Готэм: Опочтарение

Глава 1. День рассказчицы

В семь утра я застряла в собственной кофте. Голова прошла, левое ухо — нет. Я постояла в темноте, подышала себе в подмышку и дёрнула сильнее.

— Порвёшь! — крикнула из кухни мама.

Удивительная женщина. Сквозь две стены слышит, как погибают восемнадцать долларов. Я выбралась, пригладила ухо и посмотрела в зеркало. За ночь ничего не исправилось.

Пять футов четыре дюйма*, если стоять прилично, что я делала исключительно у школьной медсестры. Плечи узкие, бёдра уже начали округляться, не спросив разрешения, живот над резинкой трусов складывался в маленькую сердитую складку. На правой голени желтел синяк. Происхождение неизвестно. У меня вообще ноги жили насыщенной жизнью и не обо всём докладывали.

Я одёрнула кофту, втянула живот и повернулась к зеркалу боком — проверить, помогло ли. С животом было неясно, зато нос смотрелся уверенно. Он вообще никогда не сомневался, куда ему торчать. Вот и сейчас подался вперёд, будто уже собрался выходить и ждал только меня.

— Ну, хоть кто-то готов, — сказала я ему.

Волосы с одной стороны примялись, с другой стояли чёрным кустом. Намочила ладонь, прижала. Куст выждал, пока я отвернусь, и восстановился. Я натянула джинсы и пошла на кухню.

На кухне пахло подгоревшим хлебом: пока я воевала с кофтой, тостер успел выплюнуть вторую порцию. Мама, уже в пальто, стояла у стола и ела мой тост. Тот, который я надкусила, прежде чем уйти одеваться. Между сахарницей и её сумкой оставалось ровно столько места, чтобы поставить мою чашку. Там уже стояла мамина.

— Это мой.

— В тостере ещё есть.

— Я его уже надкусила.

Она посмотрела на тост. На полукруглый след моих зубов.

— Заметила.

Я сунула в рот второй тост и полезла под стол за серыми кроссовками. Один обнаружился сразу. В другом стояла мамина нога.

— Ты чего?

— Туфля натёрла. Хотела проверить, мягкие ли.

Мама вытащила ногу. Задник остался смятым. Я присела перед ней и расправила его пальцем. На её пятке белел пластырь, сквозь середину проступило розовое.

— Возьми серые, — сказала я.

— Они тебе нужны.

— У меня новые ботинки.

— Серые с юбкой ужасно. — Она пошевелила пальцами в чулке.

— В туфлях ты до автобуса не дойдёшь.

Мама посмотрела на часы над холодильником и доела тост.

— Поставь у двери, ладно?

Серые я поставила возле двери. Себе достала жёлтые ботинки, купленные в субботу на распродаже. В магазине они были удобные. В магазине вообще всё хорошее, особенно я в зеркале примерочной.

* * *

К остановке левая пятка уже знала, что мы совершили ошибку.

Автобус показался из-за поворота, когда я ещё стояла на светофоре. На переходе застряла тележка с ящиками из булочной: грузчик зацепил колесом бордюр и теперь дёргал её на себя. Из открытых задних дверей фургона шёл тёплый хлебный запах. Я смотрела мимо ящиков на автобус и ждала, когда освободится дорога. Автобус подошёл к остановке. Я уже приготовилась смотреть ему вслед, но водитель махнул мне через лобовое стекло: иди, подожду. Последние метры я прошла, слегка подгибая пальцы. Получалась походка человека, который крадётся к собственному автобусу с дурными намерениями.

В автобусе пришлось стоять возле мужчины с рюкзаком. Поручень был липкий, из приоткрытого люка дуло только на макушку. Рюкзак ехал с большим комфортом: занимал полпрохода и регулярно поворачивался ко мне всеми своими карманами.

— Извините, рюкзак можно снять? — спросила я после третьего удара.

Мужчина не услышал. На повороте я упёрлась в рюкзак локтем, чтобы его пряжка не приехала мне в рот. Это он заметил.

— Девочка, поосторожнее.

— Так снимите. Он мне уже всю дорогу в лицо лезет.

Мужчина оглянулся на рюкзак, будто впервые обнаружил его у себя за спиной. Потом всё-таки стянул одну лямку. Я протиснулась дальше, пока проход был свободен.

У школьной остановки притормозила чёрная машина, и из неё вышла Мэнди. У неё была такая причёска, которую можно испортить только судебным решением. Наверняка в ванной стояла целая полка: гели, муссы, бальзамы. Я бы для начала согласилась на один бальзам. Личный. Чтобы не доливать в него воду, когда на дне ещё есть, но уже не выдавливается. У меня ветер задрал волосы на затылке и решил, что так и было.

— Новые? — спросила она, посмотрев вниз.

— В субботу купила. — Я выставила ногу.

— Классные. Покрутись.

Я повернула ногу, чтобы было видно пряжку сбоку. Мэнди наклонилась.

— У тебя кровь.

— Это отделка.

— Я серьёзно. Вон пятнышко на носке, сзади. — Она потянулась к краю ботинка.

