Говорящий камень. Сказки для нестареющих детей

Глава 1

На самый край колючего листа какого-то полевого цветка выползла погреться пожилая золотисто-зеленая муха. Она была очень любопытной и всегда спешила побывать там, куда ее никто не звал и где ее никто не ждал. Вдобавок была она очень хвастлива. Однажды ей удалось пробраться на кухню – место, где сбываются мечты любой успешной и уважающей себя мухи. Но жадность чуть не погубила ее, хотя она же спасла ей жизнь.

Все дело в том, что, едва ввалившись в распахнутое окно кухни, тяжело жужжа крыльями и сверкая красивым золотисто-зеленым и всегда голодным брюшком, бешено вращая круглыми глазами, она жадно плюхнулась в тарелку с молочным супом. Но ей не удалось сделать и самого крохотного глотка, как в ту же секунду все содержимое тарелки вместе с ней под радостные вопли зевавшего и капризничавшего до сей поры малыша полетело через открытое окно на клумбу. Молоко быстро впиталось в землю, а на оставшиеся лежать макароны-звездочки дружной толпой набежали неизвестно откуда взявшиеся муравьи. Сражаться в одиночку с армией подземных обитателей у мухи не было настроения, и, брезгливо отвернувшись от мечты любой уважающей себя мухи, она, взлетев, устремилась в сад, надеясь перекусить там хоть чем-нибудь, досадливо оглядываясь на запертое окно и упрекая совсем уже раскапризничавшегося малыша, перед которым поставили точно такую же тарелку точно такого же супа.

После этой истории в саду, где среди множества букашек и козявок можно было встретить мух и покрасивее, и не таких уж красавиц, часто слышался рассказ о брошенном ради вольных странствий изобилии и уюте человеческого жилища. Нередко этот рассказ прерывался дружным роготом муравьиной армии.

Так как наша муха в то время была уже в зрелом возрасте, а некоторые привычки не позволяли ей иначе относиться к обстоятельствам, то она каждый раз отлетала все дальше и дальше от неблагодарных слушателей, от злополучной клумбы и, конечно же, от желанного кухонного окна, за которым порой сбывались мечты.

Вот так, однажды рассердившись и ругая всех «непорядочных» насекомых, муха обнаружила, что она уже не городская, и даже не пригородная, а самая что ни есть… кхм, ну не деревенская же? Да, верно: загородная муха. Удивительно, но этот факт очень воодушевил ее и даже прибавил к без того испорченному характеру гордость и безошибочное мнение о своей богатой и насыщенной жизни усталого путешественника.

Листок мерно раскачивался на теплых волнах летнего утреннего ветерка. Где-то ржала довольная лошадь, в небе с визгом стремительно проносились стрижи, а откуда-то снизу, от самых корней колючего цветка, уже неслись топот и голоса суетящихся насекомых.

Муха досадливо смотрела на эту возню.

Нет, эти ребята не стали бы ее слушать, рассказывай она хоть до десяти новых историй в день. Ни личный опыт, ни даже городские новости не могли убедить местное население луга на секундочку остановиться и потратить хоть один щедрый летний миг на то, что не принесло бы ни малейшей пользы! Козявочки и паучки, жучки и гусеницы, блохи и кузнечики – все спешили по каким-то своим делам, придуманным задолго до их появления на свет. «Хамы!» – буркнула муха.

Немного приободрившись от свежего и теплого ветерка и умыв лапки в высыхающей капле росы, муха поздоровалась с колючим цветком и спросила, что сегодня на завтрак. Цветок закачался от хохота. Безусловно, ему очень нравилась его новая постоялица. Если бы он сдавал свои листики живущим на нем насекомым за деньги, то с мухи он, пожалуй, не взял бы и копейки. Он искренне потешался над непривычными повадками остепенившийся горожанки. Изысканные манеры мухи в глуши колхозного поля были не то что не к месту, но сатирически оригинальны.

Цветок-старичок страстно роготал, когда та, проснувшись порядком позже всех «квартирантов», требовала капельку росы для утреннего туалета. Ну не вязались в колючках и соцветии старика понятие «утренний туалет» и капля росы, требуемая мухой.

Иногда муха, возвращаясь домой после захода солнца, напевала куплеты Эскамильо из оперы «Кармен»: «Тореадор, смелее в бой…» Цветок решал, что муха опять была на местной ферме, и, едва сдерживая стариковский смех, предупреждал соседку о вреде позднего и тяжелого ужина для сна, пищеварения и организма в целом. После чего над ночным полем еще долго слышался его гомерический хохот вперемешку с ворчанием недовольных разбуженных насекомых.

И этим чудесным утром муха ворвалась в поток свежего ветерка, дувшего с речки, и понеслась над золотисто-зеленоватым полем к противоположному его концу. Погода была чудесная, птицы не обращали на нее никакого внимания, и все это чрезвычайно воодушевляло муху. Перелетев поле до края редкого лесочка, она уже не помнила о своей утренней досаде. Из ее крохотного сердца рвалось желание двинуться еще дальше, может быть – к новым городам. Но едва она подумала об этом, как ее, гордую и независимую, под глупое ржание какого-то коня или какой-то лошади сбило с траектории полета и опрокинуло наземь существо невероятных размеров и невероятно ветреного характера.

«Это все, отлеталась», – печально шептала муха, лежа под пыльными колосками, васильками и ромашками. Она боялась открыть глаза, потому как была уверена, что вот-вот станет завтраком бешенного стрижа или еще какой вольной птицы. Огорчало ее и перспектива стать уже вторым завтраком, ведь птицы встают рано, и других забот, кроме как набить поплотнее свое прожорливое брюхо, у них нет. По ее мнению, трагическая минута расправы затягивалась, и, не выдержав драматической паузы, муха заорала что есть мочи:

– Ну что таращишься, ешь, раз подбил!

В ответ последовало близкое и низкое, как гудение контрабаса, жужжание. Потом наступила тишина. Вскоре муха почувствовала запах лошадиного пота и четко ощутила прикосновение к своим крыльям.

«Все, я открываю глаза», – решилась она, окончательно сбитая с толку и уверенная, что худшей беды с ней приключиться уже не может. Открыв глаза и щурясь на солнечный свет, она оглянулась и, к стыду своему, обнаружила, что лежит в непосредственной близости от «конского яблока», а рядом с ней копошится существо, похожее на огромный синяк с крыльями и лапами. Это был довольно крупного размера овод, лихой и молодцеватый, сплошной синяк, полученный, видимо, от удара конского хвоста! Красавец! Просто не овод, а гусар! Муха оцепенела совсем. Дрожа от волнения, она спросила:

– Где это вас так осчастливили?

Откуда-то из глубины синяка поступил раскатистым басом ответ:

– А полетели, я покажу! Разрешите представиться и пригласить вас на завтрак!

Свое предложение овод подкрепил снятием невидимой шляпы в знак почтения.

«Однако, просто поразительно, каков хам», – подумала муха. Ну кто из ее прежнего окружения мог бы так поступить с дамой? Овод даже не помог ей подняться и отряхнуть от пыли сверкающие крылья. Вместо всех этих галантных упражнений он поднялся в воздух чуть выше уровня зреющих колосьев и крутился на месте, пытаясь обнаружить «добычу».

Врожденная близорукость и множество понесенных в борьбе за наживу ранений от конских и коровьих хвостов сделали свое дело. Овод почти ничего не видел и мог ориентироваться только по запаху. Едва лишь он сумел уловить знакомые нотки лошадиного пота, как стремглав метнулся к мухе, схватил своими боевыми лапищами ее нежное тельце и уже через секунду умчался к очередному источнику пищи, таща за собой, как на буксире, совершенно обезумевшую от страха муху.

«Ох ты ж!.. Да что же это!!!» – стенала муха. Ей даже не приходилось работать крылышками. Овод тащил ее с такой скоростью, что мимо с реактивным свистом проносились колосья и голодные изумленные птахи, остававшиеся позади с открытыми клювами.

«Господи! Да этот болван меня погубит!» – лепетала отчаявшаяся аристократка.

– Стой!!! Я вовсе не хочу есть! Брось меня! – заорала муха что было мочи, но овод-гусар, кажется, потерял голову. Он тащил муху прямиком к открытым воротам фермы. Муха с каждой секундой все отчетливее чувствовала пикантный аромат сих мест. Она уже не сопротивлялась, лишь, скорбно поджав лапки, представляла себе ту минуту, когда ее прихлопнет хвостом какой-нибудь разъяренный бык. А еще – какой уродливой ей придется вернуться домой, и как с этого будет потешаться цветок-старичок… Может, сложится и так, что ей опять придется искать новое жилище, может быть, даже в лесу… И хорошо еще, если придется! Театрально закатив глаза, муха не заметила, что уже несколько раз их пытался проглотить молодой и шальной воробей, от которого умело уворачивался кавалер.

– Этого еще только не хватало! Прочь, ненасытная прорва! – заорала муха, лягаясь задними лапами, когда желторотый на бреющем полете попытался в очередной раз атаковать насекомых. От этого крика воробей немного растерялся и рухнул среди колосьев.

– Снижаемся! – вдруг раздался голос уже изрядно запыхавшегося овода. Плюхнувшись на какую-то телегу с сеном, оба несколько минут молча переводили дух. Приободрившись, но не имея сил повернуть головы к своему товарищу, муха насколько могла скосила глаза на овода.

– Что же за день сегодня такой! Жила бы я себе в городе и беды… беды не знала.

– Городская, приезжая? Так я и думал. Надолго в наши края? – пробасил овод, лежа на спине.

– Приезжая… – со вздохом вымолвила муха. – А вот надолго ли, так и не знаю теперь, – ответила она, озадаченно покосившись сначала на ушибленное тело овода, а затем в сторону коровника.

– А, ерунда. В нашем деле и не такое бывает, – ответил на ее взгляд овод. – А что к нам, по делу или в гости?

Муха охнула и, повернувшись на бок, стала на лапки. Она начала приводить себя в порядок.

«В гости… как же, – думала она про себя. – По культурному обмену… Расскажи тебе, так уж точно житья не будет».

– Привет! – буркнула она на прощание и, отряхнувшись, стала пробираться к выходу. Но тут она почувствовала как приятно пахнет свежим сеном, коровами и молоком. Виной тому нервы или, может быть, полуденный час и отсутствие завтрака, но горе-путешественница задумалась. Улетать с фермы, так и не набив живот, было глупо. Муха машинально перебирала лапками.

Сено щекотало брюхо. Заметив щель в досках на дне телеги, она решила выбираться наружу, а там, в зависимости от обстановки, двигаться дальше. Оглянувшись и не увидев рядом своего знакомца, она совсем уже успокоилась и проползла в щель.

Каково же было ее изумление, когда под днищем телеги она в числе первых обнаружила овода. Нет, перепутать с кем-то еще этого ловеласа было невозможно. Гусар сидел на оглобле и таращил на нее подбитые заплывшие глазки. Ничего не оставалось делать, как сесть рядом, ибо сопротивление было бесполезно. Гусар был настроен решительно, и во что бы то ни стало хотел угостить муху самым изысканным блюдом.

– А вы знаете, мне вот что-то совсем есть расхотелось, – промямлила она, но при этом в животе у нее раздался оглушительный раскат с дивным переливом.

