Грач. Том 2. Кровавая польская осень

Глава 1

Вокзал гомонил столпотворением. Меж забитых поездами путей бурлила человеческая масса под трубные паровозные гудки и шипение пара, рвущегося из-под колёс огромных, чёрных машин. На перронах было тесно от армейских фуражек, среди которых изредка мелькали штатские шляпы или картузы. Уже не первый день Варшава пребывала в военном ажиотаже.

Из душных, вонючих теплушек очередного состава хлынула толпа шинелей и растеклась по перрону, подгоняемая унтер-офицерскими окриками. Вместе со всеми выпрыгнул и Грач, нагруженный вещмешком, винтовкой и прочей обыденной армейской поклажей, выбрался следом за своим отделением, которое влилось в общую сутолоку на узкой платформе, зажатой меж двух поездов.

Стылой сыростью дохнула осень в лицо, обрюзгшим, варёным небом повисла над головой, колким ветром дунула за воротник шинели. Грач поёжился. После натопленных скотовозок, в которых четвёртая рота мариновалась последние несколько часов, улица показалась особенно холодной.

– Давай, сонные тетери, вылазь, да поживее! – торопил старший унтер-офицер Горелов своей надоедливой хриплой руганью, которая для солдат была, словно кость в глотке. – Чай, не дома на печке! Шевелись, шевелись!

– Рота, в колонну по четыре – становись! – вырывался из общего гомона острый фальцет капитана Лешкова.

– В колонну по четыре – становись! – эхом побежали команды по взводам.

Грач окинул взглядом своё отделение. Все были на месте – все десять человек, которых прислал три недели назад на замену погибшим в Пруссии и которым в ближайшие дни предстояло вступить в бой. Десять необстрелянных парней, вырванных из мирной жизни, плохо представляли, что ждёт впереди, их глаза были ещё живыми и ясными. Но грядущее уже легло тенью на лица, прокралось в думы, в разговоры.

Походная колонна поползла с перрона в обход длинного здания с большими арочными окнами и двумя этажами по центру, выбралась из крикливой, вокзальной сутолоки в уличный хаос.

Площадь распухла от повозок и санитарных линеек, меж которых протаскивались новоприбывшие роты. Сотни сапог громыхали по сырой от недавнего дождя, грязной от бесконечных колёс и копыт брусчатке, над головами покачивался лес штыков.

На фоне мутной пелены осеннего неба вырисовывались купол православного храма, и чуть дальше – две готические башни католической базилики, царапающие шпилями низкие тучи. Желтели деревья поредевшей листвой. Город, словно сошедший со старинной открытки, приветствовал своих защитников блёклой тишиной домов, пустотой напуганных окон.

Протиснувшись через площадь на улицу, строй зашагал вдоль трамвайных рельсов.

Улицы Варшавы окружали неторопливой, тихой стариной. Грач, хоть и далеко не первый день занимал тело Никиты Родионова, но всё равно никак не мог привыкнуть к своему новому месту жительства. Он до сих пор тосковал по двадцать первому веку и по удобствам, которые будут доступны людям спустя сто лет: по нормальной одежде, по современному снаряжению, по хорошему оружию, в конце концов.

Грач сверил карманные часы с часами на здании вокзала. Слух улавливал знакомые звуки артиллерийской канонады. Далёкая, но, как и прежде, грозная, она напоминала о роковых событиях конца лета и о тяжести предстоящих боёв.

Навстречу сплошной чередой шли лошадиные упряжки, отстукивая копытами ленивый такт по булыжникам мостовой. В шатких повозках сидели и лежали люди с забинтованными головами, ногами, руками, туловищами – сидели и безучастно таращились на строй новобранцев, спешивший туда, откуда тянулись бесконечные подводы с ранеными.

– Глядите, рябят, как раненых много, – проговорил за спиной какой-то молодой солдат. – Откуда их столько?

– С кудыкиной горы. Ясное дело, из боя, – ответил более старый голос.

– А чего так много?

– Так вон спроси их.

Все прекрасно знали, откуда везут раненых, и Грач – тоже. Девятая германская армия прорывалась к Варшаве, бои уже шли на ближайших подступах. И по такому случаю вторая русская армия, побитая в Восточной Пруссии, но успевшая обрасти новым мясом, была переброшена с Наревского направления на более горячий и актуальный участок фронта.

Грач знал в общих чертах, что сражение, которое в будущем назовут Варшаво-ивангородской операцией, сложится удачно для русской армии, но далеко не для всех её участников, сотни тысяч которых удобрят польскую землю.

***

Остатки третьего полка после выхода из окружения утратили всякую целостность: большая часть офицеров погибла, а батальоны скукожились до размеров взводов. Прорыв из котла не прошёл бескровно, много храбрецов сложили головы лесах и полях Восточной Пруссии. Но знамя удалось вынести, спасся и штаб, а это значило, что боевой путь полка продолжится. Так и получилось: очень скоро в обмельчавшие подразделения влилось пополнение, и первую дивизию снова выпихнули на фронт.

Грач не знал, какие воинские формирования второй армии уцелели в Пруссии в исходной версии истории, но ему казалось, сейчас ситуация складывалась немного лучше, чем должна была. Но даже это не спасло генерала Самсонова от чувства позора, из-за которого, как поговаривали, он застрелился в самом начале хаотичного отступления.

А полки продолжили жить, их пересобрали, доукомплектовали, посадили на поезд и повезли к Варшаве, где их никогда не было и быть не могло, и, таким образом, гибель полторы сотни немцев, убитых гостем из будущего, запустила ряд неконтролируемых изменений, которые всё дальше друг от друга уводили исторические пути двух параллельных Вселенных.

Грач не очень-то и хотел, чтобы его назначали командовать отделенным. Он был не против повышения, но предпочёл бы руководить либо снайперским отрядом, либо группой разведчиков, но никак не обычным линейным подразделением.

Со своими инициативами он уже успел надоесть новому капитану, но сколько ни обращался, постоянно получал решительный отказ. Ротный заявлял, что не может отпустить в разведывательную команду одного из немногих бойцов, выживших в Восточной Пруссии, что надо передавать опыт новобранцам, а про снайперов Лешков и слушать ничего не желал: эта «нелепая блажь» не вписывалась в его концепцию ведения боевых действий.

Однако Грач надежды не терял. Подумывал идти даже к полковому командованию, но не успел. «В любом случае, – рассуждал он, – к пятнадцатому году, когда у немцев появятся снайпера, и до русских генералов дойдёт необходимости данного рода войск. Оставалось дело за малым: дожить».

В четвёртом взводе уцелело всего трое: Грач, Филимонов и Горелов. Большинство погибли, а судьба несколько парней, не пожелавших пойти в последний прорыв или потерявшихся в ходе отступления, осталась неизвестной.

Филимонова и Грача назначили командовать отделениями, теперь они носили по две полоски на погонах. А вот Данила Ткачёв, ставший первым учеником Грача, получил всего лишь звание ефрейтора. Отделенным во втором взводе стал рядовой Лосев. Тот почему-то больше приглянулся офицерам.

Горелов же, как был взводным, так взводным и остался. Он рассчитывал, что его повысят до фельдфебеля, но все надежды разбились о жестокую реальность, из-за чего он пуще прежнего обозлился, то и дело срывался на молодняк, орал на них до хрипоты из-за всяких пустяков, под ружьё постоянно ставил и всей душой ненавидел нового ротного фельдфебеля Лысенко.

С Грачом у Горелова тоже дружбы не вышло. Они цапались регулярно по любому поводу, однако до мордобоя больше дело не доходило. Да и вообще Горелов перестал распускать руки. До его невеликого ума, наконец, дошла простая истина, что опасно бить человека, с которым придётся идти в следующий бой. А Грача он как будто даже побаивался после того случая в подвале, когда в приступе ярости чуть не напоролся на штык тогда ещё рядового Родионова.

Побаивались Грача и новобранцы. Обычно довольно тихий и вежливый, он обладал какой-то особой аурой, которая действовала на окружающих угнетающе. По роте быстро разошлись слухи о том, как жестоко он расправлялся с германцами, как много народу перестрелял в Пруссии из одной лишь винтовки. Сам он никогда не рассказывал подробности своей деятельности, но этого и не требовалась: его личность и так быстро обросла мифами.

Однако любовью сослуживцев Грач не пользовался. Он держался особняком, не принимал участия в хоровых песнопениях, которым солдаты часто себя развлекали, избегал карточных игр. Он не курил ни махорку, ни папиросы, поскольку боялся проблем с дыханием и хронического кашля, не пил спиртное, поскольку предпочитал сохранять разум незатуманенным, не делился воспоминаниями о доме, ведь дом Никиты Родионова был для него чужим. Он почти не общался на темы, не касающихся службы, и выглядел в глазах окружающих педантом и чистоплюем из-за особой заботы о гигиене.

Способ, которым он предпочитал убивать врагов, тоже не находил одобрения среди личного состава. Причиной тому были всё те же надуманные представления о «благородной войне», ещё не выветрившиеся из мозгов людей начала двадцатого века.

Но зато на стрельбах Грачу не было равных. Он даже удостоился личной похвал капитана Лешкова, который воочию наблюдал, как Грач уложил все пули точно в десятку. Лучшего стрелка не нашлось во всей роте, а, возможно, и в батальоне.

Усугублялась нелюбовь и строгостью, с которой Грач смотрел на подчинённых. Он не устраивал зуботычины, не повышал голос, но вольности личному составу не давал, особенно тщательно следил за оружием и гигиеной солдат, поскольку эти две вещи считал залогом выживания. Учил некоторым базовым вещами, например, укрываться на поле боя, пусть и пока лишь в теории. Простые же деревенские парни не видели в этом большой важности. Их приходилось учить – быстро и жёстко, ведь времени на подготовку отводилось до смешного мало.

Не забывал Грач и о своём желании основать снайперское подразделение. Один ученик у него уже был на примете, а теперь появился и второй. Среди десятка новобранцев наиболее метким оказался Иван Воробьёв – сын гробовщика из Тверской губернии. Щуплый, мелкий, с неправильным прикусом, из-за которого верхние зубы выпирали вперёд, как у кролика, с жидкими усиками и вечной глуповатой ухмылкой, этот малый производил впечатление человека весьма странного и даже как будто придурковатого, но Грача это не смущало. Он видел, что у солдата есть предрасположенность к снайперскому делу.

***

Уже на окраине города дорога превратилась в болото, и часа полтора полк по щиколотку в грязи пробирался до одного из восточных, наиболее удалённых от линии фронта, фортов Варшавской крепости.

Новоприбывших встретили тяжёлые, приземистые стены и арочные железные ворота, за которыми открывался вид на вросшую в земляной вал двухэтажную, казематированную казарму из потемневшего от времени кирпича. На территории кипела армейская суета, сотканная из вездесущих повозок, лошадей и деятельных, непрестанно сквернословящих обозников.

Четвёртой роте досталось длинное, пустое помещение на первом этаже, где даже днём стоял полумрак. Холодные, облезлые стены наполнились недовольным людским гомоном. Фельдфебель Лысенко – лихой богатырь с короткой густой бородой и выпирающим пузом – окинул критическим взглядом новые «хоромы», почесал затылок и ушёл, но вскоре вернулся и позвал с собой первый взвод. Солдаты приволокли грязные, соломенные маты, которым следующие несколько суток предстояло служить кроватями для защитников города. Сквозь пыльное стекло виднелась площадь перед казармой, куда через ворота уже заползали всё новые и новые роты.

