Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Глава 1

Работа — лучший антидот от паники. Это я вам как бывший тимлид говорю, переживший падение продакшена в «черную пятницу». Когда твой мир рушится, а мозг подкидывает картинки виселицы или горящего подвала, нужно просто занять руки. Мелкая моторика чудесным образом глушит сигналы бедствия в лимбической системе.

Я вгрызся в работу с остервенением маньяка, дорвавшегося до любимого дела. Страх, тот самый ужас, что еще не так давно сжимал горло, трансформировался в звенящую концентрацию. Я не просто строгал дерево — я вырезал из своей памяти запах гари и хруст сломанной шеи.

На верстаке, как три спящих дракона, лежали стволы. Тульская сталь, матовая, хищная, ждала, когда ее оденут. И одевать ее мы собирались не в абы что.

— Хороша чертовка, — пробормотал я, проводя ладонью по темному, тяжелому бруску.

Орех. Настоящий, выдержанный, мореный орех.

Эту древесину мы с Карлом Ивановичем добыли неделю назад в ходе спецоперации под кодовым названием «Утилизация». На складе списанного дворцового имущества гнили остатки какого-то гарнитура екатерининских времен. Огромный, помпезный шкаф, который, видимо, вышел из моды еще при Потемкине. Карл Иванович, озираясь, как воришка, лично помог мне отпилить от него массивные боковины.

«Варварство, Максим, чистое варварство!» — причитал он тогда.

«Это не варварство, герр Карл. Это будущее», — ответил я, сдувая опилки.

И вот теперь этот благородный, маслянистый на срезе материал лежал передо мной. Он был плотным, как кость. Никаких сучков, волокна шли ровно, обещая, что приклад не треснет при отдаче, даже если мы переборщим с навеской пороха.

Я взял в руки рашпиль. Грубый, с крупной насечкой инструмент впился в дерево.

Вжик. Вжик.

Звук успокаивал. Стружка, темная и ароматная, падала на пол, смешиваясь с грязью моих сапог. Я выводил шейку ложи. Самое узкое, самое опасное место. Ошибешься на миллиметр — и винтовка станет неухватистой, чужой для руки. Ошибешься с направлением волокон — и при первом выстреле приклад останется в плече, а ствол улетит вперед.

Потап, сопевший рядом, покосился на мои манипуляции. Он работал над второй заготовкой, используя шаблон, который я вырезал накануне.

— Баловство это, герр Максим, — проворчал он, не прекращая движения стамеской. Стружка из-под его резца вылетала длинными, закрученными лентами, хоть сейчас на выставку. — Береза нужна. Она удар держит, как пьяный ямщик. А этот ваш орех…

Он пренебрежительно щелкнул ногтем по темной доске.

— …мебель барская. Красиво, спору нет, но не по-нашему это. Хрупко с виду.

— Английские оружейники с тобой бы поспорили, Потап, — отозвался я, не отрываясь от разметки паза под замок. — Орех вязкий. Он вибрацию гасит, а не передает в скулу стрелка. Нам же снайперская винтовка нужна, а не дубина, чтобы медведей гонять.

— Ну, англичане известно кто, — буркнул мастер, выдувая пыль из только что выбранного углубления. — У них и ружья, небось, овсянкой чистят. А нам бы покрепче. Ладно уж, орех так орех. Красиво выходит, врать не буду.

Несмотря на воркотню, работал он божественно. Он обращался с инструментом с какой-то невероятной деликатностью. Он чувствовал дерево. Знал, где надавить, а где пройтись легонько, «по шерстке». Шаблон, который я ему дал, был лишь ориентиром — Потап подгонял форму интуитивно, и я видел, что копия выходит даже лучше моего оригинала.

На соседнем верстаке священнодействовал Кузьма.

Ему досталась самая тонкая часть работы — врезка замка. Металлические пластины, пружины, курки — все это должно сесть в дерево так, словно там и выросло. Никаких зазоров. Никакого люфта. Влага не должна попасть внутрь, иначе порох на полке отсыреет, и вместо выстрела мы получим позорный «пшик».

Кузьма использовал копоть. Старый, дедовский метод. Он коптил металлическую пластину над свечой, прикладывал ее к дереву, смотрел, где остался черный след, и аккуратными движениями срезал лишнее крошечным резцом.

— Как там, Кузьма? — бросил я, вытирая пот со лба рукавом.

— Тютелька, — отозвался он, не поднимая головы. — Садится плотно, герр Максим. Как влитая. Только вот с шепталом боязно… Пружина тугая больно.

— Пружину мы потом отпустим, если надо. Главное — геометрия.

Я отложил рашпиль и взял наждачку. Точнее, ее местный аналог — шкурку акулы (да, Карл Иванович и такое нашел! Дорого, зараза, но эффективно) и мелкий песок, наклеенный на холстину. Началась полировка.

Дерево под моими пальцами теплело, наливаясь глубиной. Текстура ореха проступала сквозь пыль, как древние письмена. Я тер его до онемения в кисти, вкладывая в каждое движение всю накопленную злость и отчаяние.

«Ты убил человека», — шептал голос в голове.

«Я делаю приклад», — отвечал я, нажимая сильнее.

«Тебя найдут».

«Я заполирую эту царапину так, что ее под микроскопом не увидишь».

Работа поглотила меня. Я растворился в запахе орехового масла, которым мы пропитывали готовое дерево, в металлическом привкусе стали, в сопении Потапа. Мир сузился до размеров верстака. Не было ни Тайной канцелярии, ни заговорщиков, ни Ламздорфа. Был только Штуцер. Номер Один.

К обеду в дверях появился Николай.

На этот раз он не влетел вихрем, как обычно, а вошел тихо, почти торжественно.

Он замер на пороге, вдыхая густой аромат мастерской.

— Готовы? — спросил он шепотом.

Вместо ответа я поднял с верстака то, что у нас получилось.

Это было уже не просто три куска железа и деревяшка. Это было Оружие. Ствол лег в ложу идеально, стянутый ложевыми кольцами, которые мы воронили до черноты. Приклад, темный и благородный, хищно изогнутый, переходил в шейку.

Я протянул винтовку ему.

Николай принял ее обеими руками. Вес. Баланс. Он прижал приклад к плечу, прикрыл левый глаз, ловя мушку в прорезь целика.

— Легкая… — выдохнул он удивленно. — Легче моего карабина.

— Центр тяжести смещен назад, Ваше Высочество, — пояснил я, чувствуя, как гордость (черт возьми, настоящая гордость инженера!) теснит страх. — Ближе к телу. Поэтому держать легче, рука не устает маятник гасить.

Он опустил ствол, провел пальцем по полированному ореху.

— Это…искусство, Максим. Потап, Кузьма… Вы волшебники.

Потап зарделся в густую бороду, но виду не подал, лишь буркнул что-то про «старались, чай не дрова рубить».

Николай поднял на меня взгляд.

— Когда стрелять будем?

Вопрос повис в воздухе. Стрелять. Испытания. Главный экзамен, который либо вознесет нас, либо размажет.

— Порох есть? — спросил я.

— Есть. Французский, охотничий. Лучший, что нашел.

— Пули?

— Полный ящик.

Я посмотрел в окно. Серые сумерки начинали сгущаться над Петербургом.

— Завтра будем доделывать, — твердо сказал я. — Ну а потом уже и на полигон за Невской заставой можно будет выбраться. Там, где никто не помешает. И где никто не услышит, если ствол все-таки…

Я не договорил. Мы все знали, что может случиться. Разрыв ствола — это не просто неудача, это увечье или смерть.

— Не разорвет, — вдруг сказал Потап веско, откладывая стамеску. — Я за этот металл зубом клянусь. Там вязкость такая — молотом не расшибешь. Стрелять можно смело, Ваше Высочество.

Николай кивнул. Он бережно, словно ребенка, положил штуцер обратно на верстак.

— Полигон, — повторил он. — Я договорюсь о выезде, когда закончим всю работу. Скажу, что хочу потренироваться в стрельбе.

Он ушел, а я остался стоять над готовым оружием. Три штуки. Скоро мы узнаем, чего стоят наши бессонные ночи. И чего стоит моя жизнь, которую я поставил на этот проект как последнюю фишку в рулетке.

***

Дверь мастерской открылась почти беззвучно, но я дернулся так, словно туда бросили гранату. Нервы за последние сутки, никуда не делись — мозг все еще работал на повышенных оборотах, ожидая жандармов, убийц или самого Господа Бога с ордером на арест.

Но на пороге стоял Николай.

Не Наследник-Цесаревич, закованный в парадный мундир с золотым шитьем, от которого у нормального человека рябит в глазах. Нет, передо мной стоял обычный подросток, сбежавший с уроков к любимым игрушкам. На нем была простая полотняная рубаха, расстегнутая у ворота, и штаны, которые явно видали лучшие времена. Но главное — глаза. Они горели азартом.

Я перевел взгляд на его руки. Пальцы были перепачканы чернилами. Синие, въевшиеся в кожу пятна, которые не смыть ни мылом, ни пемзой. Видимо, с самого утра он честно «грыз гранит» латыни, строча переводы Цицерона, как проклятый, только чтобы вырвать у судьбы (и учителей) право быть здесь.

— Успел, — выдохнул он, закрывая дверь спиной и скидывая с плеч шинель. — Аделунг в восторге, Дюпон в шоке. Я свободен до вечера.

Он даже не стал ждать приветствий или расшаркиваться. Вся эта дворцовая шелуха отлетела от него в тот момент, когда он переступил порог нашего «завода». Он был дома.

Николай мгновенно оценил обстановку. Увидел Кузьму, колупающего спусковую скобу, и его лицо озарилось улыбкой мастера, видящего фронт работ.

— Кузьма, подвинься, — бросил он, подхватывая со свободного верстака личный напильник — с тонкой насечкой и ручкой, которую он сам же и выточил неделю назад.

Мастер покорно сдвинулся, освобождая место у тисков. Николай уселся на табурет, привычно сгорбился, зажав деталь, и принялся за дело.

Вжик. Вжик. Вжик.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня разжимается тугой, ледяной узел, затянувшийся там прошлой ночью. Вот он. Живой и счастливый. Высунул кончик языка от усердия, смешно морщит нос, когда металлическая пыль летит в лицо. Он не знает, что я совершил ради того, чтобы он мог вот так спокойно сидеть и пилить железку. Не знает про подвал, про хруст шейных позвонков и запах паленого тряпья. И слава богу.

Пока он здесь, пока он улыбается своим мыслям и проверяет пальцем гладкость металла — всё не зря. Мой личный ад оправдан. Я — щит. Грязный, окровавленный, но надежный щит, за которым растет будущее Империи.

— Осторожнее с углами, Ваше Высочество, — пробурчал я, стараясь вернуть голосу обычную ворчливую интонацию наставника. — Скоба должна быть гладкой, чтобы палец не натирала. Солдат вам спасибо не скажет, если после десятого выстрела у него мозоль будет.

— Знаю, Максим, знаю, — отозвался он, не поднимая головы. — Я фаску снимаю радиусную. Как ты учил.

Работа закипела с новой силой. Теперь мы были полным составом. Оркестр снова играл тутти.

К полудню на главном верстаке лежало чудо. Первая единица. Номер 001.

Ствол лег в ореховое ложе, словно меч в ножны. Мы закрепили его клиньями, простучав их деревянной киянкой, чтоб сели намертво. Приклад, который я подгонял лично под анатомию Николая — чуть короче стандартного, с изгибом под его пока еще узкое плечо, — казался продолжением механизма.

— Замочную доску, — скомандовал я.

Кузьма подал механизм. Я вставил его в паз. Щелк. Идеально. Ни зазора, ни люфта.

— Фух, — выдохнул Потап, вытирая пот со лба рукавом. — Хорошо вошел, зараза.

Николай смотрел на винтовку так, как влюбленные смотрят друг на друга у алтаря. Он протянул руку и коснулся полированного дерева, потом холодной стали ствола.

— Она наша, — прошептал он.

Но времени на любование не было. Конвейер не ждет. Пока мы собирали первенца, работа над вторым и третьим стволом не останавливалась ни на минуту.

Я отошел в сторону, чтобы взять ветошь, и замер, наблюдая за нашими «тульскими медведями». Потап и Кузьма изменились. Исчезла та суетливость и неуверенность, что была в начале нашего пути. Они больше не спрашивали меня о каждом шаге. Не ждали понуканий.

Потап брал ствол, Кузьма уже протягивал ему подготовленную ложу. Один держал, второй загонял штифты. Они двигались синхронно, как части единого организма. Четыре руки, две головы, одна воля. Они поймали ритм. Тот самый производственный поток, о котором мечтал Генри Форд, но который мы реализовали здесь, в пыльном сарае 1810 года, на чистом энтузиазме и русском «авось».

***

В любой сложной архитектуре есть тот самый несущий узел, на котором держится, казалось бы, идеальное здание. У нас таким узлом стал кремневый замок.

Я стоял над верстаком, разглядывая наши безупречные стволы, любовно выглаженные ореховые ложа, и чувствовал себя идиотом. Мы сделали невозможное: притащили спецзаказ из Тулы, выточили дерево, которое не стыдно показать лондонским оружейникам, отлили пули, опережающие время на полвека. Но без замка всё это великолепие было лишь дорогой дубиной.

Изготовить кремневый замок «на коленке»? Ха-ха. Три раза.

Это вам не гвоздь выковать. Здесь нужна ювелирная точность и, главное, правильная термообработка. Полка, на которую сыпется затравка, должна быть идеально подогнана к крышке огнива. Боевая пружина должна иметь такой закал, чтобы не лопнуть на морозе и не «сесть» после сотого взвода. А само огниво? Попробуй науглеродить железо так, чтобы оно давало сноп искр при ударе кремня, но не выкрошилось к чертям собачьим.

В нашем распоряжении были только мои теоретические знания, руки Кузьмы и печь, которая годилась разве что для плавки свинца и разогрева супа.

— Не выйдет, — глухо сказал я, бросая на верстак искореженный кусок металла — нашу пятую попытку выковать пружину. Она лопнула с сухим треском, похожим на смешок судьбы. — Мы уперлись в потолок, Николай Павлович. Ствол есть, приклад есть, а искры нет. А без искры это просто красивая железная труба.

Николай, сидевший на своем любимом табурете, перестал крутить в руках штангенциркуль. Он не выглядел расстроенным. Скорее, задумчивым. Он смотрел на проблему не как ремесленник, у которого кончился материал, а как администратор, у которого есть доступ к ресурсам.

— Нам нужен готовый донор, — продолжил я, вытирая руки ветошью. — Качественный, проверенный механизм. Английский или тульский, старой школы. Но где его взять? Ламздорф нос сует в каждую щель. Если мы запросим выписку из арсенала через канцелярию, он узнает к вечеру. И тогда плакали наши стрельбы.

Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.

— Зачем нам канцелярия? — спросил он спокойно. — У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.

Я замер. Три штуцера — это три замка. Уже готовых и списанных историей в утиль, но главное — живых.

— Карл Иванович, — сказал я. — Ключи у него?

— У него.

— Он побоится, — покачал я головой. — Старик и так на «валерьянке» сидит после истории с учителями. Если мы попросим его выдать казенное оружие без ведома генерал-адъютанта… он решит, что мы готовим дворцовый переворот. Или сразу побежит к Ламздорфу страховать свою шкуру. Старая бюрократическая крыса почует неладное.

Николай усмехнулся. Но это была не его обычная, мальчишеская улыбка. Уголки губ дрогнули едва заметно.

— Он не побежит, Максим.

Николай встал, отряхнул стружку с колен и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Я сейчас пойду к нему. И прикажу выдать эти штуцеры.

— Николай, — я шагнул к нему, понизив голос. — Это риск. Если он пикнет…

— Он будет молчать, — перебил он меня.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого мы не смогли сковать пружину, но который, похоже, был в избытке в характере этого подростка.

— Я объясню ему разницу, Максим. Разницу между просьбой дворового шута, от которого можно отмахнуться, и прямым приказом Великого Князя. Он немец, он понимает разницу. Если я скажу, что это секрет государственной важности — он язык проглотит. А если нет… Тогда он узнает, что гнев Романовых бывает страшнее гнева Ламздорфа.

Он вышел, не хлопнув дверью, а аккуратно притворив её за собой.

Я остался стоять посреди мастерской, чувствуя смесь восхищения и легкого озноба. Кажется, мой «педагогический эксперимент» зашел куда дальше, чем я планировал. Я учил его физике и баллистике, а он попутно выучил урок о природе власти.

***

Ждать пришлось недолго. Минут сорок, не больше.

Дверь отворилась, и в мастерскую вплыл Карл Иванович. Он был бледен, губы его были плотно сжаты, а в руках он нес длинный, завернутый в сукно сверток, прижимая его к груди, как младенца. За ним, с абсолютно невозмутимым видом, следовал Николай.

