-то ладно, проиграл — это уже понятно. Однако костюм должен быть приличный, богатый.

Не сходится.

Опыт моей прошлой жизни говорил только одно: я вижу картинку, но не улавливаю сути. Смею предположить, что за нарядным фасадом уже идёт процесс разрушения. Просто пока он не бросается в глаза. Если дом в порядке держать можно какое-то время, то убогих коней ты в призовых жеребцов при всём желании не превратишь. А значит, с баблом всё-таки имеются серьёзные проблемы.

Оглянулся назад, на деревню.

Тоже непонятно. Если у Вельяминовых такое приличное село, почему бедствуют?

Короче, вопросов до черта и больше, ответов пока никаких.

Тарантас, особенно громко скрипнув всеми своими частями, вкатился на территорию усадьбы, проехал по дорожке и встал у крыльца.

Крыльцо было широкое, основательное, с резными перилами — под стать дому. На верхней ступеньке нас уже ждали.

Первой стояла старуха — сухонькая, прямая, в тёмном платке, повязанном до бровей. Держалась она не как простая дворовая, а как человек, который в этом доме за всё в ответе и, если что, всех переживёт. Лицо у старухи было худое, нос острый, немного задранный вверх. Честно говоря, она здорово напомнила мне Шапокляк из мультика. Один в один, если заменить платок на шляпку.

Рядом с бабкой переминался с ноги на ногу мужик — пожилой, но крепкий, с седыми усами и военной выправкой. Похоже, из бывших солдат. Кто по должности — пока не понятно. Но смотрел этот тип на подъехавший тарантас без малейшего восторга. Даже наоборот. Будто во двор не экипаж закатился, а проблемы в чистом виде.

Не подружимся с мужиком, чую нутром.

Ещё двое-трое дворовых жались поодаль, у стены, глазея на барский приезд.

Тимофей молча слез с облучка, стянул шапку и замер чуть в стороне. Сенька, напротив, соскочил с тарантаса и завопил на весь двор:

— Приехали! Агафья Тихоновна, встречай! Барина привёз, Аркадия Петровича, в целости!

Не успел я выбраться из «экипажа», Шапокляк всплеснула руками, ахнула и засеменила вниз по ступеням мне навстречу, очень, между прочим, проворно для своих лет. Солдат остался на месте.

— Аркашенька! Батюшка! Приехал, сокол ты мой! — заголосила она так, что с деревьев испуганно вспорхнули несколько ворон. — Дай-кось погляжу на тебя… исхудал-то, Господи, одни глаза остались! А бледный какой! И это… это что ж такое у тебя с личиком-то?!

Агафья уставилась на мой фингал, лицо её мгновенно сделалось грозным.

— Кто?! Кто тебя, голубчика, посмел?! Ужо я им!

Я, признаться, малость опешил от её напора. Ещё больше — от того, что бабка была настроена максимально серьёзно в своих угрозах. Если скажу ей сейчас про трактир и Глашку, уверен, она немедленно помчит к Гавриле и выцарапает глаза обидчикам барина.

Судя по всему, эта старуха любила чёртова Аркадия без памяти. Так любят дитя, которое сама выкормила и вынянчила. Для неё я был не «его сиятельство», а Аркашенька, сокол, голубчик, которому какая-то сволочь посмела начистить физиономию.

Обращалась она, к тому же, на «ты», но вроде как исключительно для демонстрации своей любви. Точно была у барчука в няньках. Теперь, когда графёнок вырос и убыл в столицу, скорее всего выполняет обязанности ключницы.

Бабуля смотрела на меня с таким обожанием, что стало как-то даже неловко.

— С дороги мы, Агафья… — выговорил я, вовремя остановившись на одном имени. Думаю, вряд ли графский сын называл бабку по отчеству. — Устал. О косяк вот ударился, ничего страшного.

— О косяк! — Снова замахала она руками, того и гляди взлетит, как те вороны. — Да как же так-то! Ну да ничего, сейчас баньку истопим, покормим, отлежишься… Токма надо сначала… — Бабуля оглянулась через плечо в сторону высоких входных дверей. — Надо к батюшке наведаться. Он тебя заждался, извёлся весь. Ты уж, Аркашенька… ты с ним поласковей нынче. Плох он. Сам не свой в последнее время. Иди, иди, ждёт.

Агафья начала легонько подталкивать меня ко входу. А я как бы не рассчитывал в первые же минуты пребывания в имении бежать в крепкие отцовские объятия. Планировал для начала оглядеться, посмотреть, послушать. Требовалось собрать максимальное количество информации обо мне самом и о Вельяминове-старшем.

— Погоди, Агафья. — Я вцепился одной рукой в перила, потому как подталкивания стали сильнее и настойчивее. — Мне бы с дороги оправиться. Умыться, переодеться, пыль стряхнуть. Не пристало же к батюшке эдаким чучелом являться…

Номер не прошёл.

— Да что ты, Аркашенька! — замахала руками бабуля. — Граф тебя ждёт ужо почитай месяц. Как только письмо отправил, так и наказал: явится Аркадий Петрович — сей же час ко мне. Ступай, родненький.

С крыльца раздалось тихое покашливание. Я выглянул из-за Агафьи, которая перекрывала обзор. Тот самый солдат стоял навытяжку, но при этом, судя по физиономии, совершенно не испытывал никакого почитания к барчуку.

— Оно, конечно… дорога дело тяжёлое, — тихо высказался он, глядя в одну точку. Вроде бы ни к кому не обращаясь, но в достаточной мере чётко, чтобы я наверняка мог разобрать каждое слово. — Почитай, месяц всего и прошёл, как Пётр Николаевич письмо-то отправил. Куда ж торопиться. Оно и за два месяца доехать не грех при большом-то желании.

Я нахмурился. Солдат перевёл взгляд на ближайшее дерево и принялся невозмутимо изучать его с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не видел.

Хм. Занятно. Дворовому грубить барину — дело немыслимое, за такое и выпороть могут. А этот грубит. Пусть завуалированно, себе под нос, но тем не менее. И меня не боится ни на грош. Значит, либо дурак, либо человек, которому позволено больше, чем остальным. Насчёт дурака сильно сомневаюсь. Больно у него рожа сообразительная.

Ладно. С этим кадром разберёмся позже. Сейчас есть дела поважнее.

— Веди, — сказал я Агафье.

— Веди, конечно… — снова тихонько забубнил солдат. — Сам-то барин до отцовских покоев не доберётся. Почитай полгода не был, поди уж и не признает…

Я снова выглянул из-за бабки, хмуро посмотрел на наглеца. Тот сразу же начал усердно изображать невинность. Вытаращился теперь в другую сторону, на другое дерево. Благо этих деревьев до черта и больше.

Да кто таков этот мужик? Я бы его отругал за неуважение, только в душе не имею ни малейшего понятия, как звать стервеца и кем он является.

— Соскучился больно по тебе, Агафьюшка, — ласково сообщил я бабке, игнорируя высказывание солдата. — Лишнюю минуточку вместе побудем.

На самом деле мне, конечно, Шапокляк вообще никаким боком не упёрлась, но суть в том, что без её помощи я папеньку буду искать по этому дому до завтрашнего утра. Потому что не знаю, где находятся его покои.

— Аркашенька… — старуха одну руку прижала к груди, второй ухватила конец платка и промокнула правый глаз. — Вот она, жизнь столичная. Отродясь ты мне такого не говорил. Раньше-то помнишь? Всё «Агафья, поди прочь!» да «Агафья, выпорю!». А теперича заскучал…

— Видать, сильно в Петербурхе опростоволосился… — выдал солдат финальную фразочку, затем, не дожидаясь моей реакции, резко рванул по ступеням к Тимофею. — Да что ты стоишь-то пнём, бестолочь! Коней распрягай! Или ты их теперича до зимы в упряжи держать будешь?!

Следом досталось и Сеньке. Солдат сходу отвесил ему такой подзатыльник, что мой слуга чуть не улетел носом в землю.

— А ты чего зенки вытаращил? Помогай Тимофею!

— Наум Егорыч! — Арсений отскочил подальше от солдата и принял горделивую позу. Правую ногу отставил в сторону, левую руку упёр в бок. — Не гоже мне конями заниматься. Я слуга при барине.

— Ты дурень, а не слуга. И умишко у тебя с горошину, — заявил мужик. — Вещи барские вынай, скотина ленивая.

Ну вот и выяснилось имя солдата. Наум Егорыч, значит. Судя по тому, как он гоняет конюха и Арсения, всё-таки маловероятно, что крепостной.

— Идём, Аркашенька? — Агафья заглянула мне в глаза, подхватила меня под локоток и потащила в дом.

Тут я уже не сопротивлялся.

Оттянуть момент счастливого воссоединения семьи не вышло, ну и чёрт с ним. Раньше сядешь, так сказать, раньше выйдешь. Тьфу-тьфу… не дай бог. Сразу отмучаюсь беседой с отцом и, наверное, на самом деле схожу в баньку. А то имеется ощущение, что чёртов Аркашка не мылся неделю.

Внутри дом оказался гораздо скромнее, чем снаружи. Стоило переступить порог, я сразу почувствовал — не тот размах.

Нет, на первый взгляд всё выглядело вполне благопристойно. Просторные комнаты, паркет, высокие потолки с лепниной по углам.

А потом глаз по привычке начал цепляться за детали.

Мы миновали большую залу, я мимоходом успел разглядеть её через открытую дверь. Пусто. Не в смысле — никого нет, а в смысле мебели маловато. Диван, пара кресел и… всё. На паркете видны вмятины — следы от ножек. Тут стояло что-то массивное, типа серванта или рояля. Причём стояло много лет. А теперь исчезло. Люстра, кстати, тоже отсутствовала. По идее это бальный зал, значит, она должна быть. Большая, под огромное количество свечей.

Пока Агафья вела меня вглубь дома, заметил ещё некоторые нюансы. Например, на стенах, оклеенных выцветшими обоями, там и сям светлели прямоугольники — память о картинах и зеркалах. Сняли, чтобы продать?

Мы подошли к лестнице, старуха резво начала подниматься по ступеням. Я топал следом. Попутно она без конца говорила. Кто-то на ком-то женился, кто-то кому-то продал пруд, у кого-то крестьяне совсем обленились. В общем, так понимаю, делилась местными сплетнями и новостями.

Я не особо вникал в суть, продолжал изучать дом.

Лестница, кстати, была хороша — широкая, пологая, с перилами из красного дерева. Вот только лак на них вытерся до белизны, а на ступенях лежали медные прутья, которыми прижимают ковровую дорожку. Логично вроде бы. Если не учитывать тот факт, что дорожки как раз и не было.

На втором этаже признаки увядания и разорения стали более отчётливыми. Здесь пол оказался дощатым, с потертой краской. Половицы в некоторых местах рассохлись и скрипели без малейшего стеснения от каждого шага. А главное — никакого паркета.

Теперь мы шли по коридору. С обеих сторон я насчитал не менее десяти дверей. Пять справа и пять слева. Вот только комнаты были закрыты, а по полу тянуло сквозняком, свойственным необжитым и пустым помещениям.

Но сильнее всего цепляла тишина. По идее, в графском доме должна суетиться дворня. А тут — ни души, ни звука, кроме наших шагов да Агафьиного бубнежа.

С момента выезда из трактира я видел только Тимофея, Наума и Агафью. А, да... ещё парочка дворовых отиралась на крыльце. Всё. Маловато будет для такого имения.

Думаю, мои первые предположения были верны. Вельяминовы упорно держат лицо, но оно уже пошло трещинами и того гляди осыплется на пол трухой.

Наконец Агафья остановилась перед высокой двустворчатой дверью в конце коридора. Перекрестила меня мелко, торопливо — будто не к отцу провожала, а отправляла на смертный бой.

— Ну, с богом, Аркашенька. Ступай. — Затем, понизив голос, добавила: — Ты, главное, не перечь ему. Поласковей.

Я толкнул дверь и вошёл в комнату.

Это оказался кабинет. Надо признать, весьма просторный. У окна стоял большой стол, вдоль стен тянулись полки с книгами. Много полок. Красиво, дорого, богато… мог бы я сказать, но не скажу. Потому как на книгах и столе всё богатство закончилось.

Для начала, вместо кресел или дивана напротив стола стоял… табурет! Обычный, грубо сработанный, деревянный. Предполагалось, что это место для посетителей. Далее — штора на окне была опущена, и я заметил, что в левом её углу имеется парочка скромных дыр. Их, конечно, постарались задрапировать, но вышло не очень. И третий момент — в кабинете было сумрачно из-за наступающего вечера, но из освещения имелась только она, одинокая свеча, воткнутая даже не в подсвечник, а в плошку.

За столом сидел мужчина. Так понимаю, граф Пётр Николаевич Вельяминов собственной персоной.

И вот тут мои представления об Аркашкином отце окончательно развеялись как с летних яблонь дым. Не так я себе представлял графьёв, точно не так.

Для начала он оказался слишком… грубоватым, что ли. Имею в виду чисто внешне. Широкие плечи, квадратная челюсть, кустистые брови, нависающие над веками, тонкие губы, поджатые с демонстративным недовольством. При этом граф, прямо скажем, оказался крупным мужчиной. Он сидел за столом, но вполне было понятно — рост у Петра Николаевича выше среднего.

Голова, как и бакенбарды, полностью седая, морщины по всему лицу и взгляд — как у акулы, которая рассекает у берега в ожидании жертвы. Я бы сказал, что граф Вельяминов относится к той категории людей, которые любят отдавать приказы и ждут, что все немедленно кинутся их исполнять. Сенька говорил что-то про Екатерину, пожаловавшую имение… Думаю, Аркашкин отец, как и Аркашкин дед, люди военные. Потому и наследника отправили в юнкера.

Мою теорию подтверждал старый шрам. Он тянулся через всё графское лицо, отчего казалось, что оно у Петра Николаевича сильно недовольное. Того и гляди начнёт плеваться приказами во все стороны. Такие шрамы на дуэлях не получают.

Я осторожно прикрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд, остановился напротив стола, размышляя, сесть на табурет или тактично постоять. В любом случае растягивать беседу не собираюсь. Поприветствую батю, узнаю, что стряслось, и пойду требовать баню. Ужин тоже не помешает. Похмелье отступило, ему на смену пришёл голод.

Граф поднял на меня взгляд. Медленно осмотрел с головы до ног, поморщился. Губы скривились.

— Прибыл, — проговорил Пётр Николаевич таким тоном, будто вообще не рассчитывал на появление единственного наследника. — Я письмо послал двадцать восемь дней назад. «Немедля», писал. Ты, стало быть, понимаешь слово «немедля» вот так?

Граф снова окинул меня ледяным взглядом.

— Или ты его вовсе читать не изволил? Занят был. Картами да девками.

Ну ясно. Крепкие семейные объятия и слезы радости отменяются. С папенькой меня явно ждут серьёзные проблемы.

Глава 5: Чти отца своего! По возможности...

Минут пятнадцать я стоял и слушал подробный список Аркашкиных подвигов. Граф перечислял их с каким-то извращённым, отчаянным удовольствием. Будто пытался отодрать корочку с только что зажившей раны, когда знаешь, что будет больно и кровь, но она, сволочь, так чешется, аж невмоготу.

Оказалось, чёртов графёнок расстарался на славу. И, что характерно, обо всём этом батюшке любезно отписали «добрые люди». На столе перед графом лежала пухлая стопка бумаг, и по тому, как он время от времени тыкал в неё пальцем, я понял — источник его осведомлённости именно там.

— Полковой командир!

Пётр Николаевич схватил одну из бумажек, тряхнул ею в воздухе. Судя по выражению лица, с гораздо большим удовольствием он бы засунул её сыночку в глотку. Сдерживало Петра Николаевича…

Хотя, чёрт его знает, что сдерживало. Он не похож на человека с тонкой душевной организацией, которому претит рукоприкладство. Уверен, графу до одури хотелось схватить нерадивого наследника за шиворот и хорошенько надавать лещей. Однако очень надеюсь, что до такого не дойдёт. Не хотелось бы драться с пожилым человеком. Даже с очень бодрым пожилым человеком.

Ох и сплетня у нас выйдет. Граф Вельяминов и его наследник сошлись в рукопашной… Высший свет оценит, думаю. Правда после такого от меня вообще все отвернуться. Но с другой стороны, чего уж скромничать, Аркашка и без того вряд ли самый популярный дворянин в обществе. Только если как пример того, как не надо себя вести.

— Он счёл нужным уведомить меня письмом. Лично, — продолжал плеваться слюной праведного гнева Пётр Николаевич. — Старый мой сослуживец, между прочим, вместе под Бородино стояли. И теперь этот человек вынужден писать мне, что юнкер Вельяминов в полку не появляется. Числится — а не служит. Ты понимаешь, каково мне было это читать?

Я молчал. Пока. Просто смотрел на папулю и впитывал каждое слово, которое он говорил.

— Долги, — продолжал Вельяминов-старший, его голос становился всё громче, гнев набирал обороты. — Портному. Каретнику. Ростовщику какому-то, прости господи. Как, Аркадий? У ростовщика наоборот берут, чтобы долги закрыть, а ты и ему должен оказался! Карточные, — тут он взял ещё одну бумагу, поднёс к свече и начал зачитывать вслух. — Восемь тысяч только штабс-ротмистру Печерину. Проигрался в штос и не отдал. Долг чести, Аркадий! Если дворянин не платит по карточному долгу — это уже не дворянин, это скотина какая-то. Все играют, и я по молодости баловался. Но проиграться и на две недели сказаться смертельно больным!

Вельяминов-старший развёл руки в стороны, покачал головой.

— Об этом теперь говорят все, кому не лень. В гостиных. Смакуют. А главное — сумма. Восемь тысяч! Ты что, дурень, вообще играть не умеешь? На кой чёрт тогда полез?

Граф в сердцах бросил бумагу на стол.

Я продолжал молча пялиться на него. Не потому что боялся. Хотя, надо признать, злой Пётр Николаевич выглядел достаточно устрашающе. Его брови воинственно вздыбились, а лицо шло красными пятнами. Особенно устрашала перспектива, как бы папенька не скончался от сердечного удара.

Реальная причина моего молчания была в другом.

Я понятия не имел, что натворило это тело до нашего с ним воссоединения. Только в общих чертах, из Сенькиных стенаний. Ни единого воспоминания самого Аркашки не осталось, чистый лист. Стоит мне открыть рот и что-нибудь ляпнуть невпопад — начну оправдываться в том, чего не делал, или отрицать то, что было при свидетелях, — и всё, спалюсь. Следом придётся говорить о потере памяти. А нам такое не надо.

Есть ощущение, что граф никаких врачей звать не будет, скорее отправит сына куда-нибудь в больничку для душевнобольных. Или просто придушит. Сильно он зол.

Поэтому я делал то, чему научился в прошлой жизни, когда занимался спасением предприятий, утопающих в кредитных долгах, — собирал информацию, слушал. Давал Петру Николаевичу возможность выговориться.

Человек в гневе выкладывает всё: и то, что хотел сказать, и то, что не собирался. Здесь схема простая — молчи, кивай, запоминай. К концу монолога ты будешь знать о его позиции больше, чем он сам.

Из криков графа, как из мутной воды, я вылавливал крупицы полезного. Факты, имена, события и суммы, которые, надо сказать, были неприятные.

Помимо денежных проблем имелись и другие. Например, Аркашка чуть не вляпался в дуэль с каким-то корнетом из-за актрисы.

Господи, и как она только на этого кретина повелась… Хотя морда-то у него смазливая. У меня. Теперь у меня.

Потом граф помянул мать, которая на том свете переворачивается от «успехов» своего сыночка. Причём помянул коротко, но будто через силу. Я заметил, как у папеньки в этот момент дернулся уголок губ. Говорить о графине ему явно было больно.

Отметил себе в голове — про родительницу надо уточнить, давно ли померла и при каких обстоятельствах. Чтобы в самый неудобный момент снова не стоять идиотом и не хлопать глазами.

В общем, все что выкрикивал Вельяминов-старший, я выстраивал в список, который можно будет использовать для дальнейшей жизни.

А потом граф выдал кое-что особенно интересное. И, пожалуй, настораживающее.

— Я продал последнее, чтобы покрыть твои столичные забавы, — сказал он весомо. — Лес продал. Мельницу заложил. Дом в Туле ушёл с молотка ещё зимой. А теперь… — Пётр Николаевич осёкся, поджал губы. — Теперь и имение на грани. Из-за тебя, щенок. Ты пустил по ветру то, что твой дед и твой отец кровью выслуживали.

Мои брови сами собой поползли вверх от удивления.

Я слишком долго занимался чужими разорениями, чтобы не почувствовать фальшь. Аркашка, конечно, за полгода успел делов наворотить, не вопрос. Однако либо у папеньки проблемы с математикой, либо он что-то не договаривает.

Ну, пусть даже, со всеми петербургскими забавами, сынок-кретин потратил тысяч тридцать пять. Для молодого повесы и это сильно до хрена. Пока граф перечислял долги, я смог выстроить в голове относительно понятную систему денежного эквивалента в этом времени, поэтому какое-то представление уже мог составить. Но имение с землёй, с деревней — это сотни тысяч. Несопоставимые величины. Как если бы человек уверял, что спустил трёхэтажный особняк, играя в автоматы на мелочь. Теоретически возможно, но времени уйдет немало.

Значит, дело не в Аркашке.

Настоящую причину граф либо не знает, либо — и это больше похоже на правду — не хочет признавать, а потому валит на сынка. Я такое видел сотни раз. У любой конторы, идущей ко дну, всегда находится свой "Аркашка". Сотрудник, бухгалтер, партнер, сват или брат — кто угодно. Человек, на которого можно списать то, что руководство натворило без посторонней помощи. "Аркашка" удобен тем, что не спорит. Обычно потому, что уже уволен.

Конкретно в нашем случае, так понимаю, граф просто решил косяками сыны прикрыть свои.

Наконец, Вельяминов-старший высказался и замолчал. Наверное, набирался сил для дальнейшей отповеди.

— Батюшка, — начал я тихо и как можно почтительнее. С почтительностью, правда, вышло не очень, ну ничего, переживет, — Позвольте кое-что уточнить. А то, знаете, у меня в голове одно с другим не вяжется.

— Что ты там лопочешь? — процедил граф.

— Да вот что. В Петербурге я пробыл полгода. Ну, потратился там… сильно. Допустим. — Старался говорить спокойно, хотя идиотская манера графа орать и обвинять сильно раздражала, — Однако вы упомянули имение. А его уж простите, надо постараться проср...ммм...потерять за шесть месяцев. Тут не хватит никаких карт и никаких актрис. Вырисовываются суммы другого порядка, батюшка. И вот что мне кажется... Разорение началось точно до того, как вы меня отправили в столицу.

В кабинете стало очень тихо. Я понял, что попал в самое яблочко.

Лицо графа окаменело. Потом пошло не красными уже, а каким-то лиловыми пятнами. Жила на виске вздулась, пальцы со всей силы сжали край столешницы. Он медленно поднялся во весь свой немалый рост.

— Ты… — выдохнул Петр Николаевич. — Ты меня учить вздумал? Щенок! Ты!..

А затем беседа резко перестала иметь признаки хоть какой-то адекватности. Граф схвати со стола чернильницу и натуральным образом швырнул ее прямо в меня. Ровненько в голову.

И вот тут, каюсь, я сам немного психанул. Вернее не совсем так. Скорее сработали старые рефлексы, вбитые намертво.