Тускнели краски уходящего дня, и глухое уханье орудий напоминало новоприбывшим о том, что в этот самый момент где-то неподалёку работает рьяная мясорубка, в очередь к которой они только что встали.

Унтер-офицеры взвода собрались в углу вокруг керосиновой лампы. Разложили циновки и вещи на истоптанном полу, поставили оружие в козлы, рядом – сапоги, покрытые слоем свежей дорожной слизи.

Горелов подозвал троих солдат. Одному велел мыть сапоги, двух послал за кипячёной водой для чая. Унтер-офицерам не полагались денщики, но во взводе существовали несколько человек, обслуживающих личные нужды низшего командного состава. Один из них был Авдеев – щуплый, забитый солдат лет двадцати пяти, которого постоянно шпыняли и гоняли по всяким мелким поручениям. Вот и сейчас он старательно мыл сапоги унтеров.

Протерев свою обувь и тщательно намазав гуталином, Грач прислонился к стене и вытянул ноги. В помещении было прохладно, и почти все сидели в шинелях. Низкие, потолочные своды освещались слабыми огоньками керосиновых ламп. Обстановка напоминала прежнюю казарму, где полк проживал в ожидании пополнения, та тоже походила на тюрьму или хлев, но там хотя бы присутствовали кровати.

А от грязных соломенных матов – жёстких, как кусок бетона, заляпанных десятками чужих спин – становилось противно. Вши и так покоя не давали. Они появлялись даже в новом белье, выдаваемом после бани, не хотелось подцепить ещё какую-нибудь заразу.

«Сидор» лежал у головы, остальная амуниция – рядом. Типовое, солдатское снаряжение Грача дополнялось немецким Люгером, который он держал в мешке, пряча от офицеров, биноклем и несколькими трофейными вещицами, вынесенными из предыдущего сражения. Почти всё сохранилось, кроме курительных трубок, которые он давным-давно продал по рублю за штуку.

На дне вещмешка, завёрнутый в бельё, прятался георгиевский крестик четвёртой степени. Эта столь желанная для многих награда не только повышала статус своего владельца, но и давала право на ежемесячную выплату в три рубля в дополнении к унтер-офицерским двум рублям двадцати пяти копейкам. Эти деньги были всё ещё слишком ничтожной суммой, но уже позволяли покупать какие-то личные вещи и продовольствие, в отличие от солдатских девяноста копеек.

– Ну что, скоро в бой? – младший унтер-офицер Ванин, командир третьего отделения, малый лет тридцати с щеголеватыми усиками, уложил под спину «сидор», устроился поудобнее возле стены. – Вон как гремит. Похоже, и нас скоро отправят. Как бы германцы город не захватили.

В голосе не чувствовалось ни радости, ни оптимизма. Пока сидели в тылу, старались не думать об отправке на фронт, надеялись, что пронесёт. И только сейчас, когда высадились из поезда, до всех стала доходить жестока истина неизбежности войны.

– Ну так известное дело, отправят, – согласился Филимонов, тоже устроившийся на отдых.

– А когда? Что слышно?

– Да ничего не говорят, – пробурчал Горелов.

Ванин был парень видный, образованный, происходил из семьи сельского учителя. Унтер-офицерские погоны он получил ещё во время срочной службы, но строить военную карьеру не захотел и уволился в запас. Последние годы жил в городе, работал в конторе. Ванин испытывал страсть к чтению. Читал всё, что попадалось на глаза, в основном – газеты, но и приключенческими романами не брезговал. Старался быть в курсе мировых событий, иногда любил потрещать о политике, а иногда уходил в чтение так, что не оторвёшь. Вот и сейчас он достал книжонку в мятой, мягкой обложке, чтобы занять досуг.

Четвёртое же отделение возглавлял младший унтер-офицер Хомяков. Этот малый с широким лицом, мелкими, далеко расставленными глазами и короткими усами производил не самое приятное впечатление. Было в нём что-то отталкивающе, и узнав его поближе, Грач понял, что причина кроется во внутренних качествах.

В отличие от образованного Ванина, Хомяков был туповатым и грубым, как и Горелов. Он ужасно кичился погонами младшего унтер-офицера и не упускал возможности унизить кого-нибудь из подчинённых, особенно если солдат был умнее или образованнее. Но если Горелова Грач считал просто неотёсанным болваном, то Хомякова – мерзким неотёсанным болваном, и радовался, что не приходится тому подчиняться.

– Авдеев, это что такое? – Хомяков осматривал свои сапоги. Его сиплый голос был столь же неприятным, как и характер. – Это почистил, называется? Давай чисти лучше! Не видишь, грязь? А то языком заставлю слизывать! – он швырнул обувь в «денщика».

– Виноват, господин отделенный, света мало, не заметил, – покорно промямлил Авдеев и принялся ещё усерднее натирать унтер-офицерскую обувь.

– А что бой? – бравурно объявил Хомяков. – Я не боюсь ни черта. Что, всё сидим да сидим. Хоть делом займёмся, а то штык затупится.

Эта хвастливость тоже вызывала отторжение, причём не только у Грача.

– Да хорош брехать, – сказал Горелов. – Вот пойдёшь в бой, там и посмотрим. Ещё ничего не видел, что и как, а уже бахвалишься. Э, Авдеев, прекращая тереть сапоги. Дырку протрёшь. Давай, полы помой, а то натоптали тут…

– Газету бы достать, – Ванин зевнул, прикрыв рот рукой. – Интересно, что пишут. Как оно там, на западном фронте?

Филимонов, привалившись на свой мешок, глядел на копошащихся солдат серыми глазами из-под нависших бровей. В полумраке его лицо выглядело ещё суровее, чем обычно, что совсем не стыковалось с его добродушным характером:

– Да что мне этот западный фронт, мне бы узнать, как дома дела. Последнее письмо ещё летом было, а нонче уже сентябрь заканчивается. Что-то тяжко на душе. Они там, а я… тут ноги стаптываю. Бог дал выжить в одной заварушке, но везти, говорят, постоянно не может.

– Ты всё о себе, да о себе, а я стратегически мыслю, – возразил Ванин. – Только зная общую обстановку на фронтах, можно понять перспективы, как война будет развиваться и когда закончится.

– «Перспективы». Слова-то какие умные. Да я и без твоих перспектив знаю, что надолго мы тут застряли. И что мне прикажешь делать? Старший вот в этом году в реальное училище пошёл. Деньги нужны на форму, на учебники, а я сижу тут несолоно хлебавши. Хоть какую-то копейку домой отправить, а откудова взять? – Филимонов вздохнул. – Ты-то, Ванин, холост, тебе и бед никаких нет.

– Так я тоже не на праздник приехал! – возмутился Ванин. – Меня дома невеста ждёт. Я, может, жениться собирался, а не под ружьё становиться. Ну ничего. Вы же знаете, что французы германцев разгромили недавно на Марне? Вот если дальше так пойдёт, то после Нового Года война и окончиться может.

– А за каким чёртом нам хранцузы эти? – махнул рукой Филимонов. – Нам вон германец и в Пруссии наподдал, да и тут, видимо, по башке клюнет.

– Так мы же силы их оттянули на себя. Ну да, приняли удар, как говорится, но зато и германец получил по зубам!

– Получил он, как же. А теперь на Варшаву попёр, да? Что-то плохо получил.

– Э, вояки, хватит упаднический дух распускать, – вклинился Горелов. – Чего это вы, уже сдаваться собрались? А воевать кто будет? То в Пруссии, а то у нас. Там-то мы ещё неопытные были, а здесь герману намнём бока.

Филимонов поковырялся пальцем в носу, растёр козявку и ничего не ответил. Было видно, как тяжело ему на душе. Многие из тех, кому довелось пережить Восточную Пруссию, совсем не рвались в бой. Они видели, как погибали целые роты и батальоны, знали, каково смотреть в глаза смерти.

– Горелов прав, – сказал Грач. – Под Варшавой, думаю, дела лучше пойду. Но быстро война всё равно не закончится.

– Много ты знаешь, – фыркнул Горелов. – И в каких же книжках про такое пишут, а?

– Слушай, Никит, а ты чего никогда не рассказываешь про свою семью? – Ванин повернулся к Грачу. – У тебя как? Всё в порядке дома?

Грач ответил не сразу. Не хотелось говорить о чужих людях, как о своей семье. Он напряг память, вспоминая, что писала мать Никиты Родионова в последнем письме, полученном пару недель назад:

– Ничего особенного. Отчим хотел пойти добровольцем, но его из-за хромоты не взяли. Поэтому опять запил. Брат на заводе. Ещё не призвали. Остальное по-старому. О чём рассказывать-то?

– Ну как о чём? Невеста-то есть, например?

– Нет.

– А что так?

– Времени не было.

– Ну ничего, вон с георгиевским крестиком на побывку вернёшься, от девок отбоя не будет.

– Смотря в каком виде.

– Что ты имеешь в виду?

– Смотря в каком виде вернусь. По-разному можно. Можно по кусочкам, можно в деревянном ящике.

– Тоже мне, очередной умник! – проворчал Горелов. – Тебя вон солдаты слушают. Чего уши греем? – он стрельнул глазами в парней из взвода, расположившихся поблизости.

Ответил бывший фабричный рабочий Захар Кошка – мужик в возрасте, с усталым, землистым лицом и лысеющей головой. Его широкий, щербатый рот огибала тяжёлая подкова усов.

– Да вы не волнуйтесь, господин взводный. Мы и сами-то всё понимаем.

– Чего ты там понимаешь? Не твоего ума дело понимать! – повысил голос Горелов. – Тебе воевать положено, вот и воюй. А понимать будут те, кому должно по рангу!

Захар был самым аккуратным и дисциплинированным солдатом во всём отделении. Он и сейчас обстоятельно разложил вокруг себя оба мешка, патронташ, свёрнутую плащ-палатку и прочее снаряжение, будто на выставку или для проверки.

– Да-да, а чего мы не знаем-то? – на лице Воробьёва, тоже сидевшего неподалёку, появилась дурная, кроличья ухмылка. – Моему-то папаше работы прибавилось. Часто офицеров хоронить приходится. Гробик за гробиком, гробик за гробиком…

– Молчи, дурак, – цыкнул Горелов. – Слыш, бойцы, чего раскисли? Гармонь есть? Рябов, слышишь? Где гармонь?

Ответил тучный светловолосый парень, часто развлекавший взвод игрой на гармони:

– Рад был бы, господин взводный! Да ведь гармонь в обозе. Сами велели всё лишнее сдать.

– Вот ты ж, лярва… Так иди поищи.

– А разве обоз пришёл? Он, поди, ещё разгружается.

– И кухня ещё не приехала, – вздохнул другой солдат. – Господин взводный, когда нас накормят-то?

– Да будет всё. Вон фельдфебель пошёл разбираться, с него и спрашивай, – Горелов тоже был недоволен тем, что рота голодала с самого утра.

По стеклу редкими каплями застучал дождь, и разговор переключился на погоду. Солдаты стали бурно обсуждать урожай: не сопреют ли озимые из-за частых осадков. На этой почве многие находили общий язык. Была данная тема невероятно близка душе простого крестьянина.

