Град на Холме.

Глава 1 Пепел

- Объединенная группировка союзников в триста тысяч солдат завершила полное развертывание в Польше и в данный момент выполняет сосредоточение на границе с Республикой Беларусь. Главнокомандующий объединенных союзных сил НАТО в Европе, генерал Тод Уолтерс, выступил с заявлением, что войска полностью готовы к выполнению боевых задач и могут в любой момент начать активные действия против потенциального противника. В ответ на эти шаги, президент Российской Федерации привел ракетные войска стратегического назначения в степень наивысшей боеготовности и обратился с недвуcмысленным посланием совбезу ООН, что в случае любой агрессии сил НАТО в адрес России и ее прямых союзников, последняя оставляет за собой полное право на использование всех военных средств для обеспечения собственной безопасности.

Монотонный голос диктора и зубодробительные комбинации из малопонятных слов и аббревиатур нагоняли навязчивый сон. Будничному, немного даже серому лицу телеведущего, не могли придать жизни и несколько миллионов цветов современного ЖК телевизора, а его гипнотизерская речь вещала будто не о серьезной, разгорающейся войне в далекой Европе, а сообщала последние новости местного Бостона - бессмысленные и незначительные. Мэй Флауэр с трудом могла бы найти на карте Беларусь и меньше бестолковых поисков сейчас, ей хотелось только уснуть. Мэй прекрасно по опыту знала, что стоит лишь предательски закрыть оба глаза, буквально моргнуть, и вместо расслабляющей неги уютного диванчика в домашней гостинной и мягкого вечера - тебя безжалостно встретит промозглое утро и поход в проклятую школу. Рука сделала решительное движение к пульту и нежный ноготок аж порозовел от нажатия кнопки.

- Тропические леса Амазонии. Удивительное, неповторимое место. Здесь, среди зеленой листвы, скрыта таинственная цивилизация насекомых. Однако, не стоит обманываться жизнерадостным, ярким краскам и беспечному колориту: в мире крупнейшего на земле класса живущих идет суровая борьба за выживание. Днем, во время наибольшей жары, тропический зной заметно приглушает активность членистоногих - так, что на первый взгляд можно впасть в очарование тихой размеренной жизни, схожей захолустным человеческим городкам... Но стоит только первым лучам солнца скрыться за горизонтом и вечерней прохладе коснуться земли - чудовищные существа пробуждаются к жизни и являют свой смертоносный лик тем, кого ночь застигла вне безопасного схрона.

Комментатор с "Нэшнл Джиографик" был куда эмоциональней своего "сухого" коллеги из "СиэНэН". С такой насыщенной речью он мог бы писать первоклассные сценарии ужасов и сам их озвучивать - его голос реально нагонял смутной тревоги, провозвестника настоящего саспенса. К счастью, Мэй терпеть не могла насекомых, и в столь чуждом мире ей некому было сопереживать, а значит - за кого-то бояться... Однако, ночная камера вездесущих энтомологов, внезапно, захватила в свой фокус внимания маленького мышонка. Крохотная, очаровательная мышь осторожно пробиралась среди непролазной серой листвы ночных тропиков. Мэй напряглась. Кто эта мышка и что делает здесь в такой поздний час? Куда она стремится попасть и как вообще оказалась в передаче про насекомых - столь страшном месте? В том, что это место являлось действительно страшным - закадровые нагнетания диктора не оставляли сомнений. Он как будто бы уже что-то знал о природе этой реальности, о которой Мэй только начинала догадываться. Сейчас же, все ее внимание было приковано к "потерявшемуся" мышонку, к которому Мэй по непонятной причине сильно прониклась и отчаянно желала ему вернуться домой. Сопереживание длилось недолго и милый грызун вскоре остановился перед едва заметной норкой, зачем-то решив напоследок оглянуться по сторонам и повести носом в сумраке этой гиблой дыры... как, вдруг, его тщедушное тельце исказили страшные деформации, голову развернуло на 180 градусов назад, лапы безвольно повисли. По светлой шерстке мышонка уродливыми волнами поплыли пятна чего-то черного и безобразного. В безобразном, с отвращением, угадывались секции мерзкого существа, с удивительной ловкостью и быстротой перемещавшегося посредством множества тошнотворных, длинных, скрюченных ног. Наконец, в объектив камеры наползла огромная, ублюдочная голова и два ее вытянутых рога-отростка потянулись прямо к зрителю по ту сторону телевизора. Мэй зажмурилась.

- Гигантская сколопендра! Она же - гигантская амазонская сороконожка. Убийственный, плотоядный хищник, являющийся под покровом ночи и пожирающий любого несчастного, потерявшего осторожность - от насекомых до мелких зверьков. Впрочем, известны случаи нападения сколопендры и на людей: в Венесуэле есть зарегистрированный случай смерти четырехлетнего ребенка, который приписывают яду ночного убийцы. Яд гигантской сороконожки, как и большинства подобных существ парализует жертву, не убивая сразу и бедное создание еще долго может испытывать агонию ужаса.

