Граф поневоле. Книга вторая

Глава 1: Главное в ходе расследования — не выйти на самих себя

— Значит, говорите, заблудились? — спросил Евсей Мартынович Пряников, изучая мою физиономию пристальным взглядом.

Взгляд был такой, коим смотрят на здоровую кучу навоза, в которую вляпались дважды.

Сидел господин Пряников на том самом стуле, с которого пару часов назад сползал на пол Пров Матвеич. Только бывший управляющий помещался на краешке, а Евсею Мартыновичу не хватало и целого.

— Так и есть, — ответил я с невозмутимым видом. — Ехали, ехали. Смотрю — Пронино. Вот так, думаю, совпадение. Дай-ка зайду к Прову Матвеичу, поздороваюсь.

— Поздоровались? — абсолютно серьёзным тоном поинтересовался исправник.

— Ну как видите. — Я развёл руками.

Пряников кивнул. Посмотрел на окно. Оно так и было открыто нараспашку.

— А что ж это Пров Матвеич, сказывают, в окна прыгать начал? — спросил Евсей Мартынович.

Легко так спросил, будто мы не очередное убийство расследуем, а встретились обсудить последние сплетни.

— Так мне почём знать, — очень натурально удивился я. — Чужая душа — потёмки. Может, ему доктор посоветовал для сердца. Говорят, полезно совершать лёгкие пробежки.

— Пробежки — это да… — согласился исправник. — А вот относительно прыжков через окна сильно не уверен, ваше сиятельство. Да и нож в спине, знаете, здоровьица не добавляет. И вот ещё чего не пойму… Как вы ухитрились заблудиться в противоположной стороне от родного имения? Ежли домой направлялись, так должны были по другой дороге…

— Кучер мой свернул не туда, — без малейшего зазрения совести свалил я всё на Тимофея. — Вы спросите, он подтвердит.

Про себя подумал: конечно, подтвердит. Я ж ему так и велел. Говорить, будто мы дорогу попутали.

— Кучера вашего я нынче уже слушал, — кивнул Пряников. — Он ко мне явился снова прямо в дом. Я, знаете, только успел со службы удалиться. Вошёл ваш кучер и с порога опять — зарезали, говорит. Я уж, грешным делом, подумал, умом он тронулся. Думаю, как зарезали, кого? Опять графа? Так зачем его по второму разу резать? Мне же, видите, в чём дело, и в голову не пришло, что на этот раз кто-то удумал резать вашего бывшего управляющего. Прямо напасть какая-то. Где вы не появляетесь, непременно кто-то в кого-то тычет всякими посторонними, но крайне острыми предметами.

— И не говорите, Евсей Мартынович, — вздохнул я.

Наша беседа с исправником началась ещё минут десять назад. Я намертво стоял на той версии, что попал в Пронино случайно. Пряников упорно пытался подвести к тому, что «его сиятельство» врёт наглым образом. Вот мы с ним и занимались словесной эквилибристикой.

На самом деле сразу, как стало понятно, что господин Сычёв самым скотским образом изволил отдать концы, Тимофея за исправником отправил я сам.

К дому Прова Матвеича на тот момент уже собралась вся деревня. Бабы, ребятня, мужики, которые не заняты делами. Среди этой толпы мне даже удалось найти одного самого разумного. Им оказался выборный, который у казённых крестьян вместо старосты.

Он-то мне и пояснил, что тропа, на которой нашли Сычёва, ведёт к речке, а за речкой как раз начинается куриловская земля. То есть моя. И, судя по всему, бежал управляющий именно в Куриловку. Интересный факт, однако…

Прова Матвеича мы трогать не стали, он так и валялся посреди тропинки. Опять же, это я запретил. Чтобы никто не лез к покойному, поставил двух мужиков его охранять. Ну а потом уже отправил кучера в Епифань.

Делать мне этого ужасно не хотелось. Сразу представлял Евсея Мартыновича и его мрачную физиономию. Сегодня он точно старшего приятеля семьи разыгрывать не будет. Впрочем, думаю, не только сегодня. После второго трупа я попаду в список особенно неугодных персон.

Ждать пришлось почти два часа. И я это время провёл с пользой. О чём, конечно, никому кроме Сеньки не было известно. Обыскал дом Сычёва.

Чтобы никто этого не видел, сначала избавился от свидетелей. Савву отправил за едой. Заявил, что граф с утра не евши, а господин исправник приедет и вовсе голодный. Мельник подумал, решил — исправника точно накормить надо, он человек нужный, и отправился за пирогами. Остальных местных пришлось припугнуть тем, что господин исправник первым делом будет опрашивать тех, кто возле дома отирается. Не успел моргнуть, всю толпу любопытных как ветром сдуло.

Сеньку поставил на крыльцо. Велел кашлять, если кто сунется.

— Барин, а мы чего ищем? — шёпотом спросил он. — Кубышку?

— Ага, её, — ответил я Сеньке, не вдаваясь в подробности.

Больно он у меня разговорчивый, когда не надо. Пусть лучше думает, что молодой граф решил поправить финансовое положение за счёт помершего Прова Матвеича.