Дверь распахнулась, и в помещение ввалился фельдфебель Лысенко:

– Так, бойцы! Кашеварит сегодня первый взвод. Старший унтер-офицер Титов, дай мне пятерых человек!

– Ну вот, хотя бы накормят, – в голосах солдат прозвучала надежда.

Глава 2

Горизонт содрогался от нескончаемой канонады. Сквозь стену дождя желтела бледная полоска леса за полями. Походные колонны мутно-серой струёй текли по мокрой грунтовой дороге, расползшейся далеко за свои границы и превратившееся в непролазную топь. И по этой чёрной, вязкой каше в обе стороны двигались люди, лошади, телеги. Шмякали копыта по лужам, скрипели колёса, разрезая толстый слой жидкой грязи.

Грач, завернувшись в брезентовую накидку, шагал во главе своего отделения в составе ротной колонны. Два дня, пока полк сидел в крепости, осадки выпадали редко, а на второй день даже распогодилось немного, но к вечеру небо снова затянуло свинцовым одеялом, и ночью на землю хлынула вода.

Шли медленно, с трудом выдирая промокшие сапоги из липкой жижи, полы шинелей покрылись грязью. С фуражек по лицам стекали противные капли, забегающие за воротник. Впереди на лошадях гарцевали капитан и три младших офицера.

Все вокруг куда-то шли и ехали в бесконечном движении. Артиллеристы, сгрудившись расчётами возле каждого орудия, в напряжении всех сил проталкивали свои орудия вперёд, вязли патронные двуколки, запряжённые одной-двумя лошадьми, коих возницы тащили под уздцы. Лезли медицинские линейки, в которых тряслись и изнемогали раненые.

Среди военного транспорта тащились подводы с беженцами. Мужчины, женщины, старики, плачущие дети волокли свой скарб, кто на тощих лошадёнках, да на шатких телегах, кто на собственном горбу. Мирные жители бежали от войны, нагрянувшей без предупреждения в их размеренный быт.

Огромной людской массой текли серые шинели по всем направлениям, запрудив дороги в окрестностях Варшавы. В сторону фронта шли пока ещё свежие подразделения, не утратившие бодрости и порядка, обратно волочились, кто пешком, а кто в повозках ранены, исторгнутые клокочущей бурей сражения, да обозники, на чьих сутулых плечах лежало снабжение всей воюющей группировки.

Каждый выполнял свой долг, каждый спешил по делам, и все вязли в одной беспросветной, дождливой гуще.

В окрестностях Варшавы военные лагеря серели в полях сотнями продрогших палаток, а повозкам не было конца-края. Один раз полк согнали на обочину. Навстречу прошлёпал по лужам легковой автомобиль. Под брезентовой крышей сидели два высокопоставленных офицера. Шофёр в специальных водительских очках вцепился в баранку и старательно лавировал по разбитой колее. Старинный, слабосильный тарантас на спицованных колёсах с трудом справлялся с негодной дорогой.

Пропустив генеральскую машину, подразделение возобновило движение и вскоре наткнулось на лужу, практически озеро, которое заключило в объятия брошенную армейскую телегу, залив её по самые оси. В обход по полю стихийно расползались колеи, чуть менее вязкие, чем основная, но всё такие же труднопроходимые.

– Да что б тебя, чёрт! – выругался кто-то позади после смачного шлепка в лужу. Грач обернулся: из дорожной топи под аккомпанемент дружного гогота сослуживцев поднимался рядовой Фокин.

– Эй, что с тобой опять? Быстрее давай! – прикрикнул Грач, видя, что из-за парня в колонне возникла заминка.

– Виноват, господин отделенный, споткнулся.

– Помогайте ему!

Парня поставили на ноги, и он продолжил плестись вместе со всеми, заляпанный по самую шею.

Фокин был полной противоположностью усердному, обстоятельному Захару Кошке. Парень происходил из бедняцкой крестьянской семьи, и понятие чистоплотности не имело к нему никакого отношения. Постоянно мятый, со складками под ремнём и небритой физиономией, он так доставал своей расхлябанностью Грача и взводного, что всё свободное время стоял под ружьём. Но и это не помогало. У него постоянно что-то случалось: то подошва отклеится, то пуговица оторвётся, то какая-нибудь вещь потеряется. А форма, даже когда ему выдали меньший размер, висела на нём, словно балахон.

Грачу из-за Фокина тоже крепок доставалось от взводного. Горелов не упускал возможности придраться к бойцам Грача. Обычно это не приводило ни к чему, кроме злобной ругани, но всё равно было неприятно.

Впрочем, характер Фокин имел более приятный, нежели внешность: незлобивый, совестливый простак, терпеливо и без ожесточённости сносящий любые невзгоды. В какой-нибудь мирной профессии он наверняка прижился бы, нашёл бы своё место, но только не в армии. Такому человеку вряд ли стоило доверять оружие. Грач дважды просил капитана, чтобы бедолагу перевели хотя бы в нестроевую роту, но его слова остались без внимания.

Всю дорогу у Фокина случались какие-то неприятности. То он чуть не забыл на привале котелок, потом натёр ногу, а теперь ещё и принял грязевую ванну, из-за чего выглядел хуже поросёнка. Над ним ещё долго подтрунивали бойцы, а парень шагал, прихрамывая, в строю, посмеивался вместе со всеми, не обижаясь и не жалуясь.

Золото вянущих деревьев расплывалось в дождливом мареве, смешиваясь с охристой травой и чернотой бесформенной фронтовой дороги. Эта картина стояла перед глазами уже второй час, с тех пор как полк покинул последнее пристанище. На горизонте маячил двухэтажный особняк, справа бугрились соломенные крыши деревни, рядом с которыми встала по стойке смирно колокольня часовни.

Грач к своему неудовлетворению чувствовал, что становится слишком раздражительным. Постоянная возня с десятком подчинённых, утомительные марши, непогода – всё это постепенно ломало нервную систему Никиты Родионова. Разум переселенца непрестанно боролся с ней, пытался взять под контроль, придушить лишние эмоции, но получалось не всегда. В его сознании до сих пор присутствовало чужое, какие-то несвойственные ему реакции, которым он не давал волю, он чувствовал, как становится новой личностью, и в восторге от этого не был.

Полк останавливался в поле, чтобы дождаться отставшие двуколки с патронами.

Насколько Грач представлял местную географии, третий полк вышел из Варшавы на север, чтобы потом двигаться на запад, тогда как основное наступление немцев шло с юго-запада. Судя по отрывочным данным, планировалась атака на фланге второй армии. Молва несла хорошие новости, будто враг остановлен, а где-то уже отброшен от линии фортов. Русское же командование, развивая успех, вводило в бой всё новые и новые резервы. Теперь пришла очередь и первой дивизии.

Вещмешки – под зад, винтовки – в козлы, брезентовые полотнища – на плечи и головы. Рота облепила поле в тяжёлом дождливом ожидании. Замелькали самокрутки, спички. Холодок стал пробираться под шинели.

– Перемотай портянки, – посоветовал Грач Фокину. – Ты хромаешь.

– Слушаюсь, господин отделенный. Вот уж правда, а то совсем ногу стёр, – добродушно проговорил Фокин, стягивая сапог. – Только у меня портянка нормально намотана. Вот, посмотрите.

– Тогда почему натираешь?

– Не мог знать, господин отделенный, само как-то получается. Да у меня всегда так. Видать, отроду одна нога меньше другой.

– Промой мозоль из фляги, перемотай.

Среди тягостных дум нашлось место и шуткам. Солдаты бодрились, как могли.

– До германа не дойдём, в лужах утонем, – хохмил главный взводный балагур Стёпа Холодов. – Эдак нам надо флот сюды, потому что мы уже стали, считай, военно-морскими войсками.

– Ага, броненосец тебе доставят, – поддержал шутку другой парень. – Только как притащить его к нам? Волами, что ли?

– Да какие тебе волы? На солдатском горбу, как всегда, – добавлял третий уже не так весело. – Мужицкий горб всё вытянет.

– Чего раскисли? Герману ещё труднее, – заявил рослый, белобрысый ефрейтор Рыков из отделения Грача. – Он привык по гладким шоссе ходить, пускай тоже побарахтается в грязи.

Ефрейтор был справным солдатом, но довольно грубым, как и Горелов, тоже любил выслужиться, потому и усердствовал порой сверх меры в вопросах воспитания личного состава. И ужасно задиристым был, из-за чего уже успел подраться с ефрейтором из первого взвода Нелиповым. Зато вышестоящему начальству Рыков выражал всегда полную лояльность. У Грача с ним проблем не возникало.

– Это точно, – согласились другие солдаты. – Пущай узнают, что такое русские дороги.

– Небось, как увидят, так и наступать передумаю. А что им тут делать? На кой чёрт им эта Польша сдалась? В Германии-то ихней получше будет, а, господин младший унтер-офицер? Вы ж бывали там?

Грач счищал веткой налипшую грязь с подошвы. Он подумал, что разница действительно есть, причём не в пользу Российской империи, но не стал педалировать эту тему:

– Везде хорошо. По-своему. Там тоже дороги есть… хреновые. Не только шоссе.

В осенней польской грязи хохмы звучали не так весело, как до посадки на поезд, чувствовалось общее напряжение. Юмор здесь был способом побороть свербящую тревогу. Все понимали, на что идут.

– Во поливает, во поливает, – повторял сидящий рядом Ванин. – В такую погоду и собаку на улицу не выгонят.

– Война погоду не выбирает, – Грач продолжал заниматься своим делом. Сапоги, наконец, освободились от налипшего груза дорог, а вот полы шинели было уже не оттереть в походных условиях.

Долго рота сидела в поле под дождём, слушая тревожную музыку близкой канонады, костры разводить не разрешали, и постепенно солдаты начинали промерзать без движения. Ждали, что пошлют в бой с минуты на минуту, но офицеры, словно специально тянули с неизбежным.

Наконец, появился капитан и позвал взводных. И вскоре людей снова построили в колонну и погнали дальше. Горелов объяснил, что четвёртой роте предстоит идти в боковом охранении. Но куда шли, и когда полк вольётся в сражение, по-прежнему известий не было.

Когда рота отделилась от основной колонны, идти стало легче. Дождь измельчал и постепенно иссяк. Строй растянулся по склизкой дороге свободным порядком. Грач, держа винтовку в руках перед собой, шлёпал по скользкой жиже и всматривался в окружающие просторы.

Капитан Лешков, поручики Павлюков и Дубравин и молодой, безусый подпоручик Фавицкий по-прежнему скакали на лошадях, а денщики волочились следом за ними, таща палатки и гинтеры – складные походные кровати. Господа офицеры даже в таких условиях не отказывали себе в удобствах.

Помимо окружающей обстановки, Грачу приходилось контролировать и своих десятерых подопечных. Особенно тщательно присматривал за Фокиным, который всё так же смиренно хромал на больной ноге. Остальные пока шли бодро, но в других отделениях и взводах всё больше находилось уставших солдат, пытающихся отстать.

Неезженая колея с травянистой полоской посередине уходила в лес. Тот стоял в пёстром красно-жёлто-зелёном костюме, медленно теряя листву. Она кружилась в прозрачном воздухе, ложилась на дорогу и втаптывалась сапогами в сырой грунт. Тяжёлые капли падали с веток, и при малейшем ветерке дождём сыпались на фуражки. Тишина зависла томным покоем. Природа погружалась в сон, сквозь который брели усталые люди, чавкая сапогами и шурша амуницией, и гудело вздохами ленивых орудий близкое сражение.

