Грааль

1

Однажды в детстве мне удалось починить старинный радиоприёмник. Вероятно, это было после середины 60-х гг. То, что было наклеено на его переднюю тканевую стенку, тогда мне виделось странным фигурным самолётом, и лишь будучи взрослым, понял, что это буквы: Daugava. Рядом с этими буквами (или самолётиком) располагался зелёный котячий глаз индикатора. Панель с названиями разных городов мира, где были и Берлин и Париж, можно было поднять, и разместить внутри приёмника пластинку на 78 оборотов. И кажется, на 45 (для этого надо было перевернуть плоский держатель иглы).Я забываю, но записываю. Пластинки тоже были там рядом. Но сама радиоприёмная схема не работала, пока я по какому-то наитию не открыл этот огромный ящик и не почистил шасси и плату, походившие на большой американский город в миниатюре, и не «протянул» посадочные места радиоламп. Также я изготовил антенну обычной конструкции в виде вольно висящего куска провода длиной в полметра. И вот приёмник ожил, и всегда включался с тех пор, не сразу, а сначала в лампах в тишине нагревались оранжевые волоски, которые можно было заметить в отверстиях только под нужным углом зрения, а потом ящик начинал свистеть всё громче, и одновременно с нарастанием свиста на радужке его котячьего глаза быстро и уверенно разворачивались яркие линии, и глаз начинал светиться всё ярче зелёным светом. Если всё было в порядке, после этого свист обрывался, котячий глаз успокаивался, и можно было слушать передачи.

Школьник 3-го не то 4-го класса, я слушал их лёжа перед приёмником на животе, на прохладном полу. Почему-то в тайне от родителей, которые продолжали считать приёмник неисправным. Как много оказалось необычных радиопередач. «Голос Америки», Ватикан, много передач на непонятных языках, какие-то упорядоченные технические звуки, какие-то произносимые медленно с акцентом серии цифр… На волнах 25, 31 и 47 метров можно было слушать радио «Свобода», иногда с трудом разбирая слова через разнузданный гул глушилок. До сих пор помню, как читали рассказ Варлама Шаламова про то, как гопота гоняла белку по бульвару, проходившему посреди улицы. Также удивила фраза из рассказа Сидельца про то, как ему хорошо было в своей комнате слушать шорох тараканов за обоями, потому что в этом звуке "не было лжи". Выражение показалось слишком фигуристым и запомнилось.

Почти каждый год я ездил к бабушкам в русский город. Потом оказалось, что дом в этом городе, где слушал тараканов Сиделец, всё это время был на той стороне улицы. При желании в детстве самого Сидельца я мог там видеть. Но тогда не привелось. Привелось позже, когда он уже вернулся из Америки и встретился мне в Москве в литературном помещении. Меня представили как гостя из того самого города; я порадовал С. тем, что на доме, где он жил, установили мемориальную доску. - Доску? Мне?! Коммуняки МНЕ ДОСКУ?!! вот я не уверен, что прозвучало именно слово "коммуняки" - может быть, слово "они". Игра движений С. была такая, как будто он с хохотом катается по полу ножки кверху, держась за животик - но он сидел смирно и только прилично смеялся и удивлялся, а я радовался его бодрости, выраженной в движениях, и какой-то "целости", то есть не разрушенности, или игре в это. Молодости, хотя ему было, кажется, за 80 (и он скоро помер). Тогда я ещё толком не читал написанное С - он попросил сфотографировать доску - я заснял пол-города: школы, где он работал, и тоже с Досками, дома, где он жил (другие дома без досок), и отфонарно всякие места, и написал на диске что-то вроде "от ценителя Вашего литературного таланта". Повторю, тогда я толком не знал содержания его работы. Да, что ещё нарисовалось очень чётко: непривычное для тех уже времён его отделение себя от "они" (или "коммуняки"). Сейчас у нас везде плюрализм, и это размыто. Тогда я удивился и запомнил.