В прошлом, особенно в начале карьеры, не раз приходилось сталкиваться с негативной реакцией кредиторов. Зачатую она приводила к появлению крепких парней, которые имели настойчивое желание объяснить мне, что банкротство предприятия не устраивает их хозяев. Естественно, во время подобных "диалогов" в ход не всегда шли аргументы и доводы. Чаще все заканчивалось банальным мордобоем в подворотне, где мне устраивали внезапную встречу.

Потом, конечно, со временем, когда масштабы моей деятельности стали больше, такие сюрпризы закончились, да и времена изменились, но опыт, как говорится не пропьешь. Реакцию тоже. А она, эта реакция, предельно простая. Если кто-то намеревается дать мне в морду, нужно отвечать незамедлительно. Иначе потом никакого разговора не выйдет. Слабака никто не рассматривает как оппонента, с которым можно торговаться.

Я молниеносно ушёл в сторону — чернильница со свистом пролетела мимо уха, грохнула о дверь и разбилась на части. Ее содержимое некрасивыми потеками поползло по створке. Уже в следующую секунду я вдруг оказался рядом с табуретом. Рука моя сама, на автомате, схватила его за ножку. Размахнулась, чтобы запустит в графа.

Все заняло буквально какое-то мгновение и было похоже на помутнение, ибо отчета своим действиям я не отдавал.

Просто в этот миг передо мной был не отец, о котором знаю полдня с чужих слов, а здоровый, разъярённый мужик, который только что метнул мне в башку тяжёлым предметом. С такими разговор простой, короткий и давно отработанный.

В итоге мизансцена получилась презабавная. За столом истуканом замер Петр Николаевич. Замер, потому что явно прибалдел от поведения сына. Граф никак не ожидал, что Аркашка посмеет замахиваться на родного отца да еще табуретом, что совсем не подобает дворянину. Ладно хотя бы канделябром каким, еще куда не шло. Но стулом, на его сиятельство...

Я тоже завис с этим чертовым табуретом наперевес. Сквозь пелену ярости пробился мозг. И вот он мне настойчиво намекал, мебель надо вернуть на место. Иначе выйдет совсем некрасиво. Проигрался, пробухался, приехал в имение и начал лупить родного папеньку табуретками.

Я очень медленно опустил стул на пол. Ножки неприлично громко стукнули о половицы.

Пётр Николаевич смотрел на меня так, будто увидел впервые. Не как на пропащего сына. А как на чужого человека, от которого не знаешь, чего ждать. До графа, кажется, только сейчас дошло, что этот табурет мгновение назад едва не прилетел ему в ответ. И что сын — тот самый ветреный балбес — повел себя, мягко говоря, совсем не привычным образом.

Я выпрямился. Внутри всё бурлило и кипело от злости.

— Ещё раз что-нибудь в меня кинете, — проговорил тихо, — не обижайтесь. Я, знаете ли, после Петербурга немного изменился. Уворачиваться привык, а вот стоять смирно — не очень.

Граф молчал.

— И перестаньте орать как… — хотел сказать «как баба», но вовремя вспомнил, где нахожусь: — Как девица с опороченной честью. Право слово. Криком тут не поможешь.

Тишина стала совсем гробовая. Такая, что слышно было, как за окном, во дворе, Наум распекает Тимофея.

— С нашим разорением что-то нечисто, батюшка, — продолжил уже спокойнее. — Не сходятся у меня концы с концами. И я, с вашего позволения, в этом разберусь. Как следует. А пока…

Коротко, но вполне уважительно поклонился. Получилось, надо сказать, на удивление ладно. Тело кланялось само, без моего участия, — видимо, у прежнего хозяина это был единственный доведённый до автоматизма навык. Кланяться и проигрывать в карты. Два столпа, на которых держалась личность Аркадия Петровича Вельяминова

— Намереваюсь пойти помыться, — сообщил я прибалдевшему графу, заканчивая нашу прекрасную беседу, — Дорога, знаете, выдалась длинная. С отцовско-сыновней любовью у нас с вами нынче как-то не задалось, думаю разумнее отложить разговор на завтра.

Развернулся и пошёл к двери. Между лопаток аж припекало от пристального взгляда Вельяминова-старшего. Так и ждал, не прилетит ли вслед ещё что-нибудь. Не прилетело. Граф стоял и молчал. Молчание это было не гневное, а ошарашенное.

У самой двери задержался, обернулся.

— И вот ещё что. Если и правда хотите удержать имение, — приготовьте все бумаги. Всё, что есть. Долговые расписки, закладные, векселя — всё, что вы там понаписали и понаподписывали, героически спасая нерадивого сына. Мне нужно будет на это взглянуть.

После этого открыл дверь, собираясь покинуть кабинет.

За дверью обнаружилась Агафья, причём в максимально неприличной для пожилой женщины позе. Она стояла, оттопырив зад и согнувшись в три погибели. Прижималась ухом к створке. Видимо, подслушивала.

Стоило мне появиться на пороге, бабуля, как горная козочка, одним прыжком метнулась в сторону.

Я прикрыл дверь, сделал несколько шагов по коридору. Агафья тут же повисла на моем рукаве. С абсолютно невозмутимым лицом, будто не она сейчас активно грела уши возле кабинета.

— Аркашенька! Ну что? Поговорили? Как всё прошло?

— Душевно. По-родственному, — буркнул я.

— Да ты не таись! Рассказывай. Всё Пётр Николаевич тебе поведал? — Агафья заглядывала мне в лицо снизу вверх и настойчиво тянула за рукав подальше от кабинета. — Главное-то ужо знаешь?

— Знаю. Имение вот-вот потеряем.

Агафья моргнула. Растерянно как-то.

— Имение… ну да, ну да, — забормотала она, комкая передник. — Беда, беда. А… — Старуха замялась, пожевала губами, будто сомневалась, говорить ли вслух. — А окромя имения? Не сказывал больше ничего?

— А должен был?

— Да нет… — Бабка суетливо отвела глаза. — Куда уж там… нет, наверное.

Старуха что-то знала. Что-то помимо разорения. О чём батюшка сказать мне то ли не успел, то ли передумал — мы с ним перешли к обмену любезностями раньше, чем добрались до сути.

Хотя… что может быть хуже перспективы пойти по миру? Наверное, только если меня наследства лишили. Однако, судя по тому, что граф говорил, лишать-то уже особо нечего.

Чёрт с ним, потом разберусь.

— Аркашенька, а ты чего… — Старуха ещё немного подтолкнула меня вперёд, оглянулась на закрытую дверь кабинета. — А ты чего, с его сиятельством спорить удумал? И грохот у вас там стоял. Крики.

— Уронили кое-что. Нечаянно, — хмуро ответил я. — А кричали от радости. Долго не виделись.

Агафья снова заглянула мне в глаза, но только на этот раз не вопросительно, а скорее с тревогой.

Да твою ж мать. Похоже, палюсь со страшной силой. Сначала чуть с новообретённым папенькой конфуз не вышел, теперь нянька заметила, что её любимый Аркашенька ведёт себя странно. Такими темпами долго не продержусь.

— Вот что. — Я сменил тему и заодно двинулся по коридору в сторону лестницы, бабуля семенила рядом. — Ты вроде баню грозилась затопить? Помыться бы мне с дороги. Да и ужин не помешает. Время уже позднее.

— Дык банька уж топится, батюшка! — обрадовалась Агафья, довольная, что разговор стал чуть приятнее. — С полудня ещё велела затопить. К твоему приезду чтоб поспела.

Я притормозил, с удивлением посмотрел на старуху.

— С полудня? Откуда знала, что нынче буду?

— Дык люди сказывали! — всплеснула руками она. — С утра прибёг мальчонка, он и поведал — молодой барин, дескать, в Аксиньине объявился ещё намедни. Гулять изволил. Значит, к нам, почитай, к вечеру прибудет. Ну я баньку и распорядилась.

Я мысленно усмехнулся, на всякий случай сделал для себя отметку. Слухи, информация и новости расходятся здесь молниеносно. Безо всяких телефонов и интернетов. От Васьки к Петьке, от Петьки к Машке — и так до барского дома.

— Молодец, — похвалил старуху. — Тогда сначала идём в покои, переоденусь.

Я снова пошёл вперёд. Но буквально через секунду понял, что топаю по коридору в одиночестве. Остановился, оглянулся. Агафья замерла возле одной из дверей и растерянно смотрела мне вслед.

— Аркашенька! — удивлённо произнесла она. — Куда ж ты? Вот же они, покои твои, — бабуля толкнула створку, возле которой как раз стояла. — Где завсегда. Тебя куда, голубчик мой ненаглядный, понесло?

— Задумался, — не моргнув глазом ответил я, развернулся и уверенно двинул обратно к бабке. — Разорение грозит, сама понимаешь.

— Ох, батюшка, — вздохнула старуха, качая головой. — Умаялся ты в дороге, вижу. Да и столица эта… нету в ней ничего хорошего, Аркашенька. Ну, мы тебя тут скоренько в порядок приведём. Сил наберёшься, отдохнёшь.

Я подошёл к комнате, заглянул внутрь. Надо признать, на фоне трактира это были настоящие хоромы.

Кровать под балдахином, некогда, видать, роскошным, а теперь выцветшим и обвисшим. Комод. Письменный стол с парой стульев. У стены — потемневшее от времени зеркало-трюмо. У окна притулился сундук. В общем, всё честь по чести.

Агафья сказала, что пойдёт проверить, готов ли ужин, и скрылась за дверью, которую благополучно притворила.

В одиночестве я пробыл недолго. Почти сразу на пороге нарисовался Сенька с моим узлом наперевес.

— Вот, барин, вещички ваши! — Он бухнул узел на кровать и принялся деловито его разбирать. — Сейчас мигом всё разложу, ваше сиятельство.

Я подошёл к одному из стульев, сел. Ноги гудели, башка тоже. Самочувствие как-то резко ухудшилось. Не так, как в трактире, конечно, но тоже ничего приятного. И правда устал.

— Слышь, Сень. А этот, усатый… Наум Егорыч. Он вообще кто таков? Чего раскомандовался, дворню гоняет как своих холопов?

Сенька как раз вытащил из узла очередные портки. Рассматривал их на вытянутых руках, словно картину в галерее.

Услышав вопрос, замер, опустил портки и посмотрел на меня с сочувствием. Мол, опять барин чудит.

— Так это ж… — слуга понизил голос, будто выдавал государственную тайну, — деньщик батюшкин, Наум Егорыч. Его сиятельство Наума давно при себе держит. Ещё когда с графом Суворовым в походы ходил. А теперича Наум отслужил своё, вольную выправил. Стал свободным человеком. Но уходить наотрез отказался. Агась. Батюшка граф его при себе оставил. Наум Егорыч тут вроде как… — Сенька задумался на мгновение, подбирая правильное определение, — За старшего по всему хозяйству. Что барину надобно — всё через него решается. И приказать может кому хошь.

Вот оно что. Солдат, оказывается, у нас вольный на особом положении.

То-то ему плевать с высокой колокольни на барчука. В откровенное хамство не переходит, но при каждой возможности норовит шпильку вставить.

— Ясно… — протянул я. — Ну, знаешь, денщик не денщик, а со мной он ведёт себя не очень. Сразу видно, что на дух не выносит.

— Дык… — Сенька замялся, отвёл глаза, принялся сворачивать и разворачивать несчастные портки. — Не жалует он вас, барин, это правда. Считает… ну… что вы батюшку в гроб раньше срока сведёте. Гульбой своей да долгами.

Прекрасно. Ещё один почитатель Аркашкиных талантов нарисовался.

Впрочем, чему удивляться. У Аркашки, судя по всему, поклонников набралось на небольшой отряд. Спят и видят, как бы наградить Вельяминова-младшего чем-нибудь тяжёлым по смазливой физиономии. А во главе отряда — родной папаша. Замечательные у меня вводные для построения новой жизни.

— Ладно, — я поднялся со стула. — С Наумом Егорычем после разберёмся. Агафья говорила, баня готова.

— Готова, барин, поди уж вовсю пар стоит! — Сенька тут же расплылся улыбкой, довольный, как обожравшийся кот. — Пойдёмте, провожу. Веничек запарим, спинку потрём…

— Спинку я и сам как-нибудь потру.

— Дык не по-барски же самому-то!

— По-барски, по-барски, — отрезал я. — В Европе нынче только так и моются. Веди.

— Конечно, ваше сиятельство, — затряс башкой Сенька. — А… Марусе-то сказать, чтоб все как обычно сделала?

Честно говоря, в тот момент я слушал слугу вполуха, поэтому не совсем понял, о какой Марусе идёт речь и что она должна сделать. Подумал: ну, наверное, кухарка какая-нибудь. Кто же ещё. Поэтому спокойно, без зазрения совести ответил:

— Скажи, конечно. Пусть займётся.

Глава 6: Бойтесь данайцев, дары приносящих...

Баня стояла в дальней части усадьбы, у пруда, — приземистая бревенчатая избушка, вросшая в землю по самые окошки, чёрная, как головешка. В общем-то, картинка вполне логичная для этого времени.

Я, конечно, хотел бы получить нечто более комфортное, например — просторное, светлое помещение с кафелем, полками из ошкуренной липы, аккуратной печью-каменкой и комнатой отдыха, но, как говорится, спасибо и на том.

Мне за всю свою жизнь приходилось бывать и в финской сауне, и в турецком хамаме, и в японском онсэне. Пришло время откушать чего-то исконно русского. Потому как, надо признать, баня образца тысяча восемьсот двадцать седьмого года не имела ни малейшего отношения к понятиям «комфорт» и «релакс».

Сенька распахнул низкую дверь, я осторожно протиснулся внутрь. Мне так и казалось, что эта избушка сейчас сложится как карточный домик, похоронив все надежды на прекрасное будущее вместе со мной.

Сначала мы оказались в тесных полутёмных сенях — предбаннике. Обстановка была спартанская — лавка, на ней ворох одежды, в углу — пара вёдер и берёзовые веники на крючке. Тут же имелась ещё одна дверь, поменьше. От неё тянуло жаром.

Сенька подскочил к створке, резко открыл её. Мне в лицо тут же ударило горячим воздухом. Я машинально сделал несколько шагов назад, почти сразу упёрся в дверь, ведущую на улицу. Честно говоря, появилось непреодолимое желание тактично всех поблагодарить за суету и свалить обратно в дом. Немытым.

Потому что за маленькой дверцей, во второй комнате… Там был ад. В прямом, богословском смысле.

Стены и потолок выглядели совершенно чёрными. Не выкрашены в чёрный — а именно черны сами по себе. Их покрывал вековой слой сажи, лоснящийся, как антрацит. Топилась эта баня без всякого дымохода. Дым шёл прямо в помещение, коптил всё вокруг, а потом выпускался в оконце.

Потрясающее инженерное решение. Особенно если есть необходимость отправить кого-то неугодного на тот свет. Посадил, растопил, окошко прикрыл. Всё. Дело сделано. И никто не подкопается.

В углу грудой лежали раскалённые камни — сердце этого адского пекла. Вдоль стены тянулся широкий деревянный полок, поднятый почти под самый потолок, туда, где жар гуще всего. Пониже располагалась обычная лавка. У каменки стояли две кадки: одна с горячей водой, над которой курился парок, другая с холодной. Рядом — деревянные шайки, ковш, ушат. Тут же — берёзовый веник, распаренный, исходящий горьковатым духом.

Единственная вентиляция, то самое маленькое окошко, еле-еле пропускало мутный свет. На улице ещё было светло, но здесь, в царстве Аида, царил вечный сумрак.

Жар хреначил невыносимый, я тут же начал хватать ртом воздух. И это при том, что пока ещё в парную не заходил, стоял в предбаннике. Воздух, к слову, был плотный, влажный, он обжигал ноздри изнутри.

— Хороша банька, а? — с гордостью сказал Сенька, будто самолично её сложил. — С полудня топится. Первый жар, самый пользительный!

— Угу, — выдохнул я, стараясь поглощать воздух небольшими порциями. — Пользительный. Точнее не скажешь.

Первый жар? То есть самое начало. А что будет со вторым? Я тут кони двину?

— Барин, да что ж вы стоите, давайте помогу раздеться, — начал суетиться Сенька.

Он прикрыл дверь парной обратно, ухватил меня за рубаху, принялся форменным образом сдирать её.

— Сказал же, сам! — рявкнул я на слугу, попутно отбиваясь обеими руками.

Сенька насупился, отступил в сторону. Нет, с этим раздеванием и одеванием надо что-то решать. Я человек старой закалки, по мне, когда один мужик тянет со второго портки — это какая-то хреновая история. Даже при том, что тут так заведено.

Разделся, оставил одежду на лавке и, пригнувшись, чтоб не приложиться темечком о притолоку, шагнул в парную. Босые ноги обожгло о доски пола. Не сильно, но ощутимо. Я зашипел, в два прыжка оказался возле лавки, плюхнулся на неё голым задом. Тут же подскочил на месте и натурально взвыл в голос.

— Барин, да вы чего?! — Сенька метнулся ко мне, схватил распаренный веник и принялся активно совать его под мой зад. — Надо веничек подложить. Иначе беда может приключиться. На полоке-то оно не так горячо будет.

— На полоке мне будет не горячо, а дурно, согласен, — буркнул я, осторожно устраиваясь на берёзовых ветках.

Примечательно, что сам Арсений раздеваться не торопился. Снял только рубаху, штаны оставил. Субординация, чтоб её.

Ладно. Сижу. Потею. Привыкаю.

Надо признать, минут через пять, когда первый шок прошёл, стало даже недурно. Тело, измученное долгой дорогой и обильными возлияниями, потихоньку отпускало. Мышцы расслабились. Похмелье, до сих пор гнездившееся где-то в затылке, выпаривалось наружу вместе с потом.

Я прикрыл глаза и впервые за этот бесконечный день позволил себе просто расслабиться.

— Барин, принесу квасу, — сообщил мне Сенька и выскользнул из парной.

Минут через пять дверь снова скрипнула.

Я, как сидел с закрытыми глазами, так и не шевельнулся. Решил, Сенька принёс квас.

— Слушай, — лениво сказал вслух. — А в общем-то всё достаточно неплохо.

В ответ раздалось хихиканье. Женское.

Я открыл глаза, искренне считая, что от жара у меня начались слуховые галлюцинации.

Посреди парной стояла девка. И девка, в отличие от трактирной гренадёрши Глашки, была вполне себе ничего. Молодая, крепкая, румяная, с толстой русой косой. Стояла и смотрела на меня. Взгляд у неё, надо сказать, был ни разу не двусмысленный. В нём отчётливо читался деловой интерес.

А главное — на девке не было ровным счётом ничего.

— Аркадий Петрович, — промурлыкала она, оглаживая себя ладонями по бёдрам. — Соскучились, поди, по Марусе-то? Я заждалася. Вы, как уехали, все глазоньки проплакала. Кажный день вас вспоминала.

Мозг, охреневший в первые несколько секунд, наконец включился в активную работу и начал оценивать ситуацию. А она, эта ситуация, прямо скажем, нестандартная.

Передо мной стоит голая девка и явно рассчитывает на продолжение. Двадцатилетний Аркашка, надо полагать, в таком раскладе не увидел бы ровным счётом никакой проблемы. А вот я, человек, которому внутри сильно за полтинник, разглядел сразу несколько.

Во-первых, конкретно в данный момент устал как собака и хотел одного — жрать, спать, забыться хотя бы до утра. Чего я точно не хотел, так это подвигов на любовном поприще. Во-вторых, эта Маруся была мне решительно никем — я её впервые в жизни вижу. Дурную привычку развлекаться с незнакомыми женщинами бросил ещё лет двадцать назад, когда женился. Ибо от чужих женщин особого кайфа нет, только одни проблемы.

А в-третьих, и это главное, где-то в голове настойчиво билась трезвая мысль: связь с дворовой девкой — это последнее, что мне сейчас нужно. У меня и без того забот полон рот. Не хватало ещё обрасти в этом веке привязанностями, обязательствами и, чего доброго, потомством. Незаконнорождённым. Пока к такому повороту я не готов. Того и гляди с папенькой по миру пойдём, какие к чертовой матери дети.

Всё это я осознал секунды за три. Но Маруся расценила моё молчание по-своему.

— Замёрзли, барин? — участливо спросила она, напрочь игнорируя тот факт, что температура в парной зашкаливает, затем шагнула ближе. — Дык сейчас же согрею.

— Не надо! — Я выставил перед собой ладонь. — Стой, где стоишь. Замри.

Маруся замерла. Но ненадолго. И, что характерно, поняла команду ровно наоборот.

— Ой, да что вы застеснялись-то, — засмеялась она и двинула прямо ко мне. — Будто впервой. Отвыкли, поди, в своём Петербурге от женской ласки. Да вы не пужайтесь, я тихонечко пришла. Никто и не видал.

— Маруся. — Я машинально подался назад, зад съехал с веника. Зашипел, вскочил на ноги, веником же и прикрылся. Просто смотрела девка исключительно в одно место, и оно, это место, точно не было глазами. — Маруся, послушай меня внимательно. Иди. Домой.

Говорил с девицей пока ещё спокойно, даже вежливо. По идее, мог бы и прикрикнуть, но мама с папой не так воспитывали.

— Дык я дома. Куды ж мне идти? — резонно возразила девка, а потом сделала ещё шаг.

Теперь мы с ней оказались едва ли не нос к носу. Или грудь к груди, если совсем уж откровенно. Тем более что у Маруси была такая грудь…

В этот момент дверь распахнулась.

— Барин, квасу принё… — Сенька застыл на пороге со жбаном в руках. Обвёл взглядом мизансцену: меня, с веником возле самого интересного места, и голую Марусю. Лицо его расплылось в широчайшей, донельзя довольной улыбке. — О! А вы ужо! Ну, я тогда пойду, не буду мешать… Покараулю.

— Стоять! — рявкнул я так, что Марусина грудь испуганно подпрыгнула вверх, гадским образом привлекая внимание. — Никуда ты не пойдёшь. Стой здесь.

Сенька растерянно замер в дверях. На его лице читалось глубочайшее недоумение. По всем законам мироздания барин должен был вышвырнуть слугу за дверь, а не удерживать его при живой-то и совершенно голой Марусе.

— Аркадий Петрович… — осторожно начал он. — Может… это… я не понял. Вам Марусю сменить? Так есть Дашка ещё, Дашка тоже…

— Не надо Дашку! — Час от часу не легче. У них тут, оказывается, целый штат. — Никого не надо!

Маруся, воспользовавшись тем, что я отвлёкся на Сеньку, предприняла решительный манёвр — рванула ко мне с явным намерением взять барина штурмом. Упоминание какой-то Дашки вывело девицу из себя. В том смысле, что маячила перспектива замены, а Маруся меняться ни с кем не хотела. Числиться любовницей барчука, видать, здесь престижно.

Дальше события понеслись со скоростью телеги, которая на всех парах летит с горки вниз.

Я, спасаясь от Марусиной груди, которая вот-вот могла прижаться к моему телу, отшатнулся вбок и снёс кадку с холодной водой. Кадка опрокинулась. Вода хлынула на пол. Маруся, не ожидавшая такой подставы, поскользнулась на мокрых досках, взвизгнула и, взмахнув руками, полетела прямиком на Сеньку. Спиной.