Я отдёрнула ногу.

— Не трогай. Больно.

У Мэнди в сумке нашлись пластыри. Конечно, нашлись. Там наверняка был маленький вертолёт на случай дорожных работ. Она протянула два.

— Приклей сейчас.

— На урок опоздаем.

— Ещё пять минут. Успеем.

Мы сели на низкую кирпичную ограду возле школьных ворот. Мимо шли наши, приходилось поджимать ноги. Кто-то на ходу дописывал домашнее задание, положив тетрадь на спину приятелю. Я развязала шнурки, стянула ботинок и попробовала отлепить носок от пятки.

— Не смотри.

— Да я пластырь открываю.

— Вот и открывай.

— У тебя ещё и носок порвался.

— Это сейчас так модно.

Она отвернулась к воротам. Я сняла носок, промокнула пятку салфеткой и приклеила пластырь, второй сунула в карман. Мэнди держала мою сумку на коленях. Когда я потянулась за ней, она не сразу отдала.

— Могу дать тебе другие ботинки. У меня есть почти такие, только чёрные. Мне велики.

— Не надо. Эти разносятся.

— Так пока разнашиваешь. Всё равно в шкафу стоят.

Из ворот окликнули Мэнди. Там стояли две девчонки из нашего класса. Они помахали ей и посмотрели на нас: на её сумку, которая стоила как мамина зарплата, на мой ботинок у меня в руке.

— Отдай кому-нибудь другому, — сказала я. — Я вроде пока мелочь у метро не собираю.

Мэнди перестала улыбаться. Отвела взгляд и сунула мне сумку.

— Ясно.

Я торопливо натянула носок и сунула ногу обратно в ботинок. Край пластыря завернулся. Прекрасное начало дня.

* * *

На историю мы успели со звонком. Я ещё завязывала шнурки кривым узлом, когда миссис Белл вызвала нас делать доклад.

Доклад делала я. Мэнди делала презентацию. Это справедливое разделение труда, если учитывать, что я умею читать, а Мэнди умеет заставить школьный проектор уважать себя.

Презентацию она собрала в PowerPoint, а потом распечатала. Школьный кодоскоп умел показывать обычные бумажные листы: кладёшь страницу под лампу, и она появляется на белой доске. Сам аппарат купили недавно. Способ показа наверняка одобрил бы мой дедушка.

Ещё вчера Мэнди возмущалась: почему нельзя показывать сразу с ноутбука? Тогда у неё было бы законное право принести на уроки свой БиБук от Wayne. Ради образования, конечно. Просто открыть его перед всем классом и заодно спасти пару деревьев.

Но у нас в школе уважали всё бумажное. Доклад на экране ещё можно было принять за развлечение, а стопка листов уже доказывала, что человек трудился. Единственный школьный компьютер с принтером стоял у директора. Там, видимо, уже наступило будущее.

Жалюзи опустили ради проектора, но одна полоса застряла наискось. Через щель солнце било прямо на доску. Мэнди подвинула учительскую кружку, разложила распечатки и пристроила первый лист. На доске возникло светлое пятно с мутными буквами. Она поправила страницу, покрутила ручку сбоку — и буквы стали чёткими. У меня на её месте уже лежала бы ладонь поперёк названия доклада.

Перед классом мне всегда становилось жарко. Сначала под волосами, потом между лопатками. Лицо, по моим ощущениям, приобретало цвет варёной колбасы. Я перенесла вес на правую ногу. Правая тоже была недовольна. Я прижала листы к животу.

— Громче, — шепнул кто-то с последней парты.

Я ещё ничего не сказала.

— Это была пауза, — сообщила я. — Для тех, кто медленно включается.

Пара человек засмеялась. Стало легче, и я начала.

Доклад был про мост Марлоу: как его взорвали за одну ночь, восемь лет восстанавливали и дважды торжественно открывали. В первый раз — для мэра и фотографов. Во второй — для машин. На третьем слайде вместо восстановленного моста появился разрушенный. Я запнулась на слове «открытие».

— Назад, — шепнула я Мэнди.

— Там карта.

— Тогда дальше.

Мост исчез. На четвёртом слайде выяснилось, что у меня перепутаны две даты.

— Здесь ошибка, — сказала миссис Белл.

— Да, — ответила я. — Мост тоже открыли не с первого раза.

Она сняла очки.

— Год открытия, пожалуйста.

Я исправила дату. Потом всё пошло нормально. Я даже оторвалась от листов и рассказала про подрядчика, который получил деньги за вывоз обломков и высыпал их в реку двумя кварталами ниже. Эту историю я нашла ещё вчера и берегла. Очень по-нашему: не видно из окна мэрии — значит, проблема решена.

Мэнди меняла листы точно вовремя и ни разу на меня не посмотрела. Мы получили «хорошо». За партой я толкнула её коленом.

— Видала? Историческая наука опять выжила.

— Угу.

— Ну, с мостом слегка промахнулись.

— Я ту картинку вставила, которую ты прислала.

Я хотела сказать, что присылала две картинки и нужная была второй. Вместо этого перевернула лист с зачёркнутой датой.

