Евгений Таганов

Град на Холме Часть 1 (3)

Утро третьего дня для Артема началось снова с одиночной велосипедной прогулки, он намеревался проехаться за семь верст до самой южной окраины острова и уже можно сказать доехал, лицезрея мелкие сопки с более скудной из-за ветров растительностью, но звонок смартфона подкорректировал его планы.

«Это Ритуля, – нежно проворковала секретарша Матуковой. – Катерина Павловна спрашивает не найдется ли у вас, Артем, времени подойти к нам на Галеру».

– Хорошо, через двадцать минут буду, – с готовностью ответил он, с запозданием сообразив, что после велосипеда надо еще успеть принять душ и сменить рубашку. Поэтому уложился только в тридцать пять минут.

Извиняться за свою непунктуальность, впрочем, подходящего момента не нашлось.

– Ну как, готовы принять мое предложение? – напрямую спросила Мадам Матукова, едва он переступил порог ее кабинета.

– Сначала я хотел бы посмотреть, с чем надо иметь дело, – уклончиво возразил он.

– Ну что ж, законное требование, – похвалила она и взяла с компьютерного столика бумажный пакет: – Идемте.

Наконец он увидел, что такое Галера изнутри. Из административного блока они вышли на Променад, широкий на все шестиметровое бетонное перекрытие коридор, заполненный разнообразными уголками отдыха и интерьерным украшательством. Ряд дверей шел лишь с одной стороны, вторая, было понятно, упиралась в склон Заячьей сопки, вместо окон здесь имелись зеркальные колодцы, пропускающие дневной свет сверху. Подойдя к середине Первого паруса, они оказались не у ленты эскалатора, как ожидал Артем, а у лифта-фуникулера. Таблички указывали на грузовой и два пассажирских лифта. Они вошли в пассажирский, Матукова нажала кнопку 4, и кабина медленно потянулась по наклонной вверх.

На Четвертом парусе Променад был поуже и без особых излишеств. Они прошли в его восточный торец. Матукова магнитными ключами открыла сперва одну дверь, потом вторую. Здесь за маленькой прихожей шел просторный зал, разделенный на зоны: гостиную, кухню-столовую, кинозал, плюс три двери, ведущие в жилые комнаты.

Коротко постучав в одну из дверей, они вошли. Это был скорее кабинет, чем спальня, хотя топчан с подушками и пледом, здесь тоже имелся, как и три книжных шкафа и пара столов со стационарными компьютерами. За одним из столов с двумя мониторами сидел обладатель красивой лысины и рыжей бороды, самозабвенно играя в танчики, массивные наушники надежно ограждали его от всех других шумов. Однако вошедших он все же заметил. Скинул наушники и развернулся на кресле к ним лицом.

– Вот, Родион Петрович, привела тебе помощника. Вернее, кандидата в помощники. – Матукова положила на угловой чайный столик свой пакет. – Твои любимые пирожные. Может оторвешься и чайник включишь.

– Он у меня перегорел. В сухомятку слопаем. Есть квас.

– Не против, если выключу, – она взяла и просто вырубила блок питания. – Беседуйте, – развернулась и вышла.

Пару секунд хозяин кабинета и гость смотрели ей вслед, вполне законно ожидая еще какой-то выходки, но Мадам возвращаться не собиралась.

– И кто в наш застенок такой попал? – подобрал вроде подходящий вопрос Родион.

– Зовут Артем. Бывший журналист, теперь геоблогер. А мне ваша начальница о вас ничего не сказала.

– Во-первых, она по совместительству еще моя законная жена. Тоже не сказала?

Артема осенило:

– Подождите… Родион Петрович, вы как раз тот муж, которого она в свою первую брачную ночь в кутузку посадила.

– Ну да, было дело, – без тени смущения усмехнулся любитель танчиков, подойдя к холодильнику он достал квас, разлил его по большим стаканам и передал Артему вместе с пирожным.

– У вас, кажется, и дети были? – Сидорину и в самом деле было интересно.

– Они и сейчас есть, в Московии учатся.

– А назад на Симеон собираются?

– Думаю, пятьдесят на пятьдесят. Раз до пятого курса решили тянуть, то вряд ли вернутся.

– Они у вас там мажоры или как? – В каком-нибудь Техасе Артема за такую бесцеремонность уже бы линчевали.

– Ага, попробуют помажорить за сафарийский счет, мама сразу в наручниках на Симеон вернет.

– Звучит впечатляюще.

– Да она и сама дама впечатляющая, разве не видно.

– Как я понял, вы пишите продолжение «Слова о Сафари».

– В основном в танчики играю, как ты видел. Один день в неделю редактирую наш книжный листок, который «Пятницей» называется.

– Откуда такое название?

– Ну если издательство «Робинзон», то его дочерний журнал как раз и «Пятница».

– Какая именно вам помощь требуется?

– Для начала вселить в меня уверенность, что это кому-то нужно. Я имею в виду это продолжение.

– А почему так безнадежно? – московский гость не снижал напора.

– Считается, что вторая часть должна подвести какой-то итог безумию под названием Сафари.

– Так уж и безумие. Ведь тридцать лет как-то существуете.

– Скажу более, выросли уже природные истые сафарийцы.

– И в чем выражается их истовость?

– Давай пока не будем гнать коней. Выкладывай свое.

– Что именно? – Артем слегка напрягся.

– Ну как ты до такой жизни дошел, что сюда попал и Сафари на чистую воду вывести хочешь. («Ты» прозвучало совсем по-товарищески.)

– А что, очень заметно?

– Да по-другому просто не бывает.

Они чуть помолчали.

– Вчера узнал, как здесь на сайт выкладывают все видео со скрытых видеокамер. Это что нормально? Еще баллы за хорошее поведение назначаете, что китайцы только собираются делать. Партайгеноссе Мюллер в гробу переворачивается от зависти.

– А почему бы и нет, – весело хмыкнул Родион. – Про партайгеноссе Мюллера классно, я беру, если не возражаешь. Или плагиатскими лапами не трогать? Кстати, в помощники на какой текст?

– В смысле? – удивился Артем.

– Недавно выяснилось, что у нашего кормчего Павла Воронцова на Симеоне был предшественник: Алексей Старцев, главный торговец китайским чаем в Российской империи. В 1891 году он арендовал у правительства наш остров на девяносто девять лет и стал разводить на нем орловских рысаков, гольштинских быков, йокширских свиней, завел производство шелка, мрамора, фарфоровой посуды. Вот о ком книги писать надо.

– И куда все это делось?

– В 1900 году он умер и все развалилось. Потом еще революция. Успешные купцы были как-то не в чести. Можно сказать, это только сейчас и всплыло.

– По-моему, все-таки насчет «Слова» разговор был.

– Ну «Слово» так «Слово». Вон твое рабочее место садись и работай.

– Здесь?! – Артем озадаченно глянул на второй столик с компом.

– Ну да. На вынос как-то не получится. Или здесь или никак. Черновики и материалы здесь и здесь. – Родион указал на полки с толстыми регистраторами.

– Посмотреть можно?

– Смотри. Только тоже здесь.

Сидорин неуверенно протянул руку и вытащил регистратор из середины одной из полок. После чего сел за предложенный столик и принялся перелистывать страницы регистратора. Напечатанный 14 кеглем текст читался легко и свободно.

«…Культура выращивания нутрий входила в Сафари с большим скрипом. Если на шапки и куртки из их меха смотрели с некоторым любопытством, то на «крысиное мясо» особых гурманов как-то не находилось. Пришлось даже устроить целый поварской фестиваль «Угадай что ешь» с тайным подсовыванием злополучного крысиного мяса и с присвоением ему третьего приза за вкусность и пикантность».

«…Рождение в нашей конюшне первого мула было встречено не как прорыв в новый вид живности, а как некое издевательство над живой природой. Особенно впечатлительных юношей и дам смущало известие, что мулы сами по себе бесплодны. Это в нашей-то неординарности, заточенной на максимальную плодовитость всего и всех. Тем не менее, все стационарное население острова от 5 до 80 лет в обязательном порядке навестили это ослино-кобылье отродье».

«…Снова возникла старая изрядно подзабытая полемика о девственности квартирного вопроса…»

Последняя фраза зацепила Артема больше всего.

– Извините, тут сказано про полемику о девственности квартирного вопроса и нет продолжения. Это о чем?

– Девственности? – Родион снял наушники и крутнувшись повернулся к гостю: – А, вспомнил. Ты, кстати, где остановился: в квартире, отеле или доме?

– В таунхаусе на Земляничной.

– Многим не нравилось, да и сейчас, думаю, не нравится, что в их обжитом и принаряженном гнездышке будет останавливаться чужой человек, особенно, если без рекомендации. У тебя же нет рекомендации, как я понимаю.

– Не знаю. Я не в курсе, что делается за моей спиной. Мне кажется, у вас тут горазды разные справки заранее наводить.

– Ну вот, об этом и была полемика: составлять досье – не составлять на залетных съемщиков.

– И кто победил?

– Совет отставников, как всегда. Костлявая рука Московии снова взяла нас за пищевод. Ты эту цитату Гумилева в «Слове» про Чингисхана освоил?

– Выучил назубок.

– Мы же верные продолжатели Чингисхана. Потомкам Потрясателя Вселенной нечего злобствовать на ущерб, причиненный их походной юрте.

– А почему походной?

– Потому что мы все здесь в походе. Ладно, не заставляй меня занудствовать. В один день только одна страшная тайна.

– А про этого торговца чаем, где посмотреть?

