Готэм: Опочтарение

Глава 1. День рассказчицы

В семь утра я застряла в собственной кофте. Голова прошла, левое ухо — нет. Я постояла в темноте, подышала себе в подмышку и дёрнула сильнее.

— Порвёшь! — крикнула из кухни мама.

Удивительная женщина. Сквозь две стены слышит, как погибают восемнадцать долларов. Я выбралась, пригладила ухо и посмотрела в зеркало. За ночь ничего не исправилось.

Пять футов четыре дюйма*, если стоять прилично, что я делала исключительно у школьной медсестры. Плечи узкие, бёдра уже начали округляться, не спросив разрешения, живот над резинкой трусов складывался в маленькую сердитую складку. На правой голени желтел синяк. Происхождение неизвестно. У меня вообще ноги жили насыщенной жизнью и не обо всём докладывали.

Я одёрнула кофту, втянула живот и повернулась к зеркалу боком — проверить, помогло ли. С животом было неясно, зато нос смотрелся уверенно. Он вообще никогда не сомневался, куда ему торчать. Вот и сейчас подался вперёд, будто уже собрался выходить и ждал только меня.

— Ну, хоть кто-то готов, — сказала я ему.

Волосы с одной стороны примялись, с другой стояли чёрным кустом. Намочила ладонь, прижала. Куст выждал, пока я отвернусь, и восстановился. Я натянула джинсы и пошла на кухню.

На кухне пахло подгоревшим хлебом: пока я воевала с кофтой, тостер успел выплюнуть вторую порцию. Мама, уже в пальто, стояла у стола и ела мой тост. Тот, который я надкусила, прежде чем уйти одеваться. Между сахарницей и её сумкой оставалось ровно столько места, чтобы поставить мою чашку. Там уже стояла мамина.

— Это мой.

— В тостере ещё есть.

— Я его уже надкусила.

Она посмотрела на тост. На полукруглый след моих зубов.

— Заметила.

Я сунула в рот второй тост и полезла под стол за серыми кроссовками. Один обнаружился сразу. В другом стояла мамина нога.

— Ты чего?

— Туфля натёрла. Хотела проверить, мягкие ли.

Мама вытащила ногу. Задник остался смятым. Я присела перед ней и расправила его пальцем. На её пятке белел пластырь, сквозь середину проступило розовое.

— Возьми серые, — сказала я.

— Они тебе нужны.

— У меня новые ботинки.

— Серые с юбкой ужасно. — Она пошевелила пальцами в чулке.

— В туфлях ты до автобуса не дойдёшь.

Мама посмотрела на часы над холодильником и доела тост.

— Поставь у двери, ладно?

Серые я поставила возле двери. Себе достала жёлтые ботинки, купленные в субботу на распродаже. В магазине они были удобные. В магазине вообще всё хорошее, особенно я в зеркале примерочной.

* * *

К остановке левая пятка уже знала, что мы совершили ошибку.

Автобус показался из-за поворота, когда я ещё стояла на светофоре. На переходе застряла тележка с ящиками из булочной: грузчик зацепил колесом бордюр и теперь дёргал её на себя. Из открытых задних дверей фургона шёл тёплый хлебный запах. Я смотрела мимо ящиков на автобус и ждала, когда освободится дорога. Автобус подошёл к остановке. Я уже приготовилась смотреть ему вслед, но водитель махнул мне через лобовое стекло: иди, подожду. Последние метры я прошла, слегка подгибая пальцы. Получалась походка человека, который крадётся к собственному автобусу с дурными намерениями.

В автобусе пришлось стоять возле мужчины с рюкзаком. Поручень был липкий, из приоткрытого люка дуло только на макушку. Рюкзак ехал с большим комфортом: занимал полпрохода и регулярно поворачивался ко мне всеми своими карманами.

— Извините, рюкзак можно снять? — спросила я после третьего удара.

Мужчина не услышал. На повороте я упёрлась в рюкзак локтем, чтобы его пряжка не приехала мне в рот. Это он заметил.

— Девочка, поосторожнее.

— Так снимите. Он мне уже всю дорогу в лицо лезет.

Мужчина оглянулся на рюкзак, будто впервые обнаружил его у себя за спиной. Потом всё-таки стянул одну лямку. Я протиснулась дальше, пока проход был свободен.

У школьной остановки притормозила чёрная машина, и из неё вышла Мэнди. У неё была такая причёска, которую можно испортить только судебным решением. Наверняка в ванной стояла целая полка: гели, муссы, бальзамы. Я бы для начала согласилась на один бальзам. Личный. Чтобы не доливать в него воду, когда на дне ещё есть, но уже не выдавливается. У меня ветер задрал волосы на затылке и решил, что так и было.

— Новые? — спросила она, посмотрев вниз.

— В субботу купила. — Я выставила ногу.

— Классные. Покрутись.

Я повернула ногу, чтобы было видно пряжку сбоку. Мэнди наклонилась.

— У тебя кровь.

— Это отделка.

— Я серьёзно. Вон пятнышко на носке, сзади. — Она потянулась к краю ботинка.

Я отдёрнула ногу.

— Не трогай. Больно.

У Мэнди в сумке нашлись пластыри. Конечно, нашлись. Там наверняка был маленький вертолёт на случай дорожных работ. Она протянула два.

— Приклей сейчас.

— На урок опоздаем.

— Ещё пять минут. Успеем.

Мы сели на низкую кирпичную ограду возле школьных ворот. Мимо шли наши, приходилось поджимать ноги. Кто-то на ходу дописывал домашнее задание, положив тетрадь на спину приятелю. Я развязала шнурки, стянула ботинок и попробовала отлепить носок от пятки.

— Не смотри.

— Да я пластырь открываю.

— Вот и открывай.

— У тебя ещё и носок порвался.

— Это сейчас так модно.

Она отвернулась к воротам. Я сняла носок, промокнула пятку салфеткой и приклеила пластырь, второй сунула в карман. Мэнди держала мою сумку на коленях. Когда я потянулась за ней, она не сразу отдала.

— Могу дать тебе другие ботинки. У меня есть почти такие, только чёрные. Мне велики.

— Не надо. Эти разносятся.

— Так пока разнашиваешь. Всё равно в шкафу стоят.

Из ворот окликнули Мэнди. Там стояли две девчонки из нашего класса. Они помахали ей и посмотрели на нас: на её сумку, которая стоила как мамина зарплата, на мой ботинок у меня в руке.

— Отдай кому-нибудь другому, — сказала я. — Я вроде пока мелочь у метро не собираю.

Мэнди перестала улыбаться. Отвела взгляд и сунула мне сумку.

— Ясно.

Я торопливо натянула носок и сунула ногу обратно в ботинок. Край пластыря завернулся. Прекрасное начало дня.

* * *

На историю мы успели со звонком. Я ещё завязывала шнурки кривым узлом, когда миссис Белл вызвала нас делать доклад.

Доклад делала я. Мэнди делала презентацию. Это справедливое разделение труда, если учитывать, что я умею читать, а Мэнди умеет заставить школьный проектор уважать себя.

Презентацию она собрала в PowerPoint, а потом распечатала. Школьный кодоскоп умел показывать обычные бумажные листы: кладёшь страницу под лампу, и она появляется на белой доске. Сам аппарат купили недавно. Способ показа наверняка одобрил бы мой дедушка.

Ещё вчера Мэнди возмущалась: почему нельзя показывать сразу с ноутбука? Тогда у неё было бы законное право принести на уроки свой БиБук от Wayne. Ради образования, конечно. Просто открыть его перед всем классом и заодно спасти пару деревьев.

Но у нас в школе уважали всё бумажное. Доклад на экране ещё можно было принять за развлечение, а стопка листов уже доказывала, что человек трудился. Единственный школьный компьютер с принтером стоял у директора. Там, видимо, уже наступило будущее.

Жалюзи опустили ради проектора, но одна полоса застряла наискось. Через щель солнце било прямо на доску. Мэнди подвинула учительскую кружку, разложила распечатки и пристроила первый лист. На доске возникло светлое пятно с мутными буквами. Она поправила страницу, покрутила ручку сбоку — и буквы стали чёткими. У меня на её месте уже лежала бы ладонь поперёк названия доклада.

Перед классом мне всегда становилось жарко. Сначала под волосами, потом между лопатками. Лицо, по моим ощущениям, приобретало цвет варёной колбасы. Я перенесла вес на правую ногу. Правая тоже была недовольна. Я прижала листы к животу.

— Громче, — шепнул кто-то с последней парты.

Я ещё ничего не сказала.

— Это была пауза, — сообщила я. — Для тех, кто медленно включается.

Пара человек засмеялась. Стало легче, и я начала.

Доклад был про мост Марлоу: как его взорвали за одну ночь, восемь лет восстанавливали и дважды торжественно открывали. В первый раз — для мэра и фотографов. Во второй — для машин. На третьем слайде вместо восстановленного моста появился разрушенный. Я запнулась на слове «открытие».

— Назад, — шепнула я Мэнди.

— Там карта.

— Тогда дальше.

Мост исчез. На четвёртом слайде выяснилось, что у меня перепутаны две даты.

— Здесь ошибка, — сказала миссис Белл.

— Да, — ответила я. — Мост тоже открыли не с первого раза.

Она сняла очки.

— Год открытия, пожалуйста.

Я исправила дату. Потом всё пошло нормально. Я даже оторвалась от листов и рассказала про подрядчика, который получил деньги за вывоз обломков и высыпал их в реку двумя кварталами ниже. Эту историю я нашла ещё вчера и берегла. Очень по-нашему: не видно из окна мэрии — значит, проблема решена.

Мэнди меняла листы точно вовремя и ни разу на меня не посмотрела. Мы получили «хорошо». За партой я толкнула её коленом.

— Видала? Историческая наука опять выжила.

— Угу.

— Ну, с мостом слегка промахнулись.

— Я ту картинку вставила, которую ты прислала.

Я хотела сказать, что присылала две картинки и нужная была второй. Вместо этого перевернула лист с зачёркнутой датой.

— Ладно. Всё равно «хорошо».

Она открыла тетрадь. Я посмотрела на её профиль. Аккуратный нос, блестящие волосы, серёжка в виде крошечного гвоздика. У меня от таких серёжек мочки чесались. Даже уши хотели чего подешевле.

— Ты чего?

— Ничего.

Это женское «ничего» я знала. Мы с мамой могли на одном таком «ничего» дотянуть до воскресенья. Но заканчивалось всё скандалом и битьём посуды — моей чашки, потому что бить у нас особо нечего. Потом мы рыдали друг у друга в жилетку.

* * *

В столовой свободные места нашлись у двери на кухню. Каждый раз, когда она открывалась, оттуда тянуло паром и гремела посуда. Приходилось то повышать голос, то вдруг слышать себя на весь стол.

Мэнди села напротив, но сумку положила на соседний стул. Обычно там сидела моя нога. Я ковырнула вилкой макароны.

— Можно ногу сюда?

Мэнди молча убрала сумку под стол. От этого стало хуже.

— Ну скажи уже.

— Что?

— Что я сделала.

— Давай просто поедим.

— Мэнди.

— Я просто предложила тебе ботинки. — Она потёрла большим пальцем край бутылки с соком.

— А я просто отказалась.

— А можно было просто сказать «нет»? Зачем про мелочь?

Я посмотрела в тарелку. Одна макаронина прилипла к зубцу вилки. Я тряхнула. Она держалась.

— Все стояли, смотрели.

— Кто все?

— Ну, у ворот.

— Я вообще-то на твою пятку смотрела.

Я ничего не ответила. Мэнди подождала и кивнула:

— Ладно.

И занялась своим обедом. Вот за это я иногда её ненавидела. Нормальный человек должен был ответить какую-нибудь гадость. Тогда я бы тоже ответила, мы бы разогнались, а через пять минут уже смеялись над кем-нибудь третьим. А Мэнди ела.

Я сняла макаронину пальцем.

— Я сама их выбрала, — сказала я и, когда она подняла глаза, добавила: — Ботинки. Три магазина обошла.

— Так я не говорю, что плохие.

— Они правда не жали.

Мэнди посмотрела под стол.

— Когда мерила, — договорила она.

— Ну да.

— У меня так было с зелёными. — Она отломила кусок хлеба.

— У тебя были зелёные ботинки?

— Были.

— Надеюсь, ты никому в них не показывалась.

— На день рождения к тебе в них пришла.

Я посмотрела на неё. У неё дрогнул рот. Я подвинула к ней свой пудинг. Мэнди посмотрела на него, потом на меня.

— Ты его не любишь.

— Не порть момент.

Мэнди сняла с пудинга крышку и облизнула уголок. Рядом с подносом завибрировал телефон. Она заглянула в школьный чат, задержала палец над экраном и повернула телефон ко мне.

Кто-то после нашего доклада раскопал в районной группе фотографии с первого открытия моста Марлоу. На одной мэр стоял у микрофона с ножницами в руке, а сбоку двое полицейских держали Чувака за локти. Под фотографией написали: «Вот это надо было в презентацию».

— Это же ваш Чувак. А он там что делал?

— Почему наш? Можно подумать, мы его выбирали!

Я придвинула телефон. Эту историю мама рассказывала. Чувак полез под ленточку, потому что ему надо было на ту сторону. Мэр как раз говорил, что мост снова принадлежит горожанам. Чувак заявил, что он и есть горожанин, и спросил, чего тогда его не пускают.

— Пройти хотел, — сказала я. — Не понял, что мост пока только для торжественных речей.

Мэнди увеличила фотографию.

— Слушай, я его вчера видела. Возле прачечной. Мы там на светофоре стояли. Он с полицейским разговаривал.

Чувака у нас знали все. Он спал на лавках, ругался у круглосуточного, участвовал в драках возле бара. Иногда его увозили. Потом он опять сидел с кофе, и продавщица из булочной просила его убрать ноги от двери.

— Если ему руки за спину завели, это не разговор, — сказала я.

— Ничего ему не завели. Полицейский даже смеялся.

— Может, Чувак пообещал бросить пить.

Мэнди поскребла ложкой крышку.

— А его правда так и зовут — Чувак? Или это вы у себя во дворе придумали?

— Не мы придумали. Он отзывается, мы особо не вникаем.

— Бекки, я про настоящее имя. Ты же его сто лет видишь. Неужели ни разу не слышала, как его зовут?

— Могу познакомить. Сама спросишь.

— Да ну тебя. Просто увидела фотографию и вспомнила про вчера. Ты рядом живёшь, я думала, ты знаешь.

Я подцепила вилкой остывшие макароны.

— Вот и живи теперь с этим.

Мимо протиснулись двое с подносами. Мэнди придвинула пудинг к себе, переждала грохот посуды.

— У вас вообще спокойно. Мы вчера от папиных знакомых ехали, они у вас в районе квартиру снимают. Говорят, вечером можно нормально выйти.

— Можно. Только сначала проверь, кто на лавке лежит.

— А что он тебе сделал?

— Мне? Ничего. Мы с ним как-то не сблизились. Мама ещё в младшей школе велела обходить его стороной.

— Ну вот. Ничего же.

— Что «ну вот»? Он бухает, наркоту покупает, орёт под окнами. На прошлой неделе я его у магазина видела — у него всё лицо в крови было. Стоит, сигареты покупает.

Про наркоту я добавила от себя. Я видела, как он сидел на лавке, выдавливал таблетки из блистера и запивал дешёвым виски прямо из бутылки. У него была справка и целый список лекарств от лечащего врача из клиники. Виски в списке, надо полагать, не было. Но «пьёт таблетки по назначению» звучало так, будто его надо пожалеть, а я сейчас добивалась не этого.

Мэнди перестала скрести ложкой.

— Его побили?

— Я не спрашивала.

— Может, надо было скорую вызвать.

— Мэнди, он продавцу сдачу пересчитывал. С ним всё было прекрасно.

Она посмотрела на меня, потом доела пудинг.

— Всё равно странно, — сказала она. — Если он такой, почему полицейский с ним смеялся?

— Спроси у полицейского. — Я пожала плечами. — С ними я тебя познакомить не могу.

У двери уже толпились с подносами. Я убрала ногу со стула и осторожно поставила её на пол. Пятку тут же защипало.

* * *

После уроков Мэнди задержалась со мной у ворот. Машина уже ждала на другой стороне улицы; водитель стоял у открытой двери и смотрел в телефон.

— Давай подбросим. Тебе же больно.

— Уже нормально.

Я для убедительности прошла два шага, не хромая. Лучше бы не старалась. Мэнди посмотрела на мои ноги, но спорить не стала.

— До завтра.

— Ага. Спасибо за пластырь.

Она перебежала дорогу и махнула уже оттуда. Каждый раз, когда я садилась к ней в машину, мне казалось, что все смотрят. Пока пересечёшь улицу, пока водитель откроет тебе дверь. Мэнди говорила, что всем плевать. Ей легко говорить. На неё и так смотрели.

Следующего автобуса ждать почти четверть часа. До дома пешком, если срезать через наш квартал, — двадцать минут. Я поправила сумку и пошла. Минут через десять я добралась до нашей аптеки на углу.

На стеклянной двери изнутри висел листок: «Закрыто по техническим причинам». Один угол отклеился и загнулся, спрятав часы работы. Внутри было темно. Дверь я всё-таки дёрнула. Потом села на ступеньку и сняла левый ботинок. Пластырь сполз под пятку, носок прилип снова.

Я кое-как сняла носок и положила его на ботинок. Достала из кармана второй пластырь, приклеила. Устроила босую ногу на другом ботинке и попыталась решить, насколько прилично дойти в носках. В нашем районе — вполне. Вопрос был в том, сколько носков дойдёт. Мимо проехал автобус. Мой. Я проводила его до перекрёстка, после чего решила на дорогу больше не смотреть.

Из-за угла выкатился Чувак. Вот Мэнди бы обрадовалась. Могла бы спросить имя. Я предпочла бы, чтобы он прошёл мимо.

На нём было пальто, которое кто-то, по всей видимости, уже пытался похоронить. В руке — бумажный стаканчик. Он остановился возле урны, посмотрел внутрь, потом на меня. Я сразу натянула носок и втиснула ногу в ботинок, даже не расправив язычок. Язычок тут же сбился в комок и впился в подъём. Очень зря.

— Чего? — спросила я.

Он указал стаканчиком на мою ногу.

— Маленькие?

— Нет. Нога большая.

Он кивнул, будто получил исчерпывающий медицинский ответ, и сел на другой конец ступеньки. От него пахло табаком и чем-то кислым. Он вытянул ноги, загородив половину ступеньки, и заглянул в стаканчик. На меня больше не смотрел. Всё равно сидеть расхотелось. Я подхватила сумку и встала.

— Там стекло, — сказал он.

Под моей подошвой хрустнуло. У края ступеньки лежали мелкие зелёные осколки; в тени я их не заметила. Чувак посмотрел на меня снизу вверх.

Я посмотрела на него сверху вниз, что со мной случалось нечасто и потому требовало немедленного использования.

— Вижу.

Он пожал плечами. Я дохромала до угла, свернула и только там остановилась, упершись ладонью в кирпичную стену. Подняла ногу и вывернула подошву к свету. Стекло застряло в резине. Выковыряла ключом. Ключ потом вытерла о носок.

* * *

Дома первым делом швырнула ботинки в коридор. Один попал в стену. Второй — в первый. Хоть где-то сработали парой. Потом вернулась и поставила их ровно.

Мама пришла в половине восьмого. В серых кроссовках. Я сидела на кухне, положив ноги на второй стул. Под пятками лежало старое полотенце. Рядом с тарелкой остывшей яичницы валялись обёртки от пластырей: заклеить содранное место, не приклеив заодно пальцы, у меня пока не получалось.

Мама остановилась в дверях. Посмотрела на ноги. На меня.

— Только ничего не говори, — предупредила я.

— Я вообще молчу. — Она сняла пальто.

— У тебя лицо очень говорящее.

Мама отвернулась к чайнику. Поставила его под кран; вода загрохотала по пустому дну. Плечи у неё затряслись.

— Между прочим, без меня на этом полотенце сейчас лежали бы твои пятки.

— Знаю, — сказала мама. — Спасибо за кроссовки.

— А ты ржёшь.

Она засмеялась уже вслух. Я тоже. Сначала нехотя, потом пришлось убрать ноги со стула, потому что смеяться с вытянутыми ногами у меня почему-то не получалось.

Мама вытерла руки, подвинула к себе стул и похлопала по колену.

— Давай сюда. Где болит?

— Везде, но начни с пятки. — Я положила ей на колено левую ногу.

Она оторвала новый пластырь. Я держала ногу ровно и на этот раз ничего не советовала.

После ужина мама ушла складывать бельё, а я осталась за столом. За кухонным окном было уже темно, в стекле отражались лампа и моя кружка. Взяла телефон. Написала Мэнди: «Какой размер у чёрных?» Стёрла. Написала: «Я утром была свинья». Посмотрела. Добавила: «Но ботинки правда красивые».

Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю».

«Что свинья или что красивые?» — написала я.

«Да».

Я фыркнула.

— Что? — спросила из комнаты мама.

— Ничего!

Мэнди прислала фотографию чёрных ботинок. Я увеличила, посмотрела подошву, застёжку, носы. Нормальные ботинки. Даже очень.

«Размер какой?»

«Седьмой»**.

Мой. Я ещё раз посмотрела на фотографию и написала: «Принеси завтра». И, пока не передумала, отправила второе: «Спасибо».

Телефон положила экраном вниз. Потом всё-таки взяла снова.

«Только пакет непрозрачный».

———

* Около 162 см.

** Американский женский размер 7 — примерно 37,5–38-й российский.