* * *

Не уверен, что мемориальную доску, фото которой я притащил для С, повесили именно коммуняки. Она была явно самодельной и деревянной. Через месяц после того, как передал ему в Москве диск, доску заменили на мраморную! Потом какие-то чудики обливали доску и ближайший фонарный столб мазутом, другие отчищали.

Во дворе этого дома есть цементная лохань или чаша или ванна овальной формы. Мама и жители дома говорили мне, что ванну изготовил как раз С., когда жил там; и в ней по утрам купался. За что купил, за то продаю; ванна там есть.

Наконец я разыскал и стал читать тот рассказ, в котором в шуршании тараканов "не было лжи". Не торопясь, без помех и глушилок. Рассказ как рассказ. Но теперь в рассказе заинтересовала фраза про то, что "в конце улицы было ракетное КБ". Прямо-таки "ракетное". Какое ещё ракетное КБ в нашем Городе? Историей советской техники я интересовался; где какие были КБ, «химии» и «шарашки», в основном знал. Интересно, если ещё одно совсем ракетное, и совсем рядом.

О конце какой из улиц шла речь? Дом С. стоит почти на перекрёстке. Налево в конце улицы радиозавод. Направо в конце улицы старое перестроенное здание военной кафедры учебного радиоинститута. На нём тоже целая галерея досок с портретами советских учёных в области радиотехники. Изучать и изучать. Уже и интернет был; нашёл "Гранит" с гарантийным обслуживанием комплексов, нашёл "Плазму" с локаторами. Конечно, это имеет отношение к ракетам, но прямо-таки "ракетное"?

На самой же той улице, где стоит дом С, в одном конце во времена С. было пусто - овражек и речечка, а в другом конце за домами большой завод или группа заводиков - Электроламповый завод им. Куйбышева,. Какие имена! Улица, на которой жил С, теперь называется ул. Урицкого (и на ней давали квартиры особистам, в том числе и моей тёте, которая была политруком, а потом инспектором отдела кадров), а во времена С. это был Касимовский переулок. Речка сейчас засыпана. И С. к тому времени помер - и у него уже нельзя было спросить.

И вот я отправился на "Лампочку" искать выпавшее из истории ракетное КБ.

Грааль. Глава 2

* * *

И вот я отправился на Лампочку искать выпавшее из истории ракетное КБ.

Из всего, что есть в городах, больше всего люблю промзоны. В них мне уютно и безопасно. Зимой внутри всегда есть какой-нибудь источник тепла и много людей, которые не будут тихо замерзать, прислонясь к стенке, а что-нибудь замутят для жизни; для этого у них есть техника и сила. Может быть, в отличие от проф. Преображенского, я люблю пролетариат.

Я и сам давно пролетарий, слесарь и электрик даже 6-го разряда.

Но мне приятны также хитромордые бизнесмены и их дорогущие блестящие машины, тихо, как акулы, колыхаясь, проплывающие по тесным проездам Лампочки между огромными кустами, ящиками, контейнерами и вынесенными из цехов остатками станков советских времён. Помню, как и раньше ходил там и присматривался, можно ли приватизировать что-нибудь для изготовления типографского резака. Также люблю забегаловку внутри промзоны, с неказистыми столиками и хорошей едой. Парадный вход сюда ведёт черезкорпуса 30-х гг с квадратными колоннами, с вертушкой и вахтёром, правда, тут сбоку теперь киоск с консервами и сигаретами и необычной формы автомат оплаты за мобилу.

(У нас была великая эпоха).

Вахтёр спрашивает пропуск. Притом кроме этого, парадного входа, есть ещё минимум 4 вьезда безо всяких пропусков и вахтёров.

Люблю сидеть и разговаривать с промзоновскими собаками, когда они лежат вокруг, как чёрно-бело-рыжая клумба. Над подземным городом за Университетом у промзоновских собак были места meetingов - полянки с досками, положенными на кирпичи местными детьми или алкашами. Собаки собирались со всех концов промзоны, из гаражей, складов, цехов, в строго определённое, но каждый раз в разное время, только на несколько минут, ложились и договаривались о своих делах без слов, потом так же молча расходились. В этой промзоне внутри были тайные огороды, загороженные ржавой колючей проволокой, и озёра со старыми ивами для купания детей - генералов речки Очаковки.