– Вон там на нижней полке синий скоросшиватель лежит. Его, кстати, можешь взять с собой.

В синем скоросшивателе было лишь с два десятка страниц.

– Так я пойду, надо все как-то переварить.

– Иди, – разрешил муж Мадам Матуковой. – Дверь просто захлопни. Другая дверь тоже захлопывается.

И захватив синий скоросшиватель, Артем двинулся на выход.

В синем скоросшивателе была ксерокопия газетного очерка 1896 года об острове Симеоне и его арендаторе купце 1-й гильдии Алексее Старцеве. Текст полностью соответствовал коменту, данному Родион Петровичем, но в письменном историческом виде (с ятями) это выглядело с тройной убедительностью и давало проекту Сафари некую глубинную родословную. Быть фанатом сумасбродных современных «дачников» никак не годилось, а вот стать приверженцем могучего соотечественника столетней выдержки так и ничего. Осталось только выяснить, знал ли о Старцеве Отец Павел.

Вторая половина дня у Артема с Лерой получилась тоже вполне насыщенной. Снова обошли целую обойму достопримечательностей. Начали с Римского лагеря, им оказался квадратный палаточный городок, обнесенный тыном из толстых жердей с башнями, воротами и бойницами, действительно миниатюрная копия древнеримского лагеря. Внутрь они только слегка заглянули, там стояли ровными рядами высокие палатки и сновали обитатели лагеря, сотня ребят 8-12 лет с полудюжиной молодых воспитателей. Обходя лагерь по внешнему контуру, обнаружили с одной стороны поврежденную крепостную стену, с проломанными жердями и засыпанным рвом. Тут же получили пояснение от часового, вышагивающего по верху стены в шлеме римского легионера:

– Это позавчера у нас здесь был приступ. Помпейцы вломили цезарианцам по первое число.

– А еще приступ будет? – заинтересовано спросил Артем.

– Обязательно. На следующей неделе.

– Опять на этом месте?

– Зачем? Еще есть три стены, – важно отвечал малец.

– А ты штурмовик или защитник?

– Штурмовик.

– И снова будешь?

– Как тренер поставит.

Надо не забыть на такой штурм попасть, сделал себе закладочку Артем. С Римского лагеря они прогулялись на Полигон, так на Симеоне назывался Стрелковый тир. Полигон представлял собой старое футбольное поле, одним торцом упирающее в отвесную скалу небольшой сопки. Именно на ней развешивали мишени и расставляли пустые пивные банки, соломенные чучела или еще что-то, во что сподручно было чем-то острым и тяжелым пуляться. Из предметов пуляния было все, что не связано с огнестрелом: луки, арбалеты, дротики, даже римские плюмбатумы, обретшие здесь свою сто пятидесятую молодость, к услугам также были ножи, топоры, саперные лопатки, боевые бумеранги, разного вида сурикены. Три работника, едва справлялись, регулируя внушительную толпу желающих пострелять. Артем и готов был выстоять всю очередь, но Лера ждать совсем не хотела, спросила у работника: а когда здесь нет народа. В семь утра, ответили ей. Вот в семь утра и пойдешь, – было ее непоколебимое распоряжение.

По дороге в Тамбур они догнали несколько молодых пар с самыми простыми не навороченными удочками, идущими на Форельный пруд и уже обсуждающих предстоящее рыбное барбекю. Как было за такими не увязаться.

Форельный пруд оказался отдельной бетонной емкостью величиной с полгектара на восточной стороне Нижней Ливневки. Вокруг уже сидело в полной готовности три десятка рыбаков, которые, впрочем, закидывать удочки не спешили. Недоумение разрешилось, когда грузовая кара привезла четыре больших железных бочки. Две из них тотчас были перевернуты и в воду с громким плеском плюхнулось до сотни крупных рыбин. Три десятка поплавков немедленно булькнули следом за ними по всему периметру пруда и, к великому удивлению немногочисленных сторонних зрителей, уже через минуту на крючке была сперва одна рыбина, на второй минуте две рыбины, на третьей четыре, дальше геометрическая прогрессия сменилась арифметической, но регулярное выхватывание добычи успешно продолжалось. Когда улов чуть замедлился, в воду были выпущены еще две бочки рыбы, и рыбалка вновь оживилась. Причем четверть рыбаков была женского пола, но пищали и орали они громче трех четвертей мужеского пола.

Хотя было понятно, что рыбу привезли совершенно голодную и офигевшую, рыбачий и зрительский азарт от этого меньше не становился. По три-четыре рыбины скоро были почти у всех рыбаков, кто-то даже показывал улов из шести штук. Через час на пруду остались только считанные добытчики, жаждущие выловить самую последнюю форелину, остальные с уловом направились, как и объявляли на барбекю и ушицу.

Двинулись в сторону центра и Артем с Лерой, решив освоить еще один островной общепит. На Театральной площади как раз имелось четыре таких заведения: «Пиццерия», «Пельменная», «Блинная» и «Пирожковая», чередуясь с театром, кинотеатром, концертным залом и Музеем подарков. Пока дошли до площади начался фирменный приморский проливной дождь. Ну и ладно, они успели укрыться от него в «Пельменной». Официанток там не было, все сам у раздачи заказываешь и относишь к себе на стол. Им ли завсегдатаям «Макдональдса», «Му-му» и «Елок-палок» к этому привыкать. Почитали выставленное меню, посмотрели, что едят другие и заказали, что глянулось. Потом выбрали столик у самого барьера летней веранды и не торопясь, стали откушивать, глазея по сторонам. Дождь, казалось, не разогнал местную публику, а лишь приумножил. Да и то сказать почти вечер, надо и на люди показаться.

По всему периметру площади шла особая система прозрачных навесов, которая из явного излишества еще час назад, обернулась вдруг особым шиком, под ней можно было обойти всю площадь, не поймав на голову ни одной капли. Не желая сидеть в кафешках, многие просто брали питье или мороженое и садились на сторонние лавочки, с удовольствием наблюдая за движением вокруг. Артем живо вспомнил, как впечатлили его зимние парижские кафе, когда посетители сидели лицом на улицу и через стекло добавочно созерцали вечернюю парижскую жизнь. Здесь же не просто смотрели, а и здоровались, перекидываясь парой слов, и зорко следили, кто к кому присоседится: ну деревня, она деревня и есть.

Не обошло это броуновское движение и самих москвичей.

– Привет, – к перилам их веранды подошел Илюхин и с улыбкой перевел взгляд на Леру. – Как бы это познакомиться?

– Редактор компьютерного «Нарцисса» Нил Илюхин, – представил Артем.

– Валерия, можно просто Лера, – сама назвалась полуподруга.

– Как проходит адаптация?

– Поступательно.

– Я бы сказала: очень успешно, – добавила она.

– Как насчет рецензии на книгу?

– На какую книгу? – глянула на Артема Лера.

– На какую он посчитает нужным написать городу и миру. Кстати, хорошо, что вас застал. Это вам. – Нил достал из своего пластикового пакета файл и протянул Артему.

– Что, тоже инициация?

– А как же, – широко ухмыльнулся редактор.

– Может присядешь? – указал Артем на свободный стул рядом с их столиком.

Илюхин без вопросов обошел перила, посмотрел, что у них на столе и направился на раздачу за теми же напитками и блюдами.

Так и получилась у них дружная компашка, где можно было задавать любые вопросы и получать любые ответы. Мимо проходило немало местной молодежи, все они так или иначе приветствовали Нила, он отвечал им тем же, но при этом делал некий знак рукой, который Артем перевел, как: я занят, просьба не мешать. Никто и не мешал.

В файле были две анкеты из двадцати пунктов каждая. Письменно надо было отвечать о всех своих личных данных и жизненных приоритетах.

– Это что потом будет опубликовано у вас? – насторожилась-возмутилась Лера.

– Разумеется, почему нет? Разве вы не знаете еще, что у нас на острове цифровой концлагерь. Китайцы еще только собираются его построить, а у нас он вот, – улыбаясь как сытый кот, разъяснил Нил.

– С ума сойти. И что это кто-то добровольно заполняет?

– Наоборот, гоняются за мной, чтобы я это опубликовал. Разве не знаете, что задушевные кухонные разговоры канули в прошлое, теперь никто другого слушать не хочет, поэтому единственный способ быть хоть кем-то услышанным и одобренным это самому выдать на-гора полную о себе информацию.

– И что, можно писать о себе все, что угодно? – продолжала уточнять Лера.

– Разумеется. Многие так и делают, а потом не знают как эти свои лжепризнания поправить – интернет же помнит все.

– Ты будешь это заполнять? – обратилась она к Артему.

– Конечно, я тоже хочу, чтобы все знали меня как облупленного, – с удовольствием подхватил ернический тон редактора Сидорин.

Дальше пошли еще пущие откровения. Вот возле «Блинной» появились две инвалидные коляски со стариками и молодцами-сопровождающими. Тоже вкатились к столикам, сделали себе заказ и с умиротворенным видом стали оглядывать все вокруг.

– Это я так понимаю из Дома престарелых? – проявил немедленный интерес Артем.

– Вряд ли это можно назвать Домом престарелых. В основном это родичи владивостокских авторитетов. Вы же читали в «Слове» про контакты Сафари с приморским криминалом. Это самое то. Когда-то Сафари было для них базой отдыха, видели гостиницу «Скалу» на берегу. Она была их вотчиной, можно сказать она и сейчас их, тихо там голливудят и в покер режутся. Но времена изменились и теперь Сафари стало пансионатом для их малых детей и престарелых родичей. Дети получают хорошее образование и нужную социализацию, родичи – комфорт и позитивное окружение.