— Ладно. Всё равно «хорошо».

Она открыла тетрадь. Я посмотрела на её профиль. Аккуратный нос, блестящие волосы, серёжка в виде крошечного гвоздика. У меня от таких серёжек мочки чесались. Даже уши хотели чего подешевле.

— Ты чего?

— Ничего.

Это женское «ничего» я знала. Мы с мамой могли на одном таком «ничего» дотянуть до воскресенья. Но заканчивалось всё скандалом и битьём посуды — моей чашки, потому что бить у нас особо нечего. Потом мы рыдали друг у друга в жилетку.

* * *

В столовой свободные места нашлись у двери на кухню. Каждый раз, когда она открывалась, оттуда тянуло паром и гремела посуда. Приходилось то повышать голос, то вдруг слышать себя на весь стол.

Мэнди села напротив, но сумку положила на соседний стул. Обычно там сидела моя нога. Я ковырнула вилкой макароны.

— Можно ногу сюда?

Мэнди молча убрала сумку под стол. От этого стало хуже.

— Ну скажи уже.

— Что?

— Что я сделала.

— Давай просто поедим.

— Мэнди.

— Я просто предложила тебе ботинки. — Она потёрла большим пальцем край бутылки с соком.

— А я просто отказалась.

— А можно было просто сказать «нет»? Зачем про мелочь?

Я посмотрела в тарелку. Одна макаронина прилипла к зубцу вилки. Я тряхнула. Она держалась.

— Все стояли, смотрели.

— Кто все?

— Ну, у ворот.

— Я вообще-то на твою пятку смотрела.

Я ничего не ответила. Мэнди подождала и кивнула:

— Ладно.

И занялась своим обедом. Вот за это я иногда её ненавидела. Нормальный человек должен был ответить какую-нибудь гадость. Тогда я бы тоже ответила, мы бы разогнались, а через пять минут уже смеялись над кем-нибудь третьим. А Мэнди ела.

Я сняла макаронину пальцем.

— Я сама их выбрала, — сказала я и, когда она подняла глаза, добавила: — Ботинки. Три магазина обошла.

— Так я не говорю, что плохие.

— Они правда не жали.

Мэнди посмотрела под стол.

— Когда мерила, — договорила она.

— Ну да.

— У меня так было с зелёными. — Она отломила кусок хлеба.

— У тебя были зелёные ботинки?

— Были.

— Надеюсь, ты никому в них не показывалась.

— На день рождения к тебе в них пришла.

Я посмотрела на неё. У неё дрогнул рот. Я подвинула к ней свой пудинг. Мэнди посмотрела на него, потом на меня.

— Ты его не любишь.

— Не порть момент.

Мэнди сняла с пудинга крышку и облизнула уголок. Рядом с подносом завибрировал телефон. Она заглянула в школьный чат, задержала палец над экраном и повернула телефон ко мне.

Кто-то после нашего доклада раскопал в районной группе фотографии с первого открытия моста Марлоу. На одной мэр стоял у микрофона с ножницами в руке, а сбоку двое полицейских держали Чувака за локти. Под фотографией написали: «Вот это надо было в презентацию».

— Это же ваш Чувак. А он там что делал?

— Почему наш? Можно подумать, мы его выбирали!

Я придвинула телефон. Эту историю мама рассказывала. Чувак полез под ленточку, потому что ему надо было на ту сторону. Мэр как раз говорил, что мост снова принадлежит горожанам. Чувак заявил, что он и есть горожанин, и спросил, чего тогда его не пускают.

— Пройти хотел, — сказала я. — Не понял, что мост пока только для торжественных речей.

Мэнди увеличила фотографию.

— Слушай, я его вчера видела. Возле прачечной. Мы там на светофоре стояли. Он с полицейским разговаривал.

Чувака у нас знали все. Он спал на лавках, ругался у круглосуточного, участвовал в драках возле бара. Иногда его увозили. Потом он опять сидел с кофе, и продавщица из булочной просила его убрать ноги от двери.

— Если ему руки за спину завели, это не разговор, — сказала я.

— Ничего ему не завели. Полицейский даже смеялся.

— Может, Чувак пообещал бросить пить.

Мэнди поскребла ложкой крышку.

— А его правда так и зовут — Чувак? Или это вы у себя во дворе придумали?

— Не мы придумали. Он отзывается, мы особо не вникаем.

— Бекки, я про настоящее имя. Ты же его сто лет видишь. Неужели ни разу не слышала, как его зовут?

— Могу познакомить. Сама спросишь.

— Да ну тебя. Просто увидела фотографию и вспомнила про вчера. Ты рядом живёшь, я думала, ты знаешь.

Я подцепила вилкой остывшие макароны.

— Вот и живи теперь с этим.

Мимо протиснулись двое с подносами. Мэнди придвинула пудинг к себе, переждала грохот посуды.

— У вас вообще спокойно. Мы вчера от папиных знакомых ехали, они у вас в районе квартиру снимают. Говорят, вечером можно нормально выйти.

— Можно. Только сначала проверь, кто на лавке лежит.

— А что он тебе сделал?

— Мне? Ничего. Мы с ним как-то не сблизились. Мама ещё в младшей школе велела обходить его стороной.

— Ну вот. Ничего же.

— Что «ну вот»? Он бухает, наркоту покупает, орёт под окнами. На прошлой неделе я его у магазина видела — у него всё лицо в крови было. Стоит, сигареты покупает.

Про наркоту я добавила от себя. Я видела, как он сидел на лавке, выдавливал таблетки из блистера и запивал дешёвым виски прямо из бутылки. У него была справка и целый список лекарств от лечащего врача из клиники. Виски в списке, надо полагать, не было. Но «пьёт таблетки по назначению» звучало так, будто его надо пожалеть, а я сейчас добивалась не этого.

Мэнди перестала скрести ложкой.

— Его побили?

— Я не спрашивала.

— Может, надо было скорую вызвать.

— Мэнди, он продавцу сдачу пересчитывал. С ним всё было прекрасно.

Она посмотрела на меня, потом доела пудинг.

— Всё равно странно, — сказала она. — Если он такой, почему полицейский с ним смеялся?

— Спроси у полицейского. — Я пожала плечами. — С ними я тебя познакомить не могу.

У двери уже толпились с подносами. Я убрала ногу со стула и осторожно поставила её на пол. Пятку тут же защипало.

* * *

После уроков Мэнди задержалась со мной у ворот. Машина уже ждала на другой стороне улицы; водитель стоял у открытой двери и смотрел в телефон.

— Давай подбросим. Тебе же больно.

— Уже нормально.

Я для убедительности прошла два шага, не хромая. Лучше бы не старалась. Мэнди посмотрела на мои ноги, но спорить не стала.

— До завтра.

— Ага. Спасибо за пластырь.

Она перебежала дорогу и махнула уже оттуда. Каждый раз, когда я садилась к ней в машину, мне казалось, что все смотрят. Пока пересечёшь улицу, пока водитель откроет тебе дверь. Мэнди говорила, что всем плевать. Ей легко говорить. На неё и так смотрели.

Следующего автобуса ждать почти четверть часа. До дома пешком, если срезать через наш квартал, — двадцать минут. Я поправила сумку и пошла. Минут через десять я добралась до нашей аптеки на углу.

На стеклянной двери изнутри висел листок: «Закрыто по техническим причинам». Один угол отклеился и загнулся, спрятав часы работы. Внутри было темно. Дверь я всё-таки дёрнула. Потом села на ступеньку и сняла левый ботинок. Пластырь сполз под пятку, носок прилип снова.

Я кое-как сняла носок и положила его на ботинок. Достала из кармана второй пластырь, приклеила. Устроила босую ногу на другом ботинке и попыталась решить, насколько прилично дойти в носках. В нашем районе — вполне. Вопрос был в том, сколько носков дойдёт. Мимо проехал автобус. Мой. Я проводила его до перекрёстка, после чего решила на дорогу больше не смотреть.

Из-за угла выкатился Чувак. Вот Мэнди бы обрадовалась. Могла бы спросить имя. Я предпочла бы, чтобы он прошёл мимо.

На нём было пальто, которое кто-то, по всей видимости, уже пытался похоронить. В руке — бумажный стаканчик. Он остановился возле урны, посмотрел внутрь, потом на меня. Я сразу натянула носок и втиснула ногу в ботинок, даже не расправив язычок. Язычок тут же сбился в комок и впился в подъём. Очень зря.

— Чего? — спросила я.

Он указал стаканчиком на мою ногу.

— Маленькие?

— Нет. Нога большая.

Он кивнул, будто получил исчерпывающий медицинский ответ, и сел на другой конец ступеньки. От него пахло табаком и чем-то кислым. Он вытянул ноги, загородив половину ступеньки, и заглянул в стаканчик. На меня больше не смотрел. Всё равно сидеть расхотелось. Я подхватила сумку и встала.

— Там стекло, — сказал он.

Под моей подошвой хрустнуло. У края ступеньки лежали мелкие зелёные осколки; в тени я их не заметила. Чувак посмотрел на меня снизу вверх.

Я посмотрела на него сверху вниз, что со мной случалось нечасто и потому требовало немедленного использования.

— Вижу.

Он пожал плечами. Я дохромала до угла, свернула и только там остановилась, упершись ладонью в кирпичную стену. Подняла ногу и вывернула подошву к свету. Стекло застряло в резине. Выковыряла ключом. Ключ потом вытерла о носок.

* * *

Дома первым делом швырнула ботинки в коридор. Один попал в стену. Второй — в первый. Хоть где-то сработали парой. Потом вернулась и поставила их ровно.

Мама пришла в половине восьмого. В серых кроссовках. Я сидела на кухне, положив ноги на второй стул. Под пятками лежало старое полотенце. Рядом с тарелкой остывшей яичницы валялись обёртки от пластырей: заклеить содранное место, не приклеив заодно пальцы, у меня пока не получалось.

Мама остановилась в дверях. Посмотрела на ноги. На меня.

— Только ничего не говори, — предупредила я.

— Я вообще молчу. — Она сняла пальто.

— У тебя лицо очень говорящее.

Мама отвернулась к чайнику. Поставила его под кран; вода загрохотала по пустому дну. Плечи у неё затряслись.

— Между прочим, без меня на этом полотенце сейчас лежали бы твои пятки.

— Знаю, — сказала мама. — Спасибо за кроссовки.

— А ты ржёшь.

Она засмеялась уже вслух. Я тоже. Сначала нехотя, потом пришлось убрать ноги со стула, потому что смеяться с вытянутыми ногами у меня почему-то не получалось.

Мама вытерла руки, подвинула к себе стул и похлопала по колену.

— Давай сюда. Где болит?

— Везде, но начни с пятки. — Я положила ей на колено левую ногу.

Она оторвала новый пластырь. Я держала ногу ровно и на этот раз ничего не советовала.

После ужина мама ушла складывать бельё, а я осталась за столом. За кухонным окном было уже темно, в стекле отражались лампа и моя кружка. Взяла телефон. Написала Мэнди: «Какой размер у чёрных?» Стёрла. Написала: «Я утром была свинья». Посмотрела. Добавила: «Но ботинки правда красивые».

Ответ пришёл почти сразу: «Я знаю».

«Что свинья или что красивые?» — написала я.

«Да».

Я фыркнула.

— Что? — спросила из комнаты мама.

— Ничего!

Мэнди прислала фотографию чёрных ботинок. Я увеличила, посмотрела подошву, застёжку, носы. Нормальные ботинки. Даже очень.

«Размер какой?»

«Седьмой»**.

Мой. Я ещё раз посмотрела на фотографию и написала: «Принеси завтра». И, пока не передумала, отправила второе: «Спасибо».

Телефон положила экраном вниз. Потом всё-таки взяла снова.

«Только пакет непрозрачный».

———

* Около 162 см.

** Американский женский размер 7 — примерно 37,5–38-й российский.

Глава 2. Тихий район

Бас приехал раньше машины. Он прокатился между складами, потумцкал железный забор стройки и забрался Чуваку в зубы.

Чувак открыл один глаз. Белый «Чероки» медленно поворачивал с эстакады. Новейший. Узкие фары, чёрная крыша, шины, на которых наверняка ещё читалась маркировка. Над капотом дрожал нагретый воздух, тонированные стёкла мелко вибрировали. Изнутри человек с очень убедительным голосом сообщал всей окраине, сколько у него денег и кому он намерен прострелить голову. Чувак закрыл глаз. Не помогло.

Он сидел на верхней трубе, свесив ноги над щебнем. Три ряда ржавых труб лежали у разрытого края строительной площадки; за ними проваливалась в тень канава. Дальше торчал бетонный остов будущего жилого комплекса. На заборе улыбалась женщина с ключами, надпись над ней обещала новую жизнь у реки. Реку было учуять даже отсюда.

Бумажный стаканчик стоял возле бедра. Кофе давно кончился, но Чувак всё равно время от времени подносил его к губам, вспоминал, что стаканчик пустой и ставил его обратно. Его самого слегка трясло. Под воротником пальто блестел пот, хотя ветер был холодный. Язык прилипал к нёбу. Где-то за правым глазом медленно раздвигали ржавые ножницы, и каждый удар баса им помогал. У закрытой аптеки было лучше: там хотя бы сидела девчонка в жёлтых ботинках и молчала большую часть времени.

«Чероки» остановился. Музыка осталась. Водительская дверь распахнулась, и на щебень вышел огромный чернокожий мужчина в светлой куртке. Сначала поставил ногу, потом не торопясь выпрямился. Куртка лежала на плечах, как чехол на дорогой мебели. Он провёл ладонью по затылку и осмотрел стройку.

Из двух других дверей выбрались его спутники. Первый — узкий, жилистый, в красном спортивном костюме — сразу поправил что-то под расстёгнутой олимпийкой. Второй, с аккуратной бородкой, держал телефон. Он обошёл лужу, поднял камеру и взял в кадр трубы. Большой мужчина даже не посмотрел на него.

— Убери.

Телефон исчез. Мужчина поправил манжету, не оборачиваясь, щёлкнул брелоком — «Чероки» мигнул фарами — и пошёл к Чуваку. Двое двинулись за ним, разойдясь по сторонам ровно настолько, чтобы это хорошо смотрелось. Чувак сглотнул кислое. На этот раз удержал.

— Вот ты где, — сказал большой.

Он остановился перед трубами. Белые кроссовки стояли на угольной крошке; ему это не нравилось, но он пока решил не показывать. Чувак посмотрел на кроссовки. Потом на него.

— Ты Чувак?

— А? — не сразу отозвался тот.

Красный прыснул, но большой поднял два пальца, и смешок оборвался.

— Меня зовут Коул.

Чувак осторожно кивнул. От кивка стало хуже.

— Люди сказали, ты тут за порядком смотришь.

С труб капало. Под землёй работал насос: пять ровных ударов, потом скрежет, потом ещё пять.

— Чего?

— Мне нравится. — Коул улыбнулся. — Никаких имён, никаких разговоров. Уважаю. Сам люблю тихих людей.

Из машины донеслось длинное певучее ругательство. От низкой ноты стаканчик пополз по трубе, и Чувак прижал его ладонью.

— Сделай потише.

— Сделаем. — Коул чуть наклонил голову. — Сейчас договоримся — всё сделаем.

Он достал из внутреннего кармана плотную пачку денег. Стянул бумажную ленту, уронил её под ноги, посмотрел на верхнюю купюру и положил пачку на трубу, рядом со стаканчиком. Красный одобрительно причмокнул.

— Смотри сюда, брат, — сказал Коул. — Я сегодня с хорошим настроением. Приехал сам. Без посредников, без всей этой херни. Потому что мне сказали: на районе есть человек. С человеком надо поговорить.

Чувак уставился на деньги.

— С каким?

Бородка тихо засмеялся. Коул продолжал смотреть на Чувака.

— С тобой.

— А. — Чувак вытер нос тыльной стороной ладони.

— Вот именно. — Коул ткнул пальцем в пачку. — Это за то, что мы познакомились. По пятницам будет ещё. Нравится пятница?

— Сегодня пятница?

Красный отвернулся, закусив губу. Коул перестал улыбаться ровно на секунду.

— Слушай внимательно. Скоро здесь появятся мои машины. Мои люди. Будут работать. Ты их увидишь — пройдёшь дальше. К тебе кто-нибудь подойдёт, начнёт жаловаться — отправишь ко мне. Скажешь: теперь спрашивайте мистера Коула. — Он выпрямился и развёл руки, показывая, насколько всё просто. — Ты сидишь. Деньги идут. Даже вставать не надо. Я прямо сюда тебе привезу, если у тебя, сука, офис здесь.

Красный засмеялся первым, Бородка поддержал. Чувак смотрел мимо них, на белую машину.

— Музыку.

— Посмотри на меня. — Коул шагнул ближе и дождался, пока Чувак медленно переведёт взгляд. — Я к тебе нормально пришёл. При моих людях. Положил перед тобой нормальные деньги. Не заставляй меня теперь выглядеть идиотом.

Вдали хлопнула дверь фургона. Через дорогу, у склада сантехники, водитель в зелёном жилете спускал с кузова ручную тележку. Одно колесо застряло на борту. Водитель подёргал её, выругался и полез обратно. Чувак проводил его взглядом.

— Эй, на меня смотри. — Коул наклонился к Чуваку, заслоняя ему вид на фургон.

— Я не понял, — сказал Чувак.

— Чего ты не понял?

— Чего надо-то?

Красный больше не смеялся. С эстакады съехали три чёрных джипа. Они шли близко, один за другим. Первый притормозил возле белого «Чероки», второй встал за ним, третий проехал немного дальше и остановился наискось. Колёса захрустели по битому кирпичу.

— Надо взять деньги, — не оборачиваясь, сказал Коул. — Сказать: «Спасибо, мистер Коул». И пожать мне руку.

Из чёрных машин вышли шестеро. Один доедал что-то из бумажного пакета. Другой расправлял на ходу рукав. Высокий в чёрной майке посмотрел на одинокого человека на трубах, потом на приятеля: серьёзно? Ради этого? Приятель пожал плечами. Дверцы хлопали одна за другой, и Чувак вздрагивал от каждого хлопка.

— Или? — спросил он.

Коул вздохнул, почти с облегчением: наконец-то добрались до понятной части.

— Или мы всё равно здесь работаем. Только ты уже нигде не сидишь.

Красный оттянул полу олимпийки. Совсем немного, чтоб было видно рукоять.

— Ты тут не торгуешься, — добавил Коул. — Или берёшь деньги, или мы тебе устроим проводы. С цветами и музыкой. Только музыку ты уже не услышишь.

Чувак опустил глаза. Несколько секунд он разглядывал свои ботинки, потом сжал губы, прикрыл рот рукой и замер.

— Только не на обувь, блядь. — Красный попятился.

— Господи. — Коул скривился. — Возьми уже бабки.

Чувак убрал руку ото рта и полез под пальто. Коул протянул ладонь — большую, сухую, с тяжёлым перстнем на мизинце.

Из-под пальто появился револьвер. Тяжёлый, с длинным стволом и массивным барабаном. Воронение на гранях стёрлось до светлого металла. Чувак держал его низко, возле бедра, потом чуть поднял кисть, и ствол посмотрел Коулу в грудь. У Коула изменилось лицо.

Чувак выстрелил. Звук ударил в бетонный остов, вернулся с верхних этажей, раскатился под эстакадой. Коул отступил на шаг, будто хотел пропустить кого-то перед собой. Протянутая рука осталась висеть. Потом ноги под ним сложились.

Чувак уже опрокидывался назад. Мелькнули подошвы, полы пальто скользнули по ржавчине. Он исчез за верхним рядом труб, в провале канавы; внизу глухо стукнуло железо. Ещё раз — уже дальше, под настилом, где трубы уходили к фундаменту. Стаканчик ещё катился, когда Красный начал стрелять.

* * *

Первые пули ударили в трубы. Ржавчина взлетела рыжими облачками. Что-то завизжало над головой Бородки. Он присел, выхватил пистолет и тоже выстрелил — туда, где секунду назад торчали ботинки.

Потом открыли огонь приезжие. Высокий в майке стрелял стоя, с вытянутых рук. Его приятель палил поверх открытой дверцы. Мужчина с бумажным пакетом бросил обед под машину и вытащил короткий автомат.

— Где он?!

— За трубами!

— Я вижу, что за трубами!

Очередь прошила строительный забор, на нарисованной женщине появились чёрные дыры. Ещё одна вырвала куски бетона из колонны. Кто-то стрелял в канаву. Кто-то — в тёмный первый этаж. Кто-то услышал выстрелы сбоку и развернулся туда.

У склада сантехники рассыпалась витрина. Водитель фургона выпустил тележку и упал между кузовом и тротуаром. Попробовал подняться, посмотрел на свою ногу и пополз, оставляя на светлом бетоне длинные красные мазки. Тележка выкатилась на дорогу, её колёсико продолжало вертеться.

— Не туда, дебил! — заорал кто-то, но ему никто не ответил.

Белый «Чероки» всё ещё играл музыку: бас, три быстрых удара, бас. Красный прижался к его переднему колесу. Рядом лежал Коул. Глаза у него были открыты. Куртка темнела, под затылком медленно намокала бумажная лента от денег.

Бородка дёргал ручку пассажирской двери. Заперто. Он дёрнул ещё.

— Ключи у него! — крикнул Красный, и Бородка посмотрел на Коула.

И в этот момент высокий в чёрной майке перестал стрелять. Просто сел возле капота. Пистолет стукнул о фару и упал отдельно. Его приятель ещё не заметил — продолжал палить в стройку и орать:

— Выходи! Выходи, сука!

Из канавы донёсся кашель. Красный повернул голову. Между трубами было темно, в самом низу блеснула вода, и по ней разбежались круги.

Хлопнул выстрел. Человек у открытой дверцы ткнулся лицом в стекло. Колени подломились; он повис на ремне собственного оружия, зацепившемся за зеркало.

— Слева! — закричал мужчина с автоматом. — Слева, блядь!

Он дал очередь вдоль забора. Рядом с Бородкой лопнула белая обшивка крыла, и Бородка упал на живот.

— Ты в нас стреляешь!

Мужчина уже пятился к строительному контейнеру. Его напарник в серой толстовке подбежал с другой стороны, прижался спиной к ребристой стенке и сунул телефон между ухом и плечом.

— Тут этот… Тут он… — Он слушал, тяжело дыша. — Да один! Я говорю, он один!

За контейнером что-то упало. Мужчина с автоматом обернулся. Красный увидел только его локоть, мелькнувший из-за угла контейнера, и короткую вспышку внизу. Автомат ударился о железо. Очередь ушла куда-то вверх, с края бетонного перекрытия посыпалась крошка. Серая толстовка исчезла за углом.

— Эй! — крикнул Красный.

Из-за контейнера вылетел телефон и упал на щебень экраном вверх. Красный крикнул ещё раз. Экран продолжал светиться.

* * *

Бородка лежал щекой на асфальте. Под машиной виднелись ноги Красного, ноги Коула и белый бумажный пакет. Ветер тащил пакет по дороге, но тот всё время цеплялся за камень. Бородка очень хотел, чтобы он наконец отцепился.

Где-то справа завёлся двигатель — взревел, захлебнулся, снова взревел. Один из чёрных джипов дёрнулся вперёд с распахнутой дверью; водитель ещё втягивал ногу в салон. Два сухих удара. Джип пересёк дорогу и врезался в тележку. Та подскочила, перевернулась; машина въехала одним колесом на тротуар и упёрлась в тумбу у склада. Загудел клаксон — долго, ровно.

Последний из приехавших бежал к эстакаде. Он прихрамывал, раз в несколько шагов оборачивался и стрелял через плечо. Пули выбивали искры из дороги. Красный закрыл голову руками. У забора мелькнула серая подкладка пальто. Бегущий остановился так резко, словно перед ним натянули проволоку. Постоял, наклонив голову, потом упал на бок и съехал с насыпи. Пальто исчезло.

Теперь были слышны только музыка, клаксон и человек у фургона, который звал на помощь.

Бородка поднял голову. Над трубами висела пыль. Медленно опускалась на купюры, разлетевшиеся по всей стройке, на пустой стаканчик, на белые кроссовки Коула.

— Сколько их? — прошептал он.

Красный не ответил, и Бородка повторил громче:

— Сколько, блядь, их там?

Красный смотрел на пистолет в своей руке. Палец никак не хотел выпрямляться. За белым джипом заскрежетал щебень, и оба повернулись.

Чувак стоял в нескольких шагах от них. На плече у него висела паутина, от манжеты тянулась нитка. Правая штанина вымокла до колена. В одной руке он держал тяжёлый револьвер, другой прижимал висок. Бородка видел, как шевелятся его губы.

— Что? — выдохнул он.

— Музыку выключи, — зажмурившись, сказал Чувак.

Бородка посмотрел на дверь. Потом на Коула. Пополз к нему, нашарил карман, вытащил ключ. Нажал не ту кнопку, и «Чероки» дважды бодро просигналил. Чувак медленно опустил руку от виска.

— Извини, — сказал Бородка. Он не помнил, когда последний раз говорил это слово.

Со второй попытки дверь открылась. Он полез через сиденье, ткнул в экран, промахнулся, задел регулировку. Музыка стала громче.

— Блядь, — тихо сказал Красный.

Бородка нашёл кнопку. Бас оборвался. Остался клаксон чёрной машины через дорогу.

Чувак немного постоял с закрытыми глазами. Потом наклонился, упёрся свободной рукой в колено, и его вырвало на щебень. Красный не двигался. Бородка тоже.

Чувак сплюнул, вытер рот рукавом и посмотрел на пистолет Красного. Тот осторожно положил его на землю.

— Дальше, — сказал Чувак.

Красный оттолкнул оружие двумя пальцами. Чувак кивнул на Коула, потом на чёрные джипы.

— Забирайте падаль и валите из моего района.

— Всё. Поняли. — Бородка несколько раз быстро кивнул. — Мы сейчас. Мы просто…

Чувак посмотрел на него, и Бородка замолчал. С противоположной стороны улицы снова донеслось:

— Помогите!

Чувак повернул голову. Водитель фургона сидел возле колеса и обеими руками держался за ногу. Сквозь пальцы текло. Он увидел револьвер и перестал звать. Чувак посмотрел на расстрелянную витрину, на тележку под джипом и перевёл взгляд на Красного.

— Скорую. Сейчас.

Красный полез за телефоном, уронил его, поднял.

— Да. Я сейчас, я…

— Набирай.

Красный ткнул в экран и поднёс телефон к уху. Чувак качнул стволом в сторону телефона.

— На громкую.

Из динамика ответил женский голос. Красный сбивчиво назвал улицу, склад, эстакаду. Сказал про стрельбу. На вопрос о пострадавших посмотрел на Коула. Чувак взял его за подбородок и повернул голову к фургону.

— Вон тот. Живой. Кровит.

Красный повторил, выслушал ответ и закивал.

— Едут. Сказали, едут.

Чувак отпустил его и посмотрел через дорогу.

— Эй. Страховка есть?

Водитель покачал головой. Зубы у него стучали. Чувак снова повернулся к Красному.

— Ты платишь.

— Да. Конечно. За скорую, всё…

Чувак коротко всхлипнул, прижал свободную руку ко рту. Плечи дёрнулись ещё раз. Красный не сразу понял, что он смеётся.

— За скорую, — повторил Чувак сквозь пальцы.

Он шагнул ближе. Красный вжался затылком в белое крыло, попробовал отодвинуться вдоль машины, но Чувак поймал его за ворот и вернул на место. Затылок глухо стукнул о металл. Ствол упёрся под челюсть, и Красный задрал подбородок.

Чувак всё ещё улыбался. Дышал ртом, часто; от него пахло блевотиной. Красный чувствовал, как ствол мелко подрагивает у горла, и боялся сглотнуть.

— А дальше он сам, да?

Красный попробовал мотнуть головой. Ствол вдавился глубже.

— Нет, я…

— Тихо.

Чувак подождал. Улыбка понемногу сошла. Он смотрел Красному в лицо, словно пытался вспомнить, о чём они только что говорили.

— За всё. Скорая. Больница. Операции, лекарства. Сколько понадобится.

Он помолчал, пережидая тошноту. Отпустил ворот, опустил револьвер. Красный так и сидел с задранным подбородком.

— Пока на работу не выйдет — деньги ему домой. Чтоб жрал, квартиру оплачивал. Семье чтоб было на что жить. Понял?

— Понял.

— У нас есть наличные. — Бородка торопливо полез во внутренний карман. — Мы можем сейчас…

— Ему отдашь. — Чувак перевёл на него взгляд, и Бородка замер с раскрытым бумажником. — И номер свой оставишь. Настоящий. Чтоб ему за вами не бегать. Ни за одной сраной бумажкой. Сами звоните. Сами платите.

— Сделаем.

— Стекло. Фургон. Всё, что тут разнесли. — Чувак кивнул на разбитую витрину. — За свой счёт.

Оба закивали.

— Хоть один счёт ему придёт — я к вам приеду.

Красный открыл рот, посмотрел на Коула и закрыл. Чувак отступил, освобождая проход.

— До скорой здесь будете. С ним. Потом уберёте своих и съебётесь.

Бородка первым поднялся на ноги. Красный встал следом, держа перед собой телефон; из динамика всё ещё говорила женщина.

— И ещё.

Оба замерли. Чувак показал револьвером на чёрный джип.

— И это выключите.

Клаксон всё гудел.