У нас была великая эпоха.

* * *

Улица Урицкого, бывш. Касимовский переулок, на котором жил Сиделец, в соответствии с его указанием ("в конце улицы ракетное КБ"), почти прямо упирается в восточные ворота Лампочки. Сейчас этого не видно, потому что перед воротами стоят дома из прессованного шлака и оштукатуренные, с некоторым количеством цементных балясинок, карнизиков, решёточек для цветочных горшков и других излишеств. Дом 1955 г постройки; он совершенно точно был уже тогда. Начинаем выслеживание. Если быть совсем точным, улица Урицкого упирается (за домом 1955 г) не в ворота Лампочки, а аккурат в бункер во дворе этого дома. Ворота Лампочки на 20 м левее. Вот же оно? Но бункер мал и похож скорее на подвал для так и не построенного дома. Вдобавок этот подвал без перекрытия - и я его помню, потому что в детстве мы ходили сверху по стеночкам. На всякий случай осматриваю подвал, через много лет снова проходя по стеночкам. Он такой же, как был тогда. Бетон стен только потемнел. Похоже, что старый мусор внизу однажды убрали (видимо, кто-то хотел приватизировать подвал), но потом накидали новый с новыми яркими баночками. Ничего интересного. Однако теперь новым взглядом замечаю, что возвышение, образованное подвалом, идёт под забор Лампочки. Это цех N2, построенный в 30-е гг.. Пока заметим это... Теперь замечаю и странный гараж (или это вьезд в подземлю) между подвалом и воротами Лампочки, закрытый на хорошие новые замки. Заметим и это, может быть, всё-таки придётся искать именно здесь.

За воротами промзоны всего очень много. Раз уж решил выслеживать, то и надо делать это грамотно и технологично. Это - библиотеки, контакты и архивы. Сейчас можно позволить себе просто гулять по производственной территории , идти медленно и смотреть, имея в виду удивительную информацию о том, что ищется. Цеха закрыты и не полюбуешься - не фиг любоваться на производство бандюкам, проверяющим и праздно-шатающимся. Чего только там не бывает, за хорошо закрытыми воротами цехов! Вот делают вино: кантуют синие бочки с порошком, возят на тележке пластмасовые бутыли с надписью "питьевая вода", а настоящую воду заливают из крана с медным ещё штурвальчиком; вот старый мастер колдует над компьютером, веря ещё в SAP; а его молодой коллега весёлый румяный лихо управляет токарным станком "ДиП", ловя на нём микроны; вот компания химиков с надеждой смотит на кончик другого крана, из которого капает якобы бензин, полученный из старых покрышек; задача в том, как снизить содержание серы; здесь сваривают и потом разбирают целую эстакаду, которую повезут аж в Сибирь... Но эти двери вам откроют, если вы тоже умеете что-то делать.

Впрочем, новый забор из профлиста кончается именно открытыми воротами, за ними в стороне - фургончик охранника, а в середине заново загороженного двора в ворота виден ... памятник! Которого я здесь не видел никогда.

Есть во дворах заводов, куда вам нет доступа, памятники, которых вы и не видали никогда. Часто они необыкновенные и странные. Такой и этот. Он низвержен, лежит на земле рядом со своим постаментом. Лежит он странно, точнее, он сидел на стуле, а теперь лежит-сидит, ноги теперь кверху, согнутые в коленях, спинка стула и спина скульптуры, значит, лежат на земле, а рука поднята (то есть теперь вытянута вдоль земли). "Стоит статУя,\Рука поднята...". На голове похоже был космический шлем, а теперь остался только низ шлема, и волосы, почему-то - длинные, сверху урезанные "под горшок", под кружок шлема, которого нет. Вместо скафандра пиджак. Возможно, это космонавт, а скорее, сам Циолковский

* * *

Наверно, я долго смотрел на это чудо, открыв рот, так что из вагончика вышел охранник. Был примерно такой разговор:

- Вы к кому?

