Град Изумрудный

Пролог

- Приветствуем наших кандидатов! - раздалось со стороны небольшого помоста, расположенного ровно в центре круглого зала, разделенного сейчас на три одинаковых сектора. - Позвольте же мне их представить!

Строго говоря, никто из кандидатов в мэры города Сиэтл в представлении уже не нуждался. Зрители, что размещенные на жестких скамьях временного амфитеатра, что прильнувшие к мутноватым экранам приемников визио, казалось, знали про каждого из потенциальных градоначальников буквально все: во всяком случае, соответствующей информацией с ними делились все, кому это было положено, и половина из тех, кому положено не было.

За последние полгода каждый из претендентов был внимательно изучен, осмотрен, взвешен и принят во внимание. Собственно в кандидаты прошли всего трое: действующий мэр Джеймс Гвинн, его основной конкурент, финансист Винсент Тетти-Богл, а также, по неизбывной традиции, орочий кандидат, откликающийся на смешное прозвание Спящий Кабан.

Поговаривали уже, и не в первый раз, что урука надо бы и вовсе исключить из гонки, предоставив, вместо того, шанс кому-то из молодых политиков, или, как таковых стали все чаще называть, самовыдвиженцев. За зеленошкурого все равно никто не голосовал: даже соплеменники отчего-то предпочитали отдавать предпочтение кандидатам более внятным и осмысленным, и потому даже несколько десятков полученных голосов позволяли очередному декоративному вождю считать себя чуть ли не победителем — возвращаясь в резервацию с гордо поднятой головой.

Однако, традиция всегда традиция, особенно в Изумрудном Городе, славящемся невероятной тягой к старинным преданиям, архаичным обычаям, и, кроме всего прочего, остающегося едва ли не последним оплотом Истинной Веры на североамериканском континенте…

В действительности же, орочий вождь, являвшийся на финальное действо полугодичного марафона во всем своем дикарском великолепии и приводивший с собой таких же разукрашенных и разодетых сородичей, создавал атмосферу яркого народного шоу. Жители же любого города САСШ шоу ценят и приветствуют, и обитатели Сиэтла исключением отнюдь не являются.

Шоу это называется словом «выборы», если же конкретнее — «подсчет голосов», и идет городу Сиэтлу одновременно и на пользу, и во вред.

Пользу приносит чудовищная по объему и качеству активность предвыборных штабов: массово печатаются листовки, брошюры, буклеты и плакаты, в количествах невероятных производятся, продаются и даже раздаются даром наборы сувениров, колоссальные продажи показывают кафе, рестораны и бары — особенно в той части, которая касается возможности посидеть, выпить и перемыть по десятому разу косточки кандидатов в мэры, как сошедших с дистанции, так и подходящих к финалу.

Вред, или, вернее, нечто среднее между геморроем и мигренью, выборы создают для полиции — всех ее подразделений, а также организаций ассоциированных: к предотвращению беспорядков, охране предвыборных штабов и пресечению темного колдовства, призванного сбивать с толку добрых избирателей, привлекаются патрульные, офицеры криминальной полиции, агенты Бюро Пинкертона и даже минитмены Отрядов Веры.

Чего стоит одно только количество охранников, оберегающих сейчас то ли покой местных жителей от собравшихся в Ратуше, то ли досуг зрителей от недовольного шумом местного населения — а значит, собравшихся внутри муниципального квартала и вокруг него!

Подготовка к действу началась загодя — строительство трибун и сцены, возведение полицейских кордонов, прочие меры постоянные и временные, заняли уже почти неделю приготовлений, и неделя эта закончилась прямо сейчас.

Большие Часы, расположенные на башне Ратуши снаружи, пробили шесть часов пополудни, и, значит, ожидаемое — началось.

- Первый кандидат — наш уважаемый мэр, которого вы все и так прекрасно знаете! - оратор, среднего роста полуэльф, обряженный в попугайски-яркий желтый пиджак и расшитые блестками концертные брюки, на центральной сцене стоял только один, однако, у зрителей складывалось ощущение того, что их таковых трое: то была высококлассная оптическая иллюзия, как бы создававшая по одной видимой копии ведущего для каждого из кандидатских секторов.

- Джеймс Освальд Гвинн, восемьдесят семь лет, трижды избирался мэром нашего славного города! Чистокровный хуман, верный сын Матери нашей Церкви и просто хороший человек! - специально нанятые клакеры разразились аплодисментами.

- Как настроение, Джим? - немного даже громче, чем следовало, спросил ведущий. - Что, готов уступить первую милю Елоу-Брик-Роуд молодым и сильным?

Микрофон в помещении был один — не считая двух иллюзорных — и находился он в руках ведущего, кричать же действующий мэр посчитал неподобающим, поэтому он взмахнул рукой, как бы показывая, что настроение у него отличное, и тут же изобразил простонародный, на грани приличия, жест. «Посмотрим еще, кто тут молодой и сильный», как бы сообщил тем самым нестарый еще хуман.

- Программу действующего мэра мы все и так знаем, - надрывался ведущий со своего помоста. - «Чтобы никто не воровал и все жили хорошо!» Подробнее, как нам всем известно, в последний день выборов излагать нельзя, а то еще примут за агитацию! - те же самые клакеры, нечувствительно руководимые специальным дирижером, восприняли не Бог весть какую остроту как лучшую шутку сезона и немедленно расхохотались, хором и на разные голоса.

Шоу продолжалось.

- Наш следующий кандидат, и, - ведущий перешел на тон немного заговорщицкий, - как мне только что сообщили из Комиссии, основной конкурент господина мэра в этой гонке! Приветствуем: Винсент Альбах Тетти-Богл из клана Боглов! Биржевой маклер, финансист, экономист, по слухам, на четверть лепрекон! Обещает буквально засыпать город золотом, - Желтый Пиджак как бы перевел дух, делая, на самом деле, расчетную паузу. - Осталось только надеется, что это золото не будет сделано из осенней листвы!

Шум, смех, свист, хлопки и даже топот оказались значительно более громкими, и, чего греха таить, куда более продолжительными, чем при объявлении мэра: персону финансиста зрители будто бы приняли с куда большим энтузиазмом, чем поднадоевшего градоначальника.

- Ого! - обрадовался Штаны-в-Блестках. - Мистер Тетти-Богл у нас происходит из шотландского клана, значит, привык к народной демократии, и, наверное, сожалеет, что у нас не принято учитывать голоса только по громкости собравшихся!

- Но нет! - ведущий вдруг сделался страшно серьезен, выпрямился во весь рост и обернулся к центру помоста. Над ним, центром, прямо сейчас развевалось невесть откуда взявшееся звездно-полосатое знамя. Отсутствие ветра в помещении прямо заставляло подумать, что главный символ САСШ — такая же качественная иллюзия, как и размноженный втрое работник сцены, но если об этом кто и подумал, то озвучивать вслух не стал: закон об оскорблении государственной символики был написан так хитро и применялся настолько избирательно, что никому не захотелось рисковать.

- В нашей благословенной стране крикуны и хулиганы не имеют ни единого шанса сорвать истинную демократическую процедуру, помешать настоящему изъявлению воли народа! - В зале стало тихо, и в этой тишине отчетливо прозвучали слова ведущего: - Боже, храни Америку!

Тишина продлилась еще с минуту. Где-нибудь в Европе, наверное, сравнили бы эти шестьдесят секунд с погребальным ритуалом, но у оставшихся по ту сторону океана людей, не совсем людей и совсем нелюдей слишком много дурацких обычаев для того, чтобы все их соблюдать уже на земле Благословенной Свободы.

Всеобщее оцепенение спало: это ведущий вновь взялся за микрофон.

- И, последний по порядку, но не по значимости, можно сказать, первый с конца, уважаемый вождь Спящий Кабан Большое Перо, кандидат от туземных территорий и общин!