Управляющий положил сверток на верстак. И неуверенно развернул ткань.

Там лежали три старых, покрытых благородной патиной времени штуцера. Кое-где тронутые ржавчиной, с царапинами на дереве, но замки… Замки были великолепны. Тульская работа конца прошлого века, массивная и надежная, сделанная на века.

— Вот, — выдавил из себя Карл Иванович. — Как приказано. Из старого фонда. Списаны… кхм… для нужд обучения механике.

Он покосился на Николая. В глазах управляющего плескался суеверный ужас пополам с благоговением. Я не знаю, что именно сказал ему мальчик в том кабинете, какие струны немецкой души он затронул, но старика проняло до печенок.

— Спасибо, Карл Иванович, — кивнул Николай. — Вы свободны. И помните: об этом знаем только мы и… стены.

Управляющий щелкнул каблуками — рефлекс, не пропьешь, — и почти выбежал из сарая, бормоча что-то на ходу.

Мы остались одни. Потап, наблюдавший за сценой из угла, крякнул и одобрительно покачал головой.

— А теперь за дело, — скомандовал я, глядя на старые штуцеры.

Это была хирургия. Трансплантация органов. Мы разбирали старые механизмы, вычищая вековую грязь, полируя трущиеся части до зеркального блеска. Кузьма подгонял посадочные места в наших новых ложах так, словно всю жизнь только этим и занимался. Стамеска в его руках порхала, снимая стружку толщиной с папиросную бумагу.

Николай не отставал. Он уже не боялся испачкаться. Засучив рукава рубашки, он возился с пружинами, смазывая их гусиным жиром, проверял ход курка.

Щелк. Щелк.

Звук взводимого курка звучал в тишине мастерской, как музыка.

Работа поглотила нас целиком. Мы забыли про еду, про сон, про то, что за стенами этого сарая существует какой-то там двор, интриги, тайная полиция и прочая шелуха. Существовали только мы, запах оружия и цель.

К концу второго дня, когда за мутными стеклами окон уже сгущались ранние петербургские сумерки, мы закончили.

На верстаке, в ряд, лежали три готовых изделия.

Они были прекрасны. Хищные, вороненые стволы сливались с темным орехом ложа. Старые замки, отчищенные и смазанные, сияли новой жизнью на своих местах. Это было уже не кустарное творчество. Это было оружие. Настоящее и грозное.

Я провел ладонью по прикладу крайнего штуцера. Орех был теплым от наших рук.

Я поднял глаза на Николая. Он стоял напротив, опираясь о верстак, вымазанный сажей и маслом, уставший до черных кругов под глазами, но абсолютно счастливый. Он смотрел на винтовки так, как скульптор смотрит на законченную статую.

И в этот момент, в тишине нашего сарая, я вдруг отчетливо понял одну вещь. Точка невозврата пройдена. Мы прошли её давно, еще когда плавили первый свинец. Но сейчас… Сейчас перед нами открывалась совсем другая перспектива.

Это был не конец проекта. Это было только начало. Линия горизонта, до которой мы так стремились, вдруг раздвинулась, и я увидел, что за ней лежит целое поле битвы. Битвы за технологии, за умы, за саму историю этой страны.

И у нас в руках теперь были аргументы. Весом в чуть больше шести фунтов каждый, калибром семь линий.

— Завтра, — тихо сказал Николай, касаясь пальцем спускового крючка. — Завтра они заговорят.

Глава 2

Когда за Николаем закрылась тяжелая дверь, отрезав полосу света из коридора, а следом, шаркая и зевая, потянулись к выходу Потап с Кузьмой, мастерская погрузилась в тишину.

Я стоял неподвижно, слушая удаляющиеся шаги. Скрип снега под валенками мастеров, далекий оклик часового, стук копыт где-то у конюшен. Звуки большого, живого мира, частью которого я так отчаянно пытался казаться.

Только когда последний звук растворился в вечернем гуле Петербурга, я позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из легких со свистом, будто стравили давление в перегретом котле. Плечи, которые я весь день держал расправленными, изображая уверенность герра инженера, обвисли. Позвоночник, казалось, превратился в ржавую цепь.

Я подошел к двери и привычно повернул ключ на два оборота. Щелк-щелк. Мой маленький ритуал безопасности, ставший почти религиозным.

И тут же меня накрыло.

Руки, которые еще минуту назад твердо держали штангенциркуль и уверенно показывали Николаю огрехи в полировке, вдруг зажили своей жизнью. Левая кисть начала мелко дрожать, пальцы правой дергались в каком-то спазматическом ритме. Я смотрел на них с тупым удивлением, как на чужой механизм, у которого сбились настройки драйверов.

«Стоп», — приказал я себе.

Но тело плевать хотело на приказы мозга. Дрожь поднималась выше, к локтям, перехватывала дыхание. Это был отложенный платеж. Весь день я брал взаймы у собственной нервной системы, изображая невозмутимость, и теперь коллекторы пришли выбивать долг с процентами.

Я шагнул к верстаку и с силой уперся в него костяшками кулаков, чувствуя, как боль от давления отрезвляет. Я навалился всем весом, стиснув зубы до скрежета, заставляя физическую боль заглушить истерику, поднимающуюся из желудка.

— Нормально… — прошептал я в пустоту сарая. — Все нормально. Ты в домике.

Черта с два я в домике.

В голове, словно заезженная пластинка, крутилась фраза, брошенная сегодня Кузьмой между делом, пока он точил заготовку. Простая, обыденная фраза, от которой у меня внутри все смерзлось в ледяной ком.

«Тайная экспедиция, говорят, крутилась…»

Кузьма не врал. Такие слухи на пустом месте не рождаются. Дворовые люди — это лучший, самый быстрый и точный телеграф Империи. Если они говорят, что видели синие мундиры на пепелище, значит, мундиры там были.

Я закрыл глаза, и под веками тут же вспыхнула картинка: я стою в дверях подвала, бросаю горящую щепку в пропитанное сивухой тряпье. Огонь занимается весело и быстро. А я убегаю.

Но убедился ли я, что дело сделано?

Нет. Я бежал, как перепуганный заяц, спасая свою шкуру от дыма и собственных кошмаров.

А что, если Серый выжил?

Эта мысль ударила под дых. Тот самый провожатый, которого я связал своей хваленой морской вязкой. Что, если у него в сапоге был нож? Или он сумел пережечь веревку на первых языках пламени, откатился, выбил дверь? Он знает меня. Он знает, где я живу. Если он выбрался из того ада, сейчас он сидит в каком-нибудь кабинете на Фонтанке и диктует писарю мои приметы. «Высокий, называет себя Максом, служит при дворце…»

Я снова сжал пальцы, до хруста в суставах.

А если сценарий еще хуже?

Допустим, пожар заметили слишком рано. Петербург не спит, ночные обходы, случайные прохожие. Набежали пожарные с бочками, залили подвал раньше, чем огонь превратил все в неузнаваемую труху. И что они нашли в мокрой, дымящейся жиже?

Труп офицера.

И не просто обгорелый кусок мяса, который можно списать на пьяного бродягу, уснувшего с трубкой. Нет. Опытный лекарь, даже местный коновал, взглянув на положение головы, скажет сразу: шейные позвонки сломаны, ещё до пожара.

А сломанная шея — это не несчастный случай. Это убийство.

И вот тогда дело из разряда «бытовая пьянь спалила халупу» перелетает в папку «тяжкое преступление». А учитывая, что в карманах у покойного (если огонь не добрался до подкладки мундира) могли остаться какие-то мелочи, указывающие на его принадлежность к гвардии или дворянству — тут уже Тайная канцелярия встает в стойку гончей.

Они начнут рыть землю. Опрашивать соседей, трактирщиков. Кто входил? Кто выходил? «Да, был такой, в сером армяке, с мужиком каким-то…»

Я оттолкнулся от верстака и прошелся по мастерской. Три шага туда, три обратно. Мои собственные шаги отдавались в ушах набатом. Я чувствовал себя крысой, которая сама захлопнула за собой мышеловку.

Я попытался успокоить себя логикой. Хватит истерить, Макс. Ты — инженер. Думай как инженер, а не как барышня. Карта сгорела. Записная книжка сгорела. Это точно, я видел, как страницы сворачивались в пепел. Прямых улик нет.

Но косвенных…

Алкаш. Мой предшественник, хозяин этого тела. Заговорщик сказал, что его купили за рубль. Кто купил? Где? В каком кабаке они сделку обмывали? Сколько народу видело их вместе?

Мое прошлое — это минное поле, на которое я вышел без миноискателя. Я даже не знаю, какие именно грехи висят на этом теле, кроме пьянства. Может, он крал? Может, у него баба была, которая теперь придет искать своего «милого»?

Взгляд упал на готовые стволы. Холодный металл тускло блестел в свете угольков печи.

Мы создаем оружие будущего, чтобы спасти Империю. Какая ирония. Я спасаю Николая от истории, делая из него реформатора, а меня самого история вот-вот схватит за шиворот костлявой рукой начальника Тайного сыска.

Я подошел к окну. Сквозь мутное, заиндевевшее стекло едва пробивался свет с улицы. Там, во дворе, ходили люди. Солдаты, лакеи. Для них я — герр фон Шталь, чудаковатый немец, любимец Великого Князя.

Надолго ли?

Нужно выждать. Нужно просто пережить следующие пару дней. Если за мной не придут сегодня ночью или завтра утром — значит, пронесло. Значит, Серый сгорел, а офицера списали в безымянные могилы.

Я вернулся к верстаку. Дрожь в руках поутихла, сменившись тяжелой усталостью. Завтра испытания. Завтра мы поедем на полигон. У меня в руках будет заряженный штуцер. И если…

Я отогнал эту мысль. Не надо думать о том, что я буду делать, если увижу синие мундиры.

Я взял тряпку и начал медленно и спокойно протирать инструменты. Сложить стамески. Убрать напильники в гнезда. Порядок.

Порядок снаружи помогает навести порядок внутри. Или хотя бы создать видимость.

Потому что если я сейчас позволю страху победить, я совершу ошибку. А права на ошибку у меня больше нет. Мой лимит исчерпан в том подвале. Теперь — только чистый код. И молиться, чтобы бог, в которого так истово верит Николай, присмотрел и за грешным попаданцем. Ну, или хотя бы за тем, чтобы пожар разгорелся как следует.

***

Я стоял посреди опустевшего «класса практической механики», и в голове, крутилась одна мысль: план «Б».

В моей прошлой жизни, там, где были облачные хранилища и двухфакторная аутентификация, отсутствие бэкапа считалось признаком профессиональной непригодности. Если сервер падает — у тебя должен быть горячий резерв. Если проект горит — у тебя должен быть парашют.

Здесь, в девятнадцатом веке, мой сервер вот-вот могли вынести крепкие парни из Тайной канцелярии, а парашюта не было.

«Бежать», — шептал инстинкт самосохранения.

Но куда? Варианты прокручивались перед мысленным взором с быстротой слайд-шоу. В Архангельск, наняться юнгой на торговое судно? В Одессу, затеряться среди контрабандистов? Или рвануть на восток, за Урал, где паспорта спрашивают реже, чем наливают? Я ведь инженер. Руки есть, голова варит. С моими знаниями я везде устроюсь. Изобрету велосипед в какой-нибудь глуши, стану местным Кулибиным, проживу тихую жизнь, попивая сбитень и не вздрагивая от стука в дверь.

Я даже сделал шаг к двери. Бессознательно, ноги сами понесли.

И тут же встал как вкопанный.

Перед глазами возникло лицо Николая. Не Великого Князя в мундире, а того перемазанного сажей мальчишки, который сегодня с восторгом гладил приклад штуцера. «Она наша, Максим».

Я вспомнил его взгляд, когда объяснял ему про две книги Ломоносова. Вспомнил, как он доверил мне свою жизнь, когда горел в лихорадке. Для всего мира он — пешка в династических играх, запасной вариант, будущий «Палкин». Для меня он стал… кем? Проектом?

Нет. К черту цинизм. Проекты закрывают, архивируют и забывают. А людей не бросают.

Выйти сейчас за ворота — значит предать его. Оставить один на один с Ламздорфом, с этой удушающей атмосферой дворца, где даже стены имеют уши и стучат куда следует. Без меня его сожрут. Или сломают, превратив в того самого оловянного солдатика с мертвыми глазами, о котором писали историки.

— Идиот, — тихо сказал я самому себе, глядя на остывающую печь. — Сентиментальный идиот.

Я не мог уйти. Я врос в эту историю, как пуля Минье врезается в нарезы. Обратного хода нет, только вперед, через ствол, навстречу неизвестности. Мой побег станет признанием вины. А если я останусь, есть шанс. Призрачный, тонкий, как волосок, но шанс.

Я решительно задул свечу на верстаке. Фитиль тлел, пуская в потолок тонкую струйку едкого дыма.

В темноте мастерская казалась огромной и чужой. Я пробрался к выходу, стараясь ничего не задеть. Замок щелкнул. Раз. Два. Вышел, снова дважды щелкнул замком. Дернул ручку для проверки. Заперто.

Коридор флигеля встретил меня сквозняком и тишиной. Я шел к своей каморке, стараясь ступать мягко, перекатывая стопу с пятки на носок.

Половица скрипнула под ногой. Звук показался мне оглушительным, как пистолетный выстрел. Я замер, прижавшись спиной к стене, и перестал дышать.

Где-то далеко хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги.

Сердце ухнуло в пятки. Жандармы?

Шаги приближались, гулкие в пустом коридоре. Я вжался в тень, молясь всем известным богам, чтобы меня не заметили. В соседнем коридоре прошел лакей с подносом, на котором позвякивал графин. Он даже не посмотрел в мою сторону, насвистывая какой-то простенький мотивчик.

Просто лакей. Просто несет кому-то «вечерний кефир».

Я выдохнул, чувствуя, как рубашка прилипает к спине. Паранойя — щедрая хозяйка, она угощает страхом по поводу и без.

Добравшись до своей двери, я нырнул внутрь, как в бомбоубежище, и тут же заперся на все засовы. Только здесь, в этих четырех стенах, я мог позволить себе перестать играть роль.

Комната была такой же, как утром. Узкая лавка, грубый стол. Моя крепость.

Я опустился на колени у лавки. Не для молитвы. Пальцы нащупали нужную доску в полу — третью от стены, с едва заметной зазубриной. Поддел ногтем, сдвинул в сторону.

Мой схрон. Мой золотой запас и архив в одном флаконе.

Я достал сверток. Развернул тряпицу.

Деньги. Жалкие гроши, скопленные с жалования. Медь, немного серебра. На билет до Америки не хватит, но на взятку ямщику или на поддельный паспорт — вполне. Я пересчитал монеты, хотя знал сумму наизусть. Успокаивающее действие, вроде перебирания четок.

Здесь же лежали копии чертежей. Те самые, что я заставлял Николая перерисовывать. Бэкап. Если мастерскую обыщут и изымут оригиналы, у нас останется это. И, конечно, «Черная тетрадь». Мой гримуар физики. Я погладил переплет. Это было самое ценное, что у меня было. Знание — единственная валюта, которая не обесценивается при смене эпох.

Я сунул руку в карман штанов. Пальцы коснулись холодного металла.

Тот самый рубль.

Я вытащил монету на свет. Серебряный кругляш тускло блестел в лунном свете, падающем из окна. На аверсе — профиль Императора.

Рубль мертвеца. Цена предательства. Этим рублем пытались купить мою лояльность, мою жизнь и жизнь Александра.

Меня передернуло. Пальцы обожгло фантомным чувством гадливости, словно я держал не серебро, а скользкую жабу или кусок гнилого мяса. Перед глазами снова встала картина: стол в подвале, рука офицера, неестественно вывернутая шея. И этот рубль, катящийся по столешнице.

Кровавая монета.

Я размахнулся и с силой швырнул его в угол.

Дзынь!

Рубль ударился об стену, отскочил и, жалобно звеня, покатился по полу, пока не замер у ножки стола, сверкнув на прощание императорским профилем.

— Подавись, — прошипел я.

Я сел на пол, прислонившись спиной к лавке. Дыхание было сбитым.

Ну вот. Выбросил. Легче стало?

Нет.

Я смотрел на маленькую серебряную точку в тени стола. У гордости есть цена, и в двадцать первом веке она высока. А в девятнадцатом… В девятнадцатом веке за этот рубль можно прожить неделю. Можно купить еды, если придется бежать. Можно подкупить стражника.

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя последним лицемером. Поднялся и подошел к столу.

Наклонился и подобрал монету.

Она была холодной и совершенно обычной. Никакой мистики, никакой крови на ней не было. Просто кусок штампованного серебра. Я обтер его о штанину — скорее для успокоения совести, чем от грязи — и положил в общий мешочек, к честно заработанным деньгам.