– А что получает Сафари?

– Во-первых, хорошие деньги, репутацию «все люди братья» и дополнительную защиту от краевых чиновников – не каждый рискнет дуриком беспокоить обслугу крутых мафиози.

– Серийных убийц и насильников это тоже касается?

– Не-не-не. Тут Сафари держит планку. По негласному договору мафиози и сами таких к нам на остров не запускают. Живут с нами по понятиям.

Чуть погодя в «Пиццерии» напротив появилась большая группа посетителей, половина из которых были завернуты в римские тоги.

– А это что за явление такое? – вырвался у Артема законный вопрос.

– Актеры нашего «Острова» и группа поддержки. Сегодня что, суббота, значит через час там прогон «Кориолана», – последовал ответ. – Рекомендую, кстати, посетить, если будут свободные билеты.

– «Кориолан» это из какой-то оперы? – полюбопытствовала Лера.

– Чистый Шекспир, однако. Любимый спектакль Великого и Ужасного Воронцова-старшего, нашего первого генерал-губернатора. Вот недавно восстановили.

– И что это действительно шик-блеск? – Сидорин вспомнил отзыв о театре Вари.

– Да ни боже мой! Даже не сравнивайте с чем-нибудь театральным. У нашего театра совершенно другие функции.

Москвичи смотрели на него, ожидая продолжения.

– Его главная задача: выбить театральную дурь из наших сопливых тинейджеров. Обязательно на каждый спектакль вводят одного-двух совсем новичков, чтобы они изнутри всю эту артистическую муть чуть распробовали. И вообще через сцену тут у нас проходят восемьдесят процентов девчонок и половина пацанов, – повторил Нил то, что говорила Варя. – Ну и кайф всем от самого текста, естественно. Считается также что в каждом спектакле актеры всегда играют чуть иначе, чем в прежнем спектакле и главная фишка эти нюансы заметить и потом обсудить. Поэтому у нас никто особо не боится и в жизни что-то свое сокровенное озвучить, всегда можно сказать, что я просто в придуманном театральном образе.

– Здорово! – по серьезному восхитилась Лера.

Дальше разминать эту тему у них не получилось – на Театральную площадь вторглись новые действующие лица. С южной стороны на площадь выехали две верховых лошади и четыре тук-тука. На скакунах сидели два жениха в обнимку с невестами, на карах два десятка двадцатилеток, все в головных уборах, утыканных разноцветными перьями, помимо петушиных и фазаньих там можно было приметить и настоящие павлиньи украшения. При них были баян, бубен и скрипка с гитарой, которые издавали какофонию, в которой с трудом можно было угадать Марш Мендельсона, однако именно эта фальшь только еще больше подчеркивало веселость и задор свадебного кортежа. Вот женихи спустились с коней, подхватили невест на руки и понесли на веранду «Пирожковой». Туда же двинулись и пассажиры тук-туков. Следом с трех остальных кафешек поднялось еще два десятка двадцатилеток с большими пластиковыми пакетами и двинулись к свадебному мероприятию.

– Это и есть ваш пробный брак?

– Он самый.

– А почему сразу две пары? – воскликнула Лера.

– Ни за что не догадаетесь.

– Ну говори, говори, – полуподруга с редактором была уже на уверенном «ты».

– У одной из них это уже второй пробный брак, после пробного развода.

– Еще и развод! – Лера от возбуждения чуть не подпрыгивала.

– Ну да. Молодежь изначальным догмам Сафари придает свое новое прочтение. Раз разводиться в Сафари нельзя, то надо сделать так, чтобы было можно. А как? Найти для своей разведенной жены нового мужа и сразу заключить два брака.

Размеры площади были совсем небольшие и с расстояния в пятьдесят метров хорошо было видно, как в «Пирожковой» сдвигают в одну подковообразную столешницу отдельные столики и как все на ней обустраивается и сервируется самими гостями.

– Я не поняла: они все со своей едой и бутылками? – продолжала изумляться Лера.

– Ну да, я тоже со своей закуской и бутылкой, – Илюхин раскрыл свой пакет, там лежали два контейнера с едой и литровая бутыль.

– А это с чем? – кивнул на бутыль Артем.

– Вино из папиного виноградника. Кислятина страшная, но у нас ее любят. Чтобы только слабое вино, сидр и пиво. До двадцати трех лет решено ничего высокоградусного не употреблять, утрем нос америкосам.

– Всем привет, – возле их ограды приостановились Варя с Игорем, тоже с пакетами. – Ты идешь? – вопрос относился к Нилу.

– А как же, – тот встал из-за стола и подхватил пакет.

– Увы, к ним вход только по пригласительным, – это уже от Нила относилось к Артему и Варе.

Последним оставалось только наблюдать, как троица с пакетами входила под навес «Пирожковой» и целовалась там с четверкой молодоженов.

– Кажется мы лишние на этом празднике жизни, – беспечно резюмировал Сидорин.

– Смотри, – тронула его за руку Лера.

Из «Пиццерии» все актеры с поклонниками поднялись и двинулись ко входу в театр. Время уже было половина седьмого. Надо было успеть хоть туда. В кассе театра висела табличка «Билетов нет». Человек восемь с контрамарками скопилось у входа в вестибюль, администратор, строгая женщина сдерживала их напор. Из глубины вестибюля ее помощница показала два пальца, и два зрителя были пропущены.

Артем, взяв за руку полуподругу, протиснулся вперед:

– Илюхин поручил нам написать рецензию на спектакль.

– Спектакль завтра, сегодня прогон.

– Именно рецензию на прогон, – усилил свою ложь геоблогер.

Администраторша вздохнула и пропустила их. Если снаружи театр был как театр с афишами, фото из спектаклей, театральной штукатурной символикой, то внутри было целое переплетение лестниц и площадок, напоминающих интерьер новой сцены Театра Фоменко, впрочем, все это им предстояло рассмотреть в антракте, а пока их погнали вверх на балкон. Там все пятьдесят мест были уже заняты. Сопровождающая девушка вручила им два складных стула, на которых они устроились в проходе у самого бортика. Внизу в партере было пусто, действительно технический прогон. Пока было время Артем еще успел заглянуть на смартфоне в Википедию, точно: «Кориолан» был хрестоматийной трагедией Шекспира, о существовании которой он, неуч, до сих пор даже не подозревал.

На открытой сцене свисали легкие панели, которые потом легким движением самих актеров переворачивались в декорации Рима, Кориол и поля сражения. Голос из динамика попросил всех выключить мобильники, свет погас и действие покатилось. Предупреждение Илюхина оказалось настоящим антидотом, без него Артем наверняка морщился бы от «колхозной самодеятельности», а вместо этого с медицинским интересом следил за самим процессом происходящего, почти физически ощущая, как молодым актером (плюс двое-трое сорокалеток) в кайф произносить сам текст пьесы и верно перемещаться по сцене. Раз прогон, то почти у каждого с собой была шпаргалка с текстом, куда они не заглядывали, но которая придавала им уверенности. Сам себя он тоже поймал на том, что внимательно слушает текст.

– Ну как тебе? – спросила в антракте Лера.

– Как спектакль три с минусом, как театральная терапия пять с плюсом.

– По-моему полный отстой, как они сами могут этого не понимать? – ей захотелось показать свой высокий театральный запрос. – Точно будешь писать рецензию?

– Не знаю, давай посмотрим второе действие, – уклонился он.

Ну и посмотрели. И Артема накрыло легкое озарение. Понятно, почему эту трагедь так любил Вождь сафарийцев. Там ведь о могучей личности, которая не любила ничтожных людей, а те в свою очередь травили ее и в конце концов дотравили. И дал себе задание посмотреть «Кориолана» в настоящей театральной постановке.

Когда вышли из театра, свадьба в «Пирожковой» еще продолжалась. Расслабленная утомленная пиршеством молодежь просто пела старые советские песни, кто-то продолжал в обнимку танцевать. Другие кафешки тоже были полны. Дождя давно уже не было и посреди площади, используя ее как большую цирковую арену публику развлекалии свои аниматоры, кто-то жонглировал кольцами, кто-то выделывал коленца на одноколесном велосипеде, кто-то демонстрировал дрессированную собачку. Музыка кругом была не агрессивная, а милая и такая как надо. Можно было, конечно, присесть куда-нибудь и тоже поприсутствовать, но сил на продолжение всего этого познавательного банкета уже не было никаких, и они потопали на свою Земляничную 22.

Заинтересованным свидетелем пробного брака, перетекшего в пробную свадьбу, кроме наших московских вояжеров был и Глеб Белых, который в этот вечер на своей яхте пришвартовался в марине Симеона, чтобы избавиться от отходов и пополнить запасы топлива и холодильника. Вместе со своими «матросами» он, нацепив темные очки и прикрыв залысину бейсболкой, прошествовал по вечернему Симеону, чтобы лишний раз убедиться, что место для его вложений самое то. Втроем мужчин вальяжно попивали пиво с морепродуктами в «Блинной» и с любопытством наблюдали за всей этой конно-карной свадебной кавалькадой и за последующим пиршеством в «Пирожковой».

Когда на следующий день (было воскресенье, однако) состоялась встреча с мэром Симеона, Глеб Захарович именно с этого начал их разговор:

– А что это за эпохальное событие случилось у вас вчера на Театральной площади?