— И то верно, — затряс головой Арсений. — Прову-то оно уже ни к чему. Да? Разве ж оно на тот свет богатство заберёшь? К тому же оно всё ваше. У вас ведь наворовал, стервец.

Я поблагодарил Сеньку за поддержку и велел бдить. Сам пошёл в дом. К счастью, он оказался не таким большим, как мне показалось сначала. Горница, где мы с ним беседовали, ещё одна комната, типа спальня, и кухня с печью. Обыскать всё это можно за полчаса. Если, конечно, знать, где искать.

Начал с сундука. Сундук оказался заперт. Ключ, надо думать, при хозяине, а хозяин за сараем, и караулят его двое мужиков. Вот чёрт. Не учел. С сундуком пришлось повременить.

Проверил стол, полки, заглянул под кровать, под перину и даже в печь. Нашёл праздничный кафтан, две пары сапог и целую батарею склянок с какими-то настойками.

Минут через двадцать пришлось признать, что сам не справлюсь. Высунулся на крыльцо.

— Сенька, а где у вас мужики обычно деньги прячут? Или… бумаги какие-нибудь важные?

— Дык известно где, барин, — оживился слуга. — Серебро в подполе, в горшке. А ежли бумажные, так те за образа кладут. Чтоб мыши не погрызли. Ну и чтоб Господь приглядывал.

Я кивнул Сеньке и снова вернулся к обыску.

В углу горницы, как и положено, на полке стояли иконы. Три штуки.

За самой большой лежал свёрток. Обычная тряпица, перевязанная бечёвкой. Не знаю, приглядывал ли за ней Господь, но мыши точно не добрались.

Внутри оказались вольная с печатью, несколько расписок и тетрадь, сшитая нитками. Вольную я сразу положил обратно, мне она без надобности. А вот тетрадь открыл.

Слева числа, справа суммы, посередине пометки в два-три слова. Приход, расход. Чёрная бухгалтерия, она и в 1827 году чёрная бухгалтерия. Такое мне попадалось сотни раз. Любой вор, если он ворует долго и аккуратно, обязательно ведёт записи. Иначе сам запутается, у кого сколько взял и с кем не поделился.

Разбираться подробно было некогда, успел посмотреть только конец. Последнюю запись Пров Матвеич сделал неделю назад. Батюшка выгнал его ещё по зиме, а деньги, выходит, кто-то платит до сих пор. Вопрос — кто. Имён в тетради не было, одни цифры и какие-то непонятные пометки.

О как интересно.

Тетрадь вместе с расписками сунул под жилет, сюртук застегнул на все пуговицы. В такую жару это выглядело, наверное, странно. Но лучше уж потеть, чем объяснять господину исправнику, на кой черт граф Вельяминов вынес из дома покойного записи.

— Нашли? — жадно спросил Сенька, едва я показался на крыльце.

— Нет. Пусто.

Слуга расстроился так, будто кубышка эта была его собственная.

— Теперь слушай внимательно, — сказал я. — Спросит исправник, как мы здесь оказались, отвечай: заблудились. Ехали домой, Тимофей свернул не туда.

— Дык мы ж нарочно ехали, барин. Вы же сами велели, в Пронино, мол…

— Заблудились, Сенька.

— Заблудились, — послушно повторил он. Подумал и спросил: — А Тимофей-то знает, что он не туда свернул?

— Знает. Я ему, перед тем как отправить за исправником, всё сказал. И про то, что я в дом заходил, тоже помалкивай.

— Дык понятно. Не дурак же.

На этот счёт у меня имелись сомнения, но озвучивать их я не стал.

Через полчаса появился Савва. Принёс пироги. Поставил блюдо на стол в горнице и снова испарился. Ещё через полчаса приехал исправник. Сначала, как и в прошлый раз, зазвенел колокольчик, потом на улицу влетела тройка. Следом с хмурым лицом ехал Тимофей.

Из тройки Евсей Мартынович выбирался ещё дольше, чем вчера. Увидел меня на крыльце и остановился. Несколько секунд смотрел, потом выдал:

— Ваше сиятельство. Я же вас утром просил. Из имения ни ногой.

— Так я до имения ещё не доехал, Евсей Мартынович. Заблудился.

Пряников ничего не ответил. Вздохнул, вытер лоб платком и велел показывать, где лежит покойный. Следом за исправником появился и Карл Фёдорович со своим неизменным саквояжем.

Дальше всё пошло по уже знакомой схеме. С одной только разницей. За понятыми на этот раз никого посылать не пришлось. Два мужика, которых я поставил караулить Прова Матвеича, так и торчали возле тропинки. Исправник глянул на них, уточнил, чьи будут, и тут же записал обоих в понятые. Мужики такому повороту совсем не обрадовались, но спорить с Евсеем Мартыновичем не рискнули.

Сам я к телу близко не совался, хватило первого раза. Стоял у сарая и слушал. Карл Фёдорович осмотрел Прова Матвеича, вынул нож и сообщил то, что и так было понятно. Убийство. Удар один, сзади, под лопатку. Про несчастный случай Пряников на этот раз даже не заикнулся. А я, признаться, ждал. Очень хотелось послушать, как человек сам ухитрился упасть на нож спиной.