Сенька, всё ещё стоявший в дверях со жбаном, принять на грудь визжащую голую девку оказался не готов. Жбан взлетел в воздух, описал красивую дугу и обрушился сверху на обоих. Слуга с Марусей рухнули в предбанник — она сверху, он снизу, оба в квасе.

— Ах ты ж! Пусти! — вопила Маруся, барахтаясь на Арсении.

— Дык на кой ляд ты мне нужна?! Слазь, дура! — сипел откуда-то из-под Марусиных прелестей Сенька.

Я один, как идиот, стоял посреди парной. Голый, мокрый, с прилипшим к заднице берёзовым листом. Смотрел на эту барахтающуюся, вопящую, облитую квасом кучу и думал: за один день две девки норовили посягнуть на мою барскую честь. Обе в итоге оказались на полу в Сенькиных объятиях. Интересная закономерность. Первая хоть была одета, а тут сразу полная обнажёнка. Растём, ё-моё.

Насладиться данным философским выводом в полной мере мне не дали.

Входная дверь распахнулась, на пороге вырос Наум Егорыч. Видать, прибежал на шум и крики.

Секунду он стоял неподвижно, обозревая открывшуюся картину. А картина, надо признать, была колоритная. На полу, придавленный, сипел и брыкался мой слуга. На нём распласталась совершенно голая Маруся. Девица упорно пыталась встать, но у неё ни черта не выходило.

— А-А-АХ ТЫ Ж СУЧИЙ ПОТРОХ!!! — взревел Наум так, что с потолка предбанника, кажется, посыпалась вековая труха.

Старый солдат в два шага оказался возле барахтающейся парочки, ухватил девку за руку, рванул вверх и в сторону с такой силой, что Маруся пролетела до самой стены и впечаталась в неё спиной. Ойкнула. А потом жалобно, тоненько, совсем по-детски пискнула:

— Ба… батюшка…

Батюшка?!

Я, признаться, на мгновение перестал дышать. И вовсе не из-за банной духоты.

То есть эта голая, румяная, настырная девица — дочь Наума Егорыча. Который меня и без того на дух не переносит.

Ну Аркашка. Ну дурака кусок. Из всех девок, живущих в усадьбе, его чёртово сиятельство ухитрился спутаться с дочерью графского денщика. Нет, он не просто идиот. Он идиот-виртуоз. Король кретинов.

Наум повернулся и посмотрел на меня. Во взгляде старого вояки читалось только одно горячее желание — свернуть барину шею голыми руками и закопать под баней.

Несколько секунд мы пялились друг на друга.

Я почти увидел, как в его седой голове проворачиваются шестерёнки. Сенька раздет только наполовину. Он, конечно, валялся в обнимку с Марусей, но штаны у парня на месте.

Логическая цепочка очень простая. Вряд ли слуга обнаглел настолько, чтобы устраивать разврат и непотребства прямо под носом у барина. Значит, Арсений тут вообще боком, а вот кто и виноват в случившемся, так это голозадый графёнок.

Наум сжал кулаки и даже сделал полшага вперёд… но остановился. Здравый смысл отчаянно удерживал его на месте.

Барина бить нельзя. Дворянина бить нельзя. Даже такого. Даже голого. Даже за родную дочь. Закон. Устои.

Но ярость требовала выхода.

Оставался…

Оба наших взгляда одновременно переместились на Сеньку.

Мой слуга к этому моменту кое-как выкарабкался из лужи, встал на четвереньки и, судя по всему, всерьёз надеялся уползти незамеченным. Наивный.

— ТЫ!!! — рявкнул Наум. — Ку-у-уда собрался?

— Наум Егорыч! — Сенька вскинулся, замахал руками, разбрызгивая квас. — Енто недоразумение! Бес попутал! Она сама упала! Не нужон я ей! То ошибочка вышла!

Слуга выкрикивал фразы, противоречащие друг другу и здравому смыслу. С одной стороны, он пытался спасти собственную шкуру от гнева денщика, с другой понимал — валить всё на меня тоже нельзя.

Наум перебесится и уйдёт. А барин потом шею намылит.

Так понимаю, связь Маруси и Аркашки была великой тайной. Вот почему Сенька собирался караулить баню, пока мы тут с девицей должны были, соответственно её плану, активно любить друг друга. А то, что у Маруси был именно такой план, даже не сомневаюсь. Она совершенно не похожа на жертву барского абьюза. Скорее наоборот.

Наум одним движением переместился к Сеньке, сгрёб его за вихры.

Арсений извернулся угрём, оставил в кулаке Наума приличный клок волос, взвыл, затем на карачках рванул к выходу. У самого порога вскочил на ноги, вылетел и понёсся в сторону пруда.

Надеюсь, не топиться. Пока не рассчитывал менять слугу.

Наум Егорыч, рыкнув, схватил зачем-то ведро, дёрнул с крюка веник и побежал следом. Думаю, вряд ли он собрался помыть Сеньку.

В углу тихо, обиженно всхлипывала забытая всеми Маруся. Ей уже было не до устройства личной жизни.

— День определённо удался… — высказался я вслух, а затем спокойно взял с лавки большую белую тряпку и методично начал вытираться.

Напарился. Достаточно. Грязь слезла, и слава богу.

— Барин, может… — робко подала голос Маруся.

Она за эти несколько минут успела выползти из своего угла и даже натянула длинную, похожую на ночную сорочку, рубаху.

— Не может! — рявкнул я раздражённо. — Сказал же, свободна. И чтобы больше с такими глупостями ко мне не лезла. Ясно выражаюсь?

Маруся посмотрела на меня как побитая собака, потом заломила руки, зарыдала и тоже выскочила на улицу.

— Слава богу… — тихо буркнул я себе под нос. — Очередной дурдом закончился.

Набрал горячей воды в ведро, вынес его на порог. Затем натянул портки. В куче нашлись чистые, видимо, Сенька приготовил. На улице обмылся по пояс. Чисто для порядку.

Где-то со стороны пруда, из зарослей, раздавалась отборная ругань Наума Егорыча. Сенька ухитрился спрятаться в камышах так, что денщик не мог его найти.

Думаю, пора идти выручать слугу. Он же не виноват, что у него барин такой идиот. Был.

Я надел рубаху, тоже чистую. Заправлять не стал, обувь бросил в предбаннике. Пошлёпал прямо босыми пятками по влажной траве. К вечеру выпала роса, видать, завтра будет совсем жарко.

Картина у пруда умиляла. Наум Егорыч метался вдоль берега, как медведь-шатун, потрясая ведром и веником — двумя, надо признать, довольно нелепыми орудиями возмездия. Сенька сидел в воде по горло, в самой гуще зарослей, как встревоженная выхухоль, и категорически отказывался менять место дислокации. Спасало его только то, что денщик, как оказалось, не умеет плавать.

— Вылазь, паскуда! — ревел Наум. — Вылазь, кому говорю! Хужей будет!

— Дык мне и тут неплохо! — булькнуло из камышей. — Водичка тёплая! Я, может, искупаться захотел!

— Я те искупаюсь! Я те так искупаю — сразу чистым отпевать будут!

— Вот потому и не вылажу!

Логика, надо сказать, железная.

Я постоял, понаблюдал за этим представлением. По-хорошему, самое разумное сейчас — развернуться и уйти спать. Пусть они гребутся тут, как хотят. Ну не убьёт же на самом деле Наум парня.

Однако денщик продолжал метаться по берегу весьма активно. Даже не устал ни разу. Есть перспектива, если не вмешаюсь, слугу поутру придётся вылавливать из пруда сетями в виде хладного трупа.

К тому же Арсений, если честно, огрёб ни за что. За чужие грехи. Точнее — за грехи прежнего владельца моего нынешнего тела.

— Наум Егорыч, — окликнул я денщика.

Старый солдат обернулся. Увидел меня — лицо его снова начало наливаться дурной кровью. Думаю, в голове Наума появилась соблазнительная мысль: барин, это конечно, барин, но и пруд глубокий, а несчастные случаи на воде — дело житейское…

— Ведро поставь, — сказал ему спокойно. — И веник брось. Ты с ним как дурак, ей-богу. Разговор есть.

Наум орудия возмездия не бросил, но хотя бы перестал метаться. Уж прогресс.

— Сеньку отпусти. Он ни при чём. Совсем. Мимо проходил, квас нёс. Твоя дочь сама на него свалилась, а не наоборот. Хочешь — вон, у неё спроси, она подтвердит.

— Барин верно грит! — тут же с готовностью отозвались камыши. — Я мимо! Я вообще!..

— Молчи, — беззлобно бросил я в сторону пруда. Камыши благоразумно заткнулись.

Наум сопел. Смотрел на меня исподлобья, тяжело, недоверчиво. Ждал подвоха. Или что барчук вот-вот начнёт куражиться, хорохориться, права качать. Как обычно.

— Теперь про Марусю, — продолжил я. — Слушай меня, Наум Егорыч. Внимательно. Между мной и твоей дочерью ничего не было. Нынче — не было. И впредь не будет. Даю слово.

Старик молчал.

— Пришла — я отослал. Тронуть не тронул. За честь её тоже не волнуйся. Сам ничего плохого никому не скажу и другим язык распускать не позволю. А начнут болтать — уйму. На то я и барин.

Взгляд денщика стал растерянным. Он явно не понимал, с какого перепугу Аркашка — хам и наглец — ведёт себя как нормальный человек. В старом солдате боролись заслуженная ненависть к балбесу-барчуку и что-то новое, необъяснимое. Подозрительно похожее на благодарность.

— Иди, — сказал я. — С дочерью сам разберись, по-своему. Только… давай там, не сильно круто. Дура ещё, молодая. Перебесится. Если хочешь, мужа ей найдём достойного. В общем… поговорите между собой.

Наум коротко кивнул. Развернулся и побрёл к дому. Веник и ведро, впрочем, прихватил. Хозяйственный.

Я подождал, пока денщик скроется из виду, затем повернулся к пруду.

— Вылезай. Ушёл он.

Камыши зашевелились. Из воды, обвешанный тиной и ряской, выбрался Сенька — мокрый, дрожащий, зелёный, как болотный леший. Зубы его отстукивали мелкую дробь.

— Барин… — с трудом выговорил он, глядя на меня совершенно круглыми глазами. — Вы… вы за меня заступились. Перед Наумом.

— Заступился, — согласился я. — Но ты не привыкай.

— Дык вы… — Слуга всё никак не мог подобрать слов. — Вы ж николи… ни за кого… А тут…

— Сенька, — устало сказал я. — Ты сейчас простудишься к чёртовой матери, и придётся искать нового слугу. А мне лень тратить время на такую ерунду. Так что ступай уже в дом. Обсохнуть тебе надо и согреться.

Он кивнул несколько раз, засеменил к усадьбе — и вдруг остановился. Обернулся. Взгляд у Сеньки был странный, непривычный. В нём появилось что-то похожее на преданность. Настоящую. Не собачью, вбитую поколениями холопства, а честную, заработанную.

Ну хоть один человек в этой новой жизни начал испытывать ко мне искренние эмоции. Агафью в расчёт не берём, та Аркашку вынянчила, ей он хоть на голову нагадит, бабуля будет плакать от счастья.

— Вот и ладненько… — сказал сам себе и двинул вслед за Арсением к дому.

Бесконечный день подходил к концу, и мне на самом деле до одури хотелось поужинать, а потом рухнуть в постель. Как говорится, утро вечера мудренее.

Глава 7: Незваный гость хуже татарина. Значит, и выгнать не грех...

Проснулся я оттого, что меня трясли за плечо. Настойчиво и бесцеремонно.

— Ваше сиятельство… барин… вставать надобно… — бубнил над ухом знакомый голос. — Ваше сиятельство!

Разлепил один глаз, посмотрел.

Над кроватью нависал Сенька — волосы дыбом, на лбу испарина, лицо встревоженное. Что-то явно произошло. Наверное, мне надо было заволноваться, вскочить на ноги, кинуться с расспросами, но после того, как прошёл вчерашний день, уже совершенно ничему не удивлюсь.

Спал я, судя по всему, достаточно долго — солнце стояло высоко, жарило вовсю. Часов десять утра, не меньше. Оно и понятно, прошлый денек выдался насыщенным.

Вечером, после всех банных приключений, Агафья накормила меня ужином. Ужин, надо сказать, оказался под стать имению. Миска вчерашних щей, гречневая каша с маслом, пара варёных яиц, ломоть ржаного хлеба и солёные огурцы из бочки, которая, судя по вкусу, стояла в погребе с прошлой осени. Запивать полагалось квасом.

Никаких, знаете ли, фазанов под соусом и устриц. Графский сын ужинал ровно тем же, чем дворня. Правда, я в тот момент готов был сожрать и сапог, поэтому смёл всё подчистую, чем привёл Агафью в состояние полного счастья. Бабка стояла над душой, подкладывала и приговаривала, что Аркашенька в своём Петербурге совсем отощал.

После этого отправился в спальню и вырубился, едва коснувшись подушки. Проспал бы ещё пару часов минимум, если б не этот вихрастый «будильник».

— Чего тебе? — буркнул я, пытаясь укутаться одеялом с головой. Она, кстати, голова, уже не болела. Молодой организм — штука полезная. — Пожар, что ли? Дай поспать, сволочь бессовестная.

— Да какой пожар? Какой пожар? Хуже, барин! — выпалил Сенька. — Там это… к вам… — Он замялся, сглотнул, а потом залпом выдал: — Там невеста приехала.

Несколько секунд я всё ещё лежал, укрытый по самую маковку, наивно полагая, что слуга заговаривается.

Невеста.

Бред. Определённо бред.

— Сгинь, — миролюбиво посоветовал Арсению из-под одеяла. — Дай доспать.

— Дык вставать надобно, барин! — Одеяло с меня решительно стянули. — Поднимайтесь, Христом-богом прошу!

Я сел, уставился на слугу. Тот приплясывал на месте от нетерпения, комкая в руках какую-то тряпку.

— Сенька. Ты пьян, что ли? С утра пораньше? Какая, к чёртовой матери, невеста?

— Дык ваша же! — почти взвыл он. — Варвара Гордеевна, дочка Бутримова! С маменькой прикатили, с Аграфеной Кондратьевной. Да со свахой, и тётка ихняя тоже — целый обоз гостей!

Я продолжал бестолково пялиться на слугу. Имена мне не говорили ровным счётом ничего. Сенька, уловив мой непонимающий взгляд, тут же кинулся объяснять. Обстоятельно, взахлёб, как умел только он.

— Ну как же, барин! Бутримов Гордей Силыч, купчина первой гильдии, откупщик! Первый богач на всю губернию, а то и поболе. Вином торгует, откупа держит, лабазы, склады — всё евойное. Денег — куры не клюют, прости господи. Только вот незадача — отец его из простых, из мужиков поднялся. Титула-то нету. А ему страсть как хочется в благородные выбиться, чтоб, значит, внуки уже господами были. Вот и надумал породниться с дворянской фамилией.

Сенька оглянулся на закрытую дверь, будто опасался, что там, за этой дверью, притаился сам купец Бутримов.

— А дочка, — продолжил он уже потише, — Варвара Гордеевна, у них, значится, на выданье. Одна у него, наследница. Приданое, сказывают, за ней такое, что аж дух захватывает. Полгубернии сваталось, да Гордей Силыч всё нос воротил — ему не абы кто нужен, а чтоб с фамилией, с гербом. С родословной, стало быть. И вот!

Арсений всплеснул руками:

— Нашёлся жених для дочки-то. Вы! Приехали с самого утра. Кто ж по гостям раньше полудня ездит? Ни один приличный дворянин такого не позволит. Эвона как их распирает!

Я слушал Сеньку и очень чётко понимал — он не ошибается и не сочиняет. Его осведомлённость объяснялась достаточно просто. Тут, в глуши, все друг друга знают наперечёт — кто чем дышит, у кого сколько душ, кто на ком женился и у кого корова отелилась. Сенька, как всякий дворовый, — ходячая энциклопедия соседских сплетен.

— Да что ты будешь делать… — я потёр лицо ладонями, сгоняя остатки сна.

Не успел глаза открыть, уже какая-то хрень творится. В имение прикатила купчиха и приволокла дочку. Опять девица… У меня прямо сплошная напасть с этими девицами. И все хотят заполучить Вельяминова-младшего. Интересно, Аркашка и раньше пользовался спросом, или это чисто мой фарт?

Впрочем, сейчас гораздо важнее другое.

Невеста сама по себе, из ниоткуда, взяться не могла. Девиц на выданье под окна женихам не подкидывают, как котят. Её сюда притащили целенаправленно, следуя договорённостям. А кто у нас мог такую договорённость состряпать? Правильно. Папенька.

Вот, значит, на что вчера намекала Агафья, когда мялась и мычала возле двери кабинета. Старуха знала, но не сказала — то ли пожалела, то ли побоялась.

Забавный получается расклад.

Граф разоряется. Имение вот-вот с молотка уйдёт. Долги, векселя, залог. Когда человек тонет, ему точно не до свадеб — тут бы дом удержать. Если папенька в такой момент срочно, бросив всё, выписывает сыну невесту, да не абы какую, а дочку первого богача губернии, — значит, это не свадьба, а спасательный круг.

Бутримову нужен титул для потомства — он у Вельяминовых есть. Вельяминовым нужны деньги, чтобы не пойти по миру, — у Бутримова этого добра навалом. Купец даёт приданое, граф даёт фамилию. Дочка торгаша становится «ваше сиятельство», а имение получает шанс уцелеть.

Красиво. Логично. И Аркашку в этой комбинации, разумеется, никто спросить не удосужился.

Я хмыкнул.

Вчера папеньке ясно сказал: разберёмся с разорением, покажите бумаги. А он, вместо того, чтобы заняться реальным делом, втихую сосватал меня купеческой дочке.

Ну что ж. Дело хозяйское.

Только вот незадача. Женитьба в мои планы не входит совершенно. Ни на купчихе, ни на княжне, ни на ком.

Значит, свадьбе не бывать. Вопрос только — как.

Отказаться в лоб? Граф упрётся, случится скандал, а невестина родня будет цепляться за титул как клещ в собачье ухо. Нет. Тут надо действовать тоньше.

Надо сделать так, чтобы невеста сама отсюда сбежала. Сломя голову. Чтобы маменька увезла драгоценную дочку и поклялась на версту не подходить к дому Вельяминовых. А для этого мне всего-то и нужно — быть собой. Точнее, быть тем самым Аркашкой, о котором судачит вся губерния. Пропойцей, бабником, хамом и пустозвоном.

— Сенька, — сказал я, откидывая одеяло и спуская ноги на пол. — Давай одежду. Пойдём знакомиться с невестой.

Слуга уловил в моём тоне что-то подозрительное, наверное, неуместную насмешку.

— Барин… вы чего задумали? — спросил он с опаской.

— Кто задумал? — я изобразил самое невинное лицо, на какое было способно смазливое Аркашкино рыло. — Ничего дурного. Буду с невестой знакомиться.

Одевался я быстро и с умыслом. Сенька совал мне что-то нарядное — фрак не фрак, но явно парадное, бережно хранимое. Отмахнулся. Велел подать вчерашнее дорожное: мятый после тарантаса сюртук, несвежую сорочку, штаны с пятном на колене. Шейный платок повязал кое-как, набок, словно с похмелья не совладал с узлом. Сенька смотрел на эти манипуляции со священным ужасом, но перечить не решился.

Нарядное — это не сегодня. Сегодня чем хуже, тем лучше. Жених-разгильдяй начинается с костюма.

Гостей принимали в гостиной — парадной комнате первого этажа по соседству с той бальной залой, куда я вчера заглядывал. Сюда я попал впервые, но картина оказалась знакомой: дом и тут держал лицо из последних сил.

Мебель разномастная — видно, прежнее продали, а взамен стащили сюда, что нашлось в других комнатах. Обивка кресел и диванов потёрта до белёсости, шторы выгорели полосами, ковёр на полу помнил, надо думать, ещё матушку-императрицу Екатерину. Гости, впрочем, этих тонкостей, кажется, не замечали — им хватало общего впечатления графского дома. К тому же, не в их положении воротить носом.

А гостей было изрядно.

Первое, что бросилось в глаза, — обилие дорогой ткани. Комната будто разом наполнилась шёлком, атласом и кружевом. На фоне потёртой гостиной всё это смотрелось особенно вызывающе, словно кто-то выставил на облезлый комод три драгоценные шкатулки.

В центре, на диване, восседала дама, в которой без труда угадывалась супруга купца Бутримова. Аграфена Кондратьевна оказалась женщиной дородной, широкой в кости, с крупным румяным лицом и цепкими маленькими глазками. Глазки эти непрерывно шныряли по комнате, ощупывая каждый предмет мебели и всех присутствующих разом.

Одета она была дорого, с размахом. Обычно так одеваются люди, которые недавно разбогатели и теперь очень хотят показать своё богатство всему миру. Другой вопрос, что всё это ей категорически не шло.

Платье из тёмного лилового шёлка с непомерно раздутыми у плеч рукавами делало Аграфену Кондратьевну похожей на квашню, которая вот-вот полезет из кадушки. Сам цвет некрасиво оттенял её лицо, придавая купчихе вид огромной сливы. На плечах моей будущей родственницы лежала кашемировая шаль ценой, так думаю, в десяток крепостных. На пальцах — перстни, в ушах — тяжёлые серьги, на груди — жемчуга в несколько рядов и тут же тяжелый золотой кулон на золотой цепи. Вопиющий пример безвкусицы.

Рядом, на диванчике, пристроилась сваха — женщина средних лет в убийственно розовом платье, которое сидело на ней как седло на корове. Выражение лица у дамочки было такое медовое, что сводило скулы. Говорила она быстро, взахлеб, будто опасалась, что ее вот-вот выпнут из дома. Зато трудилась она за всех. Заливалась соловьём, пока прочие молчали.

На втором диване восседали ещё две особы. Первой было лет около сорока. Типичная старая дева. Наряд строгий, но не менее дорогой, чем у купчихи. Золотишка и драгоценностей только поменьше. Лицо осуждающее, губы недовольно поджаты. Причём осуждала она сразу всех и за всё. Так понимаю, это у нас тётушка.

Рядом с ней сидела та, ради которой, собственно, весь балаган и затевался.

Варвара Гордеевна.

Признаться, я ожидал, что купеческая дочка будет выглядеть как героиня сказки — краснощёкая, дебелая, максимально похожая на маменьку. Ошибся. Девушка оказалась тоненькой, стройной, с гладко зачёсанными тёмными волосами, убранными в высокий узел, и локонами у висков. Лицо у неё было бледное, тонкое, с большими тёмными глазами. Невеста нарядилась в светлое муслиновое платье. Шею её украшал скромный жемчуг. Никакой купеческой аляповатости и пошлости.

Вот только на этом достоинства невесты, судя по всему, и заканчивались.

Сидела Варвара Гордеевна, вздёрнув подбородок, с выражением скуки и брезгливости на лице — будто её привезли не в графскую усадьбу, а на скотный двор. Обмахивалась веером с показной томностью. Кривила губки. Всем своим видом давала понять, что снисходит до этого визита с превеликим трудом и вот-вот зевнёт от невыносимости происходящего.

М-да. Красивая. Зато характер, похоже, дрянной. Впрочем, чему удивляться — единственная дочь при таких-то деньгах. Залюбили, забаловали, вот и выросло чёрт знает что.

Во главе всего собрания, в отдельно стоящем кресле, устроился граф. После вчерашней сцены в кабинете я с ним не виделся. Агафья утверждала, что батюшка рано отправился почивать. Так что по сути это была наша вторая встреча.