Встреча снова проходила на яхте, только стояла она на якоре в одной из южных бухточек, к которой Зотов приехал на своем служебном внедорожнике, едва ли не единственной легковушке, которой дозволялось свободно перемещаться по всему острову. До бухточки по гористой грунтовке от мэрии были все восемь километров, на велосипеде как-то совсем не вельможное дело.

– В смысле пробная свадьба? – уточнил Зотов, на Театральной площади накануне он не был, но все посмотрел у себя дома на видеосайте, благо жена весь вечер провела в гостях у симеонской приятельницы.

– Почему пробная? Выглядела как самая настоящая.

– А родители были? Не-а. Сидели дома и смотрели по монитору. Чисто подростковая заморочка. Пробный брак, стало быть, и пробная свадьба.

– Только я не понял: они всю еду и поддачу принесли с собой? И кафе не при чем?

– Насколько я знаю, плата лишь за аренду на вечер помещения и то плату будут возвращать своей барщиной на это кафе – никаких денег.

– Это уже было раньше или только сейчас?

– С пробной свадьбой в центре Симеона только сейчас.

– Офигеть. Хотя в принципе тоже можно превратить в хорошее туристическое шоу.

– У нас тут каждый чих может сойти за шоу, – горделиво констатировал мэр.

– Ну так не пора ли эти шоу превратить в звонкую монету. Должен сказать, Олег Степанович, вы тут целым вредительством занимаетесь. Из бункера Гитлера докладывают: вы зачем-то спасли свое СУПИ от полной ликвидации.

– Правильно докладывают, даже надеюсь получить от Сафари две тысячи наградных трудочасов за это спасение. А почему вредительство?

– Потому что я рассчитывал их учебку и общагу превратить в нормальные отели, хотя бы на три звезды. Может хватит наконец ориентироваться на одних палаточных туристов. Если не в курсе, я сам бывший сафариец, знаю их все прибамбасы изнутри.

– А не проще ли застолбить у нас участок земли и с нуля построить эти отели?

– Не проще. Я это вчера понял на ваших пробных свадьбах. Эта молодежь вряд ли наденет отельную униформу и будет подавать руку за чаевыми.

Мэр пожал плечами:

– А мне кажется совсем наоборот, только чаевые будут брать не с угодливой улыбкой, а с веселым смехом над этим отстойным донатом. Вы что же хотите просто разрушить этот наш и без того хрупкий микроклимат?

– Если не я, то разрушит кто-то другой, я хоть в щадящем режиме это сделаю. Я знаю эту главную доктрину Сафари: «Принципиальный во всем минимализм, чтобы ни у кого не было желания его захватить и возглавить». Как мне нашептали деревенские кумушки, вы сами уже отказались полностью подчинить себе эту секту нищебродов, мол, вам этот геморрой совсем не нужен. Не нужен он и мне. СУПИ единственное держит Сафари в кулаке, не дает старшему поколению продать себя за чечевичную похлебку.

– Однако! – изумился Зотов. – Вы прямо чемпион по цинизму и беспардонности.

– Я просто смотрю в корень проблемы. Все равно этот Карфаген будет разрушен, и нам с вами надо сделать так, чтобы его развалины принесли симеонцам товарную прибыль. Кстати, благодаря Сафари комфортный отдых тут можно сделать вполне круглогодичным. Не тороплю с ответом, подумайте о моем предложении. Вместе с вами мы можем выработать поэтапный план, как из низкого курортного статуса Симеону перейти в другой более высокий и общепризнаваемый курортный стандарт.

На этом их тайная аудиенция была закончена. Зотов по переброшенному трапу прошел на берег и поднялся к своему внедорожнику. По пути он незаметно выключил лежащий в кармане и работавший всю конфиденцию диктофон – Симеон должен был знать всех своих друзей и врагов дословно.

Сидорин с трудом дождался утра, так ему не терпелось снова встретиться с мужем главной командорши. Чтобы совсем не быть ранним гостем, он решил сперва прогулялся на Полигон. К его крайнему удивление в семь утра он был открыт и в нем уже тусовались три человека: сам смотритель по имени Роман и два сафарийца, прибывших из дальних командировок, смена часовых поясов их тоже поднимала ни свет ни заря.

Плата тут выставлялась только за время нахождения на Полигоне, поэтому разговоры никто не разговаривал, просто сосредоточенно брали «инструменты» и во всю дурь их метали, представляя какой ты в этом деле молодец. Отстрелявшись на длинной дистанции, отходили к дистанции короткой, строго под руководством Романа соблюдая правила безопасности.

Пока два сафарийца соревновались по выбиванию на мишенях крупных очков из спортивных лука и арбалета, Артем методично опробовал другое оружие: ножи, топорики, лопатки, сурикены. Когда весело спросил у Романа: «И это все?», тот, усмехнувшись, протянул ему маленькую в полметра дощечку. Дощечка оказалась копьеметалкой, о существовании которой на свете Сидорин был совершенно не в курсе.

Следующий час у него ушел на освоение этого супероружия древнего мира. Брошенные с ее помощью сулицы летели куда угодно, только не в цель. Да и с пальцами, засунутыми в отверстия дощечки едва не пришлось расстаться. Наконец, три сулицы все же улетели в сторону мишени, одна даже воткнулась в ее подножие, что выглядело почти победой.

– А как насчет этого? – Роман вынес из служебной сторожки еще какие-то предметы. Это были три пращи: обычная ременная праща, праща-ложка и праща-бич.

– Опаньки, – только и мог воскликнуть Артем. – Завтра в семь утра я весь ваш.

Двадцать минут ходьбы до таунхауса, легкий перекус, поздороваться с Лерой, звонок Родион Петровичу и с ноутбуком под мышкой к нему на Четвертый парус Галеры. Как здорово пригодился ему опыт работы ответственного секретаря районки. Да здравствует упорядоченная хронология. Выбрав регистратор с надписью «1999 год», он принялся всем разрозненным материалам ставить карандашом порядковый номер, а в своем ноутбуке давать в две строчки характеристику этим записям. Пан Матуков со стороны с любопытством наблюдал за ним, но не вмешивался, сам был занят на этот раз не танчиками, а просмотром на компьютерном мониторе «Клана Сопрано» и тоже в наушниках, дабы ничего лихого словесного не пропустить.

Наконец очередной эпизод сериала закончился, и Матуков сделал перерывчик, добыв из холодильника два мороженых, Артем был совсем не против такого перекуса. Заодно и созревший вопрос вбросил:

– Вот здесь сказано, что Сафари стоит на трех столпах: Книге, Кино и Театре. Книга, как я понимаю, – это «Слово о Сафари» и ваше издательство, Театр – это ваша театральная программа, уже видел и впечатлен. А Кино – это что?

– Кино – это документальный хит нашего Аполлоныча.

– Тот, который уже из Сафари закончил московские Высшие режиссерские курсы.

– Он самый.

– Документальный о Сафари?

– В основном о стране и мире. Правда, на всех каналах и фестивалях его категорически завернули, но от этого он не перестал быть главным творческим достижением Сафари.

– А как бы его увидеть?

– Да нет проблем, – Родион Петрович поискал в ящиках стола и протянул Артему флэшку. – Просвещайся, хочешь хоть на своем ноутбуке, хочешь на большом экране.

Смотреть главное творческое достижение на ноутбуке было как-то не солидно, и Артем перешел в зал. Матуков последовал за ним:

– Я с твоего разрешения, как клиент публичного дома, который платит тройную цену, чтобы наблюдать за теми, кто сам наблюдает за постельными сценами.

– Обязательно этот ваш довод где-нибудь использую, – рассмеялся Сидорин, и они приступили к просмотру.

Фильм назывался «Как прохохотали страну». Двадцать минут шла хроника некоторых ключевых событий в СССР 1987-1992 годов, в стык каждому из них следовал кусочек юмористической передачи, которая была на федеральных каналах в тот же самый день, или двумя-тремя днями позже (КВН, Задорнов, Жванецкий и иже с ними) с проставлением всех чисел и событиям, и юмору. Удар был что называется под дых.

– Опаньки, – выдохнул Артем, когда экран погас. – Его что, даже не посадили? Я имею в виду вашего Аполлоныча.

– Да нет, цветет и пахнет. Продюсирует в Москве бульварные сериалы и присылает нам весьма увесистый ясак. А за что посадить?

– За главное преступление всех времен и народов: антисемитизм.

– Да здесь же нет ни одного слова про евреев. И физиономии у кавээнщиков и Задорнова совсем не еврейские.

– Вам крупно повезло, что это не было нигде показано. Тогда бы Сафари точно не жить. Судя по «Слову» ваш Аполлоныч был и наверно есть не самого большого ума. Ну лихо переводил голливудские и французские фильмы для ваших кассет. Он сам эту идею придумал?

– Зришь прямо в корень, – прицокнул не без восхищения любитель танчиков. – Идею ему подсказал наш главный аятолла Воронцов-старший.

– Вы и в своем СУПИ этот фильм фабзайцам показываете?

– Конечно, нет. Разве что, тайком выпускникам. У нас он проходит по разряду главных творческих неудач, раз на фестивали не взяли и нигде не показали, значит, нафиг никому не нужен.

– И все-таки считаете одним из трех столпов?

– Хотя бы потому, что оказал влияние на сам Симеон.

– И как? – Артем был заинтригован.

– По части хохотания. Как-то сами собой прежде всего среди молодежи исчезли уничижительные прозвища, бесцеремонность и панибратство, включился так сказать внутренний редактор: умерить беспощадную русскую насмешливость, раз прохохотали страну, точно так же можно прохохотать и нашу общину, и нашу взаимовыручку, ведь вредному человеку помогать не очень хочется. Говорят, что даже между любовными парами исчезли все эти «зайки», «котики», «малышки», на смену им пришли: «принцессы», «графини», «чемпионы», мол, лучше партнера шутя возвышать, а не уменьшительно сюсюкать.