Узкая, лесная дорожка была не сильно оживлённой. За часа полтора пути боковому охранению встретилась лишь группа санитарных линеек. Заблудились.

Россыпь домиков под шапками соломы белели среди голой пашни и выдохшейся охры жухлой травы. Рота встала на привал за околицей, в живописном месте, где деревья столпились у ручья разноцветной, весёлой гурьбой, скрашивающей тоскливую блёклость окружающих просторов.

Едва миновали населённый пункт, как справа вдали показался кавалерийский отряд человек в двадцать. Грач заметил их одним из первых и достал бинокль. Обнаружил всадников и капитан.

– Рота – стой! – прокричал Лешков и уткнулся глазами в бинокль. – Рота, противник справа! Прицел на тысячу триста! Пли!

Защёлкали предохранители, затворы и прицельные планки. Залп сотряс увядающую тишину. И только Грач не стрелял, поскольку даже с такого расстояния он своим острым глазом разглядел на всадниках обычные русские фуражки и серые шинели. Очевидно, конный отряд состоял не из немцев. Да и дистанция была меньше, чем тысяча триста шагов.

– Не стрелять! – закричал Грач. – Не стрелять! Ваше высокоблагородие, по своим бьёте! Прикажите прекратить огонь!

– Что?! – Лешков развернул коня. – Кто посмел? Кто сейчас крикнул? Кто такой?

Грач подбежал к офицеру, смотрящему на него из седла сверху вниз:

– Младший унтер-офицер Родионов. По своим бьёте. Это наша кавалерия проскакала. У них фуражки.

Но капитан, словно взбесившись, начал орать:

– Кто позволил? Почему мешаешь выполнению приказа?! Да я тебя в рядовые разжалую! Огонь не прекращать! Встать в строй! Выполнять!

Винтовки продолжали плевать свинцом, но кавалерийский отряд припустил галопом, быстро уходя из-под обстрела. Грач вернулся к своему отделению и снова осмотрел в бинокль поле. Он был уверен, что форма на всадниках не германская, хотя шинели издалека мог спутать. Разъезд благополучно скрылся.

Капитан отдал команду прекратить огонь, и рота продолжила путь среди мокрой, осенней пестроты лесов и приглушённых красок полей.

Грач не понимал, что сделал не так, и пребывал в недоумении от самоуверенности капитана, который даже мысли не допустил, что нижний чин может оказаться прав хоть в чём-то. Ротный словно с цепи сорвался, услышав возражения. Было ясно как день, что с ним доброжелательные отношения не сложатся. Не сказать, что Грача это сильно волновало, но лишние проблемы ему были не нужны.

На следующем привале, когда рота отдыхала в лесу у дороги под тихо падающими листьями, Горелов не упустил шанса подлить масла в огонь:

– Что, нос прищемили, Родионов? Не будешь совать, куда не следует.

– По своим стреляли, – повторил Грач.

– Действительно, – встал на защиту коллеги младший унтер Ванин. – Капитан что, свихнулся? Он бы поглядел вначале получше, глаза свои протёр бы.

– Ты тоже договоришься, – с упёртым злорадством проговорил Горелов. – Болтать мастаки оба. Болтовнёй служба не служится.

– Говорю, по своим стреляли, – повторил Грач. – Непонятно, что ли?

– А ты-то разглядел? Может, сам ошибся?

– Зрение хорошее. Не ошибся.

– Да мало ли что тебе там померещилось. Тоже мне!

– Непростой человек этот капитан, – рассудил Филимонов, потягивая цигарку. – С норовом. Ему слово поперёк не скажи.

– Так а где ты видел, чтобы нижний чин спорил с офицером? – продолжал гнуть свою линию Горелов. – Приказы, как известно, не обсуждаются. Не хотите себе беду на голову накликать, языком поменьше мелите. Хотя мне-то что до вас, дурней. Учи вас ещё…

Не успели ноги и спины отдохнуть после мучительного перехода, как опять прозвучала команда строиться. Люди встали, взвалили на себя поклажу, пошли. С самого утра почти ничего не ели, и лишь на привале немного погрызли сухарей, о которых Грач лишь чудом ещё не сломал себе зубы – настолько те были каменными.

Под вечер остановились в деревне. Нижние чины разместились в пустующих дворах на окраине, заполнив дома и хозяйственные постройки. В покой пустующего поселения ворвались голоса и стук шанцевых инструментов, сбивающих замки с дверей.

Офицеры же в сопровождении денщиков и фельдфебеля отправились искать для постоя что-нибудь более удобное. Четвёртое отделение пошло дальше, чтобы разведать путь. Остальные, кроме дневальных, могли отдыхать.

В оставленную жителями бедняцкую избу набилось половина взвода. Стены с потёртой, давно не обновляемой побелкой освещала зависшая под потолком керосиновая лампа с потемневшим плафоном, затянутым паутиной. По старым половицам, покрытым дерюгами, застучали сапоги, загремела оставленная хозяевами утварь. Горелов распорядился растопить печь, накипятить воду. Грач и другие унтеры заняли лавки вокруг стола.

Дрова полетели в топку, и от печи повеяло долгожданным теплом. Тело, продрогшее в дождливой осени, наполнила истома, навалилась на веки сонливость. Было тесно и душно от скопления народу, пахло дымом и грязными портянками, развешенными повсюду. На плите закипела вода, и вскоре горячий чай согревая солдатские желудки и души.

Грач размачивал сухарь в кружке. Ломило суставы в отсыревших ногах, гудели плечи и спина. А вокруг гудела обычная мужицкая болтовня обо всём и ни о чём с вкраплениями невесёлых шуток.

– Эх, сейчас бы курочки сварить, – мечтательно протянул Хомяков. – А то что эти сухари. От них живот только дерёт.

– Да, не помешало бы, – согласился Горелов. – Я думаю вот что. Реквизируем у местных. Неужто ляхи курицу или гуся пожалеют для нужд армии? Ну ка, Родионов, займись вопросом.

Грач посмотрел многозначительно на взводного. Желудок действительно просил чего-то более существенного, чем засохший ржаной хлеб, но не было никакой охоты шастать в потёмках по деревне, а лазать по чужим дворам – тем более. Но Горелов никогда не упускал возможности припрячь Грача к работе – это он мог сделать на вполне законных основаниях, чем и пользовался, как только представлялся случай.

– Чего глаза таращишься, Родионов? Давай, поднимай задницу, бери своё отделение, и вперёд, добудь провиант для взвода, – повторил Горелов. – Только на офицеров не наткнись. Не стоит их тревожить по пустякам.

– Деньги нужны, – Грач уже более-менее разбирался в местных порядках и знал, что продовольствие в походе, если чего не хватало, обычно закупали. Мародёрство иногда тоже имело место, но, как и в любой армии, подобное не поощрялось, по крайней мере, в теории.

– Какие ещё деньги?

– Продукты купить.

– Ага, чёрта лысого тебе. Так найдёшь.

– Как «так»?

– Придумай что-нибудь. Меня не волнует. Приказ есть? Есть. Вот и исполняй. И не задерживайся. Всем жрать охота.

– Так не годится, – Грач покачал головой.

– Что не годится, что тебе не годится?! – повысил голос взводный. – Так я тебя… Да я, знаешь, что сделаю?! Ротному доложу, что не подчиняешься приказу. Он тебя в бараний рог согнёт!

– А я ротном доложу, что ты приказываешь мирняк грабить, – спокойно ответил Грач.

– Да как ты… – Горелова надулся, словно индюк, но нужных слов в его огрубевшем унтер-офицерском мозгу не нашлось. – Да ты у меня поговори! Кто тебе поверит-то? Доложит он! Значит, на сухарях одних будем сидеть. Доволен? Вон остальные что-то не очень рады. Да?

– Можно скинуться, купить, – предложил Грач.

Он постоянно цапался с Гореловым по подобным мелочам. Так и жили последние недели как кошка с собакой. Уже привык. Часто взводному приходилось уступать, поскольку Грач воинские порядки знал, он не был безответным новобранцем, которому можно лапшу на уши навешать. Вот и сейчас Горелов сдал позиции и угрюмо уставился в стол, думая, видимо, на каком бедолаге отыграться за свою неудачу. Унтеры молчали минут пять, мочили сухари в чае. Филимонов первым нарушил тишину:

– А, может, скинемся, братцы? Пусть купит, если найдёт, у кого излишек есть на продажу.

– Ладно, – согласился Горелов. – По двадцать копеек с рыла. Ну что, Родионов, давай, хватай свою свору – и в бой. А то жрать охота. И поищи во дворах. Может, что осталось. Крупа какая там, картофель.

– Сделаем, – Грач намотал не успевшие высохнуть портянки, воткнул ноги в сырую кожу сапог и вышел в осеннюю ночь.

Глава 3

Среди дворов, тонущих во тьме, заливалась лаем одинокая собака. Трофейный немецкий фонарик, который Грача держал в руке, ощупывал расквашенную грунтовку в поисках места, куда можно наступить без риска промочить ноги. Следом затылок в затылок шагали восемь бойцов отделения. Кошка и Фокин остались присматривать за вещами.

Чёрная вереница шинелей петляла между луж. Словно падальщики, вышедшие в ночи на охоту, усталые солдаты искали, чем поживиться среди царящего вокруг запустения. Приближение фронта многих жителей согнало с места, и теперь они месили грязь где-то в окрестностях Варшавы, а хозяйства остались брошенные на растерзание голодного воинства.

Грач с компанией уже обследовали один двор, но не обнаружил ничего полезного, кроме дохлой коровы в вонючем хлеву. Уходя, хозяева забили домашний скот, какой не могли увести с собой. Поживиться мясом шансов было мало, и Грач материл про себя Горелова, потребовавшего шататься в потёмках по вымершей деревне в поисках пропитания. С другой стороны, нормально поесть и самому хотелось, да только усталость наваливалась всё сильнее – от целого дня ходьбы, от сырости, от вездесущей, беспросветной грязюки.

– Рыков, проверь тот двор, – приказал Грач. – Сироткин, Телятин, Буркало – с ефрейтором. Остальные – за мной.

– Слушаюсь! Сейчас найдём чего-нибудь, господин отделенный, – освещая себе путь фонариком, ефрейтор пошлёпал к следующей калитке. Грач с четырьмя парнями побрёл дальше.

– Гробик за гробиком, гробик за гробиком… – повторял себе под нос скороговоркой Воробьёв, плетущийся последним.

– Эй, может, заткнёшься? – цыкнул на него рядовой Лиходеев. Сын гробовщика не ответил, но бормотание прекратилось.

Сквозь ставни очередной избы пробивалась полоска света. Там ещё жили люди, а значит, был высок шанс чем-нибудь поживиться. Грач постучался. Калитку открыла стареющая женщина, её сухощавая держала фонарь, на изнурённом, землистом лице читалось беспокойство. Явившиеся в ночи солдаты не сулили ничего хорошего.

– Чего панове потжеба? – проговорила женщина, пытаясь не выдать волнения. Однако Грач чувствовал её страх и потому постарался вести себя как можно более доброжелательно:

– Пани, у вас домашняя птица или скотина есть? Для нужд армии.