В этом мире выживает не тот, кто брезгует, а тот, кто умеет использовать всё, что подкидывает судьба. Даже если судьба подкидывает это мертвыми руками врагов.

Я закрыл тайник и вернул половицу на место.

***

Потолок моей комнаты во флигеле, выбеленный известью на совесть ещё при матушке Екатерине, сейчас напоминал мне экран монитора с битым пикселем. Я лежал на спине, пялился в одну точку и чувствовал себя процессорным кулером, который крутится на максимальных оборотах, но температура кристалла всё равно растёт.

Сон не шёл. Он просто плюнул на меня и ушел к кому-то более праведному. К Николаю, например, который сейчас наверняка видит во сне идеальную баллистическую кривую. Или к Потапу, который храпит так, что штукатурка сыпется.

Я же лежал и считал секунды до рассвета.

Завтра — день «Д». День испытаний. Мы должны вывезти наши драгоценные штуцеры за город, на полигон за Невской заставой.

Полигон — это открытое пространство. Это «за периметром».

Там нет стен Зимнего дворца, нет караулов, знающих меня в лицо. Там я буду как на ладони.

Каждая минута вне дворца теперь казалась мне прогулкой по минному полю без сапёрной лопатки. Я представлял себе дорогу: тряская кибитка, мелькающие лица, серые шинели, внимательные взгляды городовых.

Я ворочался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но тюфяк, набитый, кажется, не соломой, а кирпичами, сопротивлялся. Одеяло душило, подушка была горячей, как печная заслонка.

Мозг, лишенный сна, начал генерировать сценарии один краше другого. Вот мы выезжаем за ворота, а там уже стоит кордон. «Ваши документы, герр фон Шталь? А почему руки гарью пахнут?». Вот на полигоне к нам подходит офицер в синем мундире и вежливо просит пройти в карету с решетками на окнах.

«Хватит», — одернул я себя. — «Ты инженер или истеричка? Вероятность того, что кто-то выжил в том подвале, стремится к статистической погрешности. Ты видел огонь. Как он разгорался. Там все было залито этой сивухой».

Но подсознание — штука упрямая. Оно подбрасывало картинки обугленных рук, тянущихся ко мне из темноты.

Часы на городской башне пробили два. Потом половину третьего.

Я лежал, слушая, как ветер скребется в ставни, и думал о том, что моя жизнь превратилась в какой-то дурной шпионский роман. Только вот перелистнуть страницу, если станет страшно, я не могу. И закрыть книгу тоже.

Наконец, где-то около трех, когда мозг окончательно устал бояться и просто отключил питание, я провалился в черноту.

Это был не сон. Это было падение в колодец с гудроном. Просто забытьё без сновидений, без картинок, без звуков. Выключатель щелкнул — и меня не стало.

***

— Герр Максим! Герр Максим, вставайте!

Стук в дверь прозвучал как пушечный выстрел над ухом.

Меня выдернуло из небытия рывком. Сердце колотилось где-то в горле, я сел на лавке, хватая ртом воздух, не понимая, где я, какой сейчас год и почему кто-то ломится в мое убежище.

Рука рефлекторно потянулась под подушку — искать смартфон, чтобы выключить будильник. Пальцы наткнулись на грубую ткань.

Реальность вернулась мгновенно, жестко впечатав меня обратно в 1810 год.

— Герр Максим! — голос за дверью был настойчивым, густым и до боли знакомым.

Кузьма.

Я глянул в окно. Там была серая, промозглая муть. Пять утра. Время, когда нормальные люди видят десятый сон.

— Иду! — крикнул я, стараясь, чтобы голос не дрожал со сна.

Я спустил ноги на пол. Доски были ледяными. В комнате за ночь выстудило так, что изо рта шел пар.

Кузьма за дверью что-то пробурчал и, судя по удаляющимся шагам, пошел раздувать печь. Для него это была рутина. Обычное утро. Он не знал, что его начальник этой ночью спал всего пару часов, а до этого занимался самобичеванием.

Я подошел к умывальнику. Зачерпнул полные пригоршни ледяной воды и с размаху плеснул в лицо.

Ух!

Вода ударила по коже хлеще пощечины. Дыхание перехватило. Я фыркал, растирая лицо, чувствуя, как холод проникает в поры, вымывая остатки липкого кошмара, прочищая мозги лучше любого эспрессо.

Я посмотрел в отражение в ведре с водой.

На меня глядел помятый мужик с красными глазами и недельной щетиной. Под глазами залегли темные тени, похожие на синяки. Вид был, прямо скажем, не парадный. Скорее, как у человека, который провел ночь в кабаке, а не спасая империю.

— Соберись, тряпка, — сказал я своему отражению. — Ты — герр фон Шталь. Ты — уверенность, компетентность и немецкий порядок.

День второй начался.

Сегодня мне предстояло сыграть ту же роль, что и вчера, но ставки были выше.

Я вытерся жестким полотенцем, чувствуя, как кожа горит.

Надел чистую рубаху. Застегнул кафтан на все пуговицы. Проверил сапоги — чистые.

Я вытянул руки перед собой. Пальцы чуть подрагивали, но стоило сжать кулаки — и дрожь пропадала. Нормально. Работать можно.

Главное — держать спину. Прямая спина — это половина успеха. Когда ты сутулишься, ты выглядишь виноватым. А когда идешь, чеканя шаг, с высоко поднятой головой — ты либо идиот, либо начальник. В моем случае нужно быть вторым. А еще нужен голос. Ровный, спокойный и чуть командный. Голос человека, который знает, что делает.

Я глубоко вздохнул, наполняя легкие сырым воздухом флигеля, и толкнул дверь.

Глава 3

План выезда за Невскую заставу был простым, как интерфейс командной строки MS-DOS. Николай, с присущей Романовым безапелляционностью, заявил Карлу Ивановичу, что желает освежить навыки стрельбы из пистолета. Дело молодое, военное — никто и ухом не повел. Для Великого Князя палить по деревяшкам просто рутина. С пользой для души.

Мы грузились в сани у черного входа в конюшни. Небо над Петербургом висело низкое, и сыпало мелкой, колючей крупой, которая даже снегом зваться не имела права.

На дне саней, укутанные в грубую дерюгу, лежали они. Три наших детища. Сверху, для отвода глаз и успокоения совести охраны, мы водрузили полированный ящик с дуэльными пистолетами Лепажа. Выглядело это сооружение, как попытка спрятать атомную боеголовку под коробкой с пиццей, но кто посмеет досматривать багаж брата Императора?

Я сел напротив Николая, спиной к кучеру. Официально мой статус обозначался расплывчатым термином «помощник по учебной части», что на данном этапе означало просто подай-принеси-заряди. Неофициально же я чувствовал себя контрабандистом, везущим через границу три килограмма немаркированного плутония.

Сани дернулись и пошли. Полозья заскрипели по укатанному снегу, выбивая дробь на стыках брусчатки. Меня мотнуло. Я инстинктивно, почти судорожно, накрыл рукой холщовый сверток, прижимая его к дну саней.

«Тише, родные, тише», — пронеслось в голове. — «Не стучите. Не выдавайте».

Каждый ухаб отдавался у меня в печенках. Мне казалось, что стволы там, под дерюгой, звенят на весь Невский проспект, возвещая городу и миру о том, что мы везем революцию в оружейном деле. Я ерзал, пытаясь своим телом амортизировать толчки, и, наверное, выглядел как курица-несушка, которой подложили гранату вместо яйца. Зубы сводило от напряжения так, что ныла челюсть.

Николай же сидел напротив меня, закутанный в шинель с бобровым воротником, и являл собой образец монаршего спокойствия. Он был торжественен. Не надменен, а именно торжественен, как человек, который четыре месяца шел через тернии и сажу к этому моменту, и теперь просто наслаждается финальной сценой. Он смотрел на мелькающие дома с легкой полуулыбкой, совершенно игнорируя тряску.

Мы выехали за заставу через сорок минут. Городской шум стих, сменившись свистом ветра в ушах.

Полигон встретил нас классическим питерским пейзажем из серии «тоска и безысходность». Мерзлая земля, местами прикрытая грязно-серым снегом, редкие кусты, похожие на обглоданные скелеты, и ветер. Ветер с Невы здесь был хозяином. Он пробирался под кафтан, лез в рукава, заставлял глаза слезиться, а пальцы — деревенеть за секунды.

— Куда прикажете, Ваше Высочество? — обернулся кучер, придерживая лошадей.

Николай вопросительно глянул на меня.

Я огляделся. На основном стрельбище маячили какие-то фигуры в серых шинелях — гарнизонные отрабатывали залповую стрельбу. Слышались глухие хлопки и команды офицеров. Нам туда нельзя. Лишние глаза, лишние вопросы.

— Вон туда, — я махнул рукой в сторону пологого холма, за которым начинался пустырь, упирающийся в лес. — За горку. Там ветер тише.

Это была ложь. Ветра там было не меньше, зато случайных зевак — ноль.

Охрана — два дюжих молодца из служивых, приданных нам для статуса — спрыгнула с запяток.

Мы выгрузились. Я лично, отстранив солдата, вытащил из саней сверток со штуцерами, стараясь делать вид, что там просто запасные шомпола и мишени, а не будущее русской армии.

— Устанавливайте щиты, — скомандовал я, кивнув на деревянные ростовые мишени, которые мы прихватили с собой. Добротные, из трехсантиметровой сосновой доски.

Старший из солдат, молодой унтер с красным, обветренным лицом, лихо козырнул.

— Слушаюсь, герр. На какой дистанции прикажете? Как обычно, на тридцать шагов? Или на пятьдесят, для пистолету-то?

Он уже подхватил щит и готовился бодро прошагать положенные метры.

Я глубоко вздохнул. Момент истины. Сейчас я скажу это, и пути назад не будет.

— Полверсты, — произнес я.

Голос прозвучал глухо, ветер тут же унес слова в сторону залива. Я надеялся, что это прозвучит обыденно, как просьба передать соль, но…

Унтер замер. Он моргнул раз, другой. Медленно повернул голову к своему напарнику. Тот стоял с открытым ртом, из которого вырывались клубы пара.

— Сколько? — переспросил унтер, решив, что ослышался из-за шапки. — Пятьдесят саженей?

— Полверсты, — повторил я тверже, глядя ему в глаза. — Вон, видишь, там одинокая береза стоит, кривая такая? Вот под ней и ставь.

Унтер посмотрел на березу. Она виднелась вдали серой закорючкой, крошечной, как запятая в конце страницы. Это было примерно пятьсот метров. Дистанция, на которой из гладкоствольного мушкета попасть можно разве что в строй слонов, и то, если слоны будут стоять плотно и подыгрывать.

Солдаты переглянулись. Унтер хрюкнул, пытаясь задавить смешок. Напарник спрятал улыбку в воротник шинели. Для них это был даже не анекдот. Это была блажь. Господская придурь. Немец рехнулся, а князь ему потакает. Из пистолета на полверсты? Да хоть из пушки — и то надо постараться.

— Ну, чего застыли? — рявкнул я, включая режим «злобный фельдфебель». — Выполнять! Бегом марш!

Николай кивнул в знак согласия.

— Слушаюсь! — гаркнул унтер, давясь смехом, и они потрусили по снежной каше вдаль, таща щиты. Я видел, как трясутся их плечи. Пусть смеются. Смех продлевает жизнь. А вот незнание баллистики ее укорачивает.

Пока они месили грязь, превращаясь в маленькие точки на опушке, я положил сверток на плоский камень, служивший нам импровизированным столом.

Развязал узлы. Холстина упала.

Вот они. Три черных змеи. Воронение тускло блеснуло под свинцовым небом, словно впитав в себя всю мрачность погоды.

Я взял первый штуцер. Холод металла обжег пальцы.

— Номер один, — прошептал я.

Николай подошел ближе. Он стоял на шаг позади, заложив руки за спину и смотрел на винтовку не отрываясь.

Я оттянул курок на предохранительный взвод. Щелк. Тульский механизм, перебранный нашими руками, работал как швейцарские часы. Открыл полку, проверил затравку. Чисто.

Заглянул в ствол, повернув его к свету. Нарезы. Семь спиральных дорожек, уходящих в темноту. Чистые, без пылинки.

Пора.

Ветер рвал полы кафтана, но мне было жарко. Жарко от адреналина и того липкого, животного страха, который накрывает любого инженера в момент первого пуска системы. Особенно если эта система — трубка с порохом, которую сейчас предстоит проверить на разрыв.

Я достал из подсумка мерку. Сегодня мы не экономили. Двойная навеска.

Николай, стоявший рядом, нахмурился, увидев, сколько «черного песка» я сыплю в ствол. Вернувшиеся унтер-офицеры, которые до этого давились смехом, перестали улыбаться. Они, может, и не знали баллистики, но понимали, что такое передоз пороха в казенной части. Это гарантированная смерть ствола. Или стрелка.

Я загнал пулю. С нажимом, чтобы села плотно, врезавшись юбкой в нарезы еще до выстрела. Газы должны работать на давление, а не свистеть в зазоры.

— Отойдите, — скомандовал я, не оборачиваясь.

Мы соорудили импровизированный станок. Две рогатины, вбитые в мерзлую землю, держали ложе. Приклад упирался в мешок с песком, чтобы отдача не швырнула винтовку в грязь.

Я привязал к спусковому крючку длинную бечевку. Грубая пенька, которой обычно перевязывают тюки с сеном, сейчас казалась мне нитью судьбы.

— Ваше Высочество, за бруствер, — мой голос лязгнул металлом. — Живо.

Николай не спорил. Он видел мое лицо. Он спрятался за нашими мешками с песком, выглядывая оттуда одним глазом. Бледный, губа закушена до белизны. Он понимал: сейчас решается, кто мы — гении или самоубийцы. Если ствол разорвет, осколки станут шрапнелью. Тульская сталь полетит во все стороны, и никакие молитвы не спасут.

Я отошел на десять шагов. Взял конец веревки в руку. Намотал на кулак.

Тишина на полигоне стала звенящей. Даже ветер, кажется, стих, чтобы не мешать.

— С Богом, — прошептал я.

И дернул.

БА-БАХ!

Звук был не хлесткий, как у обычного мушкета, а утробный и раскатистый. Облако грязно-белого дыма окутало рогатины. Винтовка дернулась в своем ложе, как припадочная, взрыла прикладом песок, подпрыгнула и замерла, окутанная гарью.

Секунда тишины.

Я бросил веревку и побежал. Ноги скользили по жиже, но я не замечал. Мне нужно было увидеть металл.

Дым рассеивался неохотно, цепляясь за кусты. Я подлетел к станку, хватая ствол голой рукой, плевать на ожог.

Горячий.

Я провел пальцем по казенной части. Гладко. Ни трещинки. Ни вздутия, похожего на грыжу. Металл выдержал чудовищное давление двойного заряда, распределив энергию по всей длине, выплюнув свинец в сторону залива.

— Цела! — заорал я, оборачиваясь к брустверу. — Цела, Ваше Высочество!

Николай выскочил из укрытия. Он бежал ко мне, забыв про этикет и грязь.

Следом мы погнали второй ствол. Двойная навеска. Выстрел. Цел. Третий. Выстрел. Цел.

Тульские мастера не подвели. Архип, или как там звали кума Потапа, знал свое дело. Эта сталь могла выдержать хоть ядерный удар.

Когда дым от третьего выстрела унесло ветром, я почувствовал, как стальной обруч, сжимавший мою грудную клетку последние двое суток, со звоном лопнул. Я дышал и жил. Моя авантюра не убила нас.

— Теперь самое интересное, — сказал я, вытирая копоть со лба. — Будем учить их смотреть прямо.

Пристрелка. Тот самый процесс, который превращает трубу в инструмент высокоточной хирургии.

Целик и мушку я паял сам, в мастерской, на глазок. Геометрия геометрией, но реальность всегда вносит коррективы: ветер, деривация, микроскопические неровности фаски дульного среза. Это нельзя просчитать на бумаге. Это нужно править напильником и свинцом.

Я взял первый штуцер. Теперь — никаких станков. Только плечо, глаз и цель.

— Дистанция — сто шагов для начала, — бросил я унтеру. — А ну, поставь один щит поближе!

Солдат, уже переставший ухмыляться после канонады, потрусил переставлять мишень.

Я вскинул винтовку. Приклад мягко лег в ямку плеча. Орех, согретый моими руками, стал продолжением тела.

Первый выстрел — «по стволу». Я даже не смотрел на мушку, просто направил вектор силы в сторону белого пятна щита.

Выстрел. Толчок в плечо — мягкий, упругий и слегка растянутый во времени.

— Куда? — крикнул я.

— Левее на аршин! И выше! — донеслось от щита, к которому тут же подбежал унтер.

Ожидаемо. Деривация закручивает пулю вправо, но мой кривой глаз и неидеальная пайка увели ее влево.

Я достал из кармана бархатный надфиль. Маленький инструмент.