– Неужели правда? Я ведь такой, могу и прямо об этом у них спросить.

– Боюсь, эта беспардонность может здорово помешать твоей инициации.

– Я еще не дал на нее окончательного согласия.

– Так ты ее уже вовсю проходишь. Лихо ездил на лошади, играл с ребятами в «мафию», час назад показывали, как ты зажигал на Полигоне с ножами и сулицами.

– Это что, тоже инициация? – Артем был в изрядном изумлении.

– А как же. Как к новичкам вам с подругой приковано повышенное внимание. Твоя Лера и та пару трудочасов на полеводстве у Вари заработала.

– А поподробней про мои трудочасы как бы узнать?

– Все очень просто. Базовый трудовой день у нас был когда-то десять часов, теперь только восемь, есть еще половинный и четвертной. Четвертной, то есть два трудочаса в день засчитываются фабзайцам СУПИ автоматом с первого учебного дня, а также всем взрослым сафарийцам, что прибывают на Симеон на отдых. Если сами включаются на работы на полдня, получают четыре трудочаса и так далее. Имеются также премиальные трудочасы: пятьсот, тысяча и две тысячи за особые достижения, даже не обязательно трудовые.

– Но мне сказали, что они теперь никак повышено по разрядам не оплачиваются, только по единому номиналу.

– Ну да, повышено не оплачиваются, но все равно все отслеживают эту статистику.

– Тогда какой смысл?

– Совершенно никакого. Но некоторые считают, что так мы создаем знатность своего будущего рода: сколько пота и сил положил он на благо Сафари.

– А за что трудочасы, если сафариец здесь ничего не делает, а только на отдыхе?

– За сам факт своего пребывания на острове. Ведь он что-то ест, пьет, что-то смотрит, в чем-то участвует, косвенно подтверждает, как ему здесь классно.

Никакие тексты залетному геоблогеру в голову уже не лезли, скорей бы удалиться и как-то переварить все услышанное.

Новый утренний выход на охоту привел к заветному успеху: в пластиковом пакете лежали не один, а сразу два кролика, причем ни одного болта потеряно не было и не случилось того, чего Палыч опасался больше всего: что раненый кролик уползет умирать в самую чащобу или что убитой окажется беременная крольчиха. Правда, один кролик был совсем молодой, но вовсе не детеныш, зато второй был вполне товарного веса. Очень довольный своим успехом домодедовский репетитор вернулся в Хижину, быстро освежевал свою добычу и найдя в сарае подходящие распялки все нужное со шкурками сделал честь по чести. Тушки он было сунул в холодильник, но тут позвонила Катерина, пригласив на семейный обед, поэтому он разделал на части большую тушку, посыпал ее специями и поставил на плиту тушиться.

Ровно в полдень нацепив темные очки, надев камуфляжную ветровку и поглубже нахлобучив бейсболку, он, положив в пакет кастрюлю с кроликом, тронулся в путь. Спуск с горы был в удовольствие. Часть пути прошли по Дендрарию, чем ниже, тем больше было ухоженных дорожек, лавочек и всевозможных саженцев с табличками по-русски и по латыни, что именно посажено. Чуть ниже и западней пошла островная низкорослая дубрава, а за ней уже показалась и Галера. Деревья подступали тут прямо к тыльной стороне Четвертого паруса. По центру паруса имелся свой вход-выход в лес, но Палыч предпочел воспользоваться пожарной лестницей, которая прямиков вела к командорским пентхаусам.

Увидев брата по входному монитору, Катерина сама вышла навстречу, открыв всегда закрытую дверь. Глянув на пакет с кастрюлей, с улыбкой спросила:

– Никак картошки в мундире сварил?

– Почти. Я же знаю, что на приличную кулинарию ты не слишком горазда.

Тут Палыч был прав лишь наполовину. С поварским искусством у Катерины была действительно большая напряженка, ну не любила Мадам тратить много времени и сил на готовку, тем более на двух едаков. Зато к ее услугам была элитная галерная харчевня, где по спецзаказу готовили вполне приличную еду, и оставалось лишь выбрать что покруче.

В зале, где два часа назад Артем смотрел главный сафарийский фильм, домодедовского гостя поджидали еще двое: зять Родион и дочурка Варя. Милые обнимашки и поцелуи и сразу за стол, где уха из кеты, фаршированный фазан, плюс куча экзотических морских блюд. Впрочем, принесенный еще горячий кролик тоже вполне органично вписался в сию застольную икебану. Пили совсем немного, что называется для аппетита, ели и нахваливали деликатесы харчевни более активно, а разговор и вовсе лился не переставая.

Удивительно, но рассказ Палыча о встрече на яхте с Белых обсуждали совсем чуть-чуть, так же, как совсем не упоминали о предстоящем закрытии СУПИ: зачем во время еды о неприятном, зато несоразмерно большое внимание уделили персоне Артема Сидорина – у каждого из присутствующих было что о нем сказать. Мадам Матукова: о его великаньих замашках, Родион Петрович: о двух проведенных с ним говорениях, Варя: о встрече в аэропорту, сам Палыч: о самолетном с ним общении. Бензинчику в веселое зубоскальство подлила хозяйка дома, сообщив о присланной ей из Москвы характеристики на Артема, как о человеке, у которого всякое слово имеет только один смысл: если что и говорит, то это для него так и есть, мол, из-за этого был изгнан из трех редакций. Тут мнения разделились: хорошо это или плохо, дамы считали – хорошо (цельная мужская натура), мужики, что плохо – мешает любой карьере, которую ты бы не выбрал. Невзначай при этом насели на Варю:

– Вот бы тебе такого мужа, – заметил папа.

– Ты же всегда говорила: какого мужа тебе родители приведут, то и ладно, – прокомментировал его слова Родион Петрович.

– Это у нее такая отмазка, чтобы выглядеть интересной, – как бы защищала, но тоже подначила родная тетя.

– Еще раз так скажите и лишу вас всех своего обожания, – отмахнулась девушка.

Угроза была нешуточная, и троица великовозрастных шутников сменила тему. Тут командорше позвонил из Владивостока ее «агент влияния» и сообщил, что Зотов сумел всех уломать на продление финансирования СУПИ еще на год.

– А он, наверное, не так плох, как ты о нем говорила, – заметил на это Палыч.

– Просто он прекрасно понимает, без СУПИ Симеон уже чистая деревня, – добавил Родион.

– А я могу кому-нибудь об этом сказать? – наивно уточнила Варя.

– Зачем? Подковерная информация разглашению не подлежит, – отрезала тетя. – Лучше понаблюдай: как и когда он сам эту информацию народу объявит.

Говорили бы еще долго, но тут снова раздались телефонные звонки дамам – обеденная сиеста уже закончилась и снова надо было садиться за галерные весла.

В общем, «свободные женщины Востока» двинулись на выход, а их захребетники-мужчины, перейдя со стульев на кресла продолжили свое общение.

Родион Петрович попал на Симеон в возрасте двадцати девяти лет, был просто привезен на остров в качестве носителя чемоданов восемнадцатилетней Катериной-Корделией, как ее тогда называли. Нравы на начальном периоде Сафари были жесткие и уже через два дня славной парочке пришлось подать заявление о браке в сельсовет Лазурного, где еще через неделю их благополучно оженили. При регистрации жених отпустил в адрес невесты глупую шутку – и свою первую брачную ночь действительно провел в одиночном застенке галерной гауптвахты. Дальше все двигалось по тому же алгоритму: Катерина по темечко была занята формированием своего нового Пятого командорства, а Родион продолжал «искать себя», переходя от одной непыльной работы к другой. Вернее, пыльной работы, как и все в Сафари он полностью избегнуть не мог, отбывал трудочасы и в котельной, и в коровнике, и на бетонных работах. И все это длилось в их браке не год и не два, а заканчивало уже вот второе десятилетие. Как ни удивительно такое положение дел меньше всего тяготило самого Родиона, отучившегося до появления на Симеоне по году в трех московских вузах и поработавшего в десяти самых разных местах. «Ну не рожден я повелителем жизни, не рожден», – любил он со смехом повторять время от времени. Зато по части умных интересных разговоров был настоящим чемпионом. А что еще гиперактивной и властной даме надо в тихой семейной гавани. Со временем суждения мужа о ее кипучей деятельности стали для нее едва ли не главной опорой, позволяющей верно оценивать свои умственные завихрения.

Для Палыча его зять тоже был любимым собеседником. В первые годы он, правда, за семейную бесхребетность отчасти презирал его, но собственная не совсем командная семейная жизнь заставила взглянуть на Родьку более понимающими глазами. Последний раз они виделись три года назад, когда Катерина через Москву возила мужа по турпутевке в Париж. И теперь была отличная возможность снова окунуться в приятный и общеполезный разговор.

– Ну и скажи, зачем тебе все-таки понадобился соавтор-летописец, сам что ли малограмотный?

– Ты наверно давно не заглядывал в «Слово», что так спрашиваешь?

– А чего туда заглядывать, отчет о хронологии Сафари он и есть отчет.

– Так все думают. А когда плотнее вникнешь в текст, впечатление немного другое.

Палыч не перебивал, ждал продолжения.