Пётр Николаевич сидел прямой как штык, с лицом мрачным и каменным. Он даже не пытался изобразить радушие. Смотрел куда-то в стену поверх голов гостей и совершенно не скрывал, что присутствует здесь исключительно по необходимости, а не по велению сердца.

В общем, компания в гостиной собралась исключительная.

Разговор, а точнее монолог, вела сваха.

— …и уж такая хозяюшка, такая рукодельница, — журчала эта особа, прижимая пухленькие ручки к груди. — И кротка, и смиренна, и собой хороша, сами извольте видеть. За такой-то невестой да с эдаким приданым…

При слове «приданое» граф чуть заметно поморщился.

Ну надо же, оказывается, батюшке сильно не нравится тот факт, что он вынужден продавать свою честь.

Я мысленно усмехнулся. Не переживай, батёк. Хрен тебе, а не свадьба.

Самое интересное, чай гостям разносила… Маруся.

Она сегодня была наряжена в тёмное платье и чистый передник. Видимо, изображала горничную. Так понимаю, слуг в доме и правда осталось всего ничего, поэтому для приёма важных гостей пришлось импровизировать. Агафья в переднике смотрелась бы максимально нелепо. Наум — тем более.

Вообще, насколько я вчера вечером успел вызнать у Сеньки, дочка денщика работала на кухне. Готовила еду, следила за кухонной утварью. Сегодняшнее «повышение» было вынужденной мерой.

Заметив меня, Маруся густо покраснела, чуть не выронила поднос с чашками и торопливо отвернулась.

На низком столе перед гостями стоял самовар, в вазочках-розетках — варенье, мёд, на блюдах — пряники, пастила, баранки. Скромновато для приёма таких гостей, но, учитывая состояние графских финансов, и это, надо думать, выскребали по сусекам.

Моё появление в дверях гостиной произвело фурор. Причём фурор даже больший, чем я рассчитывал.

Сваха обернулась первой. Увидела меня — осеклась на полуслове. Пару мгновений она беззвучно открывала и закрывала рот, напоминая ошалевшую рыбу. Потом попыталась продолжить, но слова у неё пошли вперемешку и кусками:

— А вот и… вот и сам… жени… Аркадий, стало быть… батюшка… — Местная устроительница свадеб сглотнула, собралась с силами, потом всё-таки героически довела фразу до логического конца: — Проходите, ваше сиятельство. Гостюшки заждались!

Понять её было можно. Сваха, поди, готовилась представлять невесте молодого графа — красавца, столичного кавалера, хоть сейчас на парад. А в дверях появилось нечто в несвежей одежде, с взъерошенными волосами, в грязных сапогах, которые Сенька собирался чистить, но я ему запретил. Всю эту картину дополняло изрядно помятое лицо с нежно-фиолетовым фингалом под глазом. Жених мечты.

Самое поганое, что даже в таком виде Аркашкина физиономия выглядела смазливой. Не знаю, в кого графёнок таким уродился, но ему фантастически повезло с внешними данными. Пока собирался, рассмотрел своё новое тело в мутном отражении трюмо и, честно говоря, впечатлился.

Мало того что кретину досталась красивая рожа, так ещё и тело у Вельяминова-младшего выглядело так, будто он с рождения занимался и бегом, и боксом, и плаванием одновременно. У придурка в наличии имелись бицепсы, трицепсы и кубики на животе! Это как вообще?

Хотя Сенька клялся и божился, что барчук в жизни ничего тяжелее бутылки вина не держал. Он на лошади-то скакал как пьяный пастух на козе. С саблей управлялся через одно место. Ему ее в руки боялись давать, как бы себя не располовинил. Стрелял так, что мог случайно попасть в деревья, в землю, в небо. Куда угодно, но только не в цель.

Аграфена Кондратьевна тоже оценила будущего зятя. Глазки её, только что деловито шнырявшие по комнате, разом округлились и сделались неподвижными. Остекленели, одним словом. По лицу купчихи вполне были заметны настоящие мысли о женишке: это не сиятельный граф, а огородное пугало, по недоразумению снятое с шеста и запущенное в приличное общество.

Она открыла было рот… но благополучно его закрыла. Промолчала. Титул, надо полагать, перевесил все остальные недостатки женишка. За графскую фамилию можно и пугало потерпеть.

И только Варвара Гордеевна не выказала ровным счётом ничего. Скользнула по мне взглядом — томным, скучающим, — как по пустому месту, и отвернулась к окну. Даже бровью не повела. Будто в гостиную не жених вошёл, а лакей внёс дрова.

Хм. Занятно. Маменька чуть с дивана не сползла, сваха слова растеряла, а этой хоть бы что. Либо ей настолько на всё плевать, либо…

Додумывать мысль я не стал. Мало волнует, если честно. Может, девица попросту близорука.

Граф наконец оторвался от созерцания стены и посмотрел в мою сторону. Его взгляд медленно изучил меня с ног до головы и обратно, с головы до ног. Папенька оценил всё: мятый сюртук, перекошенный платок, заспанную физиономию. В глазах его читалось нечто среднее между «явился, слава богу» и «лучше бы ты не являлся вовсе».

И это только приличные мысли. В реальности, думаю, он сейчас цитировал в голове Тараса Бульбу: «Я тебя породил, я тебя и убью». Потому как, есть ощущение, только перспектива свадьбы и ценность сына как предмета торга удерживали Вельяминова-старшего от радикальных действий.

Я улыбнулся всем сразу самой обаятельной из имевшихся в арсенале улыбок. Но прежде чем плюхнуться в кресло и приступить к делу, у меня имелось к графу одно неотложное дельце.

Направился прямиком к нему.

— Папенька! — громко крикнул на всю гостиную, попутно распахнув объятия. — Дайте-ка прижму вас к своей груди. До чего же рад, до чего рад!

Пётр Николаевич окаменел ещё сильнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. Обниматься с сыном при гостях в его планы явно не входило. Но деваться некуда — не отпихивать же наследника на глазах у будущей родни. Тем более наследник после Петербурга вернулся слегка неуравновешенный. Еще начнет кресалами швыряться. А их, прости господи, и так осталось наперечет.

Я склонился к графу, облапил за плечи, потом с чувством звонко принялся чмокать в щёки, троекратно по русскому обычаю. Каждый раз, когда мои губы оказывались возле его уха, то левого, то правого, тихо выдавал по фразе:

— А что же вы, папенька.

Громкий чмок.

— Не предупредили меня про этакую радость.

Еще один.

— Про женитьбу-то.

Вельяминов-старший не дрогнул ни единым мускулом. Ответил так же тихо, ровным, каменным голосом.

— А ты бы поменьше вчерась стульями махал. Глядишь, и разговор бы сложился.

Вот чёрт… Один — ноль в пользу папеньки. Он ведь и правда хотел поговорить. Просто мы друг друга слегка не поняли.

Я разжал объятия, лучезарно улыбнулся всем присутствующим и наконец направился к свободному креслу. Плюхнулся в него без всякого изящества, развалился, закинул ногу на ногу, оглядел собравшихся с видом человека, который никуда не торопится и всем тут искренне рад.

Что ж, дамы и господа. Начнём представление.

Глава 8: Не старайтесь оправдать чужие ожидания.

Начинать надо было с малого. Резко хамить в первую же минуту — плохая тактика. Тут как с кредитором: если сразу показать зубы, он насторожится и подготовится. А вот если подводить его к нужной мысли постепенно, шаг за шагом, он сам придёт к правильному выводу и будет уверен, что додумался до всего лично.

Я оглядел стол с угощением, удивлённо поднял брови.

— Сенька! — гаркнул через плечо в сторону двери. — Ты где, бездельник? Неси!

Слуга просочился в гостиную, встал скромно у стеночки, вытаращив глаза.

— Чего нести, барин?

— Чего-чего. Не чаю же мне с гостями распивать. — Я выдержал паузу и пояснил на всю комнату: — Наливочки неси. Или что там в доме осталось. С утра, знаете, голова чугунная, надо поправить здоровье.

Сваха подавилась пряником, закашлялась, схватила чашку и сделала несколько глотков. По ее лицу было видно, она сильно впечатлена таким поворотом.

Тётушка невесты, до сих пор молча осуждавшая обстановку, отсутствие картин на стене и, кажется, само существование Вельяминовых, перевела хмурый взгляд на меня, поджала губы так, что они вовсе исчезли с лица. В какой-то момент мне показалось, дамочка того и гляди плюнет в лицо нерадивому жениху.

Аграфена Кондратьевна крякнула, вздохнула, растерянно посмотрела сначала на сваху, потом на тётку, будто искала у них поддержки. В глазах купчихи отчётливо читалось: «Ущипните меня, я сплю».

— Так ведь… — начала она. — Побойтесь Бога, Аркадий Петрович. Еще и полдень не наступил, а вы уже...

— И то верно, — согласился я покладисто. — Припозднился. У меня, знаете, имеются некоторые привычки. В Петербурге в это время уже с балов возвращался. Опрокину настоечки или вина какого, а потом сразу спать.

Со стороны графа раздался характерный звук, будто кто-то втянул воздух сквозь сжатые зубы. Я покосился на батюшку. Пётр Николаевич в своём кресле окаменел до состояния надгробного памятника, однако пока молчал. Не потому что ему нечего сказать. Слова у графа, как раз судя по заострившимся скулам, имелись. Только сплошь матерные и неприличные.

Сенька, надо отдать ему должное, соображал быстро. Знал, что барин затеял очередную дурь, и решил — выхода нет, придётся подыгрывать.

— Дык нету наливки, ваше сиятельство! — бодро соврал он. — Вся вышла!

— Как это вышла? — искренне огорчился я. — Куда вышла?

— Дык… выпили-с.

— Кто выпил? — Моё возмущение было настолько правдоподобным, что сам поверил.

Сенька завис. В его вихрастой голове стремительно перебирались варианты, и ни один не вёл к хорошему концу.

— Дык… вы и выпили, — нашёлся он наконец. — Намедни.

Молодец, паршивец. Выкрутился и заодно подкинул уголька в мой костёр. Из слуги вышел бы недурной помощник в переговорах.

— А, ну коли так, тогда ладно, — милостиво кивнул я, затем повернулся к гостям с самой дружелюбной улыбкой. — Прошу простить. Хозяйство запущено. Даже выпить нечего.

Сваха моргнула несколько раз, потом, видимо, поняла: если сейчас же что-то не сделать, всё сватовство полетит к чёртовой матери. Набрала воздуха в грудь и кинулась спасать положение с отвагой солдата, бросающегося на амбразуру.

— Ах, да что ж вы, ваше сиятельство, о пустяках! — залебезила она. — Вы лучше на Варвару Гордеевну поглядите! Экая красавица у нас, а? Всем хороша! И по хозяйству мастерица, и вышивает, и по-французски разумеет…

— По-французски? — оживился я. — Это славно. Хоть будет с кем в карты по-человечески поиграть. А то в Петербурге, представьте себе, что не игрок, то сволочь редкостная. Всё время проигрывал. Ни чести у людей, ни совести.

Сваха запнулась. Связь между французским языком и картами явно не укладывалась в её представлении о беседе.

А вот Варвара Гордеевна впервые за всё время соизволила открыть рот.

— Фи, карты, — протянула она томно, разглядывая свой веер. — Какая пошлость. Маменька, здесь ужасно душно. И мухи.

У Аграфены Кондратьевны как-то слишком нервно дёрнулось лицо.

— Варенька, душенька… — начала она.

— И чай отчего-то холодный, — продолжила девица, не удостоив мать взглядом. — Вы разве не чувствуете? Совершенно холодный чай. За такое прислугу на конюшню отправлять надобно. — Взгляд невесты скользнул по Сеньке, по Марусе. — Выдрать. Непременно.

Маруся, стоявшая у стены с подносом, сделала пару маленьких шажочков к двери. Упёрлась в Арсения, который загораживал проход, и снова замерла. Но уже настороженно.

Если верить Сенькиным рассказам, Вельяминовы крепостных не драли. Только в самом критическом случае, когда иного выхода нет. Однако слуга уверял, он такого не припомнит. Мол, сам граф человеком всегда был вспыльчивым, но справедливым. Батюшка его, то бишь мой дед, говорят, тоже. Это Арсений мне вчера перед сном мимоходом поведал.

Я с лёгким удивлением покосился на невесту. Решать судьбу прислуги в чужом доме, да ещё в первый визит, — это для юной барышни странное поведение. Даже для избалованной купеческой дочки.

Однако анализировать поведение Варвары Гордеевны было некогда, требовалось закрепить свой собственный успех.

— Прислугу — это правильно, — одобрил я. — Прислугу надо драть. Вот у нас, к примеру, порядок: за холодный чай — розги, за тёплый — тоже розги, чтоб не расслаблялись. Верно, батюшка?

Граф не ответил. Он смотрел на меня так, что, будь у него под рукой что-нибудь тяжелее взгляда, вчерашняя история с чернильницей показалась бы детской шалостью.

Однако, что интересно, стоило мне согласиться насчёт наказания, невеста моя отчего-то зыркнула на меня с такой злостью, будто я предложил выдрать не прислугу, а конкретно саму Варвару Гордеевну. Очень странная девица. Требует — выдерите, а потом осуждает.

— Ах, какой вы шутник, Аркадий Петрович! — залилась искусственным смехом сваха. Она изо всех сил пыталась спасти положение. Что в принципе было невозможно. Проще удержать на плаву «Титаник». — Ох, уморили! Аграфена Кондратьевна, каков жених-то, а? Весельчак!

Купчиха выдавила очень натянутую улыбку.

— Весёлый, да, — согласилась она. — Молодость.

— Молодость! — подхватил я с энтузиазмом. — Именно что молодость. Пока молод — надо жить. В карты играть, вино пить, по цыганам ездить. Верно рассуждаю, Аграфена Кондратьевна?

— Ну-у… — протянула будущая родственница, окончательно растерявшись.

Учить графского сына жизни — вроде как дурной тон. Спорить — тоже такое себе перспектива. Но и согласиться с подобным высказыванием — весьма странно.

— Вот о чём и говорю! — затряс я башкой со счастливой улыбкой. — Мужчина должен вести определённый образ жизни. Нам, так сказать, по праву рождения это дано. Женщина, конечно, дело другое. У неё доля куда проще. Сиди себе, вышивай да детишек супругу обеспечивай.

Тётушка, до сих пор хранившая осуждающее молчание, не выдержала.

— В наше время, — сообщила она в пространство ядовитым голосом, — молодые люди сперва службу служили, а после уж про детишек рассуждали. Нынче, гляжу, порядок обратный.

— Клавдия Силишна! — шёпотом ужаснулась купчиха.

— А что я? — С невинным видом округлила глаза тётушка. — Я ничего. Я молчу.

Клавдия Силишна… Стало быть, сестра Гордея Силыча, купцу родная кровь, старая дева при богатом брате. Такие обычно злы на весь свет за собственную неустроенную жизнь и оттого особенно наблюдательны.

Учтём. Может пригодиться.

Меж тем дело шло недурно. Купчиха нервничала, тётка желчилась, сваха потела, отрабатывая своё жалованье. Оставалось поднажать.

Я потянулся к столу, взял пряник, откусил, прожевал и заговорил с набитым ртом:

— А вы, Аграфена Кондратьевна, не волнуйтесь насчёт приданого. Я человек не жадный. Мне много не надо. Тысяч сорок для начала, чтоб долги закрыть, а там поглядим.

Пряник, надо признать, оказался чёрствый.

Купчиха медленно поставила чашку на блюдце. Руки у неё чуть подрагивали.

Про приданое до свадьбы, до сговора, при первом знакомстве, вслух, с набитым ртом — так не говорят даже в купеческой среде, где деньги считать не стесняются. Есть вещи, которые обсуждают отцы, наедине, за закрытыми дверями, а не жених за чаем.

— О приданом, — медленно произнесла Аграфена Кондратьевна, — уж мой Гордей Силыч с его сиятельством потолкуют. Не наше это с вами дело, Аркадий Петрович.

— Как же не наше, — удивился я. — Очень даже наше. Мне ж на эти деньги жить.

Лицо свахи исказилось настоящим отчаянием. Она открыла рот, собираясь в очередной раз повернуть разговор в правильное русло, но не успела.

Варвара Гордеевна громко вздохнула. Тяжко, страдальчески, на всю гостиную, будто её заставляли слушать нечто невыносимо скучное.

— Маменька, — произнесла она, — я, кажется, утомилась. Здесь духота, чай холодный, разговоры про деньги. Мне дурно. Я, право, не создана для таких мест.

Купчиха повернулась к дочери буквально всем своим крепким телом. Взгляд у неё сделался уже не просто растерянный, а очень несчастный. Аграфена Кондратьевна смотрела на родное дитя так, будто видит её впервые и категорически не узнаёт.

— Варенька, — процедила купчиха сквозь зубы, — ты нынче сама на себя не похожа. Что с тобой, душа моя?

— Отчего же, маменька? — Невеста вскинула веер и начала обмахиваться им так активно, что в гостиной засквозило. — Я всегда такая.

— Не всегда, — вякнула тётушка. — Ты, Варвара, отродясь такой не была. Видать, огорчилась сильно, голубка наша.

Я откинулся в кресле, задумчиво пережёвывая чёртов пряник. Хоть бы зубы не обломать.

Конкретно сейчас меня не столько удивило поведение девицы, сколько реакция её близких. Она, эта реакция, была максимально искренней. Выходит, Варвара Гордеевна в другие дни не такая стервозная дура, как сейчас?

Занятно.

Очень, знаете ли, занятно.

И только сваха упорно пыталась спасти этот тонущий корабль. Она поняла, что разговор о деньгах надо срочно душить в зародыше, пока он не задушил всё сватовство целиком.

— А земли-то у вас, ваше сиятельство, богатые! — зачастила женщина в розовом, обращаясь к графу и ко всем разом. — Мы как ехали, я гляжу — поля, поля! Красота! Урожай, поди, знатный в этом годе будет?

Граф шевельнул бровью. Отвечать он явно не собирался, но сваха и не ждала ответа, ей важно было, чтобы в комнате звучали любые фразы, лишь бы не про приданое.

— Земли добрые, — со знанием дела подтвердила Аграфена Кондратьевна.

Купчиха, кажется, тоже обрадовалась возможности соскочить с неприятной темы. Она приосанилась, поправила шаль и заговорила уже спокойнее, с явным удовольствием человека, который наконец-то оказался в области, где кое-что понимает.

— Гордей Силыч мой сказывал. А он в землях-то разбирается, слава богу. Гордей Силыч ежели скажет — так оно и есть. У него на это глаз намётан. Сказывал, земля тут хорошая, и по реке удобно, и к дороге близко. Даже эту… как её… — Аграфена Кондратьевна закатила глаза, вспоминая, о чём там говорил её супруг. — Пустошь вашу у оврага поминал. Хотя чего поминать? Там-то земля никудышная, будто горелая вся, мужики и те её сторонятся.

Внешне я оставался всё так же расслаблен, но после слов купчихи на самом деле сделал стойку. Мысленно, конечно.

Есть такая профессиональная болезнь, когда слушаешь чужие разговоры не ушами, а какой-то отдельной частью мозга. Она, эта часть, пропускает мимо девяносто девять фраз из ста, но на сотой вдруг просыпается и говорит: стоп, а ну-ка ещё раз.

Сейчас была именно такая ситуация. И вот что меня зацепило.

Имеется купец первой гильдии. Одна штука. Денег у него что у дурака фантиков. Ладно ему нужен титул Вельяминовых, это понятно. Интерес к плодородной земле тоже вполне логичен. Но… с какого перепугу он вёл разговоры о какой-то выгоревшей пустоши? А ведь вёл, если купчиха слышала. И явно это обсуждалось в каком-то контексте. Просто Аграфена Кондратьевна не уловила суть, только поверхностно запомнила.

Ответов у меня имелось ровно два.

Первый — просто болтовня. Мало ли что человек говорит за ужином. Приглядывает и приглядывает, земля рядом, родственник будущий.

Второй — что-то в этой никудышной по местным меркам земле есть интересное. Что? Глина под кирпич? Ну, допустим. Известняк, камень? Тоже вариант. Торф? Чёрт его знает. Не силен я в географии, понятия не имею, чем богата Тульская губерния.

Одно знаю точно.

Когда человек с деньгами говорит об активе, который все вокруг считают мусором, — значит, он обладает информацией, которой нет у остальных. Всегда. Без исключений.

Удивительно знакомая ситуация.

Сделал в голове пометку выяснить насчет пустоши, затем вернулся к насущным делам. Они требовали завершения.

Пора было ставить точку.

— Земля, она конечно, имеется, — сказал я задумчиво, разглядывая последний кусок чёрствого пряника в собственной руке. — Земля — это хорошо. Только земля, Аграфена Кондратьевна, сама себя не кормит. Вы-то, полагаю, в курсе, в каком мы положении?

Купчиха снова напряглась.

— Ну… слыхали кое-что… — неуверенно ответила она.

— Слыхали, — покивал я. — Конечно, слыхали. Тут все всё слыхали. Так, чтоб недомолвок не осталось, прямо скажу. Дела у нас скверные. Имение в долгах, заложено, того и гляди с торгов пойдёт. Вот прямо со всеми этими добрыми землями и никудышными пустошами.

Сваха издала тихий полузадушенный звук.

— Аркадий Петрович… — предостерегающе начал граф.

Он впервые за всё время этой встречи сказал хоть что-то. Голос у Петра Николаевича был такой, что Сенька и Маруся на этот раз одновременно сделали два небольших шага к выходу.

— А что такого, батюшка? — Я развёл руками с самым простодушным видом. — Люди нам дочь отдают. Имеют право знать, за кого. — Снова повернулся к купчихе. — А довёл нас до такого, между прочим, я. Прокутил родовое имение. Всё как есть спустил — карты, вино, женщины всякие. Так батюшка говорит, а батюшке виднее. Хотя…

Я демонстративно осёкся. Слово «хотя» повисло в воздухе, как капля на краю стакана. Помолчал пару секунд.

— Хотя это уже дела семейные, — закончил, наконец, мысль и сунул остатки пряника в рот.

Пётр Николаевич сидел неподвижно. С его лица сначала сошла вся краска, а потом прилила обратно, тёмной, нехорошей волной. Жила на виске вздулась так же, как вчера в кабинете. Пальцы вцепились в подлокотники кресла.

Хм… кажется, я немного переборщил…

Аграфена Кондратьевна вдруг резко выдохнула и поднялась с дивана. Как баржа, решившая наконец отчалить. Шаль сползла с одного плеча, купчиха поправила её резким движением.

— Нет, — сказала она. — Нет, вы уж простите великодушно, ваше сиятельство. Это уж совсем никуда не годится.

— Аграфена Кондратьевна, голубушка! — взвилась сваха. — Да что вы, да мы ж только…

— Помолчи, Степанида.

Голос у купчихи вдруг сделался твёрдый, хозяйский. Сразу стало понятно, чья она жена и почему дом у Бутримовых, надо думать, держится крепко.

— Я, ваше сиятельство, — обратилась Аграфена Кондратьевна к графу, — к вам со всем почтением. И к фамилии вашей со всем уважением. Но дочь у меня одна. И отдавать её вот за… — Купчиха запнулась, подбирая слово, которое не было бы прямым оскорблением. Не подобрала. — За это — не стану. Пущай Гордей Силыч сам решает. Последнее слово за ним, конечно. Но с меня, знаете, достаточно.

— Маменька, — немедленно подхватила Варвара Гордеевна, вскакивая с дивана с такой готовностью, что я невольно заподозрил в девице отсутствие малейшего стремления замуж. Причём не сиюминутного, а вообще в принципе. — Маменька, и правда, поедемте. Мне здесь душно. Мне дурно. Я же говорила.

Дальше всё завертелось каруселью.

Сваха металась между купчихой и графом. Причитала, всплёскивала руками и клялась, что всё ещё можно поправить. Тётушка Клавдия Силишна поднялась со скорбным лицом человека, который с самого начала знал, чем это кончится. Сенька метнулся за дверь — предупредить кучера, что барыни уезжают. Варвара Гордеевна чуть ли не рысцой рванула вслед за ним. Боялась, вдруг маменька передумает. Зря. Купчиха была настроена решительно.

Но, хочу сказать, надо отдать должное графу. Он спокойно поднялся, ни слова не сказав в оправдание или в противовес. Проводил гостей до дверей гостиной, как положено хозяину. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Он даже произнёс что-то вежливое , мол, рад был видеть, и просил кланяться Гордею Силычу.

Выдержка у старика железная, это факт.

Я тоже поднялся и раскланялся со всей возможной любезностью, чем, кажется, добил Аграфену Кондратьевну окончательно.

Процессия выкатилась в сени, оттуда на крыльцо, с крыльца во двор.

Я подошёл к окну гостиной, отодвинул выгоревшую занавеску.

Во дворе стояла добротная и весьма приличная коляска. Не тарантас наш убогий, а почти настоящая карета, только открытая. Запряжена в неё была пара шикарных гнедых. Лошади выглядели так, что хоть прямо сейчас выставляй напоказ. Рядом топтался кучер в новом армяке.

Бутримовское семейство спускалось по ступеням. Купчиха шла впереди, прямая и оскорблённая, сваха семенила следом, что-то тараторя ей в спину. Тётушка плыла с видом королевы, которая вообще не понимает, как здесь оказалась. Варвара Гордеевна уже сидела в коляске. Скорость, с которой невеста хотела покинуть имение, впечатляла.

И тут пришла расплата. За моей спиной раздался голос графа. Тихий, ровный.

— Пошёл вон отсюда, — сказал Пётр Николаевич.

Я обернулся.

В комнате не было больше никого. Вся прислуга, предчувствуя катастрофу, разбежалась по комнатам.

— Слушайте, папенька, — я старался говорить спокойно. — Ведь сказано вам вчера было, приготовьте документы. Дайте мне их изучить. Слово даю, что разыщу выход, как вытащить нас из долговой ямы. Но…

Я выдержал паузу, при этом смотрел исключительно Петру Николаевичу в глаза. Затем продолжил:

— Вы мне не поверили. Решили, что Аркашка дурачок несёт какую-то ересь. А это не ересь. У меня теперь имеется кое-какой опыт. Однако у вас уже готов свой план спасения. Вы решили женить меня на какой-то купеческой дуре, которая только веером машет как ненормальная и мухи ей мерещатся.

И вот тут графа прорвало. Всё, что он держал в себе последний час, выплеснулось наружу.

Взрыв получился такой, что я, признаться, даже отступил на полшага.

Что именно граф кричал, пересказывать не стану. Не знал, что российский дворянин знает такие выражения. Хотя… военная служба, думаю, многому его научила.

Половина слов была бранная. Смысл сводился к тому, что у него не сын, а позорище рода, что он при чужих людях выставил отца идиотом, что погубил последнюю надежду на спасение и что лучше б ему, графу Вельяминову, было остаться бездетным.

Потом, недолго думая, его сиятельство схватил со стола розетку с остатками варенья и грохнул её о пол. Звук вышел звонкий, задорный. Странная у папеньки тяга портить наше добро.

А окно, между прочим, было открыто. Май на дворе, духота.

Все, кто как раз собирался усаживаться в коляску, стали свидетелями графского гнева.

Аграфена Кондратьевна, уже занёсшая ногу на подножку, так и замерла. Сваха повернула голову к окнам. Тётушка перекрестилась. Кучер деликатно отвернулся, но уши у него, я заметил, буквально шевелились от напряжения. Боялся упустить что-нибудь интересное.

Да уж… всё-таки слухи про семейство Вельяминовых сегодня покатятся по всей губернии. Как отец родного сына поносил бранными словами.

В тот момент подумал: да и чёрт с ним. Волновали другие проблемы. Просто я не знал, какие события свалятся на мою голову в ближайшие дни.

Глава 9: Дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир

Дверь за графом захлопнулась так, что в окне жалобно зазвенело стекло. Окна мы ещё не побили, но такими темпами и до них скоро очередь дойдёт. Папеньке срочно надо что-то попить от нервов.

Последнее, что Пётр Николаевич сообщил мне перед уходом, звучало примерно так: женишься как миленький, а ежели вздумаешь кочевряжиться — лишу титула и пойдёшь по миру голодранцем, куда тебе и дорога.

Я остался стоять посреди гостиной, разглядывая осколки розетки и лужицу варенья на полу.

Итак. Лишит титула.

В прошлой жизни на подобную угрозу я бы отреагировал мгновенно. За все года работы с кредиторами наслушался этих угроз столько, что мог сортировать на слух, не задумываясь. «Я тебя посажу» — пустое, сажает суд, а не конкретный человек. «Я тебя безо всего отставлю» — интересно, как. Нужно изучить ресурсы противника. «Сдохнешь, тварь» — вот это уже серьёзно, следует призадуматься.

Любая угроза — это просто заявка на действие. И первое, что надо сделать, — проверить, может ли заявитель её исполнить. Пока не проверил, ты не знаешь, страшно тебе или нет.

В той ситуации, которая сложилась сейчас, я понятия не имел, как работает законодательство Российской империи.

Способен ли граф лишить сына титула? Да чёрт его знает. Звучит как полная чушь — титул ведь жалует государь, а не папенька за завтраком. С другой стороны, кто их разберёт, этих дворян в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Может, тут отцовская власть такая, что он меня и в солдаты сдаст легко, и в монастырь отправит, и будущего лишит одним росчерком пера.

Незнание закона не освобождает от ответственности. Зато прекрасно лишает возможности торговаться.

То есть для начала надо разобраться, что не могу я и чего может папенька. Однако эти вопросы явно нужно задавать не в имении и не крепостным. Тут требуется человек сведущий. А такого ещё поди найди, когда ни черта не соображаешь в реалиях настоящего времени.

В общем, сделал дополнительную пометочку в плане насущных дел.

Прежде чем у меня разыщется источник информации, единственное, что реально провернуть сейчас, — оценить активы. Особенно после высказываний купчихи. Есть ощущение, Гордея Силыча и его семейство интересует не только титул. Больно он много говорил о земле Вельяминовых. Так много, что даже супруга запомнила. А женщины здесь в дела особо не лезут. Значит, купец талдычил о владениях графа не один раз.

Я выглянул в окно, пытаясь обнаружить признаки присутствия Арсения. Прислуга, напуганная графским гневом, разбежалась по двору как курицы, которым собрались рубить головы.

— Сенька! Сенька, зараза такая! Сюда бегом! — рявкнул во весь голос.

Слуга нарисовался мгновенно. Похоже, всё это время прятался где-то поблизости — то ли подслушивал, то ли караулил на случай, если барину понадобится помощь.

— Тут, Аркадий Петрович.

— Собирайся. Едем, — распорядился я.

Сенька растерянно моргнул.

— Куда едем, барин? Неужто обратно в Петербург?

Он маленькими шажочками подошёл ближе, а потом тихонечко добавил:

— Ваше сиятельство, не перечили бы вы батюшке. Ведь как есть наследства лишит. Девица-то вроде не так плоха…

Я с удивлением посмотрел на слугу. Он, похоже, искренне переживал за моё будущее и так же искренне не видел причины, мешающей женитьбе.

В принципе, наверное, логика местных мне даже понятна. У каждого сына и дочери есть долг. Все эти долги привязаны к продолжению рода, к прославлению фамилии. Прославление, конечно, больше по мужской части. Служба отечеству, благо империи и всё такое. О свободе личности и праве на самоопределение тут говорить крайне неуместно. Реально сочтут за сумасшедшего.

Вопрос в том, что мне так-то годков под сраку лет. Пятьдесят пять, если быть точнее. То, что по идиотскому выверту судьбы я оказался в двадцатилетнем теле, данного факта никак не отменяет. Совершенно не собираюсь плясать под дудку графа, который ухитрился натворить дел с имением, а теперь всё валит на сына и планирует свои же косяки прикрыть женитьбой графёнка.

Варвара Гордеевна не так плоха, Сенька прав. Но мне пока вообще никакая жена не нужна. Ни хорошая, ни дурная.

— Сенька, ты бы помолчал со своими советами. — Я окинул слугу недовольным взглядом, развернулся и двинул к выходу из гостиной. — Делом лучше займёмся. Переодеться надо, привести себя в божеский вид. Потом отправимся имение смотреть. Хочу понять, что у нас есть и в каком оно нынче виде.

— Дык… чего смотреть-то? — Слуга поплёлся следом за мной, выглядел он явно растерянным. — Оно ж всё на месте. Никуда не делось.

— Вот и проверим, — категорично резюмировал я и промаршировал к лестнице.

Сенька соответственно тоже, шаг в шаг.

Поднялись на второй этаж в комнату.

Одевался я сам, по крайней мере пытался, слуга просто подавал нужные вещи. От удавки, которую они в этом времени за каким-то чёртом вяжут бантом на шею, сразу отказался. Чай не на бал собираемся. Надел сорочку, жилет, идиотские штаны, сюртук и сапоги. Вчерашнее, в чём «радовал» гостей, велел отправить в стирку.

Всё это время Сенька топтался рядом и косился на меня с опасением.

— Аркадий Петрович, простите дурака неразумного, — не выдержал он. — Вы говорите, угодья смотреть, так видали их не раз. Вы в дела хозяйственные особо не вникали, только на охоту несколько раз выезжали. Потом, как случайно чуть гостей не постреляли вместо кабана, батюшка граф от ентих развлечений отказался. Но… Куды ехать-то? Надобно представление иметь. Может, еды с собой прихватить?

Мои пальцы с трудом припихнули последнюю пуговицу в петельку. Это заняло как раз те пару секунд, которые требовались, чтобы придумать подходящий ответ.

Слуга несомненно прав в своём недоумении. Барчук родился и вырос на этой земле. Чего он там не видел? За полгода, опять же, мало что изменилось. Ехать смотреть на собственные угодья ему так же странно, как мне в прошлой жизни было бы странно осматривать собственную квартиру на предмет понимания, что в ней есть.

Кроме того, Аркашка отродясь не интересовался хозяйственными делами. А тут вдруг в нём проснулся рачительный помещик. Выглядит подозрительно.

В итоге объяснять Сеньке ничего не стал. В этом огромный плюс дворянского положения. Хоть на голове стой, слуги любую дурь примут как данность. Мало ли что за блажь барину в башку стукнула.

— Сенька, последний раз говорю, уйми своё любопытство. Вопросы тут задаю я, — ответил слуге, одёргивая сюртук. — Куда ехать, разберёмся в процессе. Вели Тимофею, пусть запрягает тарантас. Но прежде… Расскажи-ка мне, где наш управляющий? Беседовать с ним желаю.

Об управляющем говорил достаточно уверенно, потому что даже при своём очень скромном знании истории чётко понимал — ни один дворянин не станет вести финансовые дела сам. Ему по статусу не положено. Значит, у Вельяминовых просто обязан быть какой-нибудь ушлый тип, который занимается поместьем и землями.

— Какой управляющий? — бестолково вытаращился на меня Арсений.

— Наш. У нас же есть управляющий?

— А… дык вы ж не знаете, барин, — закивал Арсений, потом тяжело вздохнул и добавил: — Пров Матвеича нынче с нами нету.

Я уже двигался к выходу из комнаты, но после такого заявления резко остановился и посмотрел на слугу, семенившего сзади. Этого ещё не хватало. Папенька слишком горяч на расправу, неужели грохнул своего финансиста?

— Куда делся? — строго спросил я.

— Дык выгнали. — Сенька понизил голос и оглянулся по сторонам, хотя в комнате, кроме нас, не было ни души. — Батюшка ваш его и выгнал. Осерчал страшно.

Вот оно как.

— Давно?

Сенька зашевелил губами, подсчитывая.

— Дык… перед Пасхой ещё. Или сразу опосля, не знаю точно. Недавно, в общем. Мы-то с вами тогда в Петербурге были, это мне вчерась Агафья рассказала.

— Хм… За что выгнал?

— Дык воровал, вроде, — охотно сообщил Сенька. — Токма енто не новость. Все знали, что воровал. Помаленьку, по-божески. Так ведь оно все управляющие воруют, барин, на том свет стоит.

Логично. Через двести лет точно такая же история будет. Все воруют понемногу.

— А коли по-божески, чего ж батюшка вдруг осерчал? — поинтересовался я.

Сенька открыл рот. И закрыл.

Потом посмотрел на меня как-то по-новому — будто до него только сейчас дошло, что вопрос, в общем-то говоря, толковый.

— Дык… — протянул он озадаченно. — А и правда. Столько лет терпел, а тут вдруг… Не знаю, Аркадий Петрович. Сказывали, граф его за грудки таскал. Кричал. Мол, я тебя, скотина, в острог посажу. Агафья-то слыхала, она вам лучше расскажет.

— Спрошу, — кивнул я. — А живёт он где?

— Дык тут и живёт. В Пронино, вёрст восемь отсюда, у него там домишко и землица малая. Запамятовали опять? Он же вольный, Пров Матвеич, из отпущенных. — Сенька вдруг воодушевился. — А вам он на что, барин? Вы ежели недоимку с него стрясти хотите, так это правильно! Он, сволочь, поди, наворовал…

— Не хочу с него ничего трясти, — отмахнулся я и вышел в коридор. — И прекращай уже «дыкать». Что ни слово, то «дык». Ты хоть и крепостной, но находишься при барине. Старайся соответствовать.

Сенька семенил следом, ухитряясь при этом так выглядывать из-за моей спины, чтобы преданно смотреть в глаза. Это поди ещё извернись.

— Дык… Ой… — Он осёкся, но тут же продолжил: — А чего тогда, барин? Пошто он вам?

— Поговорить хочу. Задать несколько вопросов.

Сенька вытаращился на меня с откровенным изумлением. Видимо, к разговорам с теми, кто ниже по статусу, Аркашка прежде тоже не тяготел. Однако спрашивать Арсений больше ничего не стал. Побоялся, вдруг удивительное добродушие барина, который второй день подряд ведёт себя со слугой по-человечески, может внезапно закончиться.

Я, пока спускался по лестнице, думал о возможной встрече с управляющим. Вот с кем-кем, а с ним точно надо побеседовать. Воровал он или нет, но все финансовые потоки шли через ручонки этого Пров Матвеича. Другой вопрос, что до него надо сначала добраться. Восемь вёрст. Часа полтора на нашем драндулете пилить…

Поехать сегодня?

Прикинул и решил — нет. Сначала надо посмотреть хозяйство своими глазами, чтобы разговаривать с Провом не вслепую. Требуется чёткое понимание активов. Потом разговоры. Всегда в таком порядке.

— Завтра съездим, — сказал я. — С утра.

Спустился с последней ступени. Остановился. Сенька тут же заплясал рядом.

— Хватит уже мне в глазки заглядывать, — одёрнул я его. — Сказал же — беги к Тимофею. Чем быстрее выедем, тем быстрее вернёмся.

Арсений затряс башкой, соглашаясь с таким потрясающе мудрым заявлением, и рысью рванул вперёд на поиски кучера.

Я задержался в доме. Постоял, послушал. Интересовал конкретно батюшка. Где он есть и чем занимается. Старик мне достался крайне активный, полный энтузиазма. Пока буду отсутствовать, может ещё какую-нибудь чушь похлеще женитьбы придумать.

Во всех комнатах стояла тишина. Будто и нет никого. Значит, либо снова спрятался в кабинете, либо удалился в свои покои, чтобы словить дзен после выступления сыночка. Ну и хорошо. Лишь бы никакой суеты не наводил.

Тарантас подали достаточно быстро, минут через десять. Тимофей сидел на облучке всё с той же каменной физиономией. Этому, мне кажется, вообще на всё плевать. Сказали ехать — поедет. Сказали стоять — замрёт до следующего распоряжения.

Я сел на лавку. Сенька устроился рядом. За это время слуга успел не только подсуетиться насчёт транспорта, но и метнуться в кухню. Теперь он прижимал к груди узелок с харчами, собранный Агафьей. Судя по объёму узелка, бабка искренне полагала, что барин отправляется в кругосветное путешествие.

— Куда прикажете, Аркадий Петрович? — подал голос Тимофей.

Вот тут я слегка завис.

Действительно, куда? Не знаю ни границ имения, ни дорог, ни где что находится. Спрашивать напрямую нельзя, снова будет выглядеть подозрительно.

— Вези по угодьям, — велел я максимально барственно. — Всё показывай, по порядку. Поля, деревни, что там ещё есть. Хочу поглядеть, до чего моё наследство довели, пока меня не было.

Формулировка вышла удачная. С одной стороны максимально размытая, с другой — в достаточной мере точная.

— Чудны дела твои, господи, — тихо шепнул Сенька и перекрестился.

Так понимаю, это была реакция слуги на внезапно проснувшуюся хозяйственность барчука.

Тимофей, в отличие от Арсения, совершенно не удивился. Он молча кивнул, тронул вожжи, и мы покатили со двора.

Снова проехали по Столпову, выбрались за околицу.

Следом за деревней потянулись поля. Теперь я смотрел на них не как на живописный пейзаж, а как на базу собственного благополучия.

Первое, что бросилось в глаза, — земля. В смысле, не как факт, что она есть, а её состояние. Даже я, дилетант, у которого весь опыт сельского хозяйства ограничивался минимальным пониманием «растёт — хорошо, не растёт — плохо», сразу сообразил, что у Вельяминовых зашибись как всё растёт.

В графских владениях был чернозём. Жирный, тяжёлый, чёрный на изломе. Такую землю в средней полосе ещё поискать надо. Возможно, дело в том, что угодья находятся уже ближе к южной границе губернии, не знаю. Но выглядело всё весьма обнадёживающе.

Поля лежали одно за другим, и все разные. На одном росла рожь — высокая, по пояс, зелёная, ещё не тронутая желтизной. Она уже выкинула колос и ходила волнами от ветра. Дальше тянулось другое поле, там всходы поднялись едва по колено, ровными рядами. Овёс, надо думать, или ячмень. А за ним — чёрная пашня, по которой двигались мужики с сохами, поднимали землю под будущий сев.

Я велел остановиться, слез, присел на корточки у края пашни, взял ком, размял.

— Родит хорошо? — не оборачиваясь, спросил Тимофея и Сеньку одновременно.

— Дык добрая земля, — отозвался кучер с облучка. — Худого не скажешь.

Я выпрямился, отряхнул руки, оглядел поле — теперь уже внимательно, от края до края.

И вот что интересно. Заброшенных клиньев не было. Вообще ни одного. Всё вспахано, всё в работе.

Любопытно…

Ладно. Землю посмотрел. Теперь надо понять масштаб.

Тут возникала проблема. Спросить прямо — «Сенька, сколько у нас земли?» — нельзя. Такое даже отбитый на всю голову барчук знать обязан. Одно дело забыть, что было позавчера в трактире, совсем другое — не помнить, чем владеет твоя семья.

Я снова забрался в тарантас, устроился поудобнее. Тимофей дёрнул вожжи, и мы покатили вперёд. Минут через пять я сообщил в пространство, будто говорю сам с собой:

— Хорошо тут. Спокойно.

Сенька немедленно закивал.

— Дык ясное дело. У батюшки вашего земля лучше, чем у многих. Всегда такое было.

— В Петербурге совсем иначе, — продолжил я мечтательно. — Народ, суета, шум. А тут простор. Поля вон до самого горизонта. — Повернулся к слуге. — Кстати. Вон до того леса — ещё наше или уже чужое?

Вопрос был безопасный. Точные границы владений — штука, которую можно и подзабыть, особенно если вообще делами семьи никогда не интересовался. Аркашка, как уже выяснилось, подобными знаниями голову не отягощал. То есть насчёт общего объёма наследства по-любому был в курсе, но вот «от сих до сих» — вряд ли изучал.

— Дык наше, барин! — оживился Сенька, обрадованный возможностью быть полезным. — Наше до самого леса. И лес наш был.

— Был?

— Продали лес-то. — Слуга вздохнул с таким видом, будто это была лично его трагедия. — Агафья сказывала, в конце зимы и продали.

Я задумчиво нахмурился, вспоминая, что кричал граф при нашей первой встрече в кабинете. Ну да… Про лес что-то было. Верно.

— Кому продали, Агафья не говорила? — поинтересовался я у слуги.

— Дык Бутримову. Гордею Силычу.

Внутри тревожно тренькнул звоночек.

— Бутримову? — переспросил на всякий случай. — Не путаешь ничего?

— Ему, ему. — Сенька закивал. — Он же у нас первый покупатель на всё. У кого деньги, тот и берёт. — Слуга пожал плечами с философским смирением человека, который сам находится в крепостных. — Он и луга взял, заливные, что вдоль реки. Тоже нашими были. Вы неужто запамятовали? Прошлым годом купил. Так опосля этого и начал себя вашим соседом называть.

Значит, вот оно что…

Сначала купчина приобрёл луга Вельяминовых, потом лес. Теперь вознамерился выдать дочку за графёнка. Какая интересная закономерность, однако…

— Что-то многовато купца Бутримова в нашей жизни… — задумчиво произнёс я вслух. — Так, глядишь, вместо женитьбы он и наше имение купит.

Перспектива, кстати, начала казаться мне вполне реальной. А ну если этот разудалый купец возьмёт и выкупит папенькины векселя. Или что там Пётр Николаевич понавыписывал. Обидится за доченьку — и всё. Будем мы потом в ногах у него валяться, просить, чтобы на улицу не выгонял.

Слуга уставился на меня с искренним недоумением.

— Дык как же он купит, барин? — Сенька даже головой помотал, удивляясь глупости вопроса. — Гордей Силыч купец. Ему не положено крепостных. А имение это без малого село да две деревни. Токма в Столпове почитай несколько сотен душ. Не-е-е-е… Енто он не могёт.

— Да знаю, Сенька, знаю, — с лёгким раздражением отмахнулся я. — Сказал для красного словца.

На самом деле, конечно, ни черта я не знал. Сенька мне сейчас новую информацию выдал. Но стало, надо признать, гораздо спокойнее.

Выходит, купчина, сколько бы денег у него ни водилось, крестьянами владеть не может. А вот если его дочка станет графиней, тогда история поворачивается другим боком.

Ну, ну… теперь вполне понятна причина, почему Бутримов так жаждет породниться с Вельяминовыми. Дело не только в титуле. Тут ещё экономический интерес имеется.

Я вдруг очень остро пожалел, что вчера не потрудился как следует расспросить папеньку. Вместо того чтобы табуретом размахивать.

— Барин? — забеспокоился Сенька. — Вы чего примолкли? Худо вам?

— Нормально. Думаю.

— А-а. — Слуга успокоился. — Это бывает.

Мы ехали ещё с полчаса. Дорога пошла под уклон, потянуло сыростью и тиной, и вскоре между кустами блеснула вода.