— Иди сюда, милая, — прошептал я мушке. — Сейчас будем делать тебе пластику.

Вжик-вжик. Пару движений. Сдвинуть точку прицеливания. Чуть подпилить высоту, чтобы компенсировать подброс ствола.

Снова заряжаю. Порох, пуля, капсюль… стоп, капсюлей нет, кремень. Щелк — полка закрыта.

Выстрел.

— Ближе! Пол-аршина!

Снова напильник. Металлическая пыль сыпется на мой рукав. Это кропотливая, нудная работа. Выстрел — правка. Выстрел — правка. Плечо начинало ныть, в ушах звенело, но я вошел в тот самый транс, знакомый каждому программисту при отладке кода. Есть баг — отклонение. Есть фикс — напильник. Итерация за итерацией мы приближаемся к релизу.

Десятый выстрел. Двенадцатый. Пятнадцатый.

Мои руки были черными от нагара. Лицо, наверное, напоминало маску шахтера. Но с каждым разом фонтанчик щепок на мишени подбирался все ближе к нарисованному углем кресту.

Шестнадцатый раз.

Я выдохнул, поймал момент между ударами сердца. Плавный нажим. Спуск здесь был тугой, военный, но предсказуемый. Сухой щелчок, вспышка на полке, толчок.

Секунда ожидания, пока звук долетит до мишени.

Щит дернулся.

— В яблочко! — заорал унтер, махая шапкой. — Почитай, в самый центр!

Я опустил ствол. Отклонение в ладонь на сотне шагов. Для гладкоствола — чудо. Для нас — рабочий результат. Но мне нужно было зафиксировать успех.

Я достал из кармана маленький походный тигель и спиртовку, которую мы прятали от ветра за камнем. Олово расплавилось быстро. Я капнул расплавленный металл прямо на основание мушки, прихватывая ее в том положении, которое мы выстрадали потом и свинцом. Остынет — будет сидеть мертво.

— Готово, — сказал я, дуя на пайку.

Я повернулся к Николаю. Он стоял рядом, не шелохнувшись все это время, впитывая каждое мое движение. Он видел, что чудес не бывает. Бывает только упорство и точный расчет.

Я протянул ему штуцер.

— Ваш выход, Ваше Высочество.

Николай с замиранием принял винтовку. Он взял оружие обеими руками — уверенно и по-хозяйски.

Я посмотрел на его пальцы. Они лежали на ложе спокойно. Никакой дрожи. Никакого мандража. В нем включилась какая-то особая тишина, которая бывает у снайперов перед выстрелом, когда весь мир сужается до перекрестия.

— Смотрите, — я встал у него за левым плечом, почти касаясь губами уха, чтобы перекричать ветер. — Здесь все иначе. Гладкоствол прощает ошибки, этот — нет. Мушка должна стоять в прорези целика… вот так. Ровно.

Я показал на пальцах «рогатку».

— Вершина мушки — вровень с краями прорези. И этот «бутерброд» наводите под обрез цели. Дышите животом. Вдох… выдох. Пауза. И пока легкие пустые — плавно давите на спуск. Не дергайте, как за веревочку, а тяните, будто хотите вдавить крючок в рукоятку. Плавно. Чтобы выстрел удивил вас самого.

Николай кивнул. Он вскинул штуцер, вжался щекой в приклад и замер.

***

Первый выстрел прозвучал как приговор. Только не мишени, а нашей самооценке.

Сухой щелчок замка, затем грохот, и облако дыма тут же сдуло порывом ветра в сторону залива. Я, прищурившись, смотрел вдаль, туда, где сиротливо белел наш щит. Ничего. Ни щепки, ни дырки.

Только спустя секунду, далеко справа, взметнулся крошечный фонтанчик снега. Метров на двести за мишенью и метров на пять правее в сторону.

Николай опустил штуцер. На его лице проступила гримаса досады. Он закусил губу. Для него, привыкшего быть лучшим везде, промах — это личное оскорбление.

— Мимо, — констатировал он глухо. — Ствол кривой?

— Ствол прямой, Ваше Высочество, — отозвался я спокойно, подходя ближе. — А вот геометрия вашего тела — нет.

Я встал сбоку и чуть сзади, как делал сотни раз во время наших «сухих» тренировок в сарае.

— Вы завалили винтовку вправо в самый момент спуска. Рефлекс. Организм ждет удара и пытается сгруппироваться заранее.

Я положил ладонь на его правый локоть, который торчал в сторону, как крыло подбитой курицы.

— Прижмите. Плотнее к ребрам. Локоть — это ваша опора, а не флюгер. И приклад…

Я надавил на затыльник, смещая его ниже.

— Вы уперли его в ключицу. Будет больно, и синяк останется такой, что Агрофена Петровна решит, будто вас били поленом. В ямку плеча, в мясо. Вот сюда. Пусть отдача уйдет в корпус, а не в кость.

Николай послушно переставил оружие. Вздохнул. Плечи расслабились.

— Понял. Давай еще раз.

Перезарядка. Порох, пуля с легким нажимом, капсюля нет — полка. Без суеты.

Второй выстрел.

Грохот ударил по ушам. На этот раз фонтанчик снега взметнулся гораздо ближе к щиту, буквально в полушаге от левого края.

Николай не опустил ствол сразу. Он замер, прислушиваясь к ощущениям. Я видел, как он анализирует отдачу, совсем не похожую на резкий пинок обычного армейского мушкета. Баланс, который мы так долго ловили, выстругивая лишние граммы ореха, теперь работал на него. Винтовка не клевала носом, она стала продолжением его рук.

— Лучше, — сказал он, и в голосе уже не было злости, только рабочий азарт. — Я чувствую ее. Она… хочет попасть, Максим.

— Так позвольте ей это сделать. Палец на спуск не кладите глубоко. Только подушечкой. Тяните плавно, пока выстрел сам не произойдет.

Третий заход.

Тишина на полигоне стала плотной, как войлок. Даже ветер, кажется, решил взять паузу. Николай замер. Вдох. Выдох. Пауза.

БАХ!

Я вскинул трофейную подзорную трубу, которую Карл Иванович «одолжил» у кого-то из флотских.

Даже без оптики было видно. Щит дернулся, словно его пнули невидимым сапогом. С правого края полетело облако белой щепы, хорошо заметное на фоне серого неба.

— Еще, Ваше Величество! Только уже в дальнюю, — подбодрил я Николая. Мы быстро зарядили, он приложился к прикладу. Вдох, выдох…

БАХ!

Было едва видно как от щита полетели щепки. Звук попадания прилетел к нам спустя две секунды.

Унтер, стоявший чуть поодаль повернулся к нам. Он смотрел на мишень, под которой стоял щит. Потом на нас. Потом снова на березу. Полверсты. В его голове, сейчас происходило короткое замыкание. Мушкет бьет на двести шагов. Штуцер — на триста, и то если стреляет Бог. А тут…

— Попадание! — заорал издали другой унтер с диким голосом, забыв про субординацию и свое место. Сорвал шапку и махнул ей. — Есть! В правый край, но в доске дырка! Ваше Высочество! Попали!

Николай выдохнул, и облако пара вырвалось из его рта вместе с напряжением. Но он не стал прыгать от радости.

Его руки заработали как автомат.

Приклад на землю. Бумажный патрон — зубами хрусть. Порох в ствол. Пулю — в дуло. Шомполом — вжик. Полка. Взвод.

Десять секунд. Может, двенадцать.

Это была не перезарядка, это был танец. Те самые движения, которые мы отрабатывали в мастерской до мозолей, до автоматизма и состояния «могу сделать во сне с завязанными глазами».

Четвертый выстрел прогремел едва ли не раньше, чем унтер успел надеть шапку обратно и отбежать от мишени.

Щит снова дернулся. На этот раз щепки не полетели — пуля прошла чисто.

— Центр! — завопил солдат, глядя в трубу. — Господи помилуй, аккурат в пузо!

Пятый выстрел. Снова быстрая перезарядка, снова мягкий толчок в плечо.

— Рядом! — донеслось от унтера. — С ладонь от предыдущей!

Николай опустил штуцер. От ствола шел сизый дымок, пахнущий сгоревшим порохом и триумфом.

Я стоял и смотрел на него. Четырнадцатилетний пацан. На дистанции в пятьсот метров. Из оружия, собранного в сарае на коленке. Он положил две пули подряд в круг диаметром тридцать сантиметров.

Генералы, которые до сих пор спорили о пользе штыка, увидев это, поседели бы на месте. Вся тактика плотных колонн, все эти красивые построения, где солдаты идут умирать под барабанную дробь, только что превратились в тыкву. Один такой стрелок может выбить офицеров целой роты еще до того, как те поймут, что бой начался.

Мы подошли к мишени, которую солдаты уже подтащили ближе, пыхтя и скользя сапогами по грязи.

Я провел пальцем по отверстию.

Сосновая доска в три пальца толщиной. Вход — аккуратный, круглый, словно сверлом прошлись. А выход…

Сзади доску вырвало кусками. Щепа торчала во все стороны. Пустота в «юбке» пули Минье сработала не только как обтюратор, но и как механизм разрушения. Попадая в цель, мягкий свинец деформировался, превращаясь в гриб, который рвал волокна и крушил все на своем пути. Если бы это был человек… Бр-р-р. Лучше не думать. Хирургия тут была бы бессильна.

Поворачиваюсь к унтеру. Тот вертел щит в руках, трогал пробоины грубым пальцем и бормотал что-то непечатное, смешанное с молитвами.

— Ваше благородие… — он поднял на меня взгляд, в котором плескался суеверный ужас. — Это ж… Это ж как? Она ж… Это ж пол версты почитай! И насквозь! Да ни одно ружье…

Он не мог подобрать слов. Его мир рухнул.

Я посмотрел на Николая.

Он стоял, опираясь на штуцер, как на посох. Ветер трепал полы его шинели, но он, кажется, даже не чувствовал холода. В его глазах горел такой восторг, что у меня самого защипало в носу.

В этот момент я готов был простить себе все: подвал, бессонные ночи и даже страх. Ради этого взгляда стоило рискнуть шкурой.

Но мальчишка исчез так же быстро, как появился.

Николай выпрямился. Черты лица заострились, взгляд стал колючим. Он медленно повернул голову к солдатам.

— Слушайте сюда, — произнес он негромко, но так, что унтер и второй солдат мгновенно вытянулись в струнку, забыв про дырявую доску. — Оба.

Голос.

Это был не ломкий голос подростка, который мы слышали в мастерской, когда он радовался удачной пайке. Это был голос Романова.

— То, что вы сейчас видели, — чеканил он, глядя им прямо в глаза, — является государственной тайной высшего приоритета. И личным подарком для Его Величества Императора.

Солдаты замерли, боясь дышать.

— Если хоть одно слово, хоть намек покинет ваши рты раньше времени… Если вы проболтаетесь в кабаке, бабе своей нашепчете или спьяну похвалитесь… Я буду считать это изменой.

Слово «измена» повисло в холодном воздухе, как могильная плита.

— А вы знаете, что бывает за измену, — закончил он почти ласково, и от этой ласковости у меня самого мурашки побежали по спине.

— Так точно, Ваше Высочество! — рявкнул унтер, бледнея. — Могила! Ни гу-гу! Крест целуем!

Я смотрел на них и верил. Не потому что они боялись шпицрутенов — русского солдата поркой не удивишь. Они боялись и боготворили то, что увидели. Чудо-оружие. В их глазах сейчас стояло то самое древнее уважение воина к силе, которая может защитить, а может и покарать.

Николай кивнул, принимая их клятву. Потом повернулся ко мне и подмигнул. Едва заметно, одним глазом.

Мол, видел, Макс? Я учусь. Не только стрелять.

Глава 4

Штуцеры мы спрятали надежно в нашей «оружейной мануфактуре». Завернули в ветошь, уложили в нишу, сверху прикрыли доской и для верности засыпали кучей стружки, которую Потап, специально копил три дня «для тепла». Если Ламздорф или его ищейки сунутся сюда с обыском, им придется перерыть кубометр мусора, прежде чем они найдут хоть что-то интересное.

Я отряхнул колени, сел на табурет и приготовился ждать. По плану у нас сегодня была теоретическая часть — разбор полетов после стрельб и обсуждение баллистических таблиц. Я даже заготовил грифель и пару чистых листов, чтобы нарисовать траекторию пули Минье.

Дверь распахнулась без стука.

Николай вошел не как обычно — стремительно, а будто к его ногам привязали пудовые гири. Лицо его напоминало гипсовую маску, губы сжаты в нитку, желваки ходят ходуном, а в глазах — ледяная крошка.

Он молча прошел к верстаку и сел на край, свесив ноги.

Никаких «здравствуй, Максим». Никаких вопросов про таблицы.

Я отложил грифель. Баллистика отменялась. Тут явно прилетело что-то потяжелее свинцовой пули.

— Михаил, — выплюнул он коротко, глядя в стену.

Я замер. Михаил Павлович. Младший брат. Двенадцать лет. Рыжий, веснушчатый пацан, которого я видел мельком пару раз во дворе. Он вечно носился с деревянной саблей и орал «Ура!», пока его гувернеры не загоняли обратно в класс.

— Что с ним? — спросил я тихо.

Николай медленно разжал кулаки, посмотрел на свои ладони, потом снова сжал.

— Ламздорф, — произнес он, и в этом имени было столько яда, что можно было отравить полк гусар. — Сегодня на уроке чистописания. Миша… он старался. Честно старался. Но у него почерк… курица лапой лучше пишет.

Знаю. Видел я эти каракули. У Романовых вообще с каллиграфией беда, генетическая, видимо.

— Он выводил твердый знак. «Ъ». Ошибся в нажиме. Клякса вышла и хвостик кривой.

Николай замолчал, набирая воздух. Ему было физически больно это говорить.

— Генерал взял линейку. Ту, тяжелую, самшитовую, с бронзовым кантом. И по пальцам. По фалангам. Три раза. Со всей силы.

У меня внутри что-то оборвалось.

— По правой? — уточнил я, уже зная ответ.

— По правой. У Миши кисть распухла, как подушка. Он перо держать не может, ложку за обедом в кулаке зажимал, как мужик, потому что пальцы не гнутся. А этот… — Николай сглотнул, — этот старый упырь стоял над ним и улыбался. Говорил, что «боль укрепляет память».

Я смотрел на будущего императора и видел, как в нем закипает та самая, знаменитая романовская ярость. Я читал про нее в мемуарах. Николай I умел смотреть на людей так, что они падали в обморок. Сейчас этот взгляд формировался прямо передо мной.

— Я хотел пойти к нему, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Прямо сейчас. Взять что-нибудь тяжелое…

Николай сделал жест рукой — резкий, хватательный, будто сжимал чье-то горло.

— …и объяснить ему. Раз и навсегда. Чтобы он больше никогда не смел трогать Мишу.

Ситуация была патовая.

Если Николай сейчас сорвется, ворвется в покои Ламздорфа и устроит мордобой, последствия будут катастрофическими. Генерал только этого и ждет. Он напишет слезную депешу Александру: «Ваше Величество, ваши братья совершенно отбились от рук, они опасны, нападают на учителей, нужен строжайший карцер и изоляция».

И Александр поверит. Или сделает вид, что поверил. И тогда прощай, мастерская. Прощай, прогрессорство. Николая запрут, меня вышлют или вздернут. И обоих будут бить еще сильнее, в назидание.

Я не мог вмешиваться напрямую. Михаил — не мой ученик. Я для него — пустое место, «Макс-истопник». Лезть к Великому Князю с советами через голову официального воспитателя — это верный способ укоротить себе жизнь.

Но я мог вооружить Николая. Не штуцером, а чем-то более убойным в дворцовых интригах.

— Сядьте, — сказал я жестко.

Николай дернулся, словно хотел возразить, но послушался. Привычка подчиняться команде наставника сработала быстрее обиды.

— Вы сейчас хотите пойти и набить ему морду. Благородно. По-гусарски. Но глупо.

Он вспыхнул:

— Ты не видел его рук, Максим!

— Тише! — я поднял ладонь. — Я верю. Я знаю, что это больно. Но подумайте: почему Ламздорф это делает? Думаете, ему так важен твердый знак? Или каллиграфия?

Николай нахмурился.

— Он садист. Ему нравится мучить.

— Именно. Ему нравится реакция. Ему нравится видеть страх в глазах ребенка. Ему нравится, когда Миша плачет, когда он сжимается в комок, когда вы, Николай Павлович, белеете от бессильной злобы. Он этим питается. Как вампир кровью, он питается вашими эмоциями. Это дает ему чувство власти.

Я подошел ближе, глядя ему прямо в глаза.

— Если Михаил сейчас покажет, что ему больно, если вы устроите скандал — генерал победит. Он получит свою порцию удовольствия. И завтра он ударит снова, потому что это работает. Кот играет с мышью, пока мышь пищит и бегает.