– Не разумем, – замотала она головой.

– Есть хотим, есть. У вас кто-то по-русски говорит? – Грач не знал польского языка, и лишь обрывки фраз, похожие на русские слова, да интонация позволяли понять смысл сказанного.

– А, еш, еш, – женщина закивала, сообразив, что хотят от неё солдаты. – Ох, ни ма з чего у нас брач. Голи естещми, – она ещё что-то причитала по-польски, но суть сказанного можно было свести к тому, что баба не планировала кормить забредшую в деревню солдатню и наплела с три короба, чтобы только от неё отстали.

Грач застопорился в раздумьях. Он не верил женщине. Дом выглядел не самым бедным. Он был длинный, тщательно побелённый, а на обширном дворе вырисовывался силуэт крепкого амбара, поэтому надежда раздобыть съестное не умирала.

– Мать, продай двух кур или гусей и крупу, – сказал Грач. – Заплачу, – он полез в карман штанов и достал монеты. – Вот деньги. Нужны две курицы и крупа.

На лице женщины появилась озадаченность. Задумалась, видимо, стоит ли вести дела с незваными гостями. И в этот момент с соседнего двора раздался срывающийся вопль Рыкова.

– Оставайтесь здесь, – приказал своим Грач и метнулся к другой калитке. Навстречу выскочили четверо солдат. Ефрейтор Рыков чуть не сбил с ног своего отделенного.

– Тихо, тихо! Ты чего? – удивился Грач. – Что случилось?

– Там… Там призрак! – Рыков дико вращал глазами. – Ей бог! Я сам видел!

– Где?

– В хлеву! Мы вошли, а он прямо на нас! Уходить надо, господин отделенный! Нечисто тут

Грач хоть и не поверил испуганному бреду ефрейтора, но всё же замешкался. Что так могло впечатлить этого дурня?

– Уверен, что призрак?

– Вот крест!

– Ладно, посмотрю. Ждите здесь, – Грач отстранил Рыкова, уверенно шагнул в калитку и направился к хлеву.

За приоткрытой дощатой дверью притаились мрак и то, что напугало белобрысого здоровяка. Грач не стал себя долго мучить загадками. Заткнул фонарик за пояс, скинул на всякий случай с плеча винтовку и шагнул в сарай.

Луч фонаря наткнулся на бородатого мужика, покачивающегося на балке. Скрип верёвки создавал печальный аккомпанемент посмертному висению человека. В нос прокрались запахи фекалий и разложения. Судя по распухшему лицу, покойник поселился в петле минимум пару суток назад. Сам ли он туда забрался или кто-то поспособствовал, оставалось загадкой.

– Да уж, – вздохнул Грач. – Призрак, тоже мне…

Он повернулся, чтобы уйти, как вдруг холод пробежал по спине. Луч фонарика скользнул по тому, кто стоял в углу сарая. Там застыла высокая чёрная фигура, из головы которой торчал длинный клюв. Мельком увиденный образ отпечатался в сознании жуткой тенью.

Грач не бросился на утёк, не закричал. Самообладание победило. И только сердце сжалось от ужаса, а на лбу выступила испарина. Некоторое время он не решался снова направить фонарь в угол, где притаилось кошмарное нечто. Но это надо было сделать, и он переборол себя. На этот раз там никого не оказалось.

– Вот дерьмо, – прошептал с досадой Грач. – Никого нет. Конечно же…

Причиной всяческих безумных явлений в своей новой жизни он считал либо контузию, либо некий сбой в мозгу, произошедший из-за вселения сознания в чужое тело. Странные сны и загадочные образы являлись продуктом какого-то беспорядка в нейронных сетях. Последний месяц ничего подобного не случалось, и Грач надеялся, что это больше не повторится. А сейчас понял, что рано радовался. С другой стороны, эта чертовщина пока никак ему не мешала.

Ефрейтор с четырьмя солдатами стояли на улице, как и было приказано.

– Никаких призраков, – объявил спокойно Грач. – Я проверил.

– Тогда что это было? Я же сам видел… – Рыков растерялся.

– Просто повешенный мужик. Нам он не подойдёт. Мы ещё не настолько оголодали, чтобы жрать человеческое мясо. Погреб смотрели?

– Повешенный?

– Да, он перед самой дверью висит. Вот ты его и испугался.

– Да как же так… – Рыков окончательно смутился и запустил пятерню в волосы на затылке. – Простите, господин отделенный, обознался. Темно было. Мы заходим, а он как… встанет перед глазами!

– Погреб проверили?

– Никак нет, не успели ещё.

– Тогда вперёд.

Обратно отделение ползло, нагруженное кадкой огурцов, мешками с просом и мукой, которые по счастливой случайности обнаружились в доме с висельником, а Грач нёс двух кур, выменянных за рубль у старой полячки. С чувством выполненного долга он возвращался домой, предвкушая отдых.

Навстречу по грязи пробирались фигуры с керосиновым фонарём. Впереди всех вышагивал ефрейтор Нелипов из первого взвода – парень с крупной башкой, на которой набекрень сидела фуражка, и щербатым ртом под топорщащейся щёткой усов. Ужасно неприятный малый, крикливый и грубый. Впрочем, Горелов, с Рыкововым были ненамного лучше.

– Господин младший унтер-офицер, а вы откуда курей достали? – полюбопытствовал Нелипов, заметив птиц.

– Купил.

– Где, позвольте узнать?

– У местных, – кивнул себе за спину Грач. – Здесь недалеко.

– А у них там ещё что-то осталось?

– Понятия не имею.

Разошлись каждый в свою сторону. Грач мыслями находился уже возле печки в тёплой избе. До Нелипова и той бабы с курицами ему больше не было никакого дела.

Возле калитки Рыков попросил его поговорить наедине.

– Господин отделенный, прошу. Не говорите никому, что я этого самого… – смущённо забубнил здоровяк ефрейтор, – трупа испугался. Вот уж чесслово, от неожиданности. Темно было, а тут… этот висит. Ну не разглядел сразу. Померещилось всякое. От усталости, небось.

– Не скажу. Всё, давай в дом.

– Обещаете?

– Да.

Зашли в избу.

– Так, и что тут у нас? – Горелов осматривал добычу. – Всего две птицы? Это на один зубок. Тебе рубль дали, Родионов. И больше ничего не достал?

– В городе одна курица стоит рубль, – сказал Грач, – а я купил двоих. Плюс крупа, мука. Мало? Думаю, всем хватит.

– Торговаться надо было лучше! Посылай тебя теперь. Никакого толку. А эти-то хороши стервецы! Для русской армии двух курей жалко! Рубль им ещё отдавай. Я от себя двадцать копеек оторвал. У, жиды! Ну чего встали, ребята? Ощипайте курей и сварите нам ужин!

– Господин взводный, моё отделение сегодня уже достаточно поработало. Пусть теперь другие трудятся, – Грач уселся на лавку, показывая всем своим видом, что больше ничего делать не собирается, хоть силком тащи.

– А, дьявол! Ладно. Филимонов! Подряди своих. Ужин пусть готовят.

Ожидание ужина казалось нестерпимо долгим. Но вот в мисках появились дымящаяся просяная похлёбка и две варёные курицы с солёными огурцами, и унтеры навалились на трапезу. Солдатам каша и огурцы тоже перепали, но без мяса.

В разгар пиршества в избу вломился фельдфебель Лысенко и бесцеремонно стал заглядывать в тарелки:

– Так, а это что тут у нас? Трапезничаем? Что на ужин, господа унтеры? – выглядел он очень недовольным, словно его покормить забыли.

– Курица с просом, господин фельдфебель, – проговорил Горелов. – Вам положить?

– Курица, говоришь? Откуда взяли?

– Купили, господин фельдфебель.

– Купили?! Да что ты мне очки втираешь! – резко выпалил фельдфебель. – Знаем мы, как вы купили! Местных жителей, поди, грабите?

– Никак нет, господин фельдфебель! А что случилось?

– Что случилось? В деревне людей ограбили. Пришли добры молодцы и птицу забрали. Признавайтесь, кто это был?

– Так ты что, Родионов, себе рубль прикарманил? – грозно прохрипел Горелов. – Господин фельдфебель, я отправил Родионова купить мяса. Мы по двадцать копеек скинулись. А он, стерва, курей своровал, а деньги себе забрал!

Грача эта ситуация словно обухом по башке ударила, и первой мыслью было, что Горелов его каким-то образом намеренно подставил. «Ну, сука, теперь ты точно покойник», – решил Грач. Было удивительно, что взводный придумал такую хитрую комбинацию. Он казался слишком бестолковым для этого.

– Господин фельдфебель, – сказал Грач. – Я кур не воровал. Купил. За рубль двоих. Восемь человек из моего отделения – свидетели. Спросите у них.

– Ротный разберётся. Давай, за мной! – пролаял Лысенко, и Грачу не оставалось ничего другого, кроме как пойти за ним.

В просторной, натопленной избе с чистыми, белыми стенами и кружевными занавесками, за письменным столом в отдельной комнате сидел капитан Лешков. Перед ним лежали карта, фуражка, револьвер в кобуре, бинокль. Расстёгнутый воротник кителя обнажал сухощавую шею с золотой цепочкой нательного крестика. На носу примостилось пенсне, что могло означать проблемы со зрением. В таком случае было не удивительно, что ротный спутал русскую конницу с немецкой. Возле книжного шкафчика стояла шашка, на спинке стула висели ремни.

Капитан был не один. У двери на стуле сидела женщина, и Грач сразу узнал в ней ту самую полячку, у которой выторговал кур.

В горнице за дверью общались младшие офицеры, и через стену доносилось нечленораздельное гудение их голосов. Там же денщик растапливал самовар.

– Младший унтер-офицер Родионов по вашему приказанию прибыл! – коротким, быстрым движением Грач приставил руку к фуражке.

– Это он? – спросил капитан женщину.

Она кинула на Грача быстрый, испуганный взгляд и проговорила на практически чистом русском языке:

– Да откуда ж мне знать, пан офицер, разве ж запомнишь в темноте. Все они одинаковые в своих шинелях.

– Так это ты, Родионов, грабёж устроил? – злым фальцетом спросил капитан.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, я купил у этой женщины двух кур за рубль. Сверх этого ничего не брал.

Капитан уставился на женщину поверх пенсне и произнёс раздражённо:

– Он говорит, что птиц у тебя купил. Так ты мне врёшь, выходит?

– Ну что вы, что вы, пан офицер, не вру я! – затараторила полячка. – Просто дело было так: один пришёл, такой учтивый, он двух кур купил, это верно. А после него другие появились. Вот они-то всю мою птицу и забрали, курвы! Пять кур и петуха забили, пан офицер! Ох, как жить-то теперь! Всё хозяйство разграбили, с голоду помирать нас оставили. А ведь у меня сын также в армии служит, также воюет, как и все. Что ж это делается-то? Разберитесь, пан офицер.

– Да что вы мне голову морочите?! – вскипел Лешков. – То купил, то украл. Мне делать больше нечего, кроме как с вами возиться?! Так, Родионов, говори, как было дело, только честно. Всё равно ведь правду узнаю, хуже будет!