— Река, барин, — сообщил Тимофей.

Дон в этих местах был ещё молодой, неширокий — не та могучая вода, которая начинается ниже по течению. Метров пятьдесят, если на глаз. Но река настоящая, живая, с песчаными отмелями и ивняком по берегам.

Я снова велел остановиться, вылез.

Обнаружился один любопытный факт. Дорога здесь шла не только прямо, вдоль реки, её ответвление уходило в воду. Колея спускалась по пологому съезду, ныряла в реку и выныривала на той стороне, теряясь дальше в полях.

— Брод? — спросил коротко.

— Он самый, ваше сиятельство, — подтвердил Тимофей с облучка. — По летней воде, кады жара стоит, коню по брюхо будет. Весной, по большой, не пройти, ждать надо. Шибко разливается.

— И что, единственный тут такой?

— Единственный в округе, барин. — Кучер мотнул головой вверх по течению. — Там берега крутые, туда не сунешься. А ежли вниз — топко, телега увязнет по самые оси. Другой брод есть, но до него вёрст двадцать ехать, ближе к мосту

— То есть все здешние и кто поблизости ездят через нас? — уточнил я, переваривая информацию.

— Все, барин. И наши, и чужие.

Я прошёлся по берегу.

Чисто на первый взгляд сторонний человек не поймёт ценность этого места. Река и река, красиво, утки плавают. А дело-то гораздо серьёзнее.

На всю округу — одно-единственное место, где к воде можно нормально подъехать. Не продраться сквозь кусты, не сползти с обрыва, а именно подъехать телегой, развернуться и встать. Выше по течению берега крутые, ниже вязкая низина. А тут — пологий, утоптанный, твёрдый спуск.

Подгоняй телеги, сгружай на берег, перекидывай на баржу — и всё, что у тебя есть, поехало вниз по большой воде. Дёшево, много и далеко.

— Тимофей. А по реке возят чего-нибудь? — спросил я задумчиво.

— Дык возят, как не возить. — Кучер прищурился на воду. — По весне барки идут, вниз, на Лебедянь. Хлеб больше спускают. Оно ж весной только и можно. Летом барка днищем сядет.

— Чей хлеб?

— Верховых сёл. Они выше грузятся, там пристань есть. — Тимофей пожал плечами. — А мимо нас уже гружёные плывут.

— А наш хлеб?

— Наш-то? — Кучер как будто слегка удивился вопросу. — Так дело известное. На месте и продаём. Тому, кто приезжает.

Вот оно как…

У нас под боком единственный на всю округу выход к воде, а мы им даже и не пользуемся.

Я покрутил головой по сторонам, потом снова спросил кучера:

— Тракт отсюда далеко?

— Вёрст семь, — Тимофей мотнул головой на восток. — На Епифань идёт, а оттуда уж куда хошь.

Я постоял ещё немного, глядя на воду.

Итак, что мы имеем.

Чернозём, которому цены нет. Единственный на всю округу выход к большой воде и тракт поблизости.

Это не имение. Это площадка. Готовая, с сырьём, с людьми и с транспортным плечом. Однако папенька мой утверждает, что Вельяминовы разорены. Ну нет… нет… Так не бывает.

С другой стороны, если Пётр Николаевич в хозяйственных делах вообще не разбирается, а это вполне вероятно, как-никак военный человек, всю жизнь в армии… Тогда, пожалуй, понятно, почему он в полную мощь не использует свои земли.

Я в последний раз посмотрел на реку, затем вернулся в тарантас и уселся на лавку.

— Трогай, Тимофей. Дальше поедем.

Глава 10: Если что-то кажется, так оно и есть

Минут сорок мы ползли по дороге вверх. Тарантас скрипел так, будто вот-вот развалится прямо на ходу. Лошади тоже, по-моему, были не сильно рады барскому желанию колесить по округе.

Наконец выехали на широкую луговину и встали. Впереди виднелась здоровенная плешь, будто здесь и правда выжгли добрый кусок земли.

— Приехали, ваше сиятельство, — сказал Тимофей. — Вот она, пустошь. Как и приказывали.

— Аркадий Петрович, да пошто она вам? — в сотый раз за последние полчаса спросил Сенька.

Он этот вопрос задавал с периодичностью в пять минут, искренне не понимая, зачем барчуку смотреть кусок угодий, который в народе считается чуть ли не проклятым.

Суеверия, чтоб их.

Я молча зыркнул на слугу, ничего не ответил. Выбрался из тарантаса, пошёл вперёд.

Место было странное. Причём странность эта бросалась в глаза сразу же.

Вокруг — май, время расцвета. Всё зелёное, сочное. Прёт вверх с такой силой, что кажется, воткни в землю палку, она за неделю ветками обрастёт. Трава по колено, одуванчики, какие-то белые цветочки, птицы орут как оглашенные.

А потом — раз! — и будто попал в другое измерение. На несколько сотен метров образовалась самая настоящая природная аномалия, от которой слегка не по себе.

Трава здесь росла редкими клочьями, жухлая, будто её осенью прихватило морозом. Между этими клочьями проглядывала голая земля — тёмная, почти чёрная, но не той жирной черноты, что на пашне. Эта казалась совсем другой. Больше похожа на огромный след от пожара.

Тут же извивался длинный овраг, по дну которого тёк ручей. Немаленький, надо признать, ручеёк-то.

Я подошёл к краю, присел на корточки, поглядел вниз.

Вода в ручье была рыжая, почти ржавая, и камни по руслу покрывал бурый налёт.

С такого расстояния толком ничего не разглядеть, поэтому полез вниз. Осторожно, боком, мелкими шажочками — склон осыпался под ногами, как бы не улететь кубарем вниз. Не успел пройти и пары метров, как за спиной раздалось громкое, выразительное сопение.

Я оглянулся.

Сенька с самым решительным видом корячился по склону вслед за мной.

— Ты куда лезешь, дубина? — закономерно удивился я.

— Так с вами, Аркадий Петрович, — выдохнул слуга сквозь сжатые зубы.

Парню явно не хотелось спускаться ни в какие овраги, но бросить барина одного в проклятом месте ему не позволяло чувство ответственности. Или страх. А ну как с графёнком что-то случится. Полетит вниз да сломает себе шею. Это тогда и Сеньке, и Тимофею светит каторга в чистом виде. Никто не поверит, что Аркашка сам захотел изучить овраг. Там же ручей течёт, а не вина наливают.

— Стой! — приказал я дурню. — Одному-то тяжело, земля так и сыплется под ногами. А если вдвоём полезем, точно свалимся.

— Ды как же ж, барин… — жалобно запричитал Арсений.

— Стой, сказал! Сам схожу, — категорично приказал я и продолжил спуск вниз.

Добрался до самого дна, отдышался, огляделся.

Ручей подточил противоположную сторону оврага, она стояла почти отвесно — стеной в три человеческих роста. Весенней водой её промыло основательно, кое-где свежие обвалы обнажили землю до самого нутра. Она, эта земля, лежала слоями, как разрезанный пирог. Сверху дёрн, под ним рыжеватая глина, ниже песок — светлый, почти белый, а под песком шла чёрная полоса. Толщиной примерно в локоть. Тянулась через всю стену и уходила дальше, в обе стороны.

Я перешёл ручей, подобрался вплотную. Поковырял чёрную полосу пальцем.

Порода оказалась рыхлая, влажноватая, крошилась легко. Отломил кусок — он развалился в руке на несколько частей, испачкав ладонь чёрным. Похоже на размокшую сажу, если честно.

Поднёс к глазам. На изломе виднелись волокна. Как будто спрессованное дерево, слежавшееся, окаменевшее.

Хм.

Торф, что ли?

Честно говоря, торф видел раза два в жизни, и оба раза в мешках, в садовом магазине. Вроде похоже. Хотя чёрт его разберёт.

Повертел кусок земли в пальцах, потом вытащил из кармана носовой платок, завернул в него рыхлые остатки породы, спрятал в сюртук. Надо найти того, кто разбирается в подобных вещах, показать. Пока не знаю, правда, кого, но что-нибудь придумаю. Всё-таки не средний век на дворе, должны уже быть какие-никакие геологи или инженеры, которые занимаются добычей всяких полезных ископаемых.

Удовлетворив своё любопытство, полез обратно, по тому же склону, с какого спускался. По дороге прихватил несчастного Сеньку. Тот смотрел на меня так, будто я только что на его глазах спускался в разверзшуюся адову пасть.

Тимофей ждал нас на облучке всё с тем же флегматичным видом.

— Место-то худое, барин, — бубнил Сенька, пока мы шли обратно к тарантасу. — Порченое. Тут отродясь ничего не росло. Люди говорят, ино раз по оврагу дымок стелется. Как есть порченое.

— Дымок? — Я завис на мгновение, пытаясь сообразить, в каких случаях такое может быть.

Самовозгорание? Ну ок. Возможно. Местные поджигают? На хрена? Они же не идиоты. Тем более по нынешним временам пожар — это не просто загорелось, приехали, потушили. Это для крестьян страшная беда. Рисковать бы не стали.

— Он самый, барин. Дымок. Она ж потому и зовётся горелой. — Сенька пожал плечами с видом человека, который объяснил всё исчерпывающе. — От дедов ещё пошло.

Горелая…

Я обернулся, ещё раз оглядел мёртвый склон, рыжий ручей, чёрную полосу в стенке оврага.

Что-то с этой землёй не так. Не в мистическом смысле, конечно — в практическом. Здоровенный кусок посреди прекрасного чернозёма вдруг не родит вообще ничего. И водица в ручье странная.

Причина должна быть. У всего есть причина.

Только вот какая именно, я, при всём своём богатом жизненном опыте, сказать не мог. В геологии разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Знаю, что бывает нефть, уголь, руда — и на этом познания заканчиваются. Ещё, пожалуй, уверенно скажу — вряд ли в Тульской губернии имеются месторождения «чёрного золота». Да и не так оно выглядит. Значит, остаются уголь и какая-то руда…

В общем, гадать можно сколько угодно, нужна точная информация.

Мы подошли к тарантасу, я оглянулся на слугу, который топал следом.

— Сенька. А деревня тут поблизости есть?

Он посмотрел на меня как на убогого.

— Дык есть, барин. Наша же. Гарёвка. Вон за тем пригорком, полверсты всего. — Сенька быстро глянул на Тимофея, наклонился ко мне совсем близко, а потом тихонечко спросил: — Аль запамятовали? Опять? Ваше сиятельство, Христом богом прошу, давайте к доктору съездим. Второй день ужо пошёл опосля того трактира, а вы всё ещё…

Сенька осёкся, опасаясь говорить вслух, что барин по-прежнему немного ку-ку.

— Не плети. Всё помню, — отмахнулся я с самым невинным видом. — Задумался просто. Поехали в Гарёвку.

Сенька вздохнул и полез в тарантас, всем своим видом показывая, что барская блажь приобретает угрожающие масштабы.

Гарёвка обнаружилась ровно там, где обещал Сенька — сразу за пригорком.

И вот тут я, честно говоря, слегка удивился.

Мозг, зараза такая, работает по принципу сравнения. Ему всегда нужен эталон. Эталоном у меня было Столпово, которое разглядывал вчера из тарантаса. Село выглядело просто, но добротно и основательно. Гарёвка на его фоне казалась бедной родственницей. Очень сильно бедной.

Населения в деревне было в разы меньше. Вдоль кривой улицы насчитал не больше пары десятков дворов. Срубов почти нет, больше мазанки. Крыши сплошь соломенные, местами провалившиеся и заткнутые чем попало. Плетни покосились, кое-где завалились совсем, и никто их, судя по всему, поднимать не спешил.

Да и живностью как-то скромно. По улице только суетливо взметались худые куры, а из-за одного плетня вышла не менее худая коза. Рогатая меланхолично пережёвывала кусок какой-то тряпки и смотрела на наш тарантас с выражением вселенской скорби на морде.

В общем, Гарёвка живёт в разы хуже, чем Столпово. Хотя поля здесь тоже имеются.

С ходу отметил ещё одну деталь. Во дворах не наблюдалось ни поленниц, ни штабелей с дровами — так, жалкие охапки хвороста.

Занятно…

Наше появление произвело эффект, которого я не ожидал.

Следом за козой со двора выбежала дородная девка в рубахе и юбке колоколом. Босая.

— Машка! Машка, стервь поганая, ну-к отдай рушник! — голосила девка на ходу.

Коза оглянулась через плечо, поняла, что сейчас её лишат наивкуснейшего лакомства в виде полотенца, и шустро рванула прямо навстречу тарантасу. Девка вроде бы ускорилась вслед за скотиной, но, увидев наш экипаж, резко остановилась. Потом громко ойкнула, крутанулась на месте и побежала обратно ко двору с такой скоростью, что только пятки засверкали.

Остальной народ отреагировал так же. Несколько женщин, крутившихся возле колодца с ребятнёй, похватали детишек за шиворот рубах и натурально кинулись врассыпную. Возле одного из домов появился мужик с топором в руке, но, как только увидел барский тарантас, не хуже той девки с козой развернулся на сто восемьдесят градусов и очень шустро двинул обратно.

— Чего это они? — спросил я вполголоса.

— Дык барина боятся, — пояснил Сенька буднично. — Ежели барин сам приехал, значит, либо оброк накинет, либо рекрутов брать будет. С чего б ещё ему в Гарёвку приезжать?

Я покосился на слугу, но комментировать не стал. Логика, в принципе, для местного населения, наверное, железная.

Мы проехали по улице почти до середины деревеньки, затем тарантас остановился. По моему, естественно, распоряжению.

— Старосту надо, — высказался я вслух, оглядывая пустую улицу. — Есть тут староста?

— Как не быть, — отозвался с облучка Тимофей. — Данила Куприянов. Ужо много лет.

Сенька соскочил с тарантаса и с явным удовольствием заорал на всю улицу:

— Данила! Данилу Куприянова к барину! Живо!

Никто не откликнулся. Деревня продолжала прикидываться вымершей. Даже ни одна занавеска нигде не колыхнулась.

Впрочем, хочешь не хочешь, а выбора у деревенских не было. Прятаться от барина бесконечно нельзя, надо посылать крайнего. Тем более что такой крайний имеется. Сам барин его и зовёт.

От ближайшей избы отделился и направился в нашу сторону мужик. Немолодой, лет пятидесяти. Шёл он не спеша и не суетясь. Приблизился, снял шапку, поклонился. Но без подобострастия. Затем выпрямился, посмотрел прямо на меня.

С характером, сразу видно, хоть и крепостной. Это хорошо. Такой будет говорить правду, даже если она не угодна хозяину.

— Ты что ж, Данила, — начал Сенька, подбоченившись. — Барина нашего, Аркадия Петровича, ждать заставляешь?

— Здравия желаем, барин, — произнёс мужик, игнорируя Сенькино выступление. — Вы уж простите, не признали. Его сиятельство Пётр Николаевич редко бывал, а вас так и не видали никогда.

— И тебе не болеть, Данила Куприянов, — кивнул я мужику.

Хотел было слезть с тарантаса, как и Сенька, но потом передумал. Наверное, барчук должен говорить с места, а не стоять рядом с крепостным, как с равным.

Твою ж мать… По-хорошему, мне нужен учитель, который расскажет все эти тонкости.

— Вот, угодья свои ревизирую. — Я сделал паузу, потом со значением добавил: — Оброк накидывать не стану. И рекруты мне не нужны.

Данила чуть шевельнул бровью. Отметил, что барин знает, о чём деревенские думают. Правда, было непонятно, напряг данный факт его или порадовал.

— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонился он снова.

— Расскажи, как живёте, чем кормитесь.

Вопрос мой старосту явно удивил. Прежде барчук в деревню носа не казал, а теперь приехал, интересуется бытом крепостных. Точно какой-то подвох.

Однако на вопросы мои он ответил. Всё рассказал. Сухо, по делу, без жалоб — и это, кстати, произвело на меня впечатление.

В Гарёвке числилось двадцать два двора, сто тридцать душ с бабами и детьми. Землю пашут, барщину правят, оброк вносят исправно. Всё, как положено.

— А чего у вас с дровами так худо? — спросил я. — Не вижу нигде поленниц или запасов.

Данила посмотрел на меня чуть внимательнее. Видимо, не ожидал, что барин такие детали подметит и что они его заинтересуют.

— Дык лес далече, — сказал он. — Раньше-то свой был, под боком. Нынче тот лес не наш.

Я на мгновение задумался. В принципе, всё логично. Продали лес — целая деревня осталась без древесины. Для мужика дрова не роскошь, это и тепло, и готовая еда, и сама жизнь. Принимая решение о продаже, граф, видимо, вообще не думал, как это скажется на близлежащих деревнях.

— Как выкручиваетесь? — спросил я после короткой паузы.

— Хворост собираем. Солому жжём. — Староста помолчал, потом добавил: — Кто как может, барин.

В моей голове снова заработал «компьютер», анализируя информацию.

Солома — она так-то не для топки. Её ест скотина. Из того, что съела скотина, получается навоз. Навозом кормят землю. Земля родит хлеб. Хлеб идёт людям. Круг замкнулся, всё работает. Могу ошибаться, конечно, в деталях, не агроном всё-таки, но общая схема приблизительно такая. Уверен.

А теперь выдёргиваем из этого круга солому и суём её в печку.

Скотине нечего есть, поголовье сокращается, навоза меньше. Поля не кормлены. Через пару лет самый распрекрасный чернозём начнёт родить вдвое хуже. Гарёвку пока в полной мере это не коснулось, только с дровами беда, но скоро, думаю, последствия продажи леса станут ощутимее.

— А земли вам хватает? — спросил я.

Данила помолчал. Потом ответил осторожно, будто нащупывая, куда барин клонит:

— Земли, ваше сиятельство… — он еле заметно усмехнулся. — Дык по бумаге всё честно. Душ у нас меньше, чем в Столпове, и земли меньше. А вот ежли на душу считать, так ровно столько же выходит.

— По бумаге? — переспросил я с нажимом.

Староста отвёл взгляд.

— На самом деле у вас пустошь половину территории забирает, — ответил за него сам. — Но в счёт она идёт наравне со всей прочей землёй.

Данила продолжал молча пялиться в сторону.

Вот теперь понятно, отчего Гарёвка живёт в разы хуже Столпова.

Деревня платит оброк за землю, которая указана в бумагах. Но в реальности часть этой земли для использования непригодна. Большая часть. А платят крестьяне за официальные цифры.

— Ладно... Другой вопрос. Хлеб куда сбываете? — продолжил я. — И по какой стоимости?

— Скупщики приезжают, — пожал плечами староста. — Цену свою дают. А мы берём. До тракта семь вёрст. Возить некому да и не на чем, лошадей раз-два и обчёлся. Мимо нас никто не ездит, Гарёвка на отшибе. Хочешь не хочешь, а бери что дают.

Я молча окинул взглядом деревню. Вернее, те дома, что были в зоне видимости. Да уж…

Самое интересное, батя мой хоть и припадочный иной раз бывает, кричит, скандалит, на сволочь один чёрт не похож. Вояка, которому устав и служба милее хозяйственных дел, — это, пожалуй, да. Думаю, Пётр Николаевич даже не знает о положении этой деревни. Ему отчёты подавались, он их принимал и был спокоен.

— А Пров Матвеич часто у вас бывал? — спросил я старосту.

Впервые за весь разговор в лице Данилы что-то мелькнуло. Что-то подозрительно похожее на ненависть.

— Бывал, — сказал он. — По осени. Оброк собрать приезжал. В другое время мы его не видали.

Ну, собственно говоря, что и требовалось доказать. Нет, с этим Провом Матвеичем надо определённо перекинуться парой слов.

— А пустошь? — Я мотнул головой в сторону пригорка. — С неё вообще никакого толку нет?

Данила помолчал секунды три. Я прямо физически ощутил, как он напряжённо пытается понять: с какой стати барину стала интересна пустошь.

— Так нету, конечно, — сказал староста наконец. — Мёртвое место. Скотину там не пасём, не ест она енту траву. И воду не пьёт, понюхает да отходит. Оно словно мёртвая земля. Иной раз там дым появляется, так тогда вообще не суёмся. Только…

Данила вдруг осёкся, задумался. Будто сомневался, говорить барину или нет. Потом всё же продолжил:

— Только иной раз бабы землю берут да печи топят. Оно ведь горит, чёрное-то. Медленно горит, долго, жар даёт добрый. Только воняет, спасу нет, и печь потом чистить замаешься. Дык… — Староста глянул на меня исподлобья. — Грех невелик, ваше сиятельство, оно ж пустое место, никому не надобно…

— Совершенно без претензий, — махнул я рукой. — Пусть берут.

А сам крепко задумался.

В общем-то, разговор со старостой вышел крайне полезным. Горит, значит. Ну, стало быть, торф. Или что-то вроде торфа. Уголь всё-таки иначе себе представляю. С углём у меня ассоциируются шахты, которые тянутся в горную породу на десятки километров.

Чёрт… Срочно надо искать инженера или геолога. Кто тут может заниматься разработками. Если пустошь — это месторождение некоего горючего материала, с неё можно неплохо поиметь. Особенно когда всё организую по уму.

— Хорошо, Данила, — кивнул я старосте. — Можешь быть свободен. Насчёт той земли, что по бумагам числится, непременно разберусь. Даю тебе слово.

Он поклонился, развернулся и двинул было ко двору. Но в последний момент вдруг остановился, вернулся к тарантасу.

— Прощения просим, ваше сиятельство. Позвольте вопрос задать.

— Конечно, задавай.

— Прошлой осенью тут у нас люди чужие появились. Я Прову Матвеичу говорил, чтобы он барину передал. Так вы скажите, доносил управляющий про чужаков? А то больно странно они вели себя.

Я аж вперёд подался от таких новостей.

— Ну-ка, ну-ка, Данила, расскажи поподробнее. С Провом Матвеичем я не виделся, он у нас не работает более. Что за люди?

— Господа какие-то, — дёрнул плечом староста. — По осени уже, перед самыми холодами. Трое их было, с повозкой. И мужик при них, с лопатой.

— И что делали?

— Дык ходили. — Данила нахмурился, припоминая. — По оврагу, вверх-вниз. Копали в двух местах. Земли в мешочки собирали. Один, который в очках, всё в книжечку писал. Дня три, поди, были. Ночевали, говорят, в Епифани, а сюда приезжали. Кто такие, мы не спрашивали, не наше дело, барин, господ выспрашивать. Думали, землемеры. Приехали, померили, уехали.

— Как любопытно… — протянул я задумчиво. — Спасибо, Данила, что вспомнил и рассказал. Смотри, если снова незнакомые люди появятся в районе пустоши, хоть с лопатой, хоть без, сразу отправляй человека в Столпово. Прямиком ко мне. Я тогда уж сам разберусь.

— Понял, барин. — Староста снова поклонился и теперь уже с концами ушёл ко двору.

Тимофей флегматично разглядывал облака, Сенька залез обратно в тарантас и нетерпеливо елозил рядом. А я думал.

Вся картинка казалась уже не просто странной, а весьма подозрительной. Как-то удачно всё совпало: и люди незнакомые, и продажа земель, и разорение. Чуйка настойчиво шептала прямо в мозжечок: «Какая-то хрень, Андрюша. Какая-то хрень».

А я теперь точно для себя решил: чуйку надо слушать. Она не дура, плохого не посоветует. И вот как выглядел её совет на сейчас.