Николай молчал. Желваки на его скулах перестали ходить ходуном, взгляд стал более осмысленным. Он начинал слушать.

— И что делать? — спросил он глухо. — Терпеть? Смотреть, как он калечит брата?

— Нет. Не терпеть. Воевать. Но не кулаками, а головой.

Я присел на корточки перед ним, чтобы наши лица были на одном уровне.

— Мы сменим тактику. Лишим его корма.

— Как?

— Сделайте из Михаила зеркало. Или камень. Научите его быть… скучным.

Николай удивленно приподнял бровь.

— Скучным?

— Идеально, тошнотворно скучным. Послушным. Безупречным. Когда Ламздорф рядом — Михаил должен превращаться в заводную куклу. «Да, генерал». «Слушаюсь, генерал». «Виноват, генерал». Никаких слез. Никаких возражений и страха в глазах. Пустота.

Я видел, как шестеренки в голове Николая начали вращаться. Он был умным парнем. Он понимал механику не только железа, но и людей.

— Если он не будет получать то, чего хочет, ему это быстро надоест, — пробормотал он.

— Точно. Представьте, что Ламздорф бьет по клавише, ожидая звука, а звука нет. Тишина. Раз ударит, два… А потом ему станет скучно. Садисту неинтересно мучить манекен. Он ищет живое.

Николай потер подбородок.

— Миша вспыльчивый. Ему трудно сдержаться.

— Объясните ему, что это игра. Военная хитрость. Скажите, что он — разведчик в тылу врага. Его задача — не выдать себя. Пусть внутри он материт генерала последними словами, пусть представляет, как тот горит в аду. Но снаружи — лед.

Я положил руку ему на колено.

— Это не трусость, Ваше Высочество. Это броня. Змею не побеждают, пытаясь перекусить её зубами. Ей просто не дают повода ужалить. Пусть он станет скользким, гладким и неуязвимым. Пусть генерал ищет зацепку и не находит её. Это взбесит Ламздорфа больше, чем любой ваш скандал.

Николай медленно кивнул. В его глазах загорелся новый огонек — не ярости, а азарта. Он увидел решение и схему.

— А когда Ламздорфа нет… — продолжил я.

— …пусть живет как хочет, — закончил за меня Николай. — Пусть орет, бегает, ломает стулья. Главное — не при нем.

— Да. Разделите мир на две части. В одной — театр для старого дурака. В другой — свобода. Вы сохраните ему психику, Николай. И руки.

***

Утро началось как обычно не с кофе, а с новостей от «дворового радио». Всегда молчаливый Кузьма, сегодня с самого порога излучал какую-то хитрую, почти заговорщицкую вибрацию. Он возился у верстака, протирая ветошью тиски, и то и дело косился на меня, явно ожидая вопроса.

Я не выдержал первым.

— Ну, выкладывай, — буркнул я, проверяя центровку сверла. — Чего ты мнешься, как девка на выданье?

Кузьма расплылся в улыбке, обнажив крепкие, хоть и желтые от табака зубы.

— Да так, герр Максим… Слух прошел. Говорят, Его Высочество Николай Павлович вчерась в библиотеке с младшим братом сидели. Часа два, не меньше.

Я замер, не донеся сверло до дерева. Два часа? Обычно уроки заканчиваются быстрее, а добровольно сидеть над книгами Романовы не рвутся, если это не фортификация.

— И что? — спросил я, стараясь выглядеть равнодушным. — Учатся дети. Дело богоугодное.

— Так оно… — Кузьма понизил голос, словно мы обсуждали государственную измену. — Лакеи сказывают, смех оттуда слышался. Тихий такой, но веселый. И Михаил Павлович, говорят, вышел оттуда не зареванный, как обычно после генерала, а… задумчивый. Спокойный, будто ему пряник медовый дали, а не очередной нагоняй.

Смех. В библиотеке, которая обычно служит местом пыток латынью и древнегреческим. Это было интересно.

Весь день я ходил сам не свой. Работа валилась из рук. Я гонял в голове наш вчерашний разговор. Как четырнадцатилетний пацан пересказал мою лекцию про «зеркало» и «скуку» двенадцатилетнему брату? Смог ли подобрать слова? Или, как это часто бывает с подростками, упростил все до банального «терпи, казак, атаманом будешь»?

Мне было важно знать. Это был тест не для Михаила, а для самого Николая. Тест на педагогическую зрелость. Если он сумел объяснить стратегию пассивного сопротивления ребенку, которого бьют, значит, он понял суть управления куда глубже, чем я надеялся.

Вечер опустился на Зимний дворец синей, морозной вуалью. Мастерская наполнилась тенями, пляшущими от дрожащего пламени свечей. Потап с Кузьмой ушли, оставив меня наедине с недоделанным шомполом и собственными мыслями.

Дверь скрипнула.

Николай вошел тихо. Он снял шинель, аккуратно повесил её на гвоздь и прошел к своему месту. Взял в руки деталь курка, которую мы начали вчера, повертел на свету, оценивая фронт работ.

Я молчал. Ждал. Нельзя лезть под кожу, когда там идет какой-то важный внутренний процесс.

Пять минут мы работали в полной тишине. Только шуршание напильника о сталь да треск уголька в печи. Эта тишина не была тягостной. Она была плотной, как хорошо подогнанная деталь.

— Я рассказал Мишке про шестеренки, — вдруг произнес он, не отрываясь от работы.

Я отложил инструмент. Поднял бровь, хотя он этого не видел:

— Про шестеренки? Я вроде говорил про зеркало.

Николай отложил деталь и посмотрел на меня. В его глазах, сейчас стояла какая-то странная, пыльная усталость. Мудрость, которой не должно быть в четырнадцать лет.

— Зеркало он бы не понял, Максим. Зеркало — это абстракция. А Мишка… он конкретный. Ему нужно то, что можно потрогать.

Он невесело усмехнулся уголком рта.

— Я сказал ему: Ламздорф — это шестеренка. Большая, старая и ржавая шестеренка в огромном механизме. Она скрипит, визжит, её плохо смазали при рождении. У неё кривые, острые зубцы. И если ты, дурак, суешь между ними свои пальцы — тебя зажует. Перемелет кости и не заметит. Не потому что она злая, а потому что она — железяка. Крутится и крутится.

Я слушал и чувствовал, как у меня по спине бегут мурашки. Это было гениально. Он взял мою сложную психологическую концепцию и перевел её на язык нашего сарая, на язык, который был понятен в это время.

— И что Михаил? — спросил я тихо.

— Слушал, открыв рот. Я сказал ему: стой в стороне, Миша. Смотри, как она вертится. Если надо — капни масла, скажи «слушаюсь», чтобы не скрипела так сильно. Но внутрь не лезь. Пусть она крутится впустую, мимо тебя. Ты — инженер, ты выше железки.

Мальчишка создал свою метафору. Понятную, жестокую и абсолютно точную для их реальности.

— А он спросил… — Николай замялся, теребя пуговицу на манжете, — …он спросил: «А что, если я хочу эту шестеренку сломать? Взять лом и — хрясь!».

Вполне естественное желание для пацана, которого бьют линейкой.

— И что вы ответили?

Николай выпрямился, и в его осанке промелькнуло что-то царственное.

— Я ответил: чтобы сломать механизм, нужно сначала понять, как он работает, брат. Найти уязвимое место. Шпонку выбить или вал перепилить. А для этого нужно стоять рядом и смотреть, изучать, а не лежать под ним с раздавленными пальцами и орать от боли. Мертвый инженер механизм не починит и не сломает.

Я медленно кивнул. Это были мои слова, сказанные ему месяцы назад, в самом начале нашего знакомства, когда я объяснял принципы работы парового котла. Но теперь они вернулись ко мне бумерангом, пройдя через призму его личного опыта. Он не просто запомнил. Он осознал.

— Мишка обещал, — сказал Николай, глядя мне прямо в глаза. — Обещал быть умным. Не храбрым, а умным. Это ведь правильно, Максим? Быть умным, а не героем?

— Это самое правильное, что можно придумать в нашей ситуации, Ваше Высочество, — ответил я, чувствуя, как в горле встает предательский ком.

Мне пришлось отвернуться к верстаку, якобы чтобы поправить фитиль в лампе. Глаза защипало. Черт возьми, я становлюсь сентиментальным.

Я думал о том, что в той истории, откуда я пришел, Николай и Михаил тоже были близки. Но там их объединяла казарма, муштра и общий страх перед отцом, перед ответственностью. Они были шестеренками, которые система подогнала друг к другу ударами молотка.

А здесь… Здесь, в этом пыльном сарае, пропахшем металлической стружкой, рождалось что-то иное. Братство, основанное не на крови и не на страхе, а на понимании. На тихом, осознанном инженерном сопротивлении. Они учились не прогибаться под систему, а разбирать её на части.

И я вдруг отчетливо понял: если я смогу сохранить это, если Николай вырастет человеком, который защищает слабых не кулаком и окриком, а умом и расчетом… То все оно того стоило. И тот офицер с хрустнувшей шеей в подвале, и горящий дом, и мой ночной кошмар, и риск закончить жизнь на эшафоте. Все это — допустимая цена за одного умного императора.

Николай вздохнул, стряхнул с себя оцепенение и снова взял в руки напильник.

Вжик. Вжик.

Звук металла о металл наполнил мастерскую. Мы работали плечом к плечу, не говоря больше ни слова.

***

Герр Карл Иванович влетел в нашу обитель как шаровая молния, которой приделали ноги и нарядили в сюртук. Вид у управляющего был такой, словно он только что лично видел всадников Апокалипсиса, и те потребовали у него отчёт по дровам за прошлый квартал. Он запер дверь, привалился к косяку и начал хватать ртом воздух, пуча глаза так, что я всерьёз испугался за его сосуды.

— Беда, герр Максим! — выпалил он, срывая с лысины парик и начиная обмахиваться им как веером. — Беда! Генерал… Ламздорф… он вызвал Михаила Павловича! Внеурочно!

Я, сидевший над чертежом затвора (чисто теоретическим пока, но мечтать не вредно), выронил грифель. Он покатился по столу и со стуком упал на пол.

— Когда? — спросил я, чувствуя, как в желудке снова начинает ворочаться холодный ком.

— Только что! — взвизгнул Карл. — Велел принести тетради по чистописанию и арифметике за всю неделю. Сказал: «Хочу проверить усердие». А лицо у него при этом было… о, майн гот, словно он собирался эти тетради жрать вместе с учеником!

Я медленно поднялся.

Это была ловушка. Подлая «ламздорфовская» ловушка. Он почувствовал, что теряет контроль. Тишина и послушание, которые мы устроили ему в последние дни, не успокоили зверя, а лишь раздразнили его. Он искал повод. Он хотел крови. И выбрал самое слабое звено — двенадцатилетнего мальчишку, у которого нервы натянуты как струны.

Если Миша сейчас сорвётся… Если он огрызнётся, если швырнёт чернильницу или просто посмотрит на генерала с той самой романовской ненавистью… Всё рухнет. Ламздорф получит свой повод, устроит показательную порку, запрёт обоих братьев, а меня, как «дурное влияние», сотрёт в порошок.

— Николай знает? — спросил я.

— Нет! Его Высочество на верховой езде. Миша один пошёл.

Один. Без старшего брата и без поддержки. Маленький мальчик против старого садиста с линейкой.

Я подошел к окну. Там, во дворе, было сыро и серо. Где-то в недрах дворца сейчас шла битва. Битва не на кулаках, а на выдержку. Я представил себе Михаила: рыжего, веснушчатого, сжимающего кулачки так, что ногти впиваются в ладони. Вспомнил слова Николая: «Мертвый инженер механизм не починит».

«Держись, пацан, — мысленно взмолился я. — Просто будь скучным. Будь серым. Будь мебелью. Не дай ему увидеть тебя настоящего».

Минуты текли, как густой мед. Карл Иванович мерил шагами мастерскую, бормоча что-то по-немецки и поминая всех святых от Лютера до папы Римского. Я сидел неподвижно, глядя на огонь в печи. Мой «педагогический эксперимент» сейчас проходил краш-тест в реальных условиях, и от этого зависела не оценка в дневнике, а очень многое.

Прошел час. Потом еще двадцать минут.

Дверь снова распахнулась. Карл Иванович, который успел выбежать на разведку, вернулся. Но теперь его лицо выражало не панику, а глубокое, почти религиозное недоумение. Он выглядел как человек, который увидел, как вода превратилась в вино, но вино оказалось кислым.

— Ну? — гаркнул я, не в силах больше терпеть.

Управляющий развел руками и плюхнулся на табурет.

— Отпустил, — выдохнул он.

— Живого?

— И невредимого. Ни единого удара. Ни карцера. Даже криков не было.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее плечи, начало отпускать, сменяясь злой радостью.

— Рассказывайте, — потребовал я. — В деталях.

Карл Иванович почесал лысину, водрузил парик на место (правда, задом наперёд, но я не стал его поправлять) и заговорил шёпотом:

— Лакей, что у дверей стоял, сказывал… Генерал тетради листал долго. К каждой закорючке придирался. Прямо под лупой рассматривал. И всё ждал.

— Чего ждал?

— Что Михаил Павлович вспылит. Или оправдываться начнет. Или заплачет. А мальчик стоял… как истукан. Прямо, руки по швам. На любой вопрос отвечал: «Виноват, ваше превосходительство», «Исправлюсь, ваше превосходительство», «Как прикажете». Голос ровный, глаза пустые.

Я усмехнулся. Работает. Черт возьми, работает! Зеркало отразило удар.

— Генерал даже линейку со стола взял, — продолжил Карл, округляя глаза. — Постукивал ею по ладони. Ходил вокруг мальчика кругами, как акула. Спрашивал, не болен ли он, раз такой тихий. А тот: «Здоров, ваше превосходительство. Просто осознал свои ошибки и стремлюсь к благонравию».

Представляю лицо Ламздорфа. Он, наверное, решил, что ребенка подменили инопланетяне. Или иезуиты.

— И что в итоге?

— В итоге генерал швырнул тетрадь на стол и рявкнул: «Вон!». Сказал, что ему тошно смотреть на такое лицемерие (хотя где там лицемерие, если всё чисто?), и велел убираться. Скучно ему стало, герр Максим. Понимаете? Ему стало скучно жрать того, кто не дергается.

— Браво, — тихо сказал я. — Ай да Миша.

Карл Иванович покачал головой, все еще не веря в чудо.

— Только вот… генерал теперь ходит сам не свой. Он зол, герр Максим. Он чует неладное. Раньше братья грызлись, жаловались, а теперь — как по нотам играют. Ламздорф не дурак. Он поймет, что кто-то дирижирует. — Он с прищуром посмотрел на меня.

Улыбка сползла с моего лица.

Старый немец был прав. Абсолютно прав. Я выиграл тактическую стычку, спас пальцы Михаила от линейки, но стратегически я подставился.

Ламздорф — параноик со стажем. Внезапное «исправление» обоих воспитанников, их слаженность, их одинаковая манера защиты — для него это сигнал тревоги. Он начнет искать кукловода. И искать будет не среди учителей латыни, а там, где недавно появился новый, мутный элемент.

Во флигеле. Там, где сидит «немецкий инженер» без паспорта.

Мы загнали его в угол скукой, но загнанная крыса прыгает на горло. Теперь он не будет искать поводов для наказания детей. Он будет искать способ устранить источник их «умственного разложения». Меня.

Я вскочил и прошелся по мастерской. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Сидеть и ждать следующего удара нельзя. Инициатива пока у нас, но она тает, как снег в апреле. Нужно бить. Сильно, наотмашь, так, чтобы выбить у Ламздорфа почву из-под ног раньше, чем он успеет написать донос.

Нам нужен союзник. Такой, которого генерал не сможет сожрать или запугать.

Нам нужен Император.

Но просто прийти к Александру и сказать: «Ваше Величество, ваш генерал — садист, увольте его» — это самоубийство. Александр ценит порядок и субординацию. Он решит, что братья бунтуют. Нужен весомый аргумент. Не слова, а дело.

Взгляд упал на ящик со стружкой, под которым были спрятаны штуцеры.

Вот он. Аргумент. Стальной, с нарезами.

— Карл Иванович, — я резко повернулся к управляющему. — Когда, вы говорили, открытие Дворянской роты?

— Через четыре дня, в манеже, — отозвался тот растерянно. — Сам Государь будет. Смотр, парад, потом торжественный обед. А вам зачем?

— Затем, что мы идем ва-банк.

— Что? — Карл побледнел. — Герр Максим, вы что удумали? Какой банк? У меня только казенные подотчетные!

— Фигурально выражаясь, друг мой. Мы покажем Императору товар лицом.

Вечером, когда Николай пришел в мастерскую, я не дал ему даже переодеться. Он еще сиял от гордости за брата (новости дошли и до него), но я быстро сбил с него эту эйфорию.