– Ваше высокоблагородие, мне взводный приказал найти мясо, – терпеливо и обстоятельно объяснил Грач. – Потому что у нас остались только сухари. Унтер-офицеры взвода скинулись по двадцать копеек, и я со своим отделением отправились искать жителей, у которых есть что на продажу. Наткнулись на дом неподалёку. Вышла эта женщина. За рубль я купил у неё двух кур. После чего мы пошли обратно и сварили ужин.

– Ясно. В общем, вспоминай, старая: вот этот боец купил у тебя кур или украл? – обратился капитан к женщине, теряя терпение.

Полячка ещё раз посмотрела на Грача, но теперь более вдумчиво:

– Как будто он первым приходил. Вежливый такой и без усов. А второй, который воровал, был усатый.

– Точно?

– Ох, пан офицер, да разве ж разберёшь? Темно ведь на улице. Но да этот вроде покупал, потому что я запомнила, что без усов был, и говорил так спокойно, тихо, вот как он сейчас.

– Да что ж это такое?! Извести меня совсем хотите? Тогда кто эту женщину обворовал, Родионов? Может, кто из твоих?

– Никак нет. За своими присматриваю.

Капитан тяжело вздохнул:

– Ступай отсюда, Родионов. Совсем мне голову заморочили. А за то, что без разрешения шастаешь где ни попадя, в этом месяце лишаешься жалования. Свободен.

Грач покинул дом с щекочущим чувством досады. Вроде бы два рубля – пустяки, а несправедливость всё равно зудела внутри. Лешков назначил наказание, то ли в отместку за дневной инцидент, то ли просто из-за плохого настроения. Женщину же наверняка обокрал ефрейтор Нелипов. Этот мог запросто. Дворов мало, наткнулся на тот же дом и устроил разбой. Горелов действительно был ни при чём. Обычное дурацкое стечение обстоятельств. «Вот же следователь хренов», – ругал Грач про себя капитана, шагая домой.

Лёгкий осенний ветер обдувал лицо ночным холодком. Опустилась на деревню дрожащая тишина, стонами далёкой, редкой канонады растекалась по просторам грусть. Ещё один день остался позади, впереди поджидала коварная неизвестность.

– Эй, стой! Родионов! – раздался за спиной грудной, жизнерадостный бас.

Грач остановился, обернулся. В накинутой на плечи шинели подошёл поручик Павлюков. Этот офицер был крупным даже для человека двадцать первого века. Высокий, атлетического телосложения, с мужественным лицом и густыми, подкрученными усами, он выглядел настоящим русским богатырём.

– А на этот раз тебя за что капитан взгрел? – Павлюков достал из кармана пачку папирос и протянул. – Угощайся.

– Спасибо. Не курю, – отказался Грач. – Капитан подумал, что я обокрал дом.

– В мародёрстве обвинил? Это серьёзно. А ты не обкрадывал?

– Купили у местной жительницы кур на ужин. Больше ничего. Но после нас ещё кто-то к ней заявился.

– Кто?

– Не видел.

Толстые, волосатые пальцы поручика чиркнули спичкой. Загорелся огонёк, запахло табаком.

– Слушай, я по поводу того, что днём было, – Павлюков пульнул спичку в ближайшую лужу. – Ты глазастый, смотрю. Я тоже разглядел, что шинели вроде как свои, но не сразу. Как понял, уже поздно было. А ты сразу заметил. Молодец!

– Только за мою зоркость меня чуть не разжаловали в рядовые.

– Это уж точно, – усмехнулся Павлюков, – погорячился капитан. С ним такое бывает, если под руку кто лезет не вовремя. Не бери в голову. Успокоится, забудет. Но глаз у тебя зоркий без сомнения. Говорят, и стрелок ты отменный. Триста германцев перебил в Пруссии. Правда это?

– Никак нет. Сказки.

– Так и думал.

– Около ста пятидесяти только.

– Да ладно!

– Мы взяли пулемёт, и я из него стрелял.

– А, ну тогда понятно. Ты, значит, ещё и пулемётчик? На все руки мастер?

– С пулемётом знаком. Но предпочитаю прицельную стрельбу на дальних дистанциях.

– Полезное дело. Я видел тебя на стрельбище. Впечатляет. Где научился?

– Специально не учился. Само начало получаться. Дар. Но я не один такой. Есть и другие меткие стрелки. Если бы собрать из нас отряд и обучить специальным образом, мы нанесёт противнику огромный ущерб, – воспользовавшись случаем, Грач снова объяснил свою задумку в надежде, что хоть кто-то из офицеров роты поддержит его.

– Дело ясное, что уж там говорить. Меткая стрельба в бою важна, – согласился Павлюков.

– Вы меня не поняли, ваше благородие. Моё предложение заключается в том, чтобы собрать отряд сверхметких стрелков, которые будут выполнять особые задания. Можно прицельно бить по окопам, можно устраивать засады, можно работать в тылу, где враг нас меньше всего ждёт, уничтожать офицеров, связных и прочее.

– Это ты интересно придумал, если посудить. Но только как же… из засады убивать офицеров? Не слишком-то благородно выходит. Не считаешь?

– А война – вообще вещь неблагородная.

– Ну ты это брось. Военное дело всегда на Руси благородным считалось. Сам-то откуда? Кем служил до войны?

– Смоленск. Окончил гимназию, работал в книжном.

– Гимназию? И в пехоту угодил? – поручик усмехнулся. – Ну дела.

– Бывает и такое.

– Ладно, ступай, отдыхай. Завтра нам всем в бой идти, если, конечно, по этой грязи добарахтаемся. Дожди чёртовы совсем дорогу размыли. Твой дар нам ещё пригодятся.

Грач вытянулся по стойке смирно, козырнул и зашагал дальше. Он так и не понял, что поручику от него понадобилось. Неужели просто поболтать с местной «легендой» приспичило? А вот новость о том, что завтра идти в бой, немного обрадовала. Внутри зудело предвкушение работы, по которой он соскучился за время, проведённое в тылу. Ожидание тяготило.

По грязи в темноте Грач ковылял по улице. Он подходил к окраине, когда услышал топот лошадей. Снял с плеча винтовку, сердце заколотилось быстрее. Деревня притаилась вдали от главных дорог, войск в поблизости не было, и сюда могла нагрянуть как русская конница, так и немецкая.

– Стой, кто идёт! – крикнул часовой.

– Свои! – ответил голос.

– Кто свои?

– Пятый Донской полк. А вы кто такие?

– Третий пехотный.

– Где ваши командиры?

– Там, в деревне, в большом доме остановились. Сам не знаю. Вон там ищи.

Мимо Грача прошлёпали по грязи рослые кавалерийские лошади с вальяжно покачивающимся на них людьми в шинелях и фуражках. Свет фонарика освещал длинные усищи, шашки, синие штаны с лампасами и торчащие из-за спин карабины. Всадники медленно проезжали мимо, глядя на стоящего возле забора пехотинца, словно на таракана.

– Ружьё убери, служивый, – грозно и устало проговорил один из кавалеристов. – В кого стрелять собрался?

– В кого надо, – ответил Грач.

– Поди, вы по нам, стервецы, палили три часа назад? – добавил следующим.

– Понятия не имею. К капитану все вопросы, – Грач ещё раз убедился, что был прав насчёт огня по своим.

– А где он, капитан ваш?

– Прямо по улице. Длинный, белый дом.

Проводив казаков взглядом, Грач поплёлся дальше.

Когда он вернулся домой, снова пришлось отбиваться от Горелова, который теперь был уверен, что Родионов прикарманил рубль. Позвали даже ефрейтора Рыкова, чтобы тот подтвердил невиновность отделенного.

Из-за всей этой возни спать легли только после полуночи. Сытый желудок и натопленная до духоты комната стали наградой за очередной вымученный день армейской жизни. Отдых продолжался недолго: уже через четыре часа роту подняли по команде.

Ёжась от холода, солдаты вылезли из тёплых изб в неуютное утро. Над деревней и полями простёрлось высокое, бледное небо, тучи почти все разбежались, но земля ещё сырела от недавних дождей. Среди голых полей пестрел лес пожухлой желтизной с вкраплением последней зелени.

– Эх, какая красота, – отметил вслух младший унтер-офицер Ванин. – Не знаю, как вас, а меня прям на поэзию тянет.

– Да, – Грач вспомнил прошлое Никиты Родионова и подумал, что тот уж точно схватился бы за тетрадь с карандашом, чтобы вирши свои карябать. – Красивое время года.

– Красиво, что аж умирать неохота, – добавил Филимонов.

– А когда охота подыхать? – вставил Горелов. – Никогда. Не один ли чёрт?

– И то верно. Если дожди, грязь и холод, умирать погано, а когда красота вокруг, тепло и хорошо, то тем более пожить ещё хочется. Вот и получается, ребятки, что для смерти – любое время неподходящее. Да она и не спрашивает нас, приходит когда вздумается, чертовка.

– Рота, в колонну по четыре – становись! – пронёсся над деревней едкий фальцет капитана Лешкова.

Рота построилась и двинулась дальше, покидая полудохлую деревеньку, которая так и осталась дремать среди чёрных полей и нарядных лесов, расцветших вычурной красотой увядания. Грач, хоть и был до сих пор раздосадован вчерашним происшествием, но уже почти о нём не думал. Куда больше его заботил день грядущий.

За деревней роту обогнал казачий отряд. Пехота посторонилась, пропуская удалых всадников.

Люди шагали дальше, и вскоре начали попадаться повозки. Оказалось, что ими забит весь лес: все поляны усеивали военные телеги, а нестроевые части утыкали своими биваками каждый свободный кусок земли. Присутствие обозов и громкие звуки орудийной стрельбы являлись признаком близкого фронта. Оставалось пройти пять-десять вёрст.

Артиллерия гудела повсюду, лес вздрагивал от пушечного бешенства. Ноги снова стали вязнуть в жиже, взбитой и перемешанной сотнями лошадиных копыт и колёс, и не сохнущие лужи растеклись на пути болотцами.

Просторная поляна, окружённая берёзками и клёнами, была занята палатками третьего полка. Среди них стояли ружья в козлах, дымили костры и походные кухни. Сюда и держала путь четвёртая рота, чтобы вновь примкнуть к батальону после выполнения боевой задачи.

Навстречу шлёпала по кромешной жиже длинная колонна измождённых людей в грязных, драных шинелях и бинтах. По одному их виду можно было понять, откуда они идут. О многом говорили их тяжёлые, пронизывающие взгляды.

– Эй, как дела, братцы? – окликнул их балагур Холодов чрезмерно бодрым тоном. – Бьём германа?

– Эк размечтался! Так бьём, что нас половина батальона осталось, – донёсся из строя ответ горькой, надтреснутой досадой.

– Какая дивизия? – крикнул Грач.

– Сорок третья. А вы откуда? – спросил проходящий мимо солдат.

– Первая.

– Помогать нам прибыли?

– Да.

– Надеюсь, вам повезёт больше, – говорящий поплёлся дальше, ни на кого не глядя.

В некоторой степени Грач радовался близящемуся сражению. Это значило, он сможет снова заняться делом. Прозябание вдали от фронта и обычная армейская рутина выматывали. Хотелось поскорее взяться за работу. Пусть там – опасность, грязь и кровь, но лучше так, чем гнить в болоте однообразных дней – бессмысленных и пустых, как дырявый карман. Он жаждал вернуться на свою стезю, жаждал снова держать винтовку в руках, а врага – на мушке.