Надо ехать в Епифань и поспрашивать в трактирах или постоялых дворах, что за люди осенью там ночевали. Не абы какие, понятно. А те, что ездили сюда, к Гарёвке. Они, конечно, может, никому о своих действиях не отчитывались, но Епифань городок небольшой, так понимаю. По-любому кто-то что-то видел или слышал. Особенно обслуга в трактире. Эти всегда в курсе всех событий.

— Тимофей. Сколько вёрст до Епифани? — спросил я кучера.

Тот даже не удивился. Прикинул в голове и ответил:

— Вёрст десять, ваше сиятельство. Дорога добрая, быстро доедем.

— Поехали, — решительно распорядился я.

Сенька подскочил на лавке как ужаленный.

— Барин! Аркадий Петрович! Куды?! Темнеть же начнёт, пока в город съездим да воротимся! Батюшка граф серчать будут! И ужин…

— Ужин подождёт.

— Дык не подождёт! — с искренней болью возразил слуга. — Агафья сказала, ежли Аркадий Петрович заново сил не наберётся опосля Петербурга, она мне все вихры повырывает. Вот и узелок собрала. Можно откушать и к усадьбе потихоньку возвращаться.

Я посмотрел на слугу. Вид у него был такой несчастный, будто он уже видел себя лысым, с выдранными вихрами.

— Нет, Сенька. Откушаем мы как раз в Епифани. Там же имеются трактиры?

— Имеются, — согласился слуга. — Два. Один сам по себе, а второй при постоялом дворе.

— Вот и чудно. — Я потёр ладоши, предвкушая итог, который получу от поездки. Затем велел кучеру: — Трогай, Тимофей. Сказал же, едем в город.

Тарантас дёрнулся и покатил вперёд. Сенька молча страдал рядом, а у меня в голове по которому кругу прокручивались все те же мысли.

Я, конечно, могу ошибаться, и это чистой воды совпадения. Но… за всю жизнь ошибался только пару раз. Один из этих разов привёл меня сюда, в прошлое. Однако сейчас есть ощущение, что предчувствие моё верное и все совпадения — это на самом деле закономерности. Осталось только понять их суть и их причину.

Глава 11: Назвался графом — изволь соответствовать.

Дорога до Епифани и правда оказалась более-менее нормальной. Тимофей пустил лошадей ровной трусцой, даже тарантас перестал скрипеть, как ненормальный. В итоге через час с небольшим мы добрались до города. Ну как до города… До Епифани. Называть это место городом было бы крайне опрометчиво.

Стоял городишко, так более точно, на холмах, а под холмами протекал всё тот же Дон. Над крышами торчала колокольня, крытая жестью. Ниже расползались улицы, которые можно описать в несколько слов: пыль, плетни, сады, дома, по большей части деревянные. Некоторые даже в два этажа.

По местным меркам — уездный центр с амбициями.

Тимофей сразу направил тарантас к базарной площади, которая соединяла все улицы в одной точке. Здесь находилось разом всё, что имело хоть какой-то вес: торговые ряды, собор, казённые дома, кабак.

Что меня поразило сразу, так это удивительная пустота, царившая на площади.

Во-первых, как пояснил Сенька, день нынче не торговый, а потому народу нет никакого интереса толкаться между закрытых рядов. Торг собирается по воскресеньям, то есть был вчера, а до следующего делать на площади решительно нечего. Во-вторых, время перевалило далеко за обед, а в 1827 году к этому часу вся деловая жизнь давным-давно закончилась.

Выглядела базарная площадь… ну, пожалуй, как и должна выглядеть базарная площадь уездного городка в девятнадцатом веке. Ряды стояли запертые, над ними уныло телепались рогожные навесы. По вытоптанной земле ветерок гнал луковую шелуху и сенную труху. Там и сям валялись перья. Много перьев, будто на площади всем городом драли кур.

Тут же с видом хозяина разгуливал чей-то весьма самоуверенный гусь. На перья он поглядывал свысока, будто его это вообще не касается.

Неподалёку упитанная, матёрая свинья копала пятаком землю у крыльца единственного дома на площади, который выглядел по-настоящему солидно. Два этажа, крыша железная, стены выкрашены в казённый жёлтый цвет.

У полосатой будки на углу замер будочник с алебардой.

— Это что за дом? — спросил я.

Сенька посмотрел на меня, потом глянул на Тимофея. Тот как раз остановил тарантас и вроде как погрузился в изучение собственного внутреннего мира. То бишь наш разговор не слушал.

— Дык присутствие, барин, — ответил слуга тихо. — Присутственные места. Казённый дом. Там судьи сидят. И исправник. И казна, куда подати сдают.

Он глянул на жёлтые стены, затем понизил голос ещё больше:

— Только ничего хорошего, ваше сиятельство, туточки нет. Батюшка ваш, как сюда поедет, так потом два дня сердитый ходют.

Я уставился на здание с чуть большим интересом. Получается, если мне что-то понадобится по юридической части, идти надо именно в присутственное место.

Самое забавное, свинья откровенно игнорировала важность данного заведения и упорно продолжала рыть землю рядом с крыльцом. То ли искала что-то съедобное, то ли демонстрировала неприязнь к чиновникам. Будочник столь неуважительное отношение к казённому дому не замечал. Он вообще стоял с закрытыми глазами и, по-моему, самым бессовестным образом спал.

Я покрутил головой, пытаясь сообразить, какое из близ стоящих зданий является постоялым двором. Раз Тимофей привёз меня сюда, в центр уездной жизни, значит, гостиница где-то рядом.

Сенька барский взгляд расценил правильно, тут же вытянул руку и ткнул чуть правее от казённого дома:

— Вон он, ваше сиятельство! Вон, за рядами, ворота с навесом… — потом осёкся, вздохнул тяжело и добавил: — Хотя не мне вам сказывать. Вы-то энто место знаете хорошо. Или опять запамятовали? Ежли присутствие не признали, так оно, может, и трактир не помните…

— Помню, Сенька. Всё помню, — ответил я слуге с абсолютно уверенным выражением лица. Затем посмотрел в сторону, куда указывал грязноватый Сенькин палец с обломанным ногтем.

Постоялый двор находился в двух шагах от площади, на углу. Выглядел он поприличнее остальных строений, но гораздо скромнее казённого дома. Низ у него был каменный, побелённый. Верх деревянный. Окон я насчитал семь штук на первом этаже и столько же на втором. То есть номерной фонд немаленький.

Ещё у постоялого двора имелись забор и высокие ворота с калиткой. Сейчас створки были открыты настежь, а потому внутреннюю территорию гостиницы можно было разглядеть прямо с площади.

Там, на этой территории, стояли несколько телег с задранными в небо оглоблями. Вдоль дальней стены тянулась конюшня с сеновалом над ней. Посередине двора виднелась коновязь: врытые столбы с перекладиной. Несколько унылых лошадок меланхолично жевали сено.

Трактир, судя по всему, имел свой, отдельный вход. Я определил это по двери, над которой болталась вывеска с нарисованными на ней самоваром и калачом. Самовар, если честно, напоминал творчество Пикассо — кривой, косой, с острыми углами. То, что это именно самовар, можно было понять только по пририсованным колечкам дыма и кранику. А вот калач у художника вышел на удивление натурально.

Тут же виднелась надпись: «ТРАКТИРЪ КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА»

На расстоянии десятка метров от входа в питейное заведение была ещё одна дверь. Эта уже выглядела более солидно, никакие убогие изображения самоваров её не портили. Вывеска тоже имелась. Она гласила: «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОРЪ КУПЦА 3 ГИЛЬДІИ ФРОЛА ИГНАТЬЕВА»

Не знаю, зачем на обеих досках владелец написал своё звание и статус. Может, тут так положено, а может, ему просто нравится лишний раз видеть уточнение про гильдию и купца.

Окна первого этажа были открыты, оттуда доносился нестройный хор голосов, который тянул унылую песню о тяжёлой доле. Похоже, народ в заведении имеется. Значит, будет кого послушать, а там, чем чёрт не шутит, может, и с кем поговорить.

Наш тарантас въехал внутрь двора, остановился. Я выбрался из повозки, замер, соображая, куда лучше идти: в трактир или сразу в гостиницу. Решение приняли за меня.

На чурбане неподалёку от коновязи сидел мальчишка лет десяти и чистил сапоги. Он поднял голову. Посмотрел в мою сторону. Уронил сапог.

А потом заорал так, что со стороны казённого дома громким визгом отозвалась свинья.

— Фрол Игнатьич!!! Граф!!! Граф приехали!!!

Дверь, та, что посолиднее, распахнулась, и на крыльцо выкатился мужик. Причём слово «выкатился» тут вовсе не для красивого оборота речи. Он на самом деле весь был какой-то круглый. Голова как шар, пузо такое же, ноги короткие и немного кривые. Хотя, надо признать, некая обширность совершенно не мешала ему двигаться с приличной скоростью.

Не успел я и глазом моргнуть, как круглый тип оказался прямо передо мной и тут же принялся кланяться, как заведённый. После каждого поклона он выкрикивал радостно по одному предложению:

— Ваше сиятельство! Аркадий Петрович! Батюшка! А мы уж думали, вы нас забыли совсем! Заходите, заходите, всё как вы любите, всё будет!

Так вот о чём говорил Сенька… Аркашку в питейном заведении знают очень хорошо. Более того, ему тут рады, как самому дорогому гостю. То-то слуга недоумевал, с какого перепуга барин интересуется, есть ли в Епифани трактир.

— Афонька! — не оборачиваясь, рявкнул хозяин мальчишке. — Горницу готовь наверху, ту самую! Аксинью зови! Игнашку со скрипкой! Живо, дьявол!

Мальчишка исчез в одно мгновение. Его буквально ветром сдуло. Даже несчастный сапог забыл подобрать.

Хозяин между тем подхватил меня под локоть и уверенно повёл к той самой солидной двери, из которой сам только что выкатился. А то, что это хозяин и есть, уже было понятно без пояснений.

— Погодите! — Я остановился, вырвал собственный локоть из крепких ручонок купца. — Сначала в трактир.

Круглый замер. Лицо его резко погрустнело, но ненадолго. Через мгновение оно снова стало счастливым и довольным.

— В трактир! Конечно! — восторженно крикнул Игнатьев. — Дык оно и вернее, ваше сиятельство! Оно завсегда сперва вниз, а уж потом наверх! Милости просим!

— Ну всё… теперича и не вырвешься от этого ирода… — раздался за моей спиной тихий Сенькин голос.

Слуга выбрался из тарантаса и преданно топал вслед за мной. Так понимаю, опасался оставлять барина наедине с неадекватно радостным Фролом. Либо второй вариант: Сенька лучше прочих знал, как часто и по какому поводу в трактире бывал Аркашка, соответственно искренне боялся, что сегодняшнее посещение заведения закончится привычным пьяным угаром.

Я хотел было обернуться и велеть Сеньке остаться во дворе, но куда там. Купец третьей гильдии вцепился в мою руку с новыми силами и так активно потянул меня в трактир, что через пару минут мы уже оказались внутри. Еле успел пригнуть голову, чтобы не вхреначиться лбом в притолоку.

Сразу на входе располагались сени, из сеней несколько ступенек вели вниз, в зал для посетителей.

Первым делом я, конечно, огляделся, оценил обстановку. Не могу сказать, что этот трактир сильно отличался от того придорожного, в котором очнулся вчера. Здесь был такой же потолок с тёмными балками, до которых при желании можно дотянуться рукой. Дощатый пол зачем-то усыпали песком. Наверное, так проще убирать всё, что нагадили гости. Стены покрывала побелка, но ближе к потолку она выглядела слегка потрескавшейся и облезлой.

Слева стоял прилавок, за прилавком — шкаф с посудой, штофами и бутылями из тёмного стекла. На самом прилавке царствовал самовар размером с бочонок, надраенный до слепящего блеска. Тульская губерния, между прочим. Тут самовар — это чуть ли не главное достояние.

В красном углу висела божница с лампадкой. А на стенах, что развеселило меня особенно, были наклеены лубки. Яркие, кривые, с подписями.

На одном казак с пикой гнал по снегу несчастного француза. Француз где-то потерял шляпу и, судя по выражению лица, остатки веры в человечество.

На другом десятка полтора мышей волокли на санях кота. Кот лежал связанный, лапами кверху, но помирать явно не собирался — художник нарисовал ему совершенно живой и крайне ехидный глаз. Что примечательно, один.

Мыши при этом получились размером с телят, а сани вышли меньше любой из них.

Третий лубок изображал кота отдельно, крупно, во всю доску. Тут же имелась подпись, которая сообщала, что кот сей казанский, ум у него астраханский, а разум сибирский. Видимо, с тем хвостатым, которого тащили мыши, этот не имел ничего общего. Смотрел кот прямо на меня с таким выражением, будто ему всё обо мне известно.

Кроме вышеописанного, в зале ещё имелись три длинных стола, при каждом по две лавки.

Посетителей было немало. Человек десять в общей сложности. Несколько мужиков сидели по одному. У дальнего окна расположилась компания. Она как раз и распевала унылую песню.

— Сюда, ваше сиятельство, сюда, — суетился Фрол Игнатьич, оттесняя меня к перегородке в дальней части заведения. — Тут у нас для господ отдельно. Вы же знаете.

За перегородкой обнаружилась комнатка поменьше. В ней стояли четыре стола, и не лавки, а настоящие стулья со спинками. Столы были накрыты белыми скатертями. На стене висели часы с гирями.

Один стол у окна оказался занят скромного вида молодым мужчиной. Ну и чёрт с ним. По мне вообще было бы лучше устроиться в главном зале. Там люди. Там можно послушать и поспрашивать. А тут? Только если на самом деле отужинать.

Другой вопрос, что по местным правилам графу сидеть в компании обычных мужиков, похоже, нельзя. Вернее, можно, но не поймут.

Я выбрал стол поближе ко входу. Сел. Фрол Игнатьевич суетился рядом, чуть ли не плача от счастья. Он уже предвкушал выручку, которую ему обеспечит постоянный гость.

Сенька, который с мученическим видом проследовал вслед за мной, топтался здесь же. Он явно не знал, куда себя девать в «господской» половине. Пытался встать то слева от меня, то справа, и каждый раз оказывался ровно там, куда собирался шагнуть хозяин.

Фрол Игнатьевич терпеливо отодвинул слугу в сторону, затем склонился надо столом так низко, что едва носом не уткнулся в белую скатерть.

— Чего заказывать изволите, ваше сиятельство?

Любопытная деталь — заказ у графа Вельяминова принимает сам хозяин. Выходит, Аркашка и правда был в числе любимых клиентов.

— Щей, — велел я.

Улыбка на круглом лице трактирщика застыла, как приклеенная.

— Щей? — переспросил Фрол Игнатьевич.

— Милейший, я разве как-то плохо выразился? Непонятно? Что тебя смутило в слове «щи»?

Хозяин моргнул. Затем, придя к какому-то только ему понятному выводу, вдруг успокоился и снова начал лучиться счастьем.

— Понял! — кивнул он с уважением. — Щи наперёд, для порядку. А уж к щам-то чего прикажете?

Ответить я не успел. Дверь, отделявшая эту часть зала от основной, резко распахнулась.

В комнату натуральным образом ворвался хромой мужичонка с бельмом на левом глазу и скрипкой под мышкой. Не тратя времени на такие пустяки, как приветствия, он вскинул смычок и с ходу вжарил «Камаринского». Просто ни с того ни с сего. При этом сам притаптывал ногами на месте, подёргивал плечом и даже, по-моему, пытался подмигивать.

— Это что? — Я удивлённо вытаращился сначала на скрипача, потом на хозяина трактира.

Тот мой вопрос понял буквально.

— Игнашка! — рявкнул в голос так, что музыка мгновенно оборвалась.

Мужичонка закивал, прижал инструмент к груди, отступил немного назад и замер с выражением полной готовности на физиономии.

— К щам каши давай, — вернулся я к прерванному разговору. — И хлеба.

— Каши, — с некоторым усилием повторил Фрол Игнатьевич. — А может, поросёночка? У меня поросёночек с утра…

— Каши.

— А кулебяки?

— Каши. И всё.

Я не выдержал, поглядел на мужика со скрипкой. Слегка напрягало его присутствие и очень загадочное поведение.

Тот мой взгляд принял за прямое распоряжение, мгновенно вскинул инструмент и снова рубанул «Камаринского». Ровно с того места, где его прервали.

— Да вели ты ему остановиться! — прикрикнул я на хозяина.

Круглый хоть и выглядел неоправданно счастливым, но создавал впечатление более разумного человека, чем скрипач.

— Игнашка!!! — тут же рявкнул трактирщик.

Мгновенно наступила тишина. Затем последовал кивок, аналогичный предыдущему, и выражение готовности.

При этом Игнашка пялился на меня с таким обожанием, что я невольно напрягся. Видимо, прежде Аркадий Петрович благоволил музыканту. Иначе на кой чёрт этот недоделанный Паганини ловит каждый мой взгляд и сразу кидается играть?

Сенька, воспользовавшись общим замешательством, переместился в новое положение — и снова умудрился встать так, что лишил трактирщика возможности подобраться ко мне поближе. По сути, просто ненавязчиво оттеснил Фрола Игнатьевича плечом.

Хозяин заведения зыркнул на Арсения с недовольством, потом наклонился ко мне и заговорил тоном человека, который предлагает деликатное, но давно необходимое решение:

— Ваше сиятельство… А может, слугу вашего в общую отправим? Там и накормят, и посидит по-людски. А нам тут посвободнее будет.

— Отправим, — согласился я, но совсем по другой причине.

Во-первых, Сенька проголодался не меньше моего. Во-вторых, трактирщик, сам того не подозревая, подал отличную идею. Арсений такой же простой человек, как и те мужики, которые обосновались в главном зале. Значит, он может потереться между ними и поспрашивать.

— Щей ему тоже дай, — велел я Фролу, — каши, чего там ещё есть. И кучеру моему во двор вынеси пирогов с чаем.

Хозяин открыл рот. Закрыл. Несколько раз растерянно моргнул. Видимо, прежде Аркашка сытостью собственных слуг особо не озадачивался.

А вот Сенька окончательно расстроился.

— Дык… это… — Он переступил с ноги на ногу, в который раз локтем отпихнув Фрола Игнатьевича. — Аркадий Петрович, да пошто…

— Помолчи, — осёк я парня, потом поманил его пальцем, намекая, чтобы он наклонился.

Сенька послушно подскочил ко мне, подставил ухо.

— Иди ешь и с людьми попытайся поговорить, — прошептал ему тихо, чтобы не услышал Фрол. — Узнай, не видал ли кто осенью людей, которые ездили на пустошь. Добудь мне любые сведения.

Слуга выпрямился, посмотрел на меня. Взгляд его теперь стал решительный и деловой. Он оценил важность порученного задания. Однако при трактирщике виду не показал. Наоборот, несколько раз вздохнул тяжело, мол, как тревожно ему бросать барина, и поплёлся к двери.

Вообще, так понимаю, все Сенькины «пляски» под носом у Фрола Игнатьевича имели только одну цель — постараться, чтобы его сиятельство снова не налакался. Потому как сам Фрол Игнатьевич как раз именно этого и добивался.

Только Сенька вышел из комнаты, дверь снова распахнулась, и в помещение вплыла девица. Крепкая, румяная, в рубахе с вышивкой и широкой юбке. Перед собой она несла поднос — на подносе стоял запечатанный графин и зачем-то две рюмки.

Девка приблизилась к моему столу, водрузила поднос прямо передо мной, затем сделала шаг назад и поклонилась почти до пола. Мне в какой-то момент показалось — её лоб звонко стукнется о доски.

— Это что такое? — поинтересовался я.

Девка выпрямилась, повела плечом, игриво улыбнулась.

Тут же, без какого-либо предупреждения и подготовки, взвыла «Камаринским» Игнашкина скрипка.

Я уже просто без слов со всей дури долбанул кулаком по столу. «Камаринский» оборвался так же резко, как и начался. Однако сам Игнашка остался на месте. Выражение готовности с его лица никуда не делось.

— Дык вино, ваше сиятельство! — расцвёл хозяин. — Аксинья принесла, ваше любимое. У меня осталось. Держал. Для вас и держал, вот как бог свят.

Я закрыл глаза, сосчитал до пяти. Думаю, надо было до ста, но это странно выглядело бы со стороны. Потом снова открыл, посмотрел на трактирщика.

— Я не просил вина. Принесите чаю или квасу.

— Дык и квасу принесём! — обрадовал меня Фрол Игнатьевич. — Оно же одно другому не мешает. Сначала винца-с, потом можно и квасцу. Или наоборот, как угодно.

В общем, стало понятно: если не взять этот набирающий обороты идиотизм под контроль, произойдёт что-то нехорошее. Например, я удавлю Игнашку на скрипичной струне, а потом достанется и хозяину заведения.

Этот чёртов купец либо прикидывается тупым, либо реально не понимает, что Аркадий Петрович Вельяминов на самом деле не желает пить, гулять и развлекаться с девками. Особенно раздражали в этой ситуации девки. Вернее, одна. Которая по-прежнему стояла возле моего стола и пялилась жарким страстным взглядом. Взгляд этот был настолько наигранный, что аж скулы сводило.

— Унеси вино, — приказал я девке.

Аксинья улыбнулась ещё соблазнительнее, но с места не двинулась. Её улыбка однозначно говорила следующее: барин шутит, а шутки мы понимаем и готовы поддержать в любом объёме.

— Унеси, — повторил я сквозь зубы, испытывая сильное желание перейти на русский народный мат.

Девка глянула на хозяина. Хозяин глянул на меня. Игнашка, воспользовавшись возникшей в разговоре паузой, вжарил «Камаринского».

— Пошли вон!!! — не выдержал я.

Скрипач с девкой шустро рванули к двери. Видимо, интонации моего голоса были наконец понятны правильно. Причём скрипка звучала ещё пару тактов, постепенно удаляясь в сторону общего зала. Там её встретили одобрительным гулом.

Фрол Игнатьевич остался на месте, но улыбка с круглого лица сползла окончательно. Ей на смену пришла глубокая печаль. Трактирщик смотрел на меня как человек, потерявший веру в мировой порядок.

— Так и что ж, ваше сиятельство, — грустно начал он. — Неужто правда каша да щи?

Я в ответ просто очень выразительно посмотрел на него.

— Понял, ваше сиятельство. Понял, — Фрол Игнатьевич затряс головой.

Так и думал, что дураком он только прикидывается.

— Сейчас же будут. Щи и каша.

— Ну слава богу, — "обрадовался" я, — И вот что еще... Как поем, зайди, хочу кое-что спросить у тебя. Но только после ужина. А то никакого аппетиту не осталось с твоими Игнашками да Аксиньями.

Трактирщик попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Затем крутанулся на месте и выскочил из комнаты с видом человека, у которого произошла личная трагедия.

Запечатанный графин остался стоять на столе. Про него в суматохе забыли все, включая меня.

Наконец наступила благословенная тишина. Никаких скрипок, девок и купцов третьей гильдии. Зато появилось ощущение чужого взгляда.

Я обернулся.

Молодой мужчина за столиком у окна действительно смотрел на меня. Без страха и без подобострастия — с откровенным, почти детским любопытством. Примерно так разглядывают диковинную птицу, залетевшую в окно.

Поняв, что его поймали, он смутился. Привстал, поклонился.