Потом покойного унесли в погреб, до окончания "следственных мероприятия", а исправник пошёл в дом. Ключ от сундука, как я и думал, висел у Сычёва на шее. Сундук открыли при понятых и при мне. Внутри нашлась та самая кубышка. Вернее, шкатулка. Писарь пересчитал: восемьсот сорок рублей ассигнациями. Двадцать одни графские похороны.

Сенька, который подглядывал с крыльца, тихо застонал от разочарования, что денежки ушли не в наши руки.

Только после этого Евсей Мартынович пригласил меня в горницу. Побеседовать. Писаря, того самого, ушастого, усадил в угол, сам устроился напротив. И вот теперь, спустя некоторое время нашей прекрасной беседы, мы вроде как зашли в тупик.

Пряников побарабанил пальцами по столу, накрытому скатертью. С непередаваемой тоской посмотрел на окно, потом на меня, потом на блюдо с пирогами, к которым за всё это время так и не притронулся.

— Ну что ж, ваше сиятельство, — сказал он наконец ласковым голосом. — Раз вы до собственного имения дорогу найти не можете, пожалуй, поговорю с тем, кто в дорогах должен разбираться поприличнее.

— Тимофея? — с надеждой спросил я.

Кучер у меня молодец. Из него слова не вытянешь. Он сто процентов будет рассказывать только то, что велено.

— Кучера? — Евсей Мартынович задумчиво пожевал губами. — Нет, Аркадий Петрович. С вашим кучером беседовать — это, знаете, надо сразу доктора звать. Чтобы он капель от нервической болезни накапал. А Карл Фёдорович у нас нынче уставший,— Затем, не оборачиваясь, велел писарю: — Позови-ка человека его сиятельства. Арсения.

Писарь отложил перо и выскочил в сени.

Вот чёрт… Арсений — это не есть хорошо. Он от усердия и желания защитить барина может очень много лишнего наговорить.

Сенька вошёл бочком. Шапку он мял в руках с такой силой, будто собирался выжать из неё несуществующую воду. Встал у порога, на исправника посмотрел с опаской, на меня — с надеждой.

— Ну-ка, голубчик, — начал Евсей Мартынович. — Расскажи, как вы в Пронине очутились.

— Заблудились, ваше благородие! — тут же выпалил Сенька. Слишком громко и слишком быстро. — Ехали домой, а Тимофей свернул не туда.

Исправник нахмурился, тихонько крякнул себе под нос. Ответ слуги его явно не порадовал.

Однако Сенька на этом не остановился. Видимо, решил, что одной фразы для исправника маловато, уважаемому человеку надобно рассказывать подробно.

— Он у нас завсегда не туда сворачивает, — доверительно сообщил слуга, понизив голос. — Прошлым годом в Тулу поехали, так под Ефремовом очутились. Лошади у нас такие, ваше благородие. Дурные. Куда хотят, туда и везут. Особливо левая.

— А правая? — с живым интересом спросил Пряников.

— А правая за левой, — развёл руками Сенька.

Евсей Мартынович кивнул с самым серьёзным видом, будто ему только что открыли важную государственную тайну. Писарь, который успел вернуться в свой угол, старательно скрипел пером. Боюсь даже представить, как в протоколе будет выглядеть правая лошадь.

Тут дверь из сеней приоткрылась. Сначала в щель просунулся живот. Потом, следом за животом, появился и сам мельник. Шапку Савва по привычке прижимал к пузу.

— Ваше благородие, — заботливо поинтересовался он. — Может, ещё пирогов подать-то?

— А, мельник, — обрадовался Пряников. — Заходи, заходи. Ты-то мне и нужен. Вопрос к тебе имеется.

Савва замер на пороге. Румянец сошёл с его физиономии так же быстро, как днём у ворот.

— Мешок я вернул! — выпалил он. — Ещё на Николу, вот вам крест!

Пряников растерянно моргнул. Посмотрел на Савву, будто сомневается, в своём ли он уме.

— Какой мешок? — спросил исправник после короткой паузы.

Мельник подумал буквально пару секунд, а потом с абсолютно невозмутимым лицом, с наичестнейшим взглядом твёрдо ответил:

— Никакой.

— Мешок писать, ваше благородие? — поднял голову писарь.

Евсей Мартынович оглянулся на подчинённого с таким выражением лица, что мне за ушастого стало волнительно. Рука исправника сама потянулась к блюду с пирогами. Есть ощущение, один из них Евсей Мартынович хотел сунуть писарю в глотку, чтобы тот уже не задавал тупых вопросов. Но сдержался.

— Не надо про мешок, — произнёс Пряников напряжённым тоном, затем снова вернулся к расспросам мельника. — Ты, стало быть, первым весть принёс? О смерти графа Вельяминова?

— Не я! — Савва ткнул пальцем в Сеньку. — Он! Человек барский мне сказывал!

— Я не сказывал! — возмутился Сенька. — Он сам спросил!

— Я спросил, чего барин такой сердитый приехали, — пояснил мельник исправнику. — А он мне: так батюшку ихнего вчерась ночью…

— Позавчерась! — встрял Сенька.