– Там рассказ о Сафари, как открытие особого мира и себя в этом мире. Вы тогда приехали с другой стороны планеты и каждый чих тут у вас звучал по-новому. У Кузьмина лихо получались и ложь, и самоирония, и не самые лучшие обобщения, и ехидные портреты конкретных людей. Но все это выглядело, как мальчишеские суждения, на которые нет смысла обижаться. А когда пытаешься в том же духе текст продолжить, то получается чистая бухгалтерия, занудное повторение того, что уже было. Невозможно найти нужную интонацию, чтобы это было кому-то сильно интересно.

– Зачем сильно интересно? Напиши, что тебя просят, зафиксируй нашу селявуху и достаточно. Тебе что, лавры высокого литератора требуются?

– Ты же первый потом меня за эту обязаловку и раздраконишь.

– А этот Артем, он что, нужную интонацию найдет?

– Не знаю. Тешу себя надеждой.

Другой темой, занимавшей Воронцова-младшего было продолжение разговора, что был у них в Москве три года назад.

– Тогда мы говорили о трех династиях завоевателей, – напомнил он собеседнику. – Первая завоевывает, вторая осваивает завоеванное, третья занимается наукой и искусством, а четвертая уступает завоеванное следующим пассионарным завоевателям. Судя по вашим симеонским развлекательным программам, Сафари с ручками и ножками вступила в третью стадию завоеваний. Значит, будет и четвертая? Когда сафарийский бред совсем усохнет. Мы дергаемся, пытаемся продлить агонию Сафари, а может в этом уже нет смысла. Лягушке надо сложить лапки и тихо утонуть в ведре молока?

– По-моему, просто нужен юноша с горящими глазами, чтобы всех завел, каким ты был двадцать лет назад.

– А девушка с горящими глазами не подойдет? – зацепился за слово Палыч.

– Намекаешь на свою дочку? Нет, она одна размахивать флагом не справится.

– А ее парень, он что? Кстати, как его зовут?

– Зовут Игорь, кинооператор и папарацци в одном флаконе. Даже как-то пару раз с ним беседовал. Но жидковат, даже Варя на подвиги его не сподобит.

Они выпили еще по паре дринков и Воронцов-младший собрался в обратный путь.

– Свою бывшую хату посмотреть не хочешь? Здесь на этаже. У Катерины в столе где-то запасной ключ имеется.

– Потом может быть. Сейчас не то настроение, – отказался гость.

Следующие несколько дней у московской пары прошли в не менее насыщенном режиме. На полный размах пошла их трудовая инициация с выданной каждому из них персональной программой, где были расписаны черные работы: на каждую из них два дня по четыре часа.

– Почему именно по два дня? – спросил Сидорин у Вари, которая официально была объявлена их с Лерой куратором.

– Потому что в первый день работа только осваивается, а во второй ты получаешь о ней более полное представление, когда уже знаешь, что тебя ждет, – был ответ.

За шесть дней у них получилось по три таких работы. Сначала Артем в бригаде из пяти человек отправился в Бухту Погибших кораблей, как здесь прозывали северную оконечность Симеон-острова. Там среди береговых скал имелось с полдюжины затонувших еще со сталинских времен судов, до которых никому, кроме Сафари не было дела. За тридцать лет «дачникам» удалось сильно проредить железные остовы этих жертв морского ротозейства, но много чего все равно еще оставалось. Правда, порой за халявным металлом для сафарийских кузниц приходилось уже часто нырять с аквалангом наперевес, ну и ничего, почему бы и не нырнуть. Двое ныряли и резали, трое с помощью лебедки подхватывали из воды большие железные гаргары и тащили их на берег, где уже с помощью болгарки разделывали их на более подъемные куски и грузили на японский грузовичок. Артем живо вспомнил рассказы отца, как он в детстве с классом собирал металлолом, и готовил ему рассказ, как его сына тоже не избежала сия тимуровщина. В итоге, четыре часа таскания тяжестей привели его в полный восторг. Даже сказал Варе: еще хочу, два дня мало.

– Все по графику, – ответила она и послала его на уборку навоза, ходить по нижним террасам Заячьей сопки и под флегматичные взгляды коров и овец собирать в ведерко «продукты их питания». Его, патентованного москвича да на коровьи экскременты! Но хитроумная сафарийская доктрина предусмотрела и такое сопротивление. В паре с Артемом туалетным работником с таким же ведерком оказался Нил Илюхин, – тут уже речь о намеренном уничижении как бы и не шла. Что оба матерых умника не преминули на разные лады весело обсудить.

Третий наряд был на простые бетонные работы: катить тележки с бетоном и заделывать промытые недавними ливнями прорехи в подпорных стенках рукотворных террас Сафари.

У Леры было свое послушание. Те же два дня по четыре часа, но на другой барщине: в швейной мастерской, в крольчатнике, на уборке клубники. К немалому удивлению Артема, негодующего писка с ее сторону совсем не наблюдалось. Тоже отнесла все это к местной туземной экзотике: будет о чем похвастать в Москве.

По вечерам они уже вместе ходили по другим точкам: музейчики, бесконечные островные соревнования, концерты заезжих бардов, выставки сторонних художников. И как-то незаметно погружались во внутреннюю сафарийскую жизнь.

Дважды за это время Артему из Москвы звонил Леонид Стрелецкий, спрашивая, как дела. Еще только разбираюсь, что к чему, отвечал Сидорин. Об отчете или очерке он пока не думал, но на всякий случай пока обилие впечатлений в голове совсем не перепуталось, стал вести на ноутбуке дневник – мало ли как может все это пригодиться.

Большим удовольствием для него было наблюдать, как Пан Матуков, вроде бы ничего не делая классно справляется со своей литературной «Пятницей», просто разыскивая по литературным сайтам хорошие тексты и связываясь с их авторами на предмет публикации в своем журнале. Контры с симеонскими авторами Родион Петрович объяснял просто:

– Советское редакторство по улучшению малограмотных текстов кануло в лету, теперь автор за свои глупости отвечает сам: грамматику готов исправлять, содержание – нет. Поэтому из десяти симеонских текстов к печати пригоден максимум один.

Его репутация в глазах Артема немедленно возросла втрое.

Варя сдержала обещание: пригласила их с Лерой в свою студию. Ожидание увидеть мольберты и кисти с красками не оправдалось – студентка Суриковки оказалась компьютерным художником, а ее студия была больше похожа на компьютерный центр, чем на мансарду живописца. Еще одним приглашенным на ужин оказался редактор «Нарцисса» Илюхин, они с Артемом после уборки навоза стали совсем приятелями. Игорь почему-то приглашения не получил.

– Так он у нее вроде в бойфрендах, – втихаря поинтересовался у Нила Артем.

– Просто я под высокий дресс-код наверно больше подхожу, – предположил тот.

Еда и выпивка у гранд-мадмуазель Сафари соответствовали уровню командорских стандартов, то есть выбраны и заказаны в харчевне Галеры: утонченно-изыскано и не придерешься. Как потом отдельно объяснил Артему Родион Петрович: раз мы сами не готовим армянский коньяк или французское вино, то с какой стати обязательно требуем на стол домашнюю еду, если ресторанная может быть гораздо вкуснее.

Сначала еще до еды смотрели портфолио Вари, с полусотней ее лучших работ. Потом Нил потребовал альбом с ее экслибрисами, которых тоже было добрых четыре десятка. Везде на экслибрисах помимо имени владельца книг проступали некие знаки самого владельца: где птица, где зверь, где растение, где даже монах в келье.

– А у тебя какое тотемное животное? – спросил Артема Илюхин. – Или еще не выбрал?

– Почему? Есть такое. Амазонский ленивец, передвигается по деревьям вверх ногами, спит по двадцать часов в сутки и раз в три дня спускается на землю только чтобы покакать. Просто обожаю родственную душу: на весь мир забила и все.

Его признание вызвало общий смех.

– Зачем тебе экслибрис у тебя и книг-то нет, – заметила Лера, забегавшая в его московский скворечник на пару часов лишь однажды.

– Ты просто не видела – в стенном шкафу штук триста в два ряда стоят.

– А мне такой экслибрис можно? – загорелась москвичка. – Правда, над картинкой я еще должна подумать. Книг пока мало, но они под эту штуку обязательно будут.

– Еще надо выложить полторы тысячи баксов за сам рисунок, – вставил Нил.

– Ничего, меня вполне устраивает, – энтузиазм Леры не утихал.

– Ничего не выйдет, – возразила хозяйка студии и объяснила, что делает экслибрисы только для сафарийской библиотеки. Мол, по традиции, каждый новый член их дачного товарищества вносит в общую библиотеку сто книг, для них и экслибрисы.

В «Слове» об этом взносе действительно было написано, только не очень понятно, как эти книги добывать и так чтобы они еще и подошли. Нил разъяснил, что надо просто прихватить с собой список библиотечных пожеланий и у букинистов Владивостока нужное выкупить.

– Так сейчас приличная книга полтысячи рублей стоит, – сообразила Лера, – сто книг – это пятьдесят тысяч. Классный взнос, однако.

– Двести трудочасов заработаешь и вопрос закроешь, – подсчитал Нил.

К денежному вопросу снова вернулись, когда сделали перерыв к чаепитию. Артем показал сафарийцам полученный счет за первую неделю их с Лерой пребывания на острове, где было море разных цифр и значков. Если с оплатой услуг более-менее понятно, то что остальное? Остальное были их с Лерой заработанные трудочасы. Кроме заработанных на черных работах, там были еще нулевые трудочасы за факт пребывания на острове (по 2 часа в день) и время, проведенное у Пана Матукова (тоже по 2 часа). Очень дорогими оказались услуги Полигона и конюшни, а также экскурсия на яхте вокруг острова.