— Садитесь, Ваше Высочество. Разговор есть. Серьезный.

Он сел, насторожившись. Понял по тону, что шутки кончились.

— Ламздорф сейчас в замешательстве, — начал я, расхаживая перед ним. — Но это ненадолго. Скоро он поймет, откуда ветер дует. И тогда он ударит по мне. А через меня — по вам и по Михаилу. Мы не можем просто обороняться. Нам нужен ход конем.

— Какой ход?

— Штуцер. Мы должны показать его Александру. Не через месяц, не весной, а сейчас. Через четыре дня, на открытии Роты.

Николай дернулся:

— Но он еще сырой! Мы только пристреляли его! Нет наставления, нет массового производства…

— Плевать. Это прототип. Мы большего и не сделаем в этом сарае. Сейчас, это демонстратор технологий. Главное — он стреляет и попадает белке в глаз за полверсты. Это впечатлит Александра больше, чем сто докладов.

Я остановился напротив него и наклонился, уперевшись руками в колени.

— Но есть одно условие. Жесткое.

— Какое?

— Когда вы подойдете к Императору… Когда он спросит, чья это работа… Вы скажете, что это ваша идея, ваш проект и ваше исполнение.

Николай отшатнулся, словно я его ударил. Его лицо пошло красными пятнами.

— Врать? Брату? — в его голосе звенело возмущение. — Присваивать чужое? Максим, ты за кого меня принимаешь? Я не вор! Это твоя идея, твой труд! Потап с Кузьмой руки в кровь стерли! А я… я только учился!

— Про мастеров скажи как есть. Что отлили и нарезали стволы в Туле — это будет чистой воды правда. Про меня не говори.

Он вскочил, опрокинув табурет.

— Нет! Я скажу правду. Скажу, что у меня есть гениальный механик, что это ты сделал чертежи, ты придумал пулю! Пусть он наградит тебя!

— И посадит, — оборвал я его холодно.

Николай замер с открытым ртом.

— Что?

— Посадит. В Петропавловку. В лучшем случае. А в худшем — просто исчезну я, как не было.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что кто я такой, Николай? — я развел руками. — Бродяга без паспорта. Мутный тип с темным прошлым. Человек, которого нет в списках подданных. Если Император узнает, что стратегическое оружие, способное изменить баланс сил в Европе, создал какой-то сомнительный истопник… Знаешь, что подумает Тайная канцелярия?

Я подошел к нему вплотную.

— Они подумают: «А не шпион ли он? Не засланный ли? Откуда у него такие знания? Почему он вертится возле трона?». Меня запрут в каземате и будут пытать, пока я не вспомню формулу пороха, которую изобретут через сто лет. А штуцер отберут, засекретят и похоронят в архивах, потому что «неблагонадежный источник».

Николай молчал, тяжело дыша. Он был умен, он понимал логику системы, но его чувство справедливости бунтовало.

— А если это сделает Великий Князь… — продолжил я мягче. — Если это принесет брат… Это совсем другое дело. Это триумф династии. «Романов — инженер!». «Семья работает на благо Отечества!». Это безопасно. Это легитимизирует проект. Тебе дадут орден, финансирование и возможность проектировать дальше.

— А тебе? — спросил он глухо, глядя в пол. — Что будет с тобой? Ты останешься в тени? Вечным помощником?

Я усмехнулся. Горько, но честно.

— Мне не нужна слава, Николай. Мне нужна жизнь. И возможность работать. Нам нужно выиграть время. Если Александр поддержит твой проект — Ламздорф не посмеет нас тронуть. Ты станешь неприкосновенным автором «чудо-оружия», а я — твоим необходимым «техническим консультантом».

Я положил руку ему на плечо.

— Это не ложь, Николай. Это политика. Иногда, чтобы сделать великое дело, нужно наступить на горло собственному тщеславию. И моей, и твоей честности.

Он поднял глаза.

— Я… все равно расскажу ему. Потом. Когда станет можно.

— Договорились. Когда станет можно. А сейчас — заучивай легенду. Ты читал трактаты, тебя осенило на уроке баллистики, ты привлек мастеров. Я лишь подавал инструменты и точил детали. Понял?

Он кивнул, медленно и вдумчиво.

— Понял.

— Вот и отлично. У нас четыре дня, чтобы навести марафет на эту винтовку. Она должна сиять так, чтобы затмить солнце. И подготовь речь. Краткую, военную, но такую, чтобы у Александра челюсть отвисла.

Мы начали готовиться к параду.

Глава 5

Михайловский Манеж, куда меня занесло волей случая и амбициями династии Романовых, в этот день напоминал операционную. Только вместо запаха эфира здесь пахло воском, дорогим сукном и страхом не угодить начальству. Плац вычистили не просто до блеска — его, кажется, вылизали языками несчастных рекрутов. Песок был рассыпан так ровно, что мне, перфекционисту с профдеформацией, хотелось взять линейку и проверить уровень. Снег, который ещё вчера заваливал Петербург, исчез, словно по высочайшему повелению климатической канцелярии.

Меня охрана пропустила неохотно, скривившись при виде моего «придворного» кафтана, который всё равно выглядел слишком простецким на фоне золотых эполет и аксельбантов. Впрочем, пустили. Статус «механика при Его Высочестве» работал как пропуск с низким уровнем доступа — в VIP-ложу не посадят, но и пинками не выгонят. Я притулился у крайней колонны, стараясь слиться с архитектурой. В руках я сжимал длинный чехол из грубой кожи, делая вид, что это просто часть инвентаря. Внутри лежала наша «Детка» — штуцер номер один. Смазанный, проверенный, готовый изменить историю или похоронить меня под её обломками.

В центре манежа выстроилась новенькая, с иголочки, Дворянская рота. Юнцы, цвет нации, будущие генералы. Среди них, в первом ряду, стоял Николай.

Сегодня я его не узнал. Спина прямая, но без той палочной натуги, которую вбивал Ламздорф. Взгляд спокойный и сосредоточенный. Он не боялся. В кармане его мундира лежал невидимый козырь — знание, что он умеет делать вещи, которые этим напомаженным генералам и не снились. Он стоял там, как инженер перед защитой диплома, зная, что его чертежи безупречны.

А вот Ламздорф, маячивший чуть поодаль от императорской свиты, выглядел так, будто проглотил лимон вместе с кожурой и теперь не может решить: выплюнуть или переварить. Его лицо напоминало предгрозовое небо над Балтикой. Он чувствовал, что теряет контроль, но не понимал где и как. Старый лис чуял запах перемен, и этот запах ему категорически не нравился.

Вдруг оркестр грянул «Коль славен наш Господь в Сионе». Звук отразился от сводов, ударив по ушам.

На возвышение взошёл Он.

Император Александр I. Благословенный. Сфинкс, не разгаданный до гроба.

Даже отсюда, с галёрки, я видел эту знаменитую улыбку. Мягкую, обволакивающую, обешающую каждому именно то, что он хочет услышать, и не обещающую ровным счётом ничего. Он был в парадном мундире Преображенского полка, высокий, статный, с тем налётом усталого величия, которое приобретается только после Тильзита и Аустерлица. Вокруг него роилась свита: генералы, увешанные орденами так, что, казалось, они звенят при ходьбе; дипломаты с постными лицами профессиональных лжецов; сановники, чьи подагрические ноги, наверное, адски ныли от долгого стояния, но лица выражали лишь экстаз верноподданничества.

Началась церемония.

Боже, как же они любят эти ритуалы. В двадцать первом веке мы привыкли к лаконичности: презентация в PowerPoint, кофе-брейк, подписание контракта. Здесь же любое действие превращалось в литургию. Священник в золотой ризе провозглашал многолетие, и сотни глоток рявкали «Ура!».

Потом чтение устава. Монотонное бубнение какого-то генерала с бакенбардами, похожими на сапожные щётки. Я переминался с ноги на ногу, чувствуя, как по спине, несмотря на прохладу манежа, течёт липкий пот. Руки на чехле вспотели. Я вытирал ладони о штаны, стараясь делать это незаметно.

Я прокручивал в голове план. Он был прост и дерзок, как всё, что мы делали в последнее время.

Когда всё закончится и начнётся неформальная часть — обход рядов, поздравления, лёгкий светский трёп, — Николай должен подойти к брату. Не как подчинённый, а как член семьи. И показать.

— Главное, не облажайся, парень, — шептал я одними губами. — Главное, вспомни, как дышать животом.

Тем временем, события продолжались. Вручение знамени. Освящение оружия. Присяга.

Каждый раз, когда Александр поворачивал голову в сторону строя, где стоял Николай, у меня замирало сердце. Заметит? Увидит перемену? Или для него младший брат всё ещё просто «запасной вариант», недотёпа, которого нужно держать в ежовых рукавицах?

Наконец, оркестр грянул что-то бравурное и финальное. Строй рассыпался. Началось то самое броуновское движение мундиров, фраков и аксельбантов, которого я ждал. Офицеры поздравляли друг друга, дамы (да, их тут тоже было предостаточно, где же ещё выгуливать новые шляпки?) щебетали, создавая фон, похожий на птичий базар.

Николай отделился от группы молодых дворян. Он не стал ждать, пока к нему подойдут. Он сам двинулся наперерез свите Императора, но не прямолинейно, а по касательной, обходя грузных генералов, словно эсминец, маневрирующий среди торговых барж.

Он нашёл меня взглядом. Короткий, едва заметный кивок.

Пора.

Я отлепился от колонны. Ноги были ватными, но я заставил их двигаться. Мне нужно было пройти всего метров двадцать, чтобы оказаться на траектории его движения, но эти метры показались мне марафоном по минному полю.

Я шёл, прижимая чехол к груди, как святыню. Вокруг меня мелькали лица — надменные, скучающие, иногда любопытные. Кто-то фыркнул, увидев меня. Кто-то посторонился с брезгливостью. Мне было плевать. Я видел только Николая, который уже почти подошёл к Александру.

Император заметил брата. Остановился. Что-то сказал Аракчееву, стоявшему рядом тенью. Тот кивнул и отошёл на шаг, давая пространство.

— Ваше Величество, — голос Николая, звонкий и твёрдый, прорезал гул толпы. — Позвольте преподнести вам подарок в честь открытия Роты.

Александр улыбнулся. Это была добрая улыбка старшего брата, который ожидает увидеть очередной рисунок или выпиленную лобзиком шкатулку.

— Подарок, Николя? — переспросил он мягко. — Я заинтригован.

Николай обернулся. Я был уже рядом. Вклинился между двумя адъютантами, нагло, по-лакейски, и протянул ему чехол.

Николай принял его уверенно. Рванул завязки. Кожаный чехол упал к ногам, обнажая воронёную сталь и благородный орех.

В толпе повисла тишина. Люди вокруг, знающие толк в оружии, замолчали. Даже Ламздорф, который успел подобраться поближе, вытянул шею, и его глаза превратились в щели.

— Что это? — Александр перестал улыбаться. Он протянул руку и коснулся ложа. — Английская работа? Пёрде? Мантон?

Николай выпрямился, глядя брату прямо в глаза.

— Нет, государь. Это русская работа. Идея, расчёт и исполнение… — он на секунду запнулся, и у меня внутри всё оборвалось. Не вздумай, парень! Не смей! — …мои. При участии тульских мастеров.

Я выдохнул так громко, что стоящий рядом полковник покосился на меня как на умалишённого. Он сказал это. Он не сдал меня.

— Твои? — брови Александра поползли вверх.

Николай перехватил штуцер и, нарушая все правила этикета, ловко взвёл курок, щёлкнув замком.

— Нарезной штуцер, Ваше Величество. Прицельная дальность — пятьсот сажень. Убойная сила — навылет через три сосновых доски. Пуля… особая, — он позволил себе тень улыбки. — Я назвал её «пулей Минье», в честь… одного французского теоретика, чьи труды я изучал.

Боже, какой блеф! Придумать несуществующего теоретика, чтобы прикрыть своё (точнее, моё) авторство. Гениально.

Александр взял штуцер. Приложился. Оценил баланс.

— Пятьсот шагов? — переспросил он недоверчиво. — Николя, ты уверен?

***

Вот он — момент истины. Секунда, растянувшаяся в бесконечность, когда будущее империи зависело не от баллистики или качества пороха, а от настроения одного конкретного человека, облеченного абсолютной властью.

Александр вертел наш штуцер в руках. Вертел легко, даже небрежно, словно это была не винтовка, способная прошить навылет трех французов, а какая-нибудь диковинная табакерка, подаренная заезжим послом. Он скользнул пальцем по полированному ореху ложа, чуть задержался на казенной части, но в его глазах я не видел ни искры того огня, который зажегся в солдатах на полигоне.

Там была вежливость. Прохладная, светская, но убийственная вежливость монарха, которому в сотый раз показывают «гениальное изобретение» очередного прожектера.

— Детская забава, — наконец произнес он. Голос звучал ровно, бархатисто, предназначенный для ушей свиты, а не для конструктивного диалога. — Мило, Николя. Весьма похвальное усердие в слесарном деле. Но не более.

Он протянул штуцер обратно Николаю.

«Мило».

Это слово резануло хуже ножа. Лучше бы он наорал. Лучше бы сказал, что это ересь, что это опасно, или, что это нарушает устав. С гневом можно спорить, с аргументами можно бороться. Но снисходительное «мило» обесценивало все: бессонные ночи, стертые в кровь пальцы, риск, наш сговор с мастерами, запах гари и свинца. Он просто смахнул наш труд, как крошку с лацкана мундира.

Я перевел взгляд на Николая.

Мальчишку перекосило. Буквально. Лицо пошло красными пятнами, губы дрожали, а в глазах плескалась такая горькая, такая детская обида, смешанная с яростью, что мне захотелось закрыть его собой. Он ждал признания. Он ждал, что старший брат увидит в нем мужчину, инженера и опору. А получил похлопывание по щеке.

Внутри Николая что-то щелкнуло. Я почти услышал этот звук — как лопается перекаленная пружина.

— Вы не верите мне, брат?! — выкрикнул он.

Голос сорвался на фальцет, но в нем было столько боли, что генералы вокруг дернулись. Это было нарушение всего: этикета, субординации, и даже здравого смысла. Великий Князь кричал на Императора посреди манежа, полного людей.

Свита замерла. Воздух сгустился, став вязким, как кисель. Кто-то из адъютантов уронил перчатку, но никто даже не шелохнулся.

Николай сделал шаг к брату. Резко и порывисто, наплевав на приличия. Он схватил штуцер — не взял, а именно вырвал его, прижав к груди, как единственное, что у него осталось в этом мире.

— Поехали на полигон! — потребовал он, глядя Александру в глаза. — Прямо сейчас! Немедленно!

Его трясло. Но это была не дрожь страха. Это была вибрация перегруженного генератора. Я узнал этот тон. Я слышал его там, за Невской заставой, когда ветер рвал полы шинели, а пуля уходила в цель на пять сотен метров.

— Я докажу! — продолжал он, и теперь его голос звенел сталью, отскакивая от сводов манежа. — Я докажу, что это лучшее оружие, которое вы когда-либо держали в руках! Или сошлите меня в монастырь, если я лгу!

Вокруг повисла тишина, в которой слышно было, как где-то вдалеке каркнула ворона. Генералы втянули головы в плечи, стараясь стать невидимыми. Скандал. Неслыханный, чудовищный скандал в благородном семействе.

Александр медленно поднял голову.

Маска благодушного сфинкса сползла. Снисходительность испарилась, уступив место чему-то острому, холодному и очень внимательному. Он смотрел на брата, и его глаза сузились. Я знал этот взгляд. Ох, как я его знал. Именно так он смотрел на меня в своем кабинете под крышей, решая, кто я: полезный инструмент или опасный паразит.

Он взвешивал.

Он видел перед собой не истеричного подростка, а кого-то нового. Кого-то, кто готов поставить на кон свою судьбу ради куска железа и дерева. Такая страсть не подделывается. Такая уверенность не берется из ниоткуда.

Секунда … Пять.

Время растягивалось, как резина, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам. У меня вспотели ладони, сжимающие пустоту. Я молился всем богам физики и механики, чтобы Император не позвал караул.

И тут уголки губ Александра дрогнули. Медленно, едва заметно поползли вверх, складываясь в полуулыбку. Но теперь в ней не было снисхождения. Там был азарт игрока, увидевшего достойную ставку.

— Хорошо, — произнес он тихо, но в этой тишине его услышал каждый. — Покажи мне.

Я выдохнул. Пронесло. Он принял вызов.

Николай резко повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В его глазах все еще бушевал шторм — смесь торжества, адреналина и дикого ужаса от собственной дерзости. Он кивнул мне коротко: «Едем».

Я шагнул вперед, готовый подхватить ящик с припасами, но тут пространство за спиной Императора сгустилось.

Из-за широкой спины Аракчеева, словно черт из табакерки, вынырнул Ламздорф. Лицо генерала пошло багровыми пятнами, эполеты подпрыгивали от возмущения. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля, что его воспитанник только что перешагнул через его голову и, что хуже всего, Император это позволил.

— Ваше Величество! — прошипел он сдавленно, задыхаясь от собственной желчи. — Я решительно протестую! Это балаган! Недопустимо подвергать Вашу особу риску ради мальчишеских фантазий! Кто знает, что там за самопал…

Александр даже не обернулся. Он просто поднял руку, ленивым жестом отсекая поток генеральского красноречия, и направился к выходу, бросив на ходу адъютанту:

— Коляску. И лошадей для Великого Князя.

Мы выдвигаемся.

Следующие двадцать минут напоминали плохо организованный пожар в борделе во время наводнения. Манеж гудел, адъютанты метались с грацией перепуганных тараканов, пытаясь выполнить противоречивые распоряжения, а генеральские эполеты, казалось, вот-вот начнут искрить от статического электричества, скопившегося в воздухе.

Александр, к его чести, сохранял абсолютное спокойствие человека, который привык двигать полки по карте Европы. Он махнул рукой, требуя сани, и этот жест запустил цепную реакцию. Где-то заскрипели ворота, заржали кони, послышался топот вестовых.

Ламздорф, оправившись от первого шока, решил, что еще не все потеряно, и ринулся в атаку. Он возник перед Императором, красный, как рак, которого забыли вынуть из кипятка, и затараторил, брызгая слюной:

— Ваше Величество! Умоляю! Это чистое безумие! Погода… ветер, грязь… Великий Князь разгорячен, он может простудиться! К тому же, безопасность… Кто проверял этот самопал? А если его разорвет прямо в руках у брата Государя? Я, как воспитатель, не могу допустить…

Александр даже не замедлил шаг. Он шёл к выходу, на ходу натягивая перчатки, и лишь поморщился, словно от назойливого жужжания мухи.

— Матвей Иванович, — бросил он через плечо, не глядя на генерала. — Оставьте. Если Николаю суждено погибнуть от разрыва ствола, значит, такова воля Божья. Но мне почему-то кажется, что сегодня Господь настроен благодушно. Садитесь в сани, генерал. Вы же хотите видеть триумф вашего воспитания? Или его крах?

Ламздорф поперхнулся воздухом, но возразить не посмел. Он лишь злобно зыркнул в нашу сторону и, подхватив полы шинели, потрусил к саням.

Пока дворцовая машина скрипела шестеренками, организуя высочайший выезд, я действовал на автомате. Быстро вернувшись к флигелю, подошёл к нашему ящику, который мы предусмотрительно оставили у входа, и быстро переложил содержимое в глубокие карманы кафтана.

Двадцать патронов.

Мы с Николаем крутили их вечерами, сидя в мастерской при свете огарка. Бумажные мешочки, порох отмерян на аптекарских весах, пули отлиты без единого пузырька воздуха. Это был наш золотой запас. Каждый патрон — маленький шедевр кустарного производства. Я чувствовал их тяжесть сквозь сукно, и эта тяжесть сейчас успокаивала лучше валерьянки. Если слова могут лгать, а люди предавать, то физика — дама честная. Свинцовая пуля либо попадёт в цель, либо нет. Третьего не дано.

Мы вышли на улицу. Сани уже стояли. Император сел в первые, легкие, запряженные тройкой орловских рысаков. Мы с Николаем плюхнулись во вторые.

Ламздорф занял третьи, одинокие сани. Я украдкой глянул на него. Генерал сидел, насупившись, завернутый в шубу до самого носа, но глаза его горели мстительным торжеством. Он уже видел картину нашего позора. В его мире, построенном на уставах и розгах, четырнадцатилетний мальчишка не мог создать ничего путного. Максимум — хлопушку. Он предвкушал этот момент: сейчас мы приедем, Николай выстрелит, пуля упадет в трех шагах, Александр посмеется, а потом… Потом начнется реванш. И уж тогда он, Матвей Иванович, отыграется за все наши «молчаливые бунты» и «скучные лица».

— Трогай! — скомандовал Александр.

Кони рванули с места.

Всю дорогу до заставы мы молчали. Говорить было не о чем. Все аргументы закончились там, в манеже, когда Николай сорвал голос. Теперь говорило только железо. Я смотрел на профиль Великого Князя. Он сидел прямой, как жердь, сжимая штуцер между коленями. Сжатые кулаки выдавали напряжение, но лицо было каменным. Он ушел в себя, в ту самую зону концентрации, где нет ни брата-императора, ни злого воспитателя, а есть только траектория.

Полигон встретил нас унынием и пустотой. Мёрзлая земля, припорошенная грязным снегом, казалась безжизненной пустыней. Ветер здесь гулял свободно, завывая в редких кустарниках, словно голодный волк. Идеальная погода для того, чтобы опозориться или совершить чудо.

У караулки, вытянувшись во фрунт, стояли те же самые солдаты — унтер и его напарник. Видимо, судьба или чья-то злая шутка снова свела нас. Когда они увидели императорский кортеж, их лица вытянулись, а глаза стали круглыми, как юбилейные монеты. Унтер так резко вскинул руку к козырьку, что я испугался, как бы он сам себя не контузил. Бедолаги. Не каждый день к тебе на забытый богом пустырь заваливается половина дома Романовых.

Мы выгрузились. Александр вышел из саней, огляделся, поморщившись от ветра, и вопросительно посмотрел на брата.

Николай не стал ждать отмашки. Он просто шагнул вперёд, снова наплевав на этикет. Сейчас здесь командовал он.

— Мишени! — его голос прозвучал глухо, но четко. — Ростовые щиты. Вон туда, к березе. Как в прошлый раз. Полверсты.

Унтер, который уже набрал воздуха, чтобы гаркнуть что-то уставное, поперхнулся. Он перевел взгляд на Императора, ища поддержки или отмены безумного приказа. Но Александр молчал, с интересом наблюдая за сценой.

— Чего встали? — рявкнул Николай. — Бегом марш!

Солдаты сорвались с места, подхватив деревянные щиты, и потрусили к горизонту, скользя сапогами по грязи.

Александр подошел ближе, щурясь вдаль.

— Полверсты? — переспросил он, и в его голосе проскользнуло искреннее недоумение. — Николя, ты серьезно? Из ручного оружия? Это дистанция для картечи, и то на пределе.

Он явно думал, что брат сейчас одумается, скажет «шутка» и прикажет ставить мишени на человеческие сто шагов.

Николай не ответил. Он молча снял перчатки, бросил их на снег. Достал из кармана бумажный патрон. Надорвал зубами край — резко сплюнув бумагу на землю.

В этот момент сзади раздался звук, похожий на чихание простуженного моржа. Ламздорф. Генерал выбрался из своих саней и теперь стоял, демонстративно качая головой.

— Господи, какой стыд… — провозгласил он достаточно громко, чтобы ветер донес его слова до каждого. — Ваше Величество, остановите это. Мне стыдно за вас, Ваше Высочество! Вы позорите себя и весь род Романовых этим дешевым цирком. Стрелять в никуда, смешить солдат… Это недостойно мундира!

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Старая гнида. Даже сейчас он пытается ужалить.

Николай замер на секунду. Рука с шомполом дрогнула. Но он не обернулся. Он даже ухом не повел. Словно Ламздорф был пустым местом, скрипом дерева на ветру.

Он продолжил заряжать. Порох в ствол. Пуля. Шомпол.

Вжик.

Никакой суеты. Так работает станок, а не человек. Он загнал пулю, вернул шомпол на место, взвёл курок.

Щелк.

Сухой металлический звук прорезал тишину полигона, заставив Ламздорфа заткнуться на полуслове.

Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и чувствовал себя тренером боксера, который выпустил своего подопечного на ринг против чемпиона мира. Теперь я ничем не мог помочь. Я не мог поправить ему локоть, не мог подсказать поправку на ветер. Все, что я мог — это стоять и молча молиться богу баллистики.

Давай, парень. Просто сделай то, что мы делали десятки раз.

Николай подошел к линии огня. Вдалеке, у кривой березы, едва виднелись белесые пятна мишеней. Для обычного глаза — просто мусор на горизонте.

Он поднял штуцер.

Стойка была идеальной. Той самой, которую я лепил из него часами, выправляя осанку чуть ли не пинками и окриками. Левая нога вперед, корпус чуть развернут боком, чтобы уменьшить профиль и дать упор. Приклад вжался в ямку плеча, щека легла на гребень.

Ствол замер. Никакого гуляния, никакой тряски. Слился с горизонтом.

Тишина стала абсолютной. Казалось, весь мир перестал дышать. Даже солдаты вдалеке замерли, боясь шевельнуться. Слышно было только, как где-то далеко, над лесом, хрипло каркнула ворона, возвещая о чем-то своем, вороньем.

Я смотрел на спину Николая и видел, как он делает вдох. Плавный и глубокий.

Пауза.

Выстрел разорвал реальность. Грохот ударил по ушам, облако сизого дыма вырвалось из ствола, на миг скрыв стрелка.

Глава 6

Выстрел ударил по ушам гулким раскатом, словно кто-то уронил кузнечный молот на чугунную плиту. Эхо прокатилось по пустырю, спугнув ворон с верхушек чахлых деревьев, и утонуло в шуршании ветра.

Облако белого дыма вырвалось из ствола и повисло в неподвижном, сыром воздухе плотной ватной кляксой. Секунда тянулась как час. В этой тишине было слышно все: и тяжелое дыхание Николая, и скрип генеральских сапог по мерзлой грязи, и даже то, как где-то далеко, у березы, что-то глухо чавкнуло.

Один из генералов свиты приник к окуляру подзорной трубы. Он замер, превратившись в статую. Потом медленно, очень медленно оторвался от латунного тубуса и повернулся к нам.

На его лице застыло выражение, которое бывает у человека, внезапно обнаружившего явление Пресвятой Богородицы в казенном нужнике. Смесь священного трепета, неверия и чисто физиологического позыва перекреститься.

— Попадание… — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто он сам боялся поверить в то, что произнесли его губы. Генерал кашлянул, прочищая горло, и повторил громче, но с той же ноткой абсурда: — В мишень. Аккурат по центру.

Я выдохнул, чувствуя, как колени предательски дрогнули. Есть. Первый пошел.

Я скосил глаза на Императора.

Александр даже бровью не повел. Он стоял, опираясь на элегантную трость, и смотрел вдаль с выражением профессионального игрока в покер, у которого на руках пара двоек, но он уверенно делает вид, что там флеш-рояль. Он был скептиком. Один выстрел? Пф-ф. Случайность. Ветер подул, пуля-дура свернула не туда и по чистой иронии судьбы нашла доску. В его мире чудес не бывает, бывают только удачные совпадения и хорошо подготовленные интриги.

Но Николая уже было не остановить. Он не стал ждать аплодисментов или кивков одобрения. Он вошел в ритм.

Приклад ударился о землю. Зубы рванули бумажный патрон. Сплюнуть бумагу. Порох в ствол. Пуля. Шомпол — вжик.

Раз-два-три… Десять секунд.

Я считал про себя, и цифры складывались в музыку. Это была не стрельба, это был конвейер. Взвод курка щелкнул так громко, что Ламздорф вздрогнул.

Приклад в плечо. Выдох.

БА-БАХ!

Снова этот утробный рык. И сразу следом, с задержкой в пару мгновений, до нас донесся звук удара. Сочный, влажный шлепок свинца, вгрызающегося в дерево. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так звучит приговор.

— Попадание! — заорал генерал, забыв про субординацию. — Левее центра, на ладонь!

В его голосе уже не было того снисходительного сомнения, с которым они смотрели на нас полчаса назад. Там звенел искренний, незамутненный восторг военного, который всю жизнь воевал гладкоствольными дровами, а теперь увидел бластер.

Николай даже не опустил ствол, чтобы перевести дух. Он работал как автомат. Как тот самый механизм, который сам же помогал собирать, смазывая шестеренки гусиным жиром и собственным потом.

Третий выстрел. Грохот, дым, отдача.

— Попадание! — вопль генерала сорвался на фальцет. — Правее центра! Чуть выше! Есть!

Тишина, наступившая после третьего выстрела, была совсем другой.

Александр сделал едва заметное движение кистью. Адъютант сорвался с места и махнул рукой солдатам.

Те побежали в поле за мишенью. Путь туда и обратно по подмерзшей грязи занимал минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых никто не произнес ни слова.

Ламздорф стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, словно он только что проглотил живую жабу, и теперь она шевелилась у него в желудке. Его лицо посерело, губы шевелились в беззвучной ругани. Он понимал, что происходит крах его картины мира, но отказывался это принять.

Александр же молча смотрел на носки своих начищенных сапог и методично барабанил пальцами по золотому набалдашнику трости. Тук-тук-тук. Ритм размышления. Ритм принятия решения.

Наконец солдаты вернулись. Они тащили щит вдвоем, тяжело дыша и скользя по глине.

Мишень положили прямо к ногам Императора, в грязь. Грубая сосновая доска в три пальца толщиной.

В ней зияли три дыры.

Не просто дыры — рваные раны. Входные отверстия были аккуратными и круглыми, словно просверленными. Но вокруг выходных щепа торчала во все стороны, как лепестки чудовищного деревянного цветка. Пуля Минье, разворачиваясь при ударе, превращала дерево в щепки.

Три попадания легли кучно. Треугольником. Одна в центре, две по бокам. Расстояние между крайними пробоинами — меньше полуметра. Полметра на полверсты.

Это была не случайность. Это была система.

Свита подалась вперед. Генералы забыли про осанку и вытянули шеи, разглядывая доску, как дикари разглядывают пролетающий самолет. Кто-то присвистнул.

Александр медленно наклонился. Он снял перчатку — белая лайка осталась висеть в левой руке — и коснулся мишени голой ладонью. Провел пальцем по шершавому дереву. Засунул мизинец в рваное отверстие, проверяя его глубину и разрушительную силу.

Он долго смотрел на доску. Очень долго. Казалось, он изучает каждую щепку, каждое волокно.

Потом он выпрямился. Но посмотрел он не на Николая.

Его взгляд уперся в меня.

Я стоял в стороне, стараясь слиться с пейзажем, но от этого взгляда спрятаться было невозможно. В нем не было ни снисхождения, ни того скептицизма, с которым он встретил нас в манеже. В нем читалось понимание матерого хищника, который вдруг почуял запах крупной, очень крупной добычи. Александр понял, что перед ним не детская игрушка и не случайная удача дилетанта.

— Что это? — тихо спросил он.

Голос был спокойным, но я нутром почуял, как вся мощь Российской Империи, вся ее бюрократическая, военная и политическая машина сжалась в пружину за этим простым вопросом. В этих двух словах уместился вопрос стоимостью в целую эпоху.

****

Я выдержал этот взгляд.

В физике есть понятие критической массы. В дипломатии — casus belli. А в отношениях с самодержцами есть момент, когда ты либо опускаешь глаза и становишься мебелью, либо смотришь в ответ и становишься… проблемой. Или решением.

Александр I Павлович умел смотреть так, что у гвардейских полковников подгибались колени. Это был не гнев, нет. Гнев — это эмоция, а эмоции — удел слабых. Это была вивисекция. Он разбирал тебя на запчасти, взвешивал каждый винтик твоей души, проверял на излом волю и оценивал КПД совести.

Одна секунда. Две. Три.

Ветер на полигоне трепал полы моего кафтана, но мне казалось, что я стою в вакууме. Вокруг нас замерли люди: солдаты с разинутыми ртами, адъютант с выпученными глазами, кучер, вжавший голову в плечи. Слишком много лишних ушей. Слишком много свидетелей для разговора, который может закончиться либо триумфом, либо казематом Петропавловской крепости.

Нужно было отвечать. Молчание затягивалось и начинало пахнуть дерзостью.

— Ваше Величество, — произнес я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Полагаю, детали конструкции и… авторства лучше обсудить в более камерной обстановке.

Я позволил себе едва заметное движение глаз — короткий, скользящий взгляд по сторонам. На переминающихся с ноги на ногу солдат, на вытянувшего шею Ламздорфа, на адъютанта, который, кажется, запоминал каждое слово, чтобы потом пересказать его в салонах.

Секретное оружие не обсуждают посреди грязного поля, где за каждым кустом может сидеть если не французский шпион, то уж точно болтливая сорока.

Александр понял меня мгновенно и правильно.

В этом была его сила — он был дьявольски проницателен. Ему не нужно было разжевывать намеки. Он считал подтекст быстрее, чем я успел его сформулировать. Едва уловимый кивок, тень понимания в холодных голубых глазах — и напряжение, висевшее между нами, чуть ослабло. Он принял игру.

— Я пришлю за тобой, — бросил он коротко.