— Доброго дня, ваше сиятельство. Позвольте представиться. Коллежский регистратор Гиацинтов, Аристарх Львович. При уездном суде состою, по письменной части. Третий год.

Я завис, не веря собственному счастью.

То есть этот молодой человек собственной рукой переписывает все бумаги, которые проходят через уезд. Купчие, прошения, описи, доношения. И держит в голове, подозреваю, куда больше, чем положено держать мелкому чиновнику.

А вот и фарт попёр. Неожиданно, но очень вовремя.

Графин на моём столе внезапно перестал быть проблемой и превратился в инструмент.

— Аристарх Львович, — я придвинул к себе поднос с рюмками. — Составите компанию? У меня тут вино, которое я совершенно не собирался пить, но с огромным удовольствием предложу вам.

Где-то в общем зале весело и задорно заиграл «Камаринский».

Глава 12: Курочка по зёрнышку клюёт...

Я открыл графин, плеснул рубиновой жидкости в обе рюмки. Налил от души, по самые края. Аристарх Львович наблюдал за этим действом с изрядной долей опаски, сидя на самом краешке стула, будто готовился в любой момент вскочить и дать дёру.

Надо полагать, прежде ему не приходилось выпивать с графьями, да ещё вот так запросто. Он, очевидно, чувствовал себя не в своей тарелке.

Нужно было парня расслабить. А ничто так не расслабляет, как душевный разговор. Люди вообще любят, когда ими искренне интересуются, а уж мелкие чиновники, которых начальство считает второсортным недоразумением — вдвойне.

В прошлой жизни я частенько пользовался этим проверенным методом. Приглашал на ужин с дорогим коньяком всяких арбитражных управляющих и налоговиков, а затем аккуратно развязывал им языки дружеской беседой. Здесь придётся обойтись трактирным вином и Аркашкиным обаянием, но суть метода от этого совершенно не меняется.

— Угощайтесь, Аристарх Львович, — я придвинул к нему рюмку, взял свою. — Грех пить в одиночестве, а настроение такое, знаете… — сделал задумчивое лицо. — Хочется поговорить по-человечески хоть с кем-то. Только приехал из Петербурга. И вот что вам скажу… Порядочные люди нынче на вес золота. Вот по вам сразу видно — порядочный.

Чиновник смущённо заёрзал, однако спорить не стал. В свою собственную порядочность он, видимо, искренне верил.

Аристарх аккуратно, двумя пальцами, взял рюмку. Выпил. Зажмурился. Вино у Фрола Игнатьича, похоже, и впрямь было недурным. Цимлянское, донское — хозяин успел объявить об этом дважды, таким тоном, будто сам его лично сделал.

Я, в отличие от регистратора, глотать алкоголь не торопился. Пригубил и аккуратно отставил в сторонку.

В комнату, как по заказу, просочился Фрол Игнатьевич с тарелкой щей на подносе и несколькими кусочками хлеба, художественно разложенными на блюдечке.

— Вы вовремя, милейший, — остановил я хозяина, когда тот водрузил тарелку передо мной и уже приготовился кланяться. — Щи — это прекрасно. Но ты бы нам сообразил закусочки. Давай-ка грибочков солёных, огурчиков хрустящих, селёдочки с лучком, сала кусок нарежь потолще.

Трактирщик застыл, не веря своему счастью. Только что я ему разнос устроил, требовал каши, а теперь изъявил совсем другое желание.

На самом деле смена моего настроения объяснялась очень просто. Аристарха Львовича надо не только напоить, но и накормить. Я успел заметить, что на столе у него стояло очень скромное угощение в виде серой субстанции, весьма отдалённо напоминающей что-то съедобное. Даже без хлеба. Видимо, коллежский регистратор не может позволить себе гулять на широкую ногу. Так что сытная по-барски еда сейчас придётся к месту.

Ну и во-вторых, если Гиацинтов будет хлестать вино просто так, он захмелеет слишком быстро. Вместо полезной информации я получу пьяного и совершенно бесполезного чиновника. А вот под хорошую, жирную и солёную закуску алкоголь ляжет ровно — регистратор размякнет, расслабится, но рассудок сохранит.

Трактирщик ещё несколько секунд смотрел на меня. Потом понял, что граф совершенно не шутит, просиял, кивнул, но, прежде чем покинуть кабинет, сделал полшага вплотную ко мне, наклонился, обдав запахом кислого кваса вперемешку с луком, и зашептал в самое ухо:

— Сделаем-с, ваше сиятельство, в лучшем виде. Только… осмелюсь напомнить-с. За вами тут должок остался. С осени ещё, как вы изволили перед отъездом гулять. Тридцать восемь рублёв с полтиной.

Я скосил глаза на Фрола Игнатьевича, сохраняя невозмутимое выражение лица. Мол, не самое уместное время ты, дружок, выбрал, чтобы напоминать про долги.

— Но вы не извольте гневаться! — тут же затараторил трактирщик жарким, убедительным шёпотом. — Это ж ерунда, сущая мелочь! Я ж ни словечком никому не обмолвился! И батюшке вашему, упаси господь, не докладывал! Знаю ведь, Аркадий Петрович — человек чести, никогда не сумневался, что непременно закроют-с счёт, как только из Петербурга воротятся.

Ну, в общем-то, наличие у Аркашки долгов меня совершенно не удивило. Хотя, надо признать, если я верно разобрался в местной денежной системе, тридцать восемь с полтиной — для уездного кабака сумма приличная. Аркашка тут, видать, гудел на широкую ногу.

Другой вопрос: отчего трактирщик держал этот долг полгода и не попытался стрясти его с Петра Николаевича, пока графёнок прохлаждался в столице?

Думаю, дело вовсе не в чести дворянина. Всё куда прагматичнее.

Сунься Фрол к графу — старый вояка спустил бы его с крыльца, ещё бы и пинка для скорости отвесил. Есть сомнения, что Петр Николаевич стал бы оплачивать и этот долг сына. Одно дело рассчитаться за обязательства перед такими же дворянами и закрыть суммы, которые исчисляются тысячами. Аркашка в столице не мелочился. Другое — какие-то тридцать рублей в каком-то трактире. Уверен, Фрол это и сам прекрасно понимал.

А вот держать молодого наследника на крючке — для купца чистая коммерческая выгода. Должок вроде висит, барин чувствует себя обязанным, значит, как вернётся — снова придёт пить именно сюда, к «понимающему» человеку. Грамотная инвестиция в постоянного клиента.

— Не переживай, Фрол Игнатьич, — так же тихо, не меняя позы, ответил я. — Запиши сегодняшний стол туда же. Как время придёт, всё разом и закрою. А пока неси, что велено.

Трактирщик довольно закивал, будто именно этого и ждал. Колобком выкатился за дверь. Аристарх Львович, деликатно делавший вид, что рассматривает муху на скатерти и ничего не слышит, снова перевёл взгляд на графин. Я, не тратя время впустую, тут же плеснул вина своему новому знакомому.

Не прошло и десяти минут, как стол перед нами преобразился. Трактирщик притащил всё сразу. Тут тебе были и грибочки, как заказывали, и огурчики, и даже тот самый поросёнок, упомянутый Фролом в самом начале.

Я окинул взглядом всё это богатство, машинально посчитал, в какую копеечку встанет угощение для регистратора. Потом махнул рукой и успокоился. В конце концов, Аркашка и так в долгах как в шелках. Одним больше, одним меньше — не имеет значения. Тем более конкретно эта трата пойдёт на благое дело. Ну и потом, думаю, в ближайшее время я в любом случае разберусь с плачевным положением Вельяминовых. Тогда все долги и закрою.

Далее потёк душевный разговор. Вернее, монолог коллежского регистратора. Я от расспросов пока воздержался. Аристарх должен был дойти до нужной кондиции.

Поэтому следующие полчаса были потрачены исключительно на политес. Ни слова о делах или собственных проблемах. Я расспрашивал Гиацинтова про службу, про местные слухи, про начальство. Цокал языком, сочувственно качал головой и вовремя подливал Аристарху Львовичу вина. Свою же рюмку лишь изредка подносил к губам для вида.

Алкоголь и сытная закуска сделали своё дело — Аристарх расслабился окончательно, принялся изливать душу. Выяснилось, что парню всего двадцать два года, живёт он с маменькой, женщиной строгой и постоянно болеющей. Отец его, покойный судейский чиновник, помер несколько лет назад, оставив сыну в наследство лишь возможность устроиться в канцелярию, чтобы мог кормить семью.

Аристарх жаловался, смачно хрустя солёным огурцом, что коллеги в присутствии — сплошь сволочи, интриганы и взяточники. Дружба у него ни с кем не складывается. Местные крючкотворы считают Гиацинтова слишком молодым и простоватым, за спиной посмеиваются, а всю самую нудную работу валят на его плечи. Собственно, именно по этой причине он сегодня и зашёл в трактир — сбежал от ядовитых насмешек, чтобы в тоске и одиночестве отобедать, подальше от чужих глаз.

А уж начальство, по словам изрядно раскрасневшегося регистратора, и вовсе сплошные сатрапы да деспоты. Шпыняют по пустякам, заставляют переписывать бумаги по три раза, а жалованье такое, что хоть плачь.

— Это ж какой адский труд, Аристарх Львович! — возмущался я с самым искренним видом. — У вас, поди, от труда такого уже мозоли на пальцах не сходят. Купчие, закладные, прошения… И всё за копейки! Никакой благодарности.

Гиацинтов заметно впечатлился моей поддержкой. Он откинулся на спинку стула и даже чуть расслабил шейный платок. Ещё бы! Граф Вельяминов, столичный франт, не кричит, не куражится, не требует немедленного почтения, а сидит с ним запросто, как с ровней, и за жизнь толкует. Да об этом Аристарх завтра всей канцелярии расскажет, чтобы сволочи завидовали.

Пора было переходить к сути.

Я дождался, пока судейский опрокинет очередную рюмку, снова пригубил сам и тяжело, с глубоким надрывом вздохнул.

— Ох, Аристарх Львович… У вас хоть служба есть, какая-никакая надёжность. А у меня тут с батюшкой вышло… недопонимание. Осерчал граф. Грозится титула лишить. И по миру пустить. Вот сижу и думаю, чем все это в итоге обернется.

Чиновник фыркнул, едва не поперхнувшись вином. Торопливо промокнул губы салфеткой, посмотрел на меня с весёлым снисхождением профессионала.

— Титула? Да помилуйте, ваше сиятельство! Как же он его лишит? Это ж не сюртук с барского плеча. Титул государь император жалует, он же и сымает. За государственную измену, к примеру.

Регистратор резко осёкся, поглядел на меня с сомнением.

— Вы же, Аркадий Петрович, не планируете государственной измены?

— Побойтесь бога, Аристарх Львович! — очень натурально ужаснулся я. — Вельяминовы самые преданные подданные государя императора.

— Вот! — Гиацинтов радостно хлопнул в ладоши. Тот факт, что в мои планы не входят никакие измены, сильно его осчастливил. — А в таком разе батюшка ваш при всём своём желании не имеет права лишать вас титула.

Я мысленно выдохнул. Отлично. Одним рычагом давления у папеньки меньше. Законы здесь, слава богу, работают логично.

— Но расслабляться, Аркадий Петрович, я бы не советовал, — вдруг добавил Аристарх, придвигаясь ближе. Тон его стал слегка заговорщицким. — Граф вас титула не лишит, а вот свободы — запросто.

— Это как? — искренне напрягся я.

— Да легче легкого. Неужто вы сами не знаете, как такое делается? Подаст батюшка ваш прошение в дворянскую опеку. Мол, сын — мот и глупец, состояние по ветру пускает, семью в долги вгоняет. И вас таки расточителем несомненно признают. А по расточительности положат опеку.

— На что положат? — не понял я. — Имение-то батюшкино.

— Дык в том и вся соль, ваше сиятельство. — Гиацинтов поднял вверх палец. — Имение покуда батюшкино, это верно. Но вы после такого признания ни продать, ни заложить, ни векселя дать, ни единой бумаги подписать уже не сможете. Все ваши обязательства — недействительные станут, любой суд их не примет. А как имение к вам перейдёт, оно тут же под хозяйской рукой опекуна окажется И будет вам опекун выдавать на прожитие, сколько сочтет нужным. Сиятельный граф окажется на казённом пайке.

Он подумал, глотнул вина и добавил уже тише:

— А ежели батюшка ваш ещё и через губернатора хлопотать станет, так вас и вовсе определят рядовым в дальний гарнизон, чтоб дурь вышла. Или в монастырь на покаяние. Только это уж не по опеке, это иной порядок и другие бумаги.

Твою же мать. Перспектива так себе. Значит, Пётр Николаевич не просто воздух сотрясал. Если он эту схему провернёт, я окажусь в положении бесправного раба с красивой фамилией.

— Неужто и правда граф так надумал поступить? — с любопытным блеском в глазах подался ко мне Гиацинтов.

Надо было срочно менять тему, пока судейский не заметил, что меня весьма впечатлила его короткая лекция о возможностях папеньки.

— Да нет, конечно… — усмехнулся и подлил Аристарху Львовичу ещё. — Специально изводит. Злится, что долгов наделал. Тут, видите, какая история… Батюшка мой утверждает, будто я пол-уезда в штос проиграл. Не понимает он, что в столице жизнь дорогая. Там надо соответствовать… Кстати!

Я легонько хлопнул Аристарха Львовича по плечу с самым что ни на есть дружеским видом.

— А хотите, помогу вам в Петербург перебраться?

— Как в Петербург? — восхитился размахом моей фантазии регистратор.

— Так на карете, друг мой. Как ещё, — подмигнул я, предлагая Аристарху оценить мою шутку, которая, чего уж скрывать, была на троечку.

Однако Гиацинтов правила игры уяснил крепко, а потому громко рассмеялся. Ну, или просто был уже в той степени пьян, когда веселит любая дурь.

— Послушайте, Аристарх Львович, — заговорил я максимально уверенно. — У меня в Петербурге связи имеются. Так, честное слово, могу поспособствовать вашему переводу. А там, сами понимаете, и люди другие, и денежное довольствие в разы приличнее.

Конечно, врал я Гиацинтову безбожно. Очень сомневаюсь, что у Аркашки найдутся какие-то связи. Однако конкретно сейчас мне надо было, чтобы этот молодой и глуповатый человек уверовал в мою для него полезность. В таком случае трындеть направо и налево о нашем сегодняшнем разговоре он не станет. Более того, будет доносить любую информацию, которая мне потребуется.

Испытывал ли я чувство стыда в этот момент? Честно говоря, нет. Гиацинтов выглядел как классический соплежуй и нытик, который тихо ненавидит всех вокруг, но при этом совершенно ничего не делает для того, чтобы изменить свою жизнь.

— Оооо… ваше сиятельство… — Из правого глаза коллежского регистратора выкатилась скупая мужская слеза. — Да неужто и правда поможете?

Слезу он не промокал, позволил ей скатиться по щеке и красиво упасть на ткань сюртука.

— Естественно! — кивнул я. — Такой хороший человек достоин лучшей жизни. К тому же работаете вы, верно, и правда на совесть. Вот, к примеру, смотрите… — На моей физиономии снова появилось выражение задумчивости, будто ищу способ доказать самому Гиацинтову, какой он профессионал. — О! Да вот же!

Я наклонился вперёд, поближе к регистратору.

— Вы же все бумаги переписываете. Знаете, что за кем числится и какие обязательства имеются. Скажите, Аристарх Львович, много ли закладных висит на Вельяминовых? Кто нынче наши главные кредиторы?

Гиацинтов вдруг перестал улыбаться. Оглянулся на закрытую дверь, словно нас могли подслушивать, затем уставился в свою рюмку.

— Дык… — он даже сбился на просторечие от волнения. — Странные дела с вашими долгами творятся, ваше сиятельство. Потому и запомнил, что закладные-то на имение через мои руки прошли. Дважды за зиму переуступку переписывал, а на прошлой неделе в третий раз сел. Такое, знаете, не забывается. Но это ладно, тут другой вопрос имеется. Сильно удивил меня один момент…

— Какой момент? — проникновенно поинтересовался я, подпихивая под нос Аристарху новую порцию вина и кусок поросёнка.

Гиацинтов хряпнул винишка, закусил. Снова расслабился.

— А такой, что про векселя ваши весь город говорит, — сообщил он мне, пережёвывая мясо. — Обычные кредиторы — тульские купцы, ростовщики, каретники — вдруг разом начали их передавать. С великой уступкою отдают, почитай, за полцены, лишь бы сбыть побыстрее. И всё в одни руки уходит.

— Эвона как… — задумчиво протянул я, откинувшись на спинку стула.

Знакомая, однако, ситуация. Кто-то скупает долги для консолидации. А когда придёт время — предъявит всё разом, и имение уйдёт с молотка прямиком в лапы кукловода. Могу уверенно сказать, именно так и есть.

— Кому отдают? — поинтересовался я ровным, спокойным тоном.

— Поверенному одному тульскому, — небрежно дёрнул плечом Гиацинтов. — И вот что интересно, Аркадий Петрович… — Аристарх снова глянул на дверь, понизил голос. — Отродясь у него таких капиталов не водилось. И водиться не могло. А тут — метёт ваши бумаги подчистую. Звать его…

Регистратор завис, уставившись мутным взором в одну точку. Несколько секунд просто бестолково молчал. Потом выдал:

— Вот беда какая… Фамилию его запамятовал. Вертится на языке, а ухватить не могу.

Я мысленно чертыхнулся, но виду не подал. То, что чиновник не помнит имени подставного лица, — нормально. Главное, что он помнит сам факт. А лицо подставное, к бабке не ходи.

— Аристарх Львович, — ласково спросил я, — так поди ж в реестрах поглядеть можно?

— Дык архив… закрыто уж. Завтра если только. Да и не велено нам бумаги сторонним показывать… — Гиацинтов замялся.

Я наклонился поближе.

— Аристарх Львович. Вы человек умный. Понимаете, что мне эта фамилия позарез нужна. Узнаете, чьё имя в закладных стоит, — век не забуду. Тогда вопрос с вашим переводом в Петербург — дело решённое. Понадобится время, это да. Но уж потом вы прямо в столицу отправитесь.

Гиацинтов сглотнул. Посмотрел на обглоданного поросёнка, потом на меня. Желание выслужиться перед графом и перспектива получить протекцию перевесили чиновничий страх.

— Сделаю, ваше сиятельство. Завтра к полудню выпишу вам и фамилию, и суммы, какие успею.

— Вот и славно, — я снова дружески похлопал его по плечу. — И ещё кое-что. Пров Матвеич, управляющий наш бывший. Вам с ним случайно не приходилось встречаться по службе?

Гиацинтов снова наморщил лоб, вспоминая.

— Пров-то Матвеич? Сычёв который? Как не приходилось. Он прошлой осенью к землемеру нашему уездному наведывался, чуть не всякую неделю. Копии со старых межевых планов просил. Тех самых, где пустошь ваша Горелая значится. Я еще удивился. Мол, чего это Сычев в присутствие зачастил? Так землемер сказывал, вроде бы граф, Петр Николаевич, велел управляющему границы уточнить.

Ай как интересно получается!

Я чуть не подпрыгнул на месте. Не потому, что мне было очень радостно из-за собственного разорения, а оттого, что все мои подозрения подтверждаются.

Очень сомневаюсь, будто Пётр Николаевич интересовался планами и границами. Значит, Пров Матвеич, сукин сын, действовал либо по чьему-то распоряжению, либо по своей инициативе. Но мотив у этих действий был только один. Пустошь и правда представляет из себя что-то интересное. Не как природное явление, а как актив, способный принести прибыль.

Мы посидели с Аристархом Львовичем ещё с полчаса. Я слушал его пьяные сетования на судьбу, сочувственно кивал и подливал вина, пока литровый графин не опустел окончательно. Регистратор дошёл до финальной кондиции: он уже клялся мне в вечной преданности и был готов хоть сейчас пешком идти в Петербург.

— Значит, договорились, милейший друг, — я чуть повысил голос, подводя итог нашей встрече. — Завтра жду от вас весточку. Фамилия поверенного и суммы. И помните — о нашем разговоре ни единой живой душе.

— Конечно, ваше сиятельство! — Аристарх попытался ударить себя кулаком в грудь, но промахнулся и чуть не свалился со стула. — Завтра к полудню всё будет в лучшем виде-с.

Я позвал Фрола Игнатьевича. Трактирщик материализовался в дверях с завидной скоростью.

— Значит так, Фрол, — барственным тоном велел ему, поднимаясь из-за стола. — Всё, что тут осталось на тарелках, — поросёнка, закуски, хлеб — собери аккуратно. Заверни и отдай Аристарху Львовичу с собой. Пусть маменьку порадует гостинцами. И бутылку вина подай ему новую, запечатанную, тоже за мой счёт.

Коллежский регистратор от такой неслыханной щедрости окончательно растаял и попытался поцеловать мне руку, но я вовремя увернулся. Фрол закивал, хотя в глазках его мелькнуло явное непонимание — Аркашка отродясь не славился благотворительностью по отношению к мелким канцелярским крысам.

Пока трактирщик проворно сметал остатки пиршества в узелок, я внимательно смотрел на его круглую, лоснящуюся физиономию. Изначально, по дороге в Епифань, у меня был предельно чёткий план: вытрясти из хозяина постоялого двора всё о тех странных господах, что ездили прошлой осенью на пустошь.

Но сейчас, после информации о централизованной скупке долгов и махинациях Прова Матвеича, я решил притормозить с допросом Фрола Игнатьевича. Чуйка человека, занимавшегося подобными делами двадцать лет, вопила дурниной: не светись.

Если конкретно в данный момент начну задавать трактирщику неудобные вопросы, он может тут же донести об этом кому надо. Например, тем, кто интересуется пустошью и кто может быть связан с продажей векселей.

Привлекать внимание к своим поискам на данном этапе — непозволительная роскошь, тут пахнет серьёзным рейдерским захватом. Поэтому я решил разговор с трактирщиком отложить на потом. Для начала хотя бы выясню имя поверенного и поговорю с Провом Матвеичем.

К тому же у меня имелся ещё один скрытый козырь — Сенька. Если этот вихрастый паршивец не зря ел свои щи в общем зале, он наверняка должен был наслушаться всяких полезных сплетен. Мужики за выпивкой болтают много.

Я оставил растроганного Аристарха дожидаться гостинцев для маменьки, вышел в общий зал, выцепил взглядом своего слугу. Сенька сидел с краю длинного стола в компании каких-то бородатых мужиков, активно размахивал деревянной ложкой и что-то увлечённо рассказывал.

— Сенька! Заканчивай. Едем, — бросил ему на ходу.

Арсений мгновенно подорвался, бросил полный сожаления взгляд на недоеденную кашу, торопливо распрощался с сотрапезниками и рысью метнулся за мной.

Мы вышли на крыльцо. На Епифань уже опускались густые весенние сумерки. Воздух после душного, пропахшего кислым вином, луком и щами трактира казался невыносимо свежим.

Я полной грудью вдохнул вечернюю прохладу. Что ж, программа минимум на сегодня выполнена блестяще. Завтра я узнаю имя того, кто стягивает долговую удавку на шее нашей семьи. А потом… потом мы нанесём визит вежливости Прову Матвеичу. Очень хочется посмотреть в глаза человеку, который так нагло и уверенно мутил дела за спиной у моего папеньки.

— Ну, Сенька, — я повернулся к слуге, замершему рядом. — Выкладывай. Что говорят в народе?