- Написано, что здесь было ракетное КБ. Я историк. Можно ли снять памятник?

- Идите отсюда! Уже ваш коллега шлем спи..ил!

- Зачем???

- Это вам виднее, зачем вы ходите. С виду приличный, пожилой, историк, волосы длинные, фотограф.

- Может, он псих?

- Не псих! Он фотоаппараты оставил и в сумке вынес шлем! Выходите!

- Я не ворую. А КБ было здесь?

- Не здесь. Это в шахту (и показал, куда). Выходите.

И не пустил, и пришлось уйти. Это ещё что за новость, шахта.

Ракетное КБ в шахте. Не то космонавт, не то Циолковский...

И я знаю, кто спи...л шлем! Здесь только один такой приличный пожилой Фотограф с длинными волосами, всегда с кофром и с фотоаппаратами в нём.

Грааль. Глава 3

* * *

Ракетное КБ в шахте. Не то космонавт, не то Циолковский...

И я знаю, кто спи..дил у памятника шлем! Здесь только один такой приличный пожилой Фотограф с длинными волосами, всегда с кофром и с фотоаппаратами в нём.

Был, но тоже умер. Прошлым летом. Я был знаком и с Фотографом - его вообще знал весь город, да и сам он был, считай, этот город. Город разобран и почти разрушен, и целого города как бы пока и нет. Между районами, каждый из которых сам с хороший город, километры стариц, болот, мусорных куч и промзон. Многие так и живут в своём районе, не бывая нигде. В центре же разрушаются старинные дома, последние городские деревянные дома России времён Короленко и Горького, а колёсные пароходы нашей реки давно уже порезаны на металлолом. Фотограф соединял разобранный город (не только разобранный, но уже и исчезнувший в реальности) в одно целое определённого образа. Он был историком.

"Я бью их вот этим штативом" - говорил он, когда я спрашивал - не опасно ли ходить по городу с этими дорогими фотоаппаратами в сумке, да ещё и фотографировать на улице. И показывал хороший тяжёлый советский штатив с тремя ножками в резине, с продольными полосками, с резиновыми кругляшиками на концах и блестящей металлической головкой. В детстве мне давали играть таким штативом - я запомнил.

У Фотографа был архив. Архив был посвящён прошлому, а современную гопоту Фотограф бил штативом.

Фотограф на самом деле был не так уж стар. Кажется, он был на несколько лет старше меня, но старательно поддерживал образ старика, для чего использовался тихий вежливый почти жалобный голос, и эти длинные седые волосы, медленные движения и фигуры устранения от всяких активных забав. Пару раз я приглашал его участвовать в наших походах по лесам. Некоторые походы были "краеведческими". Например, мы посещали окрестности загородной фабрики, где после войны был лагерь для иностранцев, и где сохранилась уникальная гранёная кирпичная водонапорная башня; возникали вопросы. Фотограф отказывался - но в ответ с полки появлялся, например, полусамиздатный журнал местных правозащитников "Карта" с информацией о местах заключения иностранцев в нашем городе, а на нашей следующей встрече появлялся и соответствующий сотрудник журнала. Фотограф знал всех, и все знали его. Во всяком случае, все художники, писатели, издатели, исследователи, политики и другая "интеллигенция" старшего поколения (то есть поколения советских после-сталинских времён), бывали в комнате Фотографа. Кто из таких приезжал в город - уже знал имя Фотографа и место, куда нужно в этом городе приходить . Он всех собирал в паутину истории.

* * *

Рожденный в 1960 г, конечно, и я попал к Фотографу, когда начал работать над этим своим издательством. Я тоже пробовал "старцювать", прикидываться советским писателем, для того, чтобы заполучить оных себе в авторы (издаю за авторский взнос, и авторы платят мне, а не я им. Таких фирм в городе оказалось ещё примерно четыре штуки - и даже бывали смешные случаи конкуренции). Старцювать не получалось - хватало максимум на полчаса, потом они жопой чуяли, что я не свой. И мне было слишком трудно продолжать сближение, а главное, оно бы всё равно не окупалось. Но Фотограф принимал всех, и меня тоже.

