Государев лекарь. Том второй

Глава 1. Брод

На десятый день после выезда из Москвы, когда наш с Арескиным обоз стоял посреди брода, из ивняка ударили залпом. Вол в упряжке нашего возка шарахнулся поперёк течения, возчик бросил кнут и сиганул в воду. Задрался борт, меня перекинуло через него в реку спиной вперёд. Вода сомкнулась над лицом прежде, чем я успел вдохнуть.

Под ногами сразу нашлось дно, илистое. Когда я встал, река дошла мне до пояса. Холод выбил из груди весь воздух, я хватал его ртом, а он не набирался. Я сжал кулаки и переступил в иле с ноги на ногу. Я оглядел воду вокруг, мутную, рыжую от ила. Красного в ней не было. Цел. Только тогда я поднял голову и увидел, куда бьют.

Пули хлестали по передним подводам, где под рогожами горбились мешки. С борта брызнула щепа. Лопнул крайний мешок, в реку посыпалась мука.

— Шведы! — заорал за спиной драгун, осаживая коня. — Партия ихняя! За хлебом пришли!

— Покровский! — Арескин высунулся из накренившегося возка, придерживая короткий парик. — Сундук! Глядите за сундуком!

Звал он меня, а смотрел мимо, в хвост обоза. Я метнулся к ближней хлебной подводе, под колесо. В борт над самым ухом с треском вошла пуля, щепка ожгла мне щёку. Тут я и ухнул в воду по грудь.

Из-под колеса было видно, как возчики бросают волов. Мужики в армяках ломились через реку к лесу на нашем берегу, кто по пояс, кто уже вплавь. Молодой драгун развернул было коня им наперерез, но капрал конвоя перехватил его повод.

— Не держать! — рявкнул капрал. — Пускай бегут, за подводы село ответит! За телеги все, бей по кустам!

Драгуны посыпались с сёдел за подводы и грянули залпом по ивняку. Над водой низко пополз кислый дым.

А молодой драгун соскочить не успел. Конь под ним осел на задние ноги, всхрапнул и повалился набок, в реку. Седок ушёл под него с головой. Вынырнули белобрысая макушка и длинная рука, так и не выпустившая повода, и снова скрылись.

— Лекаря! — капрал крутнулся к возку. — Лекаря сюда, живо!

Я оглянулся, словно за спиной мог найтись другой лекарь. Другого не было. К коню я побрёл по воде, разгребая её руками.

Ниже по течению дно ушло из-под ног, и я поплыл.

Конь бился, взбивая воду, вокруг него расходились розовые полосы. Я нырнул под конскую шею. Я ухватил ворот драгунского кафтана и рванул его на себя. Парень был длинный, нескладный, весь в набухшем сукне и тяжелее меня, а повод в его кулаке тянул нас обоих назад, под копыта. Повод ушёл, только когда я вывернул ему пальцы, и наверх нас вынесло обоих разом.

Скоро под ногами снова было дно. До берега я тащил его волоком, спиной вперёд, держа под мышки. Драгун кашлял водой и пытался встать на левую ногу, а она под ним подламывалась. В осоке я уронил его на спину и сам рухнул рядом на колени.

С левого голенища сбегала вода, розовая, а за ней пошла кровь, красная, густая, толчками, в такт сердцу. Артерия. Слово пришло само, а рука уже лезла под кафтан.

— Сучья нога, — выдавил драгун сквозь зубы. Лицо у него стало серым. — Г-господин лекарь, чего с ней?

— Лежите, — я выдернул из-под кафтана свой ремень. — Сейчас будет больно.

Ремень петлёй лёг ему на ногу выше колена. Я продел конец в пряжку и потянул, навалившись ему на бедро. Драгун взвыл. Из голенища толкнулась ещё одна струя, слабее. Потом кровь встала. Долго ремень на ноге не держат, это я помнил твёрдо. А сколько ещё ползти обозу до шпитальни? С этой минуты пошёл отсчёт.

— Игна-ат! — капрал нёсся к нам по берегу, пригибаясь. — Живой он?

— Живой! — откликнулся я, не отпуская пряжки. — Нога плоха!

Стрельба за дымом редела. Когда я поднял глаза, двух передних подвод посреди брода уже не было. Их выводили на тот берег люди в синих кафтанах, а ивняк закрывал подводы одну за другой. Драгуны дали вслед вразнобой, по пустым кустам. Капрал длинно выругался.