Поднявшийся шум, казалось, перекрывал все достижения зрителей, болевших что за первого, что за второго из объявленных кандидатов, что за них обоих. Орки, занявшие, преимущественно, трибуны третьего сектора, старались изо всех сил: могучие глотки издавали чудовищный слитный рев, не менее могучие конечности топали по дощатому настилу и стучали в несколько барабанов, ловко пронесенных на трибуны как бы мимо внимания полицейских, охраняющих в этот день Ратушу, в общем, было шумно, весело и даже немного страшно.

Кандидат Спящий Кабан Большое Перо неистовствовал вместе со своими соплеменниками. Он сам, его очевидный штаб, какие-то еще орки и гоблины устроили на своей стороне дикую пляску, выкрикивая ритуальные (полностью лишенные силы) заклятья и потрясая грозного вида примитивным оружием.

Оружие, впрочем, никакой опасности не представляло: вот уже пятьдесят лет оно было строго бутафорским, примерно настолько же ненастоящим, насколько весь цирк, устраиваемый раз в семь лет орочьим кандидатом и его сподвижниками.

- Итак, мы немного освежили память уважаемых зрителей, и теперь переходим к основному событию! - с некоторым даже трудом прервал этническую вакханалию ведущий. - Внимание на экран!

Напротив каждой из трибун, занимающей треть зала, опустился большой полотняный экран. Был притушен свет и немедленно заработали патентованные эфирные проекторы: движущаяся цветная картинка показывала одно и то же, а именно — девственно-чистые пока столы счетной комиссии, сидящих за столами уважаемых граждан Города, готовых уже считать голоса, отданные жителями за не менее уважаемых кандидатов, и даже цифры обратного отсчета, красиво появившиеся в правой нижней части каждого из экранов.

Зрители, притихшие было на минуту, снова зашумели. Поведение распределенной толпы напоминало сейчас морской прибой: во всяком случае, периоды затишья и громкого шума чередовались с той же, казалось, частотой и регулярностью, что и в случае с привычным всем жителям портового города природным явлением.

Основной кандидат на пост мэра Города, мистер Винсент Тетти-Богл из клана Боглов, в общем периодическом шуме участия не принимал. Он, мистер Тетти-Богл, этого шума почти даже и не слышал: специально нанятый звукорежиссер держал сейчас над временным избирательным штабом полог тишины, позволяющий сотрудникам штаба нормально общаться даже с учетом трибуны, расположенной от штаба в каких-то тридцати футах. Он, мистер Тетти-Богл, тем не менее, некоторое время рассматривал беснующихся сторонников, или, вернее — платных статистов, сторонников изображающих.

Впрочем, исключать того, что среди бесталанных артистов, безголосых певичек и прочего подобного сброда действительно затесался десяток настоящих избирателей, финансист не спешил, и сейчас пытался, по временному безделью, угадать таковых на трибуне.

- Что думаешь, Теренс? - наскучив, наконец, созерцанием, кандидат обернулся к помощнику. Помощник немедленно принял вид деловой и собранный: именно так положено выглядеть доверенному лицу кандидата в мэры Города.

- Думаю, что все идет по плану, мистер Тетти-Богл, сэр, - несколько подобострастно сообщил подчиненный. - Данные экзит-полла весьма противоречивы, и поступили не со всех участков, но общая тенденция понятна, - помощник взял красноречивую паузу.

- Терпеть не могу эти твои театральные замашки! - босс прервал молчание подчиненного самым энергичным образом. - Начал говорить — договаривай. Что, например, с цифрами?

- Цифры, сэр, замечательные, - Теренс позволил себе намек на улыбку. - Центральный муниципальный округ за Вас целиком, сэр, портовые и спальные районы — более, чем наполовину. Есть некоторые неясности с дальней окраиной, но с нее, во-первых, еще пришли не все данные, и, во-вторых, там побили наших людей — на двух или трех участках, сейчас выясняем.

- Окраина, окраина… Кому она нужна, эта окраина! - сообщил как бы в пространство достойный представитель клана Боглов. - Пять процентов горожан, а крику — как от всех ста сорока шести! Они, видите ли, держатся за традиции и не желают сдавать позиции. Они, понимаете, лендлорды все или через одного, и отказываются вставать вровень со своими батраками, вчерашними и нынешними! Ну да ничего… - кандидат вновь сфокусировал взгляд на напряженно ожидающем помощнике.

- Тем не менее, сэр, около тридцати процентов лендлордов, все-таки, за Вас! - поспешил активизироваться тот.

- Запиши куда-нибудь или так запомни, парень, - кандидат нахмурился. - Как только займу Большое Кресло, сразу прикажу срезать бюджетные ассигнования на нужды окраины… Скажем, до тех же тридцати процентов от того, что этим попрошайкам вечно потребно!

Карандаши пустились в путь по листам блокнота сразу в шести местах: ни один из временных сотрудников избирательного штаба не желал упускать возможности перейти в стан сотрудников постоянных, и старались, по этому поводу, все и изо всех сил. Атмосфера накалилась.

Немного, точнее, совершенно, другой казалась обстановка по другую сторону от помоста, в штабе действующего, или, возможно, пока еще действующего, мэра Сиэтла.

Во всяком случае, позу мистер Гвинн принял расслабленную, помощников вопросами не изводил и по сторонам посматривал с некоторым даже веселым удивлением: мол, что все эти странные люди делают тут, на очередных выборах меня?

Мистер Гвинн шел на выборы далеко не в первый раз, и прекрасно понимал, что главное — не как проголосуют, а как посчитают. Впрочем, это было нормальной практикой по всему миру, что в демократических странах Атлантического Пакта, что в невозможных теоретически, но вполне зримых практически, государствах Социального Блока — иллюзий никто не питал, ни по поводу голосов, ни в отношении подсчета.

Предвыборный штаб действующего мэра был, в какой-то степени, столь же декоративным, как и пестрая банда туземных представителей: от него зависело настолько же мало. Единственное что, сотрудники мэрского штаба, все же, выглядели несколько менее колоритно, чем представители Союза Племен, да и вели себя столь же расслабленно, как и почти бессменный градоправитель.

В стане самого орочьего вождя ничего интересного не происходило, если не считать за таковое интересное анекдоты, один за другим изрекаемые мудрым шаманом родного племени вождя и кандидата, раскаты хохота, не приглушаемые пологом тишины ввиду его отсутствия и пары внушительных бутылок дешевого виски, ходящих по рукам сотрудников зеленокожего предвыборного штаба.

Трибуны шумели, по-прежнему изображая неубедительную пародию на прибрежные волны: безо всякого, в отличие от волн, проку и особого понимания происходящего.

На экранах было показывали скучное: синхронно шевелились члены комиссии, иногда кто-то вставал и куда-то шел, сокращались цифры последнего отсчета.

Не все отчаянно неинтересное обязательно заканчивается, но тут был именно тот, правильный и приятный, вариант. Цифры сократились окончательно, и где-то под потолком ударили в гонг.

Распахнулись невидимые со стороны операторов визио двери, и в зал подсчета голосов шагнули первые носильщики, нагруженные неожиданно тяжелыми, опечатанными свинцовыми печатями, заклятыми на неснимаемость, мешками, содержащими кипы бумажных листков.

Разбежавшиеся, было, по своим непонятным делам члены комиссии вернулись на временные рабочие места: вдоль рядов столов понесли первые пачки бюллетеней.

И руководители предвыборных штабов, и их сотрудники, и даже сами кандидаты — включая, кстати, даже декоративного орочьего вождя — замерли, вдруг и ненадолго, такова уж оказалась магия момента.

Начался подсчет голосов.

Глава 1. Источник всякого зла.

Иногда, когда совсем нечего делать, я беру у букиниста на углу кем-то читанные бульварные романы. Ну, знаете, такие, мягкая обложка, желтоватая бумага и подслеповатые картинки: в каждой можно с равным успехом опознать и убийцу, и его жертву, и даже полицейского инспектора.

Сюжеты избитые, язык простенький, кто убийца, понятно с первой главы – но литературу такую, черт возьми, читают, а значит – издают. Другое дело, что перечитывать такую книгу не станет даже самый непритязательный ценитель, потому потрепанные томики и сдают букинисту, а тот и рад. Принял за никель, продал за дайм, потом еще раз принял за никель, но уже у следующего покупателя, и так до тех пор, пока страницы не засалят до полной нечитаемости: тогда книжка отправляется в растопочный ящик, и еще раз продается, снова за дайм, но это уже не за один томик, а за целую их кипу.