— …позавчерась саблей. И показал.

— Не показывал я!

— Показывал! Кнутовищем! У Тимофея взял и как пырнёт в ворота!

— Не в ворота, а в столб!

— В ворота!

— В столб!

Пряников переводил взгляд с одного на другого и мрачнел лицом всё больше и больше. Исправник начал подозревать, что мысль допросить Сеньку была не такой уж умной.

— Тихо! — рявкнул вдруг он. Видимо, терпение начало покидать господина Пряникова. — Оба тихо! Савва, ты рассказывай. Дальше что было?

— А дальше я в дом пошёл. — Савва приосанился. Видимо, понял, что начинается самое главное, а самое главное в этом деле — он. — Неужто, говорю, правда? А Пров Матвеич как побелеют! Да как прыгнут в окно!

— А его сиятельство? — Пряников аж вперёд подался от нетерпения.

— А его сиятельство следом хотели! — с гордостью сообщил мельник. — Да я не пустил! За ноги держал! Крепко держал, ваше благородие, вот вам крест. Не вырвались.

Евсей Мартынович поморщился, быстро глянул на меня, снова сел прямо.

— Долго держал? — спросил он ровным голосом, будто его совсем не волнует данный вопрос.

— Долго! — Савва помял шапку, потом вытер ею собственное лицо. Оно у него раскраснелось и блестело от пота. — Покуда барин не пообещал через окна не прыгать. Я ж как рассудил: а ну если его сиятельство ноги сломает? Так потом что? Потом приедете вы, господин исправник, и скажете: ты пошто, Савва, барина покалечил?

— За обе ноги писать, ваше благородие? — уточнил писарь из своего угла.

Мельник недовольно покосился на ушастого. Мол, зачем перебиваешь на самом интересном месте?

— За обе пиши, — отмахнулся Пряников. Ему, по-моему, уже было немного всё равно, что за чушь настрочит писарь.

Я вообще пока молча сидел на своём месте и в разговор не встревал. Хотя, скрывать не буду, на душе было очень даже радостно. Только что мельник обеспечил меня отличным алиби.

Пока Прова Матвеича убивали, этот дурной толстяк висел на моих ногах. Потом, когда я выскочил из дома и побежал по тропинке, мёртвый Сычёв обнаружился сразу. Не успел я на него наткнуться, тут же на месте преступления нарисовался Сенька, который решил бежать со мной, и с другой стороны вынырнул какой-то пацан из местных. Тому больно было интересно, чего это сам граф Вельяминов бегает по деревне с выпученными глазами.

— А скажи-ка, голубчик, — ласково обратился Пряников к мельнику. — Когда его сиятельство давеча приехали, они к кому разговор имели?

— Ко мне! — Савва снова расцвёл. — Прощелыгой назвали. Разговор, говорят, к тебе имеется…

Пряников повернулся ко мне.

— Это как же понимать, ваше сиятельство? Сказывали, мол, заблудились, хотели Прова Матвеича проведать, а теперь выясняется, что разговор был к мельнику?

— Как его увидел, так и вспомнил, — не моргнув глазом ответил я. — Про мешок. А он тут как тут, у ворот стоит. Удачно вышло. Не мешок стоит, как понимаете. Мельник.

Сенька, который целых пять минут молчал, вдруг решил прийти барину на помощь.

— Дык барин его поначалу за Прова Ма… — начал слуга объяснять исправнику.

— Арсений, — одёрнул я.

— …за Прова Матвеича не приняли, — без запинки закончил он. — Ни в коем разе. Сразу признали, что мельник. По животу.

Евсей Мартынович долго смотрел на Сеньку. Потом на меня. Лицо я держал совершенно невинное. Сенька, глядя на меня, старался сделать то же самое. Получалось у него, надо признать, хуже.

— Ступайте, — сказал наконец Пряников моему слуге и мельнику. — Оба.

— А пироги? — забеспокоился Савва.

— Пироги неси ещё, — великодушно разрешил исправник.

Мельник просиял, будто ему простили все грехи разом, и, кланяясь, выкатился в сени. Сенька выскочил следом, напоследок бросив на меня взгляд человека, который только что в одиночку выиграл войну.

— Тимофея позови, — велел исправник писарю.

Вот тут я совершенно успокоился. Если в этом доме и имелся кто-то, способный выдержать допрос у Пряникова, это мой кучер.

Тимофей вошёл, снял шапку, встал у двери. На исправника он смотрел точно так же, как обычно смотрел на лошадиные уши.

— Ты где не туда свернул? — без предисловий спросил Евсей Мартынович.

— Там, — ответил Тимофей.

— Где — там?

Кучер подумал.

— Где не туда.

Пряников долго молчал. Потом посмотрел на блюдо, взял пирог и откусил.

— Пиши, — велел он писарю с набитым ртом. — Свернул, где не туда. Один черт мы ничего другого не услышим.

Глава 2: Будет день — будет пища.

Евсей Мартынович доел пирог, вытер пальцы платком, затем начал подниматься со стула. Вставал он точно так же, как вылезал из тройки, — в несколько приёмов. Приподнял зад, крякнул. Опустил. Снова приподнял чуть выше. Сделал ещё один рывок и наконец принял вертикальное положение.