Но окружающие его новобранцы придерживались иного мнения. Будущее угнетало их. Чем ближе звучал бой, тем лица становились мрачнее, а разговоры – более скупыми. Грач иногда смотрел на них и думал о том, что все эти люди – с разными судьбами, характерами, жизненными обстоятельствами – однажды станут гниющей кровавой кашей здесь или где-то ещё. «Да все мы там окажемся, – рассуждал он. – Какая разница, когда».

Глава 4

Четвёртая рота вылезла в поле походной колонной, словно колючая гусеница с торчащей вверх щетиной штыков. Просёлочная дорога ещё блестела лужами, но сапоги уверенно и бодро вышагивали по тонкому слою подсохшей грязи, давя остатки растительности. Куда ни кинь взгляд, повсюду чахли скошенные поля. Железные тучи величественно ползли над земной юдолью, то пряча холодное осеннее солнце в своих объятьях, то позволяя его жизнерадостным лучам выглянуть на несколько минут.

Грач со своим отделением шёл почти в самом хвосте колонны, сосредоточенный и напряжённый, как мало когда прежде. Ожидание тянуло вниз невидимой ношей. Он знал, с чем ему предстоит столкнуться, и от этого становилось только тяжелее. Другие роты убежали далеко вперёд. Они уже развернулись цепью через всё поле в стандартном боевом порядке. Четвёртая же, как обычно, держалась в резерве, чтобы в ключевой момент влиться в ряды атакующих. Офицеры тоже шли пешком, оставив денщиков и лошадей в лесу возле патронных двуколок.

До окопов противника оставались последние вёрсты. Над горизонтом поднимались столбы дыма, а в поле чернели ямы, и редкие человеческие тела притаились среди стылой соломы незаметными кучками.

Без устали бахали орудия. От их громогласных выстрелов дрожал воздух. Батарея трёхдюймовок запряталась среди редких зарослей у дороги и в сумасшедшем ритме лупила за горизонт, где засел враг. А перед лесной опушкой прорезались неглубокие траншеи, ныне пустующие.

Ветер гулял по просторам, обдувал лица солдат, нёс с передовой запах жжёного пороха и яростный винтовочно-пулемётный лай. Бой гремел от края до края.

С поля вспорхнула стая воронов, клевавших остатки зерна. Грач надеялся увидеть своего старого проводника, но его не заметил в птичьей своре. Он не появлялся со времён боёв в Пруссии, и начали приходить мысли, что было то видение лишь одним из последствий контузии.

– Рота, левое плечо, вперёд! – пронёсся над строем решительный фальцет капитана Лешкова.

Колонна свернула с дороги и зашагала вдоль линии фронта, топча смешанную с землёй солому, по которой уже прошлась не одна сотня сапог.

– Что, уже в атаку идём, братцы? – проговорил коренастый молодой солдат Вася Телятин.

– Боишься, что ли? – насмешливо брякнул Рыков, возвышающийся на полголовы над строем.

– Да просто узнать хотелось, господин ефрейтор, – голос Телятина дрогнул.

Этот парень боялся больше остальных. Перед боем у него дважды прихватило живот, причём один раз – во время молебна, когда полк построили на поляне для последнего ритуал, и еле дотерпел до окончания священнодействия. Лишь чудом не оконфузился. Парень был обычный, ничем не примечательный, из крестьянской среды, но страх у него проявлялся сильнее, чем у большинства. «Такие на передовой живут недолго, – рассуждал Грач. – Слишком часто ошибаются». Впрочем, и за свою жизнь он сейчас не дал бы и гроша ломаного. Во время массированных артобстрелов и безумных штыковых атак от человека мало что зависело.

– Всем приготовься, – сказал Грач. – Помните, что я говорил. Используйте рельеф местности. Как подойдём на прямой выстрел, пригибайтесь, прячьтесь в воронках, в кучу не сбивайтесь.

Он весь последний месяц наставлял своё отделение в вопросах военного дела. Столь нехитрые знания самую малость повышали шансы солдата уцелеть в бою. Это единственное, что он мог для них сделать в своём положении. Непонятно почему, но ему было не совсем на них плевать.

Сердце толкалось в груди сильнее обычного, в ногах разливалась слабость. Но Грач держал себя в мёртвой хватке самоконтроля. Даже руки больше не дрожали, как в первые дни жизни в новом теле. Хоть в этом он сумел перебороть организм.

По команде строй растянулся цепью и снова развернулся в сторону фронта.

– На ру-ку! – рявкнул капитан, и солдаты скинули винтовки с плеч, взяв по-боевому штыками вперёд. – За мной, шагом – марш!

Серые шинели двинулись разреженным строем следом за идущей впереди цепью, которая почти пропала из виду, растворившись в сепии обширных полей. Непросохшая до конца земля, перемешанная с соломой, скользила под сапогами. Грач шагал в первом ряду.

Рядом взвизгнула пуля, долетевшая с передовой. Люди уже находились в зоне поражения, а идти предстояло ещё долго.

– Братцы, кажись по нам стреляют! – раздался взволнованный голос Телятина.

– Стреляют, и что? – сказал Рыков.

– Так убить могут!

– А ты что, думал, тебя германец леденцами угостит?

– Держать строй! – капитан Лешков уверенно вышагивал впереди роты.

Грач окинул своих взглядом и прикрикнул на тех, кто инстинктивно замедлил шаг:

– Не отставать! Давай живее! Собрались!

Он шёл под пулями с кажущейся невозмутимостью, но внутри уже всё сжималось от напряжения и липкого страха, с которым ежеминутно приходилось жить на передовой. Он привык, он научился держать в узде этого неотъемлемого спутника. Но здесь было ещё хуже, здесь он чувствовал себя мишенью. С радостью залёг бы и преодолел бы оставшееся расстояние ползком вместо того, чтобы шагать в полный рост, но было нельзя.

На пути роты попался первый труп. Бесцветное, усатое лицо застыло с разинутым ртом, одна нога неестественно вывернулась, руки прижимали к груди Мосинку, глаза с немым укором таращились в небо.

– Братцы, это покойник? – опять подал голос Телятин.

– Нет, просто отдыхает человек. Заткнись уже, – Грач перешагнул труп и продолжил путь.

Поле пересекала линия из индивидуальных ячеек, суетливо нарытых во время предыдущего рывка. Теперь здесь никого не было, кроме десятка солдат, возившихся неподалёку, где ровное, как стол, поле прогнулось едва заметной низиной. Оттуда доносились причитания:

– Полегче! Полегче, братцы! Больно-то как!

Четыре бойца подняли на носилках пятого и бегом припустили к тыловому лесу. А рота пёрла вперёд, вслушиваясь в редко пролетающие пули. Вскоре санитарная команда осталась за спиной.

Впереди, чуть правее, сгрудились деревья бледно-жёлтой кучей, слева показались крыши далёкой деревеньки и мельница. В той стороне в жестоком споре встретились два пулемёта, перестукиваясь длинными и короткими очередями.

И чем дальше Грач шёл, тем чаще попадались укутанные шинелями кучки с застывшими мёртвыми лицами. Прокажённое поле, изъеденное оспинами ям, размазанное сотнями ног, гнило свежими покойниками.

На пути попалось изуродованное тело. Холодная плоть, разорванная осколком снаряда, темнела бордовым пятном, развернулась лоскутами кожи, перемешанной с серым сукном шинели и обломками костей. Из месива торчали ноги в сапогах и торс с уцелевшей головой. Позади кто-то разразился обильным блёвом. Сапог Грача раздавил разбросанные вокруг кишки.

– Не отставать! Строй держим! – хрипел Горелов.

Грача накрыло ощущение дежавю. Всё происходящее до безумия походило на первый бой в Пруссии. Точно так же шли солдаты цепями в полный рост, так же горланили унтеры, и даже Горелов был на своём месте. Только тогда поля ещё не облепились язвами сражений, а Грачу не приходилось тащить за собой на смерть десяток напуганных бедолаг.

Навстречу полз солдат, цепляясь пальцами за вязкую землю.

– Братцы! – хрипел он. – Братцы, помогите!

Другой стоял, держась за бок, и отупевшим взглядом таращился по сторонам, пока строй проходил мимо. Ещё один завывал от боли, схватившись за простреленную ногу. Идущая впереди цепь уже теряла людей. Отравленное мертвечиной поле пополнялось свежими жертвами и новой болью.

– Убит! Убит! – заголосили справа. Одна из случайных пуль нашла цель вдали от переднего края, нанеся роте первую потерю. А другие бойцы продолжали идти в ожидании своей очереди.

Солдаты, до которых всё яснее доходила реальность гибели, стали машинально пригибаться.

– Рота – за мной! Не останавливаться! – твердил капитан, словно пытался тем самым побороть собственный страх. Лешков ведь тоже впервые шёл в бой. Всю жизнь он прослужил в тылу, в тёплом, хлебном месте, без лишних хлопот и душевных потрясений, а тут – на тебе, мало того что сам беги на пули, так ещё и других веди, перед кем никак нельзя выказать собственный ужас.

Где-то правее, за рощицей, разразился громогласной бранью ещё один пулемёт, и первая цепь упала. Оттуда долетали страшные, протяжные вопли и призывы о помощи.

– Ложись! Все – на землю! – голос Лешкова сорвался.

Он первым исполнил собственный приказ, и остальные с большой охотой последовали за ним. Грач прыгнул в воронку, которая была ему по пояс. Звякнули котелок и фляга, тяжело брякнулась сухарная сумка, болтающаяся на боку. Рядом упал Воробьёв, бравший во всём пример со своего отделенного.

Перед воронкой застыл убитый, голый солдат, весь порезанный осколками. Его шинель сорвало взрывной волной, а раскрытая черепушка смотрела на Грача пустой полостью. Воробьёва такое зрелище ни капли не смутило. Привыкший созерцать покойников, он даже не обратил внимания на очередное человеческое тело, поражённое уродством смерти. Демонстрируя завидное спокойствие, он приподнялся над краем ямы и стал осматриваться:

– Где? Откуда стреляют?

Грач и сам хотел знать, откуда, но он не видел, что происходит в той стороне. Слишком далеко находился противник, чтобы обозреть его с уровня земли. Там до сих пор разносился стук очередей, и винтовочный огонь зверел в чудовищном напряжении. И в этом шуме хорохорились рвущиеся где-то на немецких позициях трёхдюймовые снаряды, от которых пока толку было мало.

Под таким шквалом огня дальнейшее продвижение казалось самоубийственным, и Лешков не стал геройствовать, перестраховался, уложил роту на безопасном расстоянии.

– А дальше что делать, господин отделенный? – спросил Воробьёв, возвышая свой голос над сплошным стрелковым шумом. – Германец-то где? Куда стрелять?

– Да никуда пока, – вытащив бинокль из болтающегося на тонком ремешке твёрдого, кожаного чехла, Грач выполз над краем ямы и стал осматривать местность, но видел лишь ползающих солдат из первой цепи, боящихся поднять голову. – По-хорошему надо подавить пулемётные точки. Для этого нужна артиллерия, а она долбит в молоко. Хоть бы наблюдателей отправили с пехотой. Кажется, нам придётся заняться.

– Пулемётом?

– На лету схватываешь.

– А как мы его достанем. Я не вижу, где он.

– Подумать надо.