Гадский комментатор заходился в непонятном восторге и от его пугающей информации сомкнутые веки никак не спасали. А после сообщения о нападении сколопендры и на людей, Мэй, как ужаленная, открыла глаза. Чтобы успеть увидеть последние секунды кончины мышонка. Его голова, пронзенная огромными желваками чудовища, попала в драматический ракурс и в крошечной бусинке левого глаза застыла бесконечная жуть происходящего. По еле заметному, потухающему блеску этой горошины, по судорожным, слабым движениям хвоста, можно было догадаться, что мышь действительно еще была жива и осознавала случившееся. Ощущала холод разрывающих жвал, уходящих все глубже в сопротивление плоти, чувствовала омерзительные прикосновения множества ног, испытывала удушье от сжимающего тебя все более и более плотным кольцом скользкого существа. Пережил ли мышонок и правда всю "агонию ужаса" как случившееся несчастье или постиг в этот момент, что все наше существование и есть этот непреходящий ужас, о котором мы большую часть своей жизни не догадываемся и узнаём лишь в самый последний миг - сказать было сложно. Мэй вздрогнула: домашняя гостинная уже не казалась ей столь безопасной, а в полумраке могла вполне обернуться раскрытой пастью таинственного чудовища. "Что, если я как эта самая мышка - живу и даже не подозреваю о той опасности, которая меня поджидает?" В голову взволнованной девочки лезли идиотские мысли. К счастью, далее в передаче пошли сюжеты не столь драматичные: менее пугающие существа мира членистоногих уничтожали неких чуть менее уродливых существ. Под конец очередь дошла до вида крайне агрессивных, воинственных муравьев, ведущих завоевательные походы и захватывающие поселения других муравьев. Похоже, насекомые, как и люди, были не в состоянии вести мирное сосуществование и так же имели свои неразрешимые противоречия. Однако, Мэй уже в пол уха слушала о судьбе очередного муравейника, павшего под натиском братских соседей: все ее мысли были по прежнему прикованы к судьбе несчастного грызуна и зловещей догадке о том, каких чудовищ на самом деле может таить этот мир. Когда у нее за спиной раздался вкрадчивый шорох, девочка чуть не подпрыгнула.

- Милая, ты почему еще здесь? Ты на время смотрела? Двенадцатый час! - это была мама. Слава Богу, не гигантская сколопендра и имевшая всего жалкую пару ног. Мэй облегченно вздохнула.

- Мам, я смотрю передачу про муравьев. Мне для школы надо, по естествознанию. - спать отчаянно не хотелось.

- Какие муравьи, солнце? Завтра в школу с утра. А ну быстро чистить зубки и спать. Чтобы не горбатиться потом с утра до ночи, как муравей на низкооплачиваемой работе.

- Ну ма...

- Быстро я говорю.

Мама не обладала ядом амазонской сороконожки, но ее слова действовали на волю не менее парализующе. Мэй убито поплелась в ванную. Пытаясь оттянуть неизбежное, девочка долго начищала фтором и кальцием ровные ряды своих белоснежных красавцев, а потом устроила пристальное изучение милой, черноволосой мордашки. Мэй уже начала различать могучую силу красоты, прокладывавшую себе путь сквозь трогательные детские черточки. А вот парни в ее школе, к сожалению, были слепошары на редкость. Взрослеющая, тринадцатилетняя красавица знала, что парни развиваются сильно позднее девчонок, но уже стала испытывать легкую тревогу - сохранится ли ее красота, когда АйКью этих слабоумных достигнет, наконец, нужного уровня? Не исчезнет ли, не померкнет? Не то чтобы Мэй имела какой-то интерес к глупым мальчишкам, но когда она видела, как эти доходяги вьются вокруг Мэри Флинн - первой красавицы класса, - в душе что-то такое шевелилось, как сколопендра. Неожиданно, Мэй услышала за спиной голоса. Девочка быстро погасила свет в ванной - она уже давно должна быть в кровати! Осторожно, на цыпочках, покинула уборную и чуть слышно закрыла за собой дверь. Санузел их дешевого дома находился рядом со спальней родителей. Там, за дверью, происходил диалог. Картонные стены едва могли скрывать и тихие звуки, а сейчас папа с мамой о чем-то очень оживленно беседовали. Мэй затаилась мышонком, прислушавшись.

- Дорогая, мне вчера звонил Джеймс.

- Джеймс? Тот самый - из правительства?

- Он самый.

- Сколько он не звонил - лет десять, как ваша дружба закончилась? Что-то случилось?

- Двенадцать... - напряженная тишина повисла за дверью.

- Милый, что случилось? Зачем он звонил? - мамин голос разрубил напрягающую тишину, но его пугающий тембр лишь усилил чувство тревоги.

- Он звонил предупредить. В правительстве ходят всерьез разговоры, чтобы нанести по русским превентивный атомный удар.

- Господи, это безумие...

- Полное.

- У русских - шесть тысяч ядерных боеголовок. О чем они там думают, эти идиоты в правительстве?!

- Они считают, что смогут уничтожить большую часть ядерного потенциала противника еще в шахтах или на взлете. Остальное - приемлемый ущерб, на который можно пойти.

- Приемлемый ущерб?

- Угу, на половину Америки.

В родительской спальне вновь воцарилось зловещее молчание. Лишь звук маминых беспокойных шагов отсчитывал время, как часы судного дня.

- Слушай, но ведь человечество уже столько времени стоит перед этой угрозой? Политики постоянно пугают друг друга. Может все обойдется?

- Боюсь наше везение когда-то закончится. Не было такого оружия, которое человечество не пустило бы в ход.

- Что еще сказал Джеймс? Есть же какие-то правительственные специальные бункеры?

- Наверняка есть, но они не для нас милая. Джеймс просто позвонил предупредить, по старой дружбе. Наверное, он считает, что такой бункер есть у простого проповедника. - Мэй едва уловила тихую грусть в папином голосе.

- Но ведь ты же работал, столько лет и здоровья угробил на них...

- Уже давно нет. К счастью. Сейчас - я всего-лишь проповедник, в маленькой церкви.

- Ты думаешь Господь защитит нас? Томас, мне страшно.

- Господь отвечает за всех, а я отвечаю за вас. И я защищу Мэй и тебя. Есть одно место.

- Место? Китай, Бразилия, Соломоновы острова?

- Штат Мэн.

***

Молочные хлопья насилу лезли в желудок. Мэй плохо спала, есть не хотелось, а больше всего не хотелось идти в поганую школу. Мелкий телевизор на кухне, притороченный к стене на кронштейне, наполнял и без того безрадостное утро удручающим бубнежем. Двое ведущих с какой-то удивительной простотой обсуждали возможность ядерной войны и ее грядущих последствий. Отец угрюмо косился из-под газеты на их плоские лица, возвращался к газете, но, похоже, "Нью Йорк Таймс" тоже не имела радостных новостей. Мэй вспомнила подслушанный вчера разговор и ей сделалось еще "веселее". Неужели это все правда?

- Солнце, чего ты копаешься? В школу выходить через двадцать минут - ты никак завтрак не можешь доесть. - мама была, как всегда, энергична на редкость.

Девочка сделала несколько печальных кругов ложкой по дну тарелки, с тоской заглянув в глаза матери.

- Мам, можно я не пойду в школу сегодня?

- Это почему? Вот еще новости.

Почему? Может потому что мир скоро сгорит в огне атомного апокалипсиса и накроется послеядерным пеплом? Вместе со школой и всей системой образования. А редким выжившим понадобятся не знания, где воткнуть правильно галочку на бланке в четыре варианта ответов, а умение смастерить каменный топор и кресало. Ничего подобного Мэй конечно же не сказала. Ее хватило только состроить максимально страдальческую физиономию и пропищать.

- Я себя плохо чувствую что-то.

- Спать надо ложиться пораньше, а не телевизор смотреть допоздна - тогда и чувствовать себя будешь отлично.

Мама была неумолима. Отец с жалостью посмотрел на дочь и робко перевел взгляд на супругу.

- Клэр, дорогая, ну может правда, пусть не идет. Мы все равно переезжаем.

- Так, Том, не начинай. Не надо из меня делать монстра. Дело не в школе, не в переездах. Только строгий порядок и дисциплина, ответственность - вот единственное, что еще сохраняет этот безумный мир от развала и то, что может тебя спасти.

- Мы переезжаем? - Мэй зацепилась за последнюю соломинку, брошенную отцом.

- Собирайся, говорю. Я подвезу тебя.

Это была, конечно, далеко не победа, но возможность не переться в бурсу на школьном автобусе сама по себе стоила много. Мэй ненавидела поездки в желтом катафалке до школы. По мере того как замкнутое пространство буса, с каждой остановкой, наполняли полчища малолетних чудовищ, вояж с ветерком превращался в форменное выживание и дискомфорт. В густой субстанции отборного мата, визгов и ублюдского рэпа с задних сидений, нужно было во все глаза следить, чтобы никто не прилепил тебе сзади жвачку на волосы, не пихнул в бок на проходе, не обратился к тебе невзначай с наездом или каверзными вопросами, неправильная реакция на которые, среди подростковой, хищной публики, могла моментально перевести тебя в касту опущенных школьных задротов. Задроты, в свою очередь, уже в автобусе проходили чистилище и со страхом ожидали кого в поездке сегодня будут терзать отбросы человеческого потомства. Мэй, конечно, не была школьным задротом, ее никто не трогал, и она тихо сидела как можно ближе к более безопасным передним местам. Возможно, дружба с Мэри Флинн давала протекцию, возможно сберегал папин Господь, но каждую поездку Мэй испытывала омерзительную тревогу, скребущую изнутри, страх, что в безопасный храм ее личного пространства начнут ломиться эти существа с задних рядов: ведь на самом деле не было никакой защиты и их ничто не удерживало. Единственный, кто чувствовал себя в полной безопасности - это школьный водитель. Огороженный плексигласом на своем водительском месте, по сути забаррикадированный, он был абсолютно недоступен для школьных существ. Мэй часто мечтала а такой спасительной будке, надежном местечке, где никакая грязь этого мира не могла достать тебя и навредить, а ты спокойно управляешь рулем своей жизни и ведешь ее, как школьный автобус по строго намеченному маршруту. Водитель, добродушная темнокожая Джесс, всегда вызывала у девочки добрую зависть, но Мэй не знала, что этот оплот стабильности уже пожирала третья стадия рака: злокачественная опухоль поразила легкие изнутри и никакой плексиглас не мог спасти уничтожаемый разрушением организм. Вместе с пропущенной поездкой на автобусе, ушла возможность последний раз посмотреть в лучистые глаза Джесс и увидеть ее трогательную улыбку.

- Я заберу тебя после школы. - мама поцеловала Мэй на прощание и проводила ее взглядом до школы.

Старенький "приус" мамы, безусловно, немного сократил этот аттракцион напряжения, но теперь училище плотоядно распахнуло двери своей преисподней. Проблемы начались уже у личного шкафчика. Пока Мэй укладывала верхнюю одежду на полку, за широкой дверцей ее школьного локера обосновалась интересная парочка. Высокий баритон старшеклассника, судя по тембру, прижал обладательницу томного дыхания к дверцам соседнего шкафа.

- Стив, прекрати, не сейчас.

- Да перестань. Впусти моего зверя в свой храм целомудрия.

Шумное, прерывистое дыхание за дверью выдавало отчаянную борьбу: чьи-то неравные силы с трудом выдерживали натиск напористого существа. Мэй беззвучно затаилась на своей стороне, боясь даже мыслью выдать собственное присутствие. Звонок должен был вот-вот прозвенеть и в коридоре, как назло, не было ни души.

- Говорю же, не здесь...

- А где?! Слушай, крошка, у меня на всю эту херню времени вообще нет. Если ты хочешь ломаться - идешь сразу лесом. У меня тут одна постоянно на телефоне висит - ее ворота открыты всегда.

Напор последнего приступа был столь решительным, что по тихому выдоху по ту сторону спасительной двери, стало ясно, как оборона защищающихся затрещала по швам. Мэй с тревогой прислушивалась, как где-то, совсем близко падает оплот чьей-то девственности и животная похоть уже устремилась ручьями в пробитые бреши.

- Ну хорошо, хорошо. В эти выходные предки сваливают к одной тетке на днюху - их не будет до ночи. Приходи вечером.