За последний час Пряников добросовестно опросил порядка двух десятков местных, но толку от этого было ноль. Никто ничего не видел. Незнакомых или посторонних людей в том числе. Соответственно, задерживаться в Пронино и дальше смысла не имело.

Я всё это время скромненько сидел на стуле и старался не шевелиться. Чёртова тетрадь елозила под сюртуком от каждого движения.

— Ну что ж, ваше сиятельство, — сообщил исправник. — Дело к вечеру. Пора и честь знать.

— Пора, — с готовностью согласился я.

Откровенно говоря, такое решение меня более чем устраивало. Пряников уедет в Епифань, а я…

Куриловка, если верить выборному, отсюда в двух шагах. Через речку — и вот она. До темноты остаётся часа полтора. Вполне успею глянуть на винокурню, на котлы и на того самого Ерофеича, который выжил Прова Матвеича. Один этот факт уже делает неизвестного винокура вполне сносным человеком. А домой можно и затемно вернуться. Агафья, конечно, устроит истерику, но ругаться она будет на Сеньку.

— Вот и славно, — расплылся в улыбке исправник. — Стало быть, едем.

— Едем, — кивнул я, пока ещё не улавливая подвоха.

— Вместе, — уточнил Пряников.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы, ваше сиятельство, нынче уже один раз заблудились, — ласково пояснил Евсей Мартынович. — Кучер у вас, сами говорите, не туда сворачивает. Лошади, как ваш человек сказывал, дурные. Особливо левая. А до Столпова, почитай, двадцать вёрст. Мало ли куда вас снова занесёт. Под Ефремов опять, к примеру. А потом какой-нибудь покойник появится. Нет уж. Я вас до самого дома провожу. Мне нетрудно.

Вот ведь… гад хитроумный…

— Помилуйте, Евсей Мартынович, — попробовал я образумить исправника. — Вам же потом в Епифань. Это какой крюк.

— Ничего страшного, ваше сиятельство, — с дружелюбной улыбкой высказался Пряников. — Так оно спокойнее будет. — Он нахлобучил свою приплюснутую шляпу. — Не обессудьте, но до самого крыльца поедем.

— Как скажете, Евсей Мартынович, — вздохнул я.

Мы со следственной группой вышли на улицу.

Сенька топтался у тарантаса. Меня он встретил с такой радостью, будто не виделись неделю. Тимофей никак не отреагировал. Он уже сидел на облучке и задумчиво изучал лошадиные уши.

Тронулись мы, надо признать, торжественно. Впереди — наш тарантас. За ним, на почтительном расстоянии, тройка исправника. Ехать сзади Пряников решил, видимо, чтобы держать меня в поле зрения. Мало ли, вдруг граф на ходу выпрыгнет и рванёт в противоположную сторону огородами.

Тут же выяснилась одна неприятная деталь. Тройка исправника и наш тарантас — это, как говорится, две большие разницы. Тимофеевы лошадки шли неторопливой трусцой, как и положено честным работягам к концу трудового дня. Тройке же явно хотелось лететь. Кучер Пряникова изо всех сил натягивал вожжи, кони мотали головами, приплясывали и всем своим видом показывали, как им стыдно плестись за нашей колымагой. Колокольчик под дугой при этом звонил медленно, с расстановкой, в такт шагу. Выходило не как у исправника, а как у похоронной процессии.

Жители Пронино вышли на улицу провожать нас полным составом. Бабы, мужики, ребятня. Давешний пацан, тот самый, что прибежал к сараю, сидел на плетне и таращился во все глаза. Савва стоял у своих ворот, прижимал шапку к животу и кланялся вслед.

— Гляди-ка, — громко сказала одна из крестьянок. — Графа повезли.

— Куды повезли? — спросила другая.

— Известно куды. В острог.

— Дык за что? — усомнилась третья. — Неужто всё-таки душегубец?

— Просто так исправник господ не сопровождает, — со знанием дела пояснил мужик рядом. — Видать, сразу в Сибирь отправят. Эх… До чего же у нас Евсей Мартынович порядочный человек. Граф не граф, а ежли кого убил, будь добр, ступай на рудники…

Сенька, услышав это, оскорбился до глубины души. Привстал в тарантасе, развернулся к толпе местных и звонко сообщил всему Пронину:

— Домой едем! С почётом!

Потом ещё для пущего эффекта помахал рукой. Бабы на всякий случай перекрестились.

Едва мы выехали за околицу, моего слугу прорвало. Он принялся активно, с чувством и вдохновением, рассказывать Тимофею, как Пряников допрашивал их с мельником. Хотя, думаю, в большей мере рассказ предназначался мне. Очень парню хотелось показать свою полезность. А то вдруг барин не заметил.

— Ты б видал, Тимофей! Я ему: заблудились, и всё тут! Он на меня — во! — Сенька выпучил глаза, изображая исправника. — А я на него — во! — Глаза выпучились ещё сильнее. Видимо, это изображался уже сам Сенька. — Он мне: а правая лошадь? А я: а правая за левой! Так он аж побелел весь.