Ни имен, ни должностей. Просто факт.

Император резко отвернулся, теряя ко мне всякий интерес, и начал натягивать перчатку с таким видом, будто ему вдруг стало невыносимо скучно среди этих снегов и унылых физиономий. Разговор окончен. Аудиенция на свежем воздухе завершена.

Ламздорф, стоявший чуть поодаль, дернулся. Его лицо исказила гримаса уязвленного самолюбия. Он открыл рот, набирая воздух для какой-то едкой, уничтожающей реплики — наверное, хотел напомнить мне мое место, место истопника и выскочки.

Но Александр, даже не глядя на него, сделал едва уловимое движение головой.

Генерал поперхнулся. Его челюсть клацнула, закрываясь с сухим костяным звуком — так захлопывается капкан на лапе неудачливого зверя. Он проглотил свои слова вместе с желчью. Старый служака знал этот жест. Он означал: «Еще одно слово, Матвей Иванович, и вы поедете в свое имение выращивать капусту до скончания века».

— По коням, — бросил Император, направляясь к саням.

Обратная дорога превратилась в пытку тишиной.

Полозья скрипели по насту, выбивая монотонный ритм, копыта месили грязь, а мы сидели, погруженные каждый в свой собственный ад или рай.

Николай, устроившись напротив меня, прижимал к груди штуцер. Он обнимал его так, как ребенок обнимает любимую игрушку, которую злые взрослые хотели отнять, но не смогли. На его лице блуждала абсолютно идиотская, счастливая улыбка. Он пытался ее стереть, напустить на себя вид серьезный и государственный, но уголки губ предательски ползли вверх.

Он победил. Он доказал старшему брату, что он не пустое место. Он пробил эти треклятые доски и скепсис Императора. Для него сейчас мир был простым и ярким, как солнечный день.

Я же смотрел на мелькающие за бортом саней унылые пейзажи предместий и чувствовал, как в моем мозгу с бешеной скоростью крутятся совсем другие шестеренки.

Процессинг шел на максимальных оборотах.

Александр видел. Это факт. Он не просто посмотрел на дырки в доске, он оценил потенциал. Человек, который прошел через войны с Наполеоном, знает цену выстрелу на пятьсот метров. Он понимает, что это меняет тактику боя. Это ломает привычные схемы.

Но он также понимает, что Николай — при всем моем уважении к его талантам — не мог этого сделать один.

Четырнадцатилетний мальчик, запертый во дворце, обложенный учителями и гувернерами, вдруг выдает технологический прорыв? Черта с два. Александр может верить в божественное провидение, но в чудеса механики он не верит.

Разговор во дворце будет не о баллистике. И не о сортах стали. Это будет допрос. Вежливый, светский, но допрос с пристрастием.

«Я пришлю за тобой».

Он захочет знать всё. Откуда чертежи? Кто считал нарезы? Почему именно пуля Минье (которую мы так удачно приписали французу, дай бог ему здоровья, если он вообще уже родился)? Где брали металл? Кто точил?

Ниточка потянется. Сначала к Потапу и Кузьме. Тульские мастера — люди простые, их на дыбе быстро развяжут, образно выражаясь. Потом к моим записям. К чертежам, спрятанным под половицей. К самому факту моего невозможного существования.

Максим фон Шталь. Человек без прошлого. Инженер, который знает слишком много для обычного прусского механика.

Я поерзал на сиденье, чувствуя, как холодный ветер пробирается под кафтан.

Александр уже все понял. Он дал мне это понять там, на полигоне, своим взглядом. Он не спросил «как это сделано?», он спросил «что это?», глядя мне прямо в душу. Для него штуцер — это лишь повод. Главная загадка для него — я.

Нужно готовить ответы. Легенду нужно цементировать, замазывать щели, полировать нестыковки. Я должен стать для него не опасной аномалией, которую нужно изолировать, а полезным инструментом. Редким и незаменимым. Как тот самый штуцер.

Иначе… Иначе Петропавловка покажется курортом.

Сзади, в третьих санях, ехал Ламздорф. Я не видел его, но буквально затылком чувствовал исходящую оттуда волну ненависти. Она была почти физически ощутимой, как ледяной сквозняк в натопленной комнате.

Генерал кипел. Его мир, уютный и расчерченный по линейке мир, где он был царем и богом для двух великих князей, только что дал трещину.

Он видел, как Николай — забитый, запуганный мальчишка — вдруг выпрямил спину. Как он смотрел на Императора. Как он стрелял. Ламздорф понял, что его методы — крик, розги, унижения — вдруг оказались бессильны перед чем-то, чего он не понимал. Перед компетентностью. Перед реальным делом.

И этого старый прусский солдафон простить не мог. Ни Николаю, который посмел вырасти. Ни мне… особенно мне.

Потому что он тоже не идиот. Он, как и Александр, прекрасно понимает, кто вложил в руки мальчика это оружие. Кто научил его стоять прямо.

Для Ламздорфа я теперь не просто «подозрительный немец». Я — личный враг. Угроза его власти и его статусу. И он будет бить. Теперь уже не линейкой по пальцам, а на уничтожение.

Сани въехали в город.

Игра перешла на новый уровень. Ставки сделаны, рулетка крутится, и шарик уже скачет по ячейкам, выбирая между «пан» или «пропал».

— Мы сделали это, Макс, — шепнул Николай, не разжимая губ, когда мы проезжали через ворота Зимнего.

— Сделали, — отозвался я тихо. — Самое веселье теперь только начинается. на заправку заехал. так….

***

Вернувшись во дворец, я забаррикадировался в мастерской так, словно готовился к осаде. А ведь по сути, так оно и было. Только осаждали меня не французы с пушками, а неопределенность и страх.

Ключ щелкнул в замке дважды. Я проверил засов. Опустил тяжелую щеколду. Только после этого позволил себе выдохнуть и привалиться спиной к грубым доскам двери.

В голове гудело. Адреналин от стрельбы уже схлынул, оставив после себя пустоту и тот самый тремор в руках, который бывает у хирурга после сложной операции.

«Я пришлю за тобой».

Фраза Александра крутилась в мозгу заезженной пластинкой. Ни «молодец», ни «расстрелять». Просто факт. Пришлет.

Я подошел к верстаку, смахнул стружку и положил перед собой чистый лист бумаги. Достал грифель.

В моей прошлой жизни, в мире корпоративных акул и горящих дедлайнов, я готовился к защите проектов перед советом директоров именно так. Структура. Тезисы. Слабые места. Ответы на неудобные вопросы типа «Почему мы должны вбухать миллион в этот код, если он еще сырой?».

Только здесь ставка была не годовой бонус и не повышение. Здесь ставкой была моя голова. В буквальном смысле.

Первым делом я начертил вертикальную линию, разделив лист пополам.

В левой колонке я жирно вывел: «МУШКЕТ». Под ним быстро набросал схему круглой пули. Кривой шарик, болтающийся в стволе, как горошина в ведре.

В правой колонке: «ШТУЦЕР СИСТЕМЫ РОМАНОВА». И рядом — хищный профиль пули Минье. Конус. Юбка. Полость, которая при выстреле расширяется, вжимаясь в нарезы.

Это нужно было объяснить Императору. Объяснить так, чтобы он не просто поверил, а увидел. Чтобы он понял масштаб.

Александр — не дурак. Он политик и стратег. Ему не нужны формулы баллистики, ему нужен результат. Ему нужно преимущество.

Я начал писать тезисы, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала девятнадцатого века, но при этом звучащие весомо.

Дальность: Увеличена втрое. Мы можем бить врага тогда, когда он нас еще даже не видит.

Точность: Снайперская стрельба против залпового огня «в ту сторону». Экономия свинца и пороха.

Скорострельность: Заряжание с дула, но пуля входит легко, не нужно вбивать ее молотком, как в старых штуцерах.

Тактическое превосходство: Армия с таким оружием получает фору в три поколения. Ни Наполеон с его колоннами, ни янычары, ни черт лысый не смогут подойти на дистанцию штыкового удара. Мы расстреляем их как в тире.

Я писал, зачеркивал, переписывал заново. Мозг лихорадочно искал формулировки, которые не испугают монарха. Испуганный царь — это зверь опаснее разъяренного. Если он решит, что оружие слишком революционное, что оно может попасть не в те руки… он просто уничтожит его. Вместе с создателем.

Нужно подать это как эволюцию, а не как революцию. Как закономерный итог гения Романовых, а не как дьявольский дар безродного немца.

Кстати, о немце.

Я отложил грифель и потер виски. Самый главный вопрос, который задаст Александр, будет не про пулю.

«Откуда ты это знаешь, Максим?»

Что я отвечу? Что я из будущего? Сразу психушка или костер (в переносном смысле, конечно, инквизиции у нас нет, а вот казематы сырые имеются).

Сказать, что я гений-самоучка? Не поверит. Такие знания не берутся из воздуха.

Оставался только один вариант. Тот же, что я использовал в первый раз, когда мы встретились в его кабинете под крышей.

«Откуда я — не имеет значения. Имеет значение только то, что я могу дать Империи».

Это дерзко. Это граничит с самоубийством. Но с Александром честность (пусть и дозированная) работала лучше лести. Он видел лесть каждый день тоннами. А вот человека, который ставит свою полезность выше биографии, он мог оценить.

Время шло. Час. Потом еще час.

Никто не приходил.

Я ходил по мастерской из угла в угол, как тигр в клетке. Ожидание выматывало сильнее, чем беготня под пулями. Александр выдерживал паузу. Он мариновал меня. Он хотел, чтобы я перегорел, чтобы мои нервы сдали. Это старая школа дипломатии — заставить оппонента ждать в приемной, пока он сам себя не накрутит до состояния тряпки.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Тихо, условно — три коротких, два длинных.

Я рванул засов.

На пороге стоял Николай. Он все еще был в парадном мундире, но уже расстегнутом у ворота. Лицо уставшее, но глаза горели тем же шальным огнем, что и на полигоне.

— Ты как? — спросил он с порога.

— Живой пока, — буркнул я, пропуская его внутрь. — Жду.

— Не жди сегодня.

Николай прошел к печке, протянул руки к теплу.

— Брат уехал в Гатчину. Сразу после полигона. Сказал, что ему нужно «подумать в тишине». Вернется через два дня.

Я опустился на табурет. Два дня.

Это хорошо или плохо?

С одной стороны — отсрочка. Можно выдохнуть, привести мысли в порядок, еще раз перепроверить все записи.

С другой — это пытка. Александр взял паузу, чтобы взвесить все «за» и «против». Он будет советоваться. С кем? С Аракчеевым? С Волконским? Если он покажет им мишень…

— Он забрал доску, — вдруг сказал Николай, словно прочитав мои мысли. — Ту, простреленную. Велел вернуться и погрузить в свою карету. Лично проследил. И штуцер… Штуцер он тоже забрал с собой. Тот, из которого я стрелял.

— Забрал?

— Да. Сказал: «Хочу рассмотреть на досуге эту игрушку».

Игрушку. Ну-ну.

— А Ламздорф? — спросил я.

Николай криво усмехнулся.

— Ламздорф бесится. Он попытался нажаловаться на меня за «недостойное поведение» на стрельбище, но Александр его даже слушать не стал. Просто прошел мимо, как будто генерала там не было. Старик теперь сидит у себя и пишет какие-то бумаги. Думаю, очередной донос.

— Пусть пишет, — махнул я рукой. — Если Александр примет штуцер, Ламздорф своими доносами может подтереться. Простите за мой французский.

Николай хмыкнул. Ему явно нравилось, когда я переходил на такой вот полублатной, полусолдатский тон. Это делало нас сообщниками.

— Я пойду, Макс. Мне еще к Мише надо заглянуть. Он тоже сегодня отличился… Выдержал урок закона божьего, не зевнул ни разу.

Он подмигнул и вышел.

Я снова заперся.

Два дня. Сорок восемь часов.

Я вернулся к столу. Теперь у меня было время не просто набросать тезисы, а сделать полноценный документ. Докладную записку.

Я достал из запасов лучшую бумагу — плотную, с водяными знаками (наследие канцелярских рейдов Карла Ивановича). Заострил перо.

Мой почерк в этом теле был далек от идеала, но я старался. Я выводил каждую букву, превращая технический текст в произведение искусства. Чертежи я делал с такой тщательностью, словно это были иконы.

Если Александр решит показать это генералам или академикам — пусть они видят не каракули сумасшедшего немца, а документ. Серьезный и обоснованный, инженерно безупречный документ.

«О преимуществах расширительной пули конструкции…»

Я на секунду завис над бумагой. Чьей конструкции?

Написал: «…конструкции Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича, разработанной при техническом содействии механика М. фон Шталя».

Так будет правильно. Так безопаснее.

Ночь опустилась на дворец тяжелым, ватным одеялом. Я работал при свете двух свечей, тени от которых плясали по стенам.

Иногда мне казалось, что одна из теней отделяется от стены и смотрит на меня.

Я дергался, оборачивался. Никого. Только старые верстаки и запах перегоревших углей.

Мысли, которые я гнал от себя днем, ночью полезли из всех щелей, как тараканы.

Подвал. Пожар. Труп офицера со сломанной шеей.

Я понимал, что два эти события — наш триумф на полигоне и мое преступление в подвале заговорщиков — сейчас движутся параллельными курсами. Как два поезда. И если они встретятся…

Тайная полиция. Они нашли тела. Они наверняка нашли следы поджога.

Они будут рыть. И рано или поздно выйдут на «алкаша с псарни». А от него ниточка потянется сюда, во флигель.

Если они придут ко мне раньше, чем я успею закрепиться в статусе «полезного человека» для Императора… взрыв будет такой, что от герра фон Шталя не останется даже мокрого места. Меня просто сотрут.

Я посмотрел на лежащий передо мной штуцер номер два. Вороненая сталь тускло блестела в полумраке.

Это мой страховой полис. Мой бронежилет.

Чем быстрее Александр поймет ценность этого куска металла, тем больше у меня шансов выжить. Императоры прагматичны. Они не убивают курицу, несущую золотые яйца, даже если у этой курицы грязные лапы и сомнительное прошлое.

Мне нужно стать незаменимым. Не просто «тем парнем, который учит Николая стрелять», а носителем уникального знания. Человеком-ключарем от будущего.

К утру у меня было готово три листа убористого текста и два листа чертежей. Я перечитал. Звучало убедительно. Даже немного слишком умно для девятнадцатого века, но спишем это на «прусский педантизм».

Я спрятал бумаги в свой тайник под половицей, рядом с деньгами и тем самым серебряным рублем.

Спать не хотелось совершенно. Нервное напряжение перешло в фазу тупого, звенящего бодрствования.

***

Я рассчитывал на два дня. Сорок восемь часов форы, чтобы привести нервы в порядок, подчистить хвосты и подготовить речь, достойную Цицерона на минималках. Святая наивность человека двадцать первого века, привыкшего к регламентам и Google Calendar. В этом времени буря не сверяется с расписанием. Она просто выбивает ногой дверь.

Всё произошло буквально на следующее утро.

Сон был рваным. Мне снилось, что я пытаюсь собрать затвор винтовки, но детали превращаются в скользких червей, а над ухом кто-то настойчиво шепчет: «Твой код не компилируется, Макс. Ошибка в строке 1810».

Пробуждение вышло в стиле голливудского боевика, только без попкорна и спецэффектов.

ГРОХОТ.

Звук был таким, будто в флигель въехала упряжка бешеных ломовых лошадей.

Я подскочил на лавке, сердце ухнуло куда-то в район желудка и там замерло. Спросонья мозг выдал спасительную мысль: «Печь взорвалась?». Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.

Моя дверь — добрая, дубовая дверь, которую я собственноручно запирал на тяжёлый кованый засов — с жалобным треском слетела с петель. Она рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли, в котором заплясали пылинки в лучах утреннего света.

На пороге стояли двое.

Никаких улыбок, никаких «здрасьте, можно войти?».

Они были в тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах. Без эполет, без позументов, без единого блестящего знака различия, за который мог бы зацепиться глаз.

Люди, чья работа — ломать судьбы также легко, как они только что сломали мою дверь.

Я сидел на краю лавки, в одной исподней рубахе, босой, взъерошенный, и чувствовал себя бесконечно жалким. Весь мой пафос «инженера будущего», вся моя «прусская педантичность» испарились. Сейчас я был просто заспанным мужиком, к которому вломились волки.

— Максим фон Шталь. — не спросил он. Просто сказал.

Голос был сухим и лишённым даже намёка на интонацию. Так зачитывают приговор, так объявляют номер рейса. Ни злобы, ни интереса. Просто сверка данных.

Я попытался сглотнуть, но горло пересохло так, будто я неделю жевал песок.

— Я… — собственный голос показался мне чужим и скрипучим.

— Именем Его Императорского Величества, — произнёс он, глядя на меня, — вы арестованы.