Не хотел надоедать ему "просто так", но заходить было приятно. Когда у меня печатался очередной номер журнала, всегда заносил экземпляры Фотографу для истории. И он размещал их на полке своего архива, и я часто бывал в комнате Фотографа по нескольку минут или по полчаса.

Теперь, что же это была за комната. Это была комната на первом этаже Дворца - дома знаменитого местного мецената Рюмина, в этом доме останавливался Государь Император Николай Павлович, когда проезжал через наш Город. Кто не умел датировать постройки, вряд ли догадался бы, что это Дворец, потому что по сравнению с известными и более поздними дворцами здание имеет неказистый вид. Вдобавок оно перестроено. Но внутри сохранялась великолепная чугунная ажурная парадная лестница, ведущая на второй этаж! Однажды Фотограф с загадочным видом вывел меня в коридор, открыл неказистую дверку и показал мне это чудо, а лестница тогда не использовалась, и была запрятана в недрах здания за закрытыми и верхними и нижними дверьми, а на самой лестнице хранились вёдра и швабры. Во Дворце во времена Фотографа размещался Дом юных техников, а Фотограф вёл в нём фотокружок. Вход располагал к постепенности и неторопливости. Дворик был довольно тихим; Фотографа не всегда можно было застать, хотя иногда он работал в фотолаборатории весь день до позднего вечера. В коридоре были развешаны плакаты брежневского вида, фотографии из жизни юных техников, а иногда картины и фото, сделанные детьми. Так что даже если Фотографа не было на месте, походить по прохладному старинному коридору и посмотреть фотографии было приятно.

Комнат было всего две; в первой располагались архив Фотографа и большой стол, за которым происходили занятия с детьми. В соседней комнате была просторная фотолаборатория, где с красными фонарями колдовали то участники кружка, то сам Фотограф. Дети, подстать Фотографу, вели себя странно тихо; "тихие игры" - что-то вырезали, клеили и подписывали фотографии. И я т тоже участвовал - Фотограф говорил: ставь дату, с датой фотография превращается в исторический документ. У них была не только традиционная фотография. Однажды я застал сеанс живописи по фотобумаге разными химикатами, и тоже по радушному приглашению Фотографа принял участие. У детей получалось красиво и необычно. Но всё равно мне было странно, почему дети такие тихие и с виду "бумажные души". Я и их приглашал в поход; один мальчик даже захотел пойти, но стал спрашивать по телефону разрешения у родителей; те выясняли, что это и где, и не поломает ли мальчик ноги, потому что он спортсмен прыгун. Ноги там действительно сломаешь - походы бывали по сильно пересечённой местности. Но хоть мальчик и обошёлся без наших походов, но зато показал выучку Фотографа - правильно и вовремя нажал кнопку на моей мобиле, и теперь у меня есть отличное изображение Фотографа на фоне полок с его архивом.

* * *

Как я уже сказал, Фотограф был историком, и у него был свой архив. Архив есть и сейчас, и в городе есть Фонд имени Фотографа. Информация была размещена в папках с завязочками; сами папки - в большом стеллаже. С другой стороны комнаты был ещё один стеллаж, вернее, длиный комод , на крышке которого велась обработка фотографий. В этом архиве был весь, весь город с дореволюционных времён. Там была история всех фамилий (семей), всех домов, улиц, рек, мостов, плотин, со старыми и новыми фотографиями.