Насколько я помнил, Пряников всего лишь крякнул. Но в Сенькиной версии исправник с каждой верстой бледнел всё сильнее.

— И мельника я переспорил, — продолжал слуга. — Столб был, а не ворота. А ты, Тимофей, молодец! Ловко ты ему: «Там»! Он и съел. Вместе с пирогом.

Тимофей молча слушал Сенькин стендап. Минут десять. Потом, не оборачиваясь, коротко бросил:

— Ох и брехун ты, Сенька. Я ж за дверьми стоял и всё слышал.

Арсений осёкся на полуслове. Насупился. Обиделся.

Сам я в разговор не встревал. Тетрадь Прова Матвеича упиралась углом мне в рёбра, сюртук был застёгнут на все пуговицы, а шагах в двадцати позади мерно звенел колокольчик исправника. Достать бумаги сейчас и полистать — всё равно что пересчитывать краденое на глазах у городового. Значит, тетрадь подождёт до дома. А Куриловка, видимо, в лучшем случае до послезавтра. Потому как с похорон точно смыться не получится.

Плохо. Очень плохо. Внутри у меня уже зудел и подпрыгивал на месте от нетерпения делец, почуявший свою стихию.

Граф начал ставить завод. Какая прекрасная новость! Ещё и свёкла посажена. Самое время брать всё в свои руки и быстренько доводить производство до ума. К тому же — и это просто великолепная новость — оказывается, Куриловка под папенькины долговые расписки не попадает. Чёрт… Завтра приедет Гиацинтов, расспрошу его про маменькино наследство. Что там с юридической точки зрения.

А Пётр Николаевич молодец. По уму сделал. Взял для производства землю, которую никто достать не сумеет. Ну, кроме Аркашки. Может, он потому и вызывал сына? Не только ради женитьбы, но и ради документальных тонкостей, связанных с землёй?

В любом случае ситуация налаживается. Ещё с долгами разберусь, и вообще отлично будет. Чёртов управляющий был прав. Завод до ума надо довести. А тут, как ни крути, требуются деньги.

В Столпово въехали в сумерках. Колокольчик сработал лучше любого глашатая. Когда подкатили к усадьбе, на крыльце уже собралась вся дворня.

Первой, разумеется, была Агафья. Увидела тарантас, потом тройку исправника и, судя по выражению лица, мгновенно сложила в голове картину: Аркашеньку везут под конвоем. Старуха слетела со ступеней с такой прытью, что Наум, стоявший рядом, только руками развёл.

— Не отдам! — заголосила она. Встала между тарантасом и тройкой, раскинув руки. — Не дам дитё! Ирод! Стервец!

Последние два слова, если я правильно понимаю, предназначались господину исправнику. Причём сказаны они были вслух. В лицо. Какая, однако, бесстрашная бабка…

Пряников даже бровью не повёл. Приподнял шляпу, кивнул старухе так любезно, будто она пожелала ему доброго вечера, и повернулся ко мне.

— Доставил в целости, ваше сиятельство. До завтра. На похоронах буду. А покуда, сделайте милость, из имения ни ногой. — Он помолчал. — Очень надеюсь на ваше благоразумие. Есть опасение, что покойники множатся как грибы после дождя не просто так. Думаю, это связано именно с вами. Стоит вам с кем-то поговорить — и вот, пожалуйста, держите свежеубиенный труп. Не хотелось бы вслед за Петром Николаевичем Аркадия Петровича отпевать. Сильно не пойдёт на пользу репутации Епифанского уезда. Ежли у нас графья будут аки мухи изо дня в день…

Исправник многозначительно замолчал.

— Учту, Евсей Мартынович, — кивнул я в ответ.

Пряников махнул кучеру. Тройка рванула с места так, будто за ней гнались. Колокольчик наконец зазвенел как положено — заливисто и часто — и через минуту стих за поворотом.

Агафья опустила руки. Посмотрела на меня, убедилась, что Аркашенька цел, сидит в тарантасе, никто его в острог не тащит, преступником не объявляет. Затем нахмурилась и уставилась на Сеньку, как на врага народа.

— Ты где барина таскал, супостат?! — грозно спросила она. — Ночь на дворе! Ужин третий раз грею!

— Дык заблудились мы, Агафья Тихоновна! — с ходу выпалил Сенька.

Старуха на мгновение задумалась.

— Барин заблудиться не может, — рассудила она. — Значит, ты завёл!

И потянулась к Сенькиным вихрам. Сенька взвизгнул, выскочил из тарантаса, рванул в сторону пруда. Бабуля, недолго думая, подобрала юбки и понеслась вслед за ним.

Пока Агафья гоняла по двору слугу, я поднялся на крыльцо, двинул в спальню. Хотелось уже расстегнуть треклятый сюртук и вытащить тетрадь Сычёва. Пока она мне на пузе мозоль не натёрла.

Пользуясь Сенькиным отсутствием, быстро переоделся, тетрадку сунул под подушку. Постоял, поглядел на кровать, потом матернулся и вытащил обратно. Снова спрятал под сорочку. В этом доме ничего без присмотра оставлять нельзя. Опять какая-нибудь Дарья придёт постель стелить — и всё, тетрадка станет достоянием общественности.