Случайная пуля ударила рядом, подбросив кусочки земли, и Грач спрятал голову. «Высунешься невзначай – и поминай как звали», – с раздражением подумал он.

И всё же кое-какие мысли у него появились. По открытому полю пройти не получится, там даже ползать опасно, а вот скопление деревьев, разрезавшее поле впереди справа, выглядело неплохим местом для снайперской засады. Спрятавшись в той роще, можно, если повезёт, снять пулемётчика.

А капитан уже отдавал приказ вестовому, крича сквозь гам и грохот.

– Беги на батарею! Пусть по пулемёту наводятся! По пулемёту, понял? Так и говори, что батальон не может наступать. Всё, давай! Бегом! Рота, окопаться!

Грач подозвал своих, махнув им рукой:

– Отделение, сюда! Копайте здесь!

Бойцы резво взялись за работу, зашуршали лопаты и киркомотыги. Грач скинул неудобные мешки, неизменно сопровождавшие солдата в любом походе, ковырял землю вместе со всеми, расширяя воронку. Рядом работал Воробьёв. С правой стороны подполз ефрейтор Рыков и вонзил в борозду свой шанцевый инструмент. Плечом к плечу пыхтели одиннадцать человек, роя укрытие под повизгивающими кусочками свинца, которых всё больше долетало до резервной цепи. Не отставали и другие взводы и отделения. Вся рота с энтузиазмом закапывалась посреди открытого пространства. Тяжёлая, сырая земля медленно накапливалась бруствером перед лёгшими в кривые линии солдатами.

Далеко слева послышалось «Ура!» Пулемёты заколотили в исступлении. Стрелковый огонь бешеным вихрем прокатился на фланге. Грач не видел, что там происходит. Он стоял скрюченный на коленях, зажатый среди таких же копателей, и махал лопатой, вонзая её по самую рукоять, взмокая от усердного пота.

Из первой линии тащили раненых. Двое ползли, подтягивая за собой третьего, а за ними появились отступающие, удиравшие из-под шквального огня кто по-пластунски, кто на четвереньках. Некоторых уже покусали пули.

– Нас совсем прижало! Ротному полбашки снесло! – грязный, взъерошенный солдат без фуражки и винтовки таращил белки одичавших глаз, втискиваясь среди работающих людей. – Я туда больше не пойду! Идите все к чёрту!

Следом карабкался младший унтер, впиваясь в почву дрожащими пальцами левой руки, а правую волоча по земле. Его ослеплённые ужасом глаза не видели ничего вокруг.

– Аккуратнее! Куда лезешь, дурень! – ругались парни, когда унтер лез через окоп, расталкивая людей. – Эй, сапогами не лягайся!

– Шесть футов в глубину, шесть футов в глубину, уютная могилка… – бормотал Воробьёв, бодро двигая лопаткой.

Отступающих становилось всё больше. Они лезли, не замечая ничего вокруг. Один чуть не наступил Грачу на голову. Опять резанул пулемёт длинными очередями. Воем и воплями отозвались поймавшие свинец солдаты, на этот раз совсем близко.

– Пулемёт по нам долбит! – голосили рядом.

– Помогите! Вытащите меня отсюда! – срывающийся крик доносился из-за бруствера.

– Не высовывайтесь! Головы пригните! – заорал Грач, решив предостеречь взвод от необдуманных любопытства и героизма.

Последние солдаты из передней роты перебрались за быстро возведённую насыпь. В поле остались раненые. Один голосил совсем рядом, чуть не плача от ужаса и отчаяния. Бешеная пальба, как по фронту, так и на фланге, в стороне деревни, немного успокоилась.

Затих вражеский пулемёт, Грач снова высунулся, чтобы оценить обстановку.

Трое солдат прилегли шагах в тридцати от окопа, скошенные меткой очередью. Один из них был ещё жив, он-то и издавал те жалобные, плаксивые завывания, от которых у любого нормального человека сердце сожмётся от сострадания. Грачу было плевать. Он высматривал пулемёт, но по-прежнему не видел его. Лишь по звуку примерно понимал, где тот зарылся, и надеялся, что из рощи получится достать.

– Ты и ты, тащит его сюда! – приказал Горелов двум солдатам, и те поползли за корчащимся в муках парнем, совсем чуть-чуть не добравшимся до спасительной канавки. Они схватили пострадавшего и поволокли обратно.

Короткий вой снаряда оборвался резким хлопком. Грач спрятался за насыпь. Следом упали второй, третий, а потом посыпались, словно зёрна из сеялки. Поле задрожало, завопило. Взрывы гранат и шрапнели слились в кошмарный грохот. На залёгших бойцов посыпался земляной дождь. Рычащие осколки резали воздух над самыми фуражками.

Грач лежал в нагретой яме среди своего отделения. Снова животный страх закрадывался в сердце, а голова тяжелела беспомощными мыслями в ожидании попадания снаряда или шрапнели. Мелкая канавка не могла защитить практически ни от чего. Но паники не было. Массированные артиллерийские обстрелы стали новой реальностью, в которой предстояло жить и, возможно, умереть.

Двое бойцов, посланные выносить раненого, под взрывами и осколками доползли всё-таки до окопа. Подстреленного парня затащили те, кто лежал за насыпью. Полезли сами спасатели. Один из них вдруг завопил:

– Чёрт! Зацепило! Нога! Моя нога! А-а!

Его тоже заволокли в траншею, стянули сапог.

Грач уже начинал различать снаряды по звуку. Резким, яростным хлопком рвались семидесяти семи миллиметровые гранаты, чуть более толстый звук принадлежал снарядам лёгких гаубиц калибра около ста миллиметров. Ста пятидесяти миллиметровые «чемоданы» ухали басовито, сокрушительно, после них оставались воронки глубиной под два метра. Когда такие падали, казалось, что началось землетрясение. Под ними четвёртая рота не раз сидела в Пруссии, но здесь пока работала артиллерия более мелкого калибра.

В ужасе люди сгрудились в только что выкопанных лунках и более получаса беспомощно вжимались в землю, пока германская артиллерия утюжила поле. Дым пироксилиновой вонью накрыл окопы. Минуты тянулись изнуряющей бесконечностью. Казалось, даже в штыки идти легче, чем лежать и ждать, когда тело порвёт очередным куском железа.

Близкий удар пронёсся над землёй воздушной волной, в окопе завопили люди, нервы натянулись до предела. Душераздирающий крик не смолкал, прорываясь сквозь ни на миг не смолкающие чудовищные хлопки.

Взрывы прекратились совершенно неожиданно. Казалось, они не закончатся никогда, и вдруг – тишина. Сжавшиеся, забросанные землёй люди, лежали в холодной рытвине, медленно отходили от шока. Забитые уши постепенно стали различать звуки продолжающегося боя.

– Первой отделение, раненые, убитые есть? – крикнул Грач.

– Да вроде все целы, – донёсся неуверенный голос Захара Кошки.

– Меня ранило! – молодой солдат Ваня Сироткин ощупывал голову и смотрел на свою руку. – Кровь! Кровь идёт! Помогите!

– Кошка, осмотри его. Что с ним? – потребовал Грач.

Захар покопался в шевелюре соседа и вынес вердикт:

– Да вроде ничего особого, ссадина у него.

– Перевяжи его.

– Живот скрутило, господин отделенный, – пожаловался Телятин. – Мочи нет!

– Э, только не здесь! – прикрикнул Рыков. – Терпи давай!

– Сколько людей осталось? – прохрипел Горелова где-то справа.

– У меня все живы! – ответил Грач.

– В третьем отделении уцелели все, – отозвался Филимонов.

– У меня – тоже, – сказал Ванин.

Хомяков молчал.

– Хомяков, ты там где? – возмутился Горелов. – Язык проглотил? Э, где Хомяков? Убит?

– Никак нет, господин взводный, тута он, – сказал кто-то. – Говорить не может.

– Хомяков, доложи, я приказываю!

– Я… я… тут… Всё н-нормально, – заикаясь, выдавил Хомяков. – К-кантузило, кажись… Можно к фе… фельдшеру?

– Куда тебя там контузило?

– Н-не знаю.

– А чего ты мне лепишь тогда, раз не знаешь? Оставаться на месте!

– Виноват, г-господин вз… взводный. К-курть… дайте… к-кто-нибудь.

Бой продолжал греметь над затянутыми дымом просторами, вопли раненых не смолкали. Наступление застопорилось в нерешительности, завязло в траншеях. Солдатам не оставалось ничего другого, кроме как копать, копать и ещё раз копать. С правого фланга по цепочке добежал слух, что угодивший в окоп снаряд убил человек десять, а одному оторвал руку.

Грач планировал хорошенько окопаться, поскольку считал это приоритетной задачей. Он рыл землю, краем глаза поглядывая за своими. Телятин отбежал за траншею, чтобы справить большую нужду. Были опасения, что парень свинтит в тыл, но, сделав дело, он благополучно вернулся.

Из офицерского окопа, который мастерили за основным, доносился крикливый фальцет Лешкова:

– Наступать невозможно! Там пулемёт! Вторая рота вся полегла! Моя рота дальше не пойдёт, пока артиллерия не подавит этот чёртов пулемёт. Так и передай подполковнику!

Грач выглянул и обнаружил, как из офицерского окопа выскочил солдат и, пригнувшись, побежал в тыл. Было несложно догадаться, в чём дело: командир батальона требовал наступать, Лешков же отказывался по вполне понятным причинам.

На вражеской стороне опять включился пулемёт, напоминая о поджидающей впереди опасности. Бойцы замерли. Короткие очереди прочесали поле и затихли.

Чтобы дать рукам отдых от длительного копания, Грач прилёг за бруствером. Во время работы он не мёрз, но стоило остановиться, как коварный, октябрьский холодок пробрался под извазюканную в земле шинель, под тонкую летнюю рубаху. Тёплые, уютные деньки остались далеко позади, неумолимо приближались морозы.

Горелов разрешил взводу сделать перекур. Солдаты прилегли, словно на привале, дымили самокрутками, сетовали на судьбу, изредка звучали подбадривающие фразы. Сидя плечом к плечу, люди чувствовали больше спокойствия. Всех раненых оттащили из окопа в тыл, и теперь вопили лишь несколько несчастных, брошенных в поле. Им предстояло ждать ночи. Бой на этом отрезке фронта как будто замер, но на других участках он продолжал полыхать с прежней яростью.

Отдохнув, Грач лёг животом на земляную насыпь, положил перед собой винтовку, достал бинокль и снова занялся наблюдением. Думал, что хоть сейчас получится обнаружить противника, но всё было тщетно.

Со стороны офицерского окопа опять донеслись голоса. Грач прислушался. После неразборчивого бубнежа ординарца, отчётливо и нервно возвысился голос капитана Лешкова:

– Да что б тебя! Ладно. Передай подполковнику, что будем наступать, будем!

– А чего это наступать? – удивился Воробьёв, тоже навостривший уши. – Нас что, всех в одну могилу хотят закатать? Вместе вон с ними? – он кивнул туда, где полегла вторая рота.

Остальные бойцы тоже обеспокоенно смотрели на отделенного, понимая, что подполковник подписал им смертный приговор. И Грач подумал, что надо срочно спасать ситуацию. Его не оставляла идея в одиночку подавить пулемёт, всё упиралось в согласие капитана.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – обнадёжил Грач своих. – Поговорю с ротным.