Информация размещалась в папках с завязочками. Компьютер не применялся. Мне было сказано, что компьютер не дают, а так денег на компьютер нет; мои разговоры о том, что архив надо бы оцифровать и\или частично издать, были встречены прохладно. Может быть, от меня как компьютерщика и залётного "бизнесмена" ожидали, что подарю компьютер; может быть, Фотограф не хотел суеты, которая неизвестно ещё, куда приведёт. Вообще, Фотограф как бы не любил подобной суеты и новой техники. Фотографировал он на плёнку двумя-тремя классическими не цифровыми фотоапаратами. Компьютер я бы подарил с радостью, но тогда не мог - был беден, в том числе мне пришлось бы, конечно, кроме самого компьютера, бесплатно вести довольно большую работу. Так оно и заглохло.

Фотограф был, кстати, не простой фотограф, а заслуженный художник СССР (не то РСФСР) - и его приглашали за границу делать свои фотовыставки как официально, так и неофициально. Например, при мне приезжали какие-то немцы; Фотограф отказывался и не ездил. Зато немцы пожертвовали ему две поломанных винтажных мобилы "Моторола", похожих на лодки. Взялся чинить; электронная часть была в порядке, были поломаны лишь корпуса да недоставало антенн и батарей. Фотограф сказал, что одну подарил монаху в Иоанно-Богословский монастырь; куда девал вторую, не сказал, и своего мобильного телефона номер не дал, сказал, что нету у него мобильного телефона, по тону разговора - это штучка для богатых людей. Я написал "как бы", потому что в одну из последних встреч номер он всё-таки сообщил.

При отказе от участия в походах и пикниках он говорил так - мне некогда, я на четырёх работах. У Фотографа были полставки, четверть ставки в художественном училище, в этом Доме юных техников, кажется, во Дворце Пионеров и где-то ещё. Он работал под бедного советского учителя.

Вообще, вокруг него, насколько я видел, собирались в основном бедные люди, или "маргиналы". И я тоже тогда был в бедности. О маргиналах. С одним Фотограф знакомил меня заочно: давал читать его сборники стихов, причём как о важном факте сообщал, что этот поэт работает дворником и убирает территорию от вокзала до Дворца Профсоюзов. Зная, насколько это козырная территория, я был озадачен. Некоторые общие знакомые представлялись похожими на агентов или сотрудников КГБ. Одна дама (тоже ведущая краеведческую работу) впрямую была замечена при выходе из дверей областного КГБ, притом она сделала смешную попытку прикрыться газеткой. С этой дамой я тоже пробовал договориться о совместной работе, и безуспешно, хотя Фотограф усиленно рекомендовал меня. Вообще, мне иногда кажется, что дистанцирование этих людей обьяснялось процедурнымии причинами: половина краеведов, искусствоведов, писателей, возможно, работали с КГБ, и им нужно было достаточно долго получать разрешение на контакт, который в итоге расценивался начальством как ненужный

* * *

Помню одного маргинала из посетителей Фотографа, это было печально. Назовём его Спортсмен. Довольно старый человек этот был известен тем, что для здоровья совершал пробежки по городу в трусиках даже и зимой; я, конечно, тоже видел его раньше. Притом манеры и тело его были всё же дряхлыми, как бы покрытыми чешуей и не соответствующими солнцу и воздуху. Солнце, воздух, онанизм \ укрепляют организм. Это напоминало мне Горизонтова из рассказа Бунина : "Крепко и заботливо держу в руках драгоценную чашу жизни". Мы вместе вышли от Фотографа - нам было по пути - беседовали, и уже перед самым домом он стал нести какую-то хрень про жидов. Разная была публика!