Затем спустился вниз.

Так-то очень сильно хотелось есть. Аж в желудке урчало. Пока Пряников поглощал пироги мельника, я старался лишний раз не двигаться, чтобы не выдать спрятанную финансовую документацию управляющего. А до появления исправника вообще еда мало волновала.

Ужином Агафья кормила меня под личным присмотром. Причём на этот раз категорически настояла, что барин должен есть в столовой, а не в кухне, как крестьянский сын. Нянька стояла над душой, подкладывала то кашицы, то хлебушка и по десятому разу выясняла, не обидел ли Аркашеньку «стервец».

Кашица, кстати, огорчила особенно сильно. Во-первых, это была не та, утренняя, что готовит Наум, а во-вторых, я бы с огромным удовольствием откушал мясца. О чём и сообщил няньке. Оказалось, нынче какой-то там Петров пост, и все порядочные православные об этом знают. Поэтому «какое ж мясцо, голубчик», кушайте, что подали.

Сеньки пока нигде не было видно. Видимо, пережидал бурю.

Уйти удалось только через полчаса. Сказал, что устал, валюсь с ног и хочу спать. Агафья перекрестила меня, пообещала разбудить затемно, потому как завтра хоронить батюшку, и наконец-то отстала.

В комнате первым делом запер дверь. Потом зажёг свечу, поставил на стол и только после этого вытащил из-под рубашки тетрадь Сычёва.

Начал с расписок. Их оказалось двенадцать штук. И уже на первой я, признаться, подвис.

«Взял у Прова Матвеева сына сто рублей ассигнациями. Обязуюсь вернуть. Аркадий Вельяминов».

Число третье июня. И тот самый росчерк на последней букве. Витиеватый, как поросячий хвост.

Вторая — опять сто. Третья — пятьдесят. Четвёртая — сто пятьдесят, с припиской: «к Рождеству непременно». Остальные в том же духе. Всего вышло шестьсот сорок рублей.

Вот, значит, как оно работало. «Пров Матвеич, дай сто рублей, батюшке не сказывай». Пров Матвеич и давал. Только не по доброте душевной, а под расписочку. Фрол Игнатьевич держал Аркашку на крючке за тридцать восемь рублей с полтиной. Пров Матвеич — за шестьсот сорок.

Барчук рано или поздно станет барином. А новому барину очень не захочется, чтобы бывший управляющий показывал кому-нибудь такие бумажки.

На остальных расписках стояли другие фамилии. Заполнены бумаги были одним почерком, а вместо подписи стоял крест. Сразу за уточнением, что ввиду неграмотности такого-то и такого-то руку приложил Пров Матвеев сын. Видимо, это были долги крестьян из Пронино.

Расписки я сложил стопочкой, отодвинул в сторону. Потом взялся за тетрадь.

Пров Матвеич, надо отдать ему должное, был аккуратистом. Сказывалась писарская выучка. Каждая запись с новой строки. Слева число и месяц, справа сумма, посередине пара слов. Только слова эти он писал не для людей, а для себя. Так, чтобы самому было понятно, а остальным — нет.

Первые страницы оказались скучными. Овёс, сено, кому-то три рубля, от кого-то пять. Мелочь. Видимо, это и было то самое воровство «по-божески», про которое рассказывал Сенька.

А вот с прошлой осени начиналось интересное. Только читать это «интересное» с наскока не получилось. Сначала нужно было понять, как Пров Матвеич вообще вёл свой счёт. В прошлой жизни я перелопатил сотни чужих гроссбухов и усвоил одно простое правило: пока не разобрался в системе, цифры ничего не значат. Можно хоть до утра на них пялиться.

Записи шли на обеих страницах разворота. На левой — одни, на правой — другие. Что из этого приход, а что расход, Пров Матвеич, разумеется, не подписал. Зачем? Он-то и так знал.

Я полистал назад, к прошлому лету. И почти сразу наткнулся на знакомое.

Правая страница. «Июня 3. Арк. П. — 100».

Вытащил из стопки первую Аркашкину расписку. «Взял у Прова Матвеева сто рублей…» Число — третье июня. Сошлось. Проверил вторую. Тоже сто, тоже на правой странице, и число совпадает. Третья — пятьдесят. Четвёртая — сто пятьдесят. Все семь расписок нашлись в тетради, и все справа. Ну вот и ладно. Значит, справа Пров Матвеич записывал то, что отдал.

Для верности сверил и мужицкие. «Кузьм. — 5» стояло справа. А через месяц, уже на левой странице: «От Кузьм. — 6».

Дал пять, получил шесть. Пров Матвеич, оказывается, ссужал деревню под проценты. По рублю с пятёрки за месяц. Не всякий ростовщик так берёт.

Ладно. Принцип понятен. Слева — пришло, справа — ушло. К тому же слева почти в каждой строке стояло «от». От Кузьмы, от Митрохи, от кого-то ещё. Теперь можно и за осень браться.

Снова вернулся к последним записям. Левая страница. «Сент. 18. От Т. за чел. — 300».