Драгуны вытягивали на берег за рога волов с уцелевшими подводами. На мешках, тёмных от воды, я разглядел выжженное клеймо подряда, одно и то же на каждом.

— Окольничего хлеб, — драгун сплюнул и поволок из реки упавший мешок. — За две подводы с капрала спросят строже, чем за всех нас разом.

Выходило, что к раненым я ехал одним обозом с мешками окольничего…

Голенище Игнату я распорол своим ножом до самой щиколотки, а сапог снял по кускам. Пуля прошла голень навылет, кость в дыре торчала белыми осколками, а стопа держалась на коже и мясе с внутренней стороны и повисла, когда я её приподнял. Что тут было собирать? Всё ниже раны уже умерло, хотя ещё оставалось тёплым. Отнимать ногу придётся здесь, на этом берегу.

— Держите ему колено, — велел я драгуну, что присел рядом. — Двумя руками. И не пускайте.

Откуда-то сбоку вырос капрал, глянул на ногу и сразу отвернулся к броду.

— До Почепа верхом полдня, лекарь, — проворчал он туда, в реку. — А волов теперь моим гнать, мужиков-то нет. Хорошо, коли к ночи доползём. Ремень-то столько продюжит, а?

Я покосился на ремень на бедре и поднялся.

Последняя телега обоза стояла уже на сухом, под рогожей, туго перетянутой верёвкой. Рядом топтался Арескин, мокрый по пояс. Я подошёл и положил ладонь на рогожу. Сквозь неё пробился запах, сладкий и тяжёлый, и я узнал его раньше, чем додумал, что это. Эфир. Тот, что я сам гнал в Москве у Кнеллера. Под ним Игнат проспал бы нож и проснулся, когда всё уже кончено.

— Роман Карлович, откройте сундук. На одного. Сейчас.

— Сундук под печатью приказа, Покровский. — Арескин даже не отвернулся от реки, где драгуны ловили его возок. — Вы видели опись? Каждая склянка сладкого купоросного масла в ней на государевом счету. Вскрыть велит государь. Вы здесь государь?

— Я здесь лекарь, Роман Карлович. Под ремнём он умрёт, если резать медленно, а под маслом я буду резать быстро.

— А если ваш драгун под маслом не проснётся? — Он наконец глянул на меня, быстро, светлыми глазами, будто мой ответ знал заранее. — Что я напишу государю? Что лекарский ученик на первом же броду извёл приказное на одного драгуна? И чем вы докажете, что масло нужно этому, а не тому, кого принесут следом? Их принесут, Покровский, и много. Вы об этом подумали?

Капрал позади меня перестал сопеть. Двое драгун, тащивших мешок, поставили его в грязь и слушали.

— По указу лекарь, верно. — Арескин кивнул на возок, где в укладке среди его бумаг лежал и мой указ. — Вот и лечите. А сундук не ваш. В Почепе над шпитальней доктор Штелль, — прибавил он, уже отворачиваясь. — Ему и доложите, как вы лечили.

Щёки у меня загорелись на холодном ветру. Так я и держался пальцами за рогожу, пока не сумел заговорить тихо.

— Я вас понял, Роман Карлович. Благодарю вас.

При людях он не уступит, я понял это по тому, как он стоял, боком к телеге, загородив её плечом. Уговаривать дальше значило тратить время, которого у Игната не было, а обоз без возчиков поползёт к Почепу так, что ремень сдастся первым. Без масла придётся идти по живому, пилой, какой я в руках не держал. Игнат будет кричать под ножом, и кто поручится, что его сердце выдержит такую боль? Значит, резать сейчас, на ремне и водке, а сундук выбивать потом, делом. Я снял ладонь с рогожи и двинулся искать телегу.

Ближней к берегу стояла подвода с тюками сукна, перетянутыми бечевой, и при ней Мокей, приказчик Строева, с книжкой в кожаном чехле на поясе и пером за ухом. Увидев меня, он поклонился в пояс и, ещё не разогнувшись, втиснулся между мной и тюками.

— Андрей Иванович, никак невозмо-ожно, — почти пропел он, прижимая книжку к животу. — Тюки после брода у нас не пересчитаны, укрыть их нечем, а к ночи, извольте поглядеть, дождь. Сукно полкам на мундиры, по счёту. За тюк Гаврила Фомич с меня спросят. А за драгуна они не…

— Мне нужны доски, Мокей. — Я обошёл его и дёрнул на себя за бечеву верхний тюк, весом, похоже, не меньше моего. — Вы уж простите.

Тюк съехал с подводы всей тушей, шлёпнулся в грязь и забрызгал Мокея по колени. Следом туда же ушёл второй, от одного толчка плечом. Вернувшись в осоку, я взял Игната за здоровую ногу, а драгун, державший ему колено, подхватил его под мышки. Вдвоём мы перенесли раненого на освободившиеся доски.

Скорбно оглядев тюки в грязи, Мокей послюнил палец и раскрыл книжку.

— Сукна два тюка, — забормотал он, выводя мелко, — сброшены лекарем Андреем Ивановым сыном Покровским. За ним. К хозяйскому счёту. В долг. Так и писать, Андрей Иванович?

— Пишите, Мокей, — я уже склонялся над Игнатом. — Всё пишите.

Теперь драгунам не требовалось второго слова. Я только помянул воду, а один уже бежал к реке с котелком, а другой сунул Игнату под голову свёрнутую епанчу.

Плотник обоза, мужик с топором за кушаком, повесил котелок над костром, который развели по моему слову подальше от последней телеги, у самой воды. Пока вода грелась, я вытянул у драгуна ремень от портупеи, сложил вдвое и сунул Игнату в зубы.

— Закусите, — я придержал ему подбородок, пока зубы не сомкнулись на коже. — И держите, что бы ни было.

Арескин тем временем забрёл в осоку. Там минуты три ничего не шевелилось, потом он выбросил руку, точно цапля, и выпрямился с коробочкой в пальцах. Поднёс её к серому небу, повертел и заулыбался так, как не улыбался всю дорогу от Москвы.

— Немчура, жуков, что ли, ловит? — прорычал Игнат сквозь ремень и прибавил про Арескина и его матушку такое, что плотник крякнул и покосился на осоку.

— Совершенно верно, драгун, — отозвался из осоки Арескин, не оборачиваясь. — Carabus, и превосходный! Злой, весь в броне. Лучше и не скажешь, благодарю вас.

Когда котелок забурлил, я опустил в кипяток нож, капралову дратву с иглой и тряпицу из материного узла и держал их там, пока про себя не дочитал молитву, затверженную ещё прежним Андреем, с ударением, по-моему, не туда. Тут плотник притащил пилу. Зубья у неё были разведены широко, под сырое дерево, и потемнели от смолы. Бревно такая пила брала быстро, а кость? Кость не дерево.

— Другой нет, лекарь, — плотник виновато переступил с ноги на ногу. — Этой, что ль, будете?

Сперва я облил пилу кипятком, потом водкой из фляги капрала. Капрал отдал флягу сам и смотрел, как водка уходит на железо, с таким лицом, словно её лили ему на рану.

— Вы держите плечи, — я кивнул драгуну у изголовья. — А вы здоровую ногу. Наваливайтесь всем весом. Капрал, подавайте, что скажу.

Выше раны, в живую ещё и тёплую кожу, вошёл нож и выкроил из неё вместе с мясом лоскут, длинный, с запасом на будущую культю. Резалось легче, чем я ждал. Игнат выгнулся под драгунами дугой. Ремень скрипнул у него в зубах, из горла рвался сиплый вой.

— Держите!

Мелкие сосуды плевались кровью, а большой стоял под ремнём. В ране я нащупал его сразу. Белёсый и тугой, как гусиное горло, он перекатывался под пальцами. Я перевязал его варёной дратвой, узлом, потом ещё одним выше. Рядом под пальцами оказался второй, поменьше, и его я перевязал так же.

— Тряпицу, — я протянул назад руку, не глядя.

Капрал выудил из котелка материну тряпицу, ту, в которой лежали пироги, отжал и сунул мне в руку. Когда я промокнул рану, показалась кость.

Пила под моим весом вошла в кость с хрустом. Ровно повести её не выходило, она шла рывками, рвала и крошила кость разведёнными зубьями, а через несколько ходов встала в пропиле намертво. Я дёрнул её, и вместе с ней шевельнулась вся голень, а Игнат закричал так, что ремень выпал у него изо рта.

В моей прежней жизни, в больничном приёмном покое, человека с оторванной ногой встречала целая бригада, с анестезиологом и запасом крови, а здесь в кости застряла пила обозного плотника. В Москве, в театре, кость под маслом пилил Федот. Резал и вязал я сам, а пилы в руках не держал ни разу.

— Ремень ему в зубы! — Драгун у плеч уже заталкивал его обратно.

Я вытащил пилу и сменил хват, взял её коротко, ближе к полотну. Теперь я повёл полого, под другим углом, давая зубьям самим брать кость. Пила пошла. Игнат завыл сквозь ремень, высоко и тонко, потом разом смолк. Голова откатилась набок.

— Дышит? — выдохнул я, не поднимая глаз от пропила.

— Дышит, — драгун у плеч приложил ладонь к его губам. — Сомлел. А куда он денется?

Кость подалась. Ногу ниже пропила забрал второй драгун.

— В рогожу, — велел я ему. — И подальше.

Лоскут лёг на культю. Наглухо шить его было нельзя, такой шов на огнестрельной ране запер бы гной внутри. Пришлось прихватить его редкими стежками, оставив внизу щель. Потом я взялся за пряжку на бедре и стал распускать ремень сам, медленно, глядя на узлы. Тёмный сгусток набух под дратвой и замер… Узлы держали.

Арескин, оказывается, уже вернулся из осоки и строчил в книжку у последней телеги. Про жука он писал или про меня с драгуном? Издали было не разобрать.

— Живой ведь, лекарь? — прошептал капрал, нагнувшись над раненым, и выпрямился осторожно, затаив дыхание. — Ей-богу, живой.

Плотник забрал пилу, обтёр пучком осоки и долго вёл пальцем по зубьям.

— Зуб повело, — буркнул он, не отнимая пальца от пилы. — И чем мне теперь колёса ладить?

Капрал потряс над ухом пустую флягу, вздохнул и сунул её за пояс. Дратва тоже ушла вся, до последнего вершка, а материна тряпица так и осталась на культе. Долго ещё, до самого вечера, руки ходили ходуном. Пуговица на кафтане не давалась пальцам, нож выскальзывал, о траву его удалось вытереть только со второго раза. Потом я развязал материн узел и сжевал пирог, жадно, весь, перекидывая куски за правую щёку. Пустая лунка слева заныла от холодного теста.

К вечеру обоз тронулся и перешёл брод. Волов, раз возчиков не осталось, гнали драгуны с Мокеевыми людьми, а я шагал рядом с телегой Игната.

В сумерках, когда руки впервые за день остались пустыми, я провёл ладонью по волосам и замер посреди колеи. Шапки не было. Голова мёрзла с самого брода, и этот холод я принимал за речной.

Обоз скрипел дальше, а я побежал назад, к броду, по своим же следам, оскальзываясь в грязи. Вброд я перешёл реку обратно. Шапка лежала в иле у кромки, там, где я выволакивал Игната, вдавленная сапогом и полная воды. Вытряхнув её, я прощупал под подкладкой обе бумаги, сырые насквозь, слипшиеся краями, вытащил их прямо там и поднёс к последнему свету над рекой. Сургуч на записке не раскрошился.

Меня разом отпустило в коленях, так что я опустился прямо в ил и посидел, слушая реку, пока не унялось сердце. Потом я сунул бумаги обратно, надел тяжёлую от воды шапку, снова перебрёл брод и побежал догонять.

Игнат очнулся на телеге, когда я поравнялся с ней. Он долго смотрел на край досок, туда, где под рогожей должна была быть нога.

— Господин лекарь, — позвал он хрипло, совсем по-мальчишески. — А плясать-то мне теперь как?

— На деревянной, — я подоткнул ему под голову сползшую епанчу. — А пока пейте, сколько дадут, и повязку не трогайте.

Ночевали у дороги, под телегами. Весь следующий день обоз полз по грязи. На каждой остановке я трогал Игнату лоб. Был ли он горячим, или это мои ладони так и не отогрелись после реки? Разобрать я не мог.

Сперва я угадал Почеп в темноте по собачьему лаю, потом показались огни. Обоз свернул мимо них, к сараям за посадом. Во дворе шпитальни колёса нашей телеги ушли в грязь по ступицу. Котёл на треноге чадил у ворот, дым сырых дров ел глаза, а из-за щелястой стены ближнего сарая тянулся стон, долгий, на одной ноте, будто человек там забыл, как перестать.

Невысокий человек в чёрной ливрее подошёл к нашей телеге с фонарём так тихо, что я заметил сперва свет, а шагов не услышал. Каспара я узнал, когда он заговорил.

— Герр доктор ждёт со вчерашнего дня, — обронил он мне по-немецки, глядя мимо. — Господин Эрскин присылал нарочного.

Трость застучала по доскам, брошенным через грязь. Сквозь навоз и дым до меня пробилась лаванда. Кто тут старший, стало ясно ещё до того, как я разглядел лицо.

Штелль остановился на краю досок, где кончалась сухая дорожка, и дальше не пошёл. Свет фонаря доставал ему только до груди, длинный парик белел выше, в темноте. Руки, в которых он держал трость, были тонкие, не тронутые никакой работой, белее его манжет. За ним стояли лекари шпитальни, кто в шапке, кто в парике.

Этому человеку прежний Андрей носил вести из гошпиталя за серебро, и Штелль знал, что я это знаю.

Драгуны снимали Игната с телеги. Штелль сделал к нему шаг, не сходя с досок, концом трости приподнял тряпицу на культе и скользнул по ней взглядом при фонаре, который Каспар поднёс без слова.

— Лоскут длинноват, но ляжет, — заметил он. — Выход гною оставлен верно. — Трость указала вглубь двора. — Туда.

В какую дверь понесли Игната, в темноте я уже не разглядел.

— Ну вот и он. — Штелль повернулся ко мне всем корпусом и заговорил громко, чтобы слышали господа у него за спиной. — Господа, это мой ученик, о котором я вам говорил. Покровский, попович. В Москве он ушёл было из-под моей руки, но discipulus semper ad magistrum redit, ученик всегда возвращается к учителю, и мне отрадно видеть, что дорога его не испортила.

— Доброй ночи, герр доктор, — я убрал руки за спину. Под ногтями у меня ещё стояла бурая кайма.

Арескин выбирался из возка у ворот, с укладкой под мышкой. Я зашлёпал к нему по грязи.

— Роман Карлович, я при армии по указу государя. Лекарем. В ученики к доктору меня никто не писал.

— Никто не писал, верно, — согласился Арескин. — А кто вы по указу, помните?

Он откинул крышку укладки, вынул лист и развернул его под фонарём Каспара, так что видели все, кто стоял у ворот. Моё имя стояло в строке крупно, с писарским росчерком, внизу темнела печать.

— Лекарский ученик. Быть при армии лекарем. — Арескин отчеркнул строку ногтем. — Всё верно, Покровский. А кто при шпитальне старший, знаете? Доктор Штелль. И здесь вы под доктором.

— Сундук с последней телеги ко мне в избу, — бросил он драгунам, складывая указ в укладку.

Мимо меня его пронесли в двух шагах, под той же рогожей, и сквозь неё снова потянуло сладким. Стекло в нём звякало на каждом шагу. Я стиснул пальцы за спиной. Арескин пошёл следом, сам задвинул сундук в сени избы, запер висячий замок и убрал ключ к себе в карман.

Самый длинный из лекарей шевельнулся, и плечи под кафтаном двинулись острыми углами, будто под сукном была одна вешалка. Он вынул изо рта глиняную трубку и ткнул ею в мою сторону. Старый парик, надетый, видно, ради начальства, от этого тычка съехал набок, а когда он повернулся к фонарю, я разглядел нос, сросшийся после перелома криво. Вправлял его, судя по горбу, не лекарь.

— Ставлю рубль, — протянул он, подбирая каждое русское слово, — что ученик под доктором не стоит до Рождественский пост.

— Рубль, что и до Михайлова дня не дотянет! — подхватил низенький рядом и сплюнул в грязь.

— Принято. Рубль на рубль, до Михайлов день. — Длинный достал из-за пазухи книжечку, приставил её к столбу ворот и нацарапал обе ставки, мелко, по-голландски.

— Вы неисправимы, ван Бёрен, — улыбнулся Штелль, даже не взглянув на него. — Ставить на моего ученика, да ещё при нём?

— Проигрыш плачу всегда, mijnheer. А кого я обманул?

Штелль поманил меня тростью к краю досок. Когда я подошёл, он переложил трость в левую руку, а правой поправил на мне ворот кафтана, будто ровнял лист у себя на столе. Пальцы у него были сухие, холодные и пахли лавандой.

— Не слушайте их, попович. Отдохните с дороги. А с утра я дам вам дело по вашим силам. Тех, кого я берёг для вас с самой Лесной.

Спорить сейчас, при лекарях, значило отдать Штеллю первый ход, и я кивнул.

Лекари смолкли разом, будто им велели. Низенький, только что ставивший рубль, переглянулся с соседом, и сосед отвёл глаза к дальнему сараю, где не горело ни одного огня. Давно ли туда носили фонарь? Туда, вглубь двора, Штелль давеча и показал тростью.

Туда он отправил моего Игната.