– Это вы еще не видели цены за двухдневную поездку на яхте в Край, – подтрунивал Нил. – С ночевкой в гостевой квартире и походом в театр или ночной клуб.

В итоге у Артема получился даже какой-то прибыток (аж в три трудочаса), у Леры после трех конных прогулок и яхты все вышло в минус.

Тут же возник вопрос: а как заработанные сверх расходов трудочасы можно превратить в нормальный кэш.

– Пять долларов час, – просто объяснила Варя. – Можно получить хоть завтра.

Под занавес Нил насел на Артема с требованием его выступления перед фабзайцами, а следовательно (как теперь москвичам было известно, перед всем островом).

– Не вижу в этом какого-то смысла, – пытался отбиваться Сидорин. – Они же еще всякие вопросы будут задавать.

– Я как ведущий тоже.

– Тем более. Меня всегда жутко бесит, когда человек, который ничего не сделал и ничего не достиг выступает перед публикой со своими умозаключениями. Какими бы умными не были его слова они все равно ничего не стоят.

– Вот это ты в начале своего выступления и скажешь, – не хотел ничего слушать Илюхин.

Артем сильно ошибся в своих ожиданиях, думал, ну придут десять-двадцать человек, ведь каникулы как-никак. Когда же вошел в спортзал училища, служивший при случае еще и актовым залом, увидел сто человек, сидевших частью на складных стульях, частью на матах, плюс две видеокамеры на треногах, понял, что попался. Но это его только раззадорило: ему ли коренному москвичу пасовать перед разговорным жанром, главное вещать абсолютно уверенным тоном и пусть критиканы плачут.

Половина присутствующих были совсем молодыми: 16-18 лет, половина его возраста, многие лица были уже знакомы. Когда Нил Илюхин поднялся и занял под приглядом камер один из двух стульев, а Сидорину указал на второй, в зал совсем неожиданно вошли Варя почти под ручку с Лерой – этим-то зачем, могли бы и по сайту посмотреть.

– Итак, Артем по фамилии Сидорин, что вы можете поведать городу и миру? – слова редактора были издевательскими, но интонация вполне дружеской. Слава Богу, хотя бы без панибратского «ты».

– Я только вчера узнал, что наша встреча называется «Урок жизни». То есть я в свои двадцать пять должен рассказать восемнадцатилетним что-то поучительное и значимое. Так уж случилось, что ничего особо драматического в моей жизни пока не произошло. Тем более, что и установка у меня по жизни такая, что хочу быть счастливым и буду им, как бы других это не раздражало. Поэтому просто расскажу любимый анекдот из собственной биографии. Три года назад я оказался на две недели в зимнем Берлине. Видеоблогерством еще не занимался, просто в качестве чистого туриста. Как-то город, вымирающий в восемь часов вечера, меня особо не впечатлил, и я решил прямо из Берлина скакануть на выходные в Париж. Взял в местном турагенстве путевку, сел в автобус и поехал. Ночь, зима, подъезжаем к Парижу, останавливаемся возле французского Диснейленда. Водитель по матюгальнику говорит: через пятнадцать минут открывается Диснейленд, кто хочет может здесь сойти и потом самостоятельно приехать на электричке в отель. Из его немецкой речи я разобрал только Диснейленд и пятнадцать минут. Подумал, стоянка пятнадцать минут. У меня за ночь дороги скопились пустые банки и обертки от сникерсов, я решил отнести их в мусорку. Тем более, десяток пассажиров тоже вышли. Но они вышли, стали на ленту эскалатора и покатили ко входу в Диснейленд. А автобус за моей спиной разворачивается и уезжает. И я понимаю, все мои документы, деньги и ваучер остались в автобусе в куртке, и я не помню в какой именно отель мы едем. Вот такая вот история.

– А дальше? – автоматически спросил Илюхин.

– Ну погодите про дальше. Дайте мне снова этот кайф ощутить. Обожаю, когда для меня что-то заканчивается. Окончил школу, институт, одну работу потерял, другую, третью. Всегда взрыв адреналина в крови: закончилась обязательная программа, начинается произвольная. Ура, ура, ура. Вы говорили, будут другие вопросы – задавайте.

Из зала закричали: «Это нечестно», «Что было потом?»

– Не шутите так с огнем, наши девушки вас линчуют, если не расскажите, что дальше?

– Точно линчуют? – не поверил Артем.

«Линчуем», «Еще как», «Интриган» – к словам был добавлен свист и топот ног.

– Уступаю произволу. В общем, стою я в одном свитере на огромной пустой площади и жду, когда автобус вернется за мной, на сиденье остались моя куртка и сумка. Ведь немцы, должны сообразить, что меня потеряли. Полчаса простоял – нет ответа. Пошел к администрации Диснейленда. Объясняю на английском: я отстал от автобуса. Нет проблем. Сзади подъезжает «Пежо», негр-водитель открывает дверцу: поехали. Я сажусь и думаю: а куда он меня везет. Он объехал площадь, подвозит меня к станции электрички: пожалуйста. Я ему: не-не, поехали обратно. Приезжаем к администрации, я объясняю: не знаю в какой отель ехать. Ничего, их камеры засекли мой автобус, девушка нашла по компьютеру откуда он, завела в помещение, налила чашечку кофе и пошла звонить. Через пять минут приходит и говорит: в Берлине никто не снимает трубку. Мы соглашаемся, что суббота – никто в Неметчине не работает. В общем, сижу и мечтаю, как забомжую в славном городе Парижу. Через пятнадцать минут она снова приходит, говорит, что дозвонилась и все узнала. Дала мне крошечную карту Парижа, пометила куда приходит электричка и где мой отель. Снова подъезжает «Пежо» с негром и отвозит меня к электричке. Там я с умным видом постоял, дождался, когда один араб перепрыгнул через турникет и сделал то же самое. Доехал до Парижа, перепрыгнул еще один турникет и пошел пехом по карте через весь Париж километров семь, заодно наилучшим образом его рассмотрел. Подхожу к отелю, смотрю мой автобус с открытой дверью. Моя куртка и сумка так на сиденье и лежат. Беру и иду заселяться в отель. Все, вот такая история.

– А урок жизни какой? – широко улыбнулся редактор.

– Урок? Неужели непонятно. Сохранять всегда любопытное спокойствие. Ведь как-то из любой ситуации все равно выберешься. Поэтому лови кайф и фиксируй как именно будешь выбираться.

– Какие будут вопросы? – обратился ведущий к зрителям.

– Что поразило вас в Сафари больше всего? – подала голос, кажется, Тома. – Самый позитив и самый негатив.

– Больше всего? Сам факт Сафари как альтернативного будущего. В тот момент, когда в Союзе все развалилось, вы на этом острове попытались до логического финала довести все плюсы советского строя. Трудодни превратили в трудочасы, соцсоревнование – в социально-денежные лифты, унылую повседневную жизнь – в некий аттракцион со сменой работ и развлечений, плюс мощно взялись за образование, ведь, по сути, ваше училище это мини-университетский кампус, который вы стыдливо именуете ПТУ.

– А это плюс или минус? – поддержала товарку Света.

– Думаю, и плюс и минус одновременно. Судя по вашей Книге, раньше была мощная пассионарность, теперь эта пассионарность как-то не просматривается. Или просматривается, но в очень облегченной форме.

Повисло не очень приятное молчание от такой отповеди московского щелкопера.

– Тогда у меня вопрос, – вмешался ведущий. – Недавно я прочитал и интернете сообщение «Читай-города» о 30 самых раскупаемых книг в их торговой сети. Среди этих книг нет ни одного русского автора, только европейские и американские да по одному японскому и китайскому. Как такое может быть? Читатели заранее узнают об этих книгах или просто в магазине листают текст и берут? Где хоть один российский автор? У вас ведь мама в московском издательстве работает, что она говорит по этому поводу.

И снова сочетание язвительности и комплиментарности.

– Мама говорит, что к своей российской жизни с 1991 года мы относимся как к чему-то второстепенному, поэтому зачем читать про вторичную жизнь, когда можно взять и прочитать про жизнь первичную.

– О как! – даже воскликнул Илюхин. – У вас классные родители, однако: папа заставляет ощущать себя великаном, а мама говорит, что мы все ничтожества. Как это у вас у самого сочетается? А до девяносто первого года у нас что, была первичная жизнь?

– Судя по миллионным тиражам литературных журналов в тот момент – да.

– А мама не говорит, почему тогда была первичная жизнь?

– Говорит, что без победы над Наполеоном не было бы великой русской литературы. Только после этого мы стали для Европы немного интересны. А не были бы интересны для Европы, то сами себя продолжали считать дикими и никчемными. То есть, чтобы у нас проснулось самоуважение и интерес к своей собственной жизни, нам обязательно нужно одержать великую победу: над Наполеоном, над царизмом, над Гитлером, над Советским Союзом. Правда, последняя победа аукнулась нам почему-то уже полной потерей самоуважения. Поэтому читать про жизнь европейских обывателей нам гораздо приятней, чем про собственных.

– Ваша мама это что-то, как бы нам сюда заполучить ее послушать. Как думаете, если Сафари оплатит ей поездку сюда, она приедет?

– Я думаю, она будет в восторге.