Цитадель рухнула и прозвеневший в это время звонок, словно погребальным колоколом отметил очередное падение добрых нравов. Сидеть за спасительной стенкой уже было невозможно: нужно было немедленно спешить на урок и Мэй тихонько закрыла дверь шкафчика, надеясь, что ее не заметят, но непонятное чувство, как у мышонка из передачи, заставило ее притормозить и поднять взгляд наверх. Здесь ее уже поджидал нездоровый, хитрый прищур черных зрачков. Темноволосый старшеклассник, прижимая к дверцам соседнего шкафа одну молодую девицу, с интересом обратил свое внимание на новую жертву. Он выглядел довольно привлекательно, насколько Мэй только могла судить о красоте обладателей Y-хромосомы, но какие-то противоестественные, злые черты, как проступившие трещины, уже начали искажать белокаменный фасад его фейса. Мэй оказалась не в состоянии надолго задержать взгляд в вязком болоте его прищура и бессильно сползла до футболки. Там ее ждал безобразный принт козлиной рожи с крутыми рогами, вписанной в непонятную пентаграмму. На удивление, козлиная харя обладала абсолютно теми же чертами, что Мэй видела выше, будто известное мобильное приложение отразило, как будет выглядеть старшеклассник лет через тридцать уже без прикрас юности. Под мордой огромными буквами пролегла ярко-красная надпись в кровавых подтеках - "The Devil inside". Козлина с принта бурила несчастную школьницу все тем же дьявольским прищуром - Мэй будто и взгляда не отводила от старшеклассника. На секунду, девочке стало совсем нехорошо и она, что есть мочи рванула прочь по коридору. За спиной донесся совершенно омерзительный смех, причудливо отдавая нотками звериного блеяния.

Только в классе она смогла успокоиться. Подавляющее большинство учеников с трудом выдерживало течение нудных уроков, но Мэй, наоборот, любила это спокойное, тихое время, когда посредством влияния учителя и давления нормы, в классе выдерживалась иллюзия порядка и дисциплины. Мэй знала: что это обманчивое состояние мира пребывает в крайне зыбкой формации; что вскоре раздастся протяжный вой звонка на перемену, словно серена перед бомбежкой; что после этого звона вся призрачная идиллия слезет, как горящая краска с проржавевшей конструкции, и на поверхность благопристойности вновь полезут поганые твари из своих скрытых щелей. После звонка, никакой учитель уже ничего не мог контролировать, да и сам он спешил покинуть опасное помещение по внезапно возникшим "неотложным" делам. Все тот же ад и израиль извергался, как и в автобусе; крики и визг насиловали тишину; остатки порядка падали в растерзанном виде. Наиболее озверевшие малолетки начинали поиск забитых изгоев, часть из которых пыталась спастись в коридоре, часть безвольно вжималась в свои стулья в надежде пережить эти бесконечные десять темных минут до следующего визга сирены.

Мэй сидела в первом ряду у окна и сейчас наслаждалась последними мгновениями тишины, наблюдая пейзаж через застекленную раму. Класс "В151" всегда дарил потрясающие, открытые виды. Желто-белое, какое-то бледное солнце, встающее на горизонте, казалось из последних сил дарило этой грешной земле свои лучи и тепло. Но больше всего, Мэй привлекала крайне удивительная форма облаков, вырастающая прямо за солнцем: огромная темно-серая масса пробивалась в высь прямо из желтого шарика и поднималась в виде чудовищного, исполинского гриба. Мэй знала все из той же всезнающей "Нэшнл Джиографик", что в природе очень редко, но встречаются облака подобного грибовидного типа, но сейчас, при взгляде на эту огромную шапку, идущую прямо от земли и освещенную солнечными лучами, ассоциации возникали отнюдь не со съедобными лесными опятами. Папа Мэй был священником в небольшом пресвитерианском приходе; его любовь к дочери не предполагала никакого совершенно давления по религиозной канве, но чтобы зародить в девочке все же хотя бы зачатки интереса к божественному, он пошел по своеобразному направлению. Прежде чем подойти, так сказать, к природе божественного, Том Флауэр решил дать дочери представление о том, что такое человеческая природа. Документальную хронику бомбежек Хиросимы и Нагасаки Мэй посмотрела с отцом уже в 10 лет. Затем был ряд кинокартин: почти такой же документалистики "Нити" и пронзительное "Завещание" 80-х годов. Но больше всего, впечатление произвели просмотренные без отца "Босоногий Гэн" и вторая часть "Терминатора". Шедевр Миядзаки выбил из Мэй целый град горючих слез, а начало блокбастера Кэмерона вообще не давало нормально спать целый месяц. После него у Мэй родились стойкие впечатление о ядерном апокалипсисе, как о мире, который сгорает в секунду, вцепившись пальцами в прутья металлической сетки. С самого детства младшую Флауэр будто готовили к судному дню и, сейчас, при взгляде через окно на причудливое грибовидное облако, мысли у девочки были вполне однозначными. Она обвела взглядом пока еще тихий во время занятия класс и, вдруг, отчетливо поняла, что всех этих детей, ее одноклассников, скоро не станет. Погибнет моментально от ударной волны милая Салли; распадется на атомы тупица Дуайт; даже тело взрослой сорокалетней учительницы Мириам Джинн прошьют навылет беспощадные гамма-частицы. Все в этом классе, кроме нее, умрут страшной смертью. Этот внезапный инсайт вызвал непонятную тихую грусть и непередаваемую жалость к своим одноклассникам, которых Мэй еще час назад сама в гробу видела. Сейчас же чувство сострадания к ближним, которые уже обречены и этого даже не знают, привело девочку в умиротворенное, медитативное состояние. Так что она абсолютно спокойно встретила трель звонка и моментально начавшиеся в помещении беспорядок и шум.

Внезапно, на краешек парты подсела первая красавица класса - Мэри Флинн. Британка по происхождению, она вела себя так, будто Британия продолжала править морями, а красивую внешность только подчеркивали аристократические черты. Ее густые, чуть вьющиеся волосы, пшеничной копной ниспадали прямо на стол и вились возле рук Флауэр. Золотой, насыщенный цвет этой копны бестактно подчеркивал нездоровую бледноту кожи Мэй и она убрала руки подальше, словно боясь прикоснуться к чужому сокровищу. Мэри Флинн считала Мэй одной из своих многочисленных подружек. Поначалу той не было ясно для чего первая красавица класса водит дружбу с обычной простушкой, но затем постоянные просьбы списать, а то и сделать домашнюю работу и прочие мелкие просьбы расставили все более-менее по местам. В принципе, Мэй была даже не против: "дружба" с Флинн давала какую-никакую протекцию и школьные ушлепки обходили Мэй стороной, зная под чьим крылом находится этот питомец. Связываться с Флинн было опасно: старшеклассники, с которыми ранняя красотка тоже начала водить "дружбу" могли за нее и башку пробить натурально. Иногда, впрочем, Флинн демонстрировала искренне дружеские чувства и в такие моменты Мэй забывалась и как верная собачонка сама проникалась к подруге верностью и теплотой. В один из таких приливов эмоций она дала Мэри поносить свою крутую джинсовую куртку - подарок тети Эммы, приехавшей из Европы. Эта куртка была единственной ценной вещью у Мэй, которой она весьма дорожила и такой акт бескорыстной лояльности был самым дорогим, что она могла предложить красивой подруге. Акт был зачтен, но быстро забыт в рутине новых дней и событий. Забыт вместе с курткой, которую одалживали на неделю, но уже пошел второй месяц примерки. Словно в насмешку, Флинн сейчас была в ней. Мэй посмотрела исподлобья на свою вещь, непроизвольно отметив, как джинса прекрасно шла холодной красотке. Приталенный покрой выгодно подчеркивал переход талии в стройные бедра; расстегнутые на все пуговицы края демонстрировали вполне угадывающиеся за складками одежды формы груди, а поднятый рубашечный воротник-поло придавал всему образу нечто такое озорное, непокорное, рокерское. Мэй сухо сглотнула. Она никогда не выглядела бы так сногсшибательно в своей же собственной куртке. Мэри будто прочла по взгляду одноклассницы ее ход мыслей:

- Хорошая курточка: я еще неделю похожу - ты же не против? Представляешь, Стив из десятого за мной виться начал: надо хорошо выглядеть - ты ж понимаешь. Блин, ты бы видела какой у него байк...

Мэй не была против, уже где-то в глубине души свыкшись с мыслью, что куртку она больше никогда не увидит. Хотя и было непонятно, какого черта приходилось по прежнему платить дань этим британцам, когда их разделали под орех еще у Йорктауна и объявили независимость. Мэй знала: никто не отдаст куртку через неделю, и вообще - через неделю она уже переедет и будет не здесь. Отголосок того умиротворения и жалости к одноклассникам вновь слегка хлестнул чувствами. Все равно переезжаем: захотелось сделать на прощание еще один жест широкой души. Мэй посмотрела прямо в синие, огромные глаза Флинн, и улыбнувшись, сказала:

- Ничего, Мэри, джинсовка тебе очень идет. Забирай ее и носи на здоровье. Мне тетя еще привезет.

Одноклассница на секунду нахмурилась, как-то странно взглянула - чего мол перебиваешь с такой ерундой, коротко кивнула - "ага", и продолжила свой рассказ про Стива из десятого и его байк. Это короткое "ага" будто ударом рапиры кольнуло Мэй где-то в сердце, и отразилось в мыслях. Короткое "ага" как само собой разумеющееся, никто и не думал возвращать твою самую ценную вещь, выразив, в принципе, недоумение насчет того, как долго ты соображаешь мозгами. Не было даже сухого "спасибо", никаких благодарностей, такого долгожданного "ты настоящая подруга Флауэр, черт возьми"... лишь холодный взгляд - "будет еще что-то ценное - подходи."

Какая же ты свинья.

Мэй ничего не сказала. Она продолжала смотреть в лицо Флинн пустым, расфокусированным взглядом, пропуская мимо ушей ее бессмысленный лепет. К горлу начала подкатывать непонятная тошнота. Мэй сосредоточила взгляд на периферии - перемена была в самом разгаре: два ублюдка, Гарри и Трой, скрутили несчастного, немного отсталого, но простодушного Ларса, и завязав ему на лице половую грязную тряпку, били учебником по голове, вбивая по их словам в его тупую голову знания. На другом конце периферии - скромная, серая мышь Салли, склонившись в комичном японском поклоне, вручала билеты хорошенькой Хлое, видимо приглашая в кино. Эта сто пятая попытка набиться в подруги. Отличница Хлоя, хорошая пай-девочка, известная актриса на публику и лицемерная сука, порвет тихо билеты и будет ржать со своей фан базой из трех дылд над глупой простушкой уже через пять минут, как только Салли выйдет из класса. Еще один Гарри - как много идиотов под этим именем даже в пределах одного скромного класса - вытащил смартфон из сумочки учителя Мириам, которую та беспечна оставила в аудитории, покинув ее на перемене. Добытчика чужого имущества моментально окружила толпа малолетних шакалов и по громким, насмешливым голосам стало очевидно, что бедная учительница была не только неосторожна в оставлении в классе личных вещей, но и настолько же опрометчива, чтобы хранить в телефоне слишком интимные фотографии, которые уже начали со скоростью света расходиться по гаджетам школьных гиен. Что с ней теперь будет...

Мэй снова исподлобья взглянула на свою бывшую куртку - заметила, что на ней нет уже одной медной пуговки: две нитки одиноко торчали теперь на голом пустыре, словно лишившись отчего крова. Две нитки торчали там, где Мэй пол года сдувала пылинки, боясь даже стирать свою самую ценную вещь. Всего пол года и проходила. Так грустно.

Мэй перевела взгляд на окно. Пугающее грибовидное облако стало как будто еще больше и приблизилось к школе. Внезапное умиротворение охватило Мэй, улыбка скользнула по чуть пухлым губам. Девочка вернулась к рассказу про старшеклассника: смотрела прямо в глаза трещавшей без умолку Мэри, искоса бросая взгляды на вакханалию класса.

*Вы все сгорите. Сгорите в огне Армагеддона. Сгорит весь ваш класс в атомном пламени, и то что останется от вас покроет пепел радиоактивных осадков. Покроет весь ваш поганый город и ваши дома. Не останется ни этих изрисованных, грязных парт, немытых окон, обшарпанных стен. От вас не останется ни фотографий, ни воспоминаний, ни имени. Вы исчезнете навсегда, всем скопом, все... а меня... меня и маму отец увезет в безопасное место.*

Весь остаток школьного дня Мэй провела в удивительно хорошем расположении духа. Задала даже подруге какие-то уточняющие вопросы про Стива, сделала комплимент Хлое по ее безупречному виду, загадочно улыбнулась Гарри - тому что был особенно агрессивен и туп. Почему-то Мэй знала, что видит всех их в последний раз, что все они уже мертвецы.

***

В семь часов утра возле маленькой пресвитерианской часовни уже собралась кучка народа. Всего с десяток людей, но это был почти весь приход. Хотя, церковь открывалась с восьми, но сейчас сам настоятель, Том Флауэр, несколько суетливо сновал посреди своей скромной паствы, проверяя собравшихся.

- Так, Майкл и Сара, маленький Итан и Грейс - все в сборе. Чета Купер - здесь. Джим - раньше всех, молодцом. Алан и Маргаретт... так, Алан, где Маргаретт?

- Марго скоро будет. Поехала за маман. Черт бы побрал эту миссис Донован. Говорю, оставайтесь у нас - нет, надо было попереться проверить эту чертову рассаду и унитаз. - по осунувшемуся, усталому лицу Алана было видно, что он с радостью оставил бы Миссис Донован вместе с рассадой даже перед лицом надвигающегося апокалипсиса. Тем более перед лицом.

- Алан, не богохульствуй. Позвони Маргаретт - пусть поторопятся.

- Извините святой отец. Сейчас наберу. - Алан отошел едва ли не на другой конец улицы, но и оттуда было явственно слышно возмущенное недоумение на кой черт ехать проверять рассаду, если она все равно накроется вместе с унитазом, квартирой и всем этим городом. Вопросы, впрочем, терзали не одного Алана.

- Том, ради Бога, чего мы собрались в такую рань? Десять минут восьмого. - Пожилой Фрэнсис Купер знал Тома Флауэра едва ли не бегающего под стол, поэтому спокойно обращался с настоятелем по-панибратски. В его глазах это был все тот же смышленый, черноволосый мальчуган. Разве что мальчуган нацепил на себя рясу преподобного и отпустил несколько седых прядей в еще густых волосах.

- Мистер Купер, не поминайте имя Божие всуе. Я уже объяснял - ехать очень далеко, не менее восьми часов без перерывов. А приехать надо обязательно до темноты. Выдвигаемся через тридцать минут. Алан, ты слышал?!

Мэй стояла чуть в стороне от всей суеты, неодобрительно поглядывая на прихожан. Она прекрасно знала почти всех здесь присутствующих, но не могла понять зачем папа берет всех в свое секретное безопасное место. Это словно бы обесценивало значимость мамы и самой Мэй, ставило их на один уровень с остальными, посторонними по сути людьми. Будто в наказание рядом прыгала довольная Грэйс - немного отсталая, чуть пухлая дочка Майкла и Сары. Грэйс простодушно радовалась предстоящей поездке - точь в точь как это представляла себе еще накануне сама Флауэр, но сейчас, это воображаемое путешествие будто украли и Мэй было нерадостно. Она с тоской посмотрела на деревянное распятие, сделанное в натуральную величину и прикрепленное над самым входом в часовню. Распятие делал по дешевке еще один папин знакомый - плотник Грэг, страшный пропойца. Изваяние было срублено настолько ужасно, что более страдальческого выражения лика Иисуса вряд ли можно было хоть где-то найти. Сейчас же, Сын Человеческий взирал со своей перекладины на собравшихся под ним, внизу, с выражением крайней скорби и неодобрения, словно провожая компанию в последний путь. Глядя на распятие, Мэй всегда испытывала смутные чувства и сомнения в вере, в которой твой жизненный путь мог закончиться на кресте в невыносимых страданиях, но девочка бесконечно любила отца и знала, что он не мог ошибаться и Господь существует. Она представляла его абстрактным, хорошим папиным другом, из тех высокопоставленных знакомых из прошлой жизни отца, которые ему иногда звонили по важным вопросам.

Том Флауэр, тем временем, громко хлопнул в ладоши и привлек внимание своей паствы.

- Так, господа, мы уже все обсуждали накануне, но считаю нелишним напомнить, перед самой поездкой. Я ни в коем случае не хочу уподобляться этим сумасшедшим сектантам, вещающим о конце света, но вы все люди не глупые и следите за новостями. Я призываю вас провести ближайший месяц-другой в одном тихом месте. Там есть община преподобного отца Абрахама - нас встретят и разместят. Кто желает остаться - сейчас самое время. - Том обвел всех внимательным взглядом. Возражений было не слышно.

- Да Господи, там всего 500 миль проехать, насколько я понял. Кому не понравится - грузит свою задницу на первый рейсовый автобус и возвращается домой уже завтра. - пробормотал едва слышно Джим - большой, коренастый мужчина, лет сорока.

- Милости просим. Вернуться назад и словить своей задницей ракету чертовых русских. Пока умные люди будут сидеть в безопасном, секретном бункере за 500 миль отсюда. - Фрэнсис Купер, несмотря на возраст, имел потрясающий слух и использовал эту силу всегда, когда нужно было вступить в так обожаемые им споры, особенно о ракетах и бункерах. Джим прекрасно знал о болтливости старика, но не смог удержаться от продолжения.

- Какие бункеры, мистер Купер? Мы просто едем в захолустную дыру, на которую никто не будет тратить ракеты. Надеюсь там хотя бы есть интернет.

- Молодой человек, не выставляйте свое невежество дальше известного места. Поверьте, у русских хватит ракет на любую дыру. Единственное, что может нас спасти - это сеть секретных бункеров, широко строившаяся еще с пятидесятых. Правительственная программа, милый мой. У Тома есть подвязки, это очевидно. Это вы, потерянное поколение, ищите убежища в своих интернетах, а во времена карибского кризиса каждый уважающий себя мужчина копал себе индивидуальный бункер сразу после работы.

- Что же вы себе не выкопали? - Джим ехидно посмотрел на старика. Фрэнсис заметно замялся, зажевал губами, но ему на помощь, внезапно, пришла Сара Брукс, стоявшая рядом и качавшая на руках маленького, полугодовалого Итана.

- О чем вы говорите, понять не могу? У нас же просто выезд по установлению связей с новой общиной и религиозная конференция по вопросам веры и передаче духовного опыта. - большие синие глаза Сары, ухоженной, еще молодой женщины, светились потрясающей наивностью и чистотой. Мужчины, улыбнувшись, переглянулись.

- Это вам Майкл сказал?

Ответа не последовало: на горизонте, наконец, показался мини купер жены Алана и Том Флауэр призвал всех собираться. Первым делом он выловил самого Алана.

- Так, Алан: семейство Брукс, мистер и миссис Купер - на моем "Экспрессе" поедут. Вы возьмете Джима. Поместитесь в твоем форде?

- Обижаете святой отец. Мы в моем монстре еще джигу сплясать сможем! - Алан выглядел откровенно повеселевшим, узнав, что Джим возьмет на себя в затяжной дороге часть мозгоклеваний миссис Донован и он не останется наедине со своей женой и ее мамой. Джим, случайно услышавший о своей судьбе на предстоящие восемь часов поездки, заметно погрустнел, хотя слушать всю дорогу рассказы мистера Купера за секретные бункеры тоже было веселого мало.

Напоследок Том Флауэр достал из-за пазухи тетрадный листок, разорвал его напополам и аккуратно засунул Алану в нагрудный карман.

- Это пропуск. Не потеряй.

Большая часть народа начала грузиться в полноразмерный фургон "Дженерал Моторс". Старенький Шевроле девяносто седьмого повидал многое, но выглядел до сих пор крепко. Алан пытался загнать семейство в своего "Рейнджера". С мостовой раздавался все тот же пронзительный крик.

- Мама, да нахрена вы эту грёбаную рассаду взяли?! Здесь еще Джиму сесть нужно!

Мэй села в папин микроавтобус последней. Вся идея поездки ей уже разонравилась в корне. В глубине души она понимала, что ее отец делает доброе дело - он пытается спасти этих людей, но юношеский максимализм не оставлял места для правильных чувств. Тем более "спасаемые" люди не излучали особого энтузиазма и сейчас, когда все погрузились в машины и отъезд стал неизбежен, кто-то на задних рядах фургона начал перешептываться о целесообразности этой затеи. Неблагодарные.

Мэй сидела на правом сидении, у двери, по диагонали от места водителя. Она с грустью смотрела на папу, основательно обустраивавшегося за рулем: поездка обещала быть долгой. Неожиданно, в руках отца оказался тот тетрадный листок, от которого он оторвал половину и вручил Алану. Том на несколько секунд задержал листок в пальцах, отвлекшись на какой-то вопрос жены, сидевшей рядом, и дал дочери время внимательно рассмотреть то, что было заявлено "пропуском". Обычный лист из школьной, в клетку, тетради с обратной стороны оказался карандашным рисунком. Судя по нечеткости линий и гротескности форм, рисунок был детским. Кроваво-красная легковая машина, вид сзади, уходила куда-то по серой ленте шоссе. За пределами шоссе и машины сгущалась непроглядная тьма. Эта тьма, по видимому, имела под собой значение ночного времени суток, но Мэй точно знала, что никакая ночь никогда не содержала в себе настолько безжизненной черноты. Подобная чернота откровенно пугала и девочка сосредоточилась на других деталях рисунка. В машине, через "отсутствующее" стекло отчетливо различались два пассажира. Две параболы, закрашенные разным цветом, очевидно символизировали две копны длинных волос, если на них взглянуть с задней проекции. Большая бледно-желтая копна и маленькая той же безжизненной пустоты - черный карандаш определенно имел популярность. Две копны длинных волос уходили на красной машине в беспроглядную тьму. Кто они? Мама и дочка? Почему-то Мэй была уверена, что маленькая копна - это девочка. Возможно даже ее лет. Хотя, лицезрение рисунка продолжалось буквально считанные секунды, оно успело произвести настолько гнетущее впечатление, что Мэй, сглотнув, уставилась в боковое окно, чтобы схватить хоть немного настоящего цвета. Поначалу, невозможно было сказать из-за чего простой детский рисунок мог создать столь тягостный образ. Возможно, из-за неестественно-черного карандаша, а может быть из-за формы изображения. Раскрашивание рисунка производилось не ровными, сплошными слоями, а грубыми, рубленными линиями с сильным нажимом карандаша. Бесчисленное количество этих линий пересекались крест-накрест и покрывали лист, как рассыпавшаяся по полу куча иголок. Эти линии своим числом создавали сплошной цвет, но с трудом могли выдержать контур. Выглядело это так, словно из красной машины во тьму выходили лучи, но безжалостно перерубались черными линиями. Так как тьма занимала большую часть рисунка, черные линии из нее будто хотели пронзить насквозь машину. Во многих местах они уже сумели глубоко проникнуть в ее красную "плоть", как заражение, и стремились попасть внутрь, добравшись до пассажиров. А может быть уже и добрались, учитывая цвет маленькой копны - девочки. Юный художник, по всей видимости, страдал от крайнего недостатка мелкой моторики, или же писал в стадии сильного душевного потрясения.

Мэй снова посмотрела на папу. Он уже успел сложить лист вдвое и положить в бардачок. Однако, буквально через пол минуты достал из бардачка и засунул куда-то за пазуху. Девочка никогда не помнила за отцом такой суетливости, но машина, наконец, завелась. Мэй еще несколько минут с тревогой думала о злосчастном рисунке. Почему отец так с ним возился? Почему он назвал второю половину "пропуском"? Пропуск куда? К счастью, молодой детский ум не мог долго фиксироваться на каком-то вопросе и вскоре мысли сами собой плавно перенеслись на посторонние думы. Мэй задумалась о родном Бостоне, который они оставляли, о школе, об одноклассниках, о своей джинсовой куртке. Куртку было особенно жаль. Наконец, под монотонное бурчание миссис Купер, учившей кого-то на заднем ряду как готовить некий изумительный салат из картофеля, девочка задремала. Проснулась она так же неожиданно и лишь туман в голове говорил, что Мэй неплохо так покемарила. Папа по прежнему сосредоточенно вел машину вперед, а вот все пассажиры, наоборот, повырубались, включая даже пышущую неисчислимой энергией Грейс. Картина за окном заметно сменилась и стала являть суровую северную красоту Новой Англии. По обе стороны от шоссе стройные ряды хвойных деревьев начали оформляться во все более густые подлески, а в низинах сгущались клочья тумана, которые будто предпринимали попытки пробраться из леса к дороге. Девочка встряхнула головой, пытаясь проснуться. Они выбрались уже довольно далеко в разряженные от людского присутствия места и встречные машины стали редко встречаться. Тем не менее, Мэй немного вздрогнула, когда мимо них, навстречу, промчался одинокий, красный универсал. Его цвет напомнил о злосчастном рисунке. Младшая Флауэр вспомнила о тех нехороших эмоциях, что он вызвал, но не могла освежить в памяти, что именно в нем было зловещего. Цветовая гамма, манера рисунка? Нет, это не то. Помимо общего мрачного нагнетания, наиболее пугающей была неизвестность того, куда ехали пассажиры в такую непроглядную тьму. Тетрадный лист был оборван наполовину и сейчас Мэй была уверена, что вторая половина содержала ответ. Неожиданно, в мыслях пронеслось, что девочка точно так же ничего не знает о том, куда они едут. В какое место везет их отец? Это знание, как половина рисунка, тоже было словно кем-то изъято. Постепенно, мысль, что эти две поездки - настоящая и нарисованная, как-то связаны единой таинственной точкой назначения, начала укореняться в голове Мэй и волновать не на шутку. Том Флауэр заметил ерзанья проснувшейся дочери и, повернувшись, с улыбкой сказал:

- Проснулась котенок? Еще пару часов, скоро приедем.

Его улыбка немного успокоила, а начавший просыпаться народ, кашель Майкла и кряхтение мистера Купера окончательно выдворили дурные мысли из головы. Туман из подлесков, меж тем, уже конкретно наполз на дорогу. Мэй вглядывалась в его густой, рваный слой, как, вдруг, в белесых разводах промелькнула маленькая дорожная табличка. "Welcome to..." - единственное, что успела прочитать девочка. Место, куда приглашала табличка, Мэй прочитать не успела, но последнее слово было будто-бы "Кill". В голову, как туман, стали опять наползать нехорошие мысли. Реальная же дымка за окном стала совершенно густой и полностью окутала дорогу. Том Флауэр включил дальний свет. Впрочем, уже через двадцать минут туман стал заметно редеть и, неожиданно, явил вид на небольшой городок. Пока "Экспресс" спускался с пригорка в низину, чтобы въехать в городскую черту, можно было разглядеть, что пункт назначения был разбит на три массивные жилые застройки, расположенные на берегу озера. Если бы не затянутое серыми тучами небо и такой же серый туман, место вполне можно было назвать живописным и милым. Въехав на первую улицу, вся процессия из двух машин остановилась, люди начали выходить, чтобы размять изрядно затекшие в путешествии конечности тела.

- Дорогой, ты нас в Лондон привез? - улыбнувшись, подмигнула мужу Клэр Флауэр.

- Всего-лишь Новая Англия. - смущенно пожал Том плечами.

Небольшие, пошарпанные двух-трех этажные здания действительно мало походили на столицу Великобритании, но серое небо и вездесущий туман, вьющийся по ногам, отвечал неким стереотипам английского мегаполиса. Пока из этого серого неба, внезапно, не стал идти серый снег. Даже для Лондона это было уже слишком.

- Снег в сентябре? - удивленно уставился в небесную мглу Майкл.

Его простодушная дочь, Грейс, радостно закружилась и начала ловить ртом снежинки. Неожиданно, ее мордочка скривилась в гримасе, словно от вкуса лимона. Девочка сплюнула на дорогу смачный плевок. Теперь в гримасе скривилась ее мать - Сара.

- Грейс! Как невоспитанно.

Мэй поймала на ладонь одну "снежинку". Аккуратно придавила ее указательным пальцем другой руки. На ладони отпечаталась клякса смутно знакомой безжизненной черноты. Палец так же утратил свою белизну.

Это был не снег. С неба летел пепел.