Персонажем как раз такой книжки я себя сегодня и почувствовал, причем с самого раннего утра. Это так: когда ни черта не понимаешь, ничего особенного не видишь, но пятой точкой чуешь — творится что-то не то.

Эфирные линии дрожали: кто-то здоровенный, сильный и невидимый натянул их разом на огромную арфу, и теперь невпопад дергал струны. Я знал это точно, а не просто ощущал – имею для этого прибор, не совсем легальный, но, вроде, и не запрещенный. Стоит у меня в конторе, питается электричеством от городской сети – через преобразователь, конечно, и здорово помогает мне в работе, что официальной, что всей остальной.

Эфирные линии дрожали, и это отзывалось острыми пиками внутри маленького окошка осциллографа, прикрученного к прибору уже мной самим – для наглядности, и чтобы каждый раз не создавать просмотровый морок.

Эфирные линии дрожали, и вместе с ними дергались сложные магические конструкты, от муниципальной водоочистной системы до линии передачи сил, вдоль которой бегает маленький городской трамвай. Фикциям моим тоже нездоровилось: например, я трижды перечитывал фикбук, составленный для одного, очень особого, заказчика: там даже имя его каждый раз было немного другим!

В общем, я промучился таким странным образом пару часов, подавил в себе глупое желание поднять панику, да и решил пойти пройтись.

Дверь, ведущая на улицу, поддалась не сразу, швейцар же помочь не хотел – делал вид, что страшно занят поиском какой-то информации в тяжелом гроссбухе. Кажется, это была книга учета посетителей или что-то вроде того.

На самом деле, чертов расист просто не любит коротышек, не обращая внимания даже на цвет кожи: я, например, вполне белый, почти как те ребята с Мейфлауэра, только ростом не вышел.

Я встал так, чтобы оказаться к стойке спиной, и потянулся к кобуре, отлично скрываемой пиджаком. Стрелять не собирался, пусть некоторые вполне и заслуживали пули, например, в ногу: просто рядом с пистолетом, в кармашке для шомпола, я постоянно носил свой жезл, маленький, как и большая часть моих личных вещей.

Дверь распахнулась с шумом, но без треска: хвала двадцать восьмой поправке, позволяющей применять бытовую магию без предварительного уведомления властей!

Шел по улице, вертел носом, слушал прохожих. На человека моего роста не обращают внимания, если не вглядываются – самым краем сознания считают меня ребенком, потешно нарядившимся во взрослого… Мне только того и надо: при детях языки досужих болтунов развязываются образом попросту неприличным.

Пробежал, разбрызгивая лужи, газетчик: то ли мальчишка, то ли кто-то из малоросликов — мальчишкой умел прикидываться не я один. Этот орал на всю улицу, выкрикивая что-то из отдающих желтизной передовиц, и мне это было неинтересно. Обе местные газеты для солидных людей, Сиэтл Таймс и Ежедневный Коммерческий Журнал, я уже прочитал с самого утра: все спокойно, никаких объяснений взбесившемуся эфиру, и даже ни одного упоминания нестроения в тайных планах.

Две кумушки, идущие своего рода домиком, будто двое пьяниц, но куда более бодрые, заинтересовали меня сильнее: таким странным манером они шли для того, чтобы пошептаться о чем-то своем. Орать шепотом на всю улицу, при этом, было необязательно, но они поступили именно так, не пришлось даже прислушиваться.

- Красные! Сами они, их твари и их колдовство! Это всё они, - утверждала та, что слева.

- Твоей Мэри-Энн надо меньше допивать виски, остающийся за мужем! - возражала ее товарка. - Это же надо, так упиться, чтобы встретить паука размером с человека, да еще одетого в красное трико, прямо на своем балконе!

Я приотстал: понятно, очередной матч специальной лиги «Красное Колдовство против Красной Этикетки». Неинтересно, да и не о том, что мне нужно.

Я, понимаете, совсем не верю в красных колдунов и их дикую магию. Вернее, как: в то, что дикая магия есть, верю. В то, что ей владеют некие люди, верю тоже. То, что почти все владеющие такого толка – личности неприятные и прямо асоциальные, не подвергаю и тени сомнения.

Однако, и я, если что, вам этого не говорил, никакого отношения к заокеанским комми эти колдуны не имеют – какой бы бред ни нес со всевозможных трибун сенатор Маккарти.

Я знаю совершенно точно, как и любой образованный американец, что советская магия от нашей, американской, почти ничем не отличается: в ее основе все та же, старая добрая герметическая школа, и всей разницы, что мы предпочитаем латинские термины, у русских же в ходу греческие. Скажу страшное: та сторона Рассвета относится к течению эфира как бы не более научно, чем эта – у них и своей-то дикой магии не осталось, чтобы еще и экспортировать ее к нам.

Еще дикое колдовство, красное оно или нет, вряд ли способно настолько всерьез дергать эфирные струны – для того, чтобы обладать такой мощью, дикий колдун должен прожить лет сто, и все это время копить злую силу, а так почти никогда не бывает. Дикие – что пауки в банке, грызутся между собой, будто крысы на одной помойке, и от атейма подельника гибнут куда чаще, чем от пули федерального инспектора.

Так и получалось, что шанс на то, что чудовищный паук в красном трико действительно померещился с пьяных глаз, от нулевого отличался очень здорово, и это точно не было то, что я искал.

Коммивояжёр, прямо с ног толкающий очередной набор «патентованных копий правительственных амулетов» - крикливый, навязчивый, преследовал меня с половину квартала: я очень зря бросил на него взгляд, каковой он счел заинтересованным, и спасся от него, только свернув за угол. Ничего полезного он мне не сказал тоже: не считать же за таковое произнесенный скороговоркой список имеющегося в продаже?

Дорогу я выбирал интуитивно, и выбрал не пойми как.

Ноги как бы сами принесли меня к лавке Старика Лю: так его называли местные, собственное имя у него было какое-то свое, очень особенное, такое не то, что не запомнишь – по бумажке прочтешь не сразу, про спеллинг же можно и не заикаться.

Внутри лавки было все, как всегда. Темновато (Лю экономит на освещении), затхло (Лю боится сквозняков) и не пройти среди всякой дряни, расставленной на полках, столах, ящиках и прямо на полу (Лю не любит переплачивать за аренду).

Все это, в смысле, дрянь, продавалось: лавка, вроде, для того и нужна.

Подсевшие и перешитые амулеты, сомнительные снадобья непонятно от чего, магические манускрипты без капли эфира и единой верно нарисованной руны… Впрочем, я ценю старика не за бросовый товар.

Лю – идеальный информатор, и не потому, что у меня в кармане завалялась маршальская звезда, а он, как и все китайцы, опасливо уважает и полицию, и ее официальных помощников. Дело тут в другом.

Старик уже третий год играет с полицейским департаментом в опасную, но прибыльную игру, называется – «не пойман – не колдун», и в игре этой, покамест, выигрывает. Теоретически, такие игры в любой момент могут окончиться ударом дубинки по морщинистому затылку, или даже тяжелой пулей в переносицу: смотря, что конкретно обнаружат при обыске среди гор барахла, но Лю, прекрасно это понимая, продолжает путь свой по самому краю.

Полиция терпит его насквозь сомнительный бизнес потому, что лавка «Настоящая Магия Востока», будто магнитом, притягивает разного рода сомнительную публику. Публику эту тралят – как и положено в океанском городе, даже полиция немного умеет рыбачить – сети же приносят иногда такую рыбку, что констебля регулярно хвалят, а ратуша развязывает тощую мошну иррегулярных выплат.

Я тоже хожу за информацией, но я за нее честно плачу, и даже не портретами отцов-основателей – старик предпочитает полновесные серебряные доллары южной чеканки.

Вышло даже немного обидно. Я столько сейчас всего о нем рассказал, Лю же в этот раз оказался бесполезен: даже слухи были с душком, недельной давности и старше.