Овод снисходительно посмотрел на спутницу и скомандовал: «За мной». Муха покорно оторвалась от оглобли и на самых низких высотах они потянулись в сторону лаборатории, где работницы фермы принимали молоко.

Радости мухи не было придела, когда вместо ожидаемого лошадиного или бычьего перекуса на скорую руку она увидела перед собой склянки, резервуары и прочий инструментарий, в котором стояли образцы свежего удоя.

Аристократка разом забыла об утонченных манерах, капельке росы и утреннем туалете. Потеряв голову от стоявших в лаборатории душных ароматов, муха с головой бросилась в первую попавшуюся пробирку. Выскочив из одной, она уже неслась в другую.

Не подумайте, что муха была далека от утвержденных стандартов качества. Она интуитивно, как все живые и обнаглевшие от халявы существа, понимала, что среди всего этого изобилия наверняка припрятан самый жирный кусок. Напробовавшись, она наконец ввалилась в колбу с самым жирным молоком и, увязнув, принялась уминать его за обе щеки, позабыв обо всем на свете. В это время на край сосуда присел овод, который до сих пор изумленно наблюдал за не совсем благородными маневрами дамы. Оценив положение, овод спросил:

– Голубушка? А как вы намерены выбираться отсюда? Уж не собираетесь ли вы опустошить весь бокал залпом?

Могучий бас овода звучал в пробирке так же звучно, как глас архиерея в обедню. Минута рисковала стать если не фатальной, то критической. Попробовав поднять крылья, муха поняла, что увязла. Как-то сразу пришли на ум сатирические замечания цветка-домохозяина о вреде жирной пищи. Муха икнула от злости и переедания, надув в молочной массе огромный белый пузырь.

Пузырь лопнул с оглушительным треском, и муха поняла: вот она, заветная минута начала паники. Уж каким недостойным бывало ее поведение за всю жизнь, но за последние пять минут в этой душной лаборатории муха кричала и ругалась так, что обитавшие по углам пауки забились в щели и заткнули уши всеми лапами своим паучатам. Что пауки! Даже видавший виды овод-гусар решил ретироваться подобру-поздорову за какую-то склянку и там переждать, когда схлынет гнев странствующей аристократки.

Обессилив от крика и панических упражнений, муха поникла в ожидании минуты неминуемого справедливого возмездия. Настроение ухудшилось моментально. Молоко и все производные продукты стали противны, более того – муха была готова проклинать ни в чем неповинных коров, которых она видела едва ли не главными виновницами своего несчастья.

Она ждала того мига, когда вся жизнь начнет проноситься перед глазами, но этот миг упорно не наступал. Муха плавала в молочной ванной и слушала, как гулким эхом отдается каждый удар ее крошечного сердца под сводами стеклянной колбы. Глубоко задумавшись о своей горькой участи, она не услышала, как скрипнула дверь и в помещение вошел работник лаборатории.

Обнаружив насекомое в образце продукции, женщина в белом халате подхватила посудину и одним махом вылила содержимое на землю в открытое окно, не проронив при этом ни слова.

– Где-то я уже это видела, – пробубнила вконец очумевшая от пережитых потрясений муха, прилипнув к качающемуся лепестку клевера.

Как только удалось пошевелить лапками, муха поспешила спуститься на землю и, тяжелая от обжорства, медленно поползла в сторону своего дома, рассчитывая добраться да заката, ибо сил на полет у нее уже не осталось. День был в самом разгаре, солнце изо всех сил согревало землю. Шелковые и полупрозрачные облачка, плавно качаясь, плыли по небу туда, куда им нашептывал ветер. Казалось, что все живое в этот момент находилось в гармонии. Птицы отказывались охотиться за насекомыми, коровы мирно лежали в тени, что-то непрерывно пожевывая, лошади уже не так сильно лупили по бокам хвостами, отгоняя мух, а на самом краю стеклянного шкафа в тени лаборатории по-гусарски храпел притомившийся овод.

Глава 2

Хорошенько выспавшись, овод открыл свои близорукие глазки, принюхался, прислушался. В помещении было тихо, лишь где-то в глубине коровника ревели буренки.

Взлетев со шкафа, овод немного покружил над пустыми склянками-пробирками и, не обнаружив нигде своей знакомой, вылетел в распахнутое окно.

Ему необыкновенно повезло. Ведь в поиске выхода он мог бы обзавестись не одним новым синяком. В конце концов, его могла попросту прихлопнуть мокрой тряпкой уборщица, которая спустя несколько минут закрыла окно и приступила к наведению порядка.

Овод летел мрачный и задумчивый. Во-первых, ему так и не удалось отобедать. Во-вторых, он чувствовал себя виноватым в том, что так и не помог выбраться мухе из стеклянной посудины. В-третьих, на его крошечной душе скреблись гигантские кошки, появление которых не предвещало ничего хорошего.

Со злости овод без разбору попытался впиться в круглый бок дремавшей в тени коровы. Он надеялся перекусить и хоть как-то выплеснуть свои переживания, но вместо этого получил оглушительный щелчок в лоб тугим, как резиновый шланг, коровьим хвостом.

Свалившись тут же неподалеку, он назвал корову «жадиной-говядиной» и, едва ориентируясь в пространстве, пополз прятаться под стену коровника, так как еще один подобный перерыв на обед мог оказаться для него последним.

Солнце уже выбирало себе место для ночлега.

Уже не такими жаркими, но по-летнему теплыми лучами оно расстилало себе постель где-то далеко, за лесом, за рекой, а потом опять за лесом и полями. Оно следило за тем, чтобы на ночь все было расставлено по своим местам, чтобы муравьи спали в муравейниках, лисы в норах, а птицы в гнездах.

Оно поторапливало обитателей луга, напоминая о том, что устало за день и не готово терять ни одной минуты своего драгоценного сна из-за какой-нибудь зазевавшейся козявки, не вернувшейся домой вовремя.

Словно готовя себе постель помягче, солнце подтягивало к себе кучерявые облака, пышнее взбивая перину. Оно так старалось, что не заметило, как белые и пушистые облака потемнели и стали тяжелыми, как мокрое пальто. Но Солнцу уже было некогда разбираться с этим. Сладко позевывая и зарываясь глубже в приготовленную постель, оно жмурилось и потихоньку похрапывало.

В ту пору муха, едва шевеля усталыми лапками, волоклась по стеблю цветка к своему листику. Как только она переступила порог собственного дома, тут же как есть, липкая от молока и грязная от дорожной пыли, рухнула спать. Старик был занят какой-то беспокойной беседой со своим соседом, таким же цветком-ворчуном, и потому не обратил на постоялицу никакого внимания. Скоро все затихло.

Колючий цветок потуже завязал свою шапку-ушанку.

Его цветки сжались в плотный бутон.

Сидевшие там козявки с облегчением вздохнули, но не сомкнули глаз.

Остальные обитатели сползли вниз и стали искать убежища под листками у самого корня.

Вдруг все остановилось. Даже ветер. Он подхватил на ферме «ммм-му-у…» какой-то коровы, видимо, желая принести его домой своим детям послушать перед сном. Но это «ммм-му-у…» он бросил где-то в поле. Усталые пастухи уже не подгоняли коров – те сами бежали под крышу фермы, испуганно сверкая в сумерках добрыми глазами.

Как только в топких и липких сумерках за хвостом последней буренки закрыли ворота, оттуда, где только что уснуло солнце, вырвался огненный меч и раздался резкий сухой и оглушительный треск. Дрожащие под листиком у самой земли козявки в страхе затаили дыхание.

Небо над полем треснуло, и в самых разных его уголках – то тут, то там – начали вспыхивать огненные сети молний. Буря устроила неистовый разгул, гром грохотал своими жестяными ведрами, подначивая молнию сверкать еще ярче. Невесть откуда вырвавшийся ветер прижал к земле колосья, цветы, траву, и казалось, что деревья в лесу под его натиском точно так же наклонились до самой земли.

Старик цветок держался мужественно. За всю жизнь он еще не видал такой бури, и ужас его был столь велик, что он не в состоянии был даже закричать. При этом он слышал, как скрывшиеся в его соцветиях блохи, жуки и прочие козявки давали оценку стихийному бедствию и, попивая чаек из блюдец, рассуждали о том, как все-таки мужественно держится их цветок-старичок.

Старик же думал об одном: как только ненастье утихнет, он, скорее всего, выгонит обнаглевших насекомых, если только сам останется цел.

Что происходило с мухой, в двух словах описать невозможно. За этот день и эту ночь она похудела не менее чем вдвое. В блеске молний ее золотисто-зеленое брюшко сверкало и отчаянно передавало сигналы S.O.S. Сказать, что она кричала от страха, нельзя: она орала, визжала, кряхтела, охала и стонала так, что запросто могла бы лишиться голоса. В царящем грохоте невозможно было различить ее жалоб, поэтому казалось, что она всего лишь беззвучно шевелит губами.

Листик, на котором она жила, вращался в самые разные стороны. Его подбрасывало вверх, затем он камнем падал вниз, а ветер принимался наматывать его на стебель. Такого страха муха не испытывала, даже когда из городской квартиры ее выселяли с помощью дихлофоса.

Едва лишь утих ветер, как откуда-то из-за леса послышался стремительно надвигающийся шум. Он катился волной. Казалось, что ничего живого уже не останется там, где он прошелся. Это надвигался ливень.

Козявки под листом у самого корня выдохнули и, вновь набрав полные легкие воздуха, замерли в страхе перед второй волной надвигающейся бури. Оценив обстановку и предчувствуя неладное, муха вцепилась лапами и зубами в стебель цветка. Первая капля досталась ей. Она окатила насекомое, что называется, с головы до ног.

– Вот тебе, голубушка, и вечерний туалет, – со зловещим сарказмом пророкотал сквозь шум дождя немного осмелевший цветок-старичок.

С первой каплей дождя сидевшие под кустом козявки заспешили наверх. Капли начали собираться в лужи, и ручьи могли попросту смыть насекомых. Ветер был уже не такой сильный, да и дождь спустя несколько минут порядком поутих, а насекомые долго толпились на стебле, пытаясь растолкать обалдевшую от потрясений муху. Но та решила не сдавать своих позиций до самого утра.

А на ферме было тепло, пахло коровами и молоком. В щели фундамента между кирпичами храпел овод. Несмотря на голодный желудок, спал он в эту ночь крепче, чем обычно.

Глава 3

О, что это была за ночь! Стихия выбила из мухи остатки сил. Но, несмотря на это, она не сомкнула глаз. Утро упорно не наступало. Видимо солнце ленилось просыпаться и вылезать из теплой постели, желая оставить этот день ненастным.

Соседи-насекомые, немного поворчав, уснули где придется, а муха смотрела широко раскрытыми глазами в сверкающее огненными мечами небо и вздрагивала, когда на нее падала очередная капля прохладного ночного дождя.

Но все заканчивается однажды, даже самые ужасные невзгоды и испытания. До появления первого луча солнца муха начала шевелиться и, развернувшись, поползла по направлению к земле. Старик цветок спал, измученный ночными испытаниями. Спали соседи, не добравшиеся из-за мухи до своих «квартир». Нисколько не смущаясь, муха проползла, что называется, по их головам. Букашки в ответ только недовольно вздохнули. Своих глаз после ночных потрясений они дружно решили не открывать.

Внизу в предрассветных сумерках бурными ручьями по склону к дороге сбегала дождевая вода.

Дождь уже закончился, только с мокрых листов срывались редкие капли.

Муха почувствовала себя последним живым существом на Земле. Так было непривычно тихо и пусто в эту пору! Она осторожно ступила на мокрую землю, словно боялась разбудить ее: казалось, что даже земля устала после пережитой стихии и теперь очень может рассердиться, если на нее как-то неосторожно наступить.

Муха не забыла, что умеет летать. Просто стояла такая удивительная умиротворяющая тишина и порядок во всем, что было страшно нелепым жужжанием разрушить хрупкую гармонию.

Не чувствуя страха и усталости, муха поползла вниз по склону вдоль ручья из дождевой воды. Взобравшись на выпирающую из холма часть огромного камня, она приготовилась встретить первый луч солнца.

– И тебе не спится? – раздался глухой, спокойный и ровный голос. Он прозвучал откуда-то из-под мухи, отчего той показалось, что это заговорила совесть.

«Но с чего бы вдруг у меня проснулась совесть?» – подумала она. Действительно. Совесть у мухи была, но в этот ранний час она еще крепко спала.

– А я очень люблю дождь, – продолжало что-то вещать, не унимаясь. – Всем страшно, а мне за столько лет бояться уже стыдно. Еще мне очень нравится смотреть на эту дорогу. После дождя она напоминает реку, а иногда море…

Голос звучал романтично и задумчиво. Он принадлежал мечтателю, скованному обстоятельствами. Однако это не делало его обреченным.

– Ты очень приятный собеседник. С таким вниманием меня еще никто не слушал.

– Я бы ответила, если бы знала в какую сторону говорить… – не выдержала муха, выпалив робкой приглушенной скороговоркой, виновато поглядывая по сторонам.

И, переняв интонацию разговаривавшего с ней незнакомца, добавила, но уже про себя: «Уж не двинулась ли я рассудком за ночь?»

Из глубины земли раздалось что-то похожее на вздох. Муха ждала. Но ничего не происходило. Качались деревья в предрассветной мгле. По коричневым лужам плыла нервная ветреная рябь, а тишина уже не казалась такой грациозной после того, как муха осмелилась открыть свой рот и проронить слово. От этого стало немножко грустно.

Муха досадливо топнула лапкой по влажной спине камня.

– Ох… – раздался вздох, в котором чувствовалось столько блаженства, что глаза мухи невольно округлились.

– Будьте добры, пожалуйста, еще разик и в том же месте, почешите мне спину…

Инстинктивно повинуясь «внутреннему» голосу, муха поскребла лапкой по шершавому камню и начала ждать благодарности.

В это мгновенье спешно и резко небо прорезал первый солнечный луч. Чудо: он лег прямо на муху и начал пригревать едва ли не с первых секунд. Она довольно зажмурилась и прижалась брюшком к камню, чтобы собрать все разлившееся в это мгновение тепло.

Да, солнце проснулось и взбиралось на небо очень неспешно.

– Спасибо… – раздался из глубины земли тот же, но уже довольный голос.

– А-а-а, да пожалуйста, что мне жалко, что ли, – машинально ответила обнаглевшая от тепла муха. – Надо – так я еще почешу.

– А это я не вам… Здравствуй, первый утренний луч! – тягучим басом прогудело незнакомое создание. Казалось, что в это время дрожала земля, и муха внезапно утратила свою бравурность и наглость… Ответ застал ее врасплох.

– Здравствуй, мой верный каменный спутник! Я рад тебя видеть и вот дарю тебе свое тепло. Скажи, кто тебя разбудил – эта назойливая муха?

– Меня разбудила наша дружба, – довольно проурчал камень.

Муха уже поняла, что говорит именно этот огромный валун, застрявший в недрах земли много-много лет тому назад. Еще она поняла, что эти товарищи – камень и Солнце – знакомы не первый день.

На всякий случай муха решила слезть с говорящего камня и устроилась рядом, на торчащей из земли сухой былинке. На всякий случай она хорошенько обнюхала сухое основание растения, потрогала и даже один разок укусила на случай, если былинка вдруг тоже захочет поговорить с первым солнечным лучом.

Тем временем диалог продолжался.

– А меня разбудила твоя верность, – отвечал солнечный луч, – но мне пора бежать.

И с этими словами луч юркнул в сторону просыпающегося луга.

– Я был рад тебя видеть, передавай привет всем, кто меня помнит! – проговорил вдогонку лучу довольный камень, растягивая слова.

Муха поспешила взлететь вслед за убегающим лучом, но в это же мгновение луг, поле, небо, лес, накрыло золотым светом. Стало ярко и радостно, и вдруг оттуда, где только что сидела муха, раздался отрывистый и скорбный вздох. Недолго думая, муха вернулась на былинку.

– Послушайте… Я прошу прощения… Как вас там… Кхе-кхе! – деликатно и громко прокашляла муха, перелетев на прохладную каменную спину.

– Смотри… – печально проговорил знакомый голос.

– К-ку-куда? – неуверенно пролепетала муха и замялась. Тут же все прояснилось. В то время как весь луг, поле, лес, дорога и даже лужи на дороге начали покрываться тонкой позолотой нового рассвета, откуда-то сзади и справа начала надвигаться серая сырая тень от растущей поодаль вербы.

Не прошло и пяти минут, как камень уже находился в тени. Мухе даже показалось, что из самого нижнего укромного уголка камня, расположенного у вымоины, скатилась капля, похожая на слезу, сразу же принятая мягкой замшелой землей. Теперь муха поняла, для чего на такой короткий миг воцарилась та странная тишина. В этот тонкий предрассветный час происходило самое главное чудо в жизни: самая короткая встреча двух самых преданных друзей, обреченных видеться, но успевать лишь поздороваться, чтобы едва успеть проститься…

Растерянная муха, открыв рот, долго смотрела то на вербу, то на отброшенную ею тень, то на онемевший камень. Она еще долго сидела здесь одна, в сырости и тени. Она ждала, что камень скажет ей хоть слово, а из глубины луга отчетливо неслось многоголосие просыпающейся жизни. Козявки, букашки, комары и блохи – все пришло в движение с первыми лучами солнца.

– Но… Но это же… это же не только для вас… Это же не только для них одних, – растерянно пролепетала муха.

– Проснись! Эй, не засыпай! – кричала она камню и стучала по его спине лапками. Камень не отвечал. Муха прижималась к нему ухом, пытаясь услышать, дышит ли он, а может что-то тихо-тихо говорит, да из-за проснувшегося гама этого не было слышно. Долго еще муха пыталась заставить его промолвить хоть слово, но тщетно. Внезапно она поднялась в воздух и решительно направилась в сторону. Ей нужно было с кем-то поговорить.

Глава 4

Муха летела в неизвестном направлении. Волнение было настолько сильным, что ей показалось: остановись она вдруг хоть на мгновение, и все происходящее остановится и тут же закончится. В крохотной голове толклось столько вопросов, а новые появлялись без остановки. Она не то что не успевала на них отвечать, но и не успевала сама же себе их задавать. В конце концов, вся эта вопросительная масса вылилась в одно жирное «ПОЧЕМУ?» с гигантским вопросительным знаком. Никогда еще муху так не волновали вопросы устройства мира, а точнее – его несправедливости. Она всей душой прониклась к говорящему камню. Короткий его монолог запомнился до мельчайшей подробности. А момент прощания просто леденил душу.

Тут муха заметила, что она поднялась непозволительно высоко, и, уйдя в крутое пике, начала экстренно снижаться, подбирая место для посадки. Ветер сносил ее в сторону коровника. Расправив в подходящую минуту прозрачные крылышки, муха уселась на крышу фермы – на изрядно разогретый и местами потрескавшийся шифер.

Взобравшись на самый конек крыши, она посмотрела на солнце, посмотрела на поле, лес, ферму и коров. Вдруг она поняла, что мир как-то стал огромнее. Она попыталась представить себе количество козявок, которые живут в этом золотистом поле, в лесу… Затем она вспомнила, что за лесом есть река, а за рекой еще один луг – и не один, и еще поле, и так далее…

Вернувшись мыслями к камню, она вздрогнула. Ведь никто до сих пор не обращал внимания на рождавшуюся в ту секунду красоту. И рассказать об этом было некому! Нет, она понимала, что рожденные ползать никогда не смогут ее понять, но ведь и она себя теперь не понимала! «Нет. Так больше продолжаться не может», – подумала муха.

Еще раз взглянув на солнце, она попыталась представить, сколько у него забот: свети, обогревай, буди, спать укладывай… Муха посмотрела вниз, плюнула, дождалась, когда ее плевок шлепнется на лежащие под стеной кирпичи, и поползла вниз по склону крыши.

С этой стороны виднелась вчерашняя телега, только вместо сена в ней стояли бидоны, в которых перевозят молоко. При воспоминании о молоке у мухи закружилась голова и помутилось в глазах. «Не-е-ет», – решительно погнала она прочь от себя эту мысль.

Случайно взгляд ее упал на запряженную в телегу молодую лошадь. Она пряла ушами и, довольная, трясла мордой. Казалось, что кобылица вот-вот заржет от смешного анекдота.

– Вот ты где! – сказала довольная муха, слетая с крыши. У самых ушей парнокопытного гудел овод-гусар. Он что-то рассказывал лошади, стараясь при этом пристроиться на обед. Неопытное молодое животное было уже без ума от навязчивого собеседника и потому неистово хлестало по бокам хвостом. Видимо, кобылица старалась дотянуться им до ушей, фыркая и мотая головой.

– Сударь, если бы она была слонихой, вы бы уже были плоским, как камбала, – услышал овод из-за спины кучу незнакомых слов, произнесенных знакомым голосом. Он обернулся и увидел, как в солнечных лучах блеснуло золотистое брюшко его вчерашней знакомой.

– Milles pardon, наш обед откладывается, – пробасил овод обрадованной кобыле и подлетел к сидящей на дуге мухе.

– Счастлив видеть вас, моя дорогая, – шаркнул сразу двумя лапками и склонил голову овод. – Куда же вы давеча пропали? Я обыскался.

Муха не ответила на любезности знакомого. Вместо этого она рассказала гусару о главном событии сегодняшнего утра, лишь вскользь упомянув ночное происшествие. При сообщении о грозе и буре овод скорчил удивленную гримасу. Немудрено, ведь он спал как убитый, после того как дважды за день получил хвостом по лбу.

Муха рассказывала с жаром и увлеченно. Она не обращала внимания ни на овода, ни на его удивление, ни на то, что лошадь уже давно находилась в пути и тащила телегу, груженую бидонами, куда-то по проселочной дороге.

Овод внимательно следил за новой подружкой. В отличие от мухи, он никогда не был в кино или театре. Ему не с чем было сравнивать ее волнение, и уже только потому перебивать не было причины. Он просто слушал, а в его крохотной душе происходили невиданные доселе перемены. Гусар не понимал всех высокопарных фраз и попросту пропускал волнительные междометия. Ему уже было все равно, о чем она говорит, только бы говорила так же, не меняя интонации и ритма. Периодически он отворачивался от рассказчицы, но поток странных чувств не прерывался. Скрипела телега, фыркала лошадь, вздрагивая на ухабах, ударялись друг о друга бидоны...

Если бы он хоть раз случайно залетел в сельскую библиотеку и прочитал хотя бы одну книгу, то смог бы сам себе ответить на вопрос о происходящем в его душе. Последние несколько минут он думал только об одном. Только об одном: как же трудно быть грубым и бесчувственным существом. Он так задумался над этим, что последняя фраза мухи и вопрос просто-напросто пролетели мимо его ушей.

– Кому я это все рассказываю!? Вы только посмотрите на него, он же сидит и издевается! – уже почти как две минуты горячилась муха, гневно сверкая глазами. – Я такие потрясения пережила! Ну как можно быть таким грубым и бесчувственным существом?! Бессердечный! – с сухим упреком отрезала она и повернулась к оводу спиной.

От последних слов овода словно водой окатило. Увидев, что муха чем-то огорчена и сидит, повернувшись к нему спиной, гусар попытался сказать что-то в свое оправдание, но в место этого замер с открытым ртом. «Так уж прямо бессердечный», – подумал ошарашенный овод и тут же исправился:

– Вы напрасно так ругаетесь, сударыня. Вовсе я не бессердечный.

Он хотел что-то добавить о том, что даже у простейших организмов есть чувства, а у некоторых даже нервные окончания. Но это был курс биологии за шестой или седьмой класс средней школы, а в школу овод, откровенно говоря, летать побаивался.

Выйдя из оцепенения, он неожиданно для самого себя пробасил, что не только наружность определяет отношение к живому существу. Что как раз именно в момент рассказа своей знакомой он вспомнил, что у него есть сердце, чувства, благородные слова и помыслы, а не только чувство голода.

Долго бы еще овод распинался, доказывая мухе поспешность ее выводов, но неожиданно до его ушей донеслось тонкое мелодичное сопение. Муха спала после пережитых ночных испытаний и утреннего открытия, вцепившись лапками в деревянную дугу. Сжалившись над несчастной, овод аккуратно перенес знакомую в телегу. Уютно расположившись на крышке бидона, он подставил мухе мужественное, видавшее виды плечо верного и сопереживающего друга.

Глава 5

Дорога раскачивала телегу, солнце плавило в небе облака, но оводу не спалось, а только думалось. Было странно, что существо, сумевшее понять камень, не смогло понять его живого и говорящего. Нет, это была вовсе не обида. Но дальнейший ход его мыслей прервал окрик возничего, повелевшего лошади остановиться и разбудившего попутчицу.

– Где это мы? – спросила сонная муха, озабоченно озираясь по сторонам. – Судя по запаху дрожжей… Слушай, ты куда меня привез?

Овод только мотал головой, растерянно и виновато. Ему не хотелось лишний раз расстраивать подругу, а уж тем более грубить, даже если и случайно.

– Если мне не изменяет память, – продолжала муха, – то это пивзавод. Я останавливалась здесь перед тем, как поселиться на вашем замечательном лугу. Что ж, mon amie, на этот раз дамы угощают кавалеров. Прошу вас вымыть лапы и направляться за мной, этот вечер вы не забудете никогда.

Овод уже ничего не понимал. Он совершенно не узнавал свою подругу, которая уснула несколько часов тому назад. Что такое «пивзавод», он слышал только от командировочных лошадей, когда залетал на конюшню. Воздух здесь действительно отличался от того, которым он привык дышать далеко за городом. Здесь не пахло ни лошадиным потом, ни луговыми цветами, ни лесом, ни рекой. Повинуясь инстинкту и воле своей подруги, он отправился в чарующую неизвестность. Чем глубже путешественники продвигались в цех, тем радостнее становилось у них на душе. Муха действительно знала дорогу и направлялась туда, откуда слышался оглушительный стеклянный звон.

Внизу овод увидел ленту из стеклянных сосудов с пенящийся в них жидкостью. Аромат стоял такой, что, казалось, сердце вот-вот выскочит из груди от пьянящей радости!

– Есть, есть! Оно есть!!! – орал счастливый овод, намекая на свое сердце.

– А тебе бы все жрать, – улыбнулась довольная муха, не понимая, о чем говорит ей обалдевший гусар.

– Коллега, только не повторяйте моих ошибок, делайте как я!

С этой фразой муха ушла в крутое пике, стремительно направляясь к внушительной луже, образовавшейся у какого-то станка и резервуара. Овод направился за ней следом. Все, что он помнил в этот короткий миг, это как его накрыла волна золотисто-пенистой жидкости. Очутившись в этом благоухании, он сразу же перестал слышать шум огромных машин, гул разливочного зала, конвейера, звяканье бутылок и прочее, прочее, прочее…

Радуясь, брызгаясь как дитя, он иногда сталкивался лоб в лоб с другими мухами, которые были то ли обалдевшие, то ли объевшиеся, то ли… мертвые. С этой мыслью овод отрыгнул последний глоток и бросился искать во всей это жуткой кутерьме свою знакомую. Кто-то лез обниматься к нему на шею, кто-то из опьяневших, но еще живых, признавался ему в вечной дружбе между оводами и мухами. Хуже было видеть тех, кто, в остатках памяти, пытался покинуть эту зловонную лужу и, взбираясь на головы и тела товарищей, терял равновесие и падал обратно. Овод еще никогда не видел ничего более страшного в своей жизни. Он крепко-крепко закрыл глаза, чтобы не видеть всего этого ужаса, и тут же услышал знакомый звук, свидетельствующий о манерах, лишенных благородства.

Как и тогда, в лаборатории на ферме, он услышал что где-то слева что-то, очень похожее на хлопок лопнувшего огромного шара. «Нет, нет-нет-нет-нет! Не шар, а пузырь», – бормотал взбесившийся овод. Звук повторился. Гусар повернулся в нужную сторону и стал изо всех сил грести туда. «Только бы успеть, только бы успеть», – бормотал он, стараясь высмотреть золотистое брюхо своей знакомой. Неожиданно он услышал, как рядом кто-то оглушительно икнул, потом надулся здоровенный пузырь и… Бах! Пузырь лопнул! Закачавшись на образовавшихся волнах, овод вспомнил, как в детстве родители рассказывали ему про море…

– Какое еще море?! – взревел своим архиерейским басом овод. В ответ снова послышался чей-то знакомый «и-и-ик», опять надулся и лопнул пузырь, послышалось глупое хихиканье. Качаясь на поверхности, овод понял, что нужно плыть туда, откуда идут волны, и оказался прав.

В самом центре лужи бултыхалась вконец обалдевшая муха. В ее безобразном поведении не осталось ни малейшего следа утренней сознательности. Она шлепала лапами, обрызгивала плавающих подле соседей, ежеминутно оглушительно икала, пускала пузыри и совершенно по-идиотски хихикала. Схватив муху за скользкую лапу, овод, словно буксир или ледокол, потащил захмелевшую подругу прочь.

Он не представлял, где заканчивается эта муть. Но он понимал своим «несуществующим» сердцем, что останавливаться нельзя, что нужно плыть и что все однажды заканчивается, даже пивная лужа. С каждым новым движением он чувствовал, как силы его покидают, голова становится тяжелее, но при всем при этом он ежесекундно оглядывался на свою знакомую. Овод страшился, что в суматохе кто-то толкнет его, и подруга опять потеряется.

Судя по поведению мухи, ее мало заботило это обстоятельство. Как оказалось, овод в спешке схватил ее за заднюю лапу, и теперь муха волоклась за ним задом наперед. Но при этом она нисколечко не унывала. Напротив, опустив голову в пивную жижу, муха с силой выталкивала воздух изо рта, шлепая губами, поднимая брызги и пену, подобно тому, как это делают дети, которые не хотят есть суп. Иногда она прерывала свое занятие и подавала команды оводу, выкрикивая: «Полный вперед!», «Право руля!» и «На абордаж!». Судя по всему, муха воображала себя пиратским кораблем и капитаном одновременно.

Овод уже заприметил направление. Его глазам открылся «берег» – серый бетонный пол под лентой конвейера. Но сил плыть уже не было. Гусар обреченно посмотрел на одуревшую муху. Ему стало безумно жаль жизни, непрожитой с того момента, как он познакомился с чудаковатой горожанкой. Мир, который только-только наполнился для него смыслом и тайной, тонул в мутной пивной луже с отвратительными пьяными насекомыми и их не менее безобразными трупами.

Повернувшись лицом к мухе, он уже приготовился было прощаться. Пытаясь начать фразу со слова «голубушка», овод посмотрел в окосевшие глаза мухи и понял, что ей нехорошо. Едва он успел сообразить и схватить ее за лапу, как в ту же секунду муха икнула громче обычного, а следом раздался взрыв лопнувшего пузыря…

Желто-зловонная лужа всколыхнулась целым каскадом волн. По какой шкале стоило оценивать это бедствие, никто до сих пор не знает. Только образовавшаяся волна выбросила не один десяток мертвых и пьяных насекомых, а заодно и странствующую парочку, практически на самый пол злополучного цеха.

– Гы-гы, – заразно роготнула муха и потеряла сознание. Взвалив на плечи дебоширку, шатаясь и кряхтя, овод ступил на бетонный пол. Обернувшись, он плюнул в сторону лужи и, отрыгиваясь, поволок спутницу на свежий воздух.

– Вот уж точно, этот вечер я никогда не забуду, – злобно пробасил гусар.

Глава 6

Большинству писателей уготована странная участь. Они, словно людоеды, наслаждаются муками и корчами своих героев, когда отправляют их в вымышленную жизнь по извилистой тропе тайн и приключений. Но каково вам будет узнать, что не каждый писатель в курсе, чем закончится его роман, повесть, сказка или другое литературное произведение? Конечно, очень жаль, что это больше ни для кого не секрет. Но теперь писатель и читатель, пребывающие по разные стороны страницы люди, находятся в одинаковом положении, а точнее – в полном неведении.

Поверьте, не составит труда прихлопнуть парочку докучливых насекомых, пока они отсыпаются после перенесенных злоключений. Достаточно отправить туда старого – или наоборот молодого – воробья, но тогда никто не узнает, что в самый ранний час, когда тьма еще не может быть светом, но и свет уже не является тьмой, придорожные камни разговаривают с первым рассветным лучом…

С другой стороны, а есть ли вообще кому дело до того, что какой-то валун, застрявший в глине, песке или черноземе по самую макушку, перекидывается парой фраз один раз в сутки?

– Вставай! Вставай, алкоголик! – муха уже минут пятнадцать теребила обессилившего овода. – Вставай, слышишь, нам надо лететь, иначе мы опоздаем еще на одну ночь!

Вокруг стояла глубокая ночь, ветер едва шуршал макушками кустов и деревьев, где-то поблизости гудел пивной завод да позвякивали стеклянные бутылки на погрузке. От всего этого многозвучия у мухи закружилась голова. Она заткнула лапками свои крошечные уши и сразу вспомнила все давешние приключения. Ей стало невообразимо стыдно. Еще больше она проклинала себя за то, что, прикоснувшись к тайне, не смогла справиться с собой, своими чувствами из-за вздорного и склочного характера. В том, что увиденная после ночной бури странная встреча двух странных друзей была пережита исключительно наяву, муха нисколечко не сомневалась. Однако, чем больше она отдаляла себя от этой тайны, тем меньше смысла оставалось в ее поступках, мыслях и существовании.

– Вот влипла! – отчаянно вскрикнула муха и со злостью треснула себя кулаком по лбу.

– Как, опять?! – вскочил разбуженный овод, которому спросонья почудилось продолжение вчерашних злоключений.

Оглядевшись по сторонам, увидев рощу и мелкие кустарники, гусар пришел в себя и вспомнил, как вчера из последних сил он тащил икающую пьяную муху дальше от гудящего завода.

– Что ж вам не спится-то, голубушка? Здесь неподалеку течет ручей. Испейте водицы и ложитесь себе почивать, – промямлил овод, томно позевывая и едва ворочая языком.

– Ну, так и проводили бы даму к ручью, – повелела муха, встав при этом на задние лапы. На фоне лунного света, стоя фертом и скрестив пару лапок на груди, муха выглядела просто демонически. Несчастного овода от этого видения прошибла дрожь.

Повинуясь то ли своему страху, то ли зову сердца, едва приоткрыв один глаз, а вторым продолжая досматривать незаконченный сон, овод потащился к ручью. Придя на место, он решил воспользоваться случаем – выпить свежей ключевой воды. Но едва он подошел вплотную к ручью и открыл рот, чтобы сделать первый глоток, как озверевшая муха столкнула его в воду. От прохладной воды сон как рукой сняло.

– За что?! – взревел овод своим могучим басом, от которого задрожали в гнездах крепко спавшие пернатые хищники.

Полный решимости утопить свою подругу, овод выбрался на берег. Тут же к нему приблизилась осмелевшая муха, серьезно глядя в выпученные глаза гусара.

Овод по своей природе был существом беззлобным и не мог терпеть досаждать кому-то. Даже в поисках добычи он испытывал жуткие угрызения совести. Не был он и безвольным существом, что подтверждала его железная воля, обилие не проходящих синяков и неунывающий нрав. Что его заставило лететь за мухой – он так и не понял. Но он чувствовал, что летит сам, по собственному желанию, а не повинуясь капризам или причудам. Приободренный прохладной ванной, овод был готов на любые подвиги. В его глазах подруга выглядела символом чего-то нового, а чего конкретно – овод пока не понимал.

Еще он не понимал, чем они вообще могут помочь огромному камню. Однако летел рядом с мухой вовсе не из праздного любопытства – посмотреть на диковинку. Он считал так: если уж разговаривают люди, даже быки, лошади и коровы, то почему бы не поговорить и камням, а тем более почтенному пожилому придорожному валуну, который за свою жизнь мог повидать не одно чудо.

Тем временем по обилию огней внизу овод понял, что летят они вовсе не в сторону родной деревни. Он затосковал. Никогда ему не приходилось бывать в городах. Воздух здесь был душным и спертым даже ночью.

– Да чтоб мне между двумя рамами застрять! Давай поторапливайся, – услышал овод голос мухи и не смог узнать ее, настолько она переменилась внешне. Он помнил подругу в разных ситуациях и понимал, что вздорный характер у нее выработался не просто так. Тоскливо было у него у него на душе, а потому и силы стали его покидать. Заметив, как все дальше и выше становится маячок золотисто-зеленого брюшка, вспыхивая в свете фонарей и автомобилей, овод понял, что теряет высоту. Обессилив совершенно, гусар сел на торчавшую по пути ветку и долго-долго всматривался в темноту, надеясь, что муха заметит его исчезновение и вернется.

Глава 7

В двух словах описать происходившее в душе овода было невозможно. Накануне утром он, сам того не ведая, пожертвовал своим привычным и размеренным образом жизни в угоду совершенно беспардонному существу. Этому существу овод и обязан вроде бы как не был, а в то же время обязан чем-то большим, чем мог понять и осмыслить. Огорчался гусар не из-за того, что где-то позади остались уют и покой привычного уклада. И не потому, что ему просто не хватило сил продолжить начатое дело после злополучного посещения пивоваренного завода. И даже не потому, что он остался совершенно один в непонятной для него ситуации, нет! Ему не хватало этой «неизвестности», не хватало как воздуха, как тени в жару, как солнца в холод… Просто больше не было сил даже поднять крылья. Выпучив еще больше свои подслеповатые глаза, овод оцепенело смотрел вперед и не видел ничего.

До сих пор он с удивлением смотрел на пчел, которые жили огромными семьями в ульях; на муравьев, часть которых притворялась тружениками, а часть была обыкновенными тунеядцами. Только и те, и другие жили вместе, несмотря на то, что одни притворялись и хотели быть похожими на других, а вторые были собой и служили для других примером. Овод просто был. Он не хотел быть ни примером, ни кем-то другим, пока не появилась эта крылатая беспокойная особь. «Но кем же я был тогда, если сейчас я стал никем?» – мелькнула у него в голове мысль, перед тем как сознание оставило его окончательно.

Тем временем муха неслась над знакомым ей городом. Даже в темноте она без труда определяла известные ей места, где обреталась после изгнания из-за скверного нрава и непримиримой точки зрения. Однако сейчас она думала не о забытых обидах.

Вопреки самой себе, она даже не фантазировала о моменте эффектного возвращения. Совершенно новая мысль заставляла лететь еще быстрее. Муха решила, что в этой непростой ситуации с говорящим камнем ей поможет самая опытная, старая и уважаемая среди сородичей муха. Авторитета ей придавал не только возраст, но и то, что жила она в городской библиотеке. Там было тихо, много пыли и полно образованных людей, которые, что называется, даже мухи не обидят.

Героиня неслась вперед. Голова ее была полна благородных идей, ведь именно ей, а не кому-то еще, открылся сакральный момент, о котором многие не слышали и вряд ли читали в книгах. Она была полна уверенности, что ее поступок оценят по достоинству во всем насекомом мире. И ее новые друзья тоже, которые… точнее, который уже давно отстал и потерялся в чужом для него городе, после того как вытащил неунывающую странницу из пивной лужи…

«Где бы ни было твое сердце, и кому бы оно ни принадлежало, оно всегда будет вести тебя по верному пути. Истребляя веру и надежду, ты рискуешь остаться нигде и навсегда», – с такими словами проснулся овод рано утром на той же ветке, где уснул накануне. Овод задумался. Как могли присниться или откуда могли прийти на ум такие слова?

Существо, которое до сих пор верило только в сегодняшний день и слепло от физического голода, впервые почувствовало, как бьется живое сердце. Полный решимости завершить начатое во что бы то ни стало, овод оторвался от ветки и тяжко да валко полетел вдоль по улице в том направлении, где ночью потерял след своей знакомой. Нельзя сказать, что он вдруг почувствовал себя героем. Ответственность за чью-то жизнь он тоже не ощущал. Его влекли, а точнее толкали вперед, слова, которые он услышал во сне и которые ему никогда не принадлежали.

Глава 8

Муха добралась до места назначения до рассвета. Пропажу овода она обнаружила только когда пробиралась через слуховое окно огромного здания. Это была центральная библиотека. Согласно мушиным преданиям, здесь проживала чрезвычайно умудренная опытом старая муха. Здесь она прожила довольно долгую жизнь, совмещая духовную пищу с бутербродами, которые брали с собой служащие культурного заведения.

Она частенько оказывалась в тумбах или на полках, куда брезгливые библиотекарши прятали свои незатейливые харчи. Основная ее задача заключалась в том, чтобы просто проникнуть в бумажный сверток с едой или хотя бы один раз на глазах изумленных работниц влезть всеми своими немытыми лапами на бутерброд или печенье. После этого под возмутительные «аплодисменты» умудренная опытом муха взлетала и ожидала, когда испоганенная снедь полетит в мусорную корзину. Так она и жила. Сколько лет – она и сама не знала. Жила мирно по соседству с такими же мудрыми тараканами. Жила бы она там и до сих пор, если бы не одно обстоятельство. Но об этом позже.

Итак, муха проникла через слуховое окно на чердак и испугалась царящей здесь тишины. В глубоком мраке она не услышала привычного низкого тяжелого жужжания своего знакомого и на всякий случай решила подождать друга до утра. Она не могла себе представить причину, по которой опять осталась одна. Веки тяжелели, глаза закрывались. Даже не успев забыться в тяжелых размышлениях, она моментально уснула на стропилах.

Утром ее первая мысль была о том, кого искать первым: то ли овода, то ли мудрую муху.

Прикинув, какой путь она проделала ради того, чтобы узнать тайну говорящего камня, муха отправилась в читальный зал, рассуждая, что такая важная особа не может проживать ни в буфете, ни уж тем более в уборной.

С чердака она попала на лестницу.

С темной и невзрачной лестницы она влетела в просторный холл с колоннами и портретами бородатых мужчин.

Оставалось не так много – громко жужжать крыльями и ждать, когда ее позовут приближенные к особе.

Она упорно носилась между ровными рядами столов. Садилась на лысые макушки седобородых старичков и на страницы книг, журналов, газетных квартальных подшивок.

Радости от появления насекомого, конечно, не прибавилось. Старички молча отмахивались. Молодежь пыталась прихлопнуть разносчика инфекций.

Догадываясь, что поступает неправильно, муха направилась к столику с двумя серьезными женщинами в очках, с аккуратными гульками на самых макушках.

Обе с момента появления мухи пристально наблюдали за перемещениями существа, нервно переглядываясь.

Их интеллигентный вид не позволял думать о роковом исходе. И действительно, они не махали руками, не вскрикивали «Кыш!». Они даже не пытались поймать или лишить муху жизни. Хранительницы библиотечной тишины лишь напряженно улыбались и отвечали на вопросы читателей даже в ту минуту, когда отчаявшаяся от поисков муха нагло ползала по их огромным очкам.

Так, сидя на очках терпеливой женщины, она проникла в книгохранилище.

До сих пор не понимает муха, что произошло с этим образованным человеком тонкого душевного уклада, как только та пересекла порог хранилища и закрыла за собой дверь.

Муха до сих пор видит в кошмарах, как резко расширился увеличенный линзой очков зрачок женщины. Единственное, что успела подумать скиталица: «Дальнозоркость»… В тот же миг хранительница библиотечной тишины издала отчаянный вопль и, схватив в руки то, что подвернулось, треснула этим предметом себя по лицу. Под руки ей попалась подшивка журналов для садоводов и огородников.

Очки разломились на две половины, а сама женщина, плача, потирала ушибленный лоб и нос.

Ошалев от остроты психологического момента, муха безумно наворачивала круги. Она билась головой о тусклые раскаленные лампы, путалась между бесчисленных коридоров стеллажей, пытаясь найти выход и спасение. Выход в этой ситуации был там же, где и вход.

В наглухо закрытом помещении сохранялась постоянная температура, и здесь можно было бы пережить любое лихолетье – будь здесь запасы пищи. Но понимая, что это не буфет, не заводская столовая и даже не пивная, муха решила прорываться на выход.

Выпучив глаза и дребезжа крыльями, она неслась прямо на библиотекаршу. Женщина, нацепив на один глаз то, что осталось от очков – одну линзу на толстой дужке, следила, как через прицел, за перемещениями возмутительницы покоя.

Только приблизившись на несколько метров к коварной работнице библиотеки, муха разглядела под ушибленным ее носом коварную улыбку.

В тот же миг женщина с высшим гуманитарным образованием, знающая наизусть стихи Бродского и Самуила Маршака, набрала воздуха, одной рукой заткнула себе нос, а второй рукой, которую она до поры держала за спиной, нажала кнопку дихлофоса и выдавила не менее двух третей баллона прямо в направлении пикирующей мухи.

В глазах у мухи помутилось. Смешалось в кучу все: облысевшая молодежь и бородатые женщины, полки стеллажей и разноцветные корешки, а сквозь пелену покидающего ее сознания муха видела, как пульсирует вольфрамовая нить лампочки накаливания…

«Если бы овод был здесь, этого бы не случилось, он бы точно что-нибудь придумал, он бы точно что-нибудь…» – это была последняя мысль, которая посетила мозг беспокойного насекомого.

Женщина немного постояла в тишине, прислушиваясь – не жужжит ли кто еще, потом издав победный клич, она нацепила две половинки поломанных очков на подбитый нос, поправила растрепанную гульку и как ни в чем не бывало вернулась в читательский зал.

Здесь почтенный старичок, который 15 минут тому назад сдал подшивку журналов для садоводов и огородников, нетерпеливо ожидал, когда ушедшая по его просьбе в хранилище работница вернется с первым томом «Войны и мира» Льва Толстого.

Очаровательно улыбаясь, несмотря на весь свой глупый вид, хранительница библиотечной тишины шикнула на нетерпеливого дедушку и отправилась искать его заказ.

Муха очнулась на следующее утро от назойливого щекотания.

Там, где она пришла в себя, было пасмурно и уныло.

Как оказалось, в чувства ее привели два рыжих таракана, щекотавшие муху по очереди длинными усами и спорившие на своем тараканьем языке о том, как нужно правильно оказывать первую помощь при отравлении химическими веществами.

– Где я, скажите, только не скрывайте правды, молю, – прошептала муха, – я в тюрьме или на том свете?

Тараканы застрекотали что-то непонятное, усиленно кивая головами, отчего щекотание усами только усилилось.

«Точно, я на том свете. Вполне возможно, что не в лучшей его части», – подумала про себя муха, тоскливо поведя взглядом по сторонам.

Ее взору предстали некогда побеленные известью стены, заросшие паутиной, трубы, обмотанные какими-то тряпками, а также маленькое окно, наполовину замазанное зеленой краской.

При этом она чувствовала на себе пристальный взгляд, но это явно были не два рыжих усатых таракана, оказывавших первую помощь.

Муха попыталась повернуть голову, но при этом почувствовала ужасную боль…

– Даже не пытайтесь, милочка, – услышала она чей-то незнакомый старческий голос.

– Кто здесь? – едва выдавила потерпевшая.

– Кто-кто? Я и тараканы.

– Тараканов я уже видела, теперь было бы неплохо увидеть и того, кто называет себя «Я», – съязвила из последних сил муха.

В ответ на это она услышала, как, хрустя суставами и шаркая крошечными мушиными тапками, кто-то долго обходил кругом ее, лежащую на боку.

На всякий случай муха по привычке закрыла глаза.

Выждав мгновение, она приоткрыла правый глаз и увидела склонившуюся над ней старую-старую муху.

– Нашла, – радостно шепнула муха.

– Я не знаю, что вы искали, милочка, но проблемы вы себе на голову точно нашли. Вы не только лишили меня и моих товарищей крова и пропитания, но и на ближайшие два-три дня превратили себя в овощ, – ответила рассердившаяся старая-старая муха.

– Не вижу ничего плохо в овощах, – грустно заметила муха и лишилась чувств.

Глава 9

К вечеру следующего дня муха уже могла слушать то, что ей говорят. Чай с сухариками здесь никто не предлагал, но и в голове уж не звенело, как накануне, словно церковный колокол в праздничный день.

Она проснулась самостоятельно, никто не будил – все обитатели помещения были заняты своими делами: тараканы пытались отскрести краску со стекол окна, а муха покачивалась в кресле-качалке, которую ей заменяла конструкция из папиросной фольги. При этом она вела беседу с местным безобидным пауком-вегетарианцем и, судя по теме их беседы, паук был тем еще интеллектуалом.

Муха была слаба, чтобы следить за ходом научной беседы, а тем более вести диалог. За окном накрапывал дождь, и лучшего занятия, чем предаться собственным воспоминаниям, она не нашла. Но то ли травмы, полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу своего товарища.

Не то чтобы овод был ей друг, товарищ. Или вообще кто-то. Она ведь даже не задумывалась до сих пор, почему этот чудаковатый коровий повеса вообще за ней увязался. Ни клятвы, ни крепкая давняя дружба не связывали их. Ну, довелось разок рухнуть вместе вблизи конского яблока, и что с того? Да, собственно, можно было и не искать с ним больше встреч, не впутывать его в эту историю с говорящим камнем, которого, может, и не существует вовсе, кроме как в воображаемом мухой мире.

Как бы то ни было, он оказался рядом в трудную минуту, а теперь – что теперь с ним? Этого муха не знала, как и не представляла, где и каким образом его искать. Выходило что-то вроде напрасной жертвы: заманила, недосмотрела и бросила…

Так, рассуждая, муха незаметно для себя самой свернулась клубком – ну совершенно по-собачьи. Крылья ее вздрагивали на сквозняке, лапки сжимали на груди что-то несуществующее, а глаза, хоть и были открыты, но не видели ничего.

Муха попыталась вспомнить что-нибудь грустное, самое грустное из жизни, детскую обиду или несбывшиеся мечты. Но ничего не получалось: то ли травмы полученные при отравлении дихлофосом, то ли иные обстоятельства виной, да только память не пропускала ее дальше той минуты, когда она обнаружила пропажу овода…

Приблизительно в эту же самую минуту на какой-то липовой аллее, прячась от прожорливых воробьев, тосковал овод.

Что он видел до того, как однажды сослепу сбил случайную горожанку, летая на окраине поля в поисках перекуса? Теперь ему казалось, что он всю жизнь прожил с подбитыми глазами, которые мешали видеть этот мир, чувствовать его красоту, менять его и меняться самому. Овод даже ни на секунду не сомневался, что говорящий камень существует. Ему не требовалось объяснять, что это он сам схватил муху за лапу и поволок угощать молоком на ферму, что это он вынес ее, обалдевшую, из пивного омута и, в конце концов, он сам отправился в далекое странствие, подчинившись новому чувству, а не воле чудаковатой подруги, как то могло показаться со стороны.

И вряд ли в его жизни могло произойти что-то более значимое, такое, что могло бы перевернуть его жизнь… «Но в этом случае жизнь стала бы такой, как прежде», – а это для настоящего, изменившегося овода, означало бы то же самое, что и вовсе – не быть.

Где-то сильно ударил гром, да так, что в расположенном под липой газетном ларьке задрожали стекла. Овод вздрогнул, не прерывая ход мыслей. Как бы ему ни было обидно, горько и уныло, он не мог выдавить из себя и слезинки отчаяния. Смотрел на дрожащие от резких порывов ветра листики дерева – а видел два блестящих на солнце крыла мухи; внизу гудели автобусы, троллейбусы, автомобили – а овод слышал жужжание своей подруги над золотистым полем в солнечный день.

Вечерело, и потому в домах в окнах загорался свет. Свет включали автомобили, и вот-вот должны были загореться фонари. В сумеречной аллее липы походили на гигантских лошадей, которые отмахивались от назойливых капель дождя гигантскими хвостами-ветвями. Эти липы-лошади были грустнее настоящих, ведь они вынуждены были всю жизнь стоять здесь, на одном месте, в два ряда, и в жару, и в холод, в снег и в дождь – и не видеть, не знать всего происходящего в мире. При этом каждый влюбившийся мальчишка стремился вырезать на коре их безобидных стволов сердце, как будто не зная, что с сердцем, даже пусть и вырезанным, боль и обиды переносить намного тяжелее…

Звеня ключами и лязгая ставнями, закрыл свой газетный ларек продавец, а затем исчез в сумраке аллеи, прыгая через большие лужи и шлепая по мелким.

Мир рушился в груди овода с каждым ударом сердца. Того самого, о существовании которого овод не знал ничего до известных событий. «Интересно было бы спросить о сердце у говорящего камня», – подумал овод.

Глава 10

Из чего бы ни состоял мир и кем бы он ни был создан, но делать выводы о его суровом и несправедливом устройстве – безрассудно. Луч солнца нес тепло и свет, жизнь и надежду в каждый уголок, о котором имело представление его любопытство. Когда он впервые заговорил с камнем – неизвестно. Но то, что их объединяло, было основой, источником, смыслом всего их бытия.

В каждом слове, здороваясь или прощаясь, друзья стремились открыть лишь самое сокровенное, не размениваясь на звуки. И этот мир, пусть уже не в первозданной своей красоте, продолжал завидовать им, а сама дружба вселяла веру в то, что завтрашний день – неизбежен.

Казалось бы, ну что нового может сказать многовековой камень солнечному лучу, который каждый день открывает миру глаза на что-то новое? Так же сложно поверить и в то, что луч возвращался к своему товарищу из чувства долга, или планетарных законов и жалости… но это не так.

Справедливо ли считать, что жалость – чувство последнее, что своим появлением оно открывает дорогу в никуда и пыльную пустоту? Так ли это, пусть ответят те, кто стоял на пороге отчаяния, и те, кто никогда никого не любил…

Действительно, очень сложно представить, из чего же сотворен весь мир, так же как сложно его понять и уместить всего в одном слове. Но и разрушить его легче легкого. Достаточно лишь сказать или даже громко подумать, как от безмолвного гнева начинают дрожать небеса, разрушаться на мелкие капли дождя мечты, смешиваться с пылью напрасных обещаний, несдержанных слов и высокопарных фраз, превращаясь в грязь и непроходимые болота. Что грязь – камни и огненные искры сыплются с небес, а вместе с ними падают опаленные птицы, оказавшиеся случайными свидетелями чудовищной или маленькой лжи.

И вот очень сложный, острый и многогранный, как бриллиант, мир, становится не крепче обычной стекляшки или глиняного горшка. Потому и неизвестно, какое чувство стоит по праву называть последним.

А что, собственно, такого мог ожидать от луча и сам камень? Нет, он не ждал и не просил сотворить чудо. Не мечтал однажды отправиться с ним. Его место было здесь, у дороги, под вербой. И сдвинуть его с этого места могли только третьи силы, но сдвинув – оставили бы лежать таким же образом, неподвижно и обреченно. И потому не жалости он ждал от пробуждающегося луча. Не рассказов о новых странах и событиях. Камень сам за много веков своего существования видел не меньше и рассказать был готов даже больше, вот только слушать его был готов лишь этот солнечный луч…

Единственное, о чем жалел говорящий камень, что этот миг был короче, чем молитва Ассоль.

Глава 11

Тем временем летние дни становились короче, ночи прохладнее, а дворики на улицах все более хмурыми. Город жил своей привычной жизнью и готовился к холодам. Оказавшись в теплом подвале городской библиотеки, муха совсем уже втерлась в доверие новой компании. В присутствии пожилой и умудренной опытом особы она все больше слушала и молчала. В ее отсутствие она рассказывала друзьям тараканам о былых приключениях, а те, внимая, кивали рыжими головами и размахивали длинными усами, постоянно что-то пережевывая.

Несколько раз в неделю героиня участвовала в налетах или вылазках за провизией. Дни и недели, проведенные в стенах культурного заведения, научили муху бояться только одного существа – завхоза Мефодьевича. Ему были чужды гуманные методы борьбы с насекомыми вроде липкой ленты или дихлофоса. Он мог прихлопнуть осквернившую своим появлением тварь ладонью, щелчком пальца, а если рядом не было библиотекарш, то в ход шли газеты, журналы или книги.

Что происходило за окном, искательницу правды волновало все меньше. Цель была забыта, а все случившееся казалось деталями, имевшими самое посредственное отношение к делу. Она свято верила в мудрость предводительницы, в верность тараканьего племени, но уже не совсем понимала, для чего ей это было нужно.

Овод за время поисков перестал быть бравым и удалым гусаром. Он заметно осунулся, и можно было сказать, что в его сознании появилось странное отношение к жизни, очень близкое тем насекомым, которые не только жили в матрасе Эммануила Канта, но и кусали его в холодные осенние ночи раздумий, доводя размышления философа до точки сборки.

Вот только овод был необразованным деревенским насекомым, ничего не понимавшим в материях и мировоззрениях.

Что было странно, это создание из всех чувств выбрало для себя вину за разлуку со спутницей и все больше отдаляло обиду и злость.

Однажды сентябрьским вечером, совершено окоченев от прошедшего дождя и глубоких раздумий, овод почувствовал, что лист, на котором он прятался от непогоды, оторвало от липы и понесло прочь, к реке.

Лист кружило и подбрасывало над аллеями, несколько раз он чуть было не прилип к зонту прохожего, но провидение знало свое дело и несло липовый пожухлый лист, а вместе с ним и овода-гусара, прочь от тех мест, где он мог что-то изменить.

Аккуратно плюхнувшись в воду посреди реки, кораблик понесся вниз по течению, беззвучно покачивая на темной воде. Овод повернулся попрощаться с городом, который, как ему казалось, отнял самое дорогое в его жизни. Слеповатые его глаза различали лишь отблески фонарей в реке, мрачный силуэт парка и несущиеся искры автомобильных огней.

К утру начал накрапывать осенний дождь, и ровная гладь реки на глазах становилась темной и ершистой. Изредка волны пытались перевернуть кораблик овода, и от этого у него захватывало дух.

Мысли его были далеки от минувшего лета. Овод возвращался в родные края. Он это чувствовал. Но внутри него, там, где предположительно находилось сердце, было пусто, а вокруг – холодно.

Берег плескался в темной воде. На поворотах листик течением несло то мимо камней, то мимо торчащих из воды веток упавших деревьев. Овод очень боялся, что течение выбросит его на берег или он просто застрянет в траве.

Ему казалось, что в этом холодном путешествии и заключен смысл остатка его дней. И как только ему придется сойти с этого корабля, то он лишится чего-то очень важного. Он был готов плыть и плыть, пусть даже мимо родного берега и далее прочь от него. Он был готов мокнуть под холодным осенним дождем, но только не останавливаться, ведь он не знал главного: что теперь ему делать дальше?

Глава 12

Неожиданно сверкнув по волне вопреки известным законам природы, к кружащему в реке листку липы устремился солнечный луч.

– Здравствуй, – услышал в утренней тишине овод. Ему даже показалось, что кто-то коснулся его крыла. Увы, картина была более чем просто печальная. С совершенно поникшим видом, мокрыми крыльями, тощий и унылый овод уже не различал происходящего.

– Здравствуй, – повторил луч. – А ведь у тебя есть крылья. Для чего они тебе? У тебя есть сердце…

– И слепые глаза, – перебил его овод.

– А что ты хочешь увидеть нового этими глазами, чего не видел до сих пор? Разве они мешали чувствовать то, что ты видишь теперь вокруг себя? Прощай, мне пора, – участливо проговорил луч и умчался прочь.

Налетевший ветерок всколыхнул волны. Листик с оводом на борту несколько раз покружился, и тот увидел, как где-то вдали луч подмигнул ему на прощание в набежавшей на берег волне.

Немножко обалдевший от случившегося гусар приободрился. Только теперь он заметил, как стремительно в этом году наступала осень. Вдоль реки стояли совершенно золотые березы, а трава на то поднимавшихся, то опускавшихся берегах была седая от выпавшей росы.

Если в город осень кралась тихонько, чтобы не спугнуть пригревшееся за лето население, то за городом пожилая дама творила все, что ей заблагорассудится. По ветру носились отчаявшиеся паучки на тонких паутинках. Ветер стучал высохшими ветками, грозя пролетающим облакам. И во всей этой перемене величаво и непоколебимо выступали на свет из редеющих и желтеющих лужаек, словно богатыри, огромные замшелые камни, видевшие этот свет во всей его переменчивой красоте.

Муха кралась по портрету бородатого мужчины с пышными бакенбардами. Если бы он был не нарисован, то судьба заставила бы муху долго плутать в его бороде, а ориентиром могла бы служить лишь сверкающая в свете ранних автомобильных фар лысина.

Путешественница решила встретить утро на подоконнике огромного окна читального зала городской библиотеки. Просторное помещение успевало порядком остыть за ночь, а упрямые коммунальщики не спешили начинать отопительный сезон, уповая на бабье лето.

Муха не верила прогнозам синоптиков. Более точно погоду предсказывал ветер, нашептывая библиотекаршам в сквозняках, что пора резать тонкими ленточками бумагу и заклеивать деревянные рамы, запихивать в щели вату или ветошь. Иными словами, организм мухи подсказывал, что пора подумать о зимовке.

Расположившись в окне восточной части зала, муха приготовилась встречать рассвет и купаться в последних теплых лучах. Внезапно она услышала знакомое старческое шарканье.

«Что ей не спится в такую рань?» – едва успела подумать она, как раздался скрипящий, с нотками наставления, голос умудренной жизненным опытом мухи.

– Зря. Сегодня день будет пасмурным. И холодным, – проворчав, уселась рядом старая муха. Я жила одно время на метеостанции и умею предсказывать погоду точнее барометра.

Затем наступила длительная неловкая пауза.

Молодость не желала верить в стариковский опыт, а старость уже не пыталась поверить в лучшее и, главным образом, в перемены.

Тем не менее, чуда не произошло. День действительно угрожал быть тоскливым, серым и холодным. Желанного солнечного тепла осталась дожидаться только странствующая муха.

Старуха, так и не дождавшись учтивого продолжения разговора, уползла обратно тем же путем, что и приползла на подоконник.

Муха молчала вовсе не из-за того, что не желала отвечать. Этот момент как-то ускользнул от нее. Она лишь подумала о дежурном «да-да» или «холодает», которые можно было бы отвесить в такой ситуации.

Муха уставилась куда-то в небо через два слоя стекла, а в голове не было ни единой мысли. Может быть, буддистские монахи и позавидовали бы такому достижению, однако хвастаться было нечем.

Увлеченная внутренней пустотой муха не заметила, как уползла наставница, как пришли ободренные сырым осенним утром работницы библиотеки, а за ними следом потянулись разбирающиеся во всех тонкостях жизни пенсионеры, чтобы изучить последние новости из вчерашней газетной подшивки.

Чудо не может происходить сразу в нескольких точках земного шара. Если оно обошло стороной того, кто его ждет сегодня, значит, оно было нужнее кому-то другому. Тому, кто его действительно достоин, если быть окончательно точным.

Глава 13

Ну что тут можно еще сказать? В то раннее утро знакомое читателю «Здравствуй» услышали многие живые существа.

Если бы можно было узнать, почему луч не заглянул к мухе, а еще лучше – что он думал в этот момент, тогда человечество смогло бы распоряжаться своей судьбой самостоятельно.

Невозможно сказать, был ли в то утро рассержен первый вестник тепла и света, был ли он так же задумчив, как муха, а может, у него просто были более важные дела.

Он мчался, стремился куда-то туда, куда его звал долг и обстоятельства. Дело в том, что времени оставалось все меньше. Слов и чувств становилось все больше. А луч и камень едва успевали поздороваться.

Так произошло и в это утро.

Ждали его очень многие, а с наступлением холодов количество жаждущих заметно возрастало. И, зная это, луч сердился на обстоятельства, но не на тех, кто его ждет. Кто-то был сильнее, кто-то просто не верил в свои силы, а кто-то просто любил халяву.

Осень упорно забрасывала камень листвой и сухими травами. Ветер сердито ревел и, размахивая своей метлой, как огромный дворник, каждый день сметал весь этот мусор с торчавшей из земли макушки огромного валуна.

Говорящий камень знал, что время, когда не с кем будет обмолвиться парой слов, – близко и неизбежно. Отдельным его сородичам повезло больше. Они жили по соседству и часто делились воспоминаниями. Но рядом с камнем были лишь глина и песок. Другим повезло еще меньше, чем ему: они навеки застряли в огромных рвах, канавах, на дне рек и озер. Многие старались вырваться из-под земли, но так и оставались глубоко в недрах.

Камень отчаянно вздыхал, пугая редких ночных путешественников. От этого приходилось сдерживать чувства, чтобы не причинить случайного вреда. Однако с наступлением холодов времени и поводов для вздохов становилось больше, да и ветер порой выл так, что гулкие вздохи камня едва ли можно было различить в заведенной кутерьме.

Обитатели старого колючего цветка ушли на зимние квартиры. Сам цветок стоял сухим и изможденным, с поникшими вдоль стебля редкими листьями. На свой старческий колючий лоб он надел шапку-ушанку, которую ему сплели пауки, носившиеся по полям в короткое бабье лето.

Цветок часто слышал отрывистые вздохи холодными ночами. Когда не было ветра, он думал, что это ухает филин. В ненастье вздохи казались ему отголосками мычащих на ферме коров.

Да и кто из уважающих себя пожилых цветов поверит в то, что камни могут разговаривать, чувствовать и вздыхать.

Обсуждать этот вопрос не было никакого желания. Поблизости стояли такие же насупившиеся старики. Кто-то был сломлен. Кого-то унесли в школьный гербарий. Но никто в борьбе с законом природы не решался сказать даже одного теплого слова своим же товарищам, лишь бы только не растратить силы и выстоять до весны.

Именно в такой безрадостной атмосфере застал овод некогда кишащую жизнью солнечную лужайку. Теперь здесь резвилась только пара молодых коз, пожирающих остатки зелени.

Именно в это утро говорящий камень почувствовал, как на его макушку вместо теплого утреннего луча шлепнулось что-то мокрое и холодное.

Это был озябший от осенней сырости овод.

Глава 14

Неизвестно какими силами и спустя сколько дней или недель странствования кораблик овода вынесло на берег родного луга, поля и леса. Тут же живое существо ощутило странное волнение там, где у иных должно находиться сердце. Беспокойно озираясь по сторонам, овод побежал, проворно перебирая лапками по холодному песку. Лишь когда он окончательно замерз, вспомнил странную фразу, которую то ли услышал, то ли запомнил во сне: «А ведь у тебя есть крылья».

Обессиливший, но он поднялся в воздух и полетел над полем, что узнать было почти невозможно.

Там, где прежде росли стройные ряды золотистых колосьев, лежала вывороченная наизнанку и словно израненная стальными плугами земля. Редко где можно было заметить край высушенного дерна, на котором из последних сил цеплялись за солнечные лучи бледно-зеленые поросли травы.

По краям стоял оскалившийся облетевшими осинами и дикими яблонями лес. От этого вековые сосны казались еще более величественными, а зацепившиеся за их макушки серые тучи делали их угрюмыми. Зрелище было унылым.

Овод на мгновение остановился на том месте, где он когда-то сослепу налетел на совершавшую утреннюю прогулку муху.

«Здесь лежало „конское яблоко“, а там паслась лошадь», – вспоминал овод, оглядывая перепаханное поле.

Тут рядом присел сонный воробей. Внешний вид овода настолько ошеломил прожорливую птицу, что он никак не мог решиться на дальнейшие действия. Наклонившись вперед и пытаясь смотреть на былого гусара сразу двумя глазами, воробей то разевал клюв, желая проглотить редкое для этой поры насекомое, то в нерешительности отклонялся назад. Настолько изможденным и измученным выглядел овод, что воробей решил не есть его, посчитав насекомое наверняка больным – не ровен час можно схлопотать несварение желудка или иное инфекционное заболевание.

Овод не обращал внимания на воробья, но вовсе не из-за обреченности, а из-за какого-то неведомого до сих пор бесстрашия, уверенности в каком-то ином законе, которым руководит не голодный желудок, а долг и справедливость. Пожалуй, мгновение – и он сам бы укусил любопытную птицу, но воробей, попрыгав немного вокруг насекомого в поисках хоть каких-то гастрономических признаков, упорхнул. Оводу даже показалось, что перед тем, как взлететь, и уже расправив крылья, птица напоследок выругалась и смачно плюнула.

«Смею заметить, жизнь определенно удалась», – заявил овод сам себе с вернувшейся к нему невесть откуда прежней бравадой.

Только снова поднявшись в воздух, он почувствовал, насколько устал, и каким же огромным было это поле. Оводу помогал дувший со стороны реки ветер. Ветер толкал несчастное насекомое вперед, а тот, теряя последние силы, уже не летел, а пикировал, страшно вращая глазами в поисках хоть какого-нибудь камня. Ему уже было неважно, какой это будет камень – говорящий или глухонемой, будет ли он понимать речь насекомого, или потребуется помощь переводчика.

Не обнаружив ничего похожего по описанию, овод выбирал, куда ему упасть помягче.

Ветер нес его в сторону луга, уставленного сухостоем, где из всех украшений имелась одна единственная верба. Открыв рот и закрыв глаза, овод ревел от страха, как пикирующий бомбардировщик. Однако судьба пощадила его и на этот раз. Со всей силой обрушившегося на него закона земного притяжения овод врезался в стоящего крепко и несломленного непогодой цветка-старика, голова которого была гордо перевязана шапкой-ушанкой.

– Здравствуйте, дедушка! – гаркнул овод, вцепившись в самую макушку седого цветка.

Приземление было эффектным. Старик закачался, закашлялся и чихнул, из-за чего с его макушки слетело несколько оставшихся седых лепестков.

– Здравствуй, внучек! – неистово заорал старик, то ли с перепуга, то ли со злости. – Опоздал ты! Вот прилети ты летом, я бы надрал твои тощие бока с точки зрения педагогики! Это ж в каком коровнике тебя так научили утром в гости ходить? Не иначе как городской! Знавал я одну городскую, вечно за полночь домой возвращалась, а по утрам велела туалету ей подать для утреннего омовения! Эх ты ж, пога-а-анец, я ж так облысею и снега не дождусь, а лысина в мороз знаешь как мерзнет? Вот бы посадить тебя на самую маковку и заставить греть меня да первого весеннего луча, – громыхал старик с таким вдохновением, что овод слушал его, раскрыв рот.

Цветок же решил высказаться за все долгие дни молчания. В ответ с разных сторон слышались такие же дребезжащие старческие голоса соседних дремлющих стариков.

Глава 15

– Никто не пишет книгу с чистого листа, – вдруг услышал овод. – Если бы я был писателем, то свой рассказ начал бы с описания этой лужи на дороге. Ночью она любуется луной и звездами, а днем не видит ничего, кроме телег, конских копыт и подошв сапог, которые баламутят прозрачную воду. Каждый солнечный день она переживает с утратой. Каждую ночь она восхищается красотой этого мира и боится рассвета только потому, что днем в нее снова начнут плевать извозчики, мальчишки будут швырять камни и битый кирпич, и лишь лягушки будут безмерно благодарно квакать в мутной и теплой жиже. А с чего бы ты начал свой рассказ?

Овод молчал. Ему не только нечего было ответить камню, но и нечего было описывать. Всю свою жизнь и до определенного момента он замечал лишь бока и шеи парнокопытных. Он оценивал удачу длиной хвоста, который ударил мимо. Странно, но самые яркие события в его жизни произошли только после разлуки с мухой. В этот момент овод был уверен, что он точно не начал бы свой рассказ с описания событий, случившихся в пивной луже. Более того, он был уверен, что, сложись его жизнь иначе, он точно бы не стал писателем. Мир, который на короткое мгновение увидел овод, настолько поразил его крошечное сознание, что он в ужасе отдал бы все что угодно, лишь бы вновь оказаться в своем прошлом небытии, где из чувств существовал только голод.

Да, теперь его жизнь наполнилась странными и новыми переживаниями. А среди предательства и долга, среди жертвы и мечты, среди решительности и беспомощности овод выбрал только одно: вину за то, что он сейчас не рядом с тем, кто открыл ему на это его слепые глаза.

– Ты познакомишь меня с ней?

– С кем? – удивленно спросил камень.

– С лужей… – растерянно проговорил овод.

– Да вот же она. Иди. Этот мир открыт для тех, у кого открыто сердце.

Овод неуверенно поплелся к луже, и тут камень его остановил:

– Стой. Ты куда? Лужи не умеют разговаривать. Да и что такого ты хочешь у нее спросить, на что тебе не ответит никто, кроме тебя самого? Кто-то говорит, что чудес не бывает. Кто-то упорно ждет чуда, как доказательства, или потому что ничего не может сделать сам. Но мало кто верит и видит, что оно совершается каждый день. Вот ты поверил в нее и даже пошел к ней.

Но стал бы ты верить дальше, когда бы лужа молча отразила в мутной воде тебя самого?

Нашел бы в ней то, что искал?

Остался бы ты тем, кто ты есть, или изменился бы?

Да и как бы ты изменился после свершившегося разочарования… Ты обрел боль, но значит, у тебя еще живое сердце… Зачем тебе становиться другим, если ты – это твои чувства, твои мысли, твой мир? То, куда смотрят твои глаза, навеки отражается в твоем сердце. То, что ты говоришь другим, навеки отражается в мире.

Камень умолк. Молчал и овод. Это была не та неловкая пауза, от которой хочется начать говорить про погоду. Просто оба наслаждались тишиной. Они оба пили ее, дышали ей, впитывали телом. Так могло продолжаться бесконечно.

Вдруг овод поднялся и перелетел к луже. Утопая в вязкой и топкой грязи, он осторожно подкрался к самой воде и некоторое время еще не решался взглянуть на свое отражение. Заглядывая в серую гладь, он видел плывущие в ней облака и редких пролетающих в небе ворон, чувствовал на себе чей-то взгляд, который словно приободрял, подговаривал сделать важный в жизни шаг.

Овод, зажмурив один глаз, вытянулся как можно дальше и взглянул в мутную воду. Увы, чуда не произошло.

– Я не увидел там ни целого мира, ни даже отдельного его края, – огорченно проговорил овод, вернувшись к говорящему камню. – Как по-твоему, я стал хуже? Лучше, во всяком случае, я точно не стал...

Нет нужды описывать то, что овод увидел в этой луже. Камень деликатно молчал и не спрашивал об этом. Овод сопоставлял увиденное и то, что он чувствовал. Очень странным казалось ему все. И его переживания, которые он не смел называть страданиями. И весь его изрядно затасканный и избитый облик. От его лихой бравады да удали остались только два здоровенных крыла и круглые мутные глаза на высушенном теле.

Его удивляло и то, что настроение уже никак не зависело от цвета неба, от голых деревьев и исцарапанных плугами пустых полей. И он понимал, что весь этот открывшийся внезапно мир был частью одного дорогого ему существа, далекого существа, которое не покидало его ни в единой мысли.

Оказывается, сделать этот мир красивым может не только писатель или художник.

– Как ты считаешь, я когда-нибудь ее увижу? – робко спросил овод у камня.

– Откуда мне знать, – зевая, протянул тот в ответ, – ведь я всего-навсего камень, который лежит здесь неизвестно сколько времени и ровно столько же пролежит потом.

Заключение

Каждое утро луч спешно скользил по своим делам. Ему нужно было исправить то, что он упустил накануне, когда торопился посмотреть, чем закончится встреча овода и камня.

Он спешил, возможно, ему даже досталось за самоуправство, но при этом он был спокоен и уверен в том, что непременно все успеет.

Странное чувство с тех пор томило его, когда он стремглав проносился мимо вербы. Неважно, был ли занесен его друг камень жухлой листвой или снегом. Луч позволял себе остановиться на одну лишнюю минутку и помолчать. Наверное, он улыбался в этот момент, наверное, вспоминал размышления своего товарища и его нового знакомого.

Одно можно сказать точно: он любил место, где его ждали с огромным нетерпением, но туда он точно не спешил попасть.

Каждое утро, точно по будильнику, муха выползала на подоконник восточной части библиотеки. Сколько времени прошло с тех пор, как однажды перестала просыпаться умудренная опытом старая муха, – героиня не помнила, как и не помнила того, что заставило обратиться к ней и что именно так хотелось узнать.

Она замирала, глядя в небо с надеждой, что, может, сегодня, может, на короткое мгновение, но получится согреться в скупом зимнем солнечном луче.

Странное чувство озаряло ее, когда она видела сквозь пелену серых облаков, как, отражаясь в стеклах соседних домов вопреки всем законам природы, куда-то стремительно несся луч восходящего солнца. Принимая свершившееся, как неизбежность, как удар головой о стекло, она ползла в свой подвал, к своим тараканам, чтобы завтра вновь оказаться здесь.

Каждое утро камень просыпался, чтобы встретить новый день из-под прелой осенней листвы, из-под первого снега, из-под зимних сугробов. Теперь эти дни проходили иначе: тихо и неспокойно.

Он радовался, как умел, встрече с первым лучом, но проронить уже не мог ни слова. Странное чувство разрывало его могучую грудь, на которой под опавшими листьями вербы спало крошечное измученное существо, что не пыталось сделать красивее то, что было прекрасно от природы.

«Наверное, он спит», – думал луч, замирая над камнем.

«Наверное, он спит», – думал камень, продолжая молчать, когда уже началась весна.

«Наверное, оно выглянет завтра», – думала муха, отправляясь обратно в подвал.