Пришло, стало быть. Триста рублей. Сумма для Прова Матвеича огромная. Если не считать Аркашкиных сотен, крупнее двадцати рублей у него до этого ни одной записи не попадалось.

Кто такой Т., совершенно непонятно. А вот «чел.»… Челобитная? Челнок? Человек? Хотя за челнок триста рублей никто не даст, даже в Пронине. Челобитную Пров Матвеич, конечно, написать мог, писарь всё-таки. Только кто ж за неё триста платит?

Человек… «Я человека привёл, как велено было». Это сегодня сказал сам Пров Матвеич, прежде чем схватиться за сердце. И приятного господина из Тулы к батюшке привёл он же. Осенью. Аккурат вскоре после того, как Аркашка уехал в Петербург.

Похоже. Очень похоже. Только «похоже» — это ещё не «так и есть». Пока просто запомнил.

Дальше, весь октябрь и ноябрь, почти каждую неделю повторялось одно и то же. На правой странице: «Зем. — 3». На левой, тем же числом: «От Т. за пл. — 10».

Тут я крепко задумался. Три рубля ушли какому-то «Зем.». Десять пришли от того же Т. «за пл.». Выходит, Пров Матвеич что-то покупал за три рубля и в тот же день отдавал этому Т. за десять. Восемь раз подряд.

Что бы это могло быть? Плуг? Платок? Плетень? За плетень десять рублей — чистой воды грабёж.

А потом мне вспомнился Гиацинтов.

«Он прошлой осенью к землемеру нашему уездному наведывался, чуть не всякую неделю. Копии со старых межевых планов просил».

Землемер. «Зем.» Планы. «Пл.»

Если так, то Сычёв платил землемеру по три рубля за копию, а тому самому Т. продавал её за десять. И никакого батюшкиного приказа, на который он ссылался в присутствии, скорее всего, не было.

С декабря записи на левой странице поменялись. Теперь раз в месяц, ровно, как жалованье: «От Т. — 50». Без всяких пометок. Декабрь, январь, февраль, март, апрель, май.

А по зиме батюшка Прова Матвеича выгнал. Значит, неизвестный Т. платил бывшему управляющему уже после того, как тот потерял место. За что? Тетрадь не говорила. Может, за молчание. Может, за то, что Пров при деле остался, только при другом. А может, вперёд, за то, что ему ещё предстояло сделать. Явно не за красивые глаза. Глаза у Прова Матвеича, насколько я помню, были совиные. Там и копейки не дашь.

И последняя запись. Левая страница. Двадцать шестое мая. Неделя назад.

«От Т. — 150. К.»

Снова пришло. И снова от Т. Только теперь с какой-то «К».

Корова? Сто пятьдесят за корову — это надо очень любить коров. Котлы? Котлы, если верить Прову Матвеичу, заказывали в Туле, и платил за них батюшка, а не неведомый Т. своему человеку. Кубышка? Сама себе? Глупость.

Куриловка. Сегодня днём Пров Матвеич очень настойчиво уговаривал меня её продать.

Если «К.» — это Куриловка, то неделю назад за мою будущую подпись уже кто-то заплатил. Батюшка был жив, а Аркашка ещё трясся по дороге из Петербурга. Значит, кто-то заранее знал, что молодой граф вот-вот явится, и готовил ему покупателя.

Тут я себя одёрнул. Слишком много «если». Ещё немного, и настоящий роман сочиню. Мне нужны не романы, а факты.

Факты пока были такие. Через тетрадь Прова Матвеича прошли деньги одного человека, которого он обозначал буквой «Т». В сентябре крупно. Осенью — за что-то, что покупалось у некоего «Зем.». Потом каждый месяц. И неделю назад ещё сто пятьдесят. Всё.

Для порядку сложил на чистом листе всё, что пришло от Т. Триста. Восемьдесят. Триста. Сто пятьдесят. Восемьсот тридцать рублей.

В шкатулке Прова Матвеича писарь насчитал восемьсот сорок. Цифры почти совпадали. Хотя напрямую одно с другим, конечно, не сложишь. Пров и Аркашке ссужал, и мужикам, и дом себе отстроил. Совпадение? Может быть. Но цифру я запомнил.

Кто такой Т., тетрадь, разумеется, не говорила. Вариантов у меня имелось немного. Тула. Господин из Тулы. Поверенный из Тулы. Тимофей. Трам-тара-рам. Чёрт его знает!

Что ж, остаётся дождаться завтрашнего дня. На похороны приедет Гиацинтов. С фамилией тульского поверенного. И если эта фамилия начинается на «Т»…

Ладно. Завтра и посмотрим.

Тетрадь и расписки я убрал в батюшкину шкатулку, к матушкиным драгоценностям, и запер. Ключ повесил на шнурке на шею.

Только задул свечу, как в дверь тихонько поскреблись.

— Барин, — донёсся шёпот. — Энто я. Караулить буду. Мало ли.

Следом что-то звякнуло. Судя по звуку, кочерга. Потом зашуршало: Сенька устраивался у двери.

Через две минуты из коридора раздался храп. Караул заступил на пост.