Покинул лавку, старательно отдышался – ароматические палочки сегодня воняли особенно противно – и решил просто побродить по району.

За следующим поворотом меня остановили. Властно сказали – мол, стоять, не возражать, предъявить бумаги.

Уже запахнутый серый плащ, в который я – из-за малого своего роста – уперся взглядом в районе пояса, выдавал во властном господине самую нелюбимую мной породу человека служащего – агента Бюро. Я посмотрел чуть выше: ситуация принципиально не поменялась, только добавился переливающийся всеми цветами радуги эфирный значок. Посмотрел и по сторонам: неподалеку виднелся вход в местную лавку, дверь повисла на одной петле, вывеска пропала вовсе. Лавку громили, и делали это именно ребята Пинкертона – второй агент, похожий на первого, будто однояйцевый близнец, как раз сейчас выговаривал что-то полицейскому надзирателю, а тот внимал, понуро, и уважительно.

Пришлось доставать документы и показывать агенту: страховку, водительские права, разрешение на оружие – точнее, не на сам пистолет, а на некоторые его доработки из числа запрещенных к свободному обороту.

- Господин, хм, фон Виттельбах, Ганс-Ульрик, - заинтересовался агент. - Вы что же это, гном? Давно к нам из Старого Света?

- Там, во-первых, написано, во-вторых, довольно сложно перепутать мою расу с какой-то другой, верно? – я немного нарывался, но поделать с собой ничего не мог. Настроение, и без того никудышное, изо всех сил билось об дно, явно желая пробиться глубже. – Еще я родился и вырос в Славном Фриско!

- Извините, гражданин, никаких претензий, мы ведь не расисты, - вопреки опасливому ожиданию, служащий Бюро широко улыбнулся. - Мне куда интереснее не то, кто Вы и откуда, а… Скажите, зачем Вам такой интересный пистолет, и где Вы его достали?

- Пистолет обычный, агент, и я просто купил его в магазине, - возразил я. - Маленький, компактный – прямо как я сам. Ремингтон Эр-51, отличная машинка, как по мне, так лучшее творение господина Педерсена.

Агент понимающе покивал: сам он, судя по большой кобуре, оттопыривающей плащ на груди слева, предпочитал калибры побольше, но, как и большинство знакомых мне агентов, полицейских и не только, в оружии разбирался и нежно его любил.

- Тут несколько заклятий, - продолжил я. - На скорость извлечения и перезарядки, на досылание первого патрона, на метку владельца…

- И что, работает? - усомнился агент. - Метка владельца – новая штука, ни разу еще не видел. Из него правда никто больше не сможет выстрелить?

- А вы приходите в субботу к нам, в публичный тир, что у станции Нортвинд - предложил я. - Там и убедитесь. Мы собираемся всем Отрядом – тренировка! Агенту Пинкертона в наших рядах будем только рады. И, кстати, вот, - извлек я то, что следовало достать с самого начала: мою маршальскую звезду бойца Отряда Веры, и к ней – удостоверение внештатного сотрудника полиции.

Еще я подумал, что очень правильно не стал показывать лицензию репортёра: пришлось бы объяснять, почему в ней мое имя написано несколько короче: просто Ганс Виттель, без всяких там Ульриков и прочих дворянских приставок.

- Другое дело! - просиявший служащий вернул мне документы. - На тренировку обязательно загляну. Хорошего дня, агент!

- Взаимно, агент! - я спрятал документы и пошел по своим делам, которых, как мне казалось, у меня в тот момент еще не было.

Я ведь уже упоминал про ноги, которые несли меня в тот день сами? Нет? Неважно. Главное – принесли.

К быстрому питанию я отношусь с некоторым пренебрежением, по большей части, показным. Не потому, что это все, по мнению некоторых, излишне и притворно озабоченных здоровьем, своим и окружающих, добрых американцев, вредно, и не от того, что слишком дешево, мол, еда для негров, орков и гоблинов.

Дело в том, что у меня, видите ли, гастрит: ничего другого от моего образа жизни и нерегулярного питания ожидать и не стоит. Лечить не смертельную, но неприятную, болезнь обычными средствами медицина пока не умеет, магическими – слишком дорого, поэтому я просто стараюсь придерживаться максимально безопасной диеты. Правда, стоит признаться, что жареные котлеты – штука чудовищно вкусная!

Именно пренебрежение мое (проходящее, как вы уже поняли, по категории «не больно то и хотелось»), обычно ведет меня мимо тех мест, где предприимчивые ребята ставят палатки и прямо киоски с вредной и дешевой едой. Обычно – но не в этот раз.

Я совсем было прошел мимо толпы, непонятно зачем собравшейся у очередной едальни, блестящей металлом и манящей запахами, но что-то буквально толкнуло меня под локоть.

Ощущение это становилось все отчетливее. Более того, под вторым локтем тоже появилось что-то такое. И под коленями, и еще много где. Оно зудело и почти чесалось, превратившись из утреннего «что-то не так» в тревожащее и почти паническое «тут не так буквально всё!».

Он, этот дородный, рыжеусый и краснолицый мужчина в белом поварском колпаке, наверняка человек очень веселый и добродушный – как и все рыжие полнокровные толстяки. Он, скорее всего, гордится тем, что кормит людей и дает им хоть и временное, под зонтиком, но все же укрытие от непогоды. Таких вот гениев поварешки и духового шкафа я повидал немало, и исключений среди них почти не бывало.

Сейчас же он лежал на слегка грязноватом полу возле открытой двери киоска, держался за сердце, и умирал, совершенно по-рыбьи хватая губами воздух.

Понимаете, он продолжал умирать. Не так, как человек, которого догнал удар – дело для толстяков в возрасте, увы, обычное, а именно в процессе, в настоящем продолжающемся, как говорят оставшиеся за океаном нынешние подданные короля Георга Пятого.

Чувство толчка под локоть на секунду замерло, а потом и вовсе пошло вразнос, заставляя творить всякое.

Дрожащие эфирные линии вдруг сошлись в одном месте – совсем рядом, буквально в пяти шагах слева от меня. Кроме клубка линий, в этой же точке оказалась пожилая женщина, или, вернее, старуха, сухая и сгорбленная, одетая в потертое вдовье платье. Она смотрела на происходящее с тщательно скрываемым зловещим интересом, да что-то такое вытворяла спрятанными под черный фартук руками.

Знаете, если бы не дрожащие эфирные линии, не мысли о колдовстве и возрастных колдунах, не, наконец, почти испортивший мне настроение приставучий агент Бюро Пинкертона, я бы прошел мимо, не признав в старухе дикую ведьму на самом пике отвратительной злой волшбы.

Но вот, признал.

Ведьма, кажется, сделала все, что хотела, повернулась и собралась уходить, и тут фикция моя толкнула меня вперед: в груди родился плотный эфирный комок, изо рта сам собой вырвался гневный крик. Кажется, я кричал что-то сообразное, навроде «проклятая тварь».

В левой руке сама собой оказалась маршальская звезда, в правой – заклятый пистолет. Первые два патрона, это я помнил точно, были снаряжены серебряными пулями, их я и выпустил, и обеими пулями попал.

Ведьма оседала на грязноватую брусчатку очень медленно, куда дольше, чем это сделал бы любой другой человек, получивший две пули, в сердце и голову. Еще мне показалось, что она шарит по сторонам незрячим уже взглядом, будто выискивая своего обидчика – да чего уж там, прямо убийцу!

Я заслонил глаза плотно сжатой ладонью – не видя глаз жертвы, ведьма не может проклясть ее, даже таким сильным проклятием, как посмертное. Заслонил, и поэтому увидел только метнувшуюся ко мне тень.

Что-то пало с высоты, и все кануло во тьму.

Глава 2. Зеленый цвет чего именно?

За всю долгую жизнь, что отмерили старухе Низшие Сути, люди называли ее на самые разные лады.

Когда-то очень давно, в босоногом детстве — чаще всего «эй, ты». Так к ней обращался отчим, человек нехороший, невоздержанный в речах, любивший выпить, выпимши же — частенько поколачивавший и мать девочки, и других своих жен, коих было числом ровно десять.

В четырнадцать лет ее выдали замуж, причем не куда-то в свою же общину, а прямо в город, и не ближний. Ехать тогда пришлось три без малого дня: даже подготовка к самой свадьбе длилась меньше. Тогда, во время венчания, она ненадолго оказалась рабой божьей Софьей, и вспомнила, что ее действительно зовут именно так.

Муж ее, человек — даже в сравнении с отчимом — совсем уже никудышный, некоторое время звал ее Соней, но потом перешел на привычное «эй, ты», а в минуты особенного душевного нестроения — и вовсе на непонятное «курва мать».

Моменты же душевного нестроения у немолодого чиновника невеликого ранга, знающего уже о том, что потолок его — стол письмоводителя в мэрии заштатного городишки Купер-Спрингс, случались тем чаще, чем реже многочисленное начальство вспоминало о подчиненном в хоть сколько-нибудь добром настроении.

Беды прибавляло и то, что муж оказался последним представителем знатного рода — настоящего, европейского, с непроизносимым родовым именем Shliakhtitch.

Не было в этом ни особой чести, ни забитых золотом и серебром подвалов, ни даже завалящего участка земли, на который можно было бы посадить арендаторов, и жить лендлордом себе в удовольствие… Ничего, кроме додревних легенд, больше похожих на байки, и гордости, не имеющей под собой никакого основания.

Детей у Софьи не было. То ли Горние Силы, в те годы почитавшиеся нынешней старухой примерно так же, как сейчас — Низшие Сути, изначально судили именно так, то ли особенно крепок оказался удар слабенького, по чести, мужнего кулака…

Понести после первого страшного выкидыша она так и не смогла. Счастья материнства не принес ни муж, ни — что уж теперь, в старости — пригожий сосед.

Ни матерью, ни, понятное дело, бабушкой, ей побывать не довелось.

Мужа это тоже не устраивало, и он — дело небывалое и почти дикое — получил даже благословение служителей Матери Нашей Церкви на развод, но именно что развестись не успел.

Конечно, неприметный полевой цветочек, особым образом срезанный, засушенный и вшитый в набитую ватой подкладку зимней куртки, никак не был связан с тем, что под десятком рыбаков разошелся прочный январский лед.

Вдове, особенно бездетной и не из этих мест, живется несладко. Чем меньше городок, чем лучше знают все и обо всех его жители, тем горше доля вдовицы-пустоцвета: спросить и сказать за нее некому, а вот спросить уже с нее норовит буквально каждый.

По совести, было за что: Софи, как ее называли на местный манер, с детства упражнялась в том, что в те годы не называли, из опасения сглаза, никак, сейчас именуют не иначе, как красным колдовством, а лет через пятьдесят, наверное, станут, не чинясь, считать народной медициной. Софи была ведьма.

Ни источников, ни пределов своих сил она не знала, действовала по наитию, зла никому не желала, но злой была: потому и получались у нее лучше всего вещи страшные и откровенно гадкие. Добрые соседи же интересовались такими делами куда больше, чем полезным лечением или безопасным гаданием на кофейной гуще и куриных костях, потому и в бедах, внезапно настигавших себя и окружающих, все чаще винили одинокую вдову.

Долго ли, коротко ли, а только запылал постылый Купер-Спрингс с четырех углов, и спаслись из того страшного пожара четверо, причем первые двое (доктор и его кот) по причине полезности, доброты и праведной жизни, двое же других (самогонщик и его пес) — и вовсе совершенно случайно. Ведьма, же как и положено всякой непорядочной краснокнижнице без лицензии, погибла в огне.

В Сиэтле Сонору — назваться она решила именно так — никто не узнал, и вопросов о чудесном спасении, вертя в кармане дули, не задал.

Изумрудный Город строился, со всей благодатной американской земли в него съезжались самые разные люди: шанс встретить кого-то знакомого из и без того невеликого съежился до размеров совершенно ничтожных.

Жизнь на новом месте не припустила, против ожидаемого, вскачь. Оказалось, что большой город — вовсе не полноводная река, а такая же топь, как маленький поселок, даром, что топь большая, страшно зыбкая и издающая куда более нестерпимую вонь . Изумрудный цвет города оказался, на поверку, зеленью болотной тины.

Сколько она жила тут, в самом сердце нового болота, сказать не мог никто. Ни властям, ни людям чести до нее не было никакого дела, сама же она, по дремучей своей не-молодости, и вовсе об этом забыла.

Веревочка вилась причудливыми изгибами, и была та веревочка намного длиннее, чем многие иные, встречавшиеся Софье-Софи-Соноре по пути. Конец нашелся: в этот день ей исполнилось сто лет, о чем она, конечно, даже и не вспомнила.

Выходила она редко: старость. Старалась-то она изо всех невеликих сил, и Низшие Сути на старание отвечали — в ответ на дела, разные, но неизменно недобрые, понемногу, лето за летом продлевая тягостную старухину жизнь.

Жизнь, не молодость — та давно ушла, вместе же с молодостью канули в минувшем и гибкость суставов, и уверенный стук сердца, оставив взамен постоянное колотье в левом боку, нападающую иногда жажду и присохшие чешуйки старой кожи, покрывающие почти ничего не чувствующие стопы.

Сегодня выйти пришлось. В дому закончилось сразу все: даже соль осталась только заговоренная, и сыпать ее щедро в кашу — чувство вкуса с годами становилось все слабее, и требовало все большей мерки приправ — рискнул бы только полный невежда или полный же дурак. Впрочем, даже этой солью приправить было бы нечего, кроме крутого кипятка и щепоти слегка прогорклой муки.

Той, что звала себя Сонорой, пришлось облачаться в неизменно черные вдовьи одежды и волочить усталые ноги через два квартала — в ближайшую лавку. В лавке торговали едой и мелочными товарами, причем такими, что у полицейского агента службы кашрута наверняка возникли бы вопросы самого неприятного толка, но агент этот все не торопился являться во всей своей наказующей красе.

Это устраивало владельца лавки и покупателей, частых и случайных: двухнедельные яйца, подгнившие с одного боку овощи или заветренная жильная обрезь вполне годились в пищу горожанам, не имеющим достойного и постоянного дохода.

Сонора, по ветхости своей, не понимала перемен и не любила их. Жизнь ее застыла на некоей условной отметке, ни вперед, ни назад, и от окружающего мира старуха ждала того же. Ждала, и, по мере убывающих сил, воспрещала миру своему крутиться.

Перемен оказалось сразу две.

Старуха сгорбилась, и, подволакивая левую ногу, почти вплотную подошла к туго натянутой — совсем, значит, недавно появившейся — ленте полицейского ограждения. Немного поодаль, у самой стены дома, висела на одной петле дверь чаемой лавки, и двое крепких хуманов, обряженных в плащи и шляпы, присматривались к вывеске: видимо, прикидывали, как снять ту быстро и не прилагая сил, пусть даже и магических.

Намного ближе, сразу по ту сторону ленты, обнаружился околоточный надзиратель. Был он весь какой-то новенький, еще не обмятый, но до крайности похожий на знакомого и привычного. Особенно ведьму заинтересовала фуражка, блестящая лаковым козырьком.

- Проходите мимо, горожанка, - вежливо упредил ее страж порядка. - Нечего Вам там делать, да и никому нечего.

Полицейский смотрел на нее взглядом скучающим: не тем, что «уйди, старуха, не до тебя», но совсем иным, «хоть ты со мной поговори, видишь же, с самого утра стою».

Старуха приободрилась. Такие взгляды она хорошо понимала и ценила, с ними уже можно было работать: пусть из того не вышло бы настоящего злодейства, но толику мутной пены снять было можно. Из пены той обязательно выходили потом крупицы силы, что получалась, прямо сказать, с душком и даже гнильцой, но древняя ведьма была рада и такой.

- Это что же, - нарочито надтреснутым голосом проскрипела Сонора, - прикрыли лавку-то?