Дальше вопросы пошли пожиже. Накануне на сайте Сафари под рубрикой «Досье» была опубликована анкета Сидорина со всеми его приоритетами в области литературы, кино, сериалов, музыки и другого, и естественно зеленую часть публики интересовало: почему именно это? Артем сначала отшучивался, но запрос произносился с такой доверчивостью и пылом, что приходилось искать более правдивые слова, в итоге он стал раздуваться от собственной важности и значимости, что сам не преминул тут же отметить.

Наконец ток-шоу закончилось, девичья часть зрителей бросилась к оратору за автографами (подписывать пришлось собственные фото, где он верхом на лошади на фоне Заячьей сопки – спасибо смартфону Томы), потом молодежь распустили, а Артема с Лерой, Варей и Нилом повели в учительскую училища на фуршет с шампанским и тарталетками с красной икрой. Там ему пришлось выслушать кучу комплиментов за свое выступление, особенно «за маму» и как-то незаметно разговор перешел на тему преподавания – ни у кого из педперсонала не было сомнений, что вот он – новый учитель географии СУПИ. Сидорин против их уверенности особо не возражал, полагая, что пока ничего не подписано все это не более, чем слова.

Главный же сюрприз ждал его на Земляничной 22, где Лера предложила продолжение банкета, достав из своего чемодана заветную фляжечку с виски. Ну и маханули по рюмке и раз и два, после чего прямо на диване в гостиной она по его просьбе сделала свои фирменные томные глаза, а затем сама осуществила страстный поцелуй минуты на две, никак не меньше. Что ему подневольному оставалось делать: только ответить на сей дамский порыв. Увы, неожиданность действа сыграла с ним злую шутку: в третий или четвертый раз в жизни он оказался к любовному подвигу не готов. Ну и ничего, Лера была само великодушие, повела его наверх в спальню, где у них все с неким трудом, но получилось. Более того, две сдвинутых в спальне кровати так и остались сдвинутыми и о ночевке в разных комнатах речь уже не заходила.

– Классика жанра, однако, – произнес Палыч, выключая телевизор, в момент, когда юные фабзайки принялись атаковать Артема с его конным фото.

Это было в Верхней Хижине, куда Мадам Матукова с Родионом явились с ответом вежливости, четвертым присутствующим вместо Вари был Егор Климов, на правах хлебосольного хозяина Хижины. Два бородатых мужика прибегать к ресторанным изыскам не стали, сварганили ужин четырьмя мужскими руками: три салата, два мясных блюда, одно рыбное, мороженое с фруктами, ну и самоварное чаепитие с двумя сладкими пирогами. (Стыд вам, гранд дамы Сафари).

– Вот чем отличается коренной москвич от нашей продвинутой молодежи, так это своей системностью, – резюмировал Родион Петрович.

– Ты тоже у нас системная личность, а дивидендов особых как-то не видно, – не преминула уколоть мужа Катерина.

– Знатный говорун, однако, – похвалил Егор. – Так он у нас на самом деле кто?

– По легенде представитель группы московских студентов – сторонников Сафари, – отвечала главная командорша. – За присланные деньги и подарок отвечает Аполлоныч, но как он мне сказал, сам он этого Артема в глаза даже не видел.

– А спрашивать насчет этой группы студентов как-то не пробовали? – вице-командор любил во всем ясность и определенность.

– Вопрос к тебе, – глянула на мужа Катерина. – Ты с ним вторую неделю разговоры разговариваешь. Мог бы и спросить.

– Приказ принял – спрошу, – влегкую отвечал Родион.

– Может мне попробовать, я с ним как-никак рядом в самолете летел, – задумчиво предложил Палыч.

– И что вы выясните? – Мадам Матукова была настроена скептически. – Если он двум-трем знакомым о Сафари в Москве успел рассказать, то и они очень подойдут на группу наших сторонников.

– А нам надо, чтобы он в самом деле остался у нас? – снова вставил Егор. – А не похоже на то, что ему поручено вывести нас на чистую воду.

– Ты нас удивляешь. / Именно так и есть. / Что только приветствуется, – трое собеседников ответили ему почти одновременно.

– Так хотим оставлять или нет? – вице-командора было с панталыку не сбить.

– Тут еще вопрос пары. Их же, вроде, двое, – заметила Катерина.

– А Варя что говорит? – полюбопытствовал Палыч. – Надо ее спросить. Судя по виду этой его девушки, ей наши сафарийские прибамбасы вряд ли подойдут.

– Парня бы я оставил, – уверенно высказал Родион Петрович.

– Ну так и работай над этим, – подхватила супружница.

– Надо записывать, а то все приказы и не запомню.

Все, включая и жену весело с понятием рассмеялись.

Смотрели бенефис Артема и в доме Симеонского мэра и тоже со своими комментариями. Дочки 15 и 11 лет не отрывались от экрана, Зотов с женой косились на них с некоторым беспокойством.

– Папа, ну у них же прикольно, – почти с обидой проговорила старшая Аглая. – Почему не хочешь, чтобы я там тоже училась.

– И чтобы потом у тебя в автобиографии и трудовой книжке была запись, что ты училась в ПТУ?

– Пэтэушница, пэтэушница, – с готовностью обозвала Аглаю младшая сестра.

Старшая даже не посмотрела в ее сторону:

– Так ведь можно сделать, я знаю, чтобы аттестат потом был как бы от нашей школы.

– И прямо с этого сентября начнешь туалеты мыть и кур щупать. Если готова – то пожалуйста, – Алексей Степанович как будто не имел ничего против.

– Туда еще надо поступить, – резонно заметила мама.

– Не поступишь, не поступишь, – куражилась мелкая.

– А если поступлю, мне можно будет жить в их общежитии. Говорят, общежитие – это треть образования СУПИ.

– А вот этого точно не будет. Знаю, какие в пятнадцать лет вы резвые и самостоятельные.

– Ну ты уже совсем скажешь, – намек мужа его жене совсем не понравился.

– А то в Симеонской школе что-то по-другому, – пнула намек и Аглая.

– Я думаю, ей стоит попробовать туда поступить, по крайней мере пусть проверит себя, – рассудила жена.

– Что-то я не заметил, чтобы кто-то к этим экзаменам готовился.

– Так к их экзаменам за месяц или два подготовиться не получится. Они копают под полное тестирование абитуриента. Аглая, доченька, ты понимаешь, что если не сдашь, то это ударит по репутации всей нашей семьи.

– Ну ты и скажешь, – повторил слова жены Алексей Степаныч. – Еще скажи, что нам с Симеона придется уезжать из-за этого.

– А что, в том году Гординские из-за чего в Большой Камень перебрались. Сына турнули из СУПИ, вот и им пришлось якобы на лучшее место переезжать.

– Сын же вроде в одиннадцатый наш класс после этого перешел.

– Ну да, перешел, а все-таки турнули. В общем, все это надо хорошо взвесить, прежде чем решать. Сейчас мы точно не решим. Поэтому всем спать-спать, – распорядилась хозяйка дома.

Третий совсем анекдотический просмотр происходил на еще большей удаленке, в замечательном городе Владивостоке, в пригородном особняке крутого авторитета Лунева Бориса Михайлыча, более известного в некоторых кругах как Луник.

На мягких креслах перед журнальным столиком с пивом и воблой сидели трое: сам Луник, его старинный дружбан Ходыка и сын последнего пятнадцатилетний лоботряс Антоха. Речь шла о том, отправлять ли лоботряса в СУПИ или не отправлять.

– А давайте сами посмотрите, – сказал Луник, нашел сайт Сафари и на телеэкране в полстены возникло ток-шоу Нила Илюхина с московским геоблогером.

– Ты на зал, на зал посмотри, – подзуживал хозяин Антоху. – Лучшие девицы Приморья. И все почти сразу твои.

– Как мои? – не поверил Антоха. – Обязательно все?

– Правда, придется, чуть окрас притушить. Там пальцы веером не проканывают. А так и ничего. Пробный брак, слышал про такое? Я на днях у них это смотрел, потом, захочешь, покажу.

– Это из-за пальцев веером, твоего парня поперли оттуда? – не удержался от подколки Ходыка-старший.

– Поперли, потому что понтов много: это буду делать, это не буду. Там это совсем не проканывает.

– А мне нравится, – вырвалось у Антохи, который продолжал не отрываться от экрана.

– А что это за пробный брак, может и мне на старости лет попробовать, – ухмыляясь, заметил Ходыка.

– Плановое хозяйство: если траханья совсем не избежать, то вставим это в свои рамки, – ответ у Луника был наготове. – Причем, суписты это сами придумали.

– Все равно толком не понимаю, почему элитная гимназия во Владике хуже их задроченного ПТУ.

– Интенсивный курс жизни это называется. Образование может и не лучше, зато берут другим: прочными связями на всю жизнь. Фишка у них такая. Раньше в Совдепии это называлось уверенностью в завтрашнем дне. Не слышал, старшее поколение до сих пор тоскует по этой фишке. Если бы не это все, – хозяин дома обвел взглядом гостиную, которая представляла своей наполненностью и дизайном миллионерские хоромы из голливудских фильмов, – я бы может и сам туда в простые конюхи подался.

– А я слышал, Никола Алтайский своих родичей от них недавно все же забрал.

– Как забрал, так через полгода вернет. Спорим на штуку баксов. Мой папан месяц у меня здесь пожил и снова на Симеон запросился. Кстати, на днях поеду туда его юбилей отмечать. Ты в числе приглашенных. Симеон единственное место, где им не будут тыкать носом, что они родичи воров в законе.

Это тоже было одним из краеугольных камешков Сафари – сделать Симеон базой отдыха криминала: краткой для самих мафиози и их недорослей, длинной для их престарелой родни.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге