Государево дело.
Глава 1
- В Семь Тысяч Сто Двадцать Седьмое лето Господне[1] ходил Великий государь, Царь и Великий князь Иван Федорович в поход на нечестивых датчан, Христа забывших, и, по диавольскому наущению, творивших разбой, непотребство и всякое разорение чинивших православным.
С Божьей помощью войско христолюбивого государя супостата одолело, и воеводство датское на острове Эзель, именуемого так же «Саарема», разорило и разграбило. А Великий государь брату своему королю Кристиану, написал, что если тот хочет жить с ним в братской любви и полном согласии, то пусть не ходит больше войной на Русское царство и тогда, де, будет меж нами мир.
А коли он этого кроткого увещевания не послушает, и в богомерзкой гордыне опять с войной пойдет, то пусть на себя одного пеняет, а хулы Небесам возносить не смеет, ибо доселе оружие Наше было счастливо, а если с Нами Бог, то кто же на ны?
- Что, так и написали? – хмыкнул я, дослушав чтение Клима Рюмина.
- Слово в слово, - подтвердил думный дьяк.
- Н-да, изящный стиль, что тут скажешь!
Глава Посольского приказа в ответ только пожал плечами, дескать, не нами заведено, не нам и переиначивать. К тому же, по совести говоря, он прошедшим походом и сам доволен. Как-никак именно он в плену сидел, хоть и виноват в этом был покойный Карл Юхан Юленшерна, а вовсе не датский король, неосторожно предоставивший убежище шведскому изгнаннику. Убедившись, что возражений больше нет, Рюмин продолжил:
- Одолев супостата, Великий государь возвратился в Москву привезя с собой царицу Катерину, царевича Дмитрия Ивановича и царевну Евгению, коих король датский по дьявольскому наущению через море не пропускал, отчего государь наш в превеликой печали был, лишь на единого Господа уповая.
То, что мне читает думный дьяк – ни что иное, как «Куранты» - первая русская газета. Ну, до настоящего средства массовой информации этому куцему листку с отпечатанным на нём текстом ещё далеко, но, как говорится, лиха беда – начало! А вот кто я такой… Когда-то давно, звали меня Иван Никитин и был я самым обычным человеком, пока не умер… Странно звучит, правда?
В общем, легенда о переселении душ оказалась не такой уж и выдумкой и моя душа, или, если угодно, сознание очутилось в теле захудалого немецкого принца, которого, совсем некстати, собирались предать суду за злостную приверженность ереси и без излишних сантиментов сжечь, чтобы другим было неповадно.
Я, разумеется, бежал, скрывался, странствовал, и кончилось всё тем, что меня с отрядом таких же отчаянных парней занесло на раздираемую Смутой Русь. Ну, а там именно меня и выбрали на Соборе 1613 года царем, а вовсе не Мишу Романова, как в том варианте истории, который я, хоть и не очень хорошо, знал.
Очень приятно, Царь!
- Отец, какой необычный в этом дворце Тронный зал! – подбежал ко мне сын.
Да, сын. В промежутках между битвами, походами и кутежами, я ухитрился жениться и завести двоих детей, это я сейчас только про законных. Есть еще и другие, грешен. Зовут его – Карл Густав. Женушка постаралась. Вообще-то она самая настоящая принцесса и дочь короля. Пока я воевал на чужбине, она воспитывала детей, управляла моим княжеством – Мекленбургом. Иногда у меня складывалось впечатление, что Катарина Шведская (так её зовут) прекрасно обходилась бы без меня и дальше, так что необходимость переезда в Москву её не особо обрадовала. Ну да ничего, скоро у моего сынишки будет ещё и русское имя. Дмитрий.
- А ты много видел тронных залов? – улыбнувшись, спрашиваю у своего наследника.
- В Стокгольме, в Берлине, в Гюстрове, в Шверине, - начинает перечислять он, деловито загибая пальцы. – Теперь вот в Москве.
Говорим мы, естественно, на немецком. Точнее Мекленбургско-Померанском диалекте, на котором разговаривают в нашем герцогстве. Русского языка новоявленный царевич, к сожалению, не знает. Катарина не озаботилась, а я далеко был. Но нельзя сказать, чтобы образованием юного принца совсем не занимались. Помимо немецкого, он свободно говорит на шведском, несколько хуже на польском, достаточно хорошо понимает латынь и немного французский. А ведь ему всего семь лет!
А вот Марта дочку русскому языку научила… интересно, зачем? Марта это камеристка моей матери – герцогини Брауншвейг-Вольфенбюттельской Клары Марии. А еще мать моей старшей дочери – Марии Агнессы. Правда, в ту пору, когда мы познакомились, она еще была простой горожанкой и не помышляла о том, что станет матерью принцессы. Да, я признал свою дочь, хотя это вряд ли понравилось моей супруге и её шведской родне. Но это в прошлом. Марта вышла замуж и, по слухам, счастлива, а я лишь иногда вспоминаю ту озорную девчонку, вместе с которой мы пережили столько приключений.[2]
- Я смотрю, ты много повидал, мой мальчик?
- Да, отец. И я ни разу не видел, что бы стены в тронном зале были такими закопчёнными!
Я в ответ только хмыкаю. Буквально только что я имел разговор с женой по такому же поводу и, надо сказать, он был не из приятных. Помещения в женской половине дворца будущей царице не понравились категорически. Тесные, с низкими потолками, плохо освещенные через маленькие оконца. И это только краткий список претензий, который выкатила мне шведская принцесса. Причем, будучи дамой многоопытной, она с лёгкостью всё обставила так, что чувствовал себя кругом виноватым, а она была невинной жертвой, которую обманом заманили в убогую хижину, где ей с детьми негде преклонить голову.
Надо сказать, к таким наездам я совершенно не привык. Женщины, время от времени появлявшиеся в моей жизни, пока я странствовал, ничего подобного себе не позволяли. Приближенные также, если имеют ко мне претензии, то выставляют их крайне завуалировано, начиная свою речь с пространных цитат из Священного писания, а также отсылок к мудрости древних. Дескать, мы от Святого Владимира эдаких непотребств не видывали и дальше не надобно, хотя на всё, царь-батюшка, твоя воля!
- Это от Смуты память осталась, Ваше Высочество - приходит мне на помощь Рюмин. – Не един и не два раза весь Кремль горел, будто свечка.
- Но ведь это было семь лет назад, – проявляет осведомленность мой наследник. – Неужели нельзя было всё исправить?
Если раньше и были какие-то сомнения, с чьего голоса поет эта маленькая птичка, то теперь они отпали окончательно. Конечно, разлюбезная моя Катарина Карловна времени зря не теряла и всё что считала необходимым, в голову нашему сыну внедрила. Но тут мы еще посмотрим кто кого!
- Карл Густав, ты видел моих солдат?
- Да, отец.
- У меня был выбор, восстанавливать дворец или армию. Я выбрал армию, и отвоевал с ней назад Смоленск, вернул Новгород и отбил новое вторжение Владислава Ваза. А если бы я начал с ремонта этих покоев, в них бы сейчас пировал наш родственник и смеялся над моим глупым решением. А что скажешь ты?
- Конечно, войско важнее!– горячо отвечал сын, как и всякий мальчишка предпочитавший игру в солдатиков куклам.
- Завтра я покажу тебе Оружейную палату, в которой мастера делают доспехи и вооружение. Потом мы пойдем в литейный двор, посмотрим, как льют пушки. Зайдем в казначейство и ты увидишь, как чеканят монеты. И тогда ты скажешь мне, что важнее для государства?
- Я понял вас, отец.
- И запомни ещё одну вещь, малыш. Она пригодится тебе, когда ты сам станешь править. Сколько бы у тебя не было ресурсов, на всё их не хватит! И государево дело, сиречь, искусство управлять в том и заключается, что нужно уметь отличать главное от второстепенного.
- Я запомню ваши слова, отец!
- А теперь беги к матери.
Мальчик послушно кивнул и отправился на женскую половину дворца. Пока его место там. Скоро по моему приказу соберутся его сверстники со всех краев нашего царства и станут ему товарищами в играх, учебе, а потом и в жизни. Большинство, конечно, будет из самых знатных и влиятельных московских родов, но не только.
- Смышлёный, - немного подобострастно похвалил моего сына Клим.
- Весь в мать! – криво усмехнулся я, разом отбив у дипломата желание льстить.
- Крестить-то когда царевича станем? – уже обычным тоном спросил Рюмин, с полуслова понявший намек.
- А вот как Филарет патриархом станет, так первым делом и окрестим. Пусть пока хоть немного язык наш выучит, да основы веры греческой.
- Имя вот только, - помялся глава посольского приказа.
- А как ещё предлагаешь наречь царевича, если он в день поминовения Дмитрия Солунского[3] родился? Понятно, что самозваного Дмитрия Ивановича ещё многие помнят, но куда деваться?
- Оно так, - не стал спорить тот.
А в это герцогиня Мекленбургская в это время знакомилась со своими будущими придворными дамами. То есть с женами и дочерями членов Боярской Думы. Нет, у неё, конечно же, была подобающая её высокому положению свита из шведских и мекленбургских дворянок, но теперь ей полагалось иметь ещё и русских приближенных. Всё-таки русской государыне обходиться одними немцами было не комильфо. Царицей она, правда, ещё не была. По крайней мере, формально. Для этого дочери шведского короля нужно было принять православие, а вот этого ей не очень-то и хотелось.
Стоящие рядком боярыни и со своими дочерями во все глаза пялились на заморскую чуду-юду. Именно так они успели уже окрестить про себя свою новую повелительницу. Что же, Катарине Шведской было уже тридцать семь лет, и пора юности и свежести давно её миновала. Но, как ни крути, она была дочерью и сестрой королей!
Дело было ещё и в том, что по русским меркам одета была государыня совершенно неподобающе. Нет, её тяжёлое бархатное платье, обильно украшенное золотым шитьем, было более чем роскошно. Но вот беда, его корсаж плотно обтягивал фигуру, выгодно подчеркивая стройность стана герцогини, на фоне бесформенных летников, ферязей и душегрей толпящихся перед ней русских женщин. А прическа? Тщательно уложенные волосы были прикрыты лишь золотой сеткой и тончайшей кружевной вуалью, отчего всякий встречный поперечный мог их видеть. Для замужней бабы, по мнению её новых подданных, это было совершенно недопустимо!
Сами они были в платках, поверх которых были надеты кики, надежно скрывающие волосы от нескромных взоров. Только у девиц были выпущены наружу косы, толщина которых могла поразить человека, незнакомого с уловками некоторых представительниц прекрасного пола, заплетавших в это природное украшение конский волос.
Следовавшие за Катариной придворные были одеты в той же манере, что и их повелительница, хотя и скромнее, но то ведь немки! С них какой спрос? А тут царица, понимать надо!
- Регина Аделаида, - обратилась герцогиня к своей первой даме – баронессе фон Гершов, - вас не затруднит быть моей переводчицей? Нужно ведь как-то познакомиться с этими дамами.
Ответом ей было лишь неловкое, но от этого не менее красноречивое молчание. Дело было в том, что жена царского приближенного, урожденная графиня фон Буксгевден, за несколько лет жизни в Москве так и не удосужилась выучить русский язык. Жена Кароля всё время проводила в Кукуе, обитатели которого были сплошь иностранцами, а немногочисленные русские гости, как правило, знали немецкий или шведский. Тех же, кто не разумел её речь, фрау фон Гершов не удостаивала общением.
- Досадно, - поморщилась Катарина, отметив про себя, что её первая дама вовсе не так умна, как ей казалось ранее. – Но как же нам разговаривать?
Недоуменные взгляды новых подданных красноречиво свидетельствовали, что никто из них немецкую речь не понимает. Тоже самое, было с шведским и латынью. Государыня даже хотела сдаться и послать кого-нибудь за толмачами к мужу, но тут её внимательный взгляд упал на двух девушек державшихся в сторонке от основной массы боярынь. Старшей из них не было на вид ещё и двадцати, но она уже вступила в пору своего расцвета. Точеные черты лица, сияющие глаза, четко очерченные губы вкупе с природным румянцем, вместе создавали такую необъяснимую прелесть, что будущая царица не могла не почувствовать укол женской зависти.
Её спутница была еще совсем девочкой лет, наверное, не более тринадцати, однако, и в этом весьма юном возрасте чрезвычайно милой. Чувствовалось, что через год или два, когда она станет входить в возраст, её красота лишит покоя не одного благонравного юношу, но уже и сейчас ей хотелось любоваться.
В отличие от прочих женщин, явно злоупотреблявших косметикой, лица их были чисты, румянец естествен, а губы алыми от природы. Наряды этих боярышень также отличались скромностью декора, хотя при внимательном взгляде было видно, что сшиты они очень искусно и из дорогой ткани.
Но самое главное, что привлекло внимание герцогини, была насмешливая улыбка младшей девушки, которую та и не подумала скрывать. Похоже, она догадалась о причине заминки и откровенно забавлялась ей.
- Вы меня понимаете? – резко спросила Катарина.
- Да, Ваше Величество, - на хорошем немецком отвечала девочка, сделав при этом самый настоящий книксен.
- Почему же вы до сих пор молчали?
- Благовоспитанной девице в моем возрасте, не следует отвечать взрослым, пока их не спрашивают! – с самым серьезным видом отвечала та.
- Это похвально, - ничуть не смутилась шведская принцесса. – Как ваше имя дитя моё?
- Мария Пушкарёва, Ваше Величество!
- Мне знакома ваша фамилия. Вы дочь одного из бояр моего царственного супруга?
- Нет, государыня. Мой отец командует Стремянным полком.
- Ах, да, Анисим Пушкарёв. Я помню вашего родителя.
- Он будет счастлив узнать об этом! – ещё раз сделала книксен девочка.
- А ведь вы тоже понимаете меня, не так ли? – повернулась герцогиня к её спутнице.
- Да, Ваше Величество, - с достоинством отвечала она.
- Но ответить сразу вам тоже помешала благовоспитанность?
- Именно так. По нашим обычаям первенство принадлежит представителям самых знатных родов. Я же, всего лишь…
- Дайте угадаю, - перебила её Катарина, - вас зовут Алёна и вы сестра окольничего Вельяминова?
- Да, Ваше Величество!
Ответ девушки прозвучал хлестко, как выстрел. Но шведскую принцессу было нелегко смутить. Ещё раз внимательно окинув взглядом ту, которую многие небезосновательно полагали любовницей её мужа, она, как ни в чём не бывало, попросила соперницу:
- Вас не затруднит представить мне остальных дам?
- Отчего же. Для меня честь служить вам! – невозмутимо ответила Алёна и, подойдя к будущей царице, начала называть стоящих перед ней боярынь, иногда добавляя краткую характеристику: - Княгиня Домника Мстиславская, урожденная Тёмкина-Ростовская. Третья супруга главы «Семибоярщины» князя Федора Ивановича – одного из знатнейших людей нашего царства.
Княгиня, довольно молодая ещё женщина, низко поклонилась государыне, на что та ответила милостивым кивком.
- Рядом с ней, - продолжила Вельяминова, - княгиня Мария Воротынская – сестра Марии Шуйской – вдовы царя Василия. Её муж – Иван Михайлович, был горячим противником поляков и лишь совсем недавно вернулся из плена.
- А где её сестра?
- В монастыре, Ваше Величество. Следом, родная сестра митрополита Филарета – Анастасия Никитична, в замужестве княгиня Лыкова-Оболенская. Её муж считается главой оппозиции и в последнее время важных постов не занимает.
- В Москве тоже есть оппозиция? – хмыкнула Катарина.
- Ишь змеюка бестыжая! – раздраженно прошипела боярыня вслед взявшейся толмачить Алёне. – Мало того, что к государю в постелю влезла, так еще и царице подольстилась! И как тебя только земля носит…
Лицо Вельяминовой на мгновение окаменело, но она тут же справилась с волнением и ответила:
- Иногда встречается, Ваше Величество.
- Буду знать. А кто эти дамы?
- Это тоже родственницы Филарета. Ульяна Федоровна – супруга его брата Ивана Никитича.
- Канцлера?
- Да, его чин при дворе можно назвать и так. Рядом с ней жена Михаила Романова – Мария, и Ефимия Михальская.
- Супруга царского телохранителя?
- Именно так.
- Гер Корнилий тоже родственник Романовым?
- Он – нет, а вот она – троюродная сестра матери Михаила – инокини Марфы.
- Она тоже здесь?
- Нет, что вы, она в Новодевичьем монастыре. Кстати, как и упомянутая мной, вдова Василия Шуйского.
- Я слышала, что вдов часто насильно заставляют принять постриг?
- Скажем так, их мнения на этот счет никто не спрашивает.
- Ужасная практика!
- Таковы обычаи в нашей стране.
- Понимаю. Однако я не намерена мириться с подобным произволом. Впрочем, это дело будущего, а сейчас давайте продолжим.
- Как вам будет угодно.
Принц Карл Густав вышел на Красные сени, где его уже поджидал Петер. Формально этот мальчишка был слугой наследника, но на самом деле они были самыми близкими друзьями ещё с тех времен, когда устраивали проказы в Шверине, где отец Петера служил конюхом.
- Ну что, осмотрелся? – весло спросил его принц. – Как тебе нравится здесь?
- Сказать по правде, Ваше Высочество, в Мекленбурге лучше. Тут даже псарни хорошей нет.
- Разве?
- Точно вам говорю, мой принц.
- Тоска.
- И не говорите. Но у меня есть одна идея.
- Не знаю, - задумался Карл-Густав. - Отец велел мне идти к матери.
- Госпоже герцогине сейчас не до нас. Она знакомится с женами придворных. Вы бы видели, мой принц, на кого похожи эти клуши!
- Успею ещё насмотреться.
- Так и я вам об этом. Давайте лучше, как следует, осмотрим эту крепость?
- Кремль.
- Что?
- По-русски эта крепость называется «Кремль».
- Пусть будет, - пожал плечами Петер, - ну так что?
- Пошли!
Мальчишки весело двинулись исполнять своё намерение, но вскоре попались на глаза охраняющим кремль стрельцам. Один из них - чернобородый мужик с большим блестящим топором в руках преградил им дорогу и строго спросил:
- Куда путь держите?
Хотя принц и его спутник и не успели еще достаточно изучить русский язык, но догадаться о смысле вопроса было не трудно. Поэтому Карл Густав попытался придать своему голосу как можно более достоинства и представился:
- Я принц Русский и Мекленбургский, а также герцог Вестгётландский!
- Чего? – недоуменно переспросил часовой, ни слова не понявший из этой тарабарщины, и обернулся к своему товарищу.
- Не видишь, царевич от мамок сбёг, - снисходительно пояснил ему тот. – Сказывали наши, что страсть какой шкодный мальчишка, пошли ему Господь здоровья!
- Я-я тсаревич! – поспешил подтвердить его слова Петер, услышавший одно из двух русских слов, которое он твёрдо запомнил. Второе напоминало немецкое слово – «кровь».[4]
- Что у вас тут приключилось, Семён? – спросил подошедший десятник.
- Да вот, немчура царевича проворонила, а мы нашли.
- А с ним кто?
- Небось слуга.
- Вот не было печали!
- Да ладно тебе. Это не наш грех, а воспитателей его. Отведем к государю, а он нас пожалует.
- Как же, - недоверчиво усмехнулся начальный человек. – Жалует царь, да не жалует псарь! Дядькой у него господин Фангрешев, а вы сами, небось, ведаете, что он с нашим полковым головой дружбу водит.
- Это верно, - помрачнел стрелец, - Пушкарев, если без него дело сделать, на каверзы не поскупится. Как пить дать, сгноит в караулах.
- И что же делать? – растеряно спросил Семён.
- Что тут сделаешь, дуй к голове, да обскажи всё по порядку. Так, мол, и так, нашли царевича без присмотра.
- Ага, - угодливо кивнул чернобородый и с неожиданной прытью бросился выполнять распоряжение
- Но я – наследник престола! – топнул ногой Карл Густав, понявший, что их не собираются пропускать.
- Пойдемте отсюда, Ваше Высочество, - потянул его за рукав Петер, почуявший, что дело может кончиться поркой. По крайней мере, для него.
- Нет, - заупрямился принц. – Я требую уважения к себе!
- Не извольте гневаться, царевич, - встал на их пути десятник, загораживая отход. – Места у нас тут хоть и спокойные, а одним гулять не след. Мало ли что лихим людишкам в голову прийти может…
Договорить он не успел, поскольку Карл Густав с Петером, не сговариваясь, кинулись наутек и непременно скрылись бы, если на их пути не оказался фон Гершов в сопровождении свиты.
- Куда это вы так спешите, мой принц? – поинтересовался барон.
- Мы хотели осмотреть здешние места, - замялся наследник престола. – Но нам помешали…
- И правильно сделали. Это может быть опасным для таких маленьких мальчиков, как вы. Не говоря уж о том, что вас обоих ждут занятия. Кстати, кто был автором этой чудной идеи?
- Я, господин барон, - обреченно вздохнул Петер.
- И почему я не удивлен?
- Но, Ваша Милость…
- Я вам позже сообщу о вашей участи, молодой человек. А теперь оба живо на занятия, а то мне стыдно перед государем за скромность ваших успехов в изучении русского языка!
- Ой, а что это у нас тут приключилось? – раздался вкрадчивый голос Пушкарева.
Появившийся как всегда вовремя стрелецкий голова смотрел на померанца с нескрываемым ехидством
- Смотри, Анисим Савич, - торопливо принялся шептать из-за его спины Семён. – Царевич без пригляду остался, как есть заплутал, а далеко ли до беды?
- Всё в порядке, господин стрелецкий голова, - бесстрастно отвечал фон Гершов. – Но я благодарен вашим людям, за их помощь.
- Да не за что, - ещё шире улыбнулся Пушкарев. – Служить его Царскому Величеству и Государю-наследнику мы завсегда рады!
Одним из новшеств, введенных сразу после приезда Катарины, стали наши совместные трапезы. Если прежде, находясь в Кремле, я, согласно обычаям, волей-неволей водил хлеб-соль со всей Боярской Думой, когда члены этого почтенного органа рассаживались по старшинству, иной раз, отчаянно между собой местничая. Кравчий разливал по кубкам вино, стольники разносили блюда, после чего следовали обязательные здравицы и простое, в сущности, мероприятие превращалось в целый пир и могло длиться часами. Теперь же, мы, по крайней мере, ужинали только вдвоем с минимальным количеством прислуги вокруг.
- Как прошел ваш день, сударыня? – поинтересовался я, засовывая салфетку за воротник.
- Чудесно, мой друг. Я познакомилась с женами и дочерями ваших бояр.
- И что вы можете сказать о них?
- Я ожидала худшего. В Стокгольме мне говорили, будто московиты держат своих женщин взаперти и они не умеют и пары слов связать.
- Это недалеко от истины.
- Мне так не показалось. По крайней мере, некоторые из этих дам, были весьма красноречивы.
- Вот как?
Пока мы говорили, стольники уставили весь стол блюдами с разнообразными закусками, так что места на нём решительно не оставалось.
- Скажите Иоганн, а что русские всегда так плотно едят?
- Нет, что вы, дорогая моя. Просто сегодня нет никакого поста. Обычно, всё бывает намного скромнее. Кстати, это только первая перемена. Так сказать, перекус перед основными кушаньями.
- Невероятно! И часто ли бывают эти скоромные дни?
- На самом деле, редко. Постных дней в Восточной церкви много. Правда, не все они одинаково строги. Кстати, разве Филарет не рассказывал вам об этом?
- Рассказывал. Однако я не придала этим словам слишком уж большого значения. Ведь, насколько я помню, пока мы следовали в Москву, питание наше было хоть и однообразным, но обильным. Разве не так?
- Все так. Просто воюющим и путникам дозволяется скоромная пища и во время постов. Кстати, попробуйте вот эти пирожки. Очень вкусно, не правда ли?
- Как вам не стыдно, Иоганн, - возмутилась герцогиня, прожевав откушенный кусок. – Я теперь пропахну чесноком!
- Ну что вы, сударыня, это вовсе не чеснок. Это лесная черемша. Её часто добавляют куда надо и куда не надо. А теперь обратите внимание на студень.
- Он тоже с этой вашей черемшой?
- Нет, моя госпожа. С хреном. Кстати, вы так и не рассказали о знакомстве с придворными дамами. Вы уже кого-нибудь выбрали для своей свиты?
- Пока я ещё не определилась, но пара кандидатур у меня есть.
- Любопытно. И кто же эти счастливицы?
- Мария Пушкарева и Алена Вельяминова. Вы поперхнулись, мой друг? Это наверняка от обилия хрена или как там вы назвали эту приправу!
- Возможно, - ответил я прокашлявшись.
- Мне показалось, или вы не слишком довольны моим выбором?
- Нет, что вы. Правда, я немного удивлен, что они вообще присутствовали там.
- Разве Никита не один из ваших приближенных?
- Несомненно. Но вот Машки там точно не должно было быть.
- Отчего так?
- Анисим Пушкарев вовсе не знатен. Раньше он был простым стрельцом.
- Но, я слышала, что вы оказываете его дочерям особое покровительство, и даже дали старшей приданное.
- Верно.
- И чем же вызвана такая милость?
- Их отец оказал мне в своё время немало услуг и продолжает верно служить теперь. А почему вас это интересует?
- Просто так. Это страна совершенно неизвестна мне и я хотела бы узнать её получше, чтобы не допускать ошибок.
- Весьма похвальное желание.
- Но некоторые вещи, я, безусловно, хотела бы изменить немедленно.
- И какие же?
- Для начала, я бы желала, чтобы для нас готовили мои повара. Русская пища, насколько я успела её понять, слишком тяжела для желудка.
- Скажите ещё, что вам хотелось бы жареной телятины!
- Почему нет? Это всяко лучше, чем запечённый поросенок, которого нам несут.
- Упаси вас Бог высказать подобные кулинарные пристрастия в присутствии наших подданных!
- А в чём дело?
- Дмитрию Самозванцу такой изыск стоил трона и головы.
- В самом деле?
- Скажем так, это было последней каплей.
- Но, вероятно, он провинился не только в этом?
- Вы правы, он не спал после обеда, женился на католичке и, вдобавок, не слишком охотно посещал церковные службы.
- Уж не сравниваете ли вы меня с Мариной Мнишек? – в голосе шведской принцессы зазвучал металл.
- Что вы, моя госпожа, как можно! Вы, в отличие от неё – королевского рода, а потому можете позволить себе много больше, чем эта ушлая шляхтянка. Но нужно помнить, что, помимо сторонников, у нашей династии есть ещё масса противников, которые с радостью раздуют любой промах.
- Я понимаю вас, Ваше Величество, - поджала губы Катарина и тут же поспешила перевести разговор на другую тему: - А какова судьба царицы Марины?
- Строго говоря, она не царица, поскольку её не короновали.
- И все же?
- В одном монастыре. А почему вас это интересует?
- Мне очень не нравится, что вдов заставляют принимать постриг.
- Мне тоже. Однако пани Марина совсем особый случай. У неё была возможность вернуться в Польшу, после гибели Самозванца, однако она не постеснялась признать в первом же попавшемся ей на глаза проходимце, своего безвременно ушедшего супруга. Участвовала во множестве интриг и вдобавок ко всему не постеснялась родить от покойника сына.
- Как это печально.
- Вы правы, поэтому я предлагаю обсудить что-нибудь более веселое. Например, поведение нашего сына.
- Он опять что-нибудь натворил? – встревожилась герцогиня.
- Ну не то что бы прямо «натворил»… Просто они с этим мальчиком – как его…, в общем, они попытались сбежать от своих воспитателей и почти преуспели, но, по счастью, попались на глаза стрельцам, а те вызвали фон Гершова.
- Несносный мальчишка!
- Полно вам, сударыня. Не такая уж это и большая проказа.
- Я сейчас вовсе не о принце. Этот маленький негодяй - Петер постоянно втравливает нашего сына в какие-нибудь авантюры. Я уже не раз пожалела, что послушалась барона и разрешила взять его в услужение.
- Забавно.
- Не вижу ничего забавного!
- Ну, хорошо-хорошо. Очень скоро у Карла Густава, то есть, Дмитрия появится настоящая свита из сверстников.
- Надеюсь, это будут представители достойных родов?
- О, можете на меня положиться в этом вопросе. Все они будут прямыми потомками Адама и Евы!
- Очень смешно!
- Не сердитесь.
- И не думала. Кстати, вы, кажется, сказали, что сейчас нет никакого поста?
- Именно так.
- Следовательно, я могу рассчитывать на ваш визит сегодня вечером? Вы опять подавились, государь?
- Гхм….Кажется, нет.
- Или у вас, какие-нибудь срочные государственные дела?
Я пристально взглянул в глаза жены, и в памяти снова возникла та молодая женщина, на которой я женился восемь лет назад. Да, это был династический брак, особенно для меня. Да, покойный король Карл поспешил выдать перезрелую дочь, за понравившегося ему принца-изгнанника, рассчитывая, что тот не будет играть никакой самостоятельной роли при его дворе. Да, она даже тогда была серьезно старше меня нынешнего… Сколько мы прожили вместе, пока уже новый король, теперь уже её брат Густав-Адольф отправил меня в очередной поход? Месяц, два… но видит Бог, это было счастливое время!
- Сударыня, вам приходилась париться в русской бане?
- Что?! – смешалась Катарина. – Если вам угодно, я прикажу приготовить…
- Нет, мне угодно нечто совсем другое. Уверяю вас, Като, вам тоже понравится!
Только что проснувшийся Карл Густав с недоумением поглядел на стоящую перед кроватью лавку. Его прежний костюм исчез, а вместо него была разложена совершенно другая одежда. Вместо камзола и шелковой рубашки с красивым отложным воротником из голландских кружев, бархатных кюлот и чулок, теперь лежали: косоворотка, белый расшитый золотыми галунами зипун, такие же порты и затканный серебром кушак. На полу стояли сапожки из мягкой кожи с загнутыми вверх носами, сменившие башмаки с большими медными пряжками.
- Что это? – удивленно спросил мальчик.
- Наверное, это ваши новые вещи, мой принц, - ответил спавший рядом Петер, продирая глаза. – Вы теперь русский царевич, и должны выглядеть подобающе.
- А вот твою одежду не сменили, - отметил наследник престола, покосившись на соседнюю лавку.
- А мою-то зачем? – зевнул тот. – Я же не царевич. Вам помочь одеться?
- Наверное, - нерешительно отозвался Карл Густав. – Я не очень понимаю, что со всем эти делать.
То, что ему придется сменить немецкий наряд на русский, отец заявил ещё в Новгороде. Но, тогда они торопились, времени ждать пошива не было, подходящих тканей тоже, а матушка вообще восприняла эту идею без энтузиазма, и как-то так случилось, что весь путь до столицы, он проделал в своих вещах, благо гардероб, прихваченный из Мекленбурга, был более чем достаточен.
Так что на всех торжественных встречах в больших и малых городах по пути, молебнах и тому подобных мероприятиях, принц был в немецкой одежде. Подданные, впрочем, восприняли подобный наряд с пониманием. Всё-таки царевич прибыл из неметчины, и в чем же ещё ему там было ходить?
Государь, правда, хмурился, но виду не подавал, а когда пришло время для торжественного въезда в Москву, усадил Карла Густава в седло впереди себя, и так вместе с ним въехал в свою столицу. Ночами уже подмораживало, да и днем было не особо тепло, так что царь накрыл своего наследника своим же плащом, скрыв, таким образом, от нескромных взглядов. Так они и проделали это путь до Кремля. И вот не прошло и двух дней, а перед ним лежала его новая одежда. Непонятно было только где и как с него успели снять мерку, а так же, как это всё надевать. Хотя с рубахой и портами они разобрались быстро, но вот сапоги…
- Где же чулки? – озабоченно спросил принц. – Не одевать же их на босу ногу?
- Похоже, вам надо навертеть на ноги эти штуки, - пожал плечами Петер, показывая на два куска плотной, но мягкой ткани. – Я видел, как русские так делали.
- Ты, думаешь?
Тут дверь осторожно отворилась, и в горницу осторожно заглянул вихрастый парень. Увидев, что его подопечный уже не спит, спальник[5], а этот молодой человек был именно им, с достоинством поклонился, и что-то быстро затораторил.
- То что-нибудь понимаешь? – шепнул Петеру Карл Густав.
- Нет, мой принц, но, похоже, он может нам помочь.
- Доброго вам утречка, государь-царевич, - тарахтел тем временем молодой придворный. – А меня Тишкой кличут. Я к вашей милости приставлен для услужения, значит. Неугодно ли с чем помочь?