- Так давно пора было! - оживился стражник, до крайности обрадованный заинтересованному собеседнику. - Сами, наверняка, знаете, крупа с червяками, картошка мороженая, мука и вовсе пропащая… Чудо еще, что никто не потравился раньше!

- Потравились? Насмерть? - ведьма так обрадовалась, что чуть себя не выдала: откуда ей было знать, что отравившихся больше одного… Пришлось запустить руку в кисет, извлечь оттуда добрую понюшку табаку, и, сделав короткую паузу, вмазать пахучее крошево себе под губу.

Свои собственные ведьмины жидкости, что кровь, что слюна, смешавшись с любовно заваренным чертовым табаком, не сделают медленный ток силы быстрее, но направят течение его в нужную сторону. Так работает воля красного колдуна, хотя Сонора никакой красной себя не считала.

Полицейский ничего не заметил, а если и заметил, то не понял, но обратился совсем уже болтуном, и болтуном невнимательным.

- Так я и говорю, потравились четверо, - доверительно сообщил собеседник. - Трое соседей, семья, дочери пяти лет не исполнилось, и какой-то залетный гоблин, ни имени, ни паспорта…

- Насмерть? - подобралась старуха.

- Насмерть, - согласился околоточный. - Гобёл дольше всех мучился, они, зеленошкурые, народ живучий. От него коронер и узнал, где тот был, что делал…

- Ох, дела… - расстроено всплеснула руками старуха. - Девочку-то маленькую за что?

- Известно, за что, - стражник сделал таинственный вид. - Эти, красные, они же безбожники, все до одного! - Полицейский истово перекрестился. - Им же невинную душу загубить - самое милое дело!

- Надзиратель Оутс! - услышав окрик, околоточный застыл, замолчал, но оборачиваться не стал: будто не решился.

- Надзиратель Оутс! - повторил голос от дверного проема бывшей лавки. - Мне сейчас это кажется, или вы действительно затеяли недозволенный разговор с населением? - Обладатель голоса подошел вплотную к заграждению.

Более всего агента выдавали в подошедшем не почти форменная шляпа, не узнаваемый в любой толпе серый плащ и даже не заметная привычка приказывать подчиняющимся: ведьму чуть не придавило к мостовой сине-белое сияние, окружающее сотрудника Бюро. Это работали во всю мощь охранные амулеты, заклятые не традицией, но наукой: даже если бы ведьме захотелось и было надо, ничего поделать с такой защитой она бы не смогла.

- Здравствуйте, миссис! - вежливо поздоровался вновь подошедший. - Извините, идет правительственная операция. Пожалуйста, следуйте по своим делам.

Лавка, таким образом, закрылась. С одной стороны ей, Соноре, было жаль болящих своих ног: теперь придется пройти еще три квартала, туда, где в сером переулке прятался точно такой же магазинчик, как тот, что сейчас громили агенты Бюро Пинкертона.

Со стороны другой ведьма была рада тому, что наложенное по совершенному наитию и без всякого повода проклятье сработало лучше, чем когда бы то ни было ранее. Сразу четыре жертвы, из которых, конечно, один нелюдь, душой не обладающий, зато и дитя столь юного возраста, не успевшее согрешить…

Вторая перемена ожидала Сонору буквально в половине квартала от закрытой навсегда лавки, сразу за углом.

На небольшой площади, когда-то бывшей чахлым сквериком, но замощенной местной управой в вечной борьбе с грязью, одолевающей дождливый город, кто-то поставил временную закусочную.

Едальня оказалась устроена толково: большой вагончик, сверкающий свежей желтой краской и металлом, содержал кухню и раздаточную. Вокруг, насколько хватало маленькой площади — не залезая, конечно, на проезжую часть — устроитель расставил складные матерчатые зонты, под зонтами — столики и даже стулья.

Легкий ветерок, подувший со стороны вагончика, принес аромат умопомрачительно-вкусный, заставивший Сонору вспомнить не только об отсутствии завтрака и обеда, но и об неубедительности вчерашнего ужина. Примерно прикинув количество даймов и никелей, болтающихся в пустоватом кошельке, старуха решительно направилась на запах.

Повар оказался именно из таких, какими их рисуют на огромных плакатах уличной рекламы: усатым, румяным, толстым, веселым, и, что чистоплотная ведьма отметила отдельно, экипированным особыми колпаком и фартуком. И фартук, и колпак казались накрахмаленными до твердости, были совершенно белоснежными: ведьме захотелось улыбнуться.

- Здравствуйте, мистер! - Сонора старалась быть вежливой, пусть даже и с возможными жертвами. - Мне, пожалуйста, дежурное блюдо! - и аккуратно положила монетку с факелом и ветвями в кассовый лоток.

Повар скосил глаза на табличку, выставленную на всеобщее обозрение в окне раздаточной. Текст гласил: «Дежурное блюдо дня — 10 центов с учетом налогов!».

- Вы, бабушка, присядьте за любой столик. Вам все принесут, прямо туда, я же сам и принесу! - повар улыбнулся так, как умеют это делать только очень рыжие и очень добрые люди. - И, конечно, горячий бульон за счет заведения. В память о Вашем, - усач кивнул на черное платье, имея в виду вдовий наряд, - покойном супруге!

Старуха виду не подала, но обиделась смертельно. Ощущать себя бабушкой она отказывалась, оставаясь в душе молодой и прекрасной, пусть и на пороге одиннадцатого десятка лет. Кроме того, глубоко царапнуло остаток черной души упоминание негодяя, сделавшего ее — сейчас ведьма была в этом совершенно уверена — именно такой.

Она и без того решила, что повар станет сегодняшней, несомненно угодной Низшим Сутям, жертвой. В румяном толстяке было много жизни и света, еще больше здоровья, он неразумно пренебрегал защитой от сглаза — случай почти идеальный и очень удобный. Главное же заключалось в том, что рыжий явился из себя самой ненавистной любой ведьме породой — он был хороший человек.

Дежурное блюдо небогатая старуха, конечно, съела до последней крошки. Не стала она и ворчать про себя, что ломтики картофеля пережарены и промаслены, в мясную котлету положили слишком мало мяса, но с избытком луку и перца, булочки выпекли излишне пышными, а бульон… Впрочем, как раз к бульону вопросов не оказалось: ни одной жалобы, сплошное удовольствие.

Сейчас она стояла не слишком близко, но и не очень далеко: примерно во втором ряду толпы, обступившей поверженного неприятеля. Руки ее, без всякой видимой окружающим цели, крутили не имеющую смысла и ни на что не похожую конструкцию.

То были две веточки, ивы и черемухи, связанные между собой неплотно лентой серой холстины — все компоненты для быстрого наложения проклятия Сонора носила с собой, имея в виду возможную поживу в каждый момент своей черной жизни.

Вдовье одеяние, снабженное спереди чем-то вроде очень короткого фартука — под него полагалось прятать руки, держащие слезный платок — подходило для ведьминых дел как нельзя лучше. Что именно скрывается под плотной черной тканью, окружающим видно не было: даже тем из них, кто мог, по случайности, прозревать потоки силы.

Сонора сводила хворостинки вместе, и, отчетливо представляя себе получившееся перекрестие, тихо дула, не складывая особым образом губ, прямо перед собой.

Пока ведьме хватало дыхания, а сама она не наскучивала неинтересным, толстяк продолжал плохо, судорожно, но дышать.

Через минуту старуха удаляла веточки на максимальное возможное расстояние одну от другой, и тогда повар хватался за горло и багровел лицом.

Она даже решила не убивать повара до конца прямо сейчас: слишком по нраву пришелся ей, на самом деле, полученный задешево обед, да и хороший человек, оставленный при жизни и почти во здравии, мог послужить источником силы еще не раз.

Ведьма, аккуратно и незримо для окружающих, развеяла проклятие, отступила на шаг, повернулась и совсем уже было собралась восвояси…

Взгляд метнулся навстречу, обжигающий, полный ярости и бесконечной уверенности в своей правоте.

- Проклятая тварь! - хлестнул наотмашь крик.

Внутри стало совсем пусто и очень холодно.

Глава 3. Немного в клетку.

Улицей прогрохотал трамвай, и Тетти-Боглу пришлось прерваться: офис на первом этаже здания, расположенного на Йелоу-Брик-Роуд, конечно, штука престижная, но днем ведь совершенно невозможно работать!

Грохот сопровождался изрядной тряской: противно звякнула ложечка, оставленная в пустом стакане, тренькнуло оконное стекло, в широкой полосе солнечного света, льющегося в окно южной стороны здания, взметнулись и заплясали мелкие пылинки.

- Черт, надо менять офис, - заявил Тетти-Богл. Заявление, услышь его кто-то нелояльный, могло дорого обойтись кандидату в мэры в смысле рейтинга: сейчас, конечно, уже не тридцатые, никто никого не потащит на костер за единое поминание низшей сути, но общая религиозность населения все еще остается на недостижимой в соседних штатах высоте.

Впрочем, нелояльных слушателей в кабинете не оказалось, трамвай же уехал, и можно было продолжить прерванное дело: диктовать статью, подлежащую размещению в одном из крупных изданий для серьезных людей.

Навязанный одним из спонсоров кампании помощник, худощавый и нескладный канадец по имени Теренс, изобразил всем лицом повышенное внимание, и приподнял немного блокнот и самописку: готов, мол, записывать дальше.

Винсент Альбах Тетти-Богл вынуждено вернулся мыслью к предвыборным тезисам.

…- хватит кормить Канзас! Записал? - надиктовал он самое окончание агитационной статьи.

Теренс, фамилию которого временный наниматель предпочел, покамест, не запоминать, молча кивнул. Волосы, расчесанные на модный пробор и набриолиненные до состояния блестящей корки, поймали луч дневного светила, и отразили его прямо в висящий на стене перекидной календарь. Самый главный в кабинете проследил за солнечным зайчиком и обрадовался доброму предзнаменованию: яркое пятнышко подсветило день субботний.

«Парень, однако, растет», - лениво подумал кандидат в мэры. - «Парой дней раньше извел бы меня вопросами и уточнениями. А точно ли Канзас, а почему так далеко, а может, что поближе, а почему Вы, сэр, сами пишете себе статьи… Пожалуй, если не сорвется, присмотрю ему местечко в постоянной команде. Скажем, по связям с прессой… Да, решено.»

- Раз записал, так отправляй этому, как его, Филиппу, - Тетти-Богл пришел в отличное расположение духа: так с ним случалось каждый раз, когда успешно заканчивалась какая-нибудь нужная работа.

Филипп приходился референту то ли кузеном, то ли каким-то свойственником, происходил из того же канадского городка с непроизносимым франко-индейским названием, и очень удачно устроился стрингером — три цента за строчку — в Сиэтл Таймс. Фамилию второго канадца — Денуво — кандидат в мэры, отчего-то, запомнил.

Тот же самый спонсор, что выделил изрядную сумму на первый этап предвыборной кампании, посоветовал и господина Денуво тоже: положительно, у этого незаменимого человека всюду были свои люди!

Теренс кивнул еще раз, подхватил блокнот и перо, и неслышно канул в дверном проеме, ведущем в специально созданное машбюро из одной машинистки. Из-за двери послышались негромкие голоса, и тут же стремительно застрекотала печатная машинка. Звук ее работы, пусть и был довольно громок, с грохотом рельсового транспорта не шел ни в какое сравнение, и потому вызвал только улыбку: люди работали, и работали по его, Винсента Альбаха, распоряжению.

- Пожалуй, позвоню ему, - ни к кому не обращаясь, будто очнувшись от воспоминаний, размеренно произнес арендатор престижного офиса. - Надо будет…

Этот трамвай не только грохотал, он еще и звенел: сигнал, верно, распугивающий с рельсов всех подряд, начиная с частых прохожих и заканчивая редким теперь гужевым транспортом, был подан кондуктором аккурат под окнами большого офисного здания. Сделалось избыточно шумно, и что там было надо мистеру Тетти-Боглу и с кем он собирался связаться, осталось тайной: звонить он не стал.

Вместо этого кандидат в мэры порывисто вскочил, поправил складки длинного килта, схватил с вешалки зонт, да и выбежал вон. Хлопнула дверь.

Выходцев из Шотландии и их потомков, что спокойных и трудолюбивых равнинников, что вспыльчивых и себе на уме хайлендеров, в Сиэтле предостаточно, но килты они носят редко.

Причина первая и самая главная: Сиэтл - не самый жаркий город в САСШ. Зимой и в межсезонье в короткой юбке, будь она хоть сто раз мужской, мерзнут ноги.

Вторая и тоже довольно важная причина: Изумрудный Город, все же, не Глазго и не Эдинбург, и мужчина в юбке может вызвать недоуменные вопросы: кто знает, чем они обернутся и закончатся?

Винсенту Альбаху Тетти-Боглу, выходцу из славного холмового рода Боглов, было плевать на вторую причину. Местная шпана, привычным чутьем мелкого падальщика, схватывала, что попытка «предъявить за юбку» тому, кто дружит с начальником полицейского управления, да еще носит с собой тяжелую дубинку, по недоразумению считающуюся зонтом, может окончиться крайне неприятно, и не для самого носителя неподобающей одежды. То, что о связи потенциального клиента с полицией мелкий криминалитет даже не подозревал, сути дела принципиально не меняло: чутье — оно и есть чутье.

От причины же первой организм приятеля главного городского полицейского превосходно защищали заклятья на непродуваемость, ненамокаемость и подогрев, наложенные в мастерской прямо на шерсть, еще до ее окраски в клановые цвета. Попросту говоря, килт только выглядел как вычурная одежда, на деле же представлял собой климатический артефакт, очень сложный и дорогой.

Впрочем, задерживаться на улице дольше необходимого Винсент Альбах не стал: в том не было нужды, искомый офис располагался буквально в половине квартала от поворота с Йелоу-Брик-Роуд, в самой середине Браунинг-стрит, и достигнут он был быстро.

В конторе этой оказалось куда менее солнечно, чем в помещениях предвыборного штаба, однако, намного тише: окнами своих комнат она выходила в традиционный для дождливого северного города двор-колодец. Гость вошел без стука — именно этого требовала надпись, расположенная на дорогой бумаги листке, прикрепленном чуть ниже бронзовой таблички, гласившей, что за дверью находится — строго с девяти эй-эм до шести пи-эм, с непременным перерывом на обед с часу до двух пополудни, городской поверенный Джебедайя Смит.

- Здравствуйте, Смит, - вежливо поздоровался кандидат в мэры, глазами ища, куда бы пристроить увесистый зонт. - У меня есть ряд вопросов по известному Вам делу.

Безликая фамилия — больше, чем Смитов, в Сиэтле было, наверное, только Браунов, и, возможно, Вайтов — городскому чиновнику не подходила совершенно. Удачным оказалось только имя: о наличии, как минимум, четверти гоблинской крови, внешний вид хозяина кабинета свидетельствовал образом неоспоримым. Вел себя Смит, однако, совершенно не как гоблин: без лишней суеты, сдержанно и весьма солидно.

- Город тратит изрядные деньги на подготовку выборов мэра, сэр, - Смит вел запрошенную консультацию так, будто за повторение всем известных вещей ему платили доллар в минуту или даже больше. - Под это выделяется особая статья. Предполагается, что львиная доля средств идет именно на публикации в деловой прессе, и газетчики не имеют права отказать в выполнении такого заказа. В этой связи то, сэр, что Вы решили печатать агитацию самостоятельно и за свой счет, несколько настораживает.

Тетти-Богл сделал удивленное лицо: в который уже раз за неполные полчаса, что длилась беседа с городским поверенным.

- Вы хотите сказать, - тоном вопрошающим и скучным уточнил он, - что кто-то отказывается от городских денег, предпочитая работать на свои, и это воспринимается как-то не так?

- Именно это, сэр, я и имею в виду, - согласился Смит. Если бы собеседник умел читать мысли, он бы разглядел за фасадом невозмутимого лица надпись, выведенную горящими буквами: «И именно это я говорю тебе уже в третий раз!»

Мыслей, однако, Тетти-Богл читать не умел, на самом же лице поверенного не отражалось и тени недовольства. - Лучше всего не выделяться из общей массы, и как можно дольше, иначе…

- Иначе что? - вскинулся один из не желающих общей массой быть.

- Иначе — съедят.

Быть съеденным не хотелось, и потому решение было принято правильное: не выделяться.

- Перед тем, как Вы, сэр, подпишете формуляр, - Смит не преминул напомнить посетителю об официальном характере и визита, и беседы, - позвольте задать Вам один вопрос. Возможно, ответ на него позволит Вам избежать еще каких-нибудь неожиданностей.

Рука, держащая золотое перо, остановилась на полдороге, и даже немного дернулась. Кляксы на казенном документе, впрочем, не появилось: от того дорогая — сорок два доллара плюс налог — ручка была заклята самым надежным образом.

- Задавайте Ваш вопрос, Смит, - охватившее ненадолго Винсента Альбаха сомнение почти совсем не отразилось на гладко выбритом холеном лице. - Надеюсь, он не выходит за рамки приличий?

Иной бы, окажись он на месте чиновника, мог дернуться или еще как-то проявить неуместное недовольство, но Смит оказался, во-первых, опытен, и, во-вторых, уже понял, что представляет из себя оплаченный государством клиент: мистеру Тетти-Боглу просто очень нравилось, без видимой причины и всяческой меры, эпатировать окружающих людей.

Лицо Смит сохранил, вопрос — задал.

- Немного непонятно, сэр, почему Вы всегда и всюду ходите лично сами? Неужели бюджета, выделяемого, - Смит обратил очи горе, но воздержался от имен и должностей, - недостаточно для найма курьеров, референтов и других помощников? Наш департамент, как Вам, наверное, известно, на короткой ноге с Бюро, а те, конечно, внимательно присматривают за каждым из кандидатов — разумеется, только для того, чтобы с означенным кандидатом ничего не произошло на территории Города и его окрестностей...

- Вопреки высказанному мнению, не вся моя кампания оплачивается оттуда, - Тетти-Богл повторил мимический жест поверенного, - ну, Вы поняли. Бюджет почти на две трети состоит из средств моего клана, теперь вот к ним присоединится некоторое количество денег Города. К тому же, один референт у меня уже есть, в остальном же…

Смит сделал вид, что ему все еще интересно.

- Менталитет хайлендера, - кандидат в мэры рассмеялся: веселье было немного деланным, но до того никому не было никакого дела. - Мои предки были люди прижимистые, и потому обеспеченные. Я, же, чтобы Вы понимали, характером пошел в деда: не то, чтобы готов был удавиться за каждый дайм, но, начиная с квортера — уже задумываюсь. Однако, - Винсент Альбах сделался серьезен, - Вы правы. Пора собирать приличествующий положению штат. Могу я рассчитывать на Ваше, Смит, содействие?

Из конторы городского поверенного мистер Винсент Альбах Тетти-Богл вышел, будучи отягощен существенно большим, чем до визита, количеством официальных бумаг: среди таковых имелись, в том числе, и пространные резюме потенциальных сотрудников предвыборного штаба. Вероятный наниматель же шел обратным путем - возвращаясь в престижную, но очень шумную, временную контору.

«Сжечь бы их все огнем», - думал кандидат в мэры по дороге. «Сначала бумаги, потом тех, кто мне их навязал. Кроме Смита, он толковый, да и сгорит не сразу, пожалуй».

Толстая папка жгла руки почти буквально: без нее носитель клановой клетки выглядел элегантным и эксцентричным богачом, с ней же — немолодым и нездешним курьером.

Мимо прошагал патруль минитменов Отряда Веры — как и положено, неуверенно и непохоже изображающий то ли полицейский отряд, то ли армейский стик. Старший Отряда, украшенный звездой о трех лучах, присмотрелся подозрительно, сделав это прямо на ходу. Винсент Альбах улыбнулся лучшей из своих улыбок: доброй, веселой и немного заискивающей, и кивнул минитмену.

«Посмотрим, чего оно стоит, это ваше… Или ваша…» - слово «фикция» подозрительный-мужчина-в-килте прочно забыл, и было это одним из непременных следствий действия самой фикции.

Минитмены остановились.

- Благодарю за содействие, гражданин! - важно сообщил маршал, признавший, видимо, в Винсенте Альбахе кого-то из тех, кого следовало. - Если бы не ваша помощь третьего дня, колдуну удалось бы уйти, а так…

- Это мой долг, маршал, - ответил шотландец. - Я, как верный сын Матери нашей Церкви…

- На таких, как Вы, сэр, стоит эта земля и святая наша вера! - руку минитмену пожать, все же, пришлось. - Вы хороший человек, мистер… Ээээ… - стало очевидно, что маршал не может вспомнить имени мистера и хорошего человека.

- Полагаю скромность добродетелью, маршал, - пресек кандидат в мэры попытку с собой познакомиться. - Поэтому я пойду, начальство уже меня заждалось. Или, вернее, вот этих документов!

- Благослови Вас Господь, сэр! - согласился минитмен. - Действительно, не стоит заставлять начальство ждать дольше необходимого, - и Отряд Веры, вновь выстроившись в некоторое карикатурное подобие воинской колонны, двинулся вниз по улице.

Винсент Альбах подавил вздох облегчения. Та штука, за которую были уплачены немалые средства, эта, как ее, впрочем, неважно, сработала даже лучше, чем было обещано.

Стоило, значит, как можно быстрее оказаться в офисе: Тетти-Богл, как выпускник колледжа Святой Анны, знал, конечно, что проявлению любого сложного конструкта требуется время на то, чтобы восстановить потраченный на работу эфир…

Часы пробили шесть ударов уже с полчаса назад: речь, конечно, шла о шести часах пополудни. Контора опустела еще тогда — если можно так сказать об огромном штате, состоящем из пишбарышни и референта, каковой штат покинул офис не позднее двух минут седьмого.

Тем не менее, кандидат в мэры тщательно проверил все четыре комнаты конторы, включая даже чулан под лестницей: в помещении из живых и обладающих душой остался он один.

Пришлось плотнее завесить шторы: то, что предстояло сделать, не терпело солнечного света и не должно было оказаться замеченным снаружи, из-за рамы одинарного остекления окна.

…Свечи черного воска прогорели уже почти полностью, и это означало, что Сути пора восвояси. Каждая новая минута непринужденного общения — сверх обозначенного в контракте — грозила неустойкой столь внушительной, что платить таковую, особенно — собственной кровью, у призывателя не было ровным счетом никакого желания.

Суть, кстати, принявшая для беседы образ преуспевающего барристера, тоже проявляла явные признаки нетерпения: разговор, пусть и щедро оплаченный кандидатом в мэры, успел ей наскучить.

Оставалось, впрочем, время на последний вопрос.

- Меня немного смущает Смит, - поделился сомнением Винсент Альбах. - Он представляется мне слишком умным для той простой роли, что ему положено сыграть в нашей истории.

- Относительно поверенного не беспокойся, - подпустил чуть-чуть хамства в голос иномирный адвокат. - Он ровно на своем месте и делает то, что обязан. Или тебе кажется иначе?

- Ничего мне не кажется, - Тетти-Богл выставил перед собой ладони. - Я просто решил озаботиться возможной проблемой. Если же это не проблема вовсе… Кажется, тебе пора!

- Не знаю, может, будешь продлевать? - Суть усмехнулась неясно и похабно, и Тетти-Богл даже потянулся за концентратором — не полагая себя вправе атаковать первым, но так, на всякий непредвиденный случай…

- Вижу, что не будешь. До скорого, кудесник! - Суть, подпрыгнула, зависнув в воздухе и оборачиваясь на лету обычным демоненком, прищелкнула копытцами и разом истаяла в потоках эфира. Ровно в этот миг налетевший ветер погасил и тонкое пламя, еще немного горевшее на огарках свечей.