Но остро чувствовалась, что эта разношёрстная публика обладает информацией - знаниями о жизни, которой больше нет. И это знание вот буквально на глазах ускользало, умирало, убегало от меня в тёмные углы и там гасло, под обвалившимися крышами гнилых сараев и чёрт знает где ещё. Мне говорили про пропавший архив Чугунова; я возмущался в разговорах в комнате Фотографа; один из участников беседы резко заявил, что архив цел; но я не понял, цел ли он на самом деле, или они там дерутся за право распоряжения. Когда мы приехали в город, то сразу увидели просто глазами, что это живой музей архитектуры хрущёвской эпохи. Сохранились те самые "соразмерные человеку" домики с эркерами, про которые ходят неправильные легенды, что их строили пленные. Это неверно - эти кварталы датируются 50-ми годами, и сделаны по ряду советских проектов "комплексной застройки", в которой, например, нужно было, чтобы люди могли добраться до всех нужных общественных мест: магазинов, детских садиков, прачечных и т.п., не пересекая проезжую часть. Например, садики и поликлиники размещались в середине квартала. Сохранились все микрорайоны 60-х гг. Строили наши люди, и никакие не пленные немцы. Всё, где мы живём, построили при Хрущёве, и ещё немного - при Брежневе. Сохранились заводы и промзоны. Сохранилась фантасмагория времён Председателя - Торговый Городок, или миниатюрная ВСХВ с маленькими павильончиками, построенная за месяц к визиту Хрущёва. Сохранился пряничный домик самого этого Председателя, в котором он и застрелился (построив перед этим все эти улицы, жилые микрорайоны и заводы) . Потом около двадцати лет городом правила другая легендарная Председательница. Построили ещё с десяток заводов, подземные аэродромы и те самые огромные микрорайоны. Мы подумали, что это, более близкое прошлое, тоже следует уловить и записать в виде книги или диска, то есть записать о том, чем обычно пренебрегали и что даже отвергали походя, а именно названия строительных организаций, имена руководителей бригад, номера и авторов типовых проектов зданий, даты, что когда строилось в 50-е - 70-е гг, а не только до революции, даже вплоть до имён рядовых строителей. Выяснили, что много подобной информации есть. Только, к сожалению, наследники никак не могут поделить архив. Владельцы сидят на архивах, как собака на сене, спорят, чьё оно, и думают, что оно стоит денег. Но кому оно нужно уже сейчас?

* * *

Но кому оно нужно сейчас?

Зачем оно было нужно Фотографу?

Зачем оно было нужно советским краеведам, это я знаю. Советские краеведы и историки архитектуры часто, если не в основном, маскировались. Трактатами об истории церквей и усадеб они говорили о своём личном и групповом желании вернуться, помолиться и прижаться к мундиру не-советского чиновника, опять побывать в Париже и на Старобазарной Площади с её не-снесённым и не вознесённым храмом с горящими в солнечном свете крестами, и лодками, причаливавшими к нему в разлив по синей воде. Хотя, конечно, они были более чем советскими людьми.

Также здесь в Питере есть люди, которые страдают по порушенным доходным домам. Притом не зная, что они, собственно, защищают - лично для себя обстановку своего детства? Но знают ли защитники, когда дом строили, для чего, на чьи деньги, кто заказчик, что подрядчик и субподрядчики, кто исполнители, да и каковы особености конструкции дома или цеха? Оценить инженерное решение могут немногие.

Также есть бизнесмены, которые за деньги делают настоящие и фальшивые родословные. Мой знакомый делал родословные - у него в саду на мотоциклетных покрышках висели целые гроздья этих бультерьеров.

Есть путешественники! Это самые смешные люди. Они едут на поезде черте-куда, чтобы посмотреть там вскользь фасад; а те едут, наоборот, сюда.

Есть соглядатаи. Таков был Горький. По воспоминаниям, в своём серо-чёрном костюме, странных глазах и речи он походил на пришельца с другой планеты, который со своего стула вглядывается, фиксирует, упаковывает и перепаковывает внутри, а может, посылает на Марс. Мне больше нравятся соглядатаи.

Слово же "краевед" (знаток окраин) в советские времена имело уничижительный смысл "историк второго сорта". Местные историки часто имели неблестящий вид, были пожилыми, ещё и в очках, с трёпаными портфельчиками, непривычной речью, ездили на велосипедах или голубых машинках с закгруглёнными углами, пользовались тачкой, ездили и на автобусах по пыльным дорогам, печатали сентиментальные статьи в местных газетках, в общем - тоже были маргиналами. Но история не придумывается, а открывается и не зависит от сортности.

* * *

Открывается крючком и монтировкой.

Так я впервые увидел свой город с необычной и тайной стороны.