- Вот, - жестом показал на свои затруднения мальчик.
- Чего? – переспросил сперва парень, но тут же сообразил. – Портянки намотать не получилось? Эх и тёмные же вы там в неметчине! Ну да ничего, это горе поправимое. Смотрите.
С этими словами, он споро стащил с себя один сапог, и тут же показал, как надо обуваться и даже притопнул ногой, мол, видите как! Затем, разложил один из кусков ткани на полу, не забыв похвалить его.
- Гляньте, какая красота, ну чистый аксамит![6] Царевич, ты ножку-то ставь… не, не так, вот как надобно.
В общем, через минуту Карл Густав был обут, одет, замотан кушаком и только голова оставалась не покрытой.
- Ваше Высочество теперь настоящий русский, - хмыкнул Петер, ревниво косясь на спальника.
- Пожалуйте за мной, - поклонился тот царевичу, и мальчики двинулись следом.
Спальник привел их в большую горницу или малый зал, где за накрытым столом сидели несколько человек, в одном из которых принц тут же узнал отца. Рядом с ним сидели: его воспитатель барон фон Гершов, царский телохранитель Корнилий Михальский и ещё какой-то священник с совершенно седой бородой и изможденным лицом.
- Выспался? – улыбнулся я сыну.
- Да, отец.
- Ты голоден?
- Нет пока.
- А ты? – обернулся я к его приятелю.
- Я бы съел чего-нибудь, мой кайзер, - бойко отвечал тот, - но только чтобы не обидеть отказом Ваше Величество.
- Наш человек! – засмеялся я и велел Тихону: - Ну-ка, принеси нам поесть, а то с утра маковой росинки во рту не было!
Парень тут же сорвался с места, только пятки засверкали, точнее каблуки, а я продолжил, показывая на священника:
- Это отец Мелентий – мой духовник. Он будет наставлять тебя в истинной вере.
- Хорошо, отец.
- Эх, не по моим плечам взваливаешь на меня ношу, православный царь, - глухо отозвался иеромонах. – К тому же я слышал, его наставником в дороге был митрополит Филарет. Где мне с ним тягаться? Отпустил бы ты меня на покой, а…
- В дороге кто только его наставником не был, а парень до сих пор ни бельмеса не знает. Ни языка, ни молитв. Да и не слыхал я, чтобы Федор Никитич в прежние времена изрядным богословом был. Вот Мишу его, хоть сейчас диаконом поставить можно…
- Не богохульствуй!
- И в мыслях не было. Только, я чаю, у митрополита сейчас и иных забот не мало, где уж ему всё поспеть. А ты – муж ученый, латынь и немецкий ведаешь. Кого же, как не тебя? Нет, я, конечно, могу Игнатия из академии позвать…
- Как повелишь, государь, - тут же пошел на попятный Мелентий, давно косо смотревший в сторону бывшего иезуита.
- Вот и славно…
- А уж коли, ты мне доверил сына своего к свету православия привести, ответствуй, отчего он сегодня на заутрене не был? Ты, к слову, тоже!
- Так это, батюшка, он же ещё не нашей веры…
- И, с таким родителем, не скоро к ней придет! – едко усмехнулся иеромонах.
Тут на наше счастье появились слуги с подносами и стали уставлять стол для завтрака.
- Благослови нашу трапезу, отче! – попросил я.
- Отче наш, иже еси на небеси… - начал священник звучным, хорошо поставленным голосом.
После неё последовала – «Слава и ныне», а только потом собственно молитва перед пищей «Христе Боже, благослови ястие и питие рабом своим». Мой духовник как всегда действовал строго по канону ни йоту не отступая от него. Если бы дело происходило после вечерни, то началось бы всё с «Очи всех на Тя Господи уповают». Сам не пойму когда я успел всё это выучить и запомнить… ведь из походов, вроде бы, не вылезаю?
- Мне кажется, отец Мелентий очень строгий наставник? – с тревогой спросил меня Карл Густав, когда мы вышли.
- У него была непростая жизнь, и очень долгий путь к Богу, - согласился я. – Но он – человек надежный и верный. Ему можно доверять. Ты понимаешь меня?
- Да, а чем мы сейчас займемся?
- Как я и обещал, поедем в Оружейную палату и в другие места. Ты не против?
- Нет. Только яхотел бы показать матушке и сестре свой новый костюм.
- Ещё успеешь, а сейчас пора ехать. Кстати, где твоя шапка?
- Не знаю. Я нашел только это.
- Не изволь гневаться, царь-батюшка, - как чёрт из табакерки выскочил Тишка. – Вот, пожалуйста, всё готово.
В руках у спальника были подбитый собольим мехом зимний кафтанчик и шапка, отороченная горностаем.
- Ну-ну, - хмыкнул я и, как только облачение закончилось, велел выходить.
- Это что, снег? – взвизгнул мальчишка, увидев, что за ночь земля покрылась белым покрывалом. – Петер, смотри снег!
- И впрямь, - изумился тот и, не удержавшись, тут же слепил снежок.
Потом, видимо, сообразив, что при царе играть в снежки не прилично, спрятал его за спиной. Тем временем, нам подали сани, запряженные тройкой. Мы с сыном и его приятелем сели в них, Михальский с фон Гершовым вскочили в седла и кавалькада тронулась. Впереди и сзади нас скакал эскорт из людей Корнилия и Лёлика.
- Руку ещё не отморозил? – с усмешкой спросил я Петера, глядя как он попеременно перекладывает ледяной комок из одной руки в другую и дышит на озябшую.
- Ой, - смутился тот.
- Сможешь попасть в того всадника? – показал я ему на одного из наших охранников – улыбчивого татарина Ахмета, гарцующего на небольшой, но ладной ногайской лошадке.
- Запросто! – осклабился мальчишка и ловко швырнул свой снаряд.
Однако в хоругви Михальского лопухов не держали и Ахмет, как ни в чем не бывало, махнув камчой, на лету сбил снаряд, что-то крикнул по-татарски, состроив при этом зверскую рожу.
- Всё, парень, ты пропал! – посулил я Петеру.
- Ничего подобного, - отмахнулся тот. – Я выполнял приказ нашего доброго кайзера, а, стало быть, кто меня тронет – будет иметь дело с ним.
- Да ты я гляжу – парень не промах!
- А разве кого попало взяли бы на службу к вашему благородному сыну?
- Это точно, - засмеялся я и потрепал пройдоху за уши.
----------------------
[1]1619 год от Р.Х.
[2] См. «Приключения принца Иоганна Мекленбургского»
[3] 8 ноября.
[4] Blut – кровь. (нем.)
[5] Спальник – придворный чин.
[6] Аксамит – сорт шелка. В широком смысле – любая дорогая ткань.
Глава 2
Дилинь-дилинь-дилинь, - зазвенел большим бронзовым колокольчиком служитель, но наученные горьким опытом школяры и не подумали отрываться от занятий и продолжили тщательно выводить буквицы. Писать чернилами на бумаге, это совсем не то же самое, что водить стилусом по вощаной дощечке. Тут если ошибешься, не замажешь плоским концом мягкую поверхность, ибо сказано: что написано пером – не вырубишь топором!
- Все ли окончили? – поинтересовался учитель. – Тогда сдавайте листы.
Услышав приказ, одни школяры, наскоро присыпав свои работы песком, двинулись сдавать их наставнику. Другие же, менее искусные, попытались наскоро закончить, но от торопливости часто ставили кляксы или ошибались. Среди последних был и Никишка Анненков – девятилетний отрок из Орловских боярских детей, совсем недавно поступивший в царскую школу. С огорчением взглянув на испорченный лист, мальчишка вздохнул. Однако же делать было нечего, и он обреченно направился к учителю.
- Быстрее отроки, - поторопил отставших дьяк Анциферов, бегло просматривая уже сданные работы.
Глядя на одни, он удовлетворенно кивал, другие заставляли его морщиться, от третьих он просто качал головой. Учителем он стал совсем недавно, по указу самого царя Ивана Федоровича. Для обучения наследника – царевича Дмитрия Ивановича, была организована царская школа. Большинством её учеников стали отпрыски самых знатных семейств Русского царства, но были так же и сироты, собранные со всей Руси. Вообще-то, для бывшего секретаря государя это было немалое понижение, но Первак – так его звали, и сам понимал, что со службой не справляется. Тут ведь и латынь надо знать и немецкий, да мало знать – писать ещё надобно. Причем грамотно, а где же сироте было этой премудрости научиться?
Хотя, тут сам виноват. Надо было, как и собирался, в ноги упасть к Ивану Федоровичу, дескать, отпусти на учение в город Росток, с остальными студиозами, глядишь-бы вернулся лет через пять-семь совсем другим человеком, но… свято место ведь пусто не бывает, нашлось бы кому близ царя его заменить! Да и Анисим Савич, дай ему Бог здоровья, ждать бы не стал. Как пить дать, выдал бы Глашу замуж, а без неё Первушке и жизнь не мила.
Вот теперь и учит царевича со товарищи русской грамоте, а так же искусству писания вязью[1]и уставом.
Вообще-то недавно выбранный патриархом всея Руси Филарет поначалу настаивал, чтобы учителями в новой школе были исключительно ученые монахи, но неожиданно получил жесткий отказ. Сказывали даже, что они с государем крупно повздорили, однако так это или нет, никто доподлинно не знал.
Хотя, это как сказать. Анциферов, положим, знал. Ибо именно он писал под диктовку грамоту, в которой Иван Федорович не без ехидства спрашивал, есть ли среди этих самых ученых монахов хоть один русский, а не выходец с Фанара? [2]
Греков, за их двуличие и корыстолюбие, новый глава Русской Церкви и сам недолюбливал, а потому, хоть не сразу, но согласился. Так что учителями в царской школе стали в большинстве своем люди светские, более того, многие из них были иностранцами, благо, среди приехавших вместе с царицей на Русь людей ученых хватало. Арифметику и цифирь преподавал швед Якобсон. Семь свободных искусств немцы Мюллер и Гроссе. Впрочем, до их науки школяров требовалось выучить еще латыни, которую кроме царевича мало кто знал. Да что там про древние языки говорить, родную грамоту-то не все разумели! Вот тогда-то, царь и предложил Первушке стать учителем. Ну как тут откажешься?
- Эко, брат, ты напачкал, - покачал он головой, глядя на работу сданную Анненковым.
Тот, насупившись, молчал, видимо прикидывая, сильно ли его высекут за нерадение. К слову, бочка с рассолом, из которой торчали розги, стояла у всех на виду в сенях, красноречиво намекая, что может случиться с теми, кто не будет проявлять должного усердия в учении. Наказывать, правда, пока еще никого не наказывали, хотя поводов было предостаточно. Видать, наставники ждали, когда винностей накопится столько, чтобы снять три шкуры разом.
- Ступай, - с легкой усмешкой велел Анциферов отроку, после чего собрал работы своих учеников вместе и вышел из класса.
Решив, что на этот раз всё обошлось, Никишка резво кинулся на улицу, но едва не налетел на одного из соучеников – Григория Куракина.
- Разуй глаза, выползень орловский! – возмутился княжич.
- Я ненароком… - попытался извиниться мальчик, но юный Гедиминович, что называется, закусил удила.
- По сторонам смотри, холопье отродье!
- Ты, князь, говори, да не заговаривайся, - вспыхнул отрок. – Анненковы николи в холопах не ходили…
- Доселе не ходили, так еще походите. Вам по вашему худородству такое и не зазорно!
Неизвестно чем бы кончилось дело, поскольку спустить такое оскорбление было никак нельзя, а Гришка был старше и на голову выше Никишки, но тут раздался ещё один звонок и школяры стали возвращаться в класс.
- Ничто, после договорим, - посулил недругу Куракин и поспешил вернуться за парту.
- Чего от тебя Гришка хотел? – тихонько спросил сидевший рядом с Анненковым Ванька Пожарский.
- Кто его знает, чего он прицепился - буркнул школяр.
- Он завсегда так, - посочувствовал ему младший сын прославленного воеводы, – особенно с худородными. Он ко мне тоже цеплялся, пока по фациему не получил.
- Куда?
- По роже, - охотно пояснил Ванька. – Фацием[3] - это рожа по латыни!
- Ишь ты, - подивился Никишка. – А ты и латынь ведаешь?
- Худо, - помрачнел мальчишка. – Из нас всех её только царевич Дмитрий хорошо знает, даром, что по-нашему толком не разумеет.
- А как же вы с ним разговариваете?
- По-разному. По первости всё больше знаками, или по-ляшски.
- А кто это всегда рядом с царевичем за партой сидит?
- В немецком платье?
- Ага.
- Это Петька! Он по-нашему вообще ни в зуб ногой, только ругаться горазд, будто всю жизнь пирогами в Замоскворечье торговал.
- А из каких он?
- Да кто его знает! Сказывали будто он из холопов тамошних государя нашего.
- Из холопов? Не может быть!
- Я и сам сомневаюсь, - пожал плечами Пожарский. – Уж больно ведет себя смело, да и дерется отчаянно. И в проказах первый, а до сих пор не сечён.
- А часто секут-то?
- А вот сейчас и узнаете! – строго воскликнул неслышно подошедший к ним отец Зосима и, схватив вопящих от боли и испуга мальчишек за уши, потащил их в угол. – Стойте здесь, раз за партами слова Божьего не разумеете!
- Кажется, наш новичок попался, - тихонько шепнул принцу Петер. – И фюрст [4] Пожарский тоже.
- Помолчи, если не хочешь стать следующим, - одними губами отвечал тот ему.
- Да уж, это не епископ Глюк. В него чернильницей не запустишь.
- Если скажет что-нибудь дерзкое про моего отца – ещё как запущу!
Приятель в ответ на это заявление только ухмыльнулся, поскольку давно понял, что среди русских священников встречаются люди разного сорта, но вот откровенных самоубийц точно нет.
Сегодня первый наш совместный с Катариной прием иностранных послов. Несмотря на ещё не решенные разногласия, надо продемонстрировать всем, что внутри царской семьи все в порядке. Всем – это, прежде всего, своим боярам, среди которых тихо тлеет недовольство. Несмотря на все старания и большой опыт в такого рода делах, моя супружница ухитрилась таки отдавить мозоли нескольким влиятельным особам. Прежде всего, тем, что не пожелала резко изменить свои привычки.
Иными словами, Катарина Карловна вместе со своими приближенными продолжает носить европейские платья, вызывая тем самым нездоровое брожение. И если пожилые боярыни упорно продолжают держаться старины, то у более молодых особ прекрасного пола постепенно складывается на этот счет другое мнение. Как-то сразу немодно стало наносить на лицо толстый слой румян и белил, чернить зубы и делать тому подобный «макияж». Летники и сарафаны стали более приталенными, а вместо сапожек ножки девушек всё чаще украшают башмачки с пряжками.
Но самое «страшное» случилось, когда мы с Катариной Карловной показались народу во время парадного выезда. По зимнему времени она покрыла голову меховым капюшоном, под которым была довольно изящная шапочка из красного бархата, с небольшими полями, богато украшенную золотым шитьем. Я по своей мужской простоте не обратил на эту деталь никакого внимания, но вот среди женского населения столицы она произвела настоящий фурор и теперь все желают носить такую же кику, как у царицы. Мужья и отцы прекрасных дам в панике, мастера шляпных дел завалены заказами, а у ревнителей старины лишний повод излить желчь.
Правда, на сей раз, она одета более подобающе. Наглухо закрытое нижнее темно-бордовое платье без тени декольте и открытых рук. Поверх него чуть более светлое распашное со шнуровкой. И то и другое украшено по минимуму, в том смысле, что золотое шитье не везде, где только можно, а лишь местами, на корсаже и рукавах. Слава богу, в Швеции нет обычая носить огромные гофрированные блины воротников, как при Австрийском и Испанском дворах, потому плечи Катарины прикрыты тончайшим голландским кружевом. Волосы её на сей раз под тонкой кисеей, а на голове герцогская корона.
Мое величество выглядит традиционно, то есть в длиннополом русском кафтане и шапке. Они, конечно, тоже украшены золотом и каменьями, но до настоящего парадного платна [5], в котором даже я, несмотря на привычку к доспехам, передвигаюсь с трудом, им далеко. Его я в последний раз надевал на торжественном молебне, посвященном победе над войском королевича Владислава, и с той поры оно вместе с шапкой Мономаха не покидало сокровищницы.
Посол, которого мы с Катариной осчастливили аудиенцией – турецкий. В смысле, османский. Ибо Турция сейчас называется Османской Империей или Блистательной Портой. Пока что это одно из мощнейших государств, раскинувшееся на трех сторонах света и обладающее просто огромной армией и флотом. И то и другое, правда, несколько устарели, да и некогда самая передовая держава находится в затяжном кризисе, но всё ещё представляет собой смертельную опасность.
Собственно Османские земли отделены от России другим государствами, так что даже формально соседями мы не являемся, и поводов для вражды у нас нет. Кроме одного. Крымское ханство. Это вассальное от турецкого султана разбойничье государство представляет собой одну сплошную головную боль. Подвластные хану татары, черкесы и ногаи постоянно устраивают набеги на южные рубежи Руси и Речи Посполитой. На последнюю чаще, поскольку та богаче и многолюднее, но и нами, многогрешными, также не брезгуют.
Пресечь это безобразие нет никакой возможности. Во-первых, добраться до ханства не так просто. Разделяющее нас огромное и засушливое Дикое поле, очень неудобно для наступления регулярной армией. Там практически нет воды, фуража, продовольствия, а если всё это везти с собой, то обоз растянется от Курска до самого Перекопа. Во-вторых, война с Крымом – это война с Османской империей, а нам это уж совсем не надо. Хотя в этом случае, дальность расстояний и трудности логистики будут уже нашим преимуществом. Времена, когда Крымские татары угрожали Москве, давно миновали. В последний раз они это пытались сделать еще при Иване Грозном, и кончилось все грандиозным погромом при Молодях. С тех пор случаются только мелкие набеги, которые нам приходится терпеть. Пока.
Посол османского султана, как это ни странно, вовсе не турок и даже не мусульманин. Зовут его Томас, или на русский лад Фома, Кантакузен. Он грек, точнее фанариот, то есть житель Фанара. Судя по донесениям людей, побывавших в Стамбуле, лет сто назад, самые богатые греческие торговцы стали претендовать на принадлежность к громким фамилиям древней Византии. Одни назвались Комниными, другие Палеологами, а дед Фомы – Михаил, имевший прозвище Шайтан-оглу [6] – стал Кантакузеном. Трудно сказать, являлся ли он потомком басилевсов, но совершенно точно известно о его баснословном богатстве. Видимо, за это его и казнили при султане Мехмеде III. Его сына Андроника тоже казнили, правда, позже, а вот внук преуспел на османской службе, и теперь часто выполняет различные дипломатические поручения своего повелителя.
Прием прошел на высшем уровне, то есть мы с Катариной сидели, изображая из себя статуи, пока мои дьяки представляли мне посла, зачитывали грамоту, показывали дары юного султана Османа. Надо сказать, что повелитель правоверных не поскупился. Посол привез целый сундук с различными украшениями для меня и супруги, драгоценное оружие и доспехи, и многое другое. Особенно мне понравился шлем с золоченой арабской надписью по кругу. На Руси такие называют «иерихонками», а в Европе «восточными бургиньотами».
- Что значит эта надпись? – в полголоса спросила Катарина, заметив мой интерес.
Я в ответ только пожал плечами, и собрался переадресовать вопрос Кантакузену, но посол меня опередил.
- Обрадуй правоверных обещанием помощи Аллаха и скорой победы, - перевел грек на немецкий, льстиво улыбаясь.
- Это из Корана? – проявила осведомленность царица.
- Да, моя госпожа.
- Я смотрю, ты понимаешь нашу речь?
- Не слишком хорошо, но понимаю.
- Прекрасно. Передайте нашу благодарность Его Султанскому Величеству, за столь щедрые дары. Мы довольны ими.
- И Кёсем-султан не забудь поблагодарить, - криво усмехнувшись, добавил я по-русски.
Услышав меня, Фома приложил руку к сердцу и принялся отвешивать самые почтительные поклоны, какие только смог изобразить.
- О чём ты сказал послу? – спросила Катарина, когда мы остались одни.
- Попросил поблагодарить мачеху султана.
- Мачеху?
- Да. Его мать умерла, когда Осман был еще младенцем, и его воспитала мачеха. Наверное, поэтому он ещё не казнил своих братьев, как этого требуют их обычаи.
- Какой ужас. А что нам вообще известно о тамошних делах? Признаюсь, в Северной Европе о турках вообще мало что знают.
- Мы, в общем, тоже. В прошлом году я посылал посольство в Константинополь, да как на грех, пока они добирались, сначала умер Ахмед I, затем через три месяца свергли безумного Мустафу. Визири менялись как перчатки, янычары постоянно бунтовали. В общем, мои посланцы вернулись ни с чем, растратив всё, что взяли с собой. Слава Богу, хоть живые.
- И много растратили?
- Одной пушнины на двадцать тысяч талеров.
- Однако!
- Что поделаешь, Восток! Тому дай, этого умасли, того одари.
- Странно, что этот грек ни слова не сказал о цели посольства.
- Так это же только первый прием. О делах на нём говорить не принято. А что касается цели, то с этим-то всё просто. В прошлом году поляки разгромили трансильванского князя Габора Бетлена, а он вассал султана. Будет война, и османы ищут союзников.
- И что ты намерен делать?
- Ничего. Пусть воюют. Поляки нам враги, но и турки не друзья, так что чем больше они будут убивать друг друга, тем лучше. К тому же на соединение с султанской армией уйдут крымчаки. Хоть и ненадолго, но на наших рубежах будет спокойнее.
- Я уж испугалась, что ты опять отправишься в очередной поход.
- Не сейчас.
- Послушай, мне показалось, или твои бояре действительно смотрели на меня осуждающе?
- Есть немного. На официальных приемах не принято общаться с иноземными посланниками напрямую. Только через дьяков и толмачей. Так что, когда вы заговорили, да ещё и на чужом для них языке, это показалось им почти святотатством. Ничего, привыкнут.
- А ты так никогда не делал?
- Я – другое дело. В моём исполнении они уже всякого насмотрелись, а ты всё же королевская дочка.
- О, кажется, я не оправдала их ожиданий? – улыбнулась Катарина.
- Всем не угодишь. Меня другое интересует, отчего на приеме не было Филарета? Я у дьяков спрашивал, а они плетут какую-то околесицу. Толи занемог, толи ещё что…
- Кажется, я знаю, - помрачнела супруга. – В свой последний визит, он говорил, что мне с детьми нужно как можно скорее принимать православие. А когда, я напомнила, что прежде он не был столь непреклонен, явно разозлился.
- Силу почуял, - хмыкнул я. – Ничего, я с ним ещё потолкую. Но, вообще-то, он прав. Нужно что-то решать и быстро.
- Я думала, мы договорились. Карл Густав, раз уж это необходимо, станет православным, а мы с принцессой Евгенией сохраним лютеранство.
- Это твое окончательное решение?
- Да. Мне нужно побеспокоиться о судьбе нашей дочери. Она – принцесса и я совершенно не желаю, что бы она сидела взаперти в тереме, оплакивая свою судьбу! Сегодня Филарет настаивает на смене веры, завтра он заявит, что царевне не следует учиться танцам, послезавтра вообще потребует, чтобы её держали взаперти, как русских боярышень, и выдали замуж только за православного. А где мы возьмем ей православного принца?!
- Ну, хорошо, убедила. Кстати, я знаю что делать. Тебе нужно устроить праздник.
- Бал?
- Боюсь, бал пока рановато. Пока давай ограничимся приемом. Я приглашу бояр, а ты их жен и дочерей. Развлечений сейчас не так много, так что им понравится.
- Прекрасная идея! Но как это поможет нам в деле с митрополитом?
- Доверься мне. Только у меня будет одна просьба.
- Какая?
- Когда в следующий раз у тебя случится что-либо неприятное с представителем церкви или боярином или ещё кем-то, ты немедленно оповестишь об этом меня!
- Хорошо. Но я не думала…
- Като! Просто сделай, как я говорю.
- Как прикажете, Ваше Величество, - кивнула в ответ царица и отправилась к себе.
Поздно вечером, когда большинство думцев уже разъехались по своим теремам и усадьбам, вокруг меня собрался «ближний круг». Для нас это давно стало своеобразной традицией. Многие догадываются про его существование и любой боярин или дьяк, не задумываясь, заложит душу нечистому, чтобы оказаться среди избранных, но попасть сюда непросто. Большинство ближников начинали со мной еще, когда я был простым беглым принцем, служившим шведскому королю. Единственное исключение – боярин Иван Никитич Романов. Когда-то он был сторонником младшего брата моей жены – королевича Карла Филиппа и, после его смерти, достался мне по наследству. Представитель старой московской аристократии – он мало с кем из них дружит, включая родного брата Фёдора, в смысле, Филарета. Если я упаду – его сожрут, и он это понимает, как никто другой. И что ещё немаловажно, он без возражений принял нашу манеру общения на равных. Хотя видно, что иной раз ему это дается нелегко.
- Всё ли ладно в столице? – спрашиваю я у Романова, который помимо всего прочего руководит ещё и Земским приказом[7]. Причем, именно руководит, а не служит судьей, как большинство его коллег.
- Покуда всё спокойно, - осторожно отвечает боярин. – Правда…
- Что «правда»?
- Кое-где волнуется народишко. Не нравится людям, что государыня веру православную принимать не хочет…
- Просто волнуются, или ропщут?
- И такое есть, - не стал скрывать Романов.
- Имать, и на съезжую! – хмурится Вельяминов, - другие, я чаю, поостерегутся.
- Эко у тебя всё просто, - хмыкает в ответ Иван Никитич. – На дыбу человека подвесить – дело нехитрое. Только надо, чтобы от этого толк был. А ежели без толку всех подряд хватать, то только злобиться начнут. Так и до бунта недалеко.
Из уст главы Земского приказа, каждый день присутствующего по долгу службы на допросах с пристрастием, подобное мягкосердечие кажется невероятным. На самом деле, Романов может, не моргнув глазом, отправить любого в застенок и там познакомить с богатейшим арсеналом заплечных дел мастеров. Но ещё он прекрасно понимает, как опасно перегибать палку.
- Этого следовало ожидать, - прерываю я не начавшийся спор. – Крестим Дмитрия – страсти поутихнут.
- Если патриарх не подгадит, - ухмыляется в бороду Пушкарёв.
- Ты о чем?
- В таком деле, как народишко волновать, разве без него обойдется? – вопросом на вопрос отвечает стрелецкий голова.
- Пусть попробует, - мрачнеет Романов.
- Ты лучше, Анисим Савич, скажи, что в стрелецких слободах думают?
- По всякому, государь. Тех, кто с тобой под Кальмаром бились, да острожек у Чертопольских ворот от поляков обороняли, пустыми посулами с пути истинного не собьёшь. Хотя, конечно, лучше было бы, коли Катарина Карловна веру нашу приняла.
- Сколько их осталось, - грустно качаю я головой.
- Это верно, зато почитай все они теперь начальные люди. И всем известно, что они выбились, оттого что тебе верно служили. А потому, что бы ни случилось, стрельцы за тебя будут!
- Опять же, случись бунт или ещё какая напасть, их же лавки, да мастерские первыми и разграбят, - веско добавляет Романов.
- И это верно, - не отпирается Пушкарев, у которого несколько лавок по всей Москве и не только в ней.
- А ты что скажешь, Корнилий? – оборачиваюсь я к своему телохранителю.
Михальский, как обычно, держится в сторонке с безучастным видом, однако безразличие это напускное. Он всё и всегда видит, знает и всегда оказывается в самой гуще событий.
- Я уверен, что патриарх что-то замышляет, но пока не могу сказать что именно, - отвечает литвин.
- Почему так думаешь?
- За последнюю неделю он встречался со всеми сколько-нибудь знатными людьми в Москве. К кому-то ездил, но большинство сами навестили его подворье. По городу постоянно снуют его посыльные.
- Я понял. Продолжай в том же духе. Если случиться что-то важное, дай мне знать.
- Об этом, Ваше Величество, могли бы мне не напоминать, - скупо улыбается телохранитель.
- А может он и к лучшему? – неожиданно спрашивает Вельяминов.
- Ты про что?
- Да как сказать, - задумывается окольничий. – Помнишь, когда в прошлый раз бунтовали, так всех воров разом и похватали! Телятевского, чтоб ему ни дна, ни покрышки, сколь годов искали без толку? А тут сам объявился…
Едва договорив, Никита спохватывается, что в тот раз, помимо прочих, погибли мой воспитатель и Лизхен и сконфужено замолкает. Но слово не воробей и уже вылетело, так что все ждут моей реакции на его слова.
- Может и так, - делаю я непроницаемое лицо.
Мне и на самом деле, не слишком приятны эти воспоминания. Особенно гибель старого Фрица. Это была настоящая потеря. Да и Лизку тоже жаль, хотя она и сама виновата. Кой чёрт дернул её покинуть хорошо охраняемый Кукуй и мотаться в карете по Москве? Но то, что сказал Вельяминов, тоже имеет смысл. Дать врагам проявить себя, а затем растоптать без всякой жалости... хотя, нет, лучше до такого не доводить. Пока я размышляю над всем этим, окольничий несколько раз то бледнеет, то краснеет, но как загладить неловкость не знает и Пушкарев приходит старому приятелю на помощь.
- Государь, что с турецким послом удумал? – как бы невзначай спрашивает он.
- А сам как считаешь?
- Да как тебе сказать, надежа. Агаряне хоть и враги христианскому миру, однако, для нас и ляхи ничуть не милее чёрта! Надо бы помочь султану. В том смысле, пока он и хан крымский будут с поляками ратиться, можно будет Литву пощипать.
- А «Вечный мир» как же?
- Не он первый, не он последний. К тому же они наши границы не раз уже потревожили нападениями своими. Так что поводов для драки у нас, как скоморохов на ярмарке.
- Так это же казаки нападали?
- А нам-то что с того? Польского круля подданные, вот пусть и отвечает! И вообще, ты когда Саарему на шпагу брал, тебя не больно-то заботило, что Кристиан Датский о делах Юленшерны ни сном, ни духом.
- Погоди, Анисим, - возразил стрелецкому голове Рюмин, - Дания от нас за морем, и королю ихнему до Руси не дотянуться. А по Мекленбургу ударить ему соседи не дадут. Ляхи же народ пакостный и не в пример ближе. А что черкасы [8] озоруют, так а воеводы наши на что? Слышно же, что не раз сии воры биты были за свои разбои.
- Погодите-ка, господа хорошие, - прерываю я их спор, - скажите лучше, как думаете, если султан пойдет с ляхами воевать, крымского хана с собой возьмет?
- Известное дело, - изумился дьяк. – Конечно, возьмет, как не взять!
- Стало быть, у нас на рубежах поспокойнее станет?
- Ненадолго, но станет.
Пока собравшиеся с удивлением ждут от меня продолжения, я расстилаю на столе карту и внимательно рассматриваю так называемое Дикое поле – никем незанятое пространство между Россией и владениями крымцев.
- Али удумал что, государь? – первым не выдерживает Пушкарев.
- Пока они там бодаться будут друг с другом, надо оборонительную черту передвинуть.
- Ишь ты, - озадачено хмыкает Романов. – Дело это, конечно, богоугодное, да только уж больно дорогое!
- Зато смотри, сколько земли прирежем, и какой земли, не то что московские суглинки!
- Это да, - мечтательно замирает боярин. – Где людей только брать на эдакое дело?
- Ну, мало ли, - пожимаю я плечами. – Ты мне расскажешь, кому из дворян в одном месте из-за веры моей жены свербит. Анисим тоже самое про стрельцов. Так, глядишь, и наберем людей. А там житье веселое, глупостями заниматься некогда будет.
- Умно придумано, - ухмыляется Пушкарев. – И дело сделаем, и горлопанов уймем.
- А ты что скажешь, генерал? – поворачиваюсь я к отмалчивающемуся сегодня фон Гершову.
- Надо будет много солдат, мой кайзер, - рассудительно отвечает Лёлик. - Много пушек, оружия, материалов для постройки укреплений, много людей. Всего много. И много крестьян, которые будут обрабатывать землю, и кормить ваших ратников. Где вы их возьмете?
- Делов то, - пренебрежительно отмахивается Вельяминов. – Мало ли гулящих? Кликнем, сами отовсюду сбегутся!
- Это верно, люди найдутся, - с легкой усмешкой отвечаю я. – Тебе, кстати, братец давно не писал, что там в Империи делается?
Крытые возки один за другим заезжали в Кремль и по очереди останавливались перед Золотыми сенями. Расторопные холопы тут же откидывали полог и помогали хозяевам выбираться на свет божий. Лучшие люди государства со своими домочадцами, отдуваясь, поднимались по лестнице, где их встречал Никита Вельяминов и приглашал пройти внутрь. Ему сегодня выпала честь быть распорядителем и он, как всегда, ревностно приступил к своим обязанностям.
Изумленно прислушиваясь к звукам музыки, бояре в долгополых шубах и горлатных шапках проходили в палату, недоверчиво косясь по сторонам. Жены и дочери испуганно жались рядом с ними. Последние, впрочем, то и дело бросали любопытные взгляды на убранство, а так же пригожих стольников, подносивших гостям на серебряных подносах горячий сбитень.
- Государь-то, когда придет? – поинтересовался у Никиты князь Долгоруков.
- Скоро, князь Владимир Тимофеевич, - отвечал ему окольничий, бросив мимолетный взгляд на идущую следом княжну Марью.
Та, заметив его внимание, густо покраснела и отвернулась, чтобы батюшка не заметил её смущения.
- И что в Неметчине часто такие приемы устраивают?
- Если при дворе, то почитай что каждый день. А люди попроще, кто раз в неделю, а кто и не каждый месяц.
- А ты бывал там на таких?
- Конечно, бывал. И у короля свейского и у набольшего боярина тамошнего Акселя Оксеншерны доводилось.
- Ну-ну.
Скоро палата наполнилась гостями. Одни расселись на лавках, стоящих вдоль стен, другие, сбившись в кучки, принялись что-то обсуждать между собой. Третьи голодными глазами косились на столы, уставленные всяческой закуской.
- Государь! – громко объявил Вельяминов, и трижды стукнул посохом по полу.
Нанятые в Кукуе музыканты заиграли что-то торжественное, и в палату быстрым шагом вошел царь. Большинство присутствующих тут же, где стояли, повалились в ноги.
- Здорово, бояре, - поприветствовал их я, глядя сверху на спины. – Ну, вставайте уже. Хватить бородами пол протирать. Слушайте указ: На приемах и прочих собраниях государю и государыне земно отнюдь не кланяться, а вести себя вольно и отменно веселиться! Всё вняли? Тогда поднимайтесь!
- Как же это, царь-батюшка? – практически стонет кто-то из бородачей.
- Это кто тут веселиться не хочет?! – давлю на корню дискуссию.
Таковых не оказалось, и я направляюсь прямиком к накрытым столам. Рядом со мной тут же возникает два стольника и кравчий с кувшином рейнского вина. Золотисто-янтарная жидкость, булькая, наливается в кубки, вызывая у бояр и окольничих все больше недоумения.
- Сие, гости дорогие, - громко объявляет собравшимся Вельяминов, - есть «шведский стол»! Угощайтесь невозбранно, кто чем хочет, за здоровье Великого Государя и его супружницы – царицы Катарины!
- Это как? – изумляется Долгоруков.
- Да так, - сбивается с торжественного тона Никита, - до чего дотянулся, то и сожрал!
- Ну, прямо как в Европе, - ухмыляется Владимир Тимофеевич, но, не переча, идет к столу и, получив кубок, выбирает себе кусок буженины.
Его пример оказывается заразительным и скоро все «лучшие люди» моего царства, провозгласив мне здравицу, выпивают и закусывают. Под рейнское нововведения воспринимаются не в пример лучше, и бояре потихоньку отходят. Однако главный сюрприз ещё впереди. Распорядитель снова стучит посохом в пол, после чего объявляет:
- Государыня Катарина Карловна!
Все присутствующие оборачиваются и склоняются в низком поклоне, а когда выпрямляются, по рядам начинает скользить шепоток. И есть от чего, если к виду моей супруги и её немецких и шведских придворных дам все привыкли, то теперь в их ряду стоят и русские боярышни, одетые в такие же иноземные платья. И прежде всего, конечно, Алёна. В небесно-голубом платье с пышными рукавами. Большой вырез – ещё не декольте, но достаточно открывающий шею и плечи, окаймлен стоячим воротником из тонких кружев.
Я на секунду застываю с открытым ртом, но тут же беру себя в руки, и иду к жене. Взявшись с Катариной за руки, мы обходим гостей, говорим какие-то приветливые слова, милостиво киваем, отвечая на поклоны, в общем, ведём себя как радушные хозяева, и только мне ужасно хочется обернуться, чтобы увидеть её. Просто шея затекла, от постоянных усилий сдерживаться.
Впрочем, есть ещё один человек, для которого внешний вид Алёны оказался сюрпризом. Это её брат Никита. Лицо у окольничего окаменело, глаза мечут молнии, а ноздри раздуваются от еле сдерживаемой ярости. На какое-то время он даже забывает о своих обязанностях, но затем приходит в себя и продолжает, как ни в чем не бывало, вести вечер. Только время от времени бросает на сестру многообещающие взгляды. Похоже, тут моя супруга перестаралась. Интересно, а чего она хотела этим добиться?
Следующим номером нашей программы идут танцы. В смысле, европейские. В последний раз, в Кремле так танцевали на свадьбе Лжедмитрия и Марины Мнишек. Правда, есть разница. Несмотря на то, что москвичи добровольно впустили войска Самозванца, польские шляхтичи вели себя в русской столице как завоеватели, а потому быстро заслужили искреннюю ненависть местных жителей. Поэтому тот бал воспринимался как очередное издевательство зарвавшихся врагов.
Сейчас же все проще, несколько молодых офицеров из числа моих мекленбуржцев и немецких и шведских девушек, принадлежащих к свите Катарины, исполнили сначала сарабанду, затем павану, а закончили все веселой гальярдой. [9] В общем, и сами развеялись и публику развлекли, и, если подумать, никаких традиций особо не нарушили. Ну мало ли эти стены скоморохов видели?
Тут нужно пояснить один момент. Я и сам прежде, грешным делом, думал, что до Петра Алексеевича, которого в этом варианте истории уже, скорее всего, не случится, на Руси при дворе не танцевали. На самом деле все немного не так. Точнее, совсем не так. Тут все зависит от обстоятельств. На пирах, где царь-батюшка, сиречь я, что-либо празднует со своими приближенными, иными словами, в чисто мужской компании, танцы действительно редкость. Потому как члены Боярской думы люди, как правило, в возрасте, в теле, и вообще им «невместно». Да и куда им плясать с такими-то бородищами? Но вот более молодым и неженатым дворянам выйти в круг и показать себя – совсем не зазорно. Более того, это, своего рода, молодечество.
Совсем другое дело, скажем, на свадьбе. Тут, приняв на грудь изрядную дозу горячительного, любой седой как лунь боярин, с бородой по пояс, может такое выдать, что пол ходуном ходит, особенно если рядом кружится с платочком в руке его дородная боярыня. Ей Богу, не вру – сам видел!
Пока немцы развлекали танцами гостей, Вельяминов с отсутствующим видом, пытался подобраться поближе к сестре, которую, как на грех, подозвала к себе Катарина Карловна. Прервать беседу государыни было немыслимо, но вечно продолжаться она не будет, а что может учудить мой окольничий, проверять не хотелось.
- Мадам, я ненадолго покину Вас, - со всей возможной учтивостью сказал я жене, и, бросив мимолетный взгляд на Алёну, поднялся с кресла.
- Конечно, мой господин, - наклонила голову шведская принцесса и продолжила свой разговор.
- Никита, ступай за мной! – велел я ближнику.
- Чего? – посмотрел он на меня невидящими глазами.
- Что слышал! За мной, говорю.
- Слушаю, государь.
- То-то!
Слушая как тот, тяжело ступая, косолапит за мной, иду прямиком к князю Долгорукому и его семейству. Владимир Тимофеевич был женат трижды, но сыновей ему Бог не дал. И теперь рядом с ним, помимо нынешней супруги, стоят три старшие дочери: Мария, Марфа и Елена. Вроде бы, есть ещё и самая младшая – Фотиния, но её по малолетству с собой не взяли. Мария – единственная от его первого брака, держится чуть на особицу, и первая замечает нас. Её сестрам не до того, они во все глаза таращатся на танцующие пары и по их мечтательным глазам видно, что девушки не прочь присоединиться. Мать их – княгиня Марфа Васильевна, тоже смотрит в ту сторону, но судя по поджатым губам, не слишком одобряет. А вот по лицу отца семейства понять ничего нельзя. Стоит себе, иной раз усмехнется, но помалкивает. Он один из самых доверенных людей Филарета и даже выдвигал его кандидатуру на царский престол сразу после свержения Василия Шуйского, а когда Семибоярщина приняла решение выбрать царем королевича Владислава, решительно выступил против, за что был выслан из Москвы. Долго сидел тихо, не примыкая ни к какой партии, но едва услышал о возвращении тушинского патриарха, принялся собирать в кучу бывших сторонников Романовых, ряды которых изрядно поредели за время отсутствия их главы.
- Как вам прием? – интересуюсь я у гостей, не забывая приветливо улыбаться.
- Спасибо, государь, - с достоинством отвечает Долгоруков, - потешили нас твои придворные. Бабам моим разговоров на месяц хватит.
- Царицу поблагодари, это она тебя с дочерями увидеть пожелала.
- Дай Бог доброго здоровья… государыне, - лёгкая запинка выдаёт его отношение.
- Я вот что тебе сказать хотел, князь, - перевожу сразу к делу. – Посмотри на моего Никиту. Вот вроде бы всем взял, разумен, собой не дурен, силой не обижен, в бою завсегда из первых…
- Наслышан об сем.
- Одно не хорошо.
- Это что же, - слабо улыбается Владимир Тимофеевич, - неужто, недужен?
- Тьфу-тьфу, - сплевываю я через левое плечо. – Здоров как бык! А беда в том, что нет у него хозяйки.
Никита от неожиданности закашливается, княжна Марья заливается краской, а её младшие сестры скрещивают взоры на моём окольничем. Долгоруков испытующе смотрит на потенциального зятя и с сомнением качает головой.
- Так зачем же дело стало? Мало в Москве девиц красных?
- Краше твоих дочерей не нашли покуда, - развожу я руками.
На лицо князя набегает тень. Его старшей и любимой дочери уже двадцать один год. По нынешним понятиям она – девка-перестарок! А что поделаешь, за время Смуты много молодых людей хороших родов сгинуло, так что, образовался некоторый переизбыток невест. И если дочку не сбыть срочно с рук, придется Марьюшке в монастырь отправляться. И Вельяминов, как ни крути, не самая плохая партия. Сам парень хоть куда и роду честного да старого. Всем хорош, кроме одного. Он – мой сторонник.
- Это да, - качает головой Владимир Тимофеевич и с сомнением оглядывается на дочерей, - курносые да рябые маленько,кривоватые опять же, но в остальном, ничего – девки справные! Вам которую?
- Какую пожалуете! – снова развожу я руками. – Мы – люди не гордые!
Никита за моей спиной, кажется, вот-вот упадет в обморок. Он давно положил глаз на княжну Марью и даже пытался ухаживать, в смысле, ошивался возле долгоруковской усадьбы, стараясь привлечь внимание своей зазнобы. Причем, старался делать это в тайне, наивный. Корнилий давно его выследил и мне всё доложил. Я, кстати, не раз уже собирался сосватать невесту своему ближнику, но всё как-то руки не доходили. К тому же, тот, всякий раз, как заходила об этом речь, делал вид, что не понимает о чём я и, вообще, не до глупостей ему! Ну да ничего, будет знать, как от царя шифроваться…
Потенциальная невеста тоже стоит – ни жива, ни мертва, но на ногах покуда держится. Женщины они вообще крепче мужиков. Зря их слабым полом величают.
- Машенька, - ласково обращаюсь я к ней, - посмотри на моего братца названного. Нравится ли он тебе?
- Нравится, - тонким голоском отвечает она мне и ещё больше заливается краской, хотя, казалось бы, больше уже некуда.
- Ну так что, Владимир Тимофеевич, - поворачиваюсь я к Долгорукову, - сладимся, или как?
- Свадьба – дело хорошее, - усмехается тот. – Отчего же не сладиться.
- Вот и славно! Да, вот ещё что. Супружница моя богоданная – Катарина свет Карловна, никогда ещё на русской свадьбе не была. Очень любопытствует. Что скажешь, если мы с ней у молодых посаженными родителями будем?
- Честь-то какая, - падает на колени совершенно ошарашенная княгиня Марфа, привлекая к нашему междусобойчику всеобщее внимание.
- На всё твоя царская воля, государь, - быстро соглашается князь, с досадой глядя на жену.
- Тогда затягивать не будем. Сам, поди, знаешь, как оно на царской службе. Ни на что времени не хватает.
- Где мне, - скорбно пожимает плечами боярин. – Уж позабыть обо всем успел.
- Вот станешь судьей в приказе, вспомнишь, - с шутливой угрозой отвечаю я ему. – Ещё взвоешь!
После такого посула не выдерживает уже и сам Долгоруков и, повалившись на колени, хватает меня за руку, стараясь её поцеловать. Я в ответ велю ему подняться и, похлопав по плечу, отхожу.
- Что у вас случилось? – интересуется Катарина, когда я возвращаюсь к ней и мы ненадолго остаемся одни.
- Да так, - неопределенно пожимаю я плечами. – Сосватал невесту для одного из своих людей.
- У фюрста Долгорукова?
- Да, у него три дочери на выданье и все красавицы.
- А отчего он упал на колени?
- Испугался, что Вы – моя дорогая, пожелаете и его дочерей одеть в европейское платье.
- Неужели эта перспектива столь ужасна?
- Для кого как. Кстати, что Вы хотели этим добиться?
- Ну, надо же с чего-то начинать. К тому же мне показалось, Ваше Величество, что Вам будет приятно увидеть Алёну в таком наряде. Как мне кажется, ей очень идёт.
Я в некотором недоумении смотрю в глаза Катарины, пытаясь уяснить для себя, что она только что сказала. И понимаю, что в них плещется боль, застарелая обида и ещё что-то, чему я пока не могу найти названия.
- Сударыня, мне почудилось, или вы меня искушаете?
- Я всего лишь, как верная жена, стараюсь быть Вам другом…
- Тогда вам не следует путать меня с Генрихом IV. Москва не Париж.
- Прекратите. Я прекрасно осведомлена о ваших визитах в дом Вельяминовых. Видит Бог, я даже не осуждаю Вас. Верность не самая главная добродетель для мужчины, особенно в разлуке. Все что я хочу, чтобы были обеспечены права моих детей, а с остальным я смогу смириться. Это был прекрасный вечер Иоганн, но он, слава Создателю, подошел к концу. Я устала.
- Не смею задерживать Вас, сударыня.
Прием кончился, гости разъехались, а я, скинув кафтан, сижу на одном из двух кресел, послужившим нам сегодня с Катариной в качестве тронов.
- Что столпились? – обращаю, наконец, внимание на стоящих в почтительном отдалении ближников. – Тащите скамьи, да садитесь. Потолковать надобно.
- О Никитином сватовстве? – немного дурашливо спрашивает Анисим. Вельяминов, находясь в полном смятении чувств, вызвался проводить будущего тестя до дому, так что Пушкарев может безнаказанно поязвить на счет старого приятеля.
- И о нём тоже, - отрезаю я.
- Думаешь, князя Долгорукова от братца моего отколоть? – не скрывая скептического выражения на лице, спрашивает Иван Никитич Романов. – Не получится. Предан ему аки пёс!
- Пусть его, - отмахиваюсь я. – Главное, что Филарет узнает, что Катарину всюду царицей кличут и без его благословения и если он не поторопится, то может и опоздать.
- Федьку этим не проймешь, - качает головой боярин.
- Посмотрим.
[1] Вязь — тип письма, в котором буквы связываются друг с другом, соединяясь в непрерывный орнамент.
[2] Фанар – район в Стамбуле – резиденция Константинопольского патриарха.
[3] Faciem – лицо (лат.)
[4] Fürst – князь. (нем.)
[5]Платно. – Расшитое золотом парадное платье русских царей.
[6] Сын чёрта. (тур.)
[7] Приказ. – Орган управления в Русском государстве. С определенной натяжкой его можно сравнить с департаментом или министерством. Управляли ими на самом деле дьяки, а бояре или окольничие осуществляли от имени царя судебную власть.
[8] Черкасы – одно из названий казаков.
[9] Сарабанда, павана, гальярда. – Европейские танцы, популярные в ХVI – ХVIIвеке.
Глава 3
Славна златоглавая Москва своими колоколами. Сказывают, нигде во всем свете нет больше таких сладкоголосых и звонких, как на святой Руси. На колокольне каждого, даже самого захудалого храма есть хотя бы один, а к большим соборам пристроены целые звонницы и в праздничные дни благовест звучит на всю округу. Но сегодня над столицей тревожно бьет набат. И взбудораженные люди с испугом выглядывают из домов, пытаясь понять, какая ещё напасть свалилась на головы православным?
Отчего происходят бунты? Нет, отчего – понятно. От голода, бедствий, злоупотреблений властьпредержащих, несправедливости и прочих бед. Но что становится последней каплей, от которой тихая ещё вчера речка выходит из берегов? Кто высекает искру, от которой разгорается пожар? Иногда это случается от совершеннейшего пустяка.
Стоял на паперти перед храмом местный дурачок – Фролка. Безобидный, в сущности, парень с некрасивым лицом, заросшим редкой бороденкой. Сердобольные люди подавали ему, кто что может, тем он и жил. Некоторые считали его юродивым, но вериг он не носил, покаяться грешников не призывал, и вообще был тихим. Подаст ему добрый человек кусок хлеба, да попросит помолиться за него – многогрешного, а тот и рад. И вот поди же ты…
- На-ка вот тебе Фролушка, - подала дурачку медную монетку, дородная купчиха.
- Благодарствую, - тихо отвечал тот, принимая милостыню.
- Не зябко тебе, бедненький? – обратила она внимание, что юродивый стоит босиком на снегу.
- Мне Богородица замерзнуть не дает!
- Святость какая, - умилилась баба. – Помолись за меня, Божий человек!
- А сама что же не молишься?
- Молюсь, как же не молиться! Хотела вот поклониться чудотворной иконе в Новодевичьей обители, да не дошла.
- Отчего так?
- Поезд царицы ехал, да всю дорогу перегородил. Уж я и так, и сяк, а немцы, что её охраняли не пустили меня.
- А царица, что же, не молится?
- Да как же ей молиться, милый?! Она же веры не нашей!
- Иноземная царица тебя молиться не пропустила?
- Выходит так, - задумалась купчиха.
Этот разговор уже давно привлек внимание окружающих, а потому упоминание об иноверке, не пустившей православную в храм, вызвало всеобщий интерес.
- Что же это делается, православные? – вскричал в сердцах какой-то лохматый мужик, в драном тулупчике. – Совсем немцы над нами власть взяли! Уж и помолиться не дают… скоро совсем нас в латинство обратят.
- Ты, что мелешь, дурак? – попытался усовестить его румяный купец в нарядной шубе. – Государыня наша вовсе не Римской веры, а лютеранка!
- Один хрен! – не унимался лохматый, из-за чего все тот купец, недолго думая, дал ему в ухо.
- А-а-а!!! – заорал пострадавший, - немцы православных убивают, хотят всех в католиков обратить!
- Где католики? – заволновалась и качнулась толпа. – Бей их!
С разных сторон стали раздаваться крики, ругань, гвалт. Кто-то стал призывать к погрому, другие попытались их образумить, третьи поспешили вернуться домой, пока не случилось ничего ужасного.
- Идёмте к государю! – призывали одни.
- Нет, - отвечали им другие, - бросимся в ноги к патриарху, пусть он защитит нас!
Наконец, взбудораженные люди двинулись в сторону Кремля, а на паперти перед церковью остался один Фролка. Ему было любопытно, куда же направились все остальные, но уходить со своего места он не пожелал и продолжал стоять на снегу, время от времени переступая с ноги на ногу.
А Катарина действительно в это время каталась по Москве в своей карете, поставленной на полозья. Просто я решил немного развлечь её и детей и показать им столицу. Судя по всему, размеры города произвели впечатление на шведскую принцессу, впрочем, как и его неустроенность. Все же большинство домов были деревянными, а улицы кривыми и узкими. Слава Богу, накануне выпал снег, отчего всё вокруг казалось чистым и праздничным. Разумеется, со всех сторон царский выезд окружала свита и охрана, так что наша поездка причинила немало неудобств местным жителям. Но тут уж ничего не поделаешь, нельзя иначе. Век не тот. Хотя я сам частенько мотаюсь по Москве и её окрестностям верхом всего с несколькими ближниками, переодевшись в рейтарский камзол. Но это, согласитесь, не тот случай.
Через некоторое время, когда мои домашние получают достаточно впечатлений, царский поезд заезжает в Стрелецкую слободу и останавливается перед большим теремом, богато изукрашенным затейливой резьбой. Не ожидавшие ничего подобного холопы испуганно распахивают ворота, и перед нами открывается вид на двор, сплошняком вымощенный деревянными плахами.
- Куда вы меня привезли? – недоуменно спросила Катарина. – Чей это дом?
- Никиты Вельяминова. Я давно хотел зайти к нему в гости и теперь как раз подходящий случай.
- Вы хотите, чтобы я с детьми пошла вместе с вами?
- Более того, я на этом настаиваю!
На лице жены отражается сложная гамма чувств, но шведская принцесса умеет держать удар. Подав мне руку, она с непроницаемым лицом заходит во двор. Принцессу Евгению несет на руках нянька, а Карл Густав с Петером идут сами, с интересом осматривая окрестности. Навстречу нам медведем вываливается Никита и, бегом спустившись по лестнице, кланяется нам «большим обычаем» [1]
- Проходите, гости дорогие! – басит он.
Я в ответ милостиво наклоняю голову, после чего мы дружною толпой поднимаемся в терем. Там нас встречает Алена, рядом с которой стоит служанка, держащая в руках поднос с серебряными стопками. На сей раз, боярышня одета в соответствии с русскими обычаями в летник и душегрею, а голову её покрывает кокошник.
- Выкушайте с мороза, Ваши Величества, - звонким голосом предлагает она и поясно кланяется нам с Катариной.
- Это мы с удовольствием! – отзываюсь я и, взяв одну чарку себе, протягиваю вторую супруге.
Вообще, по обычаю, гостям надо подавать «зелена вина», то есть злющего самогона двойной или тройной выгонки. Однако Вельяминовым хорошо известны вкусы их будущей царицы, так что потчуют нас «романеей» - самым настоящим бургундским вином.
- Благодарю, - кивает в ответ на очередной поклон супруга и, отведав угощения, отдает прислуге стопку. Затем, обернувшись назад, велит сопровождающим: - Разденьте же, наконец, детей.
В горнице и впрямь жарко натоплено, так что указание дано очень вовремя. Некоторое время царит суета, слуги и холопы принимают одежду, затем, пока мы рассаживаемся по лавкам, быстро накрывают на стол разными вкусностями. На последние сразу же обращают внимание проголодавшиеся за время прогулки дети.
- Я хочу кушать! – заявляет принцесса Евгения и вопросительно смотрит на мать.
Карл Густав с Петером, строя из себя воспитанных и благонравных мальчиков, помалкивают, но явно тоже не прочь чего-нибудь отведать.
- Господи, конечно, - срывается с места Алёна и начинает хлопотать возле малышки.
- А вы что молчите? – подмигиваю я сорванцам.
- Сказать по правде, Ваше Величество, - начинает правильно меня понявший Петька, - завтрак был довольно давно, а к обеду мы вряд ли успеем вернуться…
- Тогда чего ждете? – ухмыляюсь я и показываю друзьям на стол.
Буквально через минуту вся троица оказывается за столом, уплетая за обе щеки пироги и запивая их сбитнем и киселем, а сестра хозяина дома, потчует их, подкладывая лучшие куски.
- Из госпожи Вельяминовой может получиться хорошая жена, - с непроницаемым видом говорит мне по-шведски Катарина. – Если уж вы так озабочены устройством семейной жизни своих подданных, так может, и ей найдете супруга?
- Непременно воспользуюсь вашим советом, моя дорогая, - усмехаюсь я в ответ, стараясь придать при этом своей физиономии как можно более двусмысленное выражение лица.
Уловившая мою иронию герцогиня обижено замолкает, но тут на сцене появляются новые действующие лица. Одетая в красивый сарафан девушка, в которой все тут же узнают Машу Пушкареву, заводит в горницу маленькую девочку – почти ровесницу принцессы Евгении.
- Фройляйн Мария, - удивляется Катарина. – Что вы здесь делаете, и кто это прелестное дитя?
- Рада приветствовать Ваше Величество, - делает книксен хитро улыбающаяся оторва. – Я привела к вам Марту.
- Кого?
- Это я – Марта, - охотно поясняет девочка и доверчиво смотрит на даму в богатом платье.
- Вот как? – только и может ответить та, начиная, кажется, что-то понимать.
- Иди ко мне, малышка, - зову я, и дочка с визгом бросается мне на руки, после чего, подхватив её, оборачиваюсь к жене: - Вы хотели знать, сударыня, отчего я посещаю Вельяминовых? Извольте. Вот вам причина. Эту девочку зовут Марта Лямке и этот дом единственное место, где я могу её видеть. Насколько я понял, вы хорошо осведомлены о моей жизни в разлуке с вами и нет надобности пояснять, кем она мне приходится и какова судьба её родителей.
- Вы в очередной раз сумели меня удивить, Ваше Величество, - задумчиво кусает губу Катарина.
- Такой уж я человек.
- Ты будешь со мной играть? – шепнула мне на ухо Марта.
- Конечно.
- А эта девочка?
- Я думаю – да.
- А как её зовут?
- Евгения. А мальчиков Карл и Петер.
Насытившиеся дети с интересом наблюдают за нами, и когда я представляю их – кивают с самым серьезным видом. Мальчишек, конечно, новое знакомство занимает не так сильно, но вот юной принцессе явно не хватает общения со сверстниками. Через несколько минут они совсем осваиваются и Марта уводит своих новых друзей, чтобы показать им игрушки. Я почему-то увязываюсь с ними, а вот Машка, которая по идее должна присматривать за девочкой, остается и беззастенчиво греет уши.
- Государь очень любит детей, - немного запинаясь, говорит Катарине Алёна, стараясь прервать неудобное молчание.
- Да уж, отец из него куда лучше, чем муж, - немедленно соглашается будущая царица. – Имейте это в виду, милочка!
- Простите?! – широко распахнула глаза девушка, но шведка уже повернулась к Пушкаревой:
- Мария, дитя моё, подойдите.
- Да, Ваше Величество!
- Я так поняла, что ваш дом совсем рядом?
- Именно так.
- А где сейчас ваш благородный отец?
- Насколько я знаю, он сейчас командует стрельцами, охраняющими покой Ваших Величеств.
- Мы желаем его видеть.
- Я немедленно передам ему Ваш приказ.
- Прекрасно.
Когда мы с детьми вернулись к Катарине, она с непроницаемым лицом сидела за столом и вела какую-то беседу с братом и сестрой Вельяминовыми. Мне показалось, что они обсуждают предстоящий брак Никиты и княжны Марьи Долгорукой, впрочем, увидев нас, они замолчали.
- Надеюсь, вы не скучали? – скользнул я глазами по странной троице.
- Ну что вы, Ваше Величество. Мы прекрасно провели время! А вы?
- О да! Мы читали большую книгу, и рассматривали в ней картинки.
- Вам так понравилось?
- Более чем. Вам нужно было присоединиться к нашему сообществу.
- Может быть, в другой раз?
- Решено! Ну что же, нам очевидно, пора. Если у вас нет возражений, то мы, наверное, отправимся домой?
- Хорошо, я, правда, хотела прежде встретиться с одним человеком…
- И с кем же?
- С полковником Пушкаревым. Я уже послала за ним. Кстати, вот и…
Стремительно вошедший в горницу Анисим, поклонился нам большим обычаем, но как только он распрямился, я сразу понял, что случилась какая-то неприятность.
- Говори! – коротко велел я.
- Беда, государь. Народ сюда идет большой толпой и со всех сторон к ним люди присоединяются. Скоро не одна тысяча будет!
- С дрекольем идут?
- Да нет, с иконами.
- А в чем беда-то?
- Долго колья из тына повынимать?
- Думаешь, взбунтуются?
- А хрен его знает, надежа! – честно признался стрелецкий голова. – Но лучше бы вам в Кремль вернуться, от греха подальше!
Я на секунду застываю, пытаясь понять что происходит, затем, решительно стряхиваю с себя оцепенение и начинаю отдавать приказы:
- Все быстро собираемся! Детям с бабами одеваться и в кареты! К каждому возку приставить по паре стрельцов на запятки и на облучок! Нам с Никитой коней….
- Вздень кольчугу, государь, - пробасил Вельяминов.
- К черту!
Дом быстро наполнился суетой и криками, но через несколько минут всё было исполнено. Катарина и Машка с детьми и няньками сидели в карете, мне подвели коня, а успевший нацепить на себя бахтерец и мисюрку[2] Никита, ругаясь во всё горло, командовал охраной и попавшимися под руку стрельцами. Свистнули кнуты кучеров, и поезд медленно двинулся в сторону выезда из слободы.
- Иоганн, а вы куда? – крикнула мне Катарина, приоткрыв занавеску.
- Я здесь. Просто с седла мне лучше видно обстановку!
- Но я надеялась, что вы останетесь с нами, - нервно воскликнула она.
- Не бойтесь, я буду рядом. Кстати, а что вы хотели сказать Анисиму?
- Да так, ничего. Это терпит.
- Как знать, моя дорогая, как знать!
- Все настолько серьезно?
- Это Россия, сударыня. Здесь всё серьезно!
- Ну ладно. Я просто хотела ему сказать, что приятель нашего сына Петер – сын той самой Гертруды. Ну вы помните, служанку вашей безвременно скончавшейся кузины?
- Да, а в чем дело?
- Мне хотелось увидеть его реакцию, и заодно и вашу!
- О чём вы, моя госпожа? – недоуменно восклицаю я, но тут пазл складывается у меня в голове, и я с изумлением смотрю на жену. – Да неужели?
- Неужели, что?! Или точнее, кто?
Я никак не могу решить, что мне хочется больше всего. Толи разозлиться, толи рассмеяться от услышанного. Покойная кузина – герцогиня Елизавета тогда обратилась ко мне с жалобой на Анисима, якобы обесчестившего её служанку. Поскольку Пушкарев был женат, то прикрыть этот грех не мог, и мне пришлось дать девушке приданное, чтобы выдать её замуж за конюха Гюнтера. Уж не знаю, как там сложилась их дальнейшая жизнь, но судя по всему, Петька вполне мог быть сыном ушлого стрельца. Или даже…
- Государь, где Алёна? – невежливо высовывается из-за спины Катарины встревоженная физиономия Машки.
- А разве не с вами?
- Нет!
- Вот, блин! Да где же она?
- Здесь я, - раздается сзади звонкий голос и я, обернувшись, вижу Вельяминову.
Но, Боже мой, в каком виде! Девушка переоделась в мужской кафтан с нашитыми на груди шнурами и шаровары. На голове – лисий малахай, на поясе лёгкая сабля. Всё это, подбоченившись, восседает на крепком коньке ногайской породы, а из ольстров [3] торчат рукояти пистолетов.
- Ты с ума сошла?
- Будешь гнать – не уйду!
- Боже ж мой, говорила мне мама, что девки до добра не доведут…. Держись рядом, горе моё, и смотри, чтобы с седла не стащили!
Перепуганные дети мало что поняли из разговора взрослых и только Петер сунул руку под шапку и задумчиво почесал затылок.
- Мой принц, вы не знаете, о чём толковали ваши благородные родители? – тихонько спросил он у приятеля.
- Нет, - пожал плечами Карл Густав.
- Не бери в голову… братец, - загадочно улыбнувшись, ответила Машка. – Я тебе потом расскажу.
Как не торопились возницы, а прорваться на дорогу в Кремль царский поезд не успел, и пришлось встать перед волнующейся толпой народа. Цепь стрельцов пока что кое-как удерживала её напор, но подходили все новые москвичи, и скоро стало ясно, что пройти не удастся. В первых рядах местных жителей и впрямь было немало людей с иконами в руках, но у тех, что дальше, определенно случались дубины.
- Может плетями? – неуверенно спросил Никита и оглянулся на свою не слишком многочисленную челядь верхами. – Ежели вместях с рейтарами ударим, то…
- То вас сомнут, и начнется настоящий бунт, - хмуро отозвался Михальский.
Его хоругвь почти вся была с нами, но он довольно трезво оценивал её шансы в столкновении с москвичами.
- А сейчас какой? – огрызнулся Вельяминов.
- Пока не дошло дело до сабель – всё ещё можно поправить. Но если станем прорываться, то неизбежно прольется кровь.
- Да вы охренели! – не выдерживаю я. – Чай не на войне. Какая ещё кровь? Мне только этого недоставало!
- А что делать?
- Надо попробовать поговорить. Чего они хотят-то?
- Просят защитить веру православную…
- А кто её угнетает?
- Да про царицу Катарину они! – с досадой пытается объяснить Корнилий, но я его прерываю.
- Знаю я, про что они! Но не сейчас же её в купель окунать! Ладно, сейчас я сам поговорю…
- Да ты что, надежа! – всполошился Пушкарев и схватил моего коня за поводья. – Сейчас какой-нибудь аспид из пистоли стрельнет, и поминай, как звали! Не пущай его…
- Но-но-но! – изумляюсь я от такой наглости. – Сейчас у меня кто-то другой, а не бунтовщики плетей попробует!
Пока мы препираемся, происходит новое событие, которое нам пока не видно. С другой стороны в толпу народа запрудившую улицы на скаку почти что влетают несколько всадников. На всех монашеские одеяния и черные клобуки и только один выделяется белым клобуком иерарха Восточной церкви. Москвичи в недоумении начинают оборачиваться, а некоторые с руганью браться за дреколье, но поняв, кто перед ними, опускаются на колени.
- Опомнитесь, православные! – мощным басом кричит Филарет и, вздев вверх длань с двумя перстами, размашисто благословляет свою буйную паству.
- Оборони нас, Владыка! – начинают плакать, только что рвавшиеся в драку люди, протягивая руки к своему патриарху. – Не дай ввести в геенну огненную!
- Что вы удумали, детушки! – продолжает Романов, и, почти распихивая своих сторонников, упорно движется вперед. – Сказано, всякая власть от Бога, а вы что же бунтовать?! Всех прокляну до десятого колена! И храмы закрою! И не велю попам причащать, ежели сей же час не покаетесь и не разойдетесь!
В какие-то минуты происходит настоящее чудо. Только что готовые лезть в драку люди в смущении остановились и с надеждой смотрят на своего духовного отца. Правда, некоторые ещё сомневаются.
- Как же так, Владыка! Ведь царица с царевичем не православные!
- Какой вражий пёс вам это сказал?! – взвивается тушинский патриарх. – На сем месте клянусь вам Богородицей, всеми угодниками и страстотерпцами, что не пройдет и недели, как я крещу в истинную веру и царицу Катарину и царевича Дмитрия!
- А что же до сих пор не крестил? – раздается чей-то отчаянный выкрик и народ снова начинает волноваться.
- Да как же вам не совестно, окаянные! Нешто вы не знаете, что прежде чем святое крещение принять, надо основы нашей веры изучить и сердцем принять! Разве этого одного дня дело?!
- Сам-то хоть псалтырь знал, когда голову клобуком покрыл? – снова звучит тот же голос, но уже насмешливо.
Однако, вздумавший будоражить народ провокатор ошибся. Настроение собравшихся уже переменилось и теперь гнев толпы обращен на него.
- Ты на кого, пёсий сын, хвост поднимаешь! – кричат москвичи и бросаются хватать подстрекателя.
- Взять его, - вполголоса приказывает стоящему рядом с ним монаху Филарет. – Потом дознаемся, кто таков. Смотри только, чтобы не пришибли раньше времени.
Неприметный с виду инок с ходу ворвался в толпу и через минуту раскидав увлекшихся избиением горожан, схватил окровавленного вора [4] и отволок его в сторону. Митрополит, тем временем, продолжил свой путь и скоро оказался перед стрелецкой цепью. Всё это время он не скупился на угрозы и увещевания и, буквально на наших глазах, привел народ к покорности. Служивые тоже готовы броситься перед ним на колени, но пока держаться скованные железной дисциплиной.
- Фух, - шумно выдыхает Вельяминов, похоже, уже смирившийся с мыслью, что сегодня придется пролить кровь единоверцев, после чего истово крестится, благодаря Создателя, что не дал свершиться такому грехопадению. Корнилий и Анисим вторят ему, и только я пристально гляжу на Филарета, как будто целюсь. Несмотря на дальность расстояния, он чувствует мой взгляд и наши глаза встречаются. Я тщетно пытаюсь разглядеть, что скрывается в них. Может быть, торжество? Или ещё что…
- Ты что это, государь? – испугано спрашивает меня Алёна, все еще держащаяся рядом.
- Ничего, - отмахиваюсь я. – Что-то уж больно вовремя Фёдор Никитич появился.
- И, слава Богу! – расслабленно выдыхает Никита и вдруг с изумлением понимает, кто это за моей спиной. – Алёнушка, да что же это такое, ведь ты меня с ума сведешь…
- Аминь! – хмуро отзываюсь я и, тронув поводья, лёгкой рысью направляюсь вперед.
Поравнявшись с будущим главой Русской церкви, я покидаю седло и вместе со всеми опускаюсь на колени.
- Благослови, Владыка!
Но митрополит вместо того, чтобы поднять меня, становится на колени рядом со мной и начинает голосом полным раскаяния:
- Прости меня, государь, что поздно узнал об сем, и не поспел пресечь вовремя. Теперь поздно уж, но сделать так надо.
- Ты о чём? – не сразу понимаю я.
- Государь, сошли меня на Соловки, сгнои в узилище, но сделай так, как я народу сказал. Повели царице и царевичу креститься! Христом-Богом тебя молю, не вводи в соблазн малых сих! Клянусь тебе, в дальний скит уйду и никогда ты более обо мне – многогрешном не услышишь, но теперь паки и паки реку – крести жену и детей!
- Кто же тебя посадит, - хмуро отзываюсь я, пытливо всматриваясь в лицо Филарета. – Ты же…
- Что, государь?
- Я говорю, что ты у меня так легко не отделаешься! Ишь чего выдумал, в скит. А кто школы да университеты заводить будет? Кто монасей во тьме невежества погрязших, тянуть к свету истины будет, я что ли? Книги печатать, храмы строить, а при них школы, да библиотеки? С греками лукавыми, давно с потрохами султану продавшимися, кто будет бороться? Ведь ты же был в Европе! Пусть всего лишь в Польше, но ведь и там всякий убогий клирик или шляхтич голозадый иезуитскую коллегию закончили, и цитатами из писания и Аристотеля так сыплют, что любого праведника своей ересью смутить могут… и кто против них? Попы неграмотные, что пару молитв и треб заучили, и те не твердо, а уж про объяснить и разговору нет! Или, может быть, бояре, своим благочестием кичащиеся, в церквах с пудовыми свечками все службы выстаивающие, а на деле трижды в день все смертные грехи совершающие! Ведь вы же, мать вашу, пятерым царям крест целовали и всех пятерых потом предали! И не смотри на меня так – ты тоже!
- И я грешен, - не стал оправдываться Филарет. – И за все свои грехи на страшном суде отвечу. А только всё одно, крести жену и детей!
- Да куда же я денусь, - с досадой отозвался я и, вскочив на ноги, протянул Романову руку. – Поднимайся, Владыка, а то снег холодный.
- Крестишь?
- Да!
- Когда?
- Станешь патриархом, приходи! Тебе всего лишь Собор убедить надо, а мне жену-герцогиню. Ещё неизвестно, кому труднее.
- После нынешнего, - усмехнулся в бороду тот, - должна согласиться.
- А ты всех этих людей на Соборную площадь отведи, там тоже противиться не станут.
Через три дня Фёдора Никитича Романова, в иночестве – Филарета, избрали патриархом всея Руси, а ещё через два, он крестил в греческую веру будущую царицу Екатерину Михайловну, а вместе с ней принца Карла Густава и принцессу Евгению. Отчество моей жене досталось от крестного отца – Миши Романова. Наследник стал царевичем Дмитрием, а вот царевна так и осталась при своем имени. Не знаю даже, отчего я так уперся, но мне удалось доказать, что Святая Евгения Римская была прославлена задолго до Великой Схизмы, и потому нет никаких препятствий для того, чтобы православная царевна носила такое имя. Чувствую, что теперь оно станет в нашей семье родовым. Заодно крестили и маленькую Марту, ставшую Марфой. Катарина настояла, чтобы она воспитывалась вместе с нашими детьми, а я не нашелся, что ей возразить.
И всё, вроде бы, закончилось благополучно, если бы не Алёна…
[1] Большим обычаем – то есть, левой рукой снял шапку, правой коснулся левого плеча, и вслед за тем, наклонившись, коснулся правой рукой пола. «Малым обычаем» - просто поясной поклон.
[2] Бахтерец. – доспех. Мисюрка. – шлем.
[3] Ольстр – седельная кобура.
[4] Вор. – В то время так называли политических преступников, а для тех, кто крал, существовало название – тать.
Глава 4
Холодный, пронизывающий до самых костей ветер горстями кидает в лицо снежную пыль, заставляя щуриться и отворачиваться в сторону. Зимний день короток, и в сгустившихся сумерках уже ничего не видно в трех шагах. Вроде бы со мной были сопровождающие, но когда и куда они пропали – я не заметил. Куда идти – непонятно, но оставаться на месте форменное самоубийство и я, спешившись, тащу за собой в поводу смертельно уставшего коня.
Всё началось вчера утром, когда мне на глаза попалась зареванная физиономия Машки. В смысле, Марии Пушкаревой. Она в последнее время стала самой настоящей придворной у моей жены. Ушлая девчонка ухитрилась подружиться со всеми моими детьми, а приятель наследника Петер, похоже, вообще в неё влюбился. Так что она теперь считается официальной нянькой у царевны Евгении и Марфы Лямкиной. Должность эта невелика и потому не вызвала зависти ни у знатных русских боярынь, ни у немецких или шведских дам, привезенных Катариной из Мекленбурга. При этом природного оптимизма ей не занимать, так что плачущей я её не видел довольно давно.
- Что случилось? – удивился я этому потопу.
- Ничего, - насупилась девочка и отвернулась.
- Не понял! Ну-ка быстренько повернулась ко мне и рассказала, что за беда и кто тебя обидел? Я этого мерзавца или мерзавку быстро на кол пристрою!
- Ничего я тебе не скажу!
- Это еще почему?
- Потому что ты злой! Потому что тебе на всех плевать! Особенно на тех, кто тебя любит!
- Это ещё что за новости?
- Никакие это не новости! Ты всегда такой был!
- Машка, я вот сейчас не посмотрю, что я государь милостивый, незлобивый и богобоязненный, и как сниму пояс, и как всыплю кому-то по первое число! Говори сейчас же, какого нечистого с тобой приключилось?!
- Не со мной…
- А с кем?
- Сам, поди, знаешь!
- С Алёной, что ли?
- Ага!
С последними словами, поток соленой воды, производимой названной дочерью стрелецкого головы усилился, грозя затопить все окрестности. Дворец надо было спасать, поскольку новый мы когда ещё построим, а жить где-то надо. Так что я вытащил из-за пазухи платок, вытер Машкины слёзы и велел ей рассказывать всё по порядку. Однако это оказалось не таким простым делом, так что мне опять пришлось выпытывать у ней слово за словом.
- И что опять с Вельяминовой произошло?
- Беда!
- И какая же?
- Она ушла!
- И куда же? - чертыхнулся я про себя, сохраняя на лице ангельское выражение.
- В монастырь!
- Куда?!
- Туда!
- Да с какой же это радости?
- А что ты хотел – чурбан бесчувственный? Она тебя любит, а ты – как пень! Одна у неё радость была, с дочкой твоей возиться, а ты и эту отнял. У! Царь Ирод!
- Ты что, серьезно?
- Нет! – моментально взбесившаяся Машка тут же превратилась в маленькую гарпию. – Скоморошу я! Я же дурочка, чтобы такими вещами шутить! Да как у тебя язык повернулся, спросить такое?
- Тихо! – прервал я поток возмущения. – Теперь отвечай коротко и по делу, в какой монастырь она отправилась и почему мне Никита ничего не сказал?
- Да ему-то, откуда знать, - фыркнула девчонка. – Такой же чурбан, как и ты. Только этот хоть любить может, вон как по Долгоруковой сохнет, не то что…
- Отставить возводить хулу на государя! К тому же ты так и не сказала, в какую обитель она пошла.
- К матери, наверное, в Новодевичий, - пожала плечами Пушкарева и тут же прикусила язык, но было поздно.
- К какой матери? – не поняв переспросил я, но увидев смутившееся личико Машки, едва не похолодел от догадки. – Откуда знаешь?
- Знаю и всё, - насупилась девчонка, сообразившая, что проговорилась.
- Матушка Ольга сказала?
- Нет, что ты! Она за все время, может, только пару слов мне и сказала. Только смотрит иногда так жалостливо, а иной раз вроде и не видит вовсе!
- Кто тогда, Авдотья?
- Нет, маменька бы побоялась. Тебя, или Бога, или обоих…
- Да что же я из тебя каждое слово тяну, будто клещами? Говори сей же час, тигра рогатая!
- Сам ты – тигра! Алёна и рассказала. То есть, я их случайно подслушала, как они с матушкой Ольгой говорили.
- А она откуда?
- Догадалась! Она умная, не то что…
- Выпорю! – посулил я расходившейся девице, и, решительно развернувшись, вышел вон.
- Приключилось чего, царь-батюшка? – согнулся в поклоне стряпчий, стоявший у сеней.
- Коня! – коротко приказал я вместо ответа.
- Как же это…
- Коня, я сказал! – вызверился я на ни в чём неповинного придворного.
Тот, видимо, сообразив, что пахнет жареным, опрометью бросился наружу и заорал благим матом: - Коня-я-я Государю!
Обычно царским выездом занимается главный конюший боярин и это целая история, потому что лошади должны быть при полном параде, но мне ждать некогда. Впрочем, охраняющим дворец снаружи стрельцам и рейтарам такой приказ не в диковинку и скоро мне подводвели крупного жеребца из заводных. Вскочив на него, я гикнул и пустил коня вскачь к Троицким воротам. Рядом, как тени, выросли всадники Михальского и мы, не обращая внимания на бьющий в лицо ветер, понеслись по заснеженным улицам.
Бешеная скачка по морозу немного охладила мою горячую голову, и к монастырю я подъехал, можно сказать, в практически вменяемом состоянии. Ворота оказались запертыми и перед ними, очевидно, ожидая открытия, толпились люди. В основном это были женщины и дети, а немногочисленные мужики держались чуть в стороне у своих саней. Сообразив, что ещё немного и мои спутники начнут разгонять баб нагайками, я круто остановил коня и, соскочив с него, бросил поводья сопровождающим.
- Ждать меня здесь!
- Слушаю, государь, - торопливо отозвался охранник, с поклоном приняв повод.
Сквозь толпу я прошел быстро и уже собрался постучать в ворота, как меня окликнул чей-то приятный голос.
- Куда спешишь, Ваня?
В другое время я просто отмахнулся бы, но перед обителью гордыню лучше не проявлять и потому я ответил:
- По делам, добрая женщина.
И вот, казалось бы, отозвался и иди дальше, но я зачем-то обернулся. Передо мной стояла местная юродивая. То есть, баба как баба, только без платка и босая, что, принимая во внимание снежный покров, смотрелось дико. Вместе с тем, выражение лица её было такое… даже не знаю, как сказать, одухотворенное что ли?
- И какие у тебя дела, Ваня, правду ищешь?
Надо сказать, что отношения с юродивыми у меня не заладились, с самого приезда на Русь. Несмотря на то, что обычно я в карман за словом не лезу, что говорить этим людям не представляю совершенно, отчего теряюсь и иной раз несу сущий бред. Как ни странно, до сих пор кончалось это хорошо, лишь добавляя мне очки в глазах подданных. К примеру, в Новгороде все уверены, что прийти к православию меня заставил тамошний юродивый, просивший подаяние перед Софийским собором.
- Все мы правду ищем, - как можно туманнее отвечал я, с нетерпением ожидая, когда на мой стук выглянет привратник.
- Ты найдешь! – утвердительно заявила женщина, вызвав тем самым всеобщие шепотки.
- Гляди-ка, матушка Пелагея служивого благословила.
В том, что меня приняли за рейтара, нет ничего удивительного. Привык я к этому наряду, к коже он мне прирос и, если нет никаких официальных мероприятий, ношу именно его. То что юродивая знает мое имя, тоже объяснимо. Я тут нет-нет да бываю, так что могла и запомнить. А если и просто угадала, так не зря же нас русских Иванами кличут?
- На-ка вот тебе Ваня, - протянула она мне краюху хлеба. – Голодный, небось?
- Спасибо, - сдержано поблагодарил я, не зная, куда девать этот подарок.
- Ты ешь, - одними губами усмехнулась баба, - а то ворота не откроются.
- Ешь-ешь, касатик, - подхватили собравшиеся. – Тебя матушка Пелагея благословила.
Кстати, имеет ли право юродивая благословлять, большой вопрос. Надо сказать, что Православная церковь, на самом деле, относится к подобным персонажам довольно насторожено, поскольку среди них часто случаются бесноватые, а то и просто проходимцы. Недавно избранный патриархом Филарет, к слову, в этом смысле, особенно недоверчив и несколько босоногих горлопанов, любивших смущать народ выкриками на религиозные темы, недавно познакомились с монастырскими тюрьмами. Это ещё гуманно, поскольку брат патриарха в Земском приказе обычно начинает дознание с дыбы.
Случаются, впрочем, среди юродивых и прозорливцы. Хотя, думаю, это не тот случай. Но делать нечего, и я на глазах собравшихся откусил от краюхи. Странно, но хлеб не замерзший, как можно было ожидать, глядя на погоду.
- Вкусно, - хмыкнул я, не зная, что сказать, и тут за моей спиной раздался скрежет и открылось окошко.
- Кто там, покой обители тревожит? – прохрипел, выглянувший в него, сторож, но узнав меня, переполошился, и бросился отпирать калитку.
- Я же говорила, - с видом небесного ангела, явившего чудо Господне, заметила матушка Пелагея, вызвав благоговейный шепот у окруживших её баб.
- Святость-то какая!
- Молись за меня! – кивнул я на прощание юродивой и поспешил войти внутрь.
- Куда прете?! – раздался за моей спиной голос стражника, охранявшего покой монастыря. – Сказано вам, позже откроют!
- А это кто?
- Кто-кто! – взъярился привратник, но что он дальше сказал любопытствующим, я уже не расслышал.
Игуменья Ольга встретила меня неласково. Одним взглядом заставила любопытствующих сестер вспомнить о неотложных делах и сухо предложила войти.
- Здравствуй, царь православный! Что-то ты зачастил к нам.
- И тебе не хворать, матушка.
- Помолиться желаешь?
- Где Алёна?
- Что?
- Что слышала, Ксения Борисовна! Где Алёна Вельяминова?
Игуменья нахмурилась, как всегда, когда я вспоминал её мирское имя, но тут же взяла себя в руки и почти участливо спросила:
- Что, Ваня, подвел девку под монастырь?
- Где она? – перепросил я, игнорируя упрёк.
- Нет её здесь!
- Врёшь!
- И повернулся же язык, невесте Христовой такое сказать, - укоризненно покачала головой Годунова.
- Где она, Ксения?
- Ушла.
- Как? Куда?
- Не знаю, Ваня. Я ей лишь сказала, что не приму на послушание. Всё одно ты ей покоя не дашь, и заберешь отсюда, а коли станем упорствовать, так с тебя станется обитель по камушку разнести!
- Господи, за что же мне это? - тяжело опустился я на скамью и, сняв с головы шапку, бросил её на стол.
- Сам, поди, знаешь, - бесстрастно отвечала монахиня. – Ведь ни одной юбки не пропустил на пути своем. Вот и наказал тебя Господь.
- Делать ему больше нечего, как за каждым прелюбодеем следить, - проворчал я в ответ на обвинения. – К тому же, тебе ли не знать, что не такой уж я и греховодник. Ты ведь у меня не один день в лагере скрывалась, покуда я Машку искал!
- Скажи ещё, что у тебя мыслей греховных в ту пору не было?
- Мало ли, - усмехнулся я. – Это же только мысли.
- Ещё хуже!
- Ладно тебе, - примирительным голосом отвечал я, и поспешил перевести разговор на другую тему. – Представляешь, а ведь Мария знает, что ты её мать!
- Сама догадалась, или подсказал кто?
- Хуже. Подслушала вас с Алёной.
- Вот егоза!
- Ага, большая уже совсем. Скоро заневестится, вот тогда хлебнем с ней лиха.
- Господь не без милости.
- Ну-ну. Слушай, Ксения Борисовна, ты вправду не знаешь, куда Алёна направилась?
- И знала бы – не сказала. На что она тебе? Смущаешь только девку. Ты ведь женат, и дети есть!
- Вот-вот.
- Погоди-ка, а ты не для того ли царицу Катарину в православие перейти заставил, чтобы к нам в монастырь спровадить?
- Да ты что! – искренне возмутился я. – Как тебе такая мысль в голову пришла? Я всё-таки – рыцарь!
- Довелось мне вашего брата-рыцаря повидать. Та ещё – сарынь![1] Дочку-то, зачем перекрещивал?
- Странный вопрос от православной игуменьи. Или ты не рада, что она к истинной вере пришла?
- Было бы чему радоваться, Ваня! Бог един, он бы и без того невинную душу своим заступничеством не оставил. А вырастет царевна – намается. Православных принцев не водится, а за лютеранина тебе теперь ей не выдать.
- Хоть ты душу не трави! Переиграл меня Филарет, что тут скажешь.
- Струсил?
- Полегче, царевна! – огрызнулся я, но потом вздохнул и добавил. – Не того я испугался, что ты думаешь. Смерти, видит Бог, не боюсь, сечи тоже. А вот что придется кровь пролить у своих… своих, понимаешь?! И ладно бы, бояре взбунтовались, всех бы тут же посёк! Ни на возраст, ни на заслуги прежние не поглядел, а вот мужиков да баб простых с иконами не смог. Хреновый из меня царь, правда?
- Как ты вообще допустил, чтобы его выбрали?
- Получилось так. Можно сказать – Его воля!
- Любите вы свою слабость, жадность и глупость Божьей волей прикрывать! Я, поначалу, думала, что как только патриарха выберут, так я в ноги упаду и вымолю, чтобы меня в глушь отправили от мира подалее.
- А теперь что же?
- А теперь решила, что буду ему и прочим, как бельмо на глазу! Пусть смотрят на меня и вспоминают подлость свою.
- Пристыдить хочешь?
- Стыда там отродясь не бывало, как и совести. Но хочу!
- Быть по сему. Пока жив, не дам тебя выслать из Москвы.
- Спасибо, государь. Только куда Вельяминова бежала, все одно не ведаю.
- Зачем она тебе?
- Люблю я её, Ксения. Понимаю, что вместе нам не быть, но не могу иначе. Как наваждение какое-то!
- Странный ты, Ваня. Однако если вправду любишь – найдешь. Сердце тебе подскажет. А теперь ступай. И так уже покой обители нарушил.
Оставив игуменью, я спустился вниз и остановился в нерешительности. Возвращаться домой в Кремль не хотелось, а больше идти было и некуда. Разве что в Стрелецкую слободу, но вскоре все узнают, что я там, прискачут ближники, за ними придворные. И все вернется на круги своя. Льстивые улыбки бояр, состарившаяся жена, дети, выросшие без меня, и дела-дела-дела. Кляузы, доносы, челобитные. Причем, большинство из них можно было решить на месте, не доводя до высших инстанций, но куда там! Всё в Москву, всё пред светлые очи…
Обычно, когда я посещал монастырь, за мной табуном ходили сопровождающие лица или свита. Однако на сей раз я остался совсем один. Сопровождающие меня охранники дожидались за пределами обители, а игуменья никого озадачивать не стала. Может обиделась, а может ещё чего. Пока я общался с ней, день подошел к концу и начало смеркаться, да к тому же еще поднялся ветер. Почему-то у ворот никого не оказалось, и даже в надвратной церкви не было видно ни огонька. Наверное, мне следовало найти своих охранников и вернуться назад в Кремль, но в моей голове продолжали звучать слова Ксении Годуновой и я отчего-то воспринял их как руководство к действию. И я пошел.
Ветер всё усиливался, но я упрямо брел вперед, пока не уткнулся в чей-то ветхий забор. В ноздри отчетливо пахнуло дымом, значит, где-то рядом топится печь, а это означает, что здесь живут люди и есть возможность укрыться от непогоды. С трудом добравшись до крыльца небольшой избушки, я постучал в неё.
- Кого это нелегкая принесла в такую непогоду? – раздается совсем рядом скрипучий голос.
- Пустите путника, - хрипло попросил я хозяев, и моё сознание померкло.
Не знаю, сколько времени я находился в беспамятстве, но, очнувшись, понял, что сижу у русской печи, в которой весело потрескивают дрова и мне тепло! Оружия нигде не видно, но мне отчего-то нет до этого никакого дела. Главное, что я жив, а там посмотрим. Сзади раздается скрип двери, тянет холодом из сеней. Видимо, хозяева вернулись. Надо бы поздороваться, но как только оборачиваюсь, слова застревают в горле. В избушку вошла женщина… скорее старуха… очень древняя старуха. И внешность у неё – ну вылитая Баба Яга! Причём, та, что играл Георгий Миляр в сказках Роу, по сравнению с этой – просто душка!
- Что молчишь, добрый молодец! – снова звучит уже знакомый скрипучий голос.
- Гхм. Здравствуй, красавица!
- Ишь ты, - ухмыляется беззубым ртом хозяйка. – За красавицу спасибо. Давно меня так не называли. Куда путь держишь?
- По делам ехал.
- По каким таким делам? В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.
- Так то – хороший. В царских рейтарах я служу. А там не спрашивают, кто чего хочет. Велено и всё тут!
- И как же ты забрел в нашу глухомань?
- Видать, с пути сбился. И вообще, бабушка. Ты, прежде чем расспрашивать, сначала накорми, напои, а только потом любопытствуй.
- Вот тебе раз, - всплеснула руками старуха. – Только что была красавица, а теперь стала бабушка!
- Что поделаешь, жизнь-то скоротечна! – философски ответил я, и взгляд сам собой наткнулся на большую лопату, которой в печь ставят хлеб.
Волей-неволей вспомнился эпизод сказок, когда добра молодца на чём-то таком пытаются засунуть в духовку. Хозяйка, кажется, сообразила, о чём я подумал и плотоядно ухмыльнулась.
- Испугался? – расплылась в мерзкой улыбке старая ведьма.
- Небось, подавишься, - хмыкнул я в ответ, но рука сама собой схватилась за то место, где обычно находится рукоять кинжала.
- В сенях твое оружье, - правильно поняла намек Баба Яга или как там её зовут.
- А конь?
- А коня уже съела!
- Значит, неголодная!
- Ой, я не могу! – засмеялась хозяйка избушки. – Всяких за свою жизнь повидала, но такого не приходилось. Только вот коня у тебя не было.
- Разве?
- Точно тебе говорю, касатик.
- Ну не было, так не было!
- Чудной ты. То была у тебя лошадь, то не была. Скажи лучше, что ищешь в нашей глухомани?
- Да так, девушку одну.
- Почто?
- Хочу отговорить постриг принимать.
- Ишь, Христову невесту, значит, решил с пути сбить?
- Не так всё! – с досадой отозвался я. – только, боюсь, не смогу объяснить тебе, поскольку сам ничего не понимаю.
- Ох и странный ты, Ваня, ведь знаешь всё, а делаешь вид, что невдомёк тебе.
- Ты о чем?
- Ты ведь из тех, кто свою прошлую жизнь помнит?
- Откуда знаешь?
- По лицу вижу.
- Ну, допустим, и что?
- А то! Была эта девка в той твоей жизни?
- Была.
- И что у тебя с ней было?
- Ничего. За другого она замуж вышла.
- Вот-вот. Тогда ты по ней сох, теперь она по тебе. Всё справедливо.
- И что делать теперь?
- У тебя что, дел никаких нет? – вопросом на вопрос ответила старуха.
- Куда там! – скривился я. – Этого добра у меня – за три жизни не переделать.
- Вот и займись делом, а не по лесам за девками шастай. Своей судьбы еще никто не избегнул и вам с ней не дано.
- И какая же у нас судьба?
- У тебя своя, у неё своя.
- Стало быть, не бывать нам вместе?
- Как знать, милай! – усмехнулась она в ответ. – Ты бы лучше собирался. А то друзья твои обыскались уже
- А ты откуда знаешь?
- Да уж знаю!
Последние слова Бабы Яги донеслись до меня как из другой комнаты, а потом и вовсе все затихло, и мир вокруг меня погрузился в полную темноту. Иногда в ней возникали какие-то непонятные образы, в которых иногда угадывались жена, дети, Алёна с Машкой, затем странная хозяйка, неожиданно превратившаяся в черную кошку.
- Мяу! – нагло сказала она мне.
- Хренамяу! – сердито отозвался я, и хотел было запустить в наглое животное чем-нибудь тяжелым, но ничего не попалось под руку.
- Живы, слава Богу! – раздался совсем рядом обрадованный голос Корнилия и я, с трудом продрав глаза, увидел столпившихся надо мной людей, в одном из которых узнал своего телохранителя.
- А что со мной сделается? – удивился я и попытался встать.
Попытка оказалось не особо успешной, поскольку тут же ужасно заболела голова, и я в изнеможении опустил её обратно.
- Да кто же знает, что с вами может сделаться! – рассердился Михальский. – Скажите, ради всего святого, какая нелегкая вас сюда понесла?
- Не знаю, а где это я?
Литвин недоверчиво взглянул в мои честные глаза и, поняв, что не вру, укоризненно покачал головой:
- В небольшой деревушке в Лужниках. Не представляю, каким образом вы сюда добрались и уж тем более не могу понять, как ухитрились миновать охрану…
- Слушай, дай лучше попить, а то во рту совсем пересохло…
- Вот, пожалуйста, - появилась из-за спины телохранителя, какая-то женщина, чем-то неуловимо похожая на Бабу Ягу, но моложе и опрятно одетая, и подала мне ковш с удивительно вкусным квасом.
- Спаси Христос, - поблагодарил я хозяйку, с сожалением возвращая пустую посуду. – Не дали пропасть от жажды.
- Не за что, - с мягкой улыбкой ответила та.
- Верно, государь, - усмехнулся Михальский. – Эта добрая женщина, действительно, спасла вас. Сначала затащила к себе в дом, а затем позвала на помощь нас. Но я всё же не понимаю, как вам удалось пройти мимо охраны?
- Не бери в голову, я в молодые годы от святой инквизиции ухитрился ускользнуть. Так что ничего удивительного.
- Вот холера, пся крев! [2] – не то, порицая, не то, хваля, отозвался Корнилий, от волнения перейдя на польский.
- Где он? – с ревом ввалился в избу ещё один мой ближник.
- Никита, что ты так орешь? – поморщился я от шума.
- Спасибо тебе Господи! – размашисто перекрестился Вельяминов. – Ведь пол Москвы на ушах стоит, а ему хоть бы хны.
- Да по тише ты, бугай на выгуле! Башка болит.
- Нешто выпил без меры? – обеспокоился окольничий. – Коли так, похмелиться надо, а это мы мигом…
- Нельзя ему пить! – тут же вмешалась хозяйка дома.
- Откуда знаешь? – насторожился Михальский.
- Вижу так.
- Знахарка, что ли?
- Вроде того.
- И что с государем приключилось?
- Отравился он.
- Что?! Кто посмел, говори быстрее…
- Да никто. Хлеб он худой ел, вот и отравился. Хорошо хоть немного, а то и до Антонова огня недалеко.
- Правда? – недоверчиво посмотрел я на женщину.
- Да уж насмотрелась я на таких. Кто, бывает, огнем горит, а у кого такие виденья случаются, что ни в сказке сказать, ни пером написать. С русалками в речке купаются, с лешими хороводы водят.
- Чёрт, - выругался я, сообразив, в чем дело. – Спорынья это!
- Что?!
- Ладно, забудьте. Лучше организуйте сани, да поедем домой. И спасительнице моей не забудьте серебра отсыпать.
- Это мы мигом, - обрадованно воскликнул Вельяминов и побежал распоряжаться.
- Корнилий, - тихонько позвал я телохранителя.
- Что изволите, Ваше Величество, - наклонился он надо мной.
- У Никиты дома всё ладно?
- Да, насколько я знаю, - сделал непроницаемое лицо мой телохранитель.
- А подробнее?
- Ну, хорошо, - сдался литвин. – Боярышня Алёна хотела уйти в монастырь и ей это почти удалось. Но, слава деве Марии, игуменья Ольга не приняла её, а едва та вышла за ворота, как вельяминовские холопы тут как тут.
- И что?
- Ничего. Брат её в тереме запер.
- Это правильно.
Не успели мы договорить, как в избу вернулся Никита и доложил, что всё готово. Кое-как одевшись с помощью ближников, я выбрался наружу и устроился в санях.
- Где хозяйка? – спохватился я. – Поблагодарить хочу.
- Здесь я, государь, - с достоинством отвечала женщина.
- Спасибо тебе, красавица.
- Ну вот, опять красавицей стала.
- Погоди-ка, - даже привстал я со своего ложа. – Так это всё правда?
- Не знаю о чём ты, царь-батюшка, - легко улыбнулась она, - а только видения у всех разные бывают. Одни правду истинную видят, а иных бесы смущают.
- Вот оно как… ну, хорошо. Скажи тогда, чем отблагодарить тебя за спасение? Хочешь, серебра отсыплю, хочешь, терем тебе новый велю поставить. Ну, что ты молчишь, говори не стесняйся.
- Спасибо тебе, государь, на добром слове, а только мне довольно и того, что у меня уже есть.
- Так может, чего другого желаешь?
- Ты уж прости меня – бабу глупую, если что не так скажу, а только есть у меня просьба.
- Говори.
- Слышала я, что к тебе из земель заморских зверей диковинных прислали. Вот бы на них хоть одним глазком взглянуть.
- Хорошо. Будь, по-твоему, - пообещал я, покидая избу.
На улице от свежего морозного воздуха у меня закружилась голова и я обессилено опустился в поданные мне розвальни. Ближники тут же бросились ко мне, отпихнув прочих слуг, и заботливо укрыли медвежьей полстью, чтобы не замерз.
- Алёна то как себя чувствует после всех приключений? – сдуру поинтересовался я у Никиты и только по вспыхнувшему лицу окольничего понял что сглупил.
- Слава Богу, - буркнул тот в ответ и, вернувшись к своему коню, вскочил в седло.
Некоторое время мы ехали молча. Я был погружен в свои мысли, а смотревший на Михальского волком Вельяминов, судя по всему, не горел желанием общаться с тем. Впрочем, долго он не выдержал и злобно прошептал:
- Ты зачем ему все рассказал?!
Телохранитель в ответ лишь пожал плечами, служба, мол, такая. А вот я обернулся и спросил:
- О чём шепчетесь?
- Да мы так…
- Понятно. А что из Нижнего слышно?
- Да вроде бы всё благополучно.
- Точно?
Сразу же понявший о чем я спрашиваю Вельяминов, вздохнул, и начал рассказывать:
- Воевода князь Головин пишет, что звери, персидским шахом присланные, целы и здоровы, только жрут до невозможности много, особенно – слон.
Дело было так. Посольство, посланное мною в Исфахан [3], вернулось с большим успехом. Торговый договор был заключен, русским, шведским и мекленбургским купцам разрешалось торговать по всем территориям подвластным Аббасу, причём тот лично обещал негоциантам защиту. Собственно говоря, грузопоток уже пошел и даже в казне появились первые деньги от этого проекта. Мои подарки произвели на шаха и его гарем самое благоприятное впечатление, и персидский владыка поспешил отдариться. Там были и драгоценности, и восточные редкости, и совершенно роскошное оружие и доспехи, но самое главное – в числе подарков были охотничьи соколы, пардусы [4] и даже слон. И всё бы ничего, но в дороге животина захворала и едва не протянула ноги или хобот, не знаю, как у этих зверей правильно.
Как на грех, в это же самое время польскому королевичу Владиславу приспичило вернуть себе Московский трон, и мне было немного не до того. В общем, я приказал оставить зверьё пока что в Нижнем Новгороде, в шутку пригрозив, что если с ними что случится – спрошу по всей строгости! Разумеется, юмора никто не оценил и воеводе мои слова передали в точности, сопроводив соответствующими пояснениями. Князь, конечно же, перепугался и сделал для комфорта крылатых и четвероногих путешественников все, что только возможно, и даже немного больше. По крайней мере, все они были пока живы.
- Понятно, - кивнул я головой, выслушав доклад. – Надо будет летом в Москву перевести, я детям еще, когда обещал показать.
- Соколов-то можно и нынче, - осторожно возразил Вельяминов, – да и пардусов тоже.
- Можно-то, можно, - поморщился я.
- Что так, государь, - удивился окольничий, - или не желаешь иметь потехи охотничьей?
Вопрос, на самом деле, был больным. Царская охота – это не просто потеха, или, иначе сказать, развлечение. Это ещё и важное представительское мероприятие. По королевским псарням судят о богатстве их владельца. Иностранные послы описывают организацию охот в депешах своим монархам. На Руси с этим издавна всё хорошо, но за время Смуты успело прийти в упадок. А я, примостив своё седалище на трон, восстанавливать прежнее великолепие не спешил. Уж слишком много денег нужно было на всех этих псарей, сокольничих, ловчих и прочих дармоедов. Ей богу, не один полк снарядить можно!
Подарок шаха, с одной стороны, был как нельзя кстати. Ловчие птицы стоят совершенно баснословных денег, как, впрочем, и гепарды. И весть о таком чуде разнесется по всей Европе, вызвав острый приступ зависти у многих коронованных особ. Но вот о том, сколько будет стоить содержание этого «зоопарка» - даже думать не хотелось!
[1] Сарынь – то же что и сволочь.
[2] Пся крев. – Чёрт побери, дословно – собачья кровь. Холера – чёрт. Матка бозка – Божья матерь.(польск.)
[3] Исфахан. – Тогдашняя столица Ирана.
[4] Пардус. – Древнерусское название гепарда.
Глава 5
После Рождества в Москву прибыли ещё два посольства. Как ни странно оба от казаков. Только одно из них было зимовой станицей Войска Донского, а второе посланниками Петра Сагайдачного.
С первыми было всё понятно – донцы явились за жалованьем. Жизнь в тех краях полна опасностей и заниматься хозяйством совсем непросто. Того и гляди налетит враг, все пограбит, пожжет или поломает. К тому же, хлебопашество на Дону запрещено. И чтобы «Верное войско Донское» не протянуло ноги с голодухи, мое величество от щедрот своих подкидывает им муки, водки, свинца, порохового зелья[1] и ещё по мелочи. Не так много, кстати, я как-то прикидывал, сколько на рыло получается и пришел к выводу, что не зажиреешь. Оно и правильно. Донские казаки, на самом деле, - те ещё разбойники, и в недавней Смуте отметились так, что никаких врагов не надо. Однако они ещё и щит от набегов крымских татар или ногаев, так что подкармливать их надо. Остальное саблей добудут.
Общение с Черкасском – так называется столица донских казаков идет через Посольский приказ. Помимо всего прочего, это для того, чтобы в ответ на претензии из Бахчисарая или Стамбула на бесчинства «степных рыцарей» разводить руками и с честными глазами говорить, что знать их не знаем, и вообще они ни разу не наши подданные! И вообще, если вы их сами уймете, то мы будем только рады. Эта игра никого не обманывает, но нам на наши жалобы турки и татары отвечают ровно то же самое. Дескать, степь большая, кочевников там много – разве за всеми уследишь? Напали на ваши рубежи? Негодуем вместе с вами! Ловите подлецов – мы вам слова не скажем.
Ещё есть, так называемые, городовые казаки. В принципе, те же самые люди, но нанятые целыми станицами на «службу с городом». То есть, в гарнизонах на засечной черте; в волжских городках и крепостях на границе с Речью Посполитой. Ими заведует Казачий приказ, руководят которым стольник Иван Колтовский и дьяк Матвей Сомов. Оба во время Смуты пристали к воровским казакам, выдвинулись среди них организаторскими способностями, но сумели вовремя одуматься и присягнули мне. Теперь рулят бывшими подельниками, и, судя по докладам из Земского приказа, получают с них немалую мзду. Дело в том, что казаков много, а действительно хлебных мест с необременительной службой мало. Впрочем, дело это вполне обыденное. Кто куда поставлен на службу – тот тем и кормится.
Но с этими ладно, практически, свои люди, разберемся. А вот зачем прислал послов «самозваный гетман» Сагайдачный [2]?
Принимать казачьих послов в Грановитой палате вместе Боярской думой – много чести. Не говоря уж о том, чтобы вместе с Катариной. По-хорошему им вообще, разговоры с каким-нибудь окольничим не слишком знатным вести…
- Уж ты похлопочи, боярин, - с надеждой в голосе попросил царского вельможу атаман Зимовой станицы Епифан Родилов, а за нами дело не станет, отслужим Его Царскому Величеству.
- Я не боярин покуда, - прогудел в ответ Вельяминов, цепко всматриваясь в лица казаков.
Пришедший на встречу с посланниками Тихого Дона царский ближник вольготно расположился в кресле первого судьи. Стольник Колтовский пристроился за его плечом, а Сомов, скрипя пером, вёл записи. Чуть в стороне от главных переговорщиков держался молодой рейтарский офицер, с интересом поглядывавший на атамана и его спутников, но в разговор не вступавший.
- Мы казаки – люди темные, - пожал плечами Родилов, - только и у нас в Черкасске всем ведомо, что ты, господин, для государя всё равно, что брат названный! Сделай милость, договорись о встрече.
Пришедшие вместе с атаманом есаулы и казаки тут же закивали, подтверждая, мол, так и есть. Всем на Тихом Дону хорошо известно, какой важный человек Никита Вельяминов, тут и говорить не о чем! Одеты казачьи посланники были, как и положено людям их профессии, кто во что горазд. Русские кафтаны перемежались с польскими кунтушами, черкесскими чекменями, а так же татарскими или турецкими халатами, кто их там разберет нехристей. Оружие у всех было богатым, изукрашенным золотой или серебряной насечкой и даже камнями, но видно было, что не своё.
Как я определил? Дело в том, что если богатый и знатный человек закажет себе парадное вооружение, то всё оно будет сделано в одном стиле. Шпага будет иметь одинаковую отделку с дагой, доспехи подходить к шлёму и так далее. А если польская корабела[3] прицеплена к персидскому наборному поясу, за который заткнуто два турецких пистоля, причем один с серебряной насечкой, а другой вовсе без украшений, то будьте уверены, что сие великолепие досталось нынешнему владельцу после дувана.[4]
Дело у казаков и впрямь было серьезное. Обозленные их набегами турки и татары засыпали Мертвый Донец – протоку, по которой донцы прорывались в Азовское и Черное моря, и ещё больше укрепили Азов, добавив к нему укрепления на острове Каланча. А затем развили планомерное наступление на казачьи городки, беря их штурмом и разоряя один за другим. Объединившись, казаки сумели отразить нападение в этом году, но было понятно, что крымцы и азовцы с ногаями от своего не отступят и следующей же весной повторят свою попытку.
- Ишь чего удумали, к государю! – громко усмехнулся рейтарский офицер. – Вроде у него дел других нет, как всяким татям помогать.
Родилов с неудовольствием зыркнул на наглого рейтара, но отвечать не стал, а обернулся к Вельяминову и его спутникам, в надежде, что те поддержат его просьбу. Прочие станичники также проигнорировали выпад, и лишь один молодой казак, тряхнув чубатой головой, горячо высказался в ответ:
- А разве не служили мы верой и правдой государю Ивану Федоровичу? Разве не водил о прошлом годе атаман Стародуб пять тысяч конных казаков на помощь царским ратям к Вязьме?
- Ты, казак, ври да не завирайся, - засмеялся в ответ офицер. – Едва ли две тысячи ратных у Гаврилы Стародуба было, а конных из них, хорошо если половина!
- Что поделаешь, государь, - ничуть не смутившись, отозвался молодец, - не соврёшь – не проживешь!
- Государь?! – изумились посланники, и, переглянувшись, дружно рухнули на колени.
- Ты откуда меня знаешь? – строго спросил я парня. – Или видел прежде?
- Приходилось, - приподняв голову, скупо улыбнулся тот и хотел назваться, но я перебил его.
- Погоди, сам вспомню! Ты – Мишка Татарчонок – джура [5] старого Лукьяна. Как он там, кстати?
- Нет уже дядьки Лукьяна, - покачал головой молодой казак. – Срубили нехристи ещё три лета назад.
- Бывает, - покачал я головой. – Но это дело такое, никого не минует, а живым надобно о живых побеспокоиться. Я про ваши беды, атаманы-молодцы, всё понял, кроме одного. Нахрена вы ко мне с ними приперлись? Турки на ваших глазах засыпали старое русло Донца, крепость выстроили, а вы сидели на жопе ровно, пока вам там не припекло. Теперь вот ко мне заявились, а зачем? Нешто у вас сабли затупились? Или перевелись в степи рыцари?
- Нет, государь, - не вставая с колен, заговорил атаман. – Есть у нас и сабли, есть и кому их в руках держать. Да только супротив пушек одними саблями много не навоюешь. В прежние времена, нам хоть изредка зелья порохового да свинца подкидывали из Москвы, так мы ещё держались, а теперь наги и босы.
- Уж я вижу, - ухмыльнулся, освобождая мне кресло, Вельяминов, намекая, очевидно, на богатые наряды послов.
- А ты не смотри, боярин, на наше убранство! – не смутился Родилов. – Всем войском собирали мы с кого сапоги целые, а с кого шаровары последние, чтобы перед светлыми царскими очами лицом в грязь не ударить. Сказано ведь, «с миру по нитке – голому рубаха»!
- Не прибедняйся, атаман, - прервал его, оторвавшийся от писания, Сомов. – Посылали вам в прошлом годе и свинца и зелья порохового, и хлеба изрядный запас.
- Да что же там посылали! – всплеснул руками Епифан. – Оно, конечно, нам по великой скудости и за то земной поклон, однако же, как ни крути, а после дележки каждому казаку досталось: свинца по пульке; пороху по жменьке; сукна по вершку; а хлеба так и вовсе – один сухарь на двоих!
- Я сейчас заплачу от бед ваших! – посулил я расходившемуся атаману. – Ладно, вставай с колен. Не люблю я этого. Лучше скажи, что делать будете, если жалованье получите? Стоит ли мне в расход входить, а то ведь казна не резиновая!
- Какая, государь? – выпучил глаза поднимающийся Родилов.
- Не бездонная, - пояснил я, чертыхнувшись про себя.
- Ага, понял, надежа! А на вопрос твой отвечу так: коли ты нас пожалуешь, то соберем силы, да и ударим по турку! Един, да другой, да третий! Обшарпаем [6] все берега в Крыму да туретчине, разорим все крепости, какие возьмем, побьём ратных людишек, хоть янычар, хоть кого иного.
- И сколько же вам надо?
Видимо ответ на этот вопрос был давно заготовлен у атамана, и тот, достав из-за пазухи грамотку, развернул её и стал бойко зачитывать казачьи нужды. Причем, тараторил так, что сразу стало понятно – заучил, шельмец! Потому что так быстро читать никакой дьяк не сможет.
- Жалованья денежного, каждому атаману по пяти рублей, а рядовому казаку по три. А всего пятнадцать тысяч восемьдесят рублей серебром!
- Разбойник! – охнул Сомов, услышав столь несуразную цифру.
- Сукна на зипуны хоть сотню поставов[7], зерна – тысячу четвертей, крупы – триста, сухарей тако же, - невозмутимо продолжал посланник Тихого Дона. – А свинца и пороха никак не менее чем по триста пудов, а без того, государь, службу тебе править не мочно!
- Губа не дура, - переглянувшись с Колтаковым, крякнул Вельяминов, и непонятно было, считают ли они расчеты казаков справедливыми или же наоборот.
Я некоторое время раздумывал над расчетами атамана, и никак не мог решить, куда его послать за наглость, на хрен или лучше сразу на дыбу? С другой стороны, этим летом турки начнут воевать с поляками, а значит, вместе с султаном в поход отправится и хан со своими беями…
- Азов возьмешь? – спросил я, пристально взглянув в глаза Родилову.
Тот глубоко вздохнул в ответ, после чего скомкал богатую шапку, которую до сих пор держал в руках и с отчаянным выражением на лице швырнул её себе под ноги.
- Возьму!
- Ой ли?
Дело было в том, что атаман Епифан был давним сторонником похода на Азов. Однако у казаков всё решает круг, а донцам не слишком-то хотелось лезть на крутые палисады турецкой твердыни, рискуя остаться под ними навсегда. Куда как выгоднее было протащить струги свежевыкопанным ериком и отправиться в набег на татарское и турецкое побережье. Конечно, сгинуть можно было и в этом случае, но всё же риску был куда меньше, а добыча в случае удачи, гораздо больше! Но если Родилову удастся получить царское жалованье, да ещё в таком объеме, то его укрепившегося авторитета хватит, чтобы продавить поход и тогда он войдет в историю, как величайший атаман. Только вот военное счастье переменчиво и что делать, если турки отобьют штурм? Скорее всего, казаки сместят неудачника, но это ещё полбеды. Что тогда скажет Иван Мекленбургский, насмешливо глядящий в глаза атаману? Ох и длинные руки у московского владыки и многие вожаки казачьей вольницы, рискнувшие встать на его пути, успели почувствовать на себе их крепость. Взять хоть Ваньку Заруцкого или Баловня…
- Пушек-то дашь, государь? – угрюмо спросил атаман.
- А ты пять тысяч казаков в поход соберешь? – вопросом на вопрос ответил я.
- Соберу.
- И я дам. И пушек и розмыслов, наученных крепости брать. И оружия подкину. Пятнадцать тысяч, правда, не обещаю, это ты загнул, но деньги будут. Но учти, кроме нас – тут собравшихся, об этом никто не знает, и знать не должен. Кто вздумает проболтаться – пусть лучше сразу сам себе язык отрежет. В Москве сейчас турецкий посол, а потому будьте готовы атаманы-молодцы, что вас для видимости из столицы поганой метлой погонят. Это понятно?
- Понятно, царь батюшка, - заулыбался атаман. – Хитрость на войне – первое дело!
- Ладно, ступайте покуда. Мне еще надо с полковником Одинцом встретится.
- Это тот, что Сагайдачный прислал? – насторожился Родилов.
- Ты его знаешь?
- Да казак известный, - скривился донец, - как и его гетман!
- И что ты о них думаешь?
- Да что тут думать! Бородавка и другие голутвенные казаки[8] отобрали у Петьки булаву, вот он и злобится. Будет просить помощи, чтобы опять верх взять и пановать дальше.
- Прямо как ты сейчас?
- Что ты, государь! – атаман сделал вид что оскорбился. – У нас на Тихом Дону такого отродясь не водилось.
- Ну-ну, - хмыкнул я вслед, уходящим казакам.
Судя по их довольным рожам, беседа получилась продуктивной. Во всяком случае, обещания мои их приободрили. Ничего, пусть порадуются. Обещать не значит жениться!
- Государь, - обеспокоенно спросил Никита, когда мы остались одни. – А чего это ты им пособить решил?
- С чем это?
- Так с Азовом!
- А, вон ты про что, - усмехнулся я. – Ну так с нехристями воевать – дело, по любому богоугодное.
- Оно так, - покачал головой Вельяминов. – Только ведь тогда мы с султаном поссоримся!
- Это ещё почему?
- Так ведь не поверит он, что донцы без нашей помощи управились!
- Пусть не верит. Ему все равно не до того будет.
- Это как?
- Да вот так! Он в следующем году собрался в Молдавии воевать, так?
- Так.
- И крымский хан туда своих нукеров поведет?
- Известное дело!
- Ну, вот и пусть воюет. А казачки тем временем ему с этой стороны подгадят. И тогда ему хоть разорвись!
- Оно так. Только нам, какая выгода?
- А вот об этом мы завтра поговорим. Сразу после того, как с посланниками Сагайдачного побеседуем.
Послов низложенного гетмана принимали с куда большим почетом. В Грановитой палате и в присутствии Боярской думы. Полковник Пётр Одинец – кривоногий крепыш в богатом жупане и лицом отъявленного головореза, пытался вести себя как настоящий шляхтич, то есть, гонор пёр через край! Составлявшие его свиту несколько казаков вполне соответствовали своему предводителю, имея вид лихой и придурковатый. Окинув горделивым взглядом толпящихся вдоль стен бояр и дворян, Одинец сдернул с головы богатую шапку и церемонно поклонился.
- Ясновельможный пан гетман всего Низового войска Запорожского, - витиевато начал он, - низко кланяется Вашей Царской Милости и просит разрешения послужить вам так же, как это прежде делали многие славные атаманы!
- Да уж, послужили, нечего сказать, - раздался ропот среди членов Думы, многие из которых воевали в обоих ополчениях, брали Смоленск, сражались под Можайском.
- Взять хоть достославного князя Вишневецкого немало послужившего Их Царскому Величеству Ивану Васильевичу, - нимало не смущаясь, продолжил посол, – всем ведомы его ратные подвигу во славу Христианской веры!
- Помолчал бы про веру, пёсий сын! – прогудел в ответ патриарх Филарет. – Ваше безбожное войско латинянам предалось и зорили Русь хуже поганых. Не щадили ни храмов Божьих, ни монастырей, ни святых старцев. С икон чудотворных не стеснялись оклады сдирать!
- Что было – то было, - развел руки в примиряющем жесте полковник. – Это дело военное и не бывает без крови и разорения. Мы честно и верно служили польскому королю, как и подобает славному запорожскому рыцарству. И если всемилостивейший царь Иван Мекленбургский пожелает того, то так же доблестно послужим и Его Величеству!
- Верно, говоришь? – ухмыльнулся князь Пожарский. – Это ты – полковник, видать про то, как ваши полки стояли у Калуги и ждали, чем дело под Вязьмой кончится? А когда королевич бит оказался, так гетман и ушел не солоно хлебавши.
- Кабы просто стояли! – злобно ощерился Лыков-Оболенский, у которого в Калуге погиб племянник – княжич Василий – служивший когда-то у меня в рындах.
Запорожцы тогда почти прорвались, захватив захаб [9], но вставший насмерть со своими холопами Лыков удерживал вторые ворота до тех пор, пока стрельцы, засевшие на стенах, не перестреляли казаков из пищалей. Город тогда отстояли, но один из сечевиков достал-таки княжича саблей.
- Я же говорю, ясновельможные паны, что на войне всякое случается! – повысил голос Одинец. – К тому же, помнится, многие из высокородных магнатов здесь присутствующих в свое время присягали королевичу Владиславу, не посмотрев на его веру…
Лучше бы он этого не говорил, поскольку слова его только подлили масла в огонь. Некоторые разъяренные думцы уже скидывали тяжеленые парадные ферязи и засучивали рукава, другие, не тратя времени даром, взялись за посохи. Ещё минута и случилось бы побоище, совершенно не входившее в мои планы.
- Унять лай! – коротко велел я Вельяминову.
- Тихо! – во всю мощь своих легких заорал окольничий, заставив расходившихся бояр опомниться.
Впрочем, некоторых, особо буйных, пришлось-таки оттаскивать. Но, к счастью, всё обошлось без вызова стражи и смертоубийства.
- Слушайте волю Государеву! – снова заорал Никита и вперед вышел думный дьяк Рюмин.
- Всемилостивейший государь, царь и Великий князь всея Руси Иван Федорович, - начал тот нараспев читать мой полный титул. – Благодарит за службу атамана Сагайдачного и Низовое войско Запорожское, однако же, объявляет всем свою волю, что желает жить со своими соседями в мире и братской любви, а потому никаких воинских людей брать к себе на службу, помимо тех, что уже есть, не изволит! Но пребывая в неизбывном расположении к атаману и его людям, жалует им от щедрот своих сто рублей серебром.
Думцы ошарашено переглянулись, после чего по их рядам поползли смешки. Пожалованная сумма была годовым окладом средней руки стольника и для человека, ставящего себя на одну доску с коронованными правителями, была просто унизительной. К тому же, Сагайдачного назвали не гетманом, а всего лишь атаманом. Лицо правильно всё понявшего Одинца потемнело, но он сумел сохранить самообладание. Отвесив ещё один поклон, полковник в сдержанных, но вместе с тем учтивых, предложениях поблагодарил меня за оказанную честь, и собрался было уходить, но один из его подручных – высокий статный казак, не смог сдержать темперамент.
- А что браты, - звонко спросил он у своих спутников, тряхнув чубатой головой, - посмели бы насмехаться над нами москали, когда бы стража не забрала наши сабли?
- Грицко, замолчи за ради Господа Бога! – зашипел на него полковник, но было поздно.
В Грановитой палате повисла зловещая тишина. Распоряжавшийся приемом Вельяминов сам был готов кинуться на нахала, не говоря уж о других присутствующих. Но тут вперед вышел недавно пожалованный в думные дворяне князь Дмитрий Щербатов и, без улыбки глядя в лицо казака, спросил:
- А ты – собачий сын, повторишь мне это в лицо, когда тебе вернут саблю?
- Тю! Та запросто! – ощерился запорожец.
- Вот тогда и поговорим…
- А ну-ка прекратить! – заорал вклинившийся между ними Вельяминов. – А то сей же час оба в железах окажетесь!
- Ваше Величество! – воззвал обескураженный Одинец. – Прошу напомнить вашим людям, что мы – посланники гетмана Сагайдачного!
- Прекратить свару! – впервые за время приема подал я голос. – Никто не упрекнет меня, что при моем дворе плохо обошлись с послами. Посему велю охранять их от всяких посягательств до тех пор, пока не покинут пределы царства нашего.
Все присутствующие одобрительно загудели, и только задиристый запорожец все никак не мог успокоиться, чем и решил свою судьбу.
- Живи покуда, - презрительно усмехнулся он в сторону Щербатова.
- Однако же полагая поединок делом рыцарским, не стану препятствовать ему, если нет иного способа разрешить конфликт без урона чести!
- Благодарю, государь, - поклонился большим обычаем князь.
Едва послы отправились восвояси, у меня собрался «ближний круг» чтобы обсудить создавшееся положение. Правда, на сей раз на этом совещании присутствовали два новых человека – Филарет и князь Пожарский. Первый принял приглашение как должное и, с достоинством усевшись в предложенное ему кресло, обвел строгим взглядом моих ближников. Иван Никитич Романов на взгляд брата обратил внимания не более, чем на настенную роспись, Вельяминов с фон Гершовым так же остались бесстрастными, а вот Рюмина и Михальского с Пушкаревым, похоже, проняло. Во всяком случае, сесть они так и не решились.
- Что скажете, господа хорошие? – поинтересовался я у собравшихся.
- Дозволь слово молвить, Государь, - поклонился Клим.
- Говори, если есть чего.
- Не изволь гневаться, а только крепко обидел ты, Сагайдачного. Будет теперь каверзы строить, а он на эти дела мастер!
- Нам с ним детей не крестить, - жестко усмехнулся Филарет.
- Оно так, Владыка, однако же зачем лишний раз ссориться там, где без того обойтись можно?
- На службу его все одно брать нельзя. Мы с османами и крымцами миру хотим, а он только из-под Перекопа вернулся. Я чаю в Стамбуле не возрадовались бы, коли его в Москве приветили. А уж про Бахчисарай и толковать нечего!
- Кстати, а до Кантакузена уже довели, что посланникам гетмана от ворот поворот дали? – поинтересовался я.
- Ещё нет, но за тем дело не станет.
- Вот и славно. Пусть турки без опаски идут в Валахию и Молдавию ляхов воевать. Я к ним на помощь не пойду.
- Не пойму я, государь, - прокашлявшись, спросил Пожарский. – А какая нам с того корысть?
- Хороший вопрос, Дмитрий Тимофеевич, - усмехнулся я. – Первая выгода в том, что пока ляхи с турками будут заняты, к нам они не полезут!
- Да они и без того бы не полезли, - пожал плечами князь.
- Верно. Только вместе с султаном на войну и крымский хан отправится, стало быть, и татары наши рубежи тревожить не будут. Это вторая выгода!
- А третья есть?
- Есть, князь, как не быть. Король Сигизмунд – союзник императору Рудольфу, и если Речь Посополитая потерпит поражение, просто вынужден будет вмешаться. Может быть тогда, этому узколобому фанатику дойдет, что христиане молящиеся чуть иначе чем он, все же лучше магометан?
- О вотчинах своих беспокоишься? – понятливо покивал головой князь.
- Не без этого, - не стал отрицать я очевидное.
- Единоверцев бывших защитить хочешь? – прищурил глаз Филарет.
- Хочу избежать ненужного кровопролития и разорения земли. Своей в том числе.
- Прошу прощения, мой кайзер, - вступил в разговор, помалкивающий до сих пор фон Гершов. – Но, боюсь, вы заблуждаетесь на счет Габсбурга. Король Сигизмунд, конечно же, друг Императора Рудольфа, но вот Император Священной Римской Империи совсем не друг польскому королю. Цесарцы палец о палец не ударят, чтобы помочь полякам.
- Может быть и так, - не стал спорить я.
- А ежели турки совсем ляхов побьют? – озвучил общие опасения Вельяминов.
- Да и хрен бы с ними!
- А если следом на нас полезут? – не унимался окольничий.
- Это вряд ли.
- Отчего так думаешь, государь? – удивился, внимательно прислушивавшийся к нам Пожарский.
- Есть такая вещь, Дмитрий Тимофеевич, как «логистика» - усмехнулся я. – Не смогут турки до нас дойти большим войском, а малое мы побьём!
- Это почему же?
- Как бы тебе объяснить. Вот как султан войска собирает? Под рукой у него только пешцы-янычары, да пушкари-топчи, а войско в основном конное. И вот покуда он это войско соберет, пол лета пройдет. Пока дойдут до границы и вторая половина минует. А воевать когда? Сильны ещё Османы, ой как сильны, но вот завоевывать им новые страны все труднее и труднее! Немало они ещё крови христианской выпьют, пока их обратно погонят. Могут и до Вены дойти, могут и половину Речи Посполитой откусить, но вот до нас не дойдут. Нам к ним идти придется!
- Это зачем же? – встревоженно спросил боярин Романов.
- А куда деваться, - пожал я плечами. – Рано или поздно этот нарыв гнойный, называемый Крымским ханством надо будет вскрывать!
- Крым воевать?! – изумились все присутствующие. – Да как же это, кормилец, при нашем-то сиротстве!
- Зачем же сразу воевать? – хитро усмехнулся я. – Ну-ка Клим, подай-ка нам чертеж.
Рюмин послушно вытащил откуда-то большой тубус, из которого извлек свернутую в рулон карту из толстой бумаги, которую с немалым грохотом расстелил на столе. Русь на ней была изображена достаточно подробно и, насколько я могу судить, достоверно. На счет Северного побережья Черного моря ничего сказать не могу, я его настолько подробно не помнил. Но, всё же, Дон и Днепр на ней были, очертания Крыма вполне угадывались, так что на первый случай и такой карты было достаточно. Но особенно бросалось в глаза большое белое пятно между нашими и крымскими владениями, на котором были пунктиром обозначены Изюмский и Муравский шляхи, по которым на Русь ходили в набеги крымцы и ногаи.
- Дикая Степь! – закусив губу, прошептал Филарет.
- Она самая Владыка, - согласился я.
- А это что? – ткнулся в чертеж палец Пожарского.
- А это, князь, засечная черта, которую нам надо построить пока татары будут заняты войной с поляками.
- Ох ты ж…! – первым не выдержал молчавший до сих пор Пушкарев, но тут же испугано посмотрел на патриарха.
Однако Филарет не обращая внимания на его богохульство, внимательно осматривал чертеж, явно пытаясь что-то для себя уяснить.
- Государь, - осторожно спросил он. – А ведь она куда далее той, что была при Иване Васильевиче построена?
- Верно, - согласился я, - гораздо южнее. И если мы её быстро поставим, то она куда большую территорию прикроет. И куда больше земли в оборот введет.
- Это же сколько крепостей возвести надобно, - сокрушенно покачал головой патриарх.
- Для начала, ровно двадцать одну! – охотно пояснил я. – В каждой разместится гарнизон в тысячу человек. Пятьсот казаков, двести стрельцов, двести драгун и сотню пушкарей, воротников и прочих. Это не считая посада и населения для окрестных деревень.
- Это где же такую прорвищу народа найти?! – задохнулся от удивления Вельяминов. – Одних ратных двадцать одна тысяча!
- И прочих не менее двухсот тысяч!
- Да ведь вся Русь разорена… ограблена… многие земли до сих пор впусте…
- И Бог с ними! Тут-то, на Юге земли куда как плодороднее. Если их в оборот ввести, втрое – вчетверо больше хлеба собрать можно будет!
- Это верно, да только где людей брать?
- Ну, во-первых, надо своих праздношатающихся людишек подсобрать и на эти пустующие земли посадить. Все больше польза будет. Во-вторых, кинуть клич в Литве и Поднепровье. Если кто похочет от притеснений ляшских спастись, кто желает веру отцов сохранить, пусть идут к нам. Ну и в-третьих, скоро из Чехии народ бежать начнет. Потому как война там начнется прежестокая! И если этих людей к себе переманить, то большая польза может быть царству нашему. Народ там мастеровитый и знающий. Найдутся и ремесленники искусные, и рудознатцы, и много ещё кого.
- Иноверцев к себе пустить? – нахмурился Филарет.
- Скажи Владыка, - вздохнул я. – Богоугодное ли это дело, впустить к себе в дом погорельца?
- Вполне, - ничуть не смутился тот. – Однако, что будет, если тот погорелец, в твоем доме свои порядки устанавливать начнет?
- А вы тогда на что? – удивился я. – Епископы, монахи да священники? Вот и покажите людям красоту и истинность Веры Православной! Бухтеть про «Третий Рим» много ума не надо, а вот убедить людей к Истине прийти, разве не достойнее стезя для истинного пастыря?
- Да, умеешь ты – царь православный, в искушение ввести, - покачал головой Филарет.
- Ну сам посуди, Владыка! – не ослаблял напор я. – Чехи они как и русские от одного славянского корня. Язык у нас схож, вера разная, но латинство одинаково неприемлем. По-первости будут, конечно, дичиться, не без этого. А вот вырастут у людей дети, да внуки и станет для них Русь домом, а они русскими.
- Ну, ладно-ладно, - сдался патриарх, - уговорил аки змей сладкоречивый! Ты мне только одно скажи, где на всё это денег взять? Тут ведь одного рижского леодра [10] не хватит!
- Эх, Федор Никитич, - покачал я головой, напомнив мирское имя патриарха. – И где тот миллион! Уж и полушки от него не осталось, всё в дело пошло…
Зачем я позвал на это совещание Филарета и Пожарского? Всё просто. Первый представитель старой московской знати, предки которой служили ещё сыновьям первого московского князя Даниила и их потомкам. Второй, напротив, представлял многочисленное худородное русское дворянство большинство из которых выдвинулись во время Смуты. Увлечь этих людей перспективами освоения земель Дикого поля дорогого стоило. После устройства засечной линии появится много свободных от владельцев и вместе с тем весьма плодородных земель, получить которые в поместье или ещё лучше в вотчину было очень заманчиво. Ради такого куша они горы свернут! И что самое главное, для достижения вожделенной цели, будут интриговать против друг друга, а не верховной власти. То есть меня.
Весть о том, что князь Щербатов будет биться на поединке с посланником гетмана Сагайдачного, вихрем разнеслась по Москве. Слишком памятны были столичным жителям, пережившим Смуту, бесчинства творимые запорожцами на службе у разного рода Самозванцев. Молодой же князь был своим, принадлежавшим к старому и известному всем роду. Так что казаку никто не сочувствовал, скорее все желали победы молодому дворянину. Хотя дуэли не были приняты в Русском государстве, существовала традиция судебных поединков, когда силой оружия решалось, на чьей стороне Бог, а кто сутяжничает по наущению Врага рода человеческого. Вот и эту схватку многие рассматривали как Суд Божий.
Разумеется, я тоже не мог пропустить такое событие. Во-первых, казак своей наглостью изрядно меня разозлил. Во-вторых, как ни стыдно это признавать, развлечений в Москве не так много и я откровенно скучал. В-третьих, я испытывал достаточно противоречивые чувства к молодому князю Щербатову. С одной стороны, он спас во время бунта от гибели маленькую Марту Лямке, а она, как не крути – моя дочь! С другой, проведенное дознание со всей отчетливостью показало, что Дмитрий замешан в бунте. И хотя прямых улик против него не было, в другое время и косвенных вполне хватило бы для допроса с пристрастием.
Распорядителем поединка вызвался быть фон Гершов. Он быстро договорился с полковником Одинцом и его людьми, что схватка будет до смерти, или пока одна из сторон не признает себя побежденной. Оружием дуэлянтов будут сабли. Драться им придется пешими и без доспехов. Если оружие сломается – его можно заменить, но кинжалы или любые другие ножи не допускаются. После этого, померанец деловито измерил длину клинков у обоих участников и, сделав вывод, что разница совершенно некритична, дал знак.
Пока князь с казаком готовились к схватке, я спросил у сидевшего от меня неподалеку Пожарского:
- Дмитрий Тимофеевич, а где твой Петька запропал? Что-то я его давно не видел!
- Недужен, - смущенно ответил князь.
- Это чем же? – ухмыльнулся я.
- Да так, - помялся бывший предводитель ополчения, - хворает…
- Может к вам лекаря прислать?
- Благодарю за милость твою, государь, а не стоит, - твердо отказался Пожарский. – Бог даст, поправится.
На самом деле, я прекрасно знал причину недуга княжича. Не так давно, сильно сдавший в последнее время Пожарский решил, что старшего сына пора женить и стал подыскивать ему невесту. Поскольку, Дмитрий Тимофеевич, был человеком домостроевских понятий, поинтересоваться мнением наследника ему и в голову не пришло. Будущую невестку он подобрал из довольно состоятельной семьи хорошего древнего рода и был уверен, что сделал все как нельзя лучше. Каково же было удивление старого воина, когда Пётр, вместо того чтобы на коленях благодарить отца за заботу, уперся рогом и заявил, что жениться теперь вовсе не желает. А на вопрос, какого ему ещё рожна надобно, отвечал, что суженая у него есть и ему без неё свет не мил, а если батюшка будет упрямиться, то он лучше без наследства останется, чем женится на нелюбимой! За подобную наглость, Петька был нещадно бит и посажен под замок на хлеб и воду. Последнее, впрочем, совершенно не помогло, и княжич продолжал стоять на своем.
- Стало быть, не хочет жениться? – усмехнулся я, внутренне потешаясь над попытками прямодушного князя скрыть свои мысли.
- Ты, я смотрю, и так всё знаешь! – с досадой пробурчал Пожарский.
- Не всё, князь, - засмеялся я. – К примеру, совсем не знаю, кому же так повезло?
Тут начался поединок и мы, прекратив посторонние разговоры, впились глазами в участников. Григорий был шустрым малым с дерзким и по-своему красивым лицом. Про таких говорят – девкам нравятся. Саблей он владел, как продолжением руки, выписывая на потеху собравшимся разнообразные кунштюки, и насмешливо при этом улыбаясь.
Дмитрий, напротив, был довольно высок ростом, неплохо сложен. Лицо его было не слишком выразительным, и на противника он смотрел спокойно и с легким недоумением, как будто, не понимая, что вокруг происходит. Клинок он держал опущенным острием вниз, никаких пируэтов им не выделывал и вообще, держался совершенно невозмутимо.
Первым в атаку ринулся казак, обрушив на своего противника град ударов, постоянно меняя их направление и силу. Князь пока только оборонялся, то отбивая их, то уворачиваясь от наседавшего противника. Так длилось довольно долго, и казалось, что ещё немного и запорожец дожмет своего врага, но тут Щербатов перешел в контратаку и лезвие его сабли легко чиркнуло соперника по предплечью.
- Корнилий, ты его учил? – спросил я у телохранителя.
- Нет, Ваше Величество, - сдержано ответил Михальский.
- Странно, это удар был вполне в твоем стиле.
- Нет, государь, - скупо улыбнулся он, - если бы это был я, казак уже остался бы без руки.
- Если бы это был ты, он бы и не подумал задираться, - пробурчал я в ответ. – Твое мастерство всем хорошо известно. Но всё же я уверен, что без твоих уроков не обошлось.
- Я когда-то учил Панина, - пожал плечами литвин, а князь начинал службу в его полку.
- Ну, конечно!
Между тем, поединок подходил к своей кульминации. Казак, почувствовав, что теряет силы, бросился в последнюю атаку, рассчитывая пробить оборону противника, но тот продолжал действовать наверняка и отбивал удар за ударом. Всё же в какой-то момент запорожцу почти повезло, клинок его оружия дотянулся до тела врага и прочертил на белой рубахе красную линию, но эта удача стала последней. Ответным ударом Щербатов разрубил ему бок и тут же отскочил в сторону, как будто, не желая испачкаться хлынувшей из раны кровью. Ноги его противника подкосились, и он опустился на колени. Сабля с жалобным звоном ударилась оземь, и её хозяин тут же последовал за ней.
- Сдавайся! – крикнул поверженному противнику князь.
- Чего ждешь, рубай! – хрипло отозвался тот, с ненавистью посмотрев на победителя.
- Отставить! – громко велел я, расходившимся соперникам и повернулся к Одинцу. – Полковник, я полагаю, исход поединка очевиден?
- Разумеется, Ваше Величество, - с поклоном отвечал посол.
- И у вас нет претензий?
- Нет, государь, - покачал головой запорожец. – Грицко сам нарвался.
- А коли так, то доводить до смертоубийства не станем. Врача раненым!
Одинец в ответ сдержано поблагодарил, хотя по лицу его было видно, что в выздоровление товарища он не верит. Тем не менее, не пропустивший такого случая О´Конор внимательно осмотрел обоих пострадавших, тщательно очистил им раны, после чего перевязал.
- Что скажете, Пьер? – поинтересовался я.
- Рана Щербатова не опасна, хотя пару дней может быть жар. Но он человек молодой и сильный, а потому всё должно окончиться благополучно.
- Понятно, а что с казаком?
- Все в руках Божьих! – пожал плечами эскулап.
- Государь, нам надобно возвращаться к гетману, - нерешительно начал полковник. – Позволено ли мне будет просить о милости?
- Если вы о своём товарище, то можете не беспокоиться. О нём позаботятся.
- Благодарю, Ваше Величество!
- Не стоит. Что же касается Сагайдачного, то передайте ему, что в другое время, я почел бы за честь, принять его службу, но теперь обстоятельства сильнее меня.
- Я запомню ваши слова.
- Ну и прекрасно. До границы вас проводят. Прощайте.
Всё это время бледный Дмитрий Щербатов стоял в сторонке, ожидая моего решения. Кто-то из слуг подал ему кафтан, который он накинул на плечи.
- Что, князь, и тебе досталось? – сочувственно спросил я.
- Царапина, государь.
- Хорошо, если так! Ну, а поскольку ты дрался не просто так, а защищая честь, в том числе и мою, да к тому же победил, я тебя пожалую. Проси, чего хочешь. Ну что молчишь?
- Есть у меня одно желание, государь, - вздохнул Щербатов. – Да, боюсь, ты мне за него велишь голову отрубить.
- О как! – удивился я. – Но, раз начал, говори. Может, и сохранишь голову-то. К примеру, ссылкой отделаешься, или ещё как.
- Жениться я хочу и прошу на то твоего дозволения.
- Ну, брат, за это точно казнить не стану. Нельзя же дважды наказывать…
- Не смейся, царь православный, - буквально взмолился парень и упал в ноги. – Люблю я её и свет белый мне не мил. Я и с казаком зацепился от тоски. Думал, срубит он меня, да и пройдет боль в душе.
- Охренеть! А я тут при чем?
- А не разрешишь, так вели казнить, ибо муку душевную терпеть, сил больше нет!
- Так, отставить комедию! – совсем растерялся я. – Кто-нибудь, что-нибудь понимает вообще?
- Дело-то немудреное, - охотно пояснил мне всезнающий Михальский. – По Алёне Вельминовой он сохнет.
- Да ладно!
- Истинно так, государь, - подтвердил несчастный влюбленный.
- Погоди-ка, а это ведь она тебя с драгунами из пистолета шуганула на Москве?
- Было такое, - подтвердил Корнилий.
- Видать крепко контузило!
- Не без того.
- Ладно, вставай, добрый молодец, - поразмыслив, велел я Щербатову. – Вон видишь здорового дядьку в богатой шубе? Это Никита Вельяминов – её старший брат. Вот к нему сватов и засылай. Я, конечно, самодержец, тиран и всё такое прочее, однако, в подобном деле приказывать не стану. Сладитесь, твоё счастье! Нет – не обессудь!
- Но, государь, - удивленно поднял глаза князь. – А как же…
- Благословления просишь? Так это к патриарху…
Резко отвернувшись, я потребовал коня и, едва его подвели, вскочил в седло. Сопровождающие тут же последовали моему примеру, после чего наша кавалькада дружно понеслась к Москве. За поединком наблюдало много народу, поскольку случалось подобное не часто, а значит, многие видели и что победитель о чём-то меня просил, стоя на коленях. Но говорили мы тихо, а потому в чем дело, мало кто понял. И на следующий же день, по столице поползли самые разные слухи, один чуднее другого.
[1] В нашей истории в 1613 году жалованье Донским казакам было определено 6000 рублей в год; 2000 четвертей хлеба; 100 пудов пороха, 100 пудов свинца и 100 ведер водки. Однако на деле оно редко превышало 2 тысяч рублей, 300 четвертей хлеба и по 40 пудов свинца и пороха, а так же 50 ведер водки.
[2] Первым настоящим гетманом, то есть пожалованным этим званием королем, был Зиновий Богдан Хмельницкий.
[3] Дага. – Кинжал. Корабела – разновидность сабли.
[4] Дуван. – Добыча. Дуванить дуван. – Делить добычу. (стар. казачье)
[5] Джура – молодой казак-оруженосец.
[6] Шарпать. – Грабить.
[7] Постав. – Торговая единица для тканей. Примерно – 37 аршин сукна или 26 погонных метров.
[8] Голутвенные – то есть, бедные. Вообще, казакам полагалось быть бедными, а всю добычу либо жертвовать монастырям, где доживали свой век увечные на войне товарищи, либо прогуливать. Но на самом деле казачья старшина хотя и уступала в богатстве польским магнатам или русским боярам, но не намного.
[9] Захаб. – Укрепление прикрывавшие крепостные ворота.
[10] Леодр. – Миллион по древнерусскому счету. Кто хочет узнать о происхождении «рижского леодра» читайте «Конец Смуты»
Глава 6
Известия о том, что посольство Сагайдачного к царю провалилось, да ещё и едва не стоило одному из посланников жизни, быстро достигло ушей Фомы Кантакузена и сильно обрадовало его. Во всяком случае, так мне доложил, часто встречавшийся с ним Рюмин. Это меня полностью устраивало, поскольку ссориться с Блистательной Портой в мои планы пока не входило. Однако, непостижимым для меня образом, хитрый грек пришел к выводу, что это решение было принято под влиянием моей супруги, и отправил царице богатые дары.
Донельзя удивленная Катарина, разумеется, стала узнавать, чем вызвана подобная щедрость и вскоре явилась ко мне за разъяснениями.
- Иоганн, что означает ваш отказ гетману? – спросила она, появившись на пороге моего кабинета.
Одним из последствий крещения, для шведской принцессы, была необходимость носить русское платье, по крайней мере, на людях. Стоит ли говорить, что это не слишком ей понравилось. Впрочем, Катарина Карловна быстро нашла выход из сложившегося положения и, приехавшие в составе ей свиты портнихи, быстро изготовили своей госпоже наряды в которых, иной раз причудливо, сочетались элементы русской и западноевропейской моды. Как оказалось, сарафаны вполне могут подчеркивать грудь, а летники фигуру.
- Вы прекрасно выглядите, сударыня, - скользнул я взглядом, по платью царицы.
- Рада, что вам понравилось. Но вы так и не ответили…
- Если вы про Сагайдачного, то мой отказ значит, что я не собираюсь воевать, следовательно, не вижу смысла тратить деньги на подкуп подобного рода союзников. К слову, весьма ненадежных.
- Но, что он станет делать, получив ваш отказ?
- Скорее всего, пойдет на поклон к своему королю.
- Это значит, что Сигизмунд станет сильней?
- В какой-то мере, да.
В глазах супруги мелькнул огонь, но она, хоть и не без труда, сумела сдержаться. Дело в том, что став сначала немецкой герцогиней, а затем и русской царицей, Катарина Ваза ни на секунду не переставала быть шведской принцессой, и, вольно или невольно, оценивала все события с точки зрения выгод своей родины. И в этом смысле всякое усиление польских родственников казалось угрожающим интересам её коронованного брата, а стало быть, и ей тоже.
- Мне кажется, что вы, Ваше Величество, не отдаете себе отчет в опасности подобного усиления, - поджав губы, заметила она.
- Напротив, вполне отдаю, - пожал плечами я в ответ. – Более того, в данный момент нахожу это весьма выгодным.
- И в чем же вы видите выгоду?
- Я очень надеюсь, что подобное усиление вскружит вашему кузену голову, и он вляпается в какую-нибудь авантюру. Лучше всего в войну с Османской империей.
- Это было бы не плохо, но если он повернет свое оружие на Север?
- Если вы имеете в виду его вяло текущий конфликт с Швецией, то я не вижу в этом особой беды.
- Мне кажется, или вы стали забывать, кому обязаны короной на вашей голове?
- Если вы про Земский собор, то, как раз, нет! Видите ли, сударыня, так случилось, что наши с вами русские подданные всеми силами души ненавидят казаков, причем, запорожских в особенности. И говоря по совести, у них на это масса весьма уважительных причин. Так что, когда послы самозваного гетмана вернулись восвояси, не солоно хлебавши, это вызвало немалое удовлетворение в самых разных слоях москвичей.
- Но отчего такое отношение, ведь они тоже православные, а для ваших подданных это так важно!
- Полноте, Като, - скупо улыбнулся я на её выпад. – Принадлежность к лютеранству совсем не мешало ожесточенно воевать Швеции и Дании, так чем же хуже приверженцы греческой веры?
- Пусть так, но…
- Катарина, чего вы добиваетесь? – перебил я жену, прежде чем она начала возражать.
- В каком смысле?
- В прямом. Лично у меня только один приоритет – сделать так, что бы наше царство досталось нашему сыну в наилучшем состоянии. Всё остальное я оцениваю лишь с этой точки зрения.
- Так вот почему вы погубили будущее нашей дочери?
- Вы не справедливы ко мне.
- Разве?
- Да. И поверьте мне, если наш сын будет твердо сидеть на троне, он сможет делать всё, что ему заблагорассудится. В том числе выдать свою сестру замуж за лютеранина, католика или кого угодно.
- Вот уж не думала, что наше положение настолько неустойчиво!
- Более чем, дорогая моя! Я до сих пор остаюсь царем только потому, что все время побеждаю. Что с каждым днем моего царствования положение подданных становится хоть немного лучше. И если так будет продолжаться и далее, то это будет связываться в народном сознании именно с правлением нашей династии. По крайней мере, до тех пор, пока потомки не наделают таких глупостей, что перечеркнут все наши старания. Я не могу это предотвратить, но постараюсь дать им запас прочности.
- И будущее нашей дочери вы так же готовы положить на этот алтарь?
- Что же, прямой вопрос заслуживает такого же прямого ответа, - вздохнул я. – Если случится подобная надобность, монарх должен быть готов пойти и не на такие жертвы. Однако совершенно очевидно, что выгодный брак принцессы Евгении с представителем достойного рода принесет нашей династии значительно больше пользы, нежели её заточение в монастыре.
- Но ведь её нынешнее вероисповедание может послужить препятствием…
- Като, давайте будем решать проблемы по мере их поступления!
- Хорошо, - неожиданно покладисто согласилась царица. – Будем, считать, что вы меня убедили.
- Я рад, что мы нашли общий язык.
- Скажите, Иоганн, а что это за история с дуэлью князя Щербатова и посла гетмана?
- Да нет никакой истории. Просто обычная ссора горячих молодых людей, не слишком обременённых разумом. Но вас, вероятно, интересует не ход поединка, а то, что случилось позже?
- Вы как всегда проницательны, Ваше Величество, - с легкой улыбкой ответила Катарина. – Меня до крайности удивило это сватовство само по себе, но более всего ваша реакция на него.
- А что я должен был делать? Алена – девушка свободная, у неё есть старший брат. И если он сочтет эту партию приемлемой, то я и вовсе не вижу препятствий.
- Право, я не ожидала от вас подобного.
- Увы, вы совсем не знаете меня, а я вас. Никто в этом не виноват, кроме, может быть, вашего покойного отца и, слава Богу, здравствующего брата. Но, как знать, возможно, мы сможем исправить это?
Похоже, шведская принцесса оказалась совершенно не готова к подобного повороту. Её лицо немного побледнело, дыхание участилось, а ладони начали нервно теребить кружевной платок.
- Но для этого нужно быть откровенными друг с другом, - тихо промолвила она, нерешительно взглянув мне в глаза.
- Спрашивайте, - пожал я плечами, приготовившись к допросу с пристрастием, посвященному моим амурным похождениям и беспутной жизни в разлуке с женой.
И тут она в очередной раз сумела меня удивить.
- Тогда ответьте мне, Иоганн, что за проект вы затеяли на границе с Крымским ханством?
- Что, простите?
- Государь, - в голосе шведки появились стальные нотки. – Если вам угодно, чтобы я была верным союзником во всех начинаниях, мне нужно знать о них всё!
- Гхм, - едва не поперхнулся я. – Впрочем, извольте. Судя по всему, вы и так рано или поздно все узнаете, так что лучше уж от меня. Итак, между нашим с вами царством и владениями крымского хана, есть обширные никем не заселенные территории с весьма плодородными почвами. Я желаю заселить их людьми и ввести, таким образом, в хозяйственный оборот. По самым скромным подсчетам, эти территории могут в течение десятилетия вдвое увеличить количество хлеба и прочей продукции сельского хозяйства нашего государства.
- Это звучит заманчиво, но ведь эти новые владения не так просто будет защитить. Или я что-то не понимаю?
- Нет, сударыня, вы абсолютно правы. Понадобится линия сплошных укреплений протяженностью более пятисот вёрст.
- Но это же будет стоить очень дорого! А подобные сооружения уже возводились?
- Да. Так называемая «Заповедная черта» царя Ивана Грозного. К сожалению, она сильно обветшала и пришла почти в полную негодность.
- Но вы решили не восстанавливать её, а построить новую?
- Это будет ненамного дороже…, - начал, было, я, но Катарина меня перебила:
- Я поняла ваши резоны, Ваше Величество, и нахожу их основательными, однако, где вы возьмете столько людей, чтобы заселить эти пустующие земли? Сколько я слышу от представителей земства и воевод, все жалуются на крайнюю скудость в людях.
- Это проблема, - согласился я.
- И как вы намерены её решить?
- За счет Европы. Как вы знаете, император Рудольф начал войну. Это приведет к массовому бегству населения от ужасов войны. Грех не воспользоваться подобной ситуацией.
- Послушайте, Иоганн, - скупо улыбнулась Катарина. – Я тоже недолюбливаю католиков, однако сказать, что войну развязал император немного слишком! Если бы одно из ваших владений решил под шумок занять Фердинанд Пфальцский, и вы бы наверняка взбеленились.
- Это так, - скупо улыбнулся я. – Но Рудольф во многом сам создал эту ситуацию своей религиозной нетерпимостью. Так что теперь он всего лишь пожинает плоды и продлится это довольно долго.
- Отчего вы думаете, что конфликт затянется? Евангелическая уния не поддержала притязания Фердинанда, а сам он вряд ли сможет долго сопротивляться.
- Всё так, но имперцы, разгромив Чехию и Пфальц, не успокоятся на достигнутом и евангелисты ещё сто раз проклянут свою близорукость.
- Война будет разрастаться?
- Боюсь, что так.
- Кстати, мне подумалось, что нашим владениям в Германии тоже не помешают новые подданные. К тому же туда чешским беженцам добраться будет куда проще…
- Неужели вы, сударыня, при всей вашей проницательности, питаете иллюзию, что Мекленбург сумеет остаться в стороне во время этой идиотской распри?! – вскипел я. – Как раз напротив, нашим подданным тоже придется бежать от имперцев и уж лучше пусть они направятся к нам на Русь!
- Вы столь уверены в военном гении императора?
- Вот уж нет! Но у него, при всей его фанатичности, достанет здравого смысла и денег, чтобы нанять профессионалов, а протестантские князья непременно возжелают воинских лавров и лично поведут в бой свои куцые армии. Замечу, каждый по отдельности, так что их всех разобьют по очереди и кое-кто может лишиться своих владений.
- Неужели у Евангелической унии не найдется лидера.
- Вряд ли, Като. На самом деле есть только два человека, которые могли бы их объединить. Это король Кристиан Датский и ваш брат – Густав Адольф. Но и тот и другой сейчас не готовы, а потом будет поздно.
- А вы?
- Что, я? Ах вот вы про что. Нет, моя царица, я не полезу в эту глупую драку! Недавно я со стыдом понял одну очень важную вещь. Точнее мне её подсказали, но не суть.
- И что же это?
- У меня, - начал я, но тут же поправился, - точнее у нас с вами, есть очень много дел. И не стоит тратить свое время понапрасну. Для государя именно это – смертный грех!
- Ну, хорошо, - согласилась со мной Катарина. – Но как вы думаете перевезти этих беженцев к нам, ведь это довольно далеко?
Я тогда сразу не отметил, что царица впервые сказала «к нам» о своей новой стране, но ответ на этот вопрос у меня был.
- Сударыня, нужно дать людям цель и тогда они горы смогут свернуть, чтобы достичь её. Если в каждом трактире, в каждой церкви будет на стене висеть прокламация, что Иоганн Альбрехт Мекленбургский и его царственная супруга Катарина примут у себя всех страждущих и обездоленных, они горы свернут, чтобы добраться до спокойных мест.
- А эти прокламации там есть?
- Кое-где уже есть.
- Интересно, и кто же всем этим занимается?
- Есть люди. Кстати, вы знакомы.
- Я так понимаю, вы про господина Болеслава фон Гершов и его очаровательную супругу?
- Вы как всегда правы, моя дорогая.
- Что же, я смотрю, вы все продумали и это радует меня. Но теперь мне нужно отдать кое-какие распоряжения и я прошу позволения удалиться.
- Конечно, если вы не хотите…
- Хочу, что?
- Просто мне показалось, что разговор о детях и их судьбе, вы затеяли не просто так.
- Верно. Но я получила исчерпывающий ответ и теперь могу быть спокойна за будущих наследников Мекленбургского дома.
- Погодите, - всполошился я, - о каких «будущих наследниках» вы толкуете?
- Боже мой, - губы Катарины тронула слабая улыбка. – А ведь многие уверены в вашей невероятной прозорливости! Скоро вы в очередной раз станете отцом, Иоганн. Я не знаю будет ли это принц или принцесса, но, надеюсь, мы с вами сможем обеспечить их будущее.
Вацлав Попел – студент Пражского университета был славным малым. Его любили друзья и родственники, на него возлагали надежды преподаватели, и немало девушек потеряло покой, подсматривая из окон, как он идет по улице. Всякому ясно, что со временем он добьется успеха в жизни и станет большим человеком. Да, что там говорить, он и сам так думал. Более того, Вацлав считал что его час настал и нужно лишь немного поднапрячься, чтобы поймать за хвост птицу удачи. Ведь в Прагу вот-вот прибудет будущий король Фридрих Пфальцский и ему, конечно же, понадобятся такие блестящие кавалеры как пан Попел из Ольбрамовиц.
В общем, он сейчас направлялся в гетто, чтобы взять в долг некую сумму, достаточную, чтобы приодеться и экипироваться, ведь даже последнему мораванину понятно, что король кого попало на службу не берет, не то что настоящему пражаку, каковым себя искренне считал молодой человек.
Рувим Петцель – мелкий банкир и меняла, принял представителя рыцарского сословия со всем полагающимся тому почетом. То есть, усадил на лавку, предложил что-нибудь выпить, а когда молодой человек не отказался, велел слугам принести свежего пива.
- Так вам, глубокоуважаемый пан Вацлав, нужны деньги? – вкрадчиво улыбаясь, спросил Петцель, пока они ожидали.
- Да, пан Рувим. Я хочу поступить на службу к королю Фридриху.
- А что он уже таки король?
- Ну, он еще не коронован, но совершенно точно известно, что уже принял предложение Пражских сословий и направляется к нам из Пфальца.
- Да-да, я слышал. Ну что тут скажешь, да здравствует король!
- Да здравствует король! – с энтузиазмом отозвался молодой человек.
- Сидите-сидите, - поспешил его успокоить банкир. – Вас же тут никто не видит, так зачем подскакивать? А много ли вам нужно?
- Триста талеров.
- Сколько?! – задохнулся ростовщик. – Да это же чертовски…
- Много, пан Рувим, - вздохнув согласился Попел. – Однако же сами посудите, нужно обновить гардероб, чтобы не показаться при дворе оборванцем. Нужно купить хорошую лошадь и доспехи…
- Так вы хотите стать придворным или солдатом? Хотя, что я спрашиваю, ведь вполне может статься, что это будет одно и то же.
- Вы правы, - с беспечной улыбкой отвечал молодой человек. – Император не готов пока согласиться с волей Пражских сословий и его придется убеждать!
- О, конечно-конечно, а что вы уже закончили обучение?
- Нет, пан Рувим, но как я могу заниматься подобной ерундой, когда вокруг творится История! К тому же учиться мне осталось всего ничего. Один курс.[1]
- Действительно, - охотно согласился банкир, - что такое целый курс по сравнению с историей? Да где же это пиво!
Но не успел он повысить голос, как отворилась дверь и в приемную проскользнула девушка в богатом одеянии с лицом покрытым тончайшей кисеей. В руках её был кувшин и два медных кубка, которые она тут же поставила на стол и сноровисто наполнила содержимым кувшина.
- Угощайтесь, добрый господин, - застенчиво улыбнувшись, сказала она.
Подскочивший при виде её студент, хотел было сказать нечто любезное или даже галантное, но ничего такого на ум не пришло, и потому он просто поклонился.
- Это моя дочь – Сара, - вынужден был представить девушку Петцель, не слишком довольным голосом. И тут же добавил на идиш, обращаясь к дочери: - Почему ты сама принесла угощение, разве у нас нет слуг?
- Простите отец, но Боруху ты сам разрешил пойти со старой Дворой на рынок, Абрахам чинит крышу, брат на учебе, а матушка плохо себя чувствует.
- Азохен вей! – вырвалось у ростовщика. – Я кормлю столько бездельников, а когда они нужны, их нет рядом!
Пока он причитал, Владислав так беззастенчиво пялился на его дочь, что даже та не выдержала, и, издав короткий смешок, отвернулась и плотнее закуталась в свою шаль. Вправду сказать, в этом не было ничего удивительного, поскольку Сара и впрямь была чудо как хороша. Стройная черноволосая красавица с просто огромными чарующими глазами. Каковы были прочие черты лица, сказать наверняка было затруднительно из-за покрывавшей её кисеи, но молодой человек был просто уверен, что и они восхитительны.
- Скажите любезный пан Владислав, - поспешил прервать это любование ростовщик, - а ваши благородные опекуны знают об этих намерениях?
- Нет, то есть да, - смешался юноша, - а почему вы спрашиваете?
- Да как вам сказать, пан Попел, ведь доходы с вашего имения и за год не покроют подобного займа, и это я ещё не вспоминаю о процентах! Так что на этот счет скажет ваша родня?
- Пан Петцель, уж не хотите ли вы сказать, что не доверяете мне? – оскорбился студент.
- Ну что вы, как можно!
- Так в чем дело?
- Прошу прощения, любезный пан Владислав, но теперь у меня нет такой суммы. Вот если бы вам потребовалось талеров двадцать – тридцать, на новые книги или ещё какую надобность, так я бы со всем удовольствием постарался угодить вашей милости, а так, прошу покорно меня простить!
- Ах, какая досада, - искренне огорчился молодой человек. – Я так на вас рассчитывал…
- А уж мне как жаль!
- Может я тогда попытаю счастья в другом месте…
- Всенепременно попытайте. Как говорится, попытка не пытка!
- Что же, - поднялся со скамьи расстроенный юноша, - я, пожалуй, пойду.
- Не смею задерживать.
Некоторое время они еще прощались, в том смысле, что молодой Попел топтался на месте, как будто что-то пытаясь сказать, но никак не мог решиться, а еврей хоть и кланялся ему вслед, но ждал, что же тот скажет.
- Пан Петцель, - собрался наконец с духом студент. – Я тут подумал, что смогу обойтись меньшей суммой. Скажите, а не найдется ли у вас сто талеров?
- Дайте-ка подумать, - изобразил напряженную умственную деятельность банкир. – Собрать такую сумму я, пожалуй, смогу. Но ведь если подумать, вам нужны не деньги, а доспехи и конь?
- Ну, да.
- Так может, я помогу вам купить сразу готовые вещи у своих друзей и родственников? Многие из них содержат лавки и ломбарды, а другие занимаются торговлей лошадьми. Ей богу, вам так будет и быстрее и дешевле, как если бы вы стали заказывать себе их сами!
- Ну, не знаю пан Рувим, - задумался юноша. – А они будут достойно выглядеть?
- Ну разумеется! Клянусь вам могилами моих предков, что мы подберем вам такие доспехи, что их не постесняется одеть сам императ… то есть я хотел сказать, король Фридрих! А уж конь будет такой, что все благородные рыцари в Богемии изойдут горькими слезами, когда поймут, какое сокровище они упустили!
- Только я хотел бы сначала взглянуть на них.
- Конечно-конечно, как же может быть иначе! Знаете что, пан Владислав. Приходите ко мне завтра, а я тем временем все приготовлю, чтобы вы не потратили ни лишней минутки, ни лишнего гроша. И уж будьте покойны, старый Петцель в лепешку расшибется, чтобы угодить вашей милости!
- Хорошо. Давайте так и поступим.
- Вот и славно. Приходите завтра к этому же часу.
Едва будущий придворный нового короля Богемии вышел, ростовщик присел за свой стол и, вынув письменные принадлежности, принялся строчить маленькие записки. Он давно занимался своим делом, а потому многие еврейские, да и христианские торговцы и ремесленники, имели с ним дело, или, иначе сказать, были ему должны. Так что на экипировке юного рыцаря можно было заработать не плохие деньги и пан Рувим не собирался упускать эту возможность.
- Что вы пишите, отец? – мягко спросила тихонько подошедшая к нему Сара.
- Ничего особенного, моя красавица, хочу оповестить нужных людей об одном деле…
- Этот красивый юноша собрался на войну?
- Как ты сказала, «красивый юноша»? Ой вэй, что же это такое делается, ты стала заглядываться на гоев?! Позор на мою седую голову!
- Да полно вам, - засмеялась девушка. – И вовсе я на него не заглядывалась. Но согласитесь, что он довольно изящный молодой человек.
- Да где там. Он бездельник, плут и пройдоха. Это же надо такое выдумать, бросить университет в надежде поступить на службу к королю, который ещё даже не коронован! Можно подумать, что там своих дармоедов мало. Вот что бы ты сказала, если твой брат бросил хедер[2] ради такой перспективы? Да ты бы, наверняка, плюнула ему в лицо и больше никогда не угощала кнедликами своего изготовления, которые он так любит!
- Ну что вы, отец, наш Мойша никогда бы так не поступил.
- Вот и я тебе о чем толкую, а ты «красивый юноша»! – передразнил он дочь. – Тьфу!
- Так что с войной?
- Ох, бедная моя девочка. Ну, конечно же, война будет, ведь император ни за что не потерпит, чтобы у него отняли такое богатое королевство как Богемию. Ведь как он будет тогда воевать с турками?
- С турками?
- Конечно. Ты была еще маленькая и не помнишь, а турки и австрийцы целых пятнадцать лет непрерывно сражались из-за Венгрии на чешские деньги, добрая треть из которых была от нас. Подумать только, христиане воюют с мусульманами, а платить за это должны евреи!
- Я слышала, что в имперских землях людей нашей веры очень сильно притесняют.
- А откуда ты думаешь, в Праге столько евреев?
- Может быть, Фридрих Пфальцский был бы лучшим королем для нас, нежели Фердинанд?
- Может быть, Сара. Может быть. Только я слышал, что его супруга благородная Елизавета Стюарт сказала ему, что лучше бы ела бобы с королем, чем жаркое с курфюрстом.
- Красиво сказано.
- Это да. Только вот я думаю, что скоро у них с мужем не будет ни короны, ни жаркого и даже бобы не каждый день.
- Ах, есть ли такое место, где нас не притесняют? Где можно молиться так как тебе нравится и не оглядываться на других?
- Даже не знаю, моя девочка. Может быть в Мекленбурге.
- Где?
- В Мекленбурге. Там правит очень мудрый герцог – Иоганн Альбрехт, по прозвищу Странник. Я слышал, что едва получив трон, он издал эдикт о веротерпимости, в котором разрешил своим подданным исповедовать любую религию, а единственной ересью считается неуплата податей.
- И велики ли там налоги?
- Вовсе нет.
- А почему его называют Странником?
- О! Этот великий правитель провел большую часть своей жизни в разъездах, поэтому ему совершенно не было времени обременять своих подданных. А теперь он и вовсе уехал далеко на восток в Московию, где стал царем и теперь в свои земли совсем носа не кажет. Наверное, поэтому Мекленбург и процветает.
- В Московию? Я что-то слышала об этой далекой стране.
- Конечно, слышала. Мудрено о ней ничего не знать, если во всех корчмах висят веселые картинки, в которых рассказывается, как хорошо живется в тех краях и как там ценят хороших ремесленников. Особенно кузнецов, литейщиков и рудознатцев. Да твой брат и рассказывал об этом ещё вчера. Кстати, я только сейчас подумал, где же он мог видеть эти картинки? Наверняка этот шлимазл таскается по всяким злачным местам. Вот я ему задам, когда он появится!
Никита Вельяминов смотрел на потенциального зятя с плохо скрытым раздражением. Не нравился ему Дмитрий Щербатов, хоть убей, а не нравился! Оно, конечно, князья Щербатовы хоть и всего лишь младшая ветвь Оболенских, но все же роду высокого и честного. И потомкам татарского мурзы Чета [3] породниться с ним не зазорно, а вот не лежала душа к нему. Уж больно мутный он, этот князь Дмитрий!
К тому же, новоявленный жених мог бы действовать, как пристало представителю старорусского рода, и прислать сватов, которые сделают всё по обычаю. Так нет же, пришел сам и сидит теперь с видом приговоренного к казни. Ну, положим, он сирота, а старший брат где-то в Сибири застрял – сидит на воеводстве в каком-то остроге, но все же есть у них родня! Взять хоть князя Лыкова… Впрочем, мысль о том, что сговариваться пришел бы кто-нибудь вроде боярина Бориса Михайловича, так же не доставила окольничему радости.
- Каков же ответ будет? – прервал неловкое молчание жених. – Скажи как есть, Никита Иванович.
- Ну, что тут скажешь, - поерзал Вельяминов. – Роду ты, честного, хорошего. Государь, опять же, тебя жалует. Послужил ты ему. Спас, сам ведаешь кого, от бунтовщиков…
- Только ты мне от ворот поворот дашь, - обреченно закончил за него князь.
- Да погоди ты! – досадливо прервал его хозяин. – Тут такое дело. Я когда в плену был, зарок себе дал, что если домой живым возвернусь и сестру свою увижу, то никогда и ни к чему приневоливать её не стану. Так что вот тебе мой ответ – коли Алёна согласится за тебя выйти, то и я перечить не стану. А откажет, тут уж не обессудь!
- Ишь ты, - покачал головой князь. – Экие у вас обычаи в семье…
- А ты меня обычаями не кори, - огрызнулся Никита. – Сам тоже не по старине сватаешься! А что сестра моя девка своевольная, это чистая правда. Так что прежде чем продолжать, подумай хорошенько, неровен час согласится.
Последние слова прозвучали как будто скрытое предупреждение, но Дмитрий уже все про себя решивший пропустил его мимо ушей.
- И как же мне её ответ узнать? – спросил он.
- Да чего уж проще, - махнул рукой Вельяминов. – Эй, кто там, кликните боярышню!
Похоже, что слуги дожидались приказаний, подслушивая у двери, потому что сразу же раздался звук падения, топот ног, и вскоре в горницу, где принимали гостя, вошла Алёна.
- Звал братец? – ровным голосом спросила она.
- Здравствуй, Алёна Ивановна, - поклонился ей вскочивший Щербатов.
- И тебе здравствовать, князь Дмитрий Александрович, - ответила ему поясным поклоном девушка.
- Я тут, вот это…, - начал сбивчиво говорить молодой человек, пожирая её глазами. – Хотел узнать…
- Князь честь нам оказал, - перебил его Никита, пристально смотря на сестру. – Сватается к тебе. Что скажешь?
- Как прикажешь, братец, - тусклым голосом отвечала она ему. – Я твоей воле во всем покорна буду.
- Ишь ты, - крутнул головой окольничий, хорошо знавший цену этой покорности. – Только я тебя, сестрица моя милая, ни к чему принуждать не хочу. Потому ответь нам с князем, как на духу, выйдешь ли ты за него замуж? Отвечай нам, мы ждем.
- Я тебе свое решение, не раз уж объявляла.
- Ну ты это, - смешался Вельяминов, припомнивший, что Алёна уже пыталась уйти в монастырь, а когда её перехватили, сулилась утопиться. – Ты, прямо ответь, да али нет, а то…
- Погоди Никита Иванович, - прервал его Щербатов. – Дай мне сказать сестре твоей два слова наедине. А там хоть со двора прогони!
Оставлять боярышню наедине с чужим мужчиной настолько противоречило не только обычаям, но и всем нормам приличия, что хозяин дома едва не вспылил от подобного предложения. С другой стороны, этих самых приличий уже нарушили столько, что одним больше, другим меньше…
- И то правда, - неожиданно поддержала гостя девушка. – Дай нам братец поговорить минутку.
- Будь по-вашему, - скрипнул зубами окольничий, но все же вышел из горницы, буркнув на последок: - я тут рядом буду!
- Прежде чем ответ мне дать, - глухо начал князь, - знай, Алёна Ивановна, что жизнь мне без тебя не мила. И коли ты мне откажешь, так я на край света уеду, да и сгину там без покаяния! А теперь решай судьбу мою, я теперь ко всему готов.
- Красиво говоришь, Дмитрий Александрович, прямо как в книжке. Сам придумал, или научил кто?
- Как смог, так и сказал, - пожал плечами молодой человек. – От сердца слова сии…
- Ты знаешь, что я тебя не люблю? – прервала его излияния девушка.
- Чай, не совсем дурак. Понимаю.
- А зачем тогда себя мучишь?
- Затем, что не могу иначе. Уж кой год смерти ищу, а не идет проклятая. Прошлый год с татарами бился, хоть бы царапина. Бунт был, тоже так. С казаком этим, чтобы ему пусто было, зацепился, думал, хоть он меня срубит. Так нет же! Государю даже сказал, что к тебе хочу посвататься, и то обошлось…
- Что ты сказал?
- Всё как есть.
- Врешь!
- Хочешь, побожусь!
- Значит, это правда?
- Истинная, - вздохнул Дмитрий и с надеждой посмотрел на боярышню. – Так и сказал, мол, если хочешь, так сватайся!
- А ты и рад, - прикусила губу та.
- Послушай меня, Алёна Ивановна, - горячо заговорил молодой человек. – Знаю я, что ты ему сердце отдала, да только не надобно оно ему. А я тебя всю жизнь любить буду, на руках носить стану, ни единым словом никогда не попрекну…
- А не боишься?
- Что ты к нему по первому зову убежишь? Боюсь! А только пусть так, пусть…
- Дурак ты, Митька! – едва не закричала на него Алёна. – Ишь чего выдумал, побегу! Да я тебе сейчас бельма твои бесстыжие выцарапаю…
- Что тут у вас?! – с тревогой спросил, ворвавшийся на шум Вельяминов.
- Да ничего, - прерывисто дыша, отвечала ему сестра. – Мы тут почти сговорились. Не передумал ещё свататься, женишок?
- Нет, - не верящим голосом отозвался, совершенно сбитый столку князь.
- Значит, так тому и быть! Замуж, так замуж. Ты, братец мой любезный, скоро женишься, хозяйку новую в терем приведешь, а мне что же вам мешать… вот две свадьбы и сыграем!
- Так не готово же ничего, - развел руками Вельяминов.
- Это у тебя вечно ничего не готово, а я своё приданное уже давно соткала, да сшила.
- Эва как! – покачал головой Никита и взглянул на будущего зятя, даже с какой-то жалостью. – Ну, коли так, совет вам да любовь!
Ради такого дела, окольничий велел холопам принести жбан медовухи и так хорошо попотчевал новоявленного родственника, что домой его пришлось отправлять на санях. А проплакавшая всю ночь в подушку Алена, вытерла насухо слезы и, глядя на вышитый портрет государя, горько сказала:
- Ещё вчера, может и побежала бы, а сегодня, нет!
Веселый звон колокольчика возвестил школярам, что время их мучений миновало и можно немного отдохнуть от скучных наук и непонятных вокабул. Шесть тяжелых дней заполненных учением закончились и впереди воскресенье, которое, впрочем, все проведут по-разному. Местные, вроде Куракина и прочих москвичей, отправятся домой к родителям, заждавшихся своих чад. А таким как Анненков и в выходной день придется провести в школе, ибо никого из родных у них в столице нет. Но, всё одно, занятиями им досаждать не будут, кормить-поить не перестанут, а из обязательных дел разве что молитвы, но это дело Божье – его не миновать.
- Никишка, а хочешь ко мне в гости? – неожиданно спросил Анненкова Ванька Пожарский, с которым они крепко сдружились в последнее время.
- Хочу, - не раздумывая ответил тот. – А тебя не заругают?
- С чего бы? – искренне удивился тот. – У меня матушка знаешь какая добрая! Поди, уж и пирогов велела холопкам напечь…
Пирогов Никишке хотелось, ибо казенные каша да квас надоели уже хуже горькой редьки, а никаких иных разносолов не предвиделось. Однако в каком качестве он пойдет в гости к приятелю, ровней или прихлебателем?
- Не-а, - помотал головой мальчик. – Сегодня баня, постираться надоть, отмыться опять же, а то, чего доброго, вши заведутся…
- Нешто ты думаешь у нас в усадьбе бани нет? – искренне удивился Ванька. – Да не меньше чем в школе, к тому же еще и свежесрубленная. От новых бревен знаешь как духмяно? И на каменку не водой плеснут, а квасом малиновым, и веники не с березы, а дубовые, да можжевеловые.
- Ишь ты, - покачал головой Анненков. – Хорошо живете!
- Слава Богу, - отозвался приятель и продолжил уговоры: - А кто не любит париться, можно мылом обойтись.
- Чем?
- Ну, мылом, какое купцы из полуденных стран привозят.
- Ну, ладно, – решился, наконец, тот. – Пойдем. Авось-либо не погонит меня твой батюшка!
- Да ты что! – даже обиделся немного Ванька. – Он у меня знаешь какой?
Дмитрий Михайлович, несмотря на свой суровый вид, оказался человеком не злым. Узнав, что младший сын привел в дом дружка, он велел позвать их обоих и стал расспрашивать, что да как.
- Никита Анненков я, из орловских боярских детей, - робея, представился мальчик.
- Отец где служит?
- Сирота я, боярин. А старшие братья на заповедной линии государеву службу правят. Татар да ногайцев стерегут.
- Погоди-ка, отрок, это выходит Иван Анненков твой старший брат?
- Верно, господин.
- Добрый вояка, - одобрительно прогудел прославленный воевода. – Я о нем ещё по осени государю докладывал, как он татарский табор разогнал, хотя людей у него в три раза меньше было!
- Благодарствую боярин.
- Не меня благодарить надо. Помни отрок, за Богом молитва, а за царем служба не пропадает! Ну а теперь ступайте в баню, пока не остыла. Как говорит государь – в здоровом теле – здоровый дух!
- Mens sana in соrроrе sano, - тут же перевел княжич.
- Чего? – недоуменно сдвинул брови Дмитрий Михайлович.
- Это по латыни так будет, про дух и здоровье, - охотно пояснил отцу сын. – Славнейший муж – Децим Юний Ювенал эдак сказывал.
- Ишь ты, - расплылся в улыбке князь. – Хорошо коли наука впрок идет. Ну-ка повторите-ка ещё разок.
- Mens sana in соrроrе sano – avis rаrа[], - запинаясь повторил Никишка, латыни пока не понимавший, но ухитрившийся запомнить слова учителя.
- Экие молодцы!
Договорив, князь протянул сыну руку, а пока тот почтительно целовал её, шепнул на ухо:
- Вели Авдотье чистую пару белья дать твоему приятелю.
- Всё исполню батюшка.
Потом вдоволь напарившихся сорванцов усадили за стол и принялись потчевать, причем старая боярыня оставила мужа и старших сыновей и сама подкладывала проголодавшимся школярам лучшие куски.
- Худенькие какие стали, - причитала она, - в чём душа только держится, ведь одна кожа да кости!
Потом их чистых и осоловелых от съеденного уложили спать вместе на полатях, после чего они сразу задрыхли и не проснулись даже к заутрене. Видимо княгиня пожалела школяров и взяла этот грех на себя.
- Ваньша, просыпайся! – услышал чей-то шепот Никишка и осторожно приоткрыл глаза.
Рядом с ними стоял молодой человек в нарядном кафтане с золоченым двуглавым орлом на груди, в котором он сразу признал старшего брата своего приятеля – княжича Петра Пожарского, служащего в царских рындах.
- Ваньша, вставай, - продолжал теребить он младшенького, но тот лишь нечленораздельно мычал и пытался сильнее завернуться в рядно. [4] – Да, просыпайся же ты лежебока!
- Что случилось? – не выдержал Анненков.
- Да так, дело у меня к нему, - уклончиво ответил Петька, очевидно, не желая посвящать в свои замыслы посторонних. – Пособить надо…
- Холопам прикажи, - недовольным голосом буркнул младший брат, и попытался зарыться головой в подушку, но не тут-то было.
- Водой оболью! – посулил лежебоке княжич.
- Матушке пожалуюсь! – огрызнулся Ванька.
- Может, я на что сгожусь? – застенчиво предложил уже совсем проснувшийся Никишка.
- А справишься? – с надеждой в голосе спросил рында.
- Так смотря с чем, - пожал плечами мальчик.
- Письмо отнести надо человеку одному, - лихорадочно зашептал Пётр. – Отнеси, сделай милость, а уж я в долгу не останусь!
- Ладно, - согласился Анненков. – А куда?
- В слободу стрелецкую. Там терем большой, а внизу лавка. Не ошибешься.
- Ну хорошо, а отдать-то кому?
- Дочери стрелецкого головы Пушкарева – Марье. Только лично в руки передай, а то беды не миновать!
- Да как же я её узнаю? – испугался Никишка.
- Узнаешь, - мечтательно закатил глаза княжич. – Ибо на всей Святой Руси нет девушки краше…
- Сделаю, - согласился мальчик.
- Вот спасибо, - обрадовался Пожарский. – Век за тебя буду Бога молить!
- Только это…
- Что?
- Денег бы, хоть полушку [7], - помялся школяр. – А то в лавке спросят, чего пришел, а сказать-то и нечего будет.
- Верно, - согласился рында и, вытащив из поясной сумки монетку, протянул своему гонцу. – Держи алтын. Прикупишь чего-нито на свои надобности, а оставшееся себе оставь, за услугу.
- Не возьму! – насупился школяр. – Анненковы николи не нанимались…
- Тогда возьми в долг.
- Ты еще в холопы предложи запродаться!
- Ну ладно тебе, - поспешил успокоить его молодой человек. – Давай так, я её уронил, а ты нашел. В том чтобы найти урону чести нет!
- Ну, хорошо, - скрепя сердце ответил Никишка, уже жалея, что согласился.
Правда, сразу отправиться выполнять поручение молодого Пожарского не получилось. Едва школяры поднялись, княгиня взяла их в оборот и, заставив прежде умыться, усадила за стол, на котором уже стояли полная миска пышущих жаром оладушков и чашка с медом, а в придачу к ним крынка парного молока. После такого плотного завтрака идти никуда не хотелось, но измученный ожиданием Петька так жалобно смотрел на Никишку, что волей-неволей пришлось идти выполнять обещание.
- Матушка, мы пойдем, погуляем? – спросил Ванька княгиню.
- Ишь чего удумал, - возмутилась та. – Сколь дён дома не был, а едва порог переступил, так и смотрит, как бы со двора улизнуть!
- Матушка, мы недолго, - принялся канючить хитрец.
- Ну, коли недолго, так погуляйте, - сжалилась княгиня. – Только далеко не уходите!
Получив дозволение, мальчики бросились одеваться в свои монашеского вида школярские зипуны и скуфейки [5]. Выйдя в таком виде на улицу, они бросились бежать к Стрелецкой слободе.
- Вань, - запыхавшись от быстрого бега, спросил приятеля Никишка. – А почто твой брат и впрямь холопа с запиской не отправил?
- Да как же он её отправит, - ухмыльнулся дружок, - когда батюшка всем слугам строго-настрого запретил таковые поручения от него исполнять!
- А сам?
- А самому ему на службу в Кремль уже пора. Да и рынду царского сразу заметят, понимать надо. Ладно, бежим быстрее пока нас не хватились, а то батюшка догадается, что мы с тобой Петькины письма носим, не возрадуемся! Уж я-то точно.
Пушкаревская лавка занимала почитай весь нижний ярус немаленького терема стрелецкого головы и была сверху донизу наполнена всякой всячиной. Были там и съестные припасы, и всякая мелочь необходимая в хозяйстве, а так же разные ткани и много чего ещё. Товары отпускали хорошо вышколенные приказчики в нарядных красных рубахах, подпоясанные зелеными кушаками, отчего все казались на одно лицо. Один из них, завидев ребят, подозрительно прищурился, и с отменной вежливостью спросил:
- А вам что, господа-школяры?
- Бумаги… - начал было Никишка, но приятель тут же его перебил.
- Рахат-лукум турецкий есть?
- Как не быть, - с достоинством отвечал приказчик. – Имеется! Вам какой?
- А он у вас разный?
- Туретчина большая, - пожал плечами тот. – И в каждой избушке свои погремушки. Вот это, к примеру, из Измира, - слаще меду. А вон тот из Леванта – чуть с кислинкой.
- Попробовать бы, - задумчиво протянул Ванька.
- Купи, так и попробуешь, - ухмыльнулся торгаш.
- Видать, не сладкий, - с понимающим видом отозвался княжич.
- Коли денег нет, так всё равно, что солёный.
- Ну и ладно, в другую лавку пойдем.
- Ступайте, коль охота ноги бить. Все одно, лучше нашего товару во всей Москве не сыскать! А ежели покупать ничего не хотите, так и ступайте отсюда.
- Ладно, - сдался княжич. – Никишка, доставай деньги!
- А сколько стоит? – поинтересовался тот, доставая из-за пазухи монетку, полученную от Петра.
- Пятиалтынный [9] за гривну.
- Сколько?! – задохнулся от такой несуразной суммы школяр.
- Да он легкий, - принялся уговаривать убедившийся в их платежеспособности продавец. – На копейку шесть золотников [8] выйдет. Хватит налопаться от пуза!
- Шесть с половиной, - поправил его Никишка.
- Чего?
- Я говорю, почти шесть с половиной золотников на копейку должно получиться!
- Ишь ты, - сдвинул брови приказчик, и раскрыл было рот, чтобы выругаться, то тут же согнулся в поклоне.
- Что тут у вас? – строго спросил только что вошедший мужчина, невысокого роста, одетый в богатую шубу поверх стрелецкого кафтана.
- Да вот, Анисим Савич, - заюлил торговец. – Школяры за рахат-лукум торгуются.
- Это что же, за школяры такие? - удивился Пушкарев и воскликнул, переведя взгляд на мальчишек. – Ба, Иван Дмитриевич пожаловали!
- И вам здравствуйте, - учтиво поклонился княжич, а следом за ним его примеру последовал Никишка.
- Какими судьбами к нам?
- Да вот, товарища хотел рахат-лукумом угостить.
- Что же дело хорошее, - отозвался стрелецкий голова и, повернувшись к приказчику с не предвещающей ничего доброго улыбкой, приказал: - ну-ка заверни для княжича Пожарского пару гривенок лучших сладостей!
- Пожарского! – ахнул работник и сломя голову кинулся выполнять.
- Вот извольте, Иван Дмитриевич, - ухмыльнулся Анисим. – Кланяйтесь батюшке. Он, кстати, знает, где вы?
- Да мы просто гуляли…
- Да кто же спорит, где же вам ещё гулять, молодым неженатым!
- Так мы пойдем?
- Ступайте с Богом
Оказавшись на улице мальчишки пригорюнились. Никишка оттого, что не сумел выполнить порученного, а Ванька, боясь, что стрелецкий голова может рассказать обо всем отцу.
- На, попробуй, - протянул Пожарский приятелю кусочек рахат-лукума.
- Скусно, - отозвался тот, когда прожевал. – Чего делать-то будем?
- А что тут сделаешь, - пожал плечами друг. – Жуй, пока до розог дело не дошло.
- Эй, где вы? – раздался откуда-то сверху звонкий голос.
Удивленный Анненков обернулся на него и увидел, что с тына на них, улыбаясь, смотрит девушка в красивой шапочке отороченной беличьим мехом.
- Здравствуй Маша, - поприветствовал её младший Пожарский.
- Привет, Ванечка. Небось, опять письмо принес, да батюшке попался?
- Нет, сегодня Никишка письмоносец.
- Это кто же такой?
- Я это, - насупился школяр.
- Ну, раз принес, давай.
- Не отдам!
- Не больно-то и хотелось, - сделала равнодушный вид Машка.
- Ты чего? – изумился Ванька, такой несговорчивости товарища. – Это же она…
- Нет. Петр Дмитриевич сказал, что надо отдать девице, краше которой на всей Руси нету.
- Что так и сказал? – заинтересовано спросила сверху Пушкарева.
- Слово в слово!
- Так, что же не отдаешь?
- А ты тут при чём?
- Знаешь что! – возмутилась от подобной наглости девушка. – Я вот сейчас как спущусь, да как надеру уши то!
- Сперва догони.
- И догоню!
Неизвестно долго бы они еще препирались, но тут Марию стали звать, и она попросила уже почти жалобно:
- Ну чего ты, отдай письмо!
- Ладно, - сжалился Никишка и попробовал подкинуть цидулку.
Однако та была легкой и затея не удалась. Тогда Маша расплела ленту и спустила её конец вниз, после чего мальчишки привязали к ней драгоценное послание, и через секунду она держала его в руках.
- Спасибо!
- Не за что, - отозвались школяры и побежали домой.
Анисим Пушкарев, пристально наблюдавший за всем происходящим из открытого окошка, только покачал головой и отвернулся.
- Опять Маша куда-то запропала, - пожаловалась ему жена. – Зову её зову… Совсем от рук отбилась!
- А ты ищи получше, - ухмыльнулся тот в ответ.
- Уже бы посватал кто, - продолжала Авдотья. – Да только кто же на такую егозу позарится. Ох, разбаловал её государь, никакого сладу с ней нет. Ну мыслимое ли дело девке грамоту знать, да говор немецкий!
- Государь знает что делать! – строгим голосом прервал её причитания Анисим. - К тому же, они царицей Катариной обещались о приданом позаботится. Как ни крути, кругом прибыток!
- Правда? – недоверчиво переспросила женщина.
- Вот тебе крест!
- Хорошо бы они ей жениха доброго сыскали. Дворянина какого, или стряпчего, - замечталась мать. – Что бы жалованье и оклад поместный. А лучше вотчина.
- Как знать, - покачал головой стрелецкий голова. – Может твой зять ещё и боярскую шапку носить будет!
- Ой, лишенько, – испугалась Авдотья. – Грех и мечтать о таком!
- Ничто. Греха бояться – детей не родить. А у нас, слава богу, уже трое помимо Глаши с Марьюшкой.
[1] Прохождение курса в те времена могло занять не один год.
[2] Хедер – еврейская школа.
[3] Князь Чет – ордынский мурза, поступивший на службу к великому князю московскому Ивану Калите. Родоначальник таких фамилий как Годуновы, Сабуровы, Вельяминовы.
[4] Mens sana in соrроrе sano – avis rаrа. – Полностью латинская поговорка звучит так: - В здоровом теле, здоровый дух – редкая удача.
[5]Скуфья. – Головной убор монахов и послушников.
[6] Рядно – одеяло.
[7]Полушка – монета в четверть копейки.
[8] Пятиалтынный – 15 копеек.
[9] Гривна = русский фунт = 96 золотников. 1золотник – 4,26 грамма.
Глава 7
Грицко с трудом открыл глаза и попытался осмотреться. Всё вокруг расплывалось, да к тому же было темно, но он упорно вглядывался и пришел к выводу, что лежит в какой-то темной горнице. В воздухе ощутимо пахло ладаном, но на райские кущи, окружающая его обстановка, честно говоря, походила мало. К тому же, казак не обманывался на свой счет и понимал, что попасть в рай у него шансов не так много. Разве что погибнет в бою с татарами, отбивая полон. Тогда, может быть, Господь и сжалится над его заблудшей душой и помилует. «Блаженны положившие душу за други своя» - это было тем немногим, что осталось в его голове после учения.
- Очнулся? – тихо спросил непонятно откуда возникший старец с длинной седой бородой.
- Где я? – еле слышно отозвался запорожец.
- В обители.
«Ну, конечно, монастырь!» – сообразил Грицко, но вслух попросил пить.
Инок тут же подал ему корец необычайно вкусной воды, и живительная влага буквально оросила иссохшее горло.
- Господь избавил тебя от греха смертоубийства, - наставительным голосом продолжил монах. – И жизни не лишил за намеренье. Видать, нужен ты ему зачем-то. А посему, чадо, задумайся о душе своей. Покайся в грехах, да молись искренно, тогда, глядишь, и спасешь душу свою…
- Он жив?
- Кто?
- Ну, тот князь, с которым я бился.
- Я же говорю, помиловал тя Господь!
- Хорошо.
- Вот и я говорю, - обрадовался старец. – Хорошо, что Спаситель не дал тебе согрешить.
- А где он?
- Кто, князь Щербатов? Так в Москве. Слышно к свадьбе готовится.
- Хорошо, - повторил казак, подумав про себя – «Значит, я смогу ещё до него добраться!»
Свадьбы Никиты Вельяминова с княжной Марьей Долгоруковой и князя Дмитрия Щербатова с Аленой Вельяминовой играли в один день. Венчались они тоже вместе с церкви Пресвятой Богородицы, которую, к слову, построил мой ближник, исполняя обет, данный в плену. Потом было катание на санях по всей Москве, песни и пляски, пушечная пальба и, наконец, свадебный пир. Во всем этом самое деятельное участие принимали мы с Катариной. Ей, вообще, было всё интересно, поскольку русских свадеб она никогда не видела, а мне, Никита, как ни как, был другом, почти что братом.
За столом нам, как водится, отвели самые лучшие места, то есть в центре стола, а молодых устроили по обе стороны от нас, и как-то так получилось, что Алёну усадили рядом со мной. И, может быть в первый раз, дрогнуло мое сердце… Она была так близко от меня, что я слышал её дыхание из под тончайшего покрывала. Моя рука почти что чувствовала тепло её руки. До этой минуты я был уверен, что все мои чувства давно в прошлом и ничто не сможет поколебать мой покой.
Ёлки палки, что же я наделал! Мамочка родная, роди меня обратно…
- Ваше Величество, с вами что-то не так? – откуда-то извне, донесся до меня голос жены.
- Что, простите? – усилием воли вернул я себя к реальности.
- Вы, как-то побледнели. Вам нехорошо?
- Вовсе нет. Напротив, я прекрасно себя чувствую. Хотя тут немного душно. Но это ерунда. Давайте лучше выпьем за здоровье молодых!
Исполнявший на свадьбе роль кравчего Корнилий Михальский поднес мне полный кубок романеи и я, не дожидаясь остальных, в два глотка вылакал его, не почувствовав вкуса. Пора было дарить подарки и я, поднявшись, хлопнул в ладоши. Повинуясь этому знаку, к нам подошел одетый в белую ферязь Петька Пожарский, держа на серебряном подносе что-то накрытое покрывалом. Все присутствующие притихли замерев в ожидании и надо сказать, что подарок их не разочаровал.
- Никита-ста, - провозгласил Михальский, - царь жалует тебя боярской шапкой!
С этими словами стольник сдернул покрывало, и на подносе оказалась высокая соболья горлатка [1]. Все ахнули, а я обнял и расцеловал своего друга.
- Носи, брат. Если кто и заслужил такую честь, так это ты!
- Спасибо, государь, - взволновано отвечал он. – Видит Бог, я отслужу!
- Куда же ты денешься, - усмехнулся я в ответ, и еще раз кивнул.
Пожарский отдал шапку Вельяминову, и достал ещё один сверток и показал всем его содержимое. По рядам гостей прошелестел ещё один «ах», ибо это были золотое ожерелье и серьги, обильно изукрашенные самоцветами. Подарки были действительно «царскими». Княжна Марья приняла дар и нерешительно взглянула на меня. Я, тут же подошел к ней, и, приподняв покрывало, осторожно коснулся губами к обеим щекам невесты. Гости поддержали меня здравицами и приветственными криками.
Но это был ещё не конец. Надо было одарить и вторую пару и я хлопнул в ладоши ещё раз. Следующий стольник подошел, держа на руках роскошную соболью шубу.
- Дмитрий-ста, царь жалует тебя шубой со своего плеча!
Щербатов, стоя на негнущихся ногах, принялся благодарить, и всем было видно, что он с трудом находит слова. Честь, действительно, была велика. Многие знатнейшие бояре, не одни штаны протершие на лавках в Думе, и мечтать не смели о подобном даре. Для этого надо было совершить нечто героическое. Победить в сражении, или построить в чистом поле город, или совершить ещё что-нибудь не менее великое. Я преподнёс ему это за поединок. Все-таки князь вступился за честь страны и проявил себя с самой лучшей стороны, но, похоже, что гости не совсем поняли мои резоны и с разных сторон стали раздаваться шепотки, а то и самые настоящие смешки.
Затем принесли подарок невесте, и я почувствовал себя идиотом. Это тоже были ожерелье и серьги, но…
Тончайшее покрывало убрано и я смотрю в заплаканные глаза Алёны. Надо её поцеловать, лучше всего, так же как и княжну Марью в щеки, и скорее опустить это проклятую кисею, чтобы не видеть её больше, ибо силы человеческие не беспредельны…
- Откупился, - выдохнул кто-то из гостей.
- Что?! – мгновенно взбесившись, обвел я горящими глазами собравшихся.
Но те снова принялись кричать здравицы молодым, поднимать кубки и вообще всячески шуметь, будто и не было этого мерзкого ехидного возгласа. А ведь был, не показалось же мне это, в конце концов!
Побледневший как смерть князь Дмитрий, не дожидаясь кравчего, набулькал себе полный кубок вина и, залпом осушив его, опустился на скамью.
- Что случилось? – спросила меня Катарина.
- Всё хорошо, сударыня, - ледяным голосом отвечал я ей. – Просто гости немного впечатлены нашими дарами.
- Но у меня тоже есть подарки.
- Так подарите их побыстрее и дайте остальным проявить свою щедрость!
Анисим Пушкарев с семьёй тоже присутствовали на свадебном пиру, но как людям незнатным, им отвели место в дальнем углу, далеко от царских глаз. Возможно поэтому, веселья вокруг них было куда больше, чем за боярскими столами. Вокруг них сидели такие служивые люди, выдвинувшиеся в царствование Ивана Федоровича, хорошо знавшие брата и сестру Вельяминовых и, искренне желавших им счастья.
Принаряженная ради такого случая Авдотья поначалу всё боялась ударить в грязь лицом перед важными господами и сидела так, будто ненароком проглотила аршин. Ела помалу, вино из кубка только пригубливала, однако надолго её не хватило, и скоро раскрасневшаяся жена стрелецкого головы стала гораздо веселее и разговорчивее.
- Глянь-ка, Анисим Савич, как невестушки-то хороши, - мечтательно шепнула она мужу. – Будто лебёдушки!
- Угу, - односложно хмыкнул в ответ Анисим.
- А Никита Иванович каков? Ну, чистый боярин!
- Ага.
- А вот князинька-то, неказист, - уже громче продолжала изрядно захмелевшая стрельчиха. – Уж за что ему такая красота досталась, ума не приложу! Боярышня Алёна Ивановна ведь красоты неописуемой девица. Будто королевна заморская…
- Цыц, дура! – не разжимая губ, велел ей муж, но на беду кто-то уже услышал эти слова.
- Не вышло из Вельяминовой ни королевны, ни царицы, - пьяно усмехнулся подвыпивший дворянин в лазоревой ферязи. – Видать худо старалась!
- Ничто, - подхватила за ним соседка. – Зато приданного князю немало принесет. Вон сидит болезный, ни жив, ни мёртв от радости!
- Чего ему радоваться?
- А о чём печалиться?
- Так ведь, не по нраву, поди, чужой кусок-то доедать!
- Грех вам такое говорить! – попытался кто-то пристыдить захмелевших гостей, но его не слушали.
- Вот народ, - покрутил головой Пушкарев. – Наболтают по пьяни с три короба, а потом на съезжей удивляются, за что их так.
Сам он хоть и пил наравне со всеми, признаков опьянения не показывал, говорил помалу, всё больше слушая других и запоминая, кто чем отличился.
- Про что это ты, милый друг? – переспросила не расслышавшая его Авдотья.
- Да так, - без тени улыбки отвечал ей муж, – размышляю, где наша дочь богоданная?
- Так она же подружка невесты, - развела руками мать. – Должно там где-то.
- Ну-ну.
- Гляньте, государь молодым подарки жалует! – прошелестело по рядам и все на время, замолчав, как зачарованные, принялись с утроенным вниманием следить за действом происходящим далеко впереди.
Надо сказать, что беспокойство приемного отца Марьи Пушкаревой были не совсем напрасны. Потому как девушка, улучшив минутку, ухитрилась ловко улизнуть ото всех, благо вельяминовский терем был ей хорошо знаком. Быстро пройдя неприметными сенцами, она оказалась рядом с горницей, отведенной для царевых стольников. Там они перед началом пира наскоро перекусили, чтобы не зыркать голодными глазами на царские блюда и отправились править службу. То есть, прислуживать царской чете за столом, подавать подарки и вообще, мало ли что их царским величествам может понадобиться.
Теперь горница была пустая, но Марье, по всей видимости, это и было нужно. Быстро прошмыгнув в неё, она спряталась в небольшой нише, сплошь завешанной шубами царских слуг. Через несколько минут показался озабоченный чем-то Петька Пожарский и принялся озираться, как будто ожидая чьего-то прихода. Никого не дождавшись, он плюхнулся на скамейку и вытерев со лба пот, тяжко вздохнул.
- Где же ты, краса моя ненаглядная, - вырвалось у него.
- Али потерял кого, Пётр Дмитриевич? – проворковала подкравшаяся сзади к стольнику Машка и со смехом закрыла ему глаза руками.
- Кто здесь?! – дернулся было тот.
- А ты кого искал, княжич? – в голосе девушки звякнул металл, как будто лязгнули стальные зубы капкана.
- Машенька! – расплылся тот в глупой улыбке, и, рывком обернувшись к ней, попытался обнять. – Тебя искал, любимая!
- Ишь, какой шустрый! – тут же вывернулась из его рук Пушкарева. – Только что признать не мог, а теперь уж и любимая! Да ещё и обниматься лезет!!!
- Ну, прости, - взмолился парень, по опыту знавший, что та легка на расправу. – Только мочи нет более, с тобой в разлуке жить! Как увижу тебя хоть на минуточку, будто зорька ясная взошла, даже если непогода на улице. А когда нет, тоска съедает черная…
- Сладко поешь, Пётр Дмитриевич! Видать многим девам красным таковые слова говорил прежде, что теперь без запинки сыпешь?
- Грех тебе такое говорить, Марья Анисимовна! Богом клянусь, что кроме тебя никого и никогда не любил и слов таких никому не сказывал…
- Врешь, поди.
- Лопни мои глаза!
- Вот дурной, - засмеялась девушка. – Кому ты такой нужен будешь, без глаз?
- Что глаза, - простонал в ответ раненный стрелой Амура. – Коли тебе не нужен, так и жить не за чем!
- А с чего ты взял, что не нужен?
Услышав последние слова Петька, не веря своим ушам, встрепенулся и снова кинулся в атаку.
- А раз нужен, то не гони прочь!
- Кто ж тебя гонит, малахольный?
- А раз не гонишь, то позволь в уста сахарные поцеловать! – подался к ней парень.
- Ишь, какой лакомый! – лукаво усмехнулась Машка, но отодвигаться не стала и чрез мгновение их губы соединились.
Княжич Пётр Пожарский, не смотря на молодость, успел отличиться на войне, хорошо зарекомендовать себя на царской службе в Кремле, но вот целоваться ему пока что не приходилось, однако недостаток опыта он с лихвой компенсировал энтузиазмом.
- Руки-то придержи! – попыталась пресечь его пылкость тяжело дышавшая девушка.
- Ладно, - выдохнул тот и счастливо улыбнулся.
- То-то что ладно! – сердито отозвалась Пушкарева. – Чего лыбишься, как пришибленный?
- Ну чего ты, Маша…
- Ничего! Я тебе руки распускать не разрешала!
- Прости, любимая. Не буду больше!
- Зарекался кот сметану воровать!
- Сказано, не буду!
- Ладно. Пора мне, а то, поди, хватились уже…
- Погоди хоть минуточку.
- Некогда, Петя. Пойду я.
- Маш…
- Чего ещё?
- Давай убежим!
- Как это?
- А так. Ты и я и никого больше!
- Что, - сообразила девушка. – Батюшка сказал, что благословления не даст?
- Да, - обреченно вздохнул княжич.
- Почто так?
- Ну, это, - замялся молодой человек.
- Родом не вышла?
- Ага.
- И ты решил уводом взять?
- А что делать?
- Вот что, Петенька! – решительно заявила парню Пушкарева. – Ты, конечно, роду старого и честного, однако и я не за печкой найденная. И уводом, без родительского благословления ни за тебя, ни за кого иного не пойду, так и знай!
- И что делать? – растеряно повторил Пожарский.
- Господи, я думала один в Москве дурачок – Митька Щербатов, а оказывается и похлеще его есть! Уж на что тот бестолковый, а и то своего добился.
- К царю в ноги упасть? – сообразил княжич.
- Сам думай.
- Погоди-ка, - задохнулся тот от неожиданной догадки. – Стало быть, правда, что ты его дочка?
- Петя, ты совсем дурак? – фыркнула от смеха девушка. – Государь всего-то на десять годов меня старше! Нешто непонятно?
- Ну…
- Баранки гну! К тому же, будь я царевной, разве не сыскали бы для меня хоть какого-нибудь завалящего заморского королевича или принца?
- Наверное, сыскали…
- Вот то-то же! – назидательно заявила молодому человеку Марья и убежала прочь.
Успела она как раз вовремя, потому что государь с государыней уже собирались возвращаться в Кремль.
- Где вы были, дитя моё? – поинтересовалась Катарина. – Я вас совсем не видела, после того как начался пир.
- Я была здесь, моя госпожа, - начала было девушка, - просто…
- Ладно, - перебила её царица. – Нам пора и я хочу, чтобы вы сопровождали нас.
- Как прикажете.
- Прекрасно. Давайте собираться.
- Простите мне мою дерзость, Ваше Величество, государь тоже уезжает?
- Спросите у него, милочка, если вам так интересно!
Услышав столь резкий ответ, Пушкарева тут же прикусила язык и принялась помогать царице с одеждой. Вместе с другими фрейлинами она помогла своей госпоже облачиться в шубу, одеть на голову меховую шапочку, потом быстро оделась сама, после чего все вместе тронулись к выходу.
Судя по всему, царь тоже покидал празднество, потому что во дворе суетились холопы с лошадьми. Рассаживались в седла придворные и охрана. Особенно выделялись гарцующие на отборных аргамаках стольники в белых кафтанах, среди которых она заметила Петьку.
- Где же наша карета? – сухо поинтересовалась государыня, наблюдая за творившимся вокруг бедламом.
- Если вам будет угодно, я сейчас же узнаю, - вызвалась Маша.
- Нет, - помотала головой Катарина. – Лучше пошлите кого-нибудь из слуг или придворных, а сами останьтесь со мной.
- Как прикажете, - поклонилась ей девушка и, бросившись вперед, замахала рукой, привлекая внимание Пожарского.
Заметив её сигналы, тот немедля соскочил с седла и бросился к ним навстречу.
- Ты что, Машенька? – встревоженно спросил он, одновременно кланяясь царице.
- Государыня велит узнать, где её возок?
- Известно где, - ухмыльнулся княжич. – В соседнем дворе стоит.
- У нас что ли?
- Ну да.
- Почто?
- Так свадьба же! Гостей столько понаехало, что все подъезды загородили своими санями. Вот ей богу, яблоку упасть негде. Сейчас стрельцы их распихают, тогда и подадут.
- Что он говорит? – поинтересовалась Катарина.
- Он говорит, что делается всё возможное и скоро карета будет.
- Поскорее бы.
Пока они говорили, из дверей вышел царь, сопровождаемый обоими женихами и Михальским.
- Уезжаешь уже? – с легкой обидой в голосе пробасил Вельяминов.
- Не хочу вам стеснять, - примирительно отозвался я.
- Грех тебе такое говорить, Иван Федорович! Да разве ж ты нам в чём мешаешь? Митька, проси дорогого гостя остаться!
- И вправду, государь, - нерешительно поддержал его просьбу Щербатов. – Не обижай нас.
- Ну чего вы, в самом деле? Бросили гостей, невест, то есть уже жён. Ступайте к ним, а то украдут ещё, чего доброго.
- Пусть только попробуют, - криво усмехнулся Корнилий.
- А ты куда намылился? – обернулся я к нему. – Ещё гулять и гулять. Слышишь, как шумят?
- Кошка с дома – мыши в пляс!
- Вот-вот. Правда, идите, выпейте еще, как следует. Тебе, кстати, разливать…
- Найдется, кому налить, - возразил литвин. – К тому же молодым пора в спальню, а гости и сами мимо рта не пронесут.
Упоминание о спальне не добавило мне настроения и я, махнув им на прощанье рукой, стал спускаться по лестнице и почти столкнулся внизу с Катариной и её придворными.
- Вы уже здесь?
- Как видите.
- А где ваш экипаж?
- Мне сказали, что скоро будет, а, впрочем, кажется вот и он.
- Прекрасно.
- Вы поедете верхом?
- Это вы так намекаете, что все места заняты? – съязвил я в ответ.
- Вовсе нет, и если вам будет угодно…
- Только если это доставит вам удовольствие!
- Тогда садитесь.
- После вас, моя госпожа!
Перед нами и впрямь остановилась поставленная на полозья карета, привезенная из Мекленбурга и, спрыгнувший с запяток слуга отворил нам дверцу. Какая нелёгкая заставила меня согласиться ехать вместе с женой я и сам не знал. Скорее всего, дело было в количестве выпитого и не нашедшей выход злости.
Первой в экипаж села Катарина, затем на противоположном сиденье устроился я, а девушки фрейлины застыли в нерешительности.
- Мария, Анхелика, ну что же вы? – вопросительно посмотрела на них царица.
Пушкарева не заставила себя больше ждать и, впорхнув вслед за нами, села рядом со мной. Вторая тут же последовала её примеру, но устроилась рядом со своей госпожой. Едва за ними захлопнулась дверца, кучер взмахнул кнутом, и карета в сопровождении охраны двинулась вперед.
- Маха, а ты что же на свадьбе не осталась? – тихонько шепнул я сидевшей рядом девушке.
- Это я приказала фройлян Пушкаревой сопровождать нас, - пояснила жена.
- Ух ты, - удивился я. – Вы стали понимать по-русски?
- Не надо хорошо знать язык, чтобы понять ваш вопрос, - дернула под шубой плечами Катарина. - Но я, действительно, предпочитаю, чтобы рядом со мной был кто-то понимающий речь наших подданных и способный перевести её мне.
- Вот как?
- Именно. Прежде это было обязанностью госпожи Вельяминовой, но в связи с её замужеством, у меня осталась только Мария.
- Вы, как будто опечалены этим?
- Нисколько. Полагаю, что статс-дама из новоиспеченной княгини Щербатовой получится не хуже, чем фрейлина.
- Если только я не пошлю её мужа воеводой куда-нибудь в Тмутаракань.
- Вы это серьезно?
- Абсолютно. Так что, пусть ваши придворные дамы тоже изучают русский.
- Боюсь, что пока большинство из них преуспели в этой науке ещё менее меня.
- Значит, опять Машке отдуваться, - ухмыльнулся я.
- Ваше Величество, - неожиданно подала голос молчавшая до сих пор Пушкарева. – Многие русские девушки, служащие в покоях государыни, научились понимать немецкую и шведскую речь.
- Да ладно?
- Это так, - была вынуждена признать Катарина. – Я обратила внимание, что некоторые из них начинают выполнять приказы, не дожидаясь перевода. Не знаю, чем вызван такой прогресс, но не могу его не отметить.
Пока мы так беседовали, наша кавалькада добралась до Боровицких ворот и торжественно въехала в Кремль. Скоро карета остановилась перед Красными сенями Большого дворца, и мы расстались. Катарина с девушками отправилась на свою половину, а я остался с Михальским.
- Государь, вы разгневаны? – спросил мой телохранитель, пока слуги помогали снимать мне облачение.
- С чего бы? - недовольно буркнул я в ответ.
- Мне так показалось, - пожал плечами литвин.
- Договаривай!
- Вы же слышали этот наглый возглас?
- И что? – снова вопросом на вопрос отвечал я.
- Вы хотите знать кто это?
- Не велика загадка. Княгиня Лыкова, конечно.
- И что вы намерены делать?
- Ничего. Не царское это дело на дурные бабские вскрики внимание обращать!
- Да, но её муж явно опять что-то замышляет.
- Он всю дорогу что-то замышляет, - скривился я как от зубной боли. – Но Анастасия Никитична – родная сестра Филарета! Оно мне нужно сейчас с патриархом погавкаться?
- Конечно, - поспешно согласился Корнилий, - но она была не единственной. Эти слова повторили ещё несколько человек.
- Скажи их имена Ивану Никитичу, пусть займется. А заодно может и сестрице своей мозги вправит.
- Полагаю, он слышал этих людей не хуже меня.
- Точно. Он ведь сидел неподалеку… ладно, утро вечера мудренее. Давай посмотрим, примет ли он меры, и если да, то какие.
- Как вам будет угодно.
Тем временем, пока камеристки и служанки разоблачали Катарину для сна, она принялась расспрашивать Машку.
- Дитя мое, вам понравилась свадьба?
- Да, Ваше Величество, - односложно отвечала та.
- Вы, наверное, тоже мечтаете о красивом женихе и пышной церемонии?
- Нет, Ваше Величество.
- Отчего так?
- Мне ещё рано думать о таких вещах.
- Вы, несомненно, правы, но я слышала, что в вашей стране принято выдавать замуж совсем юных девушек.
- Это так, но я всё равно не тороплюсь.
- Похвальное благоразумие. Но ведь про вашу подругу Алену нельзя сказать, что она вышла замуж слишком рано. Впрочем, князь Щербатов весьма видный молодой человек и, кажется, принадлежит к местной аристократии, не так ли?
- Именно так, - скривила губы девушка.
- Но вам он не нравится?
- Не слишком.
- Вероятно потому, что вам больше по сердцу один из молодых стольников, что прислуживали сегодня нам во время пира?
- Ваше Величество несколько преувеличивает, - смутилась Маша.
- Разве? А мне показалось, что вы встречаете его ухаживания более чем благосклонно. Неужели это пустое кокетство?
- Вовсе нет, моя госпожа, - вспыхнула Пушкарева. – Просто дело в том…
- И в чем же?
- Видите ли…
- Смелее, милочка. Обычно из вас не приходится вытягивать слова клещами.
- Дело в моем происхождении, Ваше Величество. Князья Пожарские – Рюриковичи, а я дочь простого стрельца, сумевшего выдвинутся на службе у нашего государя. Дмитрий Михайлович – боярин и один из богатейших людей в царстве и никогда не даст своего согласия на подобный брак.
- Вот оно что, - задумалась царица. – Однако, мне казалось, что до того, как мой супруг стал царем, князь Пожарский вовсе не имел такого значения как сейчас, не говоря уж о богатстве. Это так?
- Простите меня, Ваше Величество, я простая девушка и вовсе не разбираюсь в таких вопросах…
- Полно, милочка. Да, вы невысокого происхождения, это верно, но вместе с тем благоразумны и рассудительны. А уж полковник Пушкарев… кстати, он точно ваш отец?
- Нет. Он женился на моей матери и усыновил нас с Глашей. Это моя старшая сестра.
Тем временем, камеристки закончили свою работу и с поклонами удалились, оставив царицу с её юной придворной наедине. Катарина, несмотря на то, что в спальне было жарко натоплено, зябко повела плечами и присела на кровать. Маша вопросительно взглянула на неё, и хотела было попросить разрешение удалиться, но наткнулась на цепкий и внимательный взгляд госпожи.
- Вам ещё что-нибудь нужно, Ваше Величество?
- Нет, пожалуй. Хотя… скажите, как давно вы знаете государя?
- Очень давно. Я была ещё совсем маленькой, когда впервые увидела его в Устюжне, где мы жили тогда.
- И он перевез вашу семью в Москву?
- Именно так.
- Хорошо, ты можешь идти.
- Доброй ночи, Ваше Величество.
Катарина проводила её глазами и крепко задумалась. Иоганн нисколько не скрывал, что, будучи лишен общения с собственными детьми, очень привязался к этой девочке и потому оказывал ей и её семье покровительство. Но только ли в этом всё дело? Не смотря на маску лихого вояки, бабника и авантюриста, её муж был вовсе не так прост. Совсем не редко за его, на первый взгляд, спонтанными поступками скрывался хитрый замысел и просто дьявольская расчетливость. Что-то во всей этой истории было не так, но что именно?
- Вы еще не спите, моя госпожа? – прервал её размышления чей-то шепот.
- Почему ты так задержалась, Ингрид? – не поворачивая головы, спросила царица.
- Ваш благородный супруг пожелал навестить детей, - пробурчала нянька принцессы Евгении.
- Разве они ещё не спали?
- Разумеется, спали. Но он все равно прошел к ним.
- Но, зачем?
- Откуда мне знать. Он по очереди поцеловал их, поправил одеяла, немного посидел и только потом отправился к себе.
Это была ещё одна странность Иоганна Мекленбургского. Большинство аристократов и владетельных особ в Германии и Швеции весьма мало занимались воспитанием собственных детей, перекладывая эти обязанности на нянек и нанятых учителей. А он, несмотря на занятость, старался находить время, чтобы поиграть с ними, рассказать какую-нибудь занимательную историю или хотя бы поцеловать перед сном. Такое поведение более приличествовало какому-нибудь простолюдину, а не наследнику древнего рода, увенчанному сразу несколькими коронами. И об этом тоже следовало поразмыслить.
Для девиц находящихся в услужении у царицы в Большом дворце было отведено несколько горниц. Одни в них жили постоянно, другие, такие как Пушкарева и Вельяминова останавливались там только когда ночевали в Кремле. Вот в одну из таких комнат и направлялась сейчас уставшая за долгий день Маша. Осторожно ступая, чтобы никого не потревожить, она тихонько проскользнула в дверь и присела на кровать.
Помещения для фрейлин были откровенно тесноваты. В небольших каморках ютились, как правило, три-четыре девушки. Больше кроватей там просто не помещалось, а если по каким-то причинам нужно было разместить больше народу, то спать им приходилось либо по очереди, либо располагаться на сундуках, лавках или даже полу. Собственных холопок для ухода за одеждой и прочих нужд им не полагалось, но можно было за небольшую мзду нанять дворцовых.
Если русские боярышни и дворянки могли время от времени отдыхать от всего этого у себя дома, то немкам и шведкам приходилось тяжко. Отчего между ними нередко вспыхивали недоразумения. Правда, правящая железной рукой своими придворными царица Катарина терпеть не могла свар, так что сор из избы фрейлины старались не выносить.
- Это ты, Мария? – сонно пробормотала соседка Кайса, одна из немногих шведок с которой они могли считаться подружками.
- Да, я.
- Государыня вернулась?
- Только что.
- Жаль, я надеялась, что она задержится на этой свадьбе и утром встанет не так рано, так что можно будет хоть немного поспать.
- Боюсь, что даже если бы Её Величество плясала там всю ночь, утром она всё равно поднимет нас ни свет, ни заря, - устало усмехнулась Пушкарева. – Так что спи, пока можно.
Увы, последовать этому совету Кайса не успела, потому что вслед за Машей в их спальню зашла Анхелика – фрейлина с которой они сегодня были на пиру.
- Что-то ты задержалась, - злобно прошипела она. – Наверное, опять нашептывала государыне разные гадости про нас?
- О чём ты говоришь?
- Не прикидывайся невинной овечкой московитская дрянь! Думаешь, я не сообразила, о чем ты толковала в карете? «Русские девушки научились понимать немецкую и шведскую речь», - кривясь от отвращения, передразнила она Машу. – Пфуй! Необразованные дуры, грязные свиньи, тупые коровы!
- Заткнись, мерзавка! – побледнела Пушкарева.
- Как ты меня назвала? – опешила немка. – Ах ты – русская шлюха, да если я доложу государыне, что ты вместо того, чтобы прислуживать ей занималась блудом с этим стольником, тебя выгонят, как шелудивую шавку!
- Не суди по себе, - огрызнулась Мария. – Если тебе успели задрать подол добрая половина офицеров из полка барона фон Гершова, это не значит, что все такие!
- Да я тебе! – взвилась Анхелика и попыталась дотянуться до волос своей обидчицы, но её руку перехватила Кайса.
- Тихо вы обе! – рассержено заявила она им. – Мне вовсе не хочется завтра получить наказание из-за вашей драки, так что успокойтесь и отправляйтесь спать, а то, видит Бог, я сама на вас донесу!
- Мы после договорим, - многообещающе заявила немка и отправилась восвояси.
- Спасибо, - поблагодарила Машка свою заступницу.
- Не за что, - усмехнулась та. – Однако тебе следует быть осторожнее. Теперь, когда твоей подружки Алёны нет рядом, многим захочется поквитаться за твой острый язычок. Как ты сказала? Задрали подол офицеры? Слушай, неужели их было так много?
- Я им со свечкой не стояла, - отозвалась Пушкарева, уже досадуя, что наговорила лишнего. – Но вполне может быть, что это были не только начальные люди. Уж больно красивая у них форма, а Анхелика не особо умна, чтобы в ней разбираться.
- Ты неисправима, - зажимая рот от смеха, с трудом проговорила Кайса.
- Горбатых могилами исправляют.
- А то, что она говорила, - немного успокоившись, продолжила расспросы шведка. – Ну, про тебя с этим стольником?
- За кого ты меня принимаешь?
- За очень хитрую и смышленую бестию. Кайся грешница!
- Ничего не было!
- Так-таки и ничего?
- Ну ладно, он попытался меня поцеловать.
- А ты?
- А я не стала отодвигаться.
- Ах ты – маленькая чертовка! Ладно, раз уж эта дура все равно разогнала мой сон, лезь сюда и расскажи мне все про свадьбу. В каких платьях были твоя подружка Алёна и княжна Долгорукова. Как проходило венчание и что им подарили государь с государыней. Давай, рассказывай и не забудь ни малейшей подробности. Мне ужасно интересно, все связанное с замужеством.
- Но ведь уже поздно, - сделала вялую попытку отбояриться Машка.
- Ничего не знаю, - безапелляционно заявила в ответ Кайса.
- Ладно, слушай, - начала свой рассказ Пушкарева.
Забранное тонкой слюдой окошко не слишком хорошо пропускает свет, однако было понятно, что на дворе совсем уже рассвело. Пробудившийся ото сна Дмитрий Щербатов очумело дернулся и, оторвавшись от подушки, принялся озираться.
- Сон дурной приснился? – тихим голосом поинтересовалась лежавшая рядом Алёна.
- А, что? – непонятливо переспросил тот, уставившись на молодую жену.
Новоиспеченная княгиня, не смотря на распущенные волосы, выглядела строго, и даже немного печально. Глаза её покраснели, а руки нервно теребили локоны.
- Ничего, - отрезала она. – Вставать надо, сватьи уж сколько раз заглядывали.
- Зачем?
Та только головой крутнула от такой непонятливости и, откинув тяжелое рядно, встала и показала рукой на красное пятно на простыне.
- За этим.
Сообразивший, наконец, в чем дело Дмитрий почувствовал облегчение пополам со стыдом. Вчера, сидя за свадебным столом, он не раз видел косые взгляды и слышал ехидные перешептывания гостей. Да что там чужие люди, если тетка Анастасия Никитична и та не постеснялась, а родной дядюшка хоть и промолчал, но глядел так, что лучше бы ругался.
Ото всего этого он так напился, что едва помнил, как дружки довели его до спальни. После этого они закрыли двери и встали у них с обнаженными саблями, а хмельной Митька во все глаза смотрел на ждущую его Алёну. Девушка с поклоном усадила его на кровать, затем, опустившись на колени, стащила в знак женской покорности сапоги, а потом… потом он обеспамятел.
Ну, что же, судя по всему, он хоть и был хмелен, а в грязь лицом не ударил. А что ещё лучше, все грязные сплетни, что довелось ему услышать о невесте оказались полными враками и не зря он паре прежних приятелей за такое злословие морды набил. Хотел даже на заморский манер на дуэль вызвать, но после поединка с казаком драться с ним на саблях дураков не было.
И всё вроде бы хорошо, да только отчего так стыдно-то в глаза любимой глядеть, вроде как сделал что-то непотребное?
- На вот, испей, - подала ему ковш с квасом жена.
Припав иссохшими губами к краю посуды, он в несколько глотков осушил её. Сразу стало легче, причем не столько от питья, сколько от заботы проявленной молодой супругой. Сразу захотелось сказать ей что-нибудь ласковое.
- Алёнушка, любая моя - начал, было, он, но поговорить им не дали.
В спальню с сальными шутками и прибаутками ворвались свахи и, покружившись вокруг молодоженов, выскочили вон, прихватив с собой простыню с признаками мужества жениха и невинности невесты.
- Гордишься небось? – с легкой печалью в голосе спросила жена. – Отвернись, мне одеться надо. Ну, пожалуйста, стыдно мне покуда.
- Хо-хорошо, - заикаясь от волнения, отозвался он и повернувшись спиной к Алёне принялся искать порты.
Как оказалось, вся его одежда была аккуратно сложена на стоящей у стены лавке, а рядом с ней стояли высокие сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Торопливо одевшись, он обернулся и тут же застыл в невольном восхищении. Супруга уже переоделась, причем не в тот летник и душегрею, в которых венчалась, а в совершенно новое платье, в фасоне которого гармонично сочетались русские и немецкие черты. С легкой руки царицы Екатерины Михайловны такая одежда все более завоевывала популярность среди московских красавиц. Новое одеяние выгодно подчеркивало стройность стана и пышность груди молодой княгини, поэтому нет ничего удивительного, что Щербатов так ей любовался, пока она ловко заплетала косы.
- Кликни холопок, а то сама не управлюсь, - попросила она, заметив, что муж оделся.
Служанки, как будто ждали этого, тут же явились на зов и помогли хозяйке закончить с нарядом. Две тугие косы были заколоты драгоценным гребнем, и убраны под тончайшее покрывало, чтобы скрыть их от нескромных взоров, а сверху водружена расшитая речным жемчугом кика.
Потом был выход к гостям. Песни, обряды, тосты, выпивка. Молодые чинно кланялись, благодарили за оказанную честь и смотрели в раскрасневшиеся от выпитого лица. Дмитрий, памятуя о вчерашнем конфузе, почти не пил, лишь изредка пригубливая кубок. Алёна и вовсе почти ничего не касалась, прося Господа лишь о том, чтобы тот дал ей сил пережить ещё один день. Наконец и она не выдержала и, улучшив минутку, шепотом попросила Щербатова:
- Христом-Богом тебя молю, увези меня отсюда! Мочи нет видеть их более…
Молодой супруг поразмысли чуток и, кивнув, ответил:
- Есть у меня вотчинка малая под Москвой. От батюшки осталось наследство. Там хорошо, тихо, лес кругом. Монастырь есть неподалеку. Хочешь, прямо сейчас туда отправимся?
- Куда угодно, только подальше от них!
[1] Горлатка. – Высокая боярская шапка, сделанная из горлышек пушных зверей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге