Государев инженер

Глава 1. Провал

Он погибал. Так, во всяком случае, ему чудилось. Сердце колотилось у самого кадыка; перед глазами, лопаясь, плыли маслянистые радужные пятна; воздух в лёгких превратился в горячий, колючий сгусток — ну вылитый выхлоп прогретого «Порше Кайенна», что сиротливо стыл у ресторанного крыльца.

Артём Горемыкин, отпрыск депутата Государственной думы, студент-договорник четвёртого курса физтеха, главный заводила московской богемы и хозяин означенной машины, хватал разинутым ртом спёртый, вязкий дух, а вдохнуть — не выходило. Грудную клетку стиснуло невидимым стальным обручем.

— Тёмыч, ты чего? — Алинин возглас продрался словно сквозь многометровую толщу стоячей, мутной воды. — Народ, ему худо!

Вторник. Тёплый майский вечер. Патриаршие. Ресторация «Аист» — дорого, с гонором, окнами на сонный пруд и откормленных белых лебедей. Стол ломился: шампанское лилось рекой, устрицы исчезали дюжинами, стейк розовел на подогретой тарелке. Отмечали двадцатидвухлетие. Отмечали с тем особенным форсом, какой ещё водился в те благословенные, сытые времена. И надо ж тому статься — прямо на середине тоста, когда хрусталь ещё вызванивал, а лакей уже нёс вторую запотевшую бутылку «Вдовы Клико», — Артёму вдруг резко поплохело. Он вцепился побелевшими пальцами в край скатерти и принялся заваливаться набок, хватая губами ускользающий воздух.

— Скорую! — взвизгнула Алина. — Скорую, чёрт бы вас всех побрал!

Не потребовалась скорая. Не поспела бы. Потому как в следующий миг весь окружающий мир — реальный, плотный, такой, казалось бы, несокрушимый — пошёл трещинами. Буквально. Так трескается зеркальная витрина дорогого бутика, когда по ней с размаху бьют молотком. Звуки пропали разом, будто кто-то вырубил рубильник. Изображение рассыпалось чёрными дырами, мелькнули осколки знакомых лиц — и пропали, сгинули без следа.

Артёма поволокло вниз. Не со стула — нет! Сквозь земной пласт, сквозь толщу столетий, сквозь самоё ткань бытия. В ушах стоял тонкий, мерзкий, сверлящий писк — вроде того, что издаёт перегоревший трансформатор.

Затем навалилась кромешная тьма. И запах.

Запах он почуял первым — ещё до того, как разодрал веки. В ноздри шибануло удушливым смрадом: квашеная капуста, сивушный перегар дрянного пива, давно не мытые телеса, угар оплывших сальных свечек, моча, гнилая слежавшаяся солома. Гремучий коктейль — ядрёней не придумаешь. Артём зашёлся сухим, раздирающим гортань кашлем и, пересиливая дурноту, разлепил глаза.

Он лежал на земляном утоптанном полу, щекой — прямо в липкой и тёплой зловонной луже. Прямо перед носом мерно колыхались рыжие, свалявшиеся космы.

— Очухался, болезный, — просипел над ним надтреснутый голос.

Артём через силу повернул голову. Над ним высился здоровенный детина — огненно-рыжая бородища торчала лопатой, долгополая серая рубаха до колен была подпоясана простой пеньковой верёвкой. На ногах — стоптанные, раскисшие лапти. Рожа рябая, вся в оспинах, глазки махонькие, заплывшие, глядят с брезгливым любопытством. Вылитый обитатель кружала — из той породы, что сутками сидит в углу, молча наливаясь зелёным вином, и помалкивает до поры.

— Где я? — выдавил Артём. Язык ворочался тяжело, словно примёрз к нёбу.

— В кружале, вестимо, — мужик поскрёб бороду грязными ногтями. — Вторые сутки лежишь пластом, ровно куль с мукой. Уж мы грешным делом думали — преставился. Обпился, стало быть, зелёна вина. Бывает.

Артём сел. Голова поплыла, повело в сторону. Он огляделся.

Помещеньице — низкое, закопчённое, убогое. Потолок давит; кажется, протяни руку — и упрёшься в закопчённые балки. Вдоль стен — наспех сколоченные деревянные столы, за ними — голов полтора десятка такого же затрапезного, лихого обличья. Сальные свечи в глиняных плошках нещадно чадят. Оконца затянуты мутным бычьим пузырём — не стекло, нет, куда там! В нос беспрерывно бьёт едким дымом. Ни дать ни взять — съёмочная площадка исторического фильма. Да только больно уж подлинная. До мурашек!

— Розыгрыш, — громко произнёс Артём. — Клёвый розыгрыш. Где скрытые камеры?

Рыжий аж отшатнулся:

— Чаво?

— Камеры, спрашиваю, где? — Артём повысил голос. — Что за иммерсивный театр? Я вас спрашиваю, чёрт вас дери!

Он рванулся было встать — и тут заметил собственную одежду. Брюки-чинос от «Брунелло Кучинелли», рубашка-поло, перепачканные кроссовки «Голден Гус». Всё на месте — грязное, местами порванное, но своё, родимое. Рядом на земляном полу тускло блестел айфон. Артём проворно схватил его, ткнул в кнопку. Экран послушно загорелся. 22:47. 14 мая 2026 года. Сеть отсутствовала. Интернет молчал. Молчали и спутники — все до единого.

Рыжий мужик и прочие завсегдатаи кружала воззрились на светящийся прямоугольник в его руке с суеверным, почти животным ужасом. Кто-то размашисто перекрестился. Кто-то забормотал в бороду, отплёвываясь через левое плечо:

— Бесовское зерцало… С нами крестная сила…

— Какой сейчас год? — тихо, почти шёпотом спросил Артём. В горле внезапно пересохло.

— Год-то? — рыжий задумался, пошевеливая обветренными губами. — От сотворения мира — семь тыщ двести пятый. А по-иноземному, как немцы в Кукуе считают, — от Рождества Христова тыща шестьсот девяносто седьмой. Март месяц, самое начало.

У Артёма внутри всё оборвалось. Сделалось вдруг холодно, противно, тоскливо. Тысяча шестьсот девяносто седьмой. Число ударило по темени, как обух. Что там было, в этом семнадцатом веке? Кто правил, с кем воевали, чем всё кончилось? А чёрт его знает. Историю Отечества он прогулял начисто — и в школе, и в институте: на галёрке дремал, курсовые качал из сети, на экзамене вытянул счастливый билет. Три с лишним века назад — вот и всё, что он мог сказать про эту дату. Три с лишним века. Без интернета, без электричества, без антибиотиков.

— Быть этого не может, — прошептал он. Губы не слушались.

— Может-не может, а валяешься ты тута вторые сутки, — рассудительно заметил рыжий. — И ежели б не господин Меншиков, что вечор захаживал в кружало, так бы ты уже ноги протянул. Он тебя велел не трогать, пока не очухаешься. Наказал строго: «Царю доложу лично».

— Какому… какому царю? — глупо вырвалось у Артёма.

— Дык Петру Алексеевичу, — рыжий аж удивился такой недогадливости. — Государю нашему. Кому ж ещё-то?

Дверь кружала — настежь. Сквозняк плеснул по чадящим огонькам сальных плошек. Вошли трое. Молодые, плечистые, в тёмно-зелёном сукне преображенского образца, у каждого на боку — шпага. Но тот, что шагал первым, заставлял напрочь забыть об остальных.

Росту непомерного — вымахал, ровно корабельная мачта. Артём, сам мужик не мелкой кости, глядел на него снизу вверх, даже оставаясь на полу. Худой, жилистый, с несоразмерно долгими руками и кистями, что добрые кузнечные клещи. Лицо — костистое, скуластое, с тяжёлым хрящеватым носом, резко, будто в гневе, вылепленным ртом и глазами — тёмными, навыкате, глядящими прямо, цепко, с какой-то почти нелюдской, пронзающей насквозь силой. От всей его фигуры так и пёрло неукротимой, диковатой энергией. И ещё — смолой, мужичьим потом — тем едким духом, каким тянет от мастерового, только что вставшего от токарного станка.

И вот его-то Артём узнал. Не по учебникам — какие учебники, он их и не открывал, — а по Медному всаднику, по кино, по бесчисленным памятникам и картинкам, которых не избежит ни один русский человек, будь он хоть трижды прогульщик. Пётр Алексеевич Романов. Царь всея Руси. Собственной персоной. Живой, молодой, страшный.

Государь подошёл вплотную, брезгливо перешагнув зловонную лужу, даже не взглянув под ноги. Уставился, нависнув.

— Очухался, стало быть, — не спросил, а утвердил он. Голос у государя оказался неожиданный: высокий, резковатый, с лёгкой пришепётывающей картавинкой. — Ну-ка, друг любезный, сказывай без утайки: кто таков будешь? И пошто на тебе одёжа иноземная, фасону явно нездешнего?

Артём замер. Мысли в голове заметались сполошно — ровно стая вспугнутых галок. Скажешь правду — дыба. Соврёшь — выведут на чистую воду и опять же — дыба. Хорош расклад, неча сказать.

— Иноземец я, — выдавил он сипло. — Из земель… дальних.

Царь усмехнулся — одними тонкими губами. Глаза смеяться и не думали. Холодные, ровно стылое олово.

— Из дальних? Из коих же? Голландец? Агличанин? Немчин? Выговор-то у тебя — чисто московский, без малейшей подмеси. Да только речь ставишь чудно́ — ровно по писаному чешешь. И волос стрижен не по-нашему, и обут на аглицкий манер. А пуще всего — вещица сия…

Пётр нагнулся — гибко, совершенно по-молодому, — поднял с земляного пола айфон. Повертел в своих ручищах. Экран по-прежнему горел — синевато, мертвенно, совершенно не по-здешнему.

— Вот эта штуковина, — раздельно, веско, будто припечатывая каждое слово, проговорил государь, — светит без огня. На ней картишки двигаются, литеры латынские бегают. Что сие: волшба? Чернокнижие? Или премудрость инженерная?

— Инженерная! — выпалил Артём, лихорадочно цепляясь за спасительное слово.

— Инженерная, говоришь? — Пётр прищурился, оглядывая его, будто заморского зверька. — А ведь я в инженерии, братец, кой-чего смыслю. Но такого ещё не видал. Нигде.

Царь вдруг наклонился к самому лицу Артёма — так близко, что дохнуло крепчайшим табачищем и зубровкой.

— Посему, — отчеканил он, рывком распрямляясь, — пойдёшь ты сейчас со мною в Преображенский приказ. Там, без спешки, без лишних ушей, поведаешь мне всё как на духу. Кто таков. Откуда взялся. И главное — что ещё ведаешь из того, чего нам тут знать не положено.

Кивнул спутникам — коротко, по-хозяйски.

— Брать. Без членовредительства. Он мне покуда живым надобен.

Преображенцы — народ привычный, приученный — проворно подхватили Артёма под локотки. Ручки завели за спину играючи. Запястья перетянули сыромятным ремешком — туго, до хруста в суставах. Одним рывком вздёрнули на ноги.

— Погодите! — выкрикнул Артём, ощущая, как всё нутро леденеет от страха. — Я вправду могу вам пригодиться! Я такое знаю, что вам и не снилось!

— Вот князю Фёдору Юрьевичу всё и обскажешь, — не оборачиваясь, уронил Пётр. — Он у нас великий розыскных дел мастер. Вмиг разберёт, правда в твоих речах либо воровство.

Артёма вытолкали наружу, в ледяную мартовскую ночь.

Ветер встретил колючий, пронизывающий до самых костей; темнота стояла кромешная, густая, как свежий дёготь. Ни тебе уличного фонаря, ни светящейся витрины, ни неоновой вывески — ничего, хоть шаром покати. Только луна — яркая, ледяная — висела над покосившимися московскими кровлями. Пахло печным дымом, навозом, сырой оттаявшей землёй. Под ногами хлюпала непролазная, по щиколотку, холодная грязь.

— Куда мы? — Артём поминутно спотыкался, едва удерживая равновесие.

— На правёж, — коротко рыкнул конвоир. — В Преображенское. Шевели ногами.

Шли, казалось, нескончаемо долго. Темень — липкая, вязкая, хоть глаз выколи. Деревянные домишки, глухие заборы, покосившиеся церквушки — ни единого огонька, ни одной живой души. Из чёрных подворотен бросались тощие злые псы, захлёбывались хриплым надрывным брехом. Где-то далеко, за покосившимся тыном, тянулся тонкий безнадёжный вой — то ли баба выла по покойнику, то ли кого драли в государевом застенке. Гарью откуда-то тянуло. Артём запнулся о скрытую в грязи колдобину; конвоир, не церемонясь, саданул увесистым кулаком промеж лопаток — шагай, сказано, не задерживай.

Артём Горемыкин. Двадцать два года. Сын депутата. Мажор, троечник, прожигатель жизни. Всё у него было. Теперь бредёт под конвоем по ночной Москве 1697 года, и единственное, что отделяет его сейчас от государевой дыбы, — несколько смутных, полузабытых формул из курса сопромата, которые он всё же, кажется, не до конца продремал.

Через час ходьбы из мрака выступил невысокий бревенчатый терем с зарешеченными окошками. Ворота, пронзительно скрипя, отворились. Из нутра дохнуло сыростью, плесенью и сладковато-приторным смрадом. Артёма передёрнуло: так пахнет только старая, запёкшаяся кровь. Преображенский приказ. Государев сыск. Царство кромешное, где сам князь Фёдор Юрьевич Ромодановский чинит скорый и неумолимый розыск. Застенки, дыба, кнут, раскалённые клещи… Здесь, брат, и не такое рассказывали — подвешенные за рёбра.

Дверь камеры захлопнулась за спиной — глухо, утробно, отрезая остатки надежды. Темень — хоть глаз выколи. Артём нашарил в углу охапку гнилой, прелой соломы, тяжело рухнул на неё, обхватил колени, зажмурился до цветных кругов перед закрытыми веками.

— Та-ак, — прошептал он одними губами. — Сопромат. Термех. Химия. Физика. Что я вообще помню?..

Ответ вышел — врагу не пожелаешь. В голове плавали рваные клочья: формулы расчёта балки на изгиб, принцип устройства парового котла, состав чёрного пороха, цикл Карно, таблица Менделеева — первые четыре ряда, и то нетвёрдо. Всё — кусками, без всякой системы, без единой стройной мысли. Будто детали хитроумного конструктора, к коему не приложили чертежа. А про историю — и вовсе пусто. Что учинит этот долговязый царь через год, через десять лет, чем кончится его царствование — Артём не ведал ровным счётом ничего. Прогулял. Продремал. Промотал. Тут он был так же слеп, как любой мужик из давешнего кружала, — только мужик хоть в приметы верил.

За стеной вдруг закричали — протяжно, жутко, с подвыванием. Артёма передёрнуло от макушки до пят. Он зажал уши ладонями, сжался в комок на гнилой соломе и зажмурился ещё крепче.

Вот ты и угодил, Артём Сергеевич Горемыкин, в самое горнило чужого, тёмного, неведомого тебе века. Огонь, вода и медные трубы. А покамест задача перед тобой простейшая, первейшая: дожить до рассвета. Завтра, Бог даст, и разберёмся, кто ты таков есть и за какие такие грехи тебя зашвырнуло прямиком с Патриарших прудов в Преображенский приказ.

Глава 2. Князь-кесарь

Ночь в Преображенском тянулась медленно, словно обоз по разбитой дороге.

Каменный подвал дышал сыростью. С потолка падали капли, раз за разом попадая в одно и то же место. Сначала Артемий считал их, потом сбился и бросил. За стеной кто-то долго кашлял. Один раз в глубине коридора раздался крик, но почти сразу оборвался.

Артемий сидел на охапке прелой соломы, прижав колени к груди, и пытался решить, что делать дальше.

Проще всего было бы проснуться.

Он закрывал глаза, считал до ста, щипал себя за запястье. Ничего не менялось. Под дверью по-прежнему лежала узкая полоска света. За ней ходили люди в тяжелых сапогах и говорили на русском языке, который Артемий понимал не всегда.

«Вероятно все же, это не сон. Тогда положение у меня замечательное. Документов нет, денег нет, телефон отобрали. Зато есть подозрение в колдовстве и личный интерес царя».

Он принялся перебирать знания, способные сохранить ему жизнь.

Порох отпадал сразу. Состав черного пороха здесь знали, а тонкостей производства Артемий не помнил. Можно было уверенно произнести слова «селитра», «сера» и «древесный уголь», после чего первый же пушкарь задал бы вопрос, на котором пришелец провалился бы.

С паровой машиной дело обстояло не лучше. Принцип был понятен: котел, давление, цилиндр, поршень. Но между рисунком и работающим механизмом лежала пропасть. Требовались надежные клапаны, подходящий металл, точная обработка деталей и такие уплотнения, которые не развалятся после первых движений поршня. Построить по школьной схеме котел, способный взорваться, было гораздо легче, чем полезную машину.

Об электричестве и говорить не стоило. Ни проволоки нужного качества, ни хорошей изоляции, ни приборов. Объяснение опытов с янтарем вряд ли спасло бы его от дыбы.

Оставалось то, что можно проверить без чудес: единые меры, шаблоны, калибры, устройство вентиляции, правила хранения воды и пищи, основы механики, чертежи в масштабе. Артемий знал понемногу обо всем и почти ничего не умел делать собственными руками.

Особенно обидно было оттого, что историю он прогуливал еще старательнее технических предметов. И в школе, и в институте даты, войны, царские указы и фамилии государственных деятелей проходили мимо него. О Петре он помнил набор разрозненных картинок: корабли, бороды, какое-то окно в Европу. Что происходило сейчас и чем закончится эта эпоха, Артемий представлял не лучше случайного прохожего.

«Вот она, расплата за прогулы, — подумал он. — С опозданием на три столетия».

На рассвете в коридоре загремели сапоги.

Засов отодвинули. Вошли двое: вчерашний преображенец и незнакомый человек в черном кафтане, застегнутом до подбородка. Голова у него была коротко острижена, тяжелое лицо казалось высеченным из старого дерева.

— Встань, — приказал он. — Князь-кесарь спрашивать станет.

После бессонной ночи ноги слушались плохо. Артемия провели по коридору, затем через двор, где ветер гнал по булыжнику сухую снежную крупу. В соседних палатах топили печи, но помещение, куда привели пленника, оставалось холодным.

Комната была просторной, низкой и сумрачной. На дубовом столе лежали бумаги, восковые печати, перья и раскрытая счетная книга. У стены темнела деревянная рама с воротом и веревками. Возле жаровни аккуратно разложили клещи.

Артемий отвел взгляд.

За столом сидел князь Федор Юрьевич Ромодановский.

Князь был грузен, широк в плечах и почти неподвижен. Седая голова словно росла прямо из кафтана. Из-под нависших бровей смотрели маленькие внимательные глаза. Дорогая одежда, тяжелые перстни и спокойствие хозяина комнаты действовали сильнее любого окрика.

Артемий не знал, какую именно должность занимал этот человек. По обстановке выходило, что полномочия у князя были самые широкие, а способы дознания — предельно убедительные.

Петр сидел в стороне на простой лавке. На нем был зеленоватый кафтан без пышного шитья и запыленные сапоги. Длинное лицо то замирало, то внезапно передергивалось. Царь смотрел на пленника с нетерпением человека, которому принесли незнакомый прибор, но пока не разрешили разобрать его на части.

— Подойди, — сказал Ромодановский.

Артемий сделал два шага. Конвойные встали по бокам.

— Имя?

— Артём Сергеевич Горемыкин.

Князь помолчал.

— Вчера Артёмом назвался. Ныне уже Сергеевичем. Что за имя второе?

— Отчество. Моего отца звали Сергеем.

— Стало быть, Артемий Сергеев сын. Горемыкин... Только рода такого в Разряде не нашли. Ни среди дворян, ни среди служилых иноземцев. Откуда явился?

— Я вчера сказал государю.

— Мне скажи.

Голос у Ромодановского был негромкий. Повышать его князю не требовалось.

Артемий посмотрел на дыбу, затем на Петра.

— Я родился в России. Но не в это время. Через триста с лишним лет.

Никто не засмеялся.

— Лета называй, — потребовал Ромодановский.

— В две тысячи четвертом году от Рождества Христова.

Петр потер подбородок. Князь-кесарь остался неподвижен.

— Либо ты враль редкостный, либо умом поврежден. Есть и третье: подослан, чтобы государя баснями морочить. Шведом? Цесарцем? Поляком?

— Никем я не подослан.

— Так все говорят.

Ромодановский указал толстым пальцем на деревянную раму.

— Там и самые упрямые вспоминают, кто их послал.

Во рту у Артемия пересохло. Страх перестал быть отвлеченным. Эта комната не служила украшением. Здесь работали.

— Дайте мне доказать, что я знаю полезные вещи.

— Какие?

Артемий заставил себя говорить медленно:

— Не фокусы и не чудеса. Я могу показать способы, которые дадут проверяемый результат. Как улучшить воздух в казармах. Как уменьшить болезни. Как делать одинаковые детали по шаблонам. Как составлять чертежи, чтобы мастер понимал их без постоянных объяснений. Могу объяснить расчет рычага, блока и балки.

Петр поднялся.

— А корабельное дело знаешь?

— Немного. В основном теорию.

— Как узнать, опрокинется корабль или нет?

— Нужно учитывать форму корпуса, осадку и размещение груза. Чем выше тяжелый груз, тем легче судно накренить. Пушки, припасы и балласт следует размещать так, чтобы центр тяжести оставался ниже.

— Это корабельщики и без тебя ведают.

— Опытные — да. Я могу показать, как сравнивать варианты на чертеже и на моделях. Но точного расчета сейчас не обещаю.

— Рисуй.

Перед Артемием положили бумагу, чернильницу и перо. Руки развязали, однако конвойные подошли ближе.

Перо цеплялось за серый лист. Сначала Артемий начертил поперечное сечение судна: киль, борта, ватерлинию и груз. Рядом изобразил два накренившихся корпуса. Один с тяжелыми предметами внизу, другой — на верхней палубе. Сложных терминов он избегал. Сам бы запутался, если бы Петр потребовал вывести формулы.

Потом появилась схема артиллерийского лафета. Ничего необычного: одинаковые колеса, единая ширина осей, размеченные отверстия и перечень размеров. Артемий объяснил, что начинать нужно с простых деталей. Пусть колеса от одного лафета подходят к другому хотя бы после небольшой подгонки.

Следом он нарисовал казарму в разрезе. Печи, приточные отверстия у пола, вытяжные каналы под потолком, нары с промежутками. На полях записал правила: не брать воду ниже лагеря по течению, устраивать отхожие места подальше от колодцев, отделять заболевших, кипятить белье, мыть руки и инструменты.

— Для чего руки мыть? — спросил Ромодановский. — Кровь смывать?

— Не только. Болезнь может передаваться через руки, ткань, воду и инструменты. Есть мельчайшие живые существа. Глазом их не увидеть.

Писец у стены перекрестился.

— Бесы?

— Нет. Обычные живые существа, только очень маленькие.

Петр постучал пальцем по столу.

— Через сильные стекла мелкую живность видят. Мне про такое сказывали.

Артемий также начертил деревянные и металлические калибры для проверки ядер, шаблоны колес, угольник и простое приспособление для разметки. Объяснил, почему результаты испытаний следует записывать, а партии металла — помечать. Если пушка разорвется, нужно знать, из какого железа ее отлили и при каких условиях испытывали.

Никаких чудес на бумаге не было. Именно это, кажется, и заинтересовало Петра.

Царь быстро перебирал листы.

— Откуда знаешь?

— Учили. Кое-что читал, кое-что видел.

— Всех у вас так учат?

— Пытаются. Не все одинаково хорошо учатся.

— А ты?

Артемий вздохнул:

— Средне.

Ромодановский посмотрел исподлобья.

— О своем времени много рассказать можешь?

— О том, как устроены некоторые машины. Об электричестве, материалах, строительстве. Но в общих чертах. Без подходящих мастеров и инструментов пользы от таких рассказов мало.

— А о нашем времени?

— Почти ничего.

— Как же так?

— Историю я не учил. Прогуливал.

Князь нахмурился, не разобрав последнего слова.

— На занятия не ходил, — пояснил Артемий. — Даты не помню, войн не знаю. Даже имена часто путаю. О государе слышал, конечно, но что именно происходит сейчас, сказать не могу.

Петр перестал листать бумаги.

— Обо мне что слышал?

Артемий осторожно подбирал слова:

— Что вы любите корабли и ремесла. Что требуете учиться у иностранных мастеров. Еще про изменение календаря и бороды, но не знаю, когда это было и было ли вообще так, как рассказывали.

На лице царя появилось разочарование.

— Стало быть, сказать, что со мною дальше станется, не можешь?

— Нет, государь. Не знаю.

— Ни войн, ни побед?

— Нет.

— Какой же ты человек будущего, коли прошлого своего не ведаешь?

— Плохой ученик.

Несколько мгновений Петр смотрел сердито, затем вдруг расхохотался.

— Это складно! Через триста лет школяры тоже от учения бегают!

Ромодановский не улыбнулся.

— Сказать «не знаю» легко. Может, таишь?

— Если бы знал что-нибудь полезное, сейчас рассказал бы. Мне очень не хочется оказаться вон там.

Артемий кивнул на дыбу.

Петр снова взял лист со схемой казармы.

— Ты не мастер.

Это прозвучало не как вопрос.

— Не мастер. По образованию инженер, но учился не слишком хорошо. Многое знаю только в теории. Мне нужны люди, которые умеют работать руками, материалы и время на опыты.

— Стало быть, хвастал.

— Я сразу говорю, чего не умею. Иначе можно пообещать паровую машину, а потом взорвать котел вместе с мастерской.

Царь вскинул голову:

— Паровую?

— Машина, в которой нагретый пар двигает поршень. Но начинать с нее нельзя.

— Почему?

— Нет подходящих цилиндров, клапанов и надежного котла. Сначала нужно понять, как здесь обрабатывают металл. Потом улучшить станки и измерительный инструмент. И только после этого браться за давление пара.

Осторожность, похоже, понравилась Петру. Он еще раз просмотрел чертежи, задержался на калибрах и распахнул дверь.

— Федор Юрьич!

Ромодановский вошел сразу, будто все это время стоял за порогом.

— Человека сего возьму с собою, — объявил царь. — Пусть смотрит, как иноземцы работают, и сам учится. Имя ему надобно иное. Горемыкина в списках нет, вопросы пойдут.

Артемий понял только главное: Петр собирался куда-то ехать и уже решил прихватить его с собой.

— Артемий Сергеев сын Воронцов, — произнес князь. — Из беспоместных дворян. При Посольском приказе к чертежному делу определен.

— Добро. Одеть, грамоте нынешней подучить, обхождению. До отъезда держать под караулом. В подвал более не сажать.

— А если бежать станет?

— Ноги переломить. Но не убивать.

Артемий не понял, шутит царь или нет. По лицу Ромодановского выходило, что распоряжение вполне серьезное.

Так исчез Артём Горемыкин и появился Артемий Сергеев сын Воронцов — человек без поместья, родни и прошлого.

Телефон ему не вернули. Петр унес странный предмет с собой, завернув в сукно, и запретил разбирать без него. Аппарат почти разрядился и теперь представлял собой бесполезный кусок стекла, металла и пластика.

Артемию отвели комнату при Посольском приказе. Окно закрывала железная решетка, у двери сидел солдат. После подвала новое жилье казалось почти гостиницей: кровать, стол, таз, кувшин и печь. Правда, из щелей дуло, в соломе кто-то кусался, а нужник находился во дворе.

Началось учение.

Писец Семен Кривоносов заставлял Артемия читать приказы, челобитные и росписи. Разговорную речь тот еще понимал, но скоропись казалась следами насекомых, перепачкавших лапки в чернилах.

— Не «документ», а грамота либо бумага, — наставлял Семен.

— Понял.

— Не «понял», а уразумел.

— Уразумел.

— Государю отвечай: «Слушаю, государь».

— А если я не согласен?

Писец посмотрел с искренним недоумением:

— Тогда сперва отвечай: «Слушаю, государь». После можешь молиться, чтобы он не спросил, согласен ли ты.

Артемию подрезали волосы, выдали темный кафтан, рубахи, пояс и сапоги. Одежда была добротной, но чужой. В новых сапогах он ходил так, словно ему неправильно собрали ноги.

Пришлось учиться кланяться, различать чины, не протягивать первым руку и не смотреть слишком долго в глаза боярину. Странную речь решили объяснять воспитанием среди иноземцев. Современные слова Артемий заменял не всегда удачно, зато быстро усвоил главное правило: говорить меньше.

Трудно давался быт. В помещениях было душно, воду носили издалека, мясо брали руками или ножом. После первого обеда Артемий потребовал горячей воды и вымыл руки. Служитель решил, что новый чертежник исполняет иноземный обряд.

Петр навещал его без предупреждения. Иногда вечером, иногда глубокой ночью. Врывался, бросал на стол карту или инструмент и сразу начинал спрашивать:

— Почему корабль против ветра идет?

— Прямо против ветра не пойдет. Нужно двигаться галсами. Парус создает силу, а корпус и киль мешают судну сноситься вбок.

— Покажи.

Артемий рисовал схему, упрощая ее до предела.

В другой раз царь принес сломанный карманный насос.

— Сделай лучше.

— Сначала разберу этот и выясню, почему сломался.

— Знаю почему. Мастер пьян был.

— Тогда начинать нужно с мастера, а не с насоса.

Петр захохотал и велел привести виновного.

О своем времени Артемий рассказывал мало. Не из желания скрыть тайну, а потому, что быстро обнаружил неприятную вещь: объяснить устройство знакомого предмета гораздо труднее, чем пользоваться им. Он знал, что сталь бывает разной, но не мог назвать точный состав каждой марки. Понимал назначение подшипника, однако не представлял, как изготовить хорошие шарики без нужных станков. Помнил закон Ома, но не мог получить стабильный источник тока из того, что имелось под рукой.

Через неделю Ромодановский вызвал Артемия к себе.

— Государь тобой доволен. Говорит чудной ты, но интересный, — сказал князь. — Оттого мне неспокойно.

— Почему?

— Человек, которого государь приблизил, либо пользу принесет, либо беду. Иногда и то и другое.

— Я до сих пленник или уже нет?

— Считай себя человеком на испытании.

Это определение Артемию не очень понравилось, но возражать он не стал.

Через несколько дней выяснилось, что Петр собирается ехать с Великим посольством в Европу и решил взять Артемия с собой. Тот никогда прежде не слышал этого названия или, во всяком случае, не запомнил. Писец Семен объяснил: послы направятся к европейским государям, будут вести переговоры, нанимать мастеров и искать людей, сведущих в корабельном и военном деле.

Сам царь собирался ехать под именем Петра Михайлова, урядника Преображенского полка. Тайна оказалась условной: о ней старались не говорить вслух, хотя приготовления государя трудно было скрыть от тех, кто видел списки, подводы и багаж.

— Куда именно едем? — спросил Артемий.

— Через Ригу и земли курляндские, далее как послы решат, — ответил Семен. — Тебе-то что?

— Хочу понимать, какую одежду брать.

Писец оглядел его единственный кафтан.

— Брать тебе особенно нечего.

Оставшиеся дни прошли в сборах. Артемий переписывал свои заметки более понятными словами, учился обращаться с дорожной чернильницей и разбирался в местных мерах. Это оказалось мучительнее механики. Футы, сажени, вершки, фунты и пуды смешивались в голове, а одинаково названные меры в разных местах могли отличаться.

Он предложил сделать набор образцовых линеек и гирь.

— Уже есть, — сообщил Семен.

— Тогда почему у двух мастеров аршин разный?

— Потому что один мастер московский, а другой немец.

— Железу все равно, кто его мерит.

Семен подумал и записал эту фразу на полях.

Накануне отъезда Петр снова пришел ночью. Принес небольшой замок, голландский рубанок и лист с изображением корабельного корпуса.

— Завтра выступаем, — сказал он. — В списке ты записан. Поедешь при волонтерах и мастерах. Будешь смотреть, учиться и писать, что для русского дела пригодно.

— Слушаю, государь.

— За границей языки знаешь?

— Английский немного. Но, вероятно, говорю не так, как там сейчас принято. Немецкого почти не знаю.

— Выучишь.

— Постараюсь.

Петр ткнул пальцем в рисунок корпуса:

— И корабельное дело выучишь. Не по своим книжкам, а у мастеров.

— Для этого и нужно ехать.

— Не дерзи.

— Не хотел, государь.

Царь еще раз осмотрел его, словно проверяя, не появилась ли за неделю новая причина отправить странного человека обратно к Ромодановскому.

— Телефон твой молчит.

— Батарея разрядилась.

— Оживить можешь?

— Сейчас нет. Нужен электрический ток.

— Про ток потом расскажешь.

Петр ушел, забрав замок, рубанок и чертеж. Телефон он не вернул.

Утром Артемию выдали дорожный плащ, теплые рукавицы и место в санях возле двух сундуков с бумагами. Караульный устроился напротив. Ромодановский не пришел провожать, но передал короткое распоряжение: Воронцова беречь, одного не оставлять, за речами следить.

В марте 1697 года Великое посольство покинуло Москву.

Позади оставались Преображенское, подвал и комната с дыбой. Впереди лежала дорога, о которой Артемий не знал почти ничего.

Он плотнее запахнул плащ и посмотрел на длинную вереницу саней.

— Ну что, инженер, — пробормотал он. — Придется учиться заново.

Обоз медленно двинулся на запад.

Глава 3. Дорога

Великое посольство выступило из Москвы ранним мартовским утром.

Артемия растолкал Меншиков. Сделал он это без церемоний: откинул край тулупа и толкнул спящего носком сапога.

— Подымайся, Воронцов. Государь ждать не любит.

— Уже встаю, — пробормотал Артемий, нащупывая сапоги.

— Не «уже встаю», а «слушаю».

— Это государю надо отвечать.

— А мне, стало быть, можно перечить?

Артемий решил не продолжать спор. Меншиков усмехнулся и вышел.

На сборы отвели не больше четверти часа. Артемий умылся ледяной водой, сунул в карман кусок хлеба, подхватил узел с немногочисленными пожитками и выбрался во двор.

Там царил шум.

Сани вытянулись длинной вереницей. Лошади били копытами, над их спинами поднимался пар. Возчики ругались, солдаты проверяли поклажу, служители разыскивали потерянные тюки. Кто-то тащил ящик с бумагами, кто-то ловил вырвавшуюся из упряжи лошадь.

Артемий нашел сани, возле которых стоял писец Семен Кривоносов.

— Сюда садись, — велел Семен. — Да на бумаги не навались. За каждую грамоту с меня спросят, а я с тебя взыщу.

— Как именно взыщешь?

— Розгами.

— Очень убедительная система делопроизводства.

Семен нахмурился:

— Опять мудреное слово сказал.

— Говорю, порядок у вас строгий.

— Так бы сразу и молвил.

Артемий уложил узел под лавку и устроился рядом с двумя сундуками. Напротив сел солдат, которому приказали не оставлять нового чертежника без присмотра.

Впереди показался Меншиков.

— Куда сперва едем? — спросил Артемий.

— К Новгороду, после ко Пскову и Риге. Дальше через курляндские земли. А там как послы распорядятся.

— Долго до Риги?

— Коли дорогу не развезет, управимся. А развезет — будем грязь мерить.

— В каких единицах?

Меншиков посмотрел на него с подозрением.

— В сапогах. По самые голенища либо выше.

Петр ехал ближе к началу обоза, среди преображенцев. На государе был простой дорожный кафтан. Высокая фигура заметно выделялась среди всадников, и скрыть царя под именем урядника Петра Михайлова мог разве что человек, никогда прежде его не видевший.

Наконец подали знак.

Заскрипели полозья, зазвенела сбруя. Обоз медленно тронулся. Москва поплыла назад: темные избы, каменные палаты, церкви, лавки под навесами. В слюдяных окнах загорался свет. Над крышами висел дым, прижатый к земле холодным воздухом.

У городских ворот толпился народ. Торговки предлагали пироги и горячий сбитень. Нищие тянули руки, выкрикивали молитвы и пожелания долгой дороги. Завидев царский поезд, многие опускались на колени или падали лицом в снег.

Артемий долго смотрел на них, потом спросил:

— Зачем они так кланяются? Мы ведь просто мимо проезжаем.

Семен испуганно оглянулся.

— Тише говори. Государь едет.

— Я вижу.

— Вот потому и кланяются.

— От земного поклона государю какая польза?

— Польза в том, что за непочтение не накажут.

Меншиков, ехавший рядом верхом, услышал разговор и рассмеялся:

— Запоминай, Воронцов: обычай иной раз крепче указа. Не поклонишься — люди решат, что горд либо зло замыслил.

— А если у человека спина болит?

— Тогда пусть кланяется медленно.

За воротами началась дорога. Сначала она была твердой от ночного мороза, но ближе к полудню солнце размягчило снег. Полозья проваливались, сани дергало на каждой выбоине. Артемий пытался сидеть прямо, затем боком, потом полулежа на тюке, однако удобного положения не нашел.

По сторонам тянулись леса, поля и замерзшие болота. Изредка показывались деревни. Крестьяне выходили посмотреть на длинный обоз. Мужики стояли в армяках, женщины прижимали к себе детей. Некоторые кланялись, другие наблюдали издали.

Семен достал из сундука несколько бумаг.

— Раз дорога дальняя, учение продолжим.

— Здесь?

— А что тебе мешает?

— Тряска.

— Писцу и на телеге писать доводится. Читай.

Он протянул Артемию сложенный лист. Тот с трудом разобрал первые строки. Скорописные буквы цеплялись одна за другую, слова сливались.

— «По указу великого государя... велено отпустить...»

— Не отпустить, а отписать.

— Здесь петля какая-то.

— Это буква.

— Она на петлю похожа.

— Ты не рассуждай, а читай.

До первой остановки Артемий успел разобрать четыре строки и нажить головную боль. Семен заставил его повторить новые слова, после чего велел переписать короткую запись о выданном провианте.

— Рука у тебя тяжелая, — заметил писец.

— Зато цифры понятные.

— Цифры всякий казначей понимает. Ты словами пиши.

— С цифрами короче и ошибиться труднее.

— Это ты государевым дьякам объясни.

На ночлег остановились у небольшого села. Слуги развели костры, поставили котлы. Артемий получил щи с солониной и кашу, политую конопляным маслом. Ели деревянными ложками, которые каждый возил при себе. У Артемия ложки не было, поэтому пришлось осторожно пить щи через край миски.

Меншиков заметил это и покачал головой:

— Чертежи строишь, а ложкой не обзавелся.

— Денег мне не выдали.

— Совсем?

— Совсем.

Меншиков порылся в кошеле и бросил ему мелкую серебряную монету.

— В первом городе купишь.

— Благодарствую.

— Вот. Уже по-человечески говоришь.

— Семен старается.

— Семен и медведя грамоте выучит, коли медведь раньше его не задерет.

Писец, сидевший неподалеку, сделал вид, что не услышал.

После еды у костров запели. Артемий понимал не все слова, но общий смысл улавливал. Песня рассказывала о дальней дороге, разлуке и человеке, которому некуда возвращаться.

От нее стало не по себе.

Он отошел от огня, поправил тулуп и посмотрел в темноту. За последними санями лежала заснеженная дорога. Впереди была неизвестная земля, чужие города и люди, языка которых он не знал.

До сих пор Артемий жил от одного царского приказа до другого. Сначала пытался выбраться из подвала, потом доказать свою полезность, затем освоить непривычную грамоту. Теперь впервые пришло ясное понимание: прежней жизни больше нет. Оставалось учиться жить здесь, среди обозов, приказных бумаг, кафтанов и поклонов.

Другого выхода ему никто не предлагал.

В Торжке остановились на дневку. Через город шли торговые дороги, поэтому на улицах было тесно. На базаре продавали сапоги, ножи, посуду, холсты, мед, воск и печатные пряники. Из лавок тянуло кожей и пряностями, от торговых рядов — рыбой, навозом и дымом.

Артемий долго ходил между прилавками, пока не нашел деревянные ложки. Выбрал самую простую, расплатился монетой Меншикова и сунул покупку за голенище, как делали остальные.

— Теперь в дороге не пропаду, — сказал он.

— Не «не пропаду», а с голоду не помру, — поправил Семен.

— Это почти одно и то же.

— Слова для того и заведены, чтобы разное означать.

На выезде из города Артемий заметил кузницу.

Она стояла немного в стороне от дороги: низкая, закопченная, с широким навесом. В горне пылал уголь. Кузнец придерживал клещами раскаленную заготовку, а молодой подручный бил по ней молотом.

Артемий остановился.

Кузнец несколькими точными ударами вытянул металл, снова отправил его в огонь, затем пробил отверстия для гвоздей. Работал он быстро, без лишних движений.

— Чего встал? — спросил Меншиков.

— Смотрю.

— Кузниц прежде не видел?

— Таких не видел.

— Хороший мастер. За день много подков сделает.

— Здесь все от силы рук зависит.

— А от чего еще?

Артемий указал на молот:

— Такой молот можно поднимать водой.

Меншиков оглянулся на ближайшую речку.

— Вода молот не подымет.

— Сама не подымет. Нужно колесо поставить на течении. Оно станет вращать вал, а выступы на валу будут поднимать рукоять. Потом молот падает на наковальню.

— Видел такое?

Артемий задумался.

Он помнил общий принцип водяного привода, видел рисунки разных механизмов и даже пытался когда-то рассчитывать простую передачу. Но точного устройства большого кузнечного молота в памяти не сохранилось.

— Видел схему. Сделать сразу не обещаю, но начертить смогу.

— Тогда черти. Государь любит такие затеи.

— Это не затея. Принцип простой.

— У государя всякая простая вещь сперва становится затеей, а после указом.

Вечером Артемий попросил Семена помочь добиться встречи с Петром.

— Что опять придумал? — спросил писец.

— Водяной молот для кузницы.

— Мельницу видел?

— Видел.

— Так государь и без тебя ведает, что вода колесо вертит.

— Здесь немного другое.

Семен вздохнул, однако передал просьбу.

Петр разместился в доме местного воеводы. Когда Артемия впустили, государь сидел за столом в одной рубахе и рассматривал дорожную карту. Рядом лежали циркуль, нож и несколько исписанных листов.

— С чем пришел? — спросил он.

— Государь, дозволишь показать устройство для кузницы?

— Показывай.

Артемий положил перед ним лист. Рисунок вышел неровным: водяное колесо, вал с выступами, длинная рукоять и тяжелый молот.

— Колесо крутит вал, — начал он. — Вот эти выступы подхватывают рукоять. Молот поднимается, затем падает. Частоту ударов можно менять скоростью воды и числом выступов.

Петр сразу заметил слабое место:

— А коли вода мала?

— Тогда ударов будет меньше. Нужна плотина или подходящее место на реке.

— Вал из чего?

— Из дерева. Рабочие части лучше оковать железом, иначе быстро сотрутся.

— Молот какой тяжести?

— Надо пробовать. Слишком тяжелый разобьет механизм, слишком легкий пользы не даст.

— Стало быть, не считал.

— Нет, государь. Точных размеров я не знаю. Могу предложить устройство, а доводить его должен опытный мастер.

Петр еще раз посмотрел на рисунок и велел позвать Франца Тиммермана. Тот явился сонный, в наспех застегнутом кафтане. Внимательно изучив лист, он сказал:

— Водяные молоты известны. Их ставят при железных заводах. Но здесь подъем показан разумно, хотя крепление вала придется изменить.

Артемий почувствовал неловкость. Ему казалось, что он принес полезную новинку, а оказалось, что подобные механизмы уже существуют.

Петр заметил его лицо.

— Думал, один такой умный?

— Думал, что устройство пригодится.

— Пригодится. Известное устройство тоже надобно уметь поставить. Нарисуешь понятнее, размеры обозначишь. После посмотрим, где такой молот сыскать и как мастера его делают.

— Слушаю, государь.

— И не хмурься. Ежели всякую вещь сам выдумывать, жизни не хватит. Умный человек и чужое полезное дело перенять умеет.

Тиммерман указал на вал:

— Здесь нужны сменные накладки. Когда дерево износится, не придется менять весь вал.

— Верно, — согласился Артемий. — И еще можно сделать несколько молотов разной тяжести.

— Можно, но начните с одного, — ответил голландец. — Один работающий молот полезнее пяти на бумаге.

После разговора Артемий вернулся к саням и до позднего вечера переделывал чертеж. Семен помогал подписывать детали подходящими словами.

— Не «опора», а стойка, — говорил писец.

— Опора тоже подходит.

— Может, и подходит, только мастер тебя не уразумеет.

— Хорошо. Стойка.

— Не «механизм подъема», а подъемное устройство.

— Это почти одинаково.

— Для тебя одинаково. А бумага государева должна быть ясной.

На следующий день обоз двинулся дальше.

Дорога становилась тяжелее. Днем снег таял, ночью замерзал. Полозья то скользили по насту, то вязли в мокрой каше. Приходилось выталкивать сани, разгружать их перед особенно глубокими ямами и снова укладывать поклажу.

Артемий быстро понял, что дальний путь состоит не из приключений, а из холода, сырости и бесконечного ожидания. Ждали отставшие подводы, сменных лошадей, починки осей, переправы через реки. Ночевали в селах, монастырских дворах и на постоялых дворах, где в одной комнате укладывалось столько людей, сколько могло поместиться на полу.

За время пути он научился спать при храпе, ругани и лошадином ржании. Научился сушить сапоги так, чтобы не спалить их у костра. Перестал морщиться от общей миски и уже не забывал ложку.

Семен ежедневно давал ему бумаги для чтения. Артемий медленно привыкал к почерку писцов, хотя сам писал неуверенно. В разговоре старые и новые слова смешивались.

— Сей расчет надобно проверить, — говорил он мастеру, а через мгновение добавлял: — Иначе вся конструкция развалится.

Семен каждый раз вздыхал, но поправлял только самые непонятные выражения.

После Новгорода добрались до Пскова. Дальше лежали земли Шведского королевства. Менялись селения, одежда жителей и речь. Вместо привычных русских слов все чаще слышались немецкие, шведские и незнакомые местные наречия.

Артемий старался держаться ближе к Семену или Меншикову.

— Здесь нас поймут? — спросил он.

— Послов поймут, — ответил Меншиков. — При них переводчики имеются. А коли сам в кабак пойдешь, показывай пальцем.

— Полезный совет.

— Я плохого не посоветую.

Весна наступала быстро. Снег осел, дороги превратились в грязь. Часть саней пришлось сменить на колесные повозки. После первых верст Артемий решил, что сани были верхом удобства. Телега подпрыгивала на каждой кочке, а колеса проваливались в размокшую колею.

К Риге Великое посольство подошло в конце марта по старому счету.

Город стоял на Западной Двине. Над каменными стенами поднимались башни и острые шпили. На укреплениях виднелись пушки. У ворот дежурили шведские солдаты в синих мундирах.

Посольство задержали перед въездом. Чиновники долго проверяли бумаги, пересчитывали людей и требовали объяснить, зачем русским столько сопровождающих. Особенно внимательно они следили за теми, кто рассматривал укрепления.

Петр мрачнел с каждой минутой.

— Будто мы не послы, а разбойный стан, — произнес Меншиков.

— Может, у них такой порядок, — сказал Артемий.

— Порядок должен помогать делу, а не держать людей под дождем.

Начался холодный ливень. Вода стекала с полей шляп, лошади беспокойно переступали в грязи. Наконец ворота открыли, но торжественной встречи не устроили. Посольству отвели неудобные и дорогие помещения, а русским запретили без разрешения осматривать валы и бастионы.

Это разгневало Петра сильнее ожидания у ворот.

— Пушки их считать не дозволено, стены рисовать не дозволено, к валам близко не ходи, — говорил он, меряя шагами комнату. — Чего боятся?

Никто не ответил.

Артемий стоял у стены, стараясь не попадаться государю на глаза. Причины рижской осторожности он понимал лишь в общих чертах. Между государствами не было доверия, а высокий русский урядник слишком внимательно интересовался пушками и укреплениями. Чем закончится эта враждебность, Артемий не знал.

Через окно он видел узкую улицу, мокрые черепичные крыши и вывески с незнакомыми надписями. По каменной мостовой шли горожане. Некоторые останавливались и с любопытством смотрели на русских.

— Европа, — негромко произнес Артемий.

Семен, стоявший рядом, переспросил:

— Что?

— Говорю, добрались.

— Это еще только Рига. Главная дорога впереди.

Через несколько дней посольство покинуло неприветливую Ригу и направилось к Митаве.

Путь в европейские земли только начинался.

Глава 4. Гроза над Прегелем

В Митаве посольство задержалось на несколько дней.

Герцог Курляндский Фридрих Казимир встретил русских учтиво. Был обед, играли музыканты, слуги без конца подливали вино. Послы говорили о дружбе, торговле и общей выгоде. Петр по-прежнему числился среди волонтеров под именем Петра Михайлова, но при дворе быстро догадались, кто этот долговязый урядник, к которому остальные русские обращаются с особой осторожностью.

Артемий на прием не попал. Пока знатные люди обменивались любезностями, он сидел в отведенном посольству доме и переписывал ведомость на овес.

— «Выдано на прокорм лошадей...» — прочитал он, придвигая свечу. — Семен, почему здесь три раза написано одно и то же?

Кривоносов оторвался от своих бумаг.

— Не одно и то же. В первой строке сказано, сколько отпущено. Во второй — кому. В третьей — кто принял.

— Все это можно уместить в одной строке.

— Можно. А когда овес пропадет, с кого спрашивать станешь?

— С того, кто принял.

— А он скажет, что не принимал. Свидетеля позовут — тот откажется. Потому бумага и надобна.

Артемий повертел перо в пальцах.

— Значит, чем больше строк, тем меньше воруют?

— Нет. Воруют столько же. Только сыскать виноватого проще.

На этом урок закончился. Во дворе зашумели, хлопнула дверь. В комнату вошел Меншиков, раскрасневшийся после герцогского угощения.

— Собирайтесь, книжные люди. Послезавтра едем.

— Куда? — спросил Артемий.

— К Кенигсбергу. Государь тамошнего курфюрста увидеть желает. И войско его.

— А нам долго?

— Как дорога позволит.

Перед отъездом Артемий успел увидеть Митаву лишь мельком. Невысокие дома, немецкие вывески, рынок возле ратуши. На улицах было полно людей из посольства. Покупали хлеб, сушеное мясо, ремни, свечи и все то, что обнаруживалось нужным только после нескольких дней дороги.

Семен отправил Артемия за чернилами.

Торговец не понимал по-русски, Артемий не знал ни немецкого, ни местного наречия. Он показал пустую чернильницу, потом изобразил, будто пишет по ладони. Торговец кивнул, выставил три склянки и назвал цену.

— Разбой, — сказал Артемий.

Торговец улыбнулся.

— Вот это слово он понял, — заметил стоявший рядом посольский солдат.

— Не понял. По лицу моему догадался.

К утру небо затянуло. Обоз вышел из Митавы под мелким дождем, который к полудню стал крупнее и холоднее. В низинах дорогу заливала вода. Колеса увязали, лошади шли тяжело. Людям приходилось слезать и толкать повозки.

На одном из подъемов застряли сани с посольским архивом. Их зачем-то не сменили на телегу, и теперь полозья намертво присосались к жидкой глине.

Семен первым полез в грязь.

— Тут бумаги государевы! Подсобляйте!

Артемий уперся плечом в задок саней. Рядом навалились солдаты. Возчик хлестнул лошадь, та рванула, и сани вдруг выскочили из колеи. Артемий не удержался и упал на колени.

Меншиков, наблюдавший с обочины, протянул ему руку.

— Вид у тебя нынче ученый.

— Благодарствую, — буркнул Артемий, рассматривая перепачканный кафтан.

— А словеса какие смиренные.

— Хочешь, скажу по-другому?

— Не надо. Семен тебя только-только обтесывать начал.

Переодеться было не во что. До вечера Артемий ехал мокрый, злой и постепенно покрывался засохшей грязью. Он уже не смотрел по сторонам. Пруссия, Курляндия или любая иная земля выглядели из-под края натянутого на голову тулупа одинаково.

На ночлег остановились возле небольшого селения. Для послов нашли дома, остальные поставили шатры и навесы. Костры разгорались плохо. Дым стлался по земле и лез в глаза.

Рядом солдат разбирал фитильный мушкет. Он вычистил полку, проверил зажим и отрезал испорченный конец фитиля.

— Дашь посмотреть? — спросил Артемий.

— Не сломаешь?

— Постараюсь.

— Экий надежный ответ.

Солдат все же передал оружие. Артемий положил мушкет поперек колен. Замок оказался проще, чем он ожидал. При нажатии на спуск изогнутый рычаг опускал тлеющий фитиль к пороху. Устройство понятное, но в сырость ненадежное.

— Долго с ним заряжаться? — спросил Артемий.

— Коли спокоен и руки не трясутся, можно управиться. В бою все иначе. Фитиль погаснет, порох просыплешь, шомпол выронишь.

— А кремневые ружья видел?

— Видел у немцев. Хороши, да дороги.

Артемий знал общий смысл кремневого замка: кремень ударяет по стали, искры падают на полку. Но как поставить пружину, какой формы сделать детали и сколько ударов они выдержат, он не представлял.

Подошел Меншиков. Присел, протянул руки к огню.

— Что, Воронцов, новое оружие измыслил?

— Нет. Смотрю, почему старое в дождь не стреляет.

— Это и без тебя ведомо: порох сыреет.

— Не только порох. Фитиль тоже надо постоянно держать зажженным. Кремневый замок удобнее.

— Государь такие ружья за границей видел. Потому и едет: смотреть, покупать, мастеров искать.

— Мне бы один замок разобрать.

— Для чего?

— Хочу понять устройство. На словах все просто: кремень, сталь, искра. А начнешь делать — окажется, что пружина слаба или курок бьет не туда.

Меншиков подобрал ветку и пошевелил угли.

— Правильно рассуждаешь. Завтра скажу государю. Может, даст ружье. Только коли разберешь, сумей собрать обратно.

— Вот это обещать не стану.

Солдат поспешно забрал мушкет.

Прусскую границу пересекли на следующий день. У шлагбаума посольские бумаги проверили без долгой задержки. Караульные были в синих мундирах. Командовавший ими офицер говорил с переводчиком коротко, по делу и почти не смотрел на остальных.

За рубежом мало что изменилось сразу. Такие же мокрые поля, лес, почерневший снег в канавах. Только деревни попадались чаще. У многих домов были каменные нижние этажи и черепичные крыши. На перекрестках стояли столбы с надписями.

Артемий попытался разобрать одну.

— Что там? — спросил Семен.

— Кажется, Кенигсберг.

— А прочие слова?

— Не знаю.

— Стало быть, не читай с умным видом.

— Я учусь.

— Русскую грамоту сперва выучи.

Ближе к городу дорогу покрыли камнем. Ехать стало быстрее, зато повозка задребезжала так, что разговаривать приходилось криком. Семен прижал к груди ларец с чернилами. Артемий придерживал зубами край тулупа и думал, что немецкий порядок слишком сильно отдается в спине.

Кенигсберг увидели под вечер.

Сначала из-за деревьев показались крыши и шпили. Потом дорога спустилась к предместьям. Навстречу потянулись телеги, всадники, крестьяне с корзинами. От реки доносились крики грузчиков. Над водой торчал лес мачт.

Сам город оказался не одним целым, как воображал Артемий. Переводчик объяснил, что у разных его частей свои названия, права и управление. Разобраться с первого раза не удалось. Артемий запомнил только Прегель, Кнайпхоф и то, что лучше не уходить одному: без языка обратную дорогу не спросишь.

У ворот посольство встретили придворные курфюрста. Звучали трубы, били барабаны. После курляндского приема никого уже не удивляли ни расшитые кафтаны, ни парики, ни длинные церемонные речи.

Петр заметно скучал. Он терпел, пока переводчик передавал приветствие, затем задал встречавшему офицеру вопрос о пушках на городских укреплениях. Офицер растерялся, но ответил. Разговор сразу сделался оживленнее.

Русских разместили в нескольких домах. Артемию Сергееву сыну Воронцову отвели комнату под крышей. В ней стояли кровать, стол, два стула и медный таз. После ночевок на полу отдельная комната казалась излишне просторной.

Артемий снял сапоги и обнаружил, что один чулок протерся на пятке.

Он только собрался лечь, когда явился Семен.

— Не раздевайся. Государь зовет.

Петр остановился в другом доме. Когда Артемий вошел, государь рассматривал кремневое ружье. На столе уже лежали отвертка, клещи и несколько вынутых деталей.

— Подойди, — велел он. — Такую вещь хотел видеть?

— Такую, государь.

— Тогда гляди.

Петр сам снял замок и показал, как взводится курок. Артемий осторожно нажал на рычаг. Кремень ударил по огниву, сноп искр брызнул на пустую полку.

— Устройство нехитрое, — сказал Петр. — А хорошо сделать не всякий может. Пружина нужна крепкая. Кремень надобно ставить верно. Детали одна к другой пригнать.

— Да. На рисунке этого не увидишь.

— Потому завтра поедешь со мной к оружейным мастерам.

— Слушаю.

— А после зайдем в университет. Тамошние профессора желают показать опыты. Ты тоже посмотришь.

Артемий помолчал.

— Государь, они ведь ученые люди.

— И что?

— Я не ученый. Кое-что помню, кое-чего вовсе не знаю.

— Вот и узнаешь. Тебе никто профессорской шапки не дает.

Петр снова взвел курок.

— Спроси, коли непонятно. Скажи, коли видишь пользу. А пустого умничанья мне не надобно.

— Понял, государь.

— Не «понял». Как отвечать учат?

— Слушаю, государь.

Вернувшись к себе, Артемий застал Семена за починкой чулка. Писец прихватил разошедшуюся ткань крупными стежками и протянул ему.

— Носи.

— Ты еще и шить умеешь?

— В дороге всему научишься. Что государь приказал?

— Завтра смотреть оружие. Потом идти к профессорам.

— Стало быть, выспись.

— Может, мне подготовиться?

— Как?

Артемий не нашел ответа.

— Вот и ложись.

На следующий день их привели в Альбертину. Университет помещался возле собора. Внутри пахло сыроватым камнем, воском и старыми переплетами. По коридорам ходили студенты в темной одежде. Они останавливались, пропуская русских, и с любопытством разглядывали Петра.

Ректор произнес приветственную речь на латыни. Переводчик едва успевал за ним. Петр выслушал начало, после чего указал на дверь аудитории:

— Там опыты?

Ректор сбился, но подтвердил.

— Так показывайте.

На длинном столе стояли весы, стеклянные сосуды, блоки, модели насосов и деревянное колесо с лопатками. Профессор натуральной философии начал с воздушного насоса. Под стеклянный колпак поставили маленький колокольчик. Пока внутри был воздух, звон слышался ясно. После нескольких движений поршня звук стал слабее.

Петр немедленно шагнул к столу.

— Отчего тише?

Профессор пустился в объяснение. Переводчик сообщил, что звук не способен распространяться в пустоте без воздуха.

— А воздух весь выкачан? — спросил Петр.

— Не весь, ваше величество. Насос оставляет некоторую часть.

— Значит, и пустоты настоящей здесь нет.

Профессор признал, что нет.

Государь заглянул под стол, осмотрел клапаны и потребовал повторить опыт. Затем спросил, можно ли сделать насос больше, долго ли служат кожаные уплотнения и чем их смазывают.

Артемий слушал. Общий принцип он понимал, но устройство клапанов видел впервые. Больше всего его удивило, как ловко профессор уходил от вопросов, когда не знал точного ответа.

После насоса принесли модель подъемного крана. Веревка проходила через несколько блоков. Один из помощников без труда поднял груз, который прежде едва оторвал от стола.

— Воронцов, — позвал Петр. — Объясни.

Артемий подошел и пересчитал участки веревки.

— Груз тут держится несколькими ветвями. Потому тянуть легче.

— Насколько легче?

— Если не считать трение, примерно в четыре раза.

Профессор механики кивнул, затем задал вопрос через переводчика:

— А во сколько раз быстрее придется выбирать веревку?

— Во столько же медленнее поднимется груз, — ответил Артемий. — Выигрываем в силе, проигрываем в пути.

— Откуда вам это известно?

— Учили когда-то. Да и по устройству видно.

Ответ профессора не удовлетворил. Он приказал поставить на опоры две одинаковые доски. Одну положили плашмя, другую закрепили на ребре.

— Которая выдержит больший груз?

Артемий указал на вторую:

— Та, что стоит на ребре.

— Почему?

Вот с объяснением вышло хуже. Артемий помнил задачу из сопромата, перед глазами даже мелькнула нужная формула, но тут же распалась на отдельные буквы.

— При изгибе важна не только толщина доски, — сказал он после паузы. — Еще важно, как далеко верхний и нижний края находятся от середины. У поставленной на ребро доски это расстояние больше.

— Можете доказать расчетом?

— Сейчас нет. Формулу забыл.

Переводчик запнулся, словно не поверил, что ответ следует передавать именно так. Профессор поднял брови.

Петр усмехнулся:

— Опыт поставьте. Он и докажет.

К доскам по очереди подвесили одинаковые грузы. Первая заметно прогнулась. Вторая держалась лучше. Профессор повторил проверку, затем попросил Артемия начертить сечение балки.

Разговор продолжился у стола. Спрашивали о водяных колесах, передаточных валах и зубчатых зацеплениях. Артемий отвечал лишь там, где был уверен. Иногда говорил: «Не ведаю». Иногда просил повторить вопрос. Одно немецкое слово переводчик передал как «крепость», и только через несколько минут выяснилось, что речь шла не об укреплении, а о прочности железа.

— Так мы до вечера можем беседовать, — проворчал Петр. — Вы слова сперва разберите.

Профессор механики показал модель водяного привода. Колесо вращало вал, а тот через деревянные кулачки поочередно поднимал два небольших молота.

Артемий узнал устройство, похожее на его недавний рисунок.

— Вот, — сказал он рядом стоявшему Семену. — Почти то самое.

— Чего же ты огорчился?

— Не огорчился. Просто опять оказалось, что все придумали без меня.

Услышав перевод, профессор рассмеялся:

— Это случается с каждым изобретателем. Разумнее улучшить уже существующее устройство, чем всю жизнь искать вещь, которой никто прежде не делал.

После опытов ректор спросил Артемия, где тот учился.

— У разных наставников, — ответил он. — Больше физике, химии да механическим наукам. Учился, признаться, не весьма прилежно.

— Однако принципы механики вам знакомы.

— Обрывками. Что помню, то могу объяснить. Чего не помню, выдумывать не стану.

Ректор посмотрел на него внимательнее, но расспрашивать о прошлом не стал. На прощание профессор механики подарил Артемию небольшую книгу с чертежами машин.

— Текст написан по-немецки, — предупредил переводчик.

— Рисунки и без слов полезны.

— Чтобы понять все остальное, придется выучить язык.

Семен вздохнул:

— Ему бы сперва русское письмо одолеть.

Вечером при дворе курфюрста устроили бал.

Артемий попал туда по распоряжению Петра. Ему нашли чужой парадный кафтан, слишком узкий в плечах, и башмаки с пряжками. Через четверть часа пальцы на ногах онемели. Через час Артемий был готов признать дорожные сапоги вершиной человеческой мысли.

Меншиков отыскал его возле окна.

— Что стоишь?

— В этих башмаках ходить нельзя.

— Остальные ходят.

— Они с детства обучены терпеть.

Мимо прошли две дамы. Одна прикрылась веером и что-то сказала другой. Обе рассмеялись.

Артемий осмотрел свой кафтан.

— Кажется, надо мной.

— Не кажется, — подтвердил Меншиков. — Но ты не печалься. Завтра они найдут другого.

— Очень утешил.

— Я для того и пришел.

Танцевать Артемий не умел, немецкой речи не понимал и потому остался у стены. Он смотрел, как курфюрст беседует с послами, как придворные ловят каждый его взгляд и как Петр при первой возможности уводит военных в сторону, чтобы расспросить о пушках.

Позже государь подозвал Артемия.

— Завтра осмотрим артиллерию. Запоминай литье, лафеты и устройство припасов.

— Слушаю, государь.

— Сегодняшние машины как тебе?

— Воздушный насос прежде не видел. С клапанами не до конца разобрался. А устройство блоков понятное.

— Балку рассчитаешь?

— Если в книге найду нужное правило.

— Ищи. Не найдешь — у профессора спросишь. Затем поедем дальше.

Петр отвлекся на подошедшего офицера. Артемий вернулся к окну.

Над городом собиралась гроза. В душном зале этого еще не замечали. Музыка гремела, слуги меняли свечи, по паркету скользили нарядные пары. За стеклом уже вспыхивало.

Первый удар грома заглушил оркестр.

Артемий дождался конца приема и поднялся в свою комнату. Там он стянул тесные башмаки, растер ноги и распахнул книгу профессора. На страницах были изображены насосы, мельничные передачи, краны и подъемные барабаны. Немецкие подписи ничего ему не говорили.

Он нашел чертеж балки, придвинул свечу и попробовал восстановить забытый расчет. Выписал несколько знаков. Перечеркнул. Начал снова, однако лучше не стало.

За окном сверкнула молния. Прегель на мгновение сделался белым. Просту́пили мост, темные крыши и мачты у пристани. Следом ударил гром, и стекла мелко задрожали.

Артемий отложил перо.

Он не помнил формулу. Зато понимал сам принцип и мог проверить его на опыте. Для начала хватит и этого.

На чистом краю листа он медленно вывел:

«Балку ставить высокою стороною. Размеры без испытания не назначать».

Перечитал, исправил две буквы и закрыл чернильницу.

Утром его ждали прусские пушки, мастера и новые вопросы. Что будет после, Артемий не знал. Пока следовало выполнить ближайший приказ: смотреть внимательно, спрашивать без стыда и не обещать того, чего сделать не сумеет.

Глава 5. Свинец и математика

Утро началось с пушечного выстрела.

Стекла дрогнули. Артемий проснулся в кресле, дернулся и едва не смахнул со стола подсвечник. Книга, подаренная профессором, лежала у него на коленях раскрытой. Ночью он снова пытался понять чертеж балки, но незаметно уснул.

За окном едва рассвело. Над Прегелем висел туман, моросил дождь.

В коридоре уже ждал Меншиков. Свежий, причесанный и недопустимо бодрый.

— Проснулся, ученый человек?

— Не называй меня так.

— Отчего? Вчера с профессорами спорил, нынче пушки судить станешь.

— Я не спорил. Меня спрашивали.

— Государь тоже спросит. Пойдем, пока без нас все не отстреляли.

За городской стеной, на сыром пустыре у реки, прусские артиллеристы показывали орудия. Несколько пушек поставили в одну линию. Возле каждой лежали ядра, зарядные картузы, шомполы и ведра с водой. Поодаль толпились офицеры и люди из русского посольства.

Грянул новый выстрел. Белый дым окутал расчет, пополз по мокрой земле и смешался с туманом. Артемий поморщился. Во рту появился кислый привкус пороховой гари.

Петр стоял рядом с курфюрстом Фридрихом III. На царе был простой темный кафтан, и среди расшитых прусских мундиров он снова походил скорее на мастерового, случайно допущенного к важным господам.

Заметив Артемия, Петр подозвал его:

— Гляди, Воронцов. Только сперва гляди, а после говори.

— Слушаю, государь.

Орудие было бронзовым, на тяжелом деревянном лафете. Канониры уже начали заряжать его вновь. Один прочистил ствол, другой поднес картуз, третий приготовил ядро. Работали слаженно, каждый знал свое место.

Артемий обошел пушку. На бронзе виднелись неровности, но после вчерашнего разговора с Семеном он не торопился объявлять их смертельными изъянами. Для этого пришлось бы знать толщину стенок и качество металла, а не просто щупать ствол ладонью.

Он присел возле колеса. Железная шина сидела плотно. В ступице имелся небольшой люфт.

— Ну? — спросил Петр.

— Расчет обучен хорошо. Заряжают быстро, не суетятся.

— Про пушку говори.

— Литье неровное. Только по наружности не скажешь, добрая она или нет. Надобно осмотреть канал, промерить стенки. Лучше еще испытать усиленным зарядом.

Петр одобрительно кивнул:

— Вот теперь разумно. А то вчера балку без счета судил.

— Балку мы опытом проверили.

— И эту проверим.

Переводчик передал слова прусскому артиллерийскому офицеру. Тот ответил, что каждое орудие после отливки подвергают испытанию и лишь затем принимают в службу.

— Спроси, сколько зарядов дают на пробе, — велел Петр.

Начался долгий разговор. Офицер называл вес пороха, Петр требовал перевести его меры в русские. Переводчик путался. Позвали писаря, потом артиллерийского мастера. Тот принес мерную линейку и таблицу.

Артемий сначала пытался следить за цифрами, но вскоре потерялся. Прусский фунт не совпадал с русским, артиллерийский вес отличался от торгового, а переводчик то округлял числа, то вовсе пропускал их.

— Семен бы здесь пригодился, — пробормотал он.

— Кривоносов? — переспросил Меншиков.

— Он хотя бы все записал. Потом можно было бы разобраться.

— Гляди-ка, уже скучаешь по своему учителю.

К следующему орудию поднесли порох. Артемий взял щепоть с разрешения артиллериста и растер зерна пальцами. Порох оказался разного размера, на дне ящика скопилась пыль.

— Что скажешь? — спросил Петр.

— Пыли многовато. В дороге зерна трутся, крошатся. Пыль быстрее тянет сырость и горит не так ровно.

— Исправить можно?

— Просеять. Крупное оставить для пушек, мелкое пустить на иное дело. Но я бы сперва сравнил выстрелы. Один заряд взять как есть, другой просеять. И ядра поставить одинаковые.

— А дальность как мерить станешь?

Артемий посмотрел на размокший пустырь.

— Вбить колья через равные промежутки. После искать, куда ядра легли.

Прусский офицер выслушал перевод и заговорил быстро, размахивая перчаткой. Оказалось, подобные пробы у них проводили и разницу в порохе учитывали.

— Стало быть, вновь без тебя придумали, — тихо сказал тут же подошедший Меншиков.

— Уже привык.

Петр услышал.

— Не кривись. Коли немцы знают полезное, тем лучше. Узнаем и мы. Ты другое скажи: отчего один порох сильнее другого, если селитра, сера и уголь те же?

Артемий задумался.

— От чистоты зависит. Еще от того, сколько чего положено и как перемешано. Уголь тоже бывает разный. Из плотного дерева один выйдет, из мягкого — другой.

— Какой лучше?

— Не помню.

— Не ведаешь?

— Не ведаю, государь.

— Так и запишем. Надобно взять разные угли и проверить.

На пробу приготовили два заряда. Один оставили прежним, второй просеяли. Стреляли по земляному валу. После каждого выстрела посылали людей искать место падения ядра. Зрители ждали под дождем, переступая с ноги на ногу.

Разница вышла небольшой. Просеянный порох послал ядро дальше, однако повторный выстрел дал почти тот же результат, что и обычный заряд.

Петр посмотрел на Артемия:

— Где же твоя польза?

— Двух выстрелов мало. Пушка могла быть теплее, заряд плотнее прибит, ветер изменился. Надобно стрелять много раз, а потом смотреть среднее.

— Среднее я и без тебя знаю. Только порох казенный. Курфюрст сотню зарядов на твою забаву не даст.

Стоявший рядом Фридрих III, услышав перевод, рассмеялся и объявил, что ради государя Петра пороха не пожалеет. Офицер, напротив, выглядел так, словно каждый лишний выстрел собирались вычесть из его жалованья.

Испытания продолжались до полудня. Петр расспрашивал об отливке стволов, составе бронзы, сверлении каналов и устройстве лафетов. Он сам брался за инструменты, измерял ядра и однажды так резко одернул переводчика за неточный ответ, что тот до конца осмотра говорил едва слышно.

Артемий больше молчал. Он понимал общий смысл, но скоро обнаружил, что артиллерия сложнее, чем выглядит издали. Недостаточно было смешать порох и бросить в ствол ядро. Имели значение зазор, вес заряда, длина канала, прочность металла, угол возвышения и даже то, насколько одинаковыми получились ядра.

На обратном пути Меншиков толкнул его локтем:

— Сегодня ты пруссаков не обидел. Растешь.

— Семен говорит, сперва надо понять, потом писать.

— А говорить?

— Еще позже.

— Хороший человек Кривоносов. Еще месяц, и сделает тебя терпимым для общества.

В замке Артемия почти сразу отыскал Семен. Писец сидел в отведенной посольству комнате и переписывал список подарков курфюрста.

— Где был? — спросил он, не поднимая головы.

— Пушки смотрел.

— Это я и без тебя ведаю. Что полезного высмотрел?

Артемий рассказал о порохе и пробных выстрелах.

Семен подвинул ему чистый лист:

— Запиши.

— Сейчас?

— Нет, через год. Конечно, сейчас, пока не забыл.

Артемий обмакнул перо.

«Порох надлежит беречь от сырости и пыли...»

Он остановился.

— Не так, — сказал Семен. — Выходит, будто пыль снаружи в него летит.

— А она внутри образуется.

— Вот это и напиши.

После нескольких исправлений получилось:

«При долгой возке пороховое зерно крошится. Мелкую часть надобно отделять ситом, а силу пороха проверять стрельбою с равным зарядом».

Семен прочитал, зачеркнул одно слово и вернул лист.

— Сносно.

К вечеру Петр снова послал за Артемием. На этот раз его привели не в зал и не в оружейную мастерскую, а в замковую библиотеку.

Высокие шкафы доходили почти до потолка. Между ними стояли глобусы, карты и приборы, назначения которых Артемий не понимал. У дальней стены за столом сидел немолодой человек в темном камзоле и перебирал письма. Рядом ждал переводчик.

— Сей господин состоит в ученой переписке со многими европейскими математиками, — объяснил Петр. — Покажет тебе книги. Может, сыщется правило про твою балку.

Незнакомца звали Иоганн Вернер. Он служил при курфюрстском дворе и собирал для библиотеки научные труды. По-русски Вернер не знал, Артемий не понимал по-немецки, поэтому вся беседа шла через уставшего переводчика.

Артемий положил на стол книгу, полученную в университете, и открыл страницу с чертежом балки.

— Мне нужен расчет, — сказал он. — Хочу понять, почему одна доска гнется сильнее другой.

Вернер надел очки, осмотрел рисунок и задал несколько вопросов. Как закреплена доска? Где лежит груз? Каковы ее длина и толщина? Из какого она дерева?

На половину вопросов Артемий ответить не смог.

— Я видел только опыт.

Вернер развел руками.

— Без условий не бывает верного расчета, — перевел его слова толмач.

— Вот и государь то же говорит, — заметил Артемий.

Вернер достал несколько книг. Среди них оказался латинский труд по механике и небольшой выпуск научного журнала. Формулы выглядели знакомо, но читать пояснения Артемий не мог.

— Здесь есть нужное правило?

Математик ответил, что точного и удобного способа рассчитывать прочность всякой балки пока нет. Слишком многое зависит от материала. Однако сравнить две одинаковые доски, поставленные по-разному, возможно.

Он начертил прямоугольник, провел через середину линию и начал объяснять. Переводчик вскоре запутался в словах. Тогда Вернер взял деревянную линейку, положил ее плашмя между двумя книгами и нажал пальцем. Линейка прогнулась. Потом поставил ее на ребро и повторил.

— Это я понимаю, — сказал Артемий. — Мне нужен счет.

Вернер записал несколько знаков.

Артемий долго смотрел на них. Что-то похожее он когда-то учил. Память подсказывала, что высота сечения имела особенно большое значение, но нужная формула не возвращалась.

— Здесь высоту умножают саму на себя? — спросил он.

Вернер поправил: не дважды, а трижды.

Тут Артемий узнал правило.

— Точно. Ширина один раз, высота в третьей степени.

— Почему? — немедленно спросил следивший рядом за их разговором Петр.

— Не объясню.

Вернер терпеливо показал на чертеже, что наружные части балки при изгибе растягиваются и сжимаются сильнее тех, что находятся близко к середине. Чем дальше дерево от этой середины, тем заметнее его участие в сопротивлении изгибу.

Артемий выслушал перевод и кивнул:

— Теперь понятнее. Но для настоящей балки все равно придется делать пробу. Дерево бывает с сучками, трещинами, гнилью.

Вернер согласился.

Дальше он показал книги по арифметике и новому исчислению. На одной странице стояли ряды цифр, состоявшие только из единиц и нулей.

— Это что? — спросил Артемий.

Математик объяснил, что некоторые ученые рассматривают способ записывать числа посредством двух знаков. Система пока не имела большой практической пользы, но представляла интерес для рассуждений о числах.

Артемий попробовал разобраться. Один обозначал единицу, десять — два, одиннадцать — три, сто — четыре.

— Неудобно, — решил он.

Вернер улыбнулся и спросил почему.

— Запись длинная. Большое число придется изобразить целой вереницей знаков.

Математик возразил, что зато знаков требуется всего два.

— Для счета хуже, — сказал Артемий. — А для устройства с двумя положениями может сгодиться.

Петр, тем не менее, велел переписать таблицу чисел. Затем выбрал две книги: одну по механике, другую по артиллерийскому делу. Вернер согласился передать их русскому посольству.

Когда они вышли из библиотеки, уже стемнело.

— Ну что, Воронцов, стал умнее? — спросил Петр.

— Не особо, государь.

— Про балку теперь рассчитаешь?

— Простую сравню. А вот для моста, к примеру, одного такого правила мало.

— Верно. Но с мостами ты погоди. Сперва научись писать без Кривоносовых поправок.

На следующий день посольство стало готовиться к отъезду. Ящики закрывали, подарки заносили в ведомости, закупали припасы и нанимали новых возчиков. Во дворе царила такая теснота, что люди ругались из-за каждого поставленного поперек сундука.

Семен вручил Артемию пачку бумаг.

— Перепишешь начисто записи об артиллерийских опытах.

— Мы же в дорогу собираемся.

— Рука в повозке не отвалится.

— На ухабах я вместо букв одни волны выведу.

— Стало быть, пиши сейчас.

К полудню Артемий закончил. Петр просмотрел листы, задержался на записи о порохе и велел сохранить ее вместе с чертежами лафетов.

Прощание с курфюрстским двором вышло долгим. Снова звучали трубы, говорились речи, вручались подарки. Артемий стоял позади посольских чинов и старался не переносить вес с ноги на ногу. Парадные башмаки ему опять выдали чужие.

Наконец обоз тронулся.

Кенигсберг остался за спиной. Дорога вела к Пиллау, откуда часть посольства должна была продолжить путь морем. В повозке Семен занял место у окна и сразу достал бумаги. Артемий устроился напротив с книгой по механике.

— Читать будешь? — спросил писец.

— Рисунки смотреть. Написано ж по-немецки.

В Пиллау прибыли под вечер. Воздух там пах солью, рыбой и смолой. За крепостью открывалась серая вода, неспокойная даже у берега. В гавани качались торговые суда. Матросы перекликались, таскали бочки и подтягивали снасти.

Артемий прежде видел корабли только с берега Прегеля. Теперь ему предстояло подняться на борт.

Он остановился у сходней.

— Чего ждешь? — спросил подошедший Меншиков.

— Смотрю.

— На воду?

— На судно. Оно качается.

— В море сильнее будет.

— Благодарствую. Утешил.

— Я для того и приставлен.

Капитан торопил пассажиров. Артемий поднялся на палубу, нашел место возле мачты и положил рядом книги. Судно еще стояло в гавани, а ему уже казалось, что доски под ногами живут своей жизнью.

Корабль вышел из гавани. Пиллау скрылся в тумане. Впереди лежал долгий путь в Голландию, а пока Артемию требовалось решить задачу попроще: удержаться на ногах и не уронить за борт книгу, которую он все еще надеялся когда-нибудь прочитать.

Глава 6. Голландский урок

К берегу подошли ранним утром. Артемий стоял у борта, держался за мокрый поручень и старался смотреть вдаль, а не на воду под ногами. После нескольких дней качки суша казалась ему лучшим из человеческих изобретений.

За полосой тумана проступали крыши, мачты и крылья мельниц. Канал был забит лодками. Одни везли бочки, другие кирпич, третьи длинные, аккуратно уложенные доски. Лодочники перекрикивались, ругались и каким-то чудом не сталкивались.

Рядом появился Меншиков. Вид у него был такой, будто море нисколько его не потрепало.

— Живой?

— Пока да.

— А вчера говорил, что помрешь.

— Вчера я в это верил.

— Напрасно. Государь не дозволил бы. Ты ему еще для разных хитростей потребен.

Артемий промолчал. Петр уже стоял у носа судна и расспрашивал шкипера о мельницах. Толмач едва поспевал переводить. Царя занимало все сразу: как откачивают воду, чем пилят лес, сколько людей работает на одной мельнице и отчего здешние каналы не размывает дождями.

Берег приближался. От домов тянуло дымом, рыбой и сыростью. Где-то пекли хлеб. После корабельной вони даже запах навоза показался Артемию почти приятным.

До Саардама добирались на лодке. Петр торопился и несколько раз велел гребцам прибавить ходу, хотя те и без того надрывались.

По обе стороны канала тянулись низкие зеленые берега. За ними стояли мельницы. Одни мололи зерно, другие поднимали воду, но больше всего Петра заинтересовали те, возле которых лежали горы бревен.

— Пильные, — объяснил толмач. — Ветер крутит вал, а тот движет пилы.

Петр поднялся в лодке, едва не опрокинув ее.

— Сколько досок за день?

Толмач переспросил гребца и перевел ответ.

Царь свистнул.

— Слыхал, Воронцов? Пока наши мужики бревно пилят, здесь ветер за них работает.

Артемий смотрел на мерно ходившие вверх и вниз рамы. Устройство казалось понятным: вращение колеса передавалось пилам, а бревно понемногу двигалось вперед.

— Сделать можно, — сказал он. — Только одной мельницы мало. Нужны хорошие пилы, железо, мастера. И место, где ветер не гуляет впустую.

Петр повернулся к нему:

— Нарисуешь.

— Я внутри еще не видел.

— Так увидишь, после нарисуешь.

— Слушаю, государь.

Меншиков усмехнулся:

— Кривоносов тебя выучил отвечать как следует.

— Семен велел не обещать того, чего не умею.

— Очень вредный совет для придворной жизни.

В Саардаме Петр поселился у кузнеца Геррита Киста, которого знал по Москве. Дом оказался маленьким, тесным и таким низким, что царю приходилось пригибаться. Остальным отвели жилье неподалеку.

Петр почти сразу ушел на верфи. Ни отдыха, ни торжественной встречи ему не требовалось. Он надел простой кафтан, заткнул за пояс топор и велел называть себя Петром Михайловым.

На верфи отдавало смолой. На стапелях поднимались корабельные корпуса. Между ребрами-шпангоутами двигались рабочие, снизу доносился стук молотков. Кто-то тесал брус, кто-то сверлил отверстия, кто-то забивал паклю в щели между досками.

Мастер Клаас ван дер Хейден встретил русских без особой радости. Он оглядел Петра, пощупал лезвие его топора и что-то резко сказал.

— Спрашивает, умеете ли вы работать, — перевел толмач.

— Скажи: умею.

Клаас снова заговорил.

— Говорит, здесь всякий сначала показывает дело, а потом хвалится.

Петр рассмеялся:

— Добрый ответ. Показывай, куда встать.

Ему указали на длинный брус. Рядом работали двое плотников. Один из них молча подвинулся, освобождая место.

Меншиков снял кафтан и пошел следом за царем. Артемий тоже хотел взять топор, но Клаас остановил его. Мастер заметил торчавшую из сумки книгу по механике и решил, что перед ним ученый.

— Не ученый я, — возразил Артемий.

Толмач передал его слова.

Клаас пожал плечами и спросил, умеет ли русский чертить.

— Немного.

— Тогда ступай к Герриту. Там и выяснится, сколько стоит твое «немного».

Чертежная помещалась в пристройке возле склада. За широким столом сидел сухой старик в круглых очках. На стенах висели изображения кораблей, но привычных Артемию точных чертежей среди них почти не было. Больше попадалось шаблонов, отдельных линий и таблиц с размерами.

Старик в чертежной назвался Герритом. Он говорил по-голландски и немного по-немецки. Артемий понимал его через слово, а потому первое знакомство заняло немало времени.

Наконец Геррит положил перед ним лист, линейку и циркуль.

— Корма, — произнес он и указал на рисунок. — Здесь. Повтори.

Работа была несложной. Артемий скопировал линии, хотя несколько раз ошибся в размерах. Старик молча тыкал пальцем в неверное место, стирал углем черту и заставлял переделывать.

К полудню у Артемия заболела спина. Он отложил перо и посмотрел на соседний стол, где лежали деревянные шаблоны.

— А где полный расчет корабля?

Геррит не понял.

Пришлось позвать толмача. Тот выслушал вопрос и перевел. Старик ответил с таким видом, словно русский спросил, отчего корабль строят из дерева, а не из сыра.

Голландцы не рассчитывали весь корпус по единой формуле. Мастер задавал главные размеры, вычерчивал основные линии, а многое определялось опытом и проверенными пропорциями. Очертания будущего судна размечали в натуральную величину на специальном полу, затем по ним делали шаблоны.

— А если мастер ошибется? — спросил пытливо Артемий.

— Тогда корабль выйдет плохой, — перевел толмач.

— И все?

Геррит усмехнулся:

— Плохой мастер разорится.

Ответ Артемию не понравился, но спорить он не стал. В университете ему попадались задачи о плавучести, однако учился он без усердия и теперь помнил лишь самое простое: судно должно вытеснять столько воды, сколько весит само с грузом. Как по одним линиям заранее определить его поведение на волне, он не знал.

Он указал на широкое торговое судно, видневшееся через окно:

— Почему оно такое пузатое?

Геррит оживился. Широкий корпус брал много груза и не требовал большой осадки. Для здешних мелких гаваней это было важно. Скорость получалась не самой высокой, зато купец мог провести больше товара и заплатить меньшей команде.

Вот этого Артемий раньше не учитывал. Корабль строили не ради красивых линий и не ради одного быстрого хода. Купцу требовалась прибыль.

К вечеру он успел начертить только два листа и испортил третий.

У ворот его дожидался Петр. Рубаха царя прилипла к спине, руки были в смоле, на щеке белела древесная пыль.

— Ну что, Воронцов? Всех голландцев науке обучил?

— Нет, государь. Сам учился.

— Чему?

— У них корабль не столько считают, сколько строят по опыту. Размеры хранят, шаблоны делают. Если судно вышло удачным, следующее ведут от него.

— Разумно.

— Не всегда. Ошибиться можно.

— Везде можно. Ты сам что сделал?

— Два чертежа.

— Добрых?

Артемий вздохнул:

— Один, кажется, добрый. Второй Геррит трижды правил.

Петр довольно оскалился:

— Значит, день не зря прожил.

В таверне у пристани было тесно. Плотники ели селедку с луком, пили пиво и орали так, словно весь день берегли голоса именно для вечера. Русским освободили дальний край стола.

Петр расспрашивал мастеров о цене корабельного леса. Меншиков пытался торговаться за бочонок пива, хотя никто не собирался ему его продавать. Артемий ел горячую похлебку и почти не участвовал в разговоре.

Тогда он впервые заметил Анну-Марию.

Она сидела возле окна рядом с Клаасом и что-то записывала в толстую тетрадь. На ней было темное платье с белым воротником. Чепец скрывал волосы не полностью, и выбившаяся светлая прядь то и дело падала ей на щеку. Девушка сердилась, сдувала ее и продолжала считать.

— Дочь мастера, — пояснил Меншиков, проследив за взглядом Артемия. — Ведет ему расходы. Говорят, ни один поставщик ее не обманул.

— Я ничего не спрашивал.

— А я ничего дурного не сказал.

Анна-Мария подняла глаза. Артемий поспешно уткнулся в миску.

Через несколько дней тайна Петра Михайлова перестала быть тайной. По Саардаму разнеслась весть, что на верфи работает русский царь. К дому Киста начали стекаться зеваки. Они заглядывали в окна, ходили следом за Петром и мешали работать. Особенно назойливыми оказались мальчишки. Один бросил в царя гнилым яблоком и едва не поплатился, когда Петр кинулся за ним через мост.

Оставаться в Саардаме стало невозможно.

Петр перебрался в Амстердам, где по договоренности с городскими властями его приняли на верфь Ост-Индской компании. Там можно было увидеть строительство большого корабля от закладки до спуска. Часть русских отправилась вместе с ним.

Артемий уезжал неохотно. За короткое время он привык к маленькой чертежной, сердитому Герриту и даже к постоянному шуму за окном.

В последний саардамский вечер ему вернули книгу по механике. Между страницами лежал сложенный лист. На нем аккуратной рукой были выписаны голландские названия частей корабля, а рядом стояли немецкие слова.

Внизу имелась подпись: «Анна-Мария ван дер Хейден».

Он нашел ее возле склада.

— Это вы написали?

— Я, — ответила девушка по-немецки. — Вы каждый день спрашивали одни и те же слова.

— Не каждый.

— Почти каждый.

Она говорила серьезно, но глаза смеялись.

— Благодарствую, — сказал Артемий. — Полезная бумага. Я сохраню.

— А писать по-русски вы умеете лучше, чем по-голландски?

Вопрос застал его врасплох.

— Учусь.

— В вашем возрасте?

— Так вышло.

Анна-Мария не стала допытываться. Вместо этого раскрыла свою тетрадь. Там были не только счета. Между столбцами цифр помещались наброски блоков, креплений и корабельных деталей.

— Отец говорит, это пустое занятие, — сказала она. — Но иногда пользуется моими рисунками.

— Значит, не пустое.

— Он никогда этого не признает.

— Мастера вообще не любят признавать, что им кто-то помог.

Она рассмеялась. Клаас окликнул дочь, и разговор закончился.

В Амстердаме Петр работал на верфи с утра до темноты. Он таскал бревна, учился ставить шпангоуты, наблюдал за конопатчиками и лез с вопросами ко всякому, кто не успевал от него скрыться. По вечерам царь осматривал мастерские, мельницы, госпитали и склады.

Артемия он брал не везде. Чаще тот оставался с чертежниками и переводчиками. Выдающихся открытий от него уже не ждали, чему он был только рад. Здесь работали люди, которые знали корабль не по книгам. Он мог заметить неудобную деталь или спросить о причине, но учить их судостроению было бы смешно.

Однажды Петр привел его к строящемуся корпусу и указал на толстую балку:

— Скажи, выдержит?

Артемий осмотрел древесину. На боку темнел крупный сучок.

— Не ведаю.

— Опять?

— Можно прикинуть по размеру. Только дерево с изъяном. Лучше мастера спросить или испытать похожий брус.

Стоявший рядом голландец, выслушав перевод, одобрительно кивнул и велел заменить балку.

Петр хлопнул Артемия по плечу:

— Научился не врать. Сие дороже иной премудрости.

По утрам к Артемию приходил Семен Кривоносов. Писец привез из Пруссии пачку учебных листов и не позволял ученику забывать русскую грамоту.

— Пиши: «На верфи корабельной видел пилу, водою движимую».

— Там не вода. Там ветер.

— Стало быть, так и пиши.

— А можно просто нарисовать?

— Государь велел тебя грамоте обучать, а не картинному мастерству.

Артемий выводил буквы, путал окончания и злился. Семен безжалостно зачеркивал половину написанного.

— Ты говоришь ныне сносно, — заметил он. — А на бумаге будто хмельной подьячий.

— Я стараюсь.

— Старайся разборчивее. Бумага твоих стараний не видит. На ней либо слово, либо клякса.

Через несколько недель Клаас приехал в Амстердам по делам компании. Вместе с ним прибыла Анна-Мария. Пока отец спорил с поставщиком леса, она нашла Артемия в сарае, где хранились шаблоны.

— Вы пользовались моим списком?

— Каждый день.

Он достал сложенный лист. Бумага успела помяться, на сгибах проступили темные полосы.

— Вы носите его с собой?

— Иначе потеряю.

Анна-Мария показала ему новые рисунки. Один изображал ворот для подъема тяжелых брусьев. Артемий долго разглядывал набросок.

— Здесь канат будет тереться о край.

— Я тоже так подумала. Можно поставить еще один блок.

— Можно. Только я бы сначала малую модель сделал. На ней виднее.

Они нашли обрезки дерева, нитку и несколько старых катушек. Модель вышла кривая, зато сразу показала, где заедает канат. Анна-Мария передвинула одну деталь, попробовала снова и довольно кивнула.

— Работает.

— Почти.

— Вы всегда говорите «почти»?

— После здешних мастеров начал. Они редко хвалят сразу.

В дверях появился Меншиков. Посмотрел на деревянную конструкцию, на Анну-Марию, потом на Артемия.

— Государь тебя ищет.

— Зачем?

— Не доложил. Но, думаю, хочет узнать, отчего его инженер прячется в сарае.

— Я не инженер.

— Ему скажешь.

Петр ждал у строящегося корабля. Настроение у него было тяжелое. Он весь день говорил с послами и вернулся на верфь раздраженным.

— Здесь всякая доска на месте, — произнес он, глядя на корпус. — Всякий человек свое дело знает. А у нас начнешь корабль строить — лес сырой, железа нет, мастер пьян, приказные деньги растащили.

Артемий не нашелся с ответом.

— Чего молчишь?

— Не знаю, что сказать, государь.

— Раньше говорил без спросу.

— Семен отучает.

Петр коротко рассмеялся, потом снова помрачнел.

— Одному мне всех дел не поднять. Нужны люди, которые станут учиться и работать. Не языком, а руками. Ты со мной останешься?

— Останусь.

— Тяжело будет.

— Здесь тоже не легко.

— Здесь ты с девицей по сараям сидишь.

Артемий почувствовал, как запылали уши.

Петр заметил это и расхохотался уже в полный голос:

— Ступай. Завтра с рассветом придешь. Будем смотреть, как киль к спуску готовят.

Осенью дни стали короче. Дожди шли почти без перерыва. Работа продолжалась при свете фонарей, а мокрая верфь превратилась в месиво из грязи и стружки.

Анна-Мария приезжала с отцом еще несколько раз. Они с Артемием гуляли вдоль каналов, заходили на рынок, смотрели, как разгружают суда. Разговаривать было трудно. Его немецкого едва хватало, она часто не понимала русских слов, которые он вставлял поневоле. Иногда приходилось объясняться жестами или рисовать прямо на клочке бумаги.

Однажды она спросила:

— Вы всегда будете служить царю?

— Похоже на то.

— Вы этого хотите?

Артемий задумался. Раньше он отвечал Петру сразу, потому что государю нельзя было долго молчать. Здесь торопиться не требовалось.

— Он дал мне имя и дело, — произнес Артемий. — До того у меня ничего не было. Ни родни, ни земли, ни места. Я ему обязан.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Анна-Мария приняла эти слова без обиды.

Когда пришло время готовиться к отъезду в Англию, Артемий узнал об этом от Семена. Писец принес дорожный список и велел проверить вещи.

— Скоро едем.

— Насколько скоро?

— Государь решит. Может, через неделю. Может, завтра утром. Потому собирайся ныне.

Артемий нашел Анну-Марию в Саардаме. Она стояла возле верфи и записывала принятые доски. Услышав об отъезде, закрыла тетрадь.

— Вы вернетесь?

— Не ведаю.

— Это ваше любимое слово?

— Зато честное.

Она кивнула и протянула ему небольшой альбом.

— Возьмите. Здесь голландские названия и рисунки. Чтобы не забыли.

— А вы?

— Я нарисую еще.

Артемий раскрыл альбом. На первой странице был изображен недостроенный корабль, на второй — пильная мельница. Дальше шли мосты, блоки, вороты и несколько смешных набросков долговязого плотника, в котором без труда угадывался Петр.

— Государю это лучше не показывать.

— Почему? Он здесь похож.

— Вот потому и не показывать.

Анна-Мария улыбнулась, но тут же стала серьезной.

— Я рада, что вы приехали.

— Я тоже.

Он хотел сказать что-нибудь еще, однако все подходящие слова казались либо глупыми, либо чужими. Семен мог научить его склонениям и правильным окончаниям, но для такого разговора от них было мало пользы.

Анна-Мария сама шагнула ближе и обняла его. Ненадолго, всего на несколько ударов сердца.

Потом отступила:

— Теперь идите. Отец смотрит.

Клаас действительно стоял у ворот. Руки он держал на груди, и лицо у него было суровое. Однако, когда Артемий проходил мимо, мастер только протянул ему ладонь.

— Учись, русский, — сказал он по-немецки. — И сперва строй малое. За большое берись после.

— Благодарствую.

В лодке Артемий снова раскрыл подаренный альбом. Между страницами лежала узкая голубая лента. Он быстро закрыл его, пока Меншиков не заметил.

Глава 7. Лондонский туман

Берег показался ближе к полудню.

Сначала из тумана выступили мачты, затем крыши, трубы и колокольни. Темза была запружена судами. Мимо брига шли тяжелые баржи с углем, рыбачьи лодки, купеческие корабли. Между ними сновали шлюпки, и лодочники бранились так громко, будто без крика движение на реке непременно остановилось бы.

Артемий стоял у борта, кутаясь в плащ. После Голландии ему казалось, что сырее быть уже не может. Лондон сразу доказал обратное. Мелкая водяная пыль висела в воздухе, оседала на лице и забиралась под воротник.

Петр смотрел на порт через подзорную трубу.

— Сколько кораблей, — сказал он. — И всякому есть дело.

— В Амстердаме тоже тесно было.

— Там купцы. Здесь еще и королевский флот. Гляди внимательнее, Воронцов. Англичане корабли крепкие строят, по морю далеко ходят. Надобно понять, отчего так.

— С берега не поймешь.

Петр опустил трубу и усмехнулся:

— Стало быть, полезем внутрь.

В Гринвиче русских ожидали кареты и несколько королевских чиновников. Они кланялись, говорили длинные речи и всякий раз поглядывали на Петра с нескрываемым любопытством. Царь выслушал приветствие, кое-как дождался перевода и сразу спросил, когда можно ехать на верфи.

Чиновник растерялся. По составленной программе сначала полагались отдых, обед и прием.

— Обедать можно после, — отрезал Петр. — Верфи ныне работают?

— Работают, государь.

— Так и мы поработаем.

Однако в тот день до кораблей все же не добрались. Посольство разместили в Сейз-корте, большом доме возле Дептфорда. Комнат хватало, но приезд русских сразу нарушил весь порядок. Во двор потащили сундуки, оружие, свертки с чертежами и ящики с инструментами. Преображенцы спорили со слугами, повара искали место для котлов, а Меншиков требовал убрать из лучшей спальни слишком узкую кровать.

Петр осмотрел гостиную, велел поставить там длинный стол и разложить карты Темзы.

Хозяин дома попытался возразить:

— Это парадная комната.

— Вот и славно, — ответил Петр через толмача. — В большой комнате чертить удобнее.

Артемию отвели небольшую спальню на втором этаже. Окно выходило на реку. Стекла дрожали всякий раз, когда на Темзе проходило тяжело груженное судно.

Он разобрал вещи и положил на стол тетради, немецкую книгу по механике и альбом Анны-Марии. Между страницами по-прежнему лежала голубая лента. Артемий коснулся ее пальцем, затем услышал шаги в коридоре и поспешно закрыл альбом.

Вошел Семен Кривоносов с кипой бумаг под мышкой.

— Обжился?

— Только пришел.

— Для тебя и сие немало. Где чернильница?

— В сундуке.

— Доставай.

— Мы в Англии всего час.

— Грамота оттого не отменяется.

Семен уселся за стол и продиктовал:

— «Прибыли к городу Лондону рекою Темзою…»

Артемий написал первую строку. Писец посмотрел и постучал ногтем по листу.

— Что это?

— «Темзою».

— Это я слышу. Отчего буквы в разные стороны глядят?

— Корабль качало. Рука еще не привыкла.

Артемий успел закончить лишь половину страницы. В коридоре появился Меншиков.

— Оставь ученика, Семен. Государь зовет.

— Куда?

— В Тауэр. Англичане обещали Монетный двор показать.

Кривоносов собрал листы:

— Вечером допишешь.

— Если вернемся не ночью.

— Тогда ночью и допишешь.

До Тауэра добирались по реке. Лодка шла между баржами, временами ее бросало на чужой след. Над водой висел угольный дым. На берегу теснились дома, склады и причалы. Из окон верхних этажей вытряхивали половики, в переулках гремели телеги.

Артемий вертел головой.

— Не нравится? — спросил Меншиков.

— Шумно.

— В Москве тихо, что ли?

— Здесь иначе. Будто весь город куда-то торопится.

Тауэр встретил их толстыми стенами, стражей у ворот и стаей черных воронов. Петр задержался возле оружейной башни, но сопровождавший чиновник напомнил о Монетном дворе.

Исаак Ньютон оказался не таким, каким Артемий ожидал увидеть важного английского ученого. Ему представлялся седой старец, окруженный книгами. Навстречу вышел сдержанный мужчина немногим старше пятидесяти, в темном камзоле и аккуратном парике. Он служил смотрителем Монетного двора и, судя по лицу, не любил пустых разговоров.

Имена гостей записали заранее. Когда толмач представил Артемия полным именем — Артемий Сергеев сын Воронцов, — Ньютон посмотрел на него лишь мельком. Главное внимание он уделил Петру.

Осмотр начался с плавильни. В печах ревело пламя, рабочие переносили формы, в воздухе стоял тяжелый металлический запах. Затем русским показали, как серебро раскатывают в полосы, вырезают кружки, взвешивают их и чеканят.

Петр спрашивал обо всем сразу:

— Сколько монет за день? Кто следит за весом? Куда идет обрезь? Как ловят воров?

Последний вопрос Ньютону явно понравился больше прочих. Он объяснил, что деньги недавно перечеканивали, а за подделку и обрезание серебра карали без снисхождения. О подозрительных людях собирали сведения, проверки проводили тайно.

Меншиков слушал особенно внимательно.

Артемий задержался возле винтового пресса. Двое работников тянули длинную перекладину, винт опускался, штемпель бил по монетной заготовке. Движение было тяжелым, но четким.

— Чего застыл? — спросил Петр.

— Смотрю, как нажим передается.

— Улучшить хочешь?

— Сперва понять надобно.

Ньютон услышал перевод и подошел ближе.

— У вас есть сомнения в устройстве машины?

— Нет, господин смотритель. Только людям приходится всякий раз разгонять перекладину. Может, иной привод был бы быстрее.

— Какой именно?

Артемий попросил мел. На свободном краю стола он набросал вал с выступом, который при вращении толкал бы шток вниз.

Рисунок вышел неровным. Ньютон долго его рассматривал, потом спросил:

— А назад шток чем вернется?

Артемий посмотрел на схему и понял, что об этом не подумал.

— Пружиной. Или противовесом.

— При ударе пружина быстро ослабеет. Противовес замедлит ход. Кроме того, давление на монету должно сохраняться достаточно долго, иначе рисунок выйдет неполным.

— Тогда мой способ не годится.

— Не обязательно. Но он требует испытания.

Петр одобрительно хмыкнул:

— Слыхал, Воронцов? Вновь тебе опыт нужен.

— Я и не спорю.

Ньютон задал еще несколько вопросов: где Артемий учился, кто обучал его механике, доводилось ли ему строить подобные машины.

— Строить не доводилось, — признался Артемий. — В науках знаю понемногу. Больше по старым книгам да по памяти.

— По какой памяти?

Артемий замялся.

— Слышал прежде. Формулы забылись, смысл местами остался.

Ньютон посмотрел на него внимательнее, но расспрашивать не стал.

— У нас ценят не догадку саму по себе, а способ ее проверить, — произнес он. — Если изготовите малую модель, я велю испытать ее рядом с обычным прессом.

— Благодарствую.

— Благодарить станете после испытания. Возможно, машина вовсе не заработает.

На выходе Меншиков толкнул Артемия локтем:

— Хорош ученый. Сначала заставил тебя самого признать ошибку, потом еще и работу дал.

— Зато не смеялся.

— С чего ему смеяться? Он теперь будет думать твою мысль, а ты — мастерить.

Петр, шедший впереди, обернулся:

— Модель сделаешь. Только малую. И не вздумай ради нее полдома разобрать.

После Тауэра отправились в Дептфорд. Едва войдя на королевскую верфь, Петр забыл и об обеде, и о времени.

Английские мастера строили не так, как голландцы. Разницу Артемий заметил даже без глубоких знаний. Корпуса казались уже в носу и выше над водой. На стапелях стояли большие военные суда, предназначенные не для мелких каналов, а для открытого моря. Возле одного корабля укладывали толстые доски обшивки, у другого устанавливали мачты.

Петр полез под корпус, испачкал кафтан в смоле и через несколько минут уже спорил с корабельным мастером о креплении шпангоутов.

Артемий раскрыл подаренный альбом. Для записей у него имелась отдельная тетрадь, но та осталась в доме. Пришлось рисовать на свободном листе между изображением мельницы и смешным наброском Петра с топором.

Он начертил крепление руля и общий вид кормы. Тут над плечом раздался голос:

— Линию криво повел.

Петр стоял сзади и смотрел в альбом.

Артемий быстро перелистнул страницу.

— На весу рисую.

— Дай сюда.

— Государь, там не все к делу относится.

— Потому и прячешь?

Петр успел заметить собственный портрет. Несколько мгновений он молча разглядывал долговязую фигуру возле корабельного корпуса.

— Это кто меня таким изобразил?

— Голландская девица.

— Вижу, что не ты. У нее рука тверже. Похожа?

Меншиков вытянул шею:

— Вылитый государь.

— Тебя не спрашивают.

Петр еще раз посмотрел на рисунок и вернул альбом:

— Не мни листы. И с кораблей рисуй больше. Девиц после разглядишь.

К вечеру Артемий устал так, будто весь день таскал бревна. Петр между тем не собирался уходить. Он осматривал канатную мастерскую, где длинные пряди свивали в толстый корабельный канат, затем потребовал показать склады сухого леса.

Домой вернулись в темноте.

Семен встретил Артемия в гостиной.

— Дописывай.

— Сейчас ужин.

— До ужина две строки успеешь.

— Я рук не чувствую.

— Пером не бревно ворочать.

Писец развернул утренний лист. Артемий сел и продолжил: «Монетное дело устроено порядочно, серебро взвешивают многажды…»

— «Многажды» хорошо, — заметил Семен. — А вот «устроено порядочно» ни о чем не говорит. Как именно?

— Я видел за час столько, что на три листа хватит.

— Вот и напиши три.

В следующие дни Петр пропадал на верфях. Он вставал затемно, возвращался поздно и все равно находил силы рассматривать чертежи. Дом постепенно превращался в мастерскую. На столах появились стружки, обрезки дерева и железные детали. Один из слуг обнаружил в парадной комнате разобранный блок и долго жаловался управляющему.

Артемий изготовил модель пресса вместе с английским мастером. Она работала, но плохо. При быстром вращении шток бил слишком резко, а противовес дергал всю раму. После третьей попытки деревянное крепление треснуло.

— Сие и есть твое улучшение? — спросил Петр.

— Пока сие есть моя ошибка.

— Отчего?

— Хотел заменить медленное движение быстрым, а про силу удара толком не подумал. Настоящую машину так разнесет.

Петр потрогал трещину.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Дешевая ошибка. Деревяшку сломал, не Монетный двор.

О неудаче сообщили Ньютону. Тот прислал короткую записку с просьбой сохранить модель и пригласил русских на собрание Королевского общества. Петр отправиться не смог: на тот день были назначены переговоры. Вместо себя он послал Артемия, Меншикова и толмача.

Перед отъездом Семен поправил ученику воротник.

— Там люди ученые. Говори коротко.

— Я и сам знаю. — Что отвечать, если спросят про пресс?

— Правду. Построил, испытал, сломал. Не украшай.

Собрание проходило в Грешем-колледже. Зал оказался меньше, чем ожидал Артемий. Никакого торжественного диспута не было. Люди переговаривались, обменивались письмами и рассматривали приборы, разложенные на столах.

Ньютон не председательствовал. Он стоял у окна и спорил с худым сгорбленным человеком, которого представили как Роберта Гука. Неподалеку находился Эдмунд Галлей — живой, быстрый в движениях и совершенно не похожий на надменного мудреца.

Сначала показывали новый воздушный насос. Опыт не удался: клапан пропускал воздух. Мастер дважды разбирал прибор, ругался и наконец объявил, что кожа отсырела.

Гук потребовал записать причину неудачи. Галлей рассмеялся:

— Роберт, вы даже плохой клапан желаете оставить потомкам.

— Особенно плохой. Хороший всякий повторит. На плохом узнают, чего делать не следует.

Артемий вспомнил треснувшую раму и почувствовал себя немного спокойнее.

Затем Ньютон показал опыт с призмой. Узкий луч света прошел через стекло и лег на стену цветной полосой. Он объяснял медленно, отделяя наблюдение от предположения. Артемий понимал не каждое слово, но общий смысл уловил: цвет появлялся не потому, что призма окрашивала свет, а потому, что разные его части отклонялись неодинаково.

— Вы занимаетесь оптикой? — спросил Ньютон после опыта.

— Нет. Я в том мало сведущ.

— Но цветную полосу видите?

— Вижу.

— Значит, можете описать увиденное.

Артемий осторожно повторил, что луч после призмы распался на несколько цветов.

— Хорошо. Этого пока достаточно, — сказал Ньютон. — Люди часто спешат объяснить явление прежде, чем рассмотрят его.

Гук, услышав перевод, заметил:

— Иногда они спешат еще быстрее и объявляют новую машину до того, как она выдержала первый удар.

Артемий понял, что речь о прессе.

— Моя не выдержала третьего.

После опытов Галлей расспросил его о русской поездке и о том, какие приборы нужны на кораблях. Артемий честно признался, что навигацию знает плохо.

— На верфях я больше рисую, чем понимаю.

— Рисунки тоже полезны. Особенно если рядом записаны размеры.

— С размерами трудно. У голландцев одни меры, у англичан другие, у нас третьи.

— Согласен с вами, — оживился Галлей. — Половина ошибок рождается не в вычислениях, а при переводе одной меры в другую.

Он показал Артемию карту Атлантики с нанесенными наблюдениями магнитной стрелки. Линии на ней изгибались и местами обрывались.

— Я собираю записи моряков. Одни сделаны тщательно, другие никуда не годятся. Если при русском посольстве имеются журналы плаваний, мне хотелось бы их увидеть.

— Спрошу государя.

Галлей улыбнулся и дал ему список английских названий приборов. Артемий сложил лист и спрятал в альбом.

На обратном пути Меншиков долго молчал. Лишь возле Темзы он спросил:

— Отчего ныне не спорил?

— Не о чем было. Они больше меня знают.

— Раньше это тебя не останавливало.

— Семен говорит, умный вопрос иной раз полезнее глупого ответа.

— Кривоносов погубит в тебе придворного.

— Зато, может, сделает грамотного человека.

Они остановились у прилавка с горячими каштанами. Меншиков купил кулек, обжег пальцы и выругался. Артемий взял один каштан, очистил скорлупу и тут же обжег язык.

Лондон вокруг грохотал колесами и звенел колоколами. В тумане возникали вывески, фонари, лица прохожих. Улицы казались тесными для такого множества людей. Из открытой двери трактира пахло мясом и пивом, от реки тянуло тиной, а сверху сыпалась мелкая сажа.

— Великий город, — сказал Меншиков.

— Грязный.

— Одно другому не мешает.

В Сейз-корте Петр уже вернулся с переговоров. Он был раздражен и ходил по гостиной, переступая через обломки модели.

— Ну? Что англичане показали?

Артемий рассказал о насосе, призме и карте магнитных наблюдений. Про оптику говорил просто, не пытаясь пересказывать непонятные рассуждения.

— Стало быть, свет в стекле на цвета делится? — спросил Петр.

— Да.

— Для флота польза есть?

— Пока не ведаю.

— Тогда зачем изучают?

— Может, потому, что хотят это понять.

Петр задумался, потом кивнул:

— Тоже дело. А Галлею журналы показать можно. Только сперва пусть наши люди перепишут у них что-то полезное.

Семен, сидевший в углу, сразу поднял голову:

— Перепишем.

— Вот и занятие тебе, Кривоносов.

Жизнь в Сейз-корте с каждым днем становилась беспорядочнее. Русские стреляли по мишеням в саду, катались по дорожкам в тачках и однажды сломали живую изгородь, перетаскивая тяжелую лодку. Управляющий приходил жаловаться почти ежедневно.

Петр обещал возместить ущерб, но запрещать своим людям опыты не желал.

Однажды он сам опробовал небольшую парусную тележку. Ветер понес ее по дорожке быстрее, чем ожидали. Петр радостно закричал, Меншиков побежал следом, а тележка врезалась в кусты.

Артемий вместе с Семеном наблюдал это из окна.

— Это тоже записывать? — спросил он.

— Не надобно.

— Отчего? Опыт ведь.

— Государь велел только полезное писать.

За время английской поездки Артемий еще несколько раз побывал на верфях. Он уже не пытался охватить все разом. Рисовал ворот, крепление мачты, устройство насоса. Если не понимал, спрашивал мастера и записывал ответ. Иногда получал разные объяснения и тогда оставлял место на полях.

Петр заметил перемену в нем.

— Бумаг у тебя меньше стало. — Кривоносов и вправду тебя пользе обучает.

Ньютон, тем временем, прислал исправленную схему пресса. Он не предлагал отказываться от винта, а лишь изменил некоторые детали, чтобы облегчить ход. Рядом стояла приписка: «Новая мысль не обязана быть совершенно новой. Иногда довольно убрать лишнее из старой».

Артемий перечитал перевод дважды и вложил лист в тетрадь.

Весной Петр объявил, что пора возвращаться в Голландию. Оттуда посольству предстояло ехать дальше, к Вене. Англичане обещали отпустить нескольких корабельных мастеров на русскую службу. Закупили инструменты, модели, книги и морские приборы.

Сборы продолжались два дня. Семен составлял описи. Меншиков спорил из-за платы за испорченный сад. Петр в последний раз ездил на верфь и вернулся с охапкой чертежей, которые велел уложить отдельно от прочих вещей.

Вечером перед отплытием Артемий вышел к реке. Туман стлался над водой, фонари на судах казались размытыми желтыми пятнами. В кармане лежал альбом Анны-Марии. Он достал его и открыл страницу с пильной мельницей.

За спиной послышались тяжелые шаги.

— Опять чертежи глядишь? — спросил Петр.

— Не совсем.

Царь заглянул через плечо:

— Это от голландской девицы?

— Да.

— Скучаешь по ней?

Артемий закрыл альбом.

— Иногда.

Петр оперся ладонями о влажный каменный парапет.

— Англия тебе как, инженер?

— Большая. Шумная. Ученых много, мастеров еще больше. Только каждый свое дело держит крепко и за просто так секреты не выдает.

— Верно приметил. Потому надо не просить готовое, а учиться. Видел, сколько мы книг и инструментов с собой набрали?

— Видел. Одних книг три сундука.

— Читать станешь.

— Жаль они написаны по-английски.

— Ничего, выучишь.

Артемий вздохнул:

— Я русскую грамоту еще не одолел.

— Одолеешь сперва русскую. После иную. Кривоносов с тебя не слезет. Я проконтролирую.

Услышав от государя свое имя, Семен тут же появился на крыльце и задорно крикнул:

— Артемий! Опись проверить надобно!

Петр рассмеялся:

— Вот видишь. Ступай.

Артемий убрал альбом за пазуху.

— Сию минуту иду.

Утром они покинули Сейз-корт. Повозки двинулись к пристани, нагруженные сундуками, моделями и свертками. Управляющий стоял у ворот и с мрачным видом осматривал поломанные кусты.

Глава 8. Венский вальс

Амстердам встретил их колокольным звоном и криками грузчиков. Ветер тянул с каналов сыростью, трепал флаги над причалами и гнал по воде мелкую рябь.

«Северная звезда» пришвартовалась почти там же, откуда уходила к английским берегам. На набережной сразу собралась толпа. Голландцы ещё не забыли русского царя, который работал на верфи простым плотником. О нём рассказывали в трактирах, печатали заметки, спорили, вправду ли такой высокий человек может быть государем.

Петра чужое любопытство не занимало. Едва ступив на берег, он распорядился ехать в Саардам. Надо было проститься с мастерами и забрать купленные инструменты.

Артемий отправился вместе с ним.

Верфь встретила их знакомым грохотом. Стучали топоры, визжали пилы, перекликались рабочие. Над стапелями кружили чайки, выпрашивая рыбу у обедавших плотников.

Клаас ван дер Хейден увидел Петра издалека и замахал рукой:

— Плотник Петер! Всё-таки вернулся! А мы решили, что англичане тебя не отпустили.

— Отпустили, — ответил Пётр по-голландски, старательно выговаривая слова. — Но завтра еду дальше. В Вену, а после домой.

Клаас посерьёзнел.

— Жаль. Работник ты добрый, хоть и торопливый. Если снова объявишься — место найдём.

— А жалованье прибавишь?

— За такое усердие? Нет. Ещё и вычту за сломанный топор.

Пётр расхохотался и хлопнул мастера по плечу. Клаас качнулся, но устоял.

Пока государь осматривал ящики с инструментами, Артемий пошёл к чертёжной. Он говорил себе, что хочет попрощаться с Герритом, однако знал, кого ищет на самом деле.

Анна-Мария сидела у окна. Перед ней лежали листы с чертежами, рядом стояла чашка давно остывшего отвара. Услышав шаги, девушка подняла голову. Перо выпало из её пальцев и оставило на бумаге жирную кляксу.

— Ты вернулся, — произнесла она.

— Вернулся.

Больше ничего умнее Артемий сказать не смог.

Анна-Мария поднялась. На ней было простое тёмное платье и белый чепец. На пальцах, как всегда, виднелись следы чернил. Только смотрела она теперь иначе — настороженно, словно боялась услышать ответ.

— Надолго?

— До завтра. Потом едем в Вену. Оттуда — домой.

Она кивнула и отвернулась к окну.

— Значит, пришёл проститься.

— Значит, так.

Несколько мгновений они молчали. За стеной кто-то ругался из-за криво обтёсанного бруса. Потом раздался смех, снова застучали топоры. Обычный день на верфи шёл своим чередом, и от этого Артемию стало ещё тяжелее.

Анна-Мария взяла со стола лист.

— Я пыталась рассчитать, сколько канатов нужно для большой мачты. Посмотришь?

Он склонился над чертежом. Расчёты были понятными и аккуратными. Артемий не стал изображать учёного, которым никогда не был. Он лишь прикинул соотношения и указал на одну строку.

— Здесь запас маловат. Канат ведь не новый останется. Намокнет, потрётся.

— Я думала об этом.

— Тогда добавь ещё. Лучше лишнее, чем мачта за бортом.

Анна-Мария взяла перо, но писать не стала.

— Зачем ты вообще появился здесь?

Артемий растерялся:

— Не понял.

— Зачем разговаривал со мной? Показывал чертежи, слушал мои рассуждения? Геррит смеялся, когда я задавала вопросы. Остальные тоже. А ты не смеялся.

— Потому что вопросы были дельные.

— Вот именно. — Её голос дрогнул. — А теперь уезжаешь!

Она быстро провела ладонью по щеке, будто сердилась на выступившие слёзы.

Артемий хотел пообещать, что вернётся. Слова уже вертелись на языке, но он удержался. Обещать было легко. Исполнить — куда труднее. Он не знал даже, где окажется через месяц. Его путь определял Пётр, а государь менял решения стремительно и никому их заранее не объяснял.

— Анна, я не стану врать, — сказал он. — Не ведаю, доведётся ли ещё приехать. Но тебя не забуду. Это слово моё.

Она посмотрела ему в лицо, потом шагнула ближе и обняла. Артемий ощутил запах лаванды и чернил. Анна-Мария поцеловала его — быстро, неловко — и сразу отступила.

— Теперь уходи.

— Анна…

— Не надо. Если продолжишь говорить, я расплачусь. А Геррит увидит и решит, что я испортила чертёж.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла грустной.

Артемий поклонился и направился к двери.

— Артемий!

Он обернулся.

— Береги себя, — сказала девушка.

— И ты себя береги.

У ворот его ждал Меншиков.

— Долго же ты церемонился, — заметил Александр Данилович. — Я уж думал, жениться собрался.

— Не твоё дело.

— Вот и заговорил как знатный господин. Семён твой не зря старается.

— Он меня за такие слова линейкой по пальцам бьёт.

— Значит, мало бьёт. Вид у тебя, брат, вовсе кислый.

Артемий промолчал.

Меншиков вздохнул и перестал подтрунивать.

— Ладно. Идём, инженер. Государь ждать не любит.

Дорога до Вены растянулась почти на две недели. Ехали через германские земли, меняя лошадей и проводников. На каждой границе требовалось показывать бумаги, спорить о пошлинах и разбираться с новыми монетами. Даже речь менялась так часто, что Артемий перестал различать местные наречия.

В карете он занимался с Семёном Кривоносовым.

Писец оказался наставником терпеливым лишь первые четверть часа. После этого начинал сердиться, сопеть и постукивать пальцем по доске.

— Не «поехали в Вену», а «отправились в Вену», — наставлял он. — Коли государю докладываешь, выражайся пристойно.

— Смысл ведь тот же.

— Смысл тот, да слова не те. Ты ныне не дворовый мальчишка. Государь велел обучить тебя грамоте и речи. Стало быть, учись.

— Учусь я, Семён. Только башка уже гудит от твоих нравоучений.

— Не «башка», а голова.

— Голова гудит ещё сильнее.

Кривоносов хмурился, но уголки его губ подрагивали.

Артемий выводил буквы, читал короткие указы и учился составлять записки без помощи писца. Иногда получалось сносно. Иногда Семён перечёркивал половину страницы и велел начинать заново.

По вечерам Артемий доставал альбом Анны-Марии. Однако долго смотреть на её надпись не мог. Закрывал и прятал обратно.

Вену увидели на закате. Над крышами возвышался шпиль собора Святого Стефана, вдали темнели укрепления. За ними лежал большой город — шумный, богатый, переполненный каретами, солдатами, купцами и придворными.

После Амстердама, где всё словно подчинялось торговле и морю, Вена казалась огромным дворцом. Даже обычные дома здесь старались выглядеть нарядно: каменные лица над окнами, завитки на воротах, гербы на фасадах.

Пётр остановил коня на холме.— Император Леопольд — государь важный, — сказал он. — С турками воевал много. Нам его дружба надобна, только даст ли он её — вопрос.

— А мы долго здесь пробудем? — спросил Артемий.

— Пока не станет ясно, есть от переговоров прок или нет.

Русское посольство разместили в отведённых им покоях. Артемию досталась комната с такой широкой кроватью, что в ней свободно уместились бы трое. На стенах висели гобелены с охотой на оленя, а у окна стоял стол из тёмного дерева.

Он только успел осмотреться, когда появился Меншиков.

— Завтра император даёт приём. Государь велел тебе быть.

— Зачем?

— Сам спроси.

Семён Кривоносов до позднего вечера объяснял Артемию, как обращаться к императору, когда кланяться и куда девать руки.

— А просто стоять нельзя?

— Можно. Но ты и стоять умудряешься непочтительно.

На следующий вечер залы Хофбурга сияли свечами. Музыканты играли менуэт, слуги разносили вино и фрукты, дамы скрывали улыбки за веерами. От золота, зеркал и драгоценных камней рябило в глазах.

Пётр держался у стены. Танцы его явно тяготили. Зато Меншиков быстро нашёл себе даму и вскоре уже расхаживал с ней по залу, будто всю жизнь провёл при венском дворе.

Артемий в новом кафтане чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Ворот жал шею, башмаки оказались тесными, а шпага всё время цеплялась за чужие платья. Он выбрал место возле колонны и надеялся переждать там до конца приёма.

Не вышло.

К нему подошёл высокий сухощавый человек в чёрном камзоле.

— Герр Воронцов?

Артемий вспомнил наставления Семёна и поклонился.

— Артемий Сергеев сын Воронцов. К вашим услугам.

— Граф Франц фон Кевенхюллер. Я состою при дворе его императорского величества. О вас здесь наслышаны.

— Надеюсь, не худого.

— Напротив. Говорят, вы умеете находить простые ответы на сложные вопросы.

— Иногда. А иной раз только путаю всё ещё больше.

Граф внимательно посмотрел на него, словно решая, шутка это или признание.

— Его величество желает с вами говорить.

Леопольд I сидел в стороне от танцующих, возле камина. У него было вытянутое лицо, тяжёлая нижняя челюсть и усталый взгляд человека, которому целый день докладывали неприятные новости.

Артемий поклонился.

— Подойдите ближе, — распорядился император. — Я не люблю беседовать через половину зала.

Артемий сделал несколько шагов.

— Значит, вы тот самый молодой русский мастер, — продолжил Леопольд. — О вас упоминали в письмах из Голландии и Англии. Вы учились в каком-либо университете?

— Нет, ваше величество.

— Кто же был вашим наставником?

Вопрос оказался опасным. Артемий на миг замешкался.

— Разные люди. А больше нужда. Она хорошо учит.

Леопольд едва заметно улыбнулся.

— Разумный ответ. Говорят, русский царь ценит ваши советы.

— Государь милостив ко мне.

— А чего желаете вы сами?

— Не разумею вопроса, ваше величество.

— Денег? Должности? Собственной мастерской? Здесь, в Вене, вам предоставят всё необходимое. Хороших мастеров мало, а людей с необычным умом ещё меньше.

Артемий почувствовал на себе взгляды придворных. От него ждали красивого ответа, и именно поэтому ничего красивого говорить не хотелось.

— Благодарю за высокую честь. Но я дал слово государю Петру Алексеевичу.

— Слова порой меняют.

— Может статься. Только тогда человеку после самому себе веры не будет.

Леопольд постучал пальцами по подлокотнику.

— Вы молоды и рассуждаете слишком прямо.

— Семён Кривоносов говорит то же самое. Он обучает меня грамоте.

— И успешно?

— С переменным счастьем, ваше величество.

На этот раз император рассмеялся.

— Хорошо. Я не стану требовать ответа нынче. Если пожелаете остаться в Вене, сообщите графу Кевенхюллеру.

— Благодарю. Но ответ мой, полагаю, не переменится.

— Ступайте, герр Воронцов. И постарайтесь не наступать дамам на платья.

Оказавшись в толпе, Артемий наконец выдохнул. Меншиков тут же возник рядом и протянул ему бокал.

— Ну что, в императорские советники нанялся?

— Нет.

— Зря. Кормят здесь отменно.

— Сам оставайся.

— Не могу. Без меня государь заскучает.

Они отошли к окну. Вскоре к ним приблизился светловолосый мужчина в тёмно-синем камзоле. Он представился бароном Нильсом Юлленшерной, состоявшим при шведском дворе.

— Русское посольство привлекло в Вене немало внимания, — сказал барон. — Ваш государь много путешествует и многому учится.

— Он всё желает увидеть собственными глазами, — ответил Артемий.

— Похвальное качество. Хотя некоторые соседи России могут счесть такую любознательность беспокойной.

— Это уж их забота.

Меншиков тихо кашлянул, пряча усмешку.

Барон сохранил вежливое выражение лица.

— Вы служите царю как мастер?

— Где пригожусь, там и служу.

— В Стокгольме умелых людей тоже ценят. Если когда-нибудь пожелаете увидеть Швецию…

— Благодарю, барон. Но ныне у меня и без того дорог довольно.

— Разумеется. Я лишь проявил учтивость.

— И я учтиво ответил.

Юлленшерна поклонился и отошёл.

— Семён тобой гордился бы, — заметил Меншиков. — Ни одного дурного слова иноземцам не сказал.

Музыканты заиграли новый танец. Меншиков поставил бокал на поднос слуги.

— Пойдём.

— Куда?

— Танцевать.

— Я не умею.

— Я тоже не умел, пока не попробовал.

— Нет.

— Государь смотрит.

Артемий бросил взгляд к стене. Пётр действительно наблюдал за ними и ухмылялся.

Меншиков подвёл его к молодой даме в серебристом платье и что-то быстро сказал по-немецки. Та рассмеялась и подала Артемию руку.

Первую минуту он только следил, чтобы не наступить ей на ногу. На второй сбился. На третьей столкнулся с пожилым кавалером и извинился сразу на двух языках. Дама смеялась, но не зло, и терпеливо показывала движения.

Издали Меншиков поднял большой палец.

Артемий поклялся когда-нибудь припомнить ему этот вечер.

Ночью он долго сидел у окна. Вена постепенно затихала. Только на дворе переговаривалась стража да изредка грохотали по мостовой запоздалые кареты.

День вышел странным. Ещё недавно Артемий не умел толком написать своё новое имя, а теперь с ним беседовал император. Предлагал остаться, обещал мастерскую и деньги.

Следовало бы радоваться. Вместо этого Артемий чувствовал одну усталость.

Он достал альбом Анны-Марии и открыл страницу с надписью.

«Возвращайся».

Артемий провёл пальцем по буквам.

— Не ведаю, получится ли, — тихо сказал он. — Прости.

Утром Пётр объявил, что долгого союза с императором не вышло. Леопольд был обходителен, подтвердил прежние договорённости против турок, но ввязываться в новые северные дела не пожелал.

— Много речей, мало дела, — сердито бросил Пётр, садясь в карету. — Поедем домой.

Посольство двинулось на восток. До Москвы им, однако, было ещё далеко.

Возле Кракова посольство догнал русский гонец. Конь под ним был покрыт пеной, кафтан забрызган грязью. Он передал государю конверт.

Пётр сломал печать и быстро пробежал глазами строки. Лицо его вмиг изменилось. Он медленно сжал лист в кулаке.

— Стрельцы взбунтовались, — произнёс он. — Из полков ушли. К Москве двинулись. Имя Софьи поминают.

Меншиков перестал улыбаться.

— Сколько их?

— В донесении толком не сказано. Медлить нельзя.

Пётр вскочил и начал отдавать приказания. Обоз и большую часть посольства велел оставить. С собой брал Меншикова, несколько доверенных людей и преображенцев.

Артемий подошёл ближе:

— Государь, мне тоже ехать?

Пётр взглянул на него так, словно вопрос был лишним.

— Со мной поедешь.

— В Москве от меня какой прок?

— Там увидим. У тебя голова иной раз работает. А коли не сработает — руки есть.

Через час небольшой отряд уже нёсся на восток. Лошадей гнали до изнеможения и меняли на почтовых станциях. Никто не знал толком, что происходит под Москвой, сколько стрельцов поднялось и успели ли верные полки преградить им дорогу.

Глава 9. Кровь на снегу

В Москву въехали двадцать пятого августа, ранним утром. Небо висело низко, колёса вязли в грязи.

Пётр почти не давал лошадям передышки. Спали урывками. Несколько преображенцев отстали по дороге. Один свалился с коня и повредил руку. Государь никого не ждал.

Артемий держался позади Меншикова. Поясница болела, ладони саднило от поводьев. Ему хотелось поскорее упасть на первую попавшуюся лавку и проспать сутки напролет. Однако Москва быстро прогнала сон.

Город на первый взгляд выглядел спокойно. Однако это спокойствие было недобрым. Торговцы только поднимали ставни. Редкие прохожие, завидев царский отряд, торопливо сходили с дороги. Кто-то кланялся Петру, кто-то прятал лицо.

У Воскресенских ворот царя встретил Патрик Гордон. Старый генерал выглядел усталым, но держался прямо.

— Докладывай, — бросил Пётр, не слезая с коня.

Гордон доложил, что четыре стрелецких полка, поднявшиеся у западной границы, до Москвы не дошли. Всего мятежников набралось немногим более двух тысяч. У Воскресенского монастыря их остановили верные войска под началом боярина Шеина. После короткого боя стрельцы дрогнули и сложили оружие. Главарей уже допрашивали, остальных держали под караулом.

— Софья? — спросил Пётр.

— В Новодевичьем монастыре. Говорят, стрельцы шли к ней. Одни будто бы видели её грамоту, другие слышали о ней от товарищей. Верного доказательства пока нет.

Пётр медленно провёл ладонью по лицу.

— «Слышали», «будто бы»… Мне истина надобна, а не бабьи пересуды. Всех допрашивать заново. Кто вёл, кто деньги давал, кто грамоты писал. Узнать до последнего человека.

Он спешился и отдал поводья солдату.

— В Преображенское. Сейчас.

Отдыхать государь не собирался. Вместе с ним без отдыха остались и остальные.

Артемия приставили к бумагам. Следователем его никто не считал, зато Пётр помнил, что тот неплохо разбирался в чертежах и мог читать латинские надписи. В помощь дали двух подьячих и Семёна Кривоносова.

Писец встретил ученика сурово.

— Государь тебя по чужим землям возит, а грамота без упражнения сохнет, — объявил он вместо приветствия. — Ну-ка, прочти.

Он сунул Артемию измятый лист, исписанный торопливой скорописью.

— Здесь половину курица лапой вывела.

— Курица, может, и вывела, да тебе разбирать велено. Читай.

Артемий прочитал. Дважды сбился, один раз перепутал слова. Кривоносов тяжело вздохнул и сел рядом.

— Ничего. Поправим. Только не торопись. Ты всё норовишь слова проглотить, будто за тобой гонятся.

В тесной комнате Преображенского приказа стоял запах воска. На столе громоздились мешки с письмами, долговыми записями, челобитными и счетами, отобранными у стрельцов. Большая часть к мятежу отношения не имела. Люди жаловались на задержанное жалованье, просили жён продать имущество, брали деньги в долг.

Попадались и безымянные листки. В них говорилось, что государь пропал за морем, иноземцы подменили его, а Москву отдали на разорение боярам. Одни призывали идти к царевне Софье, другие — бить немцев в Кукуе. Кто писал эти грамоты, никто не знал или не хотел говорить.

Три дня Артемий почти не выходил из приказа. Глаза слезились от мелких букв. Кривоносов терпеливо объяснял незнакомые обороты.

На четвёртый день среди счетов псковского торгового человека нашлось письмо, написанное числами. Подьячие решили, что купец скрывал цены. Такое случалось часто. Артемий, однако, заметил повторяющиеся группы знаков и попросил поискать похожие листы.

Нашлось ещё пять.

Тайнопись оказалась простой: каждой букве соответствовало число. Повозиться всё же пришлось. Помогло слово «Софья», которое повторялось в двух письмах.

К вечеру перед Артемием лежал связный текст.

— Семён, глянь, — позвал он. — Кажется, тут дело хуже, чем думали.

Кривоносов долго читал, двигая губами. Потом перекрестился.

В письмах говорилось о деньгах для стрелецких полков, об оружии и подводах. Серебро должны были передавать через нескольких новгородских и псковских купцов. Упоминался некий Франц, обещавший помочь с порохом. К одному листу был приложен грубый план Пушечного двора и ближайших погребов. Красной чертой обозначили место для подкопа.

Артемий отнёс бумаги Петру.

Государь сидел за столом, заваленным протоколами. За несколько дней он осунулся. Глаза покраснели, пальцы были перепачканы чернилами.

— Что принёс?

— Тайнопись разобрали, государь. Стрельцам давали деньги через купцов. А ещё кто-то наметил подкоп к пороховому погребу.

Пётр выхватил чертёж.

— С чего ты взял?

— Вот склад, вот стена. Красная черта идёт от соседнего двора. Если бы добрались до пороха, пожар мог весь этот конец Москвы разнести.

Государь вгляделся в угол листа, где виднелись две латинские буквы.

— Чья рука?

— Наверняка сказать не могу. Подпись соскоблена. Остались «F» и «T». В письме несколько раз назван Франц. Может статься, Тиммерман.

Пётр резко поднял голову.

Франц Тиммерман был одним из его первых учителей. Он обучал юного царя арифметике, показывал артиллерийские орудия, помогал разбираться в устройстве старого английского бота. Пётр мог сердиться на наставника, мог месяцами не вспоминать о нём, но мысль о предательстве, похоже, не укладывалась у него в голове.

— Может статься? — переспросил он.

— Только по этим буквам обвинять нельзя, — осторожно ответил Артемий. — Надобно сверить почерк. И спросить, где он был в последние месяцы.

— Верно говоришь.

Пётр распахнул дверь.

— Меншиков! Ко мне!

Тиммермана дома не оказалось. Преображенцы обыскали его жильё в Немецкой слободе, нашли дорожный сундук, несколько пустых тайников и печь, в которой ещё тлели обгоревшие листы. Слуга уверял, что хозяин уехал накануне по торговым делам. Куда именно — не знал.

Ромодановский выслушал доклад без видимого удивления.

— Предупредили, — сказал он. — Значит, в приказе либо среди караульных язык длинный.

— Найди, чей, — приказал Пётр.

Допросы продолжились. Пётр присутствовал на них сам и временами задавал вопросы до рассвета. Артемия туда почти не допускали. Он видел только, как по коридорам водят скованных стрельцов, и слышал крики из дальних комнат.

Поначалу пленные повторяли одно и то же: жалованья не платили, семьи голодали, служба на границе стала невыносимой. Потом признания сделались подробнее. Называли посыльных, десятников, торговых людей. Кто-то говорил о Софье. Кто-то утверждал, что царевна ничего не знала, а её именем прикрывались.

Пётр не верил никому.

Первые казни состоялись ещё до холодов. Главарей, осуждённых Шеиным после боя, повесили. Затем расследование разрослось. В Москву свозили новых подозреваемых, поднимали старые дела, отыскивали родственников беглецов. К октябрю по городу уже знали, что государь готовит большую расправу.

В ночь перед ней выпал первый снег.

Он был мокрым и сразу таял на крышах, но к утру Красная площадь побелела. Туда согнали народ. Пришли бояре, приказные, купцы, служилые люди. Никто не хотел оказаться среди тех, кто отказался смотреть.

Артемий стоял рядом с Меншиковым, недалеко от помоста. Мороз был слабым, но осуждённых вывели в одних рубахах. У многих руки посинели от холода и тугих верёвок.

Пётр наблюдал за приготовлениями с каменным лицом.

Палачи работали тяжело. Топор не всегда отсекал голову с первого удара. Тогда в толпе пробегал глухой ропот и тут же стихал. Кто-то крестился, кто-то отворачивался. Женщины плакали, стараясь не повышать голоса.

На снегу расплывались тёмные пятна.

Артемий продержался недолго. После очередного удара его замутило. Он отошёл к стене, упёрся ладонью в холодный камень и несколько раз глубоко вдохнул.

Меншиков подошёл следом. Он тоже был бледен.

— Дурно?

— Сам видишь.

— Смотри не свались. Государь того не любит.

— А это кому-нибудь может нравиться?

— Нравиться не должно, — тихо ответил Меншиков. — Только иначе бунт не уймёшь.

— Всех ли тут по правде судили?

Меншиков помолчал.

— По правде нынче один Господь судит. А на земле — как сумеют.

Ответ вышел неожиданно честным. Артемий посмотрел на него, но тот уже отвернулся к помосту.

— Я хотел быть полезным в другом, — сказал Артемий. — Корабли строить, мосты. А теперь разбираю бумаги, после которых людей ведут на плаху.

— По твоим бумагам нашли подкоп. Кабы порох рванул, погибло бы куда больше. Не бери на себя чужую вину.

— Легко сказать.

— А я и не говорил, что легко.

У Лобного места сидел юродивый в рваной рубахе. Он раскачивался, глядя на окровавленный снег, и бормотал:

— Кровь тёплая, снежок холодный… Всех укроет, никого не спросит…

Стражник хотел прогнать его, но Пётр велел не трогать.

Казни продолжались несколько дней. После них Москва притихла. В Немецкой слободе по вечерам рано запирали двери. На рынках говорили шёпотом. Даже пьяных песен стало меньше.

Когда основные допросы закончились, Пётр собрал ближних в Преображенском. За столом сидели Ромодановский, Гордон, Лефорт, Меншиков и Артемий. Перед государем лежали расшифрованные письма.

— Тиммерман ушёл на север, — сказал Ромодановский. — Через Новгород либо Псков. Деньги купеческие, подводы тоже их. Если доберётся до шведской Ливонии, искать станет труднее.

— Зачем ему к шведам? — спросил Гордон.

— Продаст то, что знает, — отрезал Пётр. — Укрепления, пушки, устройство приказов.

Он повернулся к Артемию.

— Шифр ты разобрал. Купеческие записи тоже знаешь. Поедешь с Меншиковым. Возьмёте людей и подьячих. В Новгороде сыщете тех, кто давал серебро. Потом выйдете на Тиммермана.

— Живым брать? — спросил Меншиков.

— Живым. Мёртвый ничего не расскажет.

— Понял, государь, — ответил Артемий.

— Не «понял», а «исполню», — пробормотал сидевший у стены Кривоносов.

Пётр услышал и усмехнулся:

— Вот и исполняй, Воронцов.

На следующий день отряд выехал из Москвы. Вместе с Артемием и Меншиковым отправились пятеро преображенцев, двое подьячих и проводник, хорошо знавший северные дороги.

Путь оказался тяжёлым. Осенние дожди размыли колеи, на низких местах телеги садились по ступицы. Ночевали на станциях и в крестьянских избах. Иногда спали прямо на полу, положив под голову свёрнутый кафтан.

В Новгороде след отыскался быстро. Купец Иван Шустов, державший соляные промыслы, при виде царской грамоты побелел. Запираться он не стал. Признал, что передавал деньги стрельцам, давал подводы и хранил письма.

— Кто велел? — спросил Меншиков.

— Иноземец, ваша милость. Пожилой. Русскую речь знает. Назвался Францем.

— Тиммерман?

Шустов опустил голову.

— Имени родового не сказывал. Только на руке у него перстень был, с корабликом. И ходил с ним другой человек — помоложе, со шрамом через щёку.

Артемий разложил перед купцом несколько бумаг.

— Эти письма он приносил?

— Его рука. Верно говорю.

— Куда уехал?

— В Псков. Оттуда хотел к ливонскому рубежу.

На всякий случай Шустова оставили под стражей. В тот же вечер отряд двинулся дальше.

Температура упала. Грязь по утрам схватывалась коркой, из луж торчал тонкий лёд. Лошади скользили на промёрзшей дороге. Один из подьячих простудился и остался на станции, но остальные не задержались.

В Пскове выяснилось, что беглецы опережали их на два дня. Они купили сани, хотя снега лежало ещё мало, и наняли местного возницу. Дальше след вёл на запад.

— Если перейдут рубеж, государевой грамотой там не помашешь, — заметил Меншиков.

— Значит, надо догнать прежде, — ответил Артемий.

К вечеру следующего дня пошёл снег. Сначала редкий, колючий, потом густой. Дорога побелела, и свежий след полозьев стал виден издалека.

У пограничной заставы обнаружились брошенные сани. Рядом стояла крытая повозка, приготовленная для дальнейшего пути. Двое путников спорили со стражниками, показывая бумаги.

— Стоять! — крикнул Меншиков. — Именем государя!

Пожилой человек обернулся.

Это был Тиммерман. Артемий видел его прежде лишь несколько раз, но узнал сразу. Лицо инженера осунулось, седые волосы выбились из-под шапки. Рядом стоял мужчина со шрамом через щёку.

Он первым схватился за пистоль.

Выстрел прогремел слишком быстро. Пуля пробила край саней. Преображенцы бросились вперёд. Человек со шрамом успел выхватить шпагу, ранил одного солдата в руку, но его повалили в снег и прижали прикладом.

Тиммерман не сопротивлялся. Он смотрел на Артемия устало и зло.

— Значит, ты, Воронцов, — сказал он по-русски с заметным акцентом. — Пётр послал тебя.

— Государь велел доставить вас живым.

— Государь… Я служил ему столько лет. Учил его, терпел его гнев. А теперь за мной гонятся, как за вором.

— Вы бежали. И жгли бумаги.

— Потому что меня всё равно объявили бы виновным.

Артемий достал сложенный лист с копией письма.

— Это ваша рука?

Тиммерман глянул на него и отвёл глаза.

— Я хотел, чтобы Пётр остановился.

— Для этого вы дали деньги мятежникам?

— Я не звал их резать неповинных людей. Стрельцы хотели вернуть старый порядок. Я думал, одного их выступления хватит, чтобы царь задумался.

— А подкоп к пороховому погребу для чего устроили?

Тиммерман нахмурился.

— Подкоп должен был остаться угрозой. Порох никто не собирался поджигать.

Меншиков подошёл поближе.

— Довольно с него. В Москве наговоришься.

Беглецам связали руки и посадили в разные сани. Раненому преображенцу перевязали предплечье. Пуля прошла навылет, кость не задела.

Обратная дорога заняла больше недели. Тиммерман почти всё время молчал. Лишь однажды попросил Артемия передать Петру, что не продавал шведам чертежей укреплений.

Суд был недолгим, но казнить старого наставника Пётр не решился. Тиммермана признали виновным в помощи мятежникам, лишили службы и отправили в монастырское заточение. Человека со шрамом передали Преображенскому приказу. Купцов, дававших деньги, ждали отдельные разбирательства.

Артемию выдали сто рублей серебром и добротный кафтан.

Пётр вручил награду сам.

— Бери. Заслужил.

— Я не ради серебра старался, государь.

— Ведомо мне.

Он положил руку Артемию на плечо.

— Отдохни. Потом снова за дело. Со шведами долго мирно не проживём.

Глава 10. Предгрозье

После стрелецкого розыска Москва притихла. На площадях ещё стояли чёрные столбы, в приказах перебирали дела сосланных, а Пётр уже торопил людей с новым войском. Старому он больше не верил.

Набор в солдаты начался ещё в конце 1699 года. С монастырских и помещичьих земель брали даточных людей, свозили их под Москву, наскоро учили строю и ружейным приёмам. Преображенский и Семёновский полки давно перестали быть потешными. Они стали гвардией. На них равняли остальных, хотя равнение пока выходило больше на бумаге.

Артемий Сергеев сын Воронцов всю зиму провёл на Пушечном дворе. После стрелецкого дела Пётр стал доверять ему куда больше и велел отвечать за артиллерийские работы. Чина не дал, особой грамоты тоже.

— За пушки спрос с Воронцова, — объявил государь.

Такого приказа оказалось довольно. Приказные перестали требовать у Артемия подтверждений, мастера выслушивали его, пусть и без охоты.

Семён Кривоносов находился при нём почти безотлучно. Прежде он учил Артемия грамоте, теперь вёл бумаги, составлял ведомости, договаривался с чиновниками и следил за казёнными расходами. Сам Артемий уже писал без прежних ошибок и свободно читал по-старорусски. С немецкими книгами дело шло хуже. Привезённые из Европы сочинения об инженерном деле приходилось разбирать медленно, порой по одной странице за вечер.

Пушечный двор жил по старым порядкам. Каждый мастер держался собственных мерок. Стволы одного названия отличались друг от друга, ядра сортировали перед самой стрельбой, а за негодную отливку нередко платили как за хорошую. Лафеты делали из непросушенного дерева. На московском дворе это было не слишком заметно, зато в походе оси гнулись, колёса лопались, и тяжёлое орудие оставалось посреди дороги.

Артемий не пытался переделать всё разом. Для начала ввёл общие шаблоны к нескольким калибрам, велел проверять готовые стволы и усиливать лафеты железными полосами. Казна больше не принимала явный брак.

Из-за этого поднялся шум. Мастера ходили жаловаться, литейщики кивали на дедовские обычаи. Один старик в сердцах швырнул форму и ушёл. Артемий не позвал его обратно. На освободившееся место поставили молодого подмастерья, который через неделю уже работал по новым меркам.

К весне дело выправилось. Орудий изготовили больше обычного, но главное — для них не приходилось подбирать ядра на глаз.

Пётр нагрянул без предупреждения. Осмотрел мастерские, заглянул в литейную яму, велел выкатить во двор одну из пушек. Из неё выстрелили трижды. Государь подошёл к ещё тёплому стволу и потёр ладонью закопчённый металл.

— Годится.

Одного слова Артемию хватило.

Войско тем временем готовилось к походу. По ведомостям оно выглядело внушительно, в строю — не очень. Гвардейцы уверенно выполняли команды и не путались при заряжании. Новые солдаты сбивали шаг, роняли шомполы, косились на офицеров и вздрагивали от пушечных выстрелов. Многие ещё весной пахали землю и даже сапог прежде не носили.

На учениях Артемий видел, чего стоят такие полки. В Европе ему доводилось наблюдать солдат, которых муштровали годами. Здесь на всё отвели несколько месяцев. Но война уже началась, и ждать никто не собирался.

В конце августа 1700 года армия выступила из Москвы.

Первые полки шли под барабаны, с распущенными знамёнами. За гвардией тянулись пехота, драгуны, пушки и обозные телеги. У городских ворот толпился народ. Кто-то крестил уходящих, кто-то кричал вслед, мальчишки бежали за колонной, пока их не прогнали плетью.

Праздничный вид поход потерял скоро. Строй растянулся, телеги начали ломаться, лошади выбивались из сил.

Артемий ехал возле артиллерии. За плечом висела кожаная сумка с расчётами и чертежами. Он берег её тщательнее, чем шпагу. Семён Кривоносов следовал сзади на низкорослой кобыле и вёз бумаги в промасленном футляре.

Меншиков нагнал их у перевернувшегося воза.

— Ну что, инженер, дождались войны?

— Дождались. Радости только мало.

— Радоваться опосля будем.

Он засмеялся и ускакал вперёд.

Погода словно издевалась над войском. Сначала стояла жара, и люди задыхались в пыли. Потом зарядили дожди. Дорога раскисла, колёса проваливались по ступицы. Одну пушку вытаскивали из болота шестью парами лошадей, другую пришлось разгрузить и разобрать прямо на дороге.

Артемий целыми днями мотался вдоль обоза. Искал кузнецов, проверял оси, спорил с артиллерийскими служителями из-за мокрого пороха. К вечеру он едва держался в седле, а утром всё начиналось заново.

В Новгороде войско остановилось, чтобы пополнить припасы и собрать отставшие части. Там Пётр созвал совет.

На столе разложили карту Нарвы. Город стоял на западном берегу реки, напротив Ивангорода. Обе крепости находились у шведов и поддерживали друг друга огнём. На карте всё выглядело просто: несколько линий, точки бастионов, синяя полоса воды. Настоящие стены были куда убедительнее.

На совет пришли Головин, Вейде, Трубецкой и другие начальники. Герцог де Круа держался с достоинством человека, которому приходилось служить среди неучей. Пышные усы его подрагивали всякий раз, когда русские генералы начинали спорить.

— Быстро крепость не взять, — сказал он. — Нужны батареи и осадные траншеи.

— А король шведский? — спросил Пётр.

— У него меньше людей.

— Людей меньше, зато солдаты обученей

Герцог не ответил.

Пётр повернулся к Артемию:

— Что скажешь об укреплениях?

— Нужны две линии. Одна против крепости, другая наружу. Если шведское войско подойдёт, лагерь окажется между ним и гарнизоном. И стыки полков нельзя оставлять открытыми.

— Столько земли до морозов не вынуть, — возразил де Круа.

— Тогда надо сперва укрепить слабые места.

Герцог смерил Артемия тяжёлым взглядом. Спорить дальше не пришлось.

— Наружный вал делать, — решил Пётр. — Воронцов ответит.

К Нарве подошли в конце сентября. Осадные работы начались уже в октябре.

Шведы встретили русскую армию ядрами. Первые выстрелы легли с недолётом, затем пристрелялись. Одно ядро разбило телегу, другое вспахало землю возле солдат, тащивших плетёный тур. Люди бросились в стороны, но офицеры быстро загнали их обратно.

Днём рыли траншеи и ставили батареи. Ночью работали при свете закрытых фонарей. Костры старались не жечь: с крепостных стен по ним сразу открывали огонь.

Артемий размечал наружную линию и выбирал места для орудий. Русский лагерь вытянулся на несколько вёрст, людей не хватало. Одни начальники исправно присылали солдат на земляные работы, другие ссылались на караулы, болезни и собственные приказы. Особенно плохо шло дело там, где сходились дивизии. Никто не хотел отдавать людей на чужой участок.

Как-то рядом с Артемием ядром убило землекопа. Только что тот бранился из-за сломанной лопаты, а потом его отбросило к самому рву. Артемий приказал унести тело и продолжил разметку. Чужую кровь на рукаве заметил лишь вечером.

В ту ночь к нему пришёл молодой сержант Преображенского полка. Худой, белобрысый, с красными от ветра глазами.

— Михаил Щепотьев. Государь велел учиться у вас укреплениям.

Артемий подвинулся, освобождая место у костра.

— Чертить умеешь?

— Немного.

— Научишься. Только здесь больше лопатой работают, чем пером.

Щепотьев оказался толковым. Вопросами не досаждал, порученное исполнял. Через несколько дней он уже сам водил землекопов на линию, а по ночам переносил испорченные дождём планы на чистую бумагу.

Октябрь выдался мокрым. Траншеи наполнились водой, сапоги не успевали просыхать. Солдаты болели, хлеб подвозили с перебоями. Осадные орудия били по стенам, но толку было мало. Хороший порох быстро закончился, старые ядра подходили не ко всем стволам.

В середине ноября лазутчики донесли, что Карл XII идёт к Нарве. С ним было около десяти тысяч человек. По русским меркам — небольшое войско. Однако это были солдаты, успевшие побывать в настоящем бою.

Пётр решил ехать в Новгород: торопить подход частей, разбираться с подвозом и искать помощи у союзников. Командование армией он оставил де Круа.

Артемий перехватил государя у конюшни.

— В войске уже тревога. Если вы уедете солдаты, решат, что дело плохо.

Пётр натягивал перчатки. Лицо у него осунулось, под глазами залегли тени.

— Дело и так плохо. Здесь десятки тысяч ртов, а хлеба на них нет. Без обоза армия разбежится сама.

— Вал не закончен, государь. Между Головиным и Вейде почти голая линия.

— Так заканчивай.

— Людей не дают.

Пётр с силой дёрнул ремень перчатки.

— Бери у ближних полков. Сошлись на меня. Начнётся бой — держись сколько сможешь. А не сможешь, выводи людей. Пушки ещё отольём.

Утром государь уехал.

Девятнадцатого ноября подморозило. Вода в траншеях схватилась льдом. Потом повалил густой снег, поднялся ветер. К полудню соседний вал исчез за белой мутью.

Первые выстрелы приняли за случайную пальбу. Затем со стороны передовой донеслись частые залпы и крики:

— Шведы идут!

Карл не растянул войско вдоль всего русского лагеря. Его колонны ударили по нескольким слабым участкам, главным образом между дивизиями. Под прикрытием метели шведы подошли почти вплотную. Синие мундиры увидели лишь тогда, когда передние ряды уже спускались в ров.

Артемий находился у батареи. Орудия дважды выстрелили в белую пелену. После второго залпа мимо побежала пехота. Один расчёт дрогнул и бросил пушку.

— Назад! — кричал Артемий. — К орудиям!

Никто не слушал. По дороге неслись солдаты, обозные, лошади без седоков. Одни кричали, что командиры предали, другие — что шведы уже окружили лагерь. Началась паника. Полки перемешались.

Щепотьев возник из метели с десятком преображенцев.

— Куда идти?

— К переправе. Удерживай подход и разыщи сапёров.

— А вы?

— Соберу пушкарей.

На батарее остались старый фейерверкер, прапорщик и два канонира. Они пытались повернуть орудие, но колесо намертво засело в грязи.

Сквозь снег проступили тёмные фигуры.

— Бросай пушку! — приказал Артемий. — Запалы забрать и отходить!

Канониры побежали. Артемий ухватил старика за ворот и почти волоком потащил за вал. Позади полыхнуло, следом грянул взрыв.

За земляным выступом держались преображенцы. Среди них оказался Меншиков — без шляпы, с рассечённой щекой.

— Воронцов, беги сюда!

Гвардейцы дали залп. Синие фигуры пропали в метели.

— Уходим к мостам, — приказал Меншиков. — Здесь уже всё.

Отступление быстро превратилось в давку. Главный наплавной мост не выдержал: настил разошёлся под людьми и телегами. Солдаты падали в ледяную воду, хватались за брёвна и друг за друга. На берегу бросали раненых, оружие, пороховые ящики. Весь осадный обоз оставался неприятелю.

Щепотьев отыскал ниже по реке малую переправу. Его люди пропускали отступавших группами и прикрывали подход. Когда появились Артемий с Меншиковым, на ближнем берегу оставалась едва ли сотня человек.

Голова сержанта была перевязана окровавленной тряпкой.

— Переходите! — крикнул он.

— Вместе, — ответил Артемий.

Они ушли одними из последних. Сапёры подожгли настил. Пламя побежало по доскам, добралось до опор, и мост с треском осел в воду.

Ночью уцелевшие двинулись к Новгороду. Артемий потерял шапку и шпагу, прожёг рукав кафтана. Однако сумка с чертежами осталась при нём. Семёна нигде не было. Артемий спрашивал встречных, но никто писца не видел.

На коротком привале люди валились прямо в снег. Меншиков долго молчал, потом сказал:

— Разбили нас.

Перед глазами у Артемия стояли недостроенный вал, брошенные пушки и чёрная вода под обломками моста. Месяцы работы пропали за несколько часов.

— Пётр спросит, отчего не удержались, — произнёс Меншиков.

— Отвечу как было.

— И как же было?

Артемий поправил ремень сумки.

— Войско мы собрали, но армией оно стать не успело. Вал этого исправить не мог.

Больше они не говорили. Под утро колонна снова тронулась в путь. Позади остались Нарва, артиллерия и погибшие. Впереди ждал с докладом государь.

Глава 11. Пепел и железо

В Новгород вошли к заутрене. Над Волховом ещё лежала темень, а на Софийской стороне уже звонили. Звон плыл над крышами ровно и спокойно, будто не было ни Нарвы, ни бегства, ни замёрзших на дорогах людей.

Артемий не спал третьи сутки. В седле держался одним упрямством. Кафтан задубел от грязи и крови, волосы пахли дымом, левый сапог разошёлся по шву. При каждом шаге лошади в дыру набивался снег. Сумку с бумагами он не выпускал из рук. Там лежали чертежи — почти всё, что удалось спасти.

Меншиков ехал рядом. Щека его была обвязана серой тряпицей, шапку он потерял, однако сидел прямо. Позади брели остатки инженерной роты: двенадцать человек из сорока.

— Двенадцать, — сказал Артемий.

— Чего?

— Моих осталось двенадцать. Каждого по имени знал.

Меншиков долго молчал.

— У меня от двух сотен тридцать семь собрались. И про имена не говори.

Новгород был набит отступившими полками. Солдаты лежали под навесами, у церковных оград и прямо на улицах, подложив под головы ранцы. Вместо одеял натягивали на себя кафтаны и рогожи. У костров грелись раненые. Кто стонал, кто ругался, кто смотрел в огонь и не отзывался ни на какие слова.

У первого попавшегося поручика Меншиков спросил, где государь.

— На Торговой стороне. С утра велел всех старших чинов собрать.

В воеводском доме было тесно. У стен стояли офицеры, дьяки и посыльные. В горнице пахло мокрой шерстью, свечным салом и потом. Пётр сидел под образами, положив перед собой несколько исписанных листов. Лицо его осунулось, глаза покраснели.

Он не был под Нарвой в день разгрома и теперь заставлял уцелевших рассказывать обо всём по порядку. Из показаний выходило одно и то же: полки растянули, начальство перессорилось, земляные укрепления не закончили. Когда шведы ударили в метель, новонабранные солдаты смешались. Наёмные начальники попытались сдаться, мост через Нарову рухнул под бегущими.

Герцог де Круа ничего объяснить уже не мог: он находился у шведов в плену. За него оправдывались другие.

Пётр выслушал последнего полковника и сгрёб бумаги в сторону.

— Значит, опять снег виноват, — сказал он. — Снег, порох, мост. Только мы сами ни при чём.

Никто не ответил.

— Побили нас по заслугам. Числом хвалились, а строю не знали. Солдат набрали, да не выучили. Офицеров поставили, да половина своих людей не понимает. Вот и вся причина.

Он говорил без крика, и оттого в горнице становилось ещё тише.

— Теперь не оправдания нужны. Чем армию пополнять? Где брать пушки? Как полки учить? Головин, говори.

Головин поднялся из-за стола.

— Государь, потери ещё считают. Осадные и полковые орудия почти все оставлены неприятелю — около ста сорока пяти. Там же мортиры, порох, ядра и большая часть обоза. В иных полках недостаёт половины людей. Нужны новые наборы и деньги.

— И время, — добавил Пётр. — Которого Карл нам не даст.

Вейде сказал, что прежде всего надобно привести в порядок офицерский состав и учить полки единому строю. Пётр кивнул:

— Устав переделаем. Знающих людей вербовать будем, только впредь не отдадим им всю армию без присмотра.

Затем он заметил Артемия.

— Воронцов. Подойди.

Артемий вышел к столу.

— Твои орудия тоже шведу достались?

— Восемьдесят стволов с Пушечного двора, государь. И полковой запас.

— Мне ведомо, сколько пропало. Скажи мне, когда новые у нас будут.

Артемий хотел ответить сразу, но перед глазами встали разбитые батареи, брошенные зарядные ящики и люди, лежавшие возле пушек. Он проглотил сухой ком в горле.

— Если делать по-прежнему, понадобится год. Может, больше.

— А по-иному?

— К лету можно собрать новый парк. Только мастерскую придётся устроить здесь, поближе к войску. Железо и медь везти с Олонца, из Тулы и Москвы. Ещё нужна колокольная бронза.

По горнице прошёл шорох.

— Колокола снимать предлагаешь? — спросил удивленно Пётр.

— Не со всех церквей. С пустых и разорённых. Треснутые тоже брать. В них готовая медь и олово. Иначе металла не хватит, государь.

Кто-то у стены пробормотал про святотатство. Пётр резко повернул голову, и говоривший умолк.

— Церковные люди шум поднимут, — сказал государь. — И без того во мне антихриста видят.

— Если швед придёт сюда, он колоколов не пожалеет.

Пётр потёр ладонью лоб.

— Что ещё?

— Мастера. Литейщики, кузнецы, плотники. Не случайные мужики, а те, кто дело знает. Нужна государева грамота, чтобы их отпускали с заводов и из вотчин.

— Сколько просишь?

— Шесть месяцев.

— Много.

— Меньше не обещаю.

Пётр посмотрел на него исподлобья, потом ударил ладонью по столу.

— Ладно. Ставь мастерскую. Колокола брать лишь негодные либо с запустелых храмов, и без согласия митрополита не трогать. С Иовом поговорю сам. Грамоту на мастеров получишь. Но к лету дай мне пушки, Воронцов. Не разговоры — пушки.

— Дам, государь.

На крыльце Артемий ухватился за перила. Колени вдруг ослабели. Пока шёл совет, усталость словно отступила, теперь же навалилась разом.

Меншиков вышел следом.

— Хорошо ты про колокола сказал.

— Ничего хорошего. Просто другого металла мало.

— Всё одно додумался.

Артемий покачал головой. О бронзовых орудиях и церковных колоколах он читал в иностранных книгах. Семён Кривоносов когда-то выучил его грамоте, а дальше пришлось разбираться самому — медленно, со словарями, нередко не понимая половины написанного.

— Страшно мне, признался Артемий.

— Мне тоже. После Нарвы всякому страшно. Только работать всё равно придётся.

Мастерскую устроили за городской стеной, на левом берегу Волхова. Там пустовали старые соляные амбары: два каменных и три деревянных. До воды было близко, баржи могли подходить прямо к берегу. Если бы случился пожар, огонь не перекинулся бы на посад.

Первые недели выгребали мусор, чинили кровлю, складывали горны. Солдаты таскали кирпич, плотники ставили навесы. Артемий составлял списки, ругался с поставщиками, ездил к воеводским дьякам. Спал в амбаре на соломе. Кормились хлебом, луком и горячим сбитнем.

Щепотьев остался при нём. За Нарву сержанта хотели произвести в прапорщики, но он попросил повременить.

— Сначала делу выучусь, — сказал он. — Бумагу носить и без науки можно.

Артемий назначил его помощником. Тот принимал подводы, вёл счёт инструменту и следил, чтобы работные люди не разбегались по кабакам. Вечерами он разбирал чертежи и задавал столько вопросов, что порой Артемий от него прятался.

Когда сам не знал ответа, доставал записи и иностранные книги. Не всякая книжная премудрость годилась для русского двора. Одно требовало дорогих станков, другое — хорошей стали, третье красиво выглядело на бумаге, но разваливалось при первой пробе.

К середине декабря прибыли мастера из Устюжны, Тулы и московского Пушечного двора. Набралось около шестидесяти человек. Старшим среди литейщиков был Ерофей Кузьмич Кривов — сутулый старик с рябым лицом и обожжёнными руками.

Чертежи он просмотрел молча. Потом ткнул ногтем в изображение ствола.

— Облегчить хочешь?

— Хочу, чтобы полковую пушку четыре лошади везли, а не восемь.

— Разорвёт.

— Для того пробные отливки и делаем.

Кривов не спорил. Он вообще больше доверял металлу, чем словам.

От сложных замыслов пришлось отказаться почти сразу. Станок для расточки каналов выходил ненадёжным: железо на резцы было скверное, вал дрожал, а водяное колесо зимой обмерзало. Кривов предложил отливать стволы обычным способом, но тщательнее ставить сердечник и проверять канал калибрами. Артемий согласился. Времени на упрямство не оставалось.

Первые две отливки ушли в брак. В одной открылась раковина, у другой повело казённую часть. Третий ствол выдержал осмотр и усиленный заряд.

— Теперь можно работать, — решил Кривов.

Он знал, как вести плавку по цвету металла, когда поднимать жар и сколько держать форму перед разборкой. Артемий рассчитывал толщину стенок и вес заряда, Кривов переводил эти расчёты на язык печи. Ссорились они часто, зато попусту металл больше не портили.

После разговора с государем митрополит Иов позволил взять треснувшие колокола и несколько колоколов с давно запустевших храмов. Исправные не трогали. Даже так по городу пошёл ропот.

Первый колокол привезли перед Рождеством. Он был небольшой, с длинной трещиной по краю. Старый звонарь пришёл вслед за подводой и стоял возле ворот, пока колокол разбивали тяжёлыми молотами.

— При Грозном отливали, — сказал он. — Два века людей созывал.

Артемий не нашёлся, что ответить.

— Теперь город защищать будет, — произнёс Щепотьев.

Звонарь перекрестил груду бронзовых обломков.

— Дай Бог, чтобы не зря.

К концу декабря в амбарах трудилось уже больше ста человек. Днём и ночью гудели печи, стучали молоты. Железо шло с Олонецких заводов и из Тулы, медь доставляли через Москву. Подвоз запаздывал, подводы вязли в снегу, угля вечно не хватало.

К январю изготовили первые десять полковых пушек. Стволы поставили на деревянные дубовые лафеты, усиленные железными полосами. Орудия вышли легче прежних, но чудес Артемий не ждал. Главное — они выдерживали усиленный заряд и били достаточно ровно.

Испытывали их за городом, на замёрзшем берегу. Пётр приехал без свиты, в коротком кафтане, и сам осмотрел каждую пушку. Проверил запальное отверстие, заглянул в канал, потянулся к колесу лафета.

После выстрела ядро ударило в земляной вал шагах в семистах.

— Неплохо, — сказал государь. — Сколько будет к весне?

— Тридцать. Если металл не задержат.

— Мало.

— Больше обещать, государь - значит врать.

Пётр нахмурился, но спорить не стал.

Тогда же проверили картечь. Никакого пороха между пулями Артемий закладывать не позволил: от такого заряда ствол могло разнести. Железные пули уложили в жестяную оболочку вокруг деревянного сердечника. В ста шагах поставили несколько дощатых щитов.

После выстрела два щита развалились, остальные были густо побиты.

Меншиков подобрал пробитую доску.

— По тесному строю страшная вещь.

— На то и картечь, — сказал Артемий.

Пётр велел готовить такие заряды для всех новых орудий.

— После Нарвы швед решил, что мы уже мертвы, — сказал он. — Надо супостата разуверить.

Беда пришла в феврале.

Артемий сидел над чертежом лафета, когда в амбар вбежал Щепотьев.

— Пороховой склад горит!

За окнами стояло красное зарево. Горел дальний бревенчатый сарай, куда накануне сложили несколько бочек готового пороха. Пламя уже добралось до кровли.

Артемий приказал растаскивать соседние штабеля и тянуть воду от проруби. Люди выстроились цепью, но подойти к складу решались немногие. Все понимали, что будет, если загорятся бочки.

— К реке уходите! — закричал Артемий. — За каменную стену!

В это время задняя дверь склада распахнулась. Из дыма выскочил человек в тёмной одежде. В руке у него был смоляной факел.

Он побежал к ограде. Артемий кинулся следом, настиг у самого забора и сбил в снег. Подоспевшие солдаты заломили беглецу руки. С головы его слетел капюшон. Поджигателем оказался шведский шпион.

Его отвели в караульню. Пожар тем временем удалось остановить. Рабочие выкатили большую часть бочек через дверь, выходившую к реке. Двое обожглись, один задохнулся в дыму, но взрыва не случилось. Склад выгорел, соседние строения уцелели.

При шведе нашли письма, деньги и перечень людей, которых надлежало устранить. Имя Артемия тоже значилось в списке.

Пётр приехал утром. Швед не отпирался: назвал себя человеком короля Карла и признал поджог.

— Повесить, — распорядился государь.

Меншиков предложил обменять его на кого-нибудь из пленных.

— Солдат меняют, — ответил Пётр. — А тайных поджигателей нет.

Шведа Юлленшерна повесили на Торговой стороне. Артемий на площадь не пошёл. Он сидел в мастерской и перебирал закопчённые бумаги.

К марту мастерская дала двадцать пять орудий. В апреле число их дошло до сорока. Когда дороги немного просохли, пушки отправили к армии Шереметева, действовавшей против шведских отрядов в Ливонии.

Артемий ехал вместе с обозом. Он похудел, лицо почернело от недосыпа, но в седле держался прямо. Щепотьев скакал рядом — теперь уже прапорщик, произведённый по государеву приказу.

Позади громыхали сорок пушек на новых лафетах. Не чудесные и не невиданные, зато исправные, лёгкие и свои.

Глава 12. Ливонский реванш

Весна 1701 года пришла в Ливонию рано, правда легче от этого не стало. В начале апреля снег осел и за несколько дней ушёл в землю. На месте зимних дорог остались бурые потоки. Телеги проваливались по ступицы, лошади рвали постромки, а пушки иной раз приходилось вытаскивать всей ротой.

Артемий шёл возле обоза и с тоской поглядывал на сапоги, купленные перед выступлением в Новгороде. Добротными они казались только в лавке. Теперь кожа разлезалась у подошв, внутрь набивалась холодная жижа. На привалах он сушил портянки у костра и вспоминал прежнюю жизнь. Когда-то натёртая пятка могла испортить ему день. Здесь же на такие вещи никто уже не обращал внимания.

Армия Бориса Петровича Шереметева собиралась у Печор, на границе со шведской Ливонией. Полки были потрёпаны после Нарвы, людей не хватало, офицеров — тем более. И всё же порядок понемногу возвращался. Солдаты учились держать строй, канониры привыкали к новым орудиям, обозные начальники заново считали лошадей и припасы.

Шереметев встретил артиллерийскую команду без торжеств. Он обошёл выставленные во дворе пушки, постучал тростью по одному из лафетов и спросил:

— Не развалятся в первом деле?

— Не должны, Борис Петрович.

— «Не должны» — слабое утешение.

— В Новгороде каждую испытывали двойным зарядом.

Воевода покосился на Артемия, но спорить не стал. На следующий день велел показать стрельбу.

Для пробы выбрали сухое место за монастырскими огородами. В дальнем конце поставили толстый дощатый щит, ближе — два ряда соломенных чучел. Артемий ограничился тремя выстрелами. Ядро разбило щит, картечь разнесла передний ряд и изрешетила второй. Последний выстрел сделали на скорость: обученный расчёт зарядил орудие заметно быстрее старых пушкарей.

Шереметев осмотрел мишени, поднял из травы расплющенную пулю.

— Годится, — решил он. — Только в бою швед соломой набит не будет.

— Потому мы их подпустим ближе.

Борис Петрович хмыкнул:

— Поглядим, инженер.

Весь 1701 год прошёл в коротких походах. Русские отряды переходили границу, тревожили гарнизоны, отбивали скот и фураж, а при появлении крупных сил отходили к Пскову. Шереметев торопиться не хотел. После Нарвы никто не желал снова ставить всё на один бой.

Артемий использовал передышки для обучения расчётов. Канониры работали до темноты: меняли позиции, подкатывали орудия, определяли расстояние на глаз.

Настоящая проверка случилась зимой.

В конце декабря Шереметев узнал, что Вольмар фон Шлиппенбах расположил отряд у мызы Эрестфер. Шведов было несколько тысяч. Русских — значительно больше, хотя часть войска составляли нерегулярная конница и казаки. Мороз стоял крепкий. Снег скрипел под колёсами, у лошадей белели от инея морды.

На совете Шереметев положил ладонь на карту.

— Долго мы кланялись шведу. Пора и ему поклониться нам.

К Эрестферу подошли 29 декабря по старому стилю. Передовые русские части наткнулись на шведов ещё на марше, и сражение едва не началось без общего приказа. Конница смешалась на узкой дороге, из-за леса затрещали ружейные залпы.

Артемий поставил батарею на пологом подъёме у поля. Земля промёрзла, поэтому колёса не вязли, зато расчётам пришлось ломами расчищать места для лафетов. Щепотьев повёл несколько орудий правее, к опушке.

Шведская пехота показалась за редким кустарником. Она шла ровно, с распущенными знамёнами. После Нарвы этот строй слишком хорошо запомнился русским солдатам. В первых рядах кто-то невольно попятился.

— Стоять! — крикнул Артемий. — Зарядить ядром!

Стрелять он приказал не сразу. Дождался, пока офицеры выровняют орудия, и лишь тогда опустил руку.

Залп вышел не дружный, но лёг верно. Ядра прорвали шведские шеренги. Пока противник перестраивался, пушки успели ударить ещё раз. Затем в ход пошла картечь. На снегу появились тёмные полосы, строй дрогнул.

На правом фланге шведские драгуны попытались обойти русскую линию, но попали под огонь батареи Щепотьева. Атака захлебнулась. Вскоре вперёд пошла русская пехота, следом ударила конница.

Бой продолжался несколько часов. Шлиппенбах сумел вывести часть людей, однако его отряд был разгромлен. Русским достались пленные, знамёна и несколько орудий. Потери тоже оказались немалыми, но после Нарвы никто не считал эту цену чрезмерной.

Шереметев прибыл на батарею уже в сумерках на хромом коне и в полушубке, забрызганном кровью. Чьей, чужой или собственной, Артемий так и не понял.

— Ну что, полковник Воронцов, — начал с ходу Борис Петрович, — не обманули нас твои пушки. Принимай от меня сердечные поздравления!

Он слез с коня и по-отечески обнял Артемия, а затем пошёл дальше осматривать полки.

Щепотьев, наблюдавшей за этой картиной, сидел в этот миг у разбитого зарядного ящика. Его трясло, хотя мороз к вечеру ослаб.

— Я думал, они и на энтот раз сомнут, — признался он.

— Все так думали.

— И вы?

Артемий вытер с лица копоть.

— И я. Просто говорить об этом мне было некогда. Да и некому.

Победа при Эрестфере стала первым русским крупным успехом в Северной войне. По полкам разошёлся царский приказ о наградах. Пётр велел выбить медали, Шереметев получил чин генерал-фельдмаршала. Для солдат важнее было другое: шведы оказались не непобедимыми. Они отступали, бросали оружие и просили пощады, как всякие другие люди.

Весной 1702 года походы возобновились. Теперь Шереметев действовал смелее. В июле его войско встретилось со Шлиппенбахом у мызы Гуммельсгоф. Сражение вышло тяжёлым и беспорядочным. Вначале шведы потеснили русские передовые части, но затем попали под удар главных сил. Артиллерия расстреливала плотные порядки с близкого расстояния. К вечеру отряд Шлиппенбаха перестал существовать как организованная сила.

После Гуммельсгофа дорога во внутреннюю Ливонию была открыта. Русские в отместку разоряли шведские поместья, жгли запасы, брали небольшие укрепления. Война становилась всё более жестокой с обеих сторон.

В одном из лагерей Артемия разыскал Меншиков. Александр Данилович прибыл с царским поручением, усталый и злой после долгой дороги.

— Разведка доложила, что король Карл за Августом сейчас по Польше гоняется, — сказал он, придвигаясь к огню. — Государь решил временем воспользоваться. Пойдём на Неву.

— На Нотебург?

— На него. Возьмём Орешек — получим выход из Ладоги. А дальше видно будет.

— Когда выступать?

— Осенью. Готовь тяжёлые орудия.

В сентябре русская армия подошла к Нотебургу. Указанная крепость располагалась у истока Невы и занимала почти весь небольшой остров. Ее каменные стены и башни, а также вода вокруг делали её трудной для взятия. В крепости был численность в четыре сотни человек, который не планировал сдаваться.

Приходилось потеть. Осадные батареи ставили на обоих берегах. Нужно было рубить лес, укреплять топкие площадки брёвнами, подвозить ядра по разбитым дорогам. Артемий активно участвовал в этих процессах и почти не спал. Он переходил от одного орудия к другому, лично проверял заряды и ругался с обозными, которые, по его признанию, привозили не то, что было нужно. Точнее, не того качества.

Обстрел начался в конце сентября и продолжался больше недели. Каменная кладка крошилась плохо. Ядра выбивали куски стен, но удобного пролома всё не было. Шведы отвечали метко: на батареях росло число убитых, несколько пушек разбило прямыми попаданиями.

11 октября русские войска пошли на приступ. Лодки с гвардейцами двинулись к острову под огнём. Лестницы оказались коротки, люди падали в воду, цеплялись за камни и снова лезли вверх. Бой продолжался много часов. Штурмовые части несли потери и Пётр уже думал отозвать их.

Однако к вечеру комендант крепости согласился на почётную сдачу. Из всего гарнизона в строю осталось меньше сотни человек.

Пётр прибыл в Нотебург после капитуляции шведом. Он долго ходил по двору, заглядывал в разбитые башни, расспрашивал офицеров. Лицо у него было утомлённое, без обычного возбуждения.

— Дорого взяли, — сказал он Артемию.

— Очень дорого, государь.

Пётр посмотрел на стену, возле которой ещё лежали тела.

— Значит, удержать теперь обязаны. Назовём крепость Шлиссельбургом. То есть ключом к будущему городу на Неве.

За работу при осаде Артемий получил полковничий чин и право присутствовать на военных советах. Царская милость его не сказать, чтобы сильно не обрадовала. Он знал, что чем выше становился чин, тем труднее было прятаться за чужие приказы. Теперь за ошибки приходилось отвечать самому.

Следующей весной русские двинулись вниз по Неве. Ниеншанц капитулировал 1 мая 1703 года по старому стилю. Через несколько дней солдаты Петра и Меншикова взяли на абордаж два шведских судна, вошедших в реку и не знавших о падении крепости.

А 16 мая на Заячьем острове заложили новую крепость.

День выдался холодным и ветреным. Солдаты расчищали кустарник, освобождая пространство по будущие строения. Торжеств особых по случаю начала строительства новой крепости делать не стали. Прочитали молитву, дали пушечный залп в воздух и почти сразу окунулись в работу, засучив рукава.

Пётр, тем временем, дал Артемию новые поручения. Он подвел его к плану, разложенному на грубо сколоченном столе.

— Ламберт сделал начальную разбивку. Посмотришь батареи и пороховые погреба. Здесь строить трудно: вода, глина, всё ползёт. Нужны сваи и крепкие основания.

— Камня пока мало у нас, государь.

— Значит, сперва дерево и земля. Переделаем после. Главная задача — чтобы швед теперь не выбил нас с Невы.

Летом остров уже сильно изменился. Тысячи солдат и работных людей копали рвы, вбивали сваи, возили землю в мешках и на носилках. Люди болели, тонули, бежали. Ночами вода размывала то, что успели насыпать за день.

Артемий отвечал за несколько участков укреплений, батареи и устройство погребов. От замыслов с каменными стенами пришлось отказаться: не было ни времени, ни материала. Строили земляные бастионы, связывали их куртинами, ставили деревянные палисады. Он предложил поднять пороховые склады выше обычного и окружить водоотводными канавами. После новгородского пожара к хранению пороха он относился почти суеверно.

Однажды вечером после очередного напряженного дня к нему пришёл Щепотьев, ставший к тому моменту капитаном.

— Жениться хочу, господин полковник.

Артемий отложил циркуль.

— Давно ли, братец, решил?

— Давно. Сказать вам не решался. Её Анной Петровной зовут. Отец ее служил при церкви неподалёку от Ниеншанца.

— А она согласна?

— Согласна.

— Тогда зачем тебе моё разрешение?

Щепотьев смутился:

— Так война ведь. Я ж на службе.

— Война ещё долго будет. Если ждать её конца, можно без семьи помереть. Женись.

Капитан расплылся в улыбке, поблагодарил и ушёл, едва не задев плечом притолоку.

Артемий остался один и тут же вспомнил Анну-Марию — её дом, прекрасный голос и тюльпаны у окна.

Глава 13. Солёный ветер

В сентябре 1703 года погода на Неве испортилась. По утрам над водой лежал туман, потом налетал ветер, начинался дождь. На островах вязли подводы, с незаконченных крыш срывало тёс. Лето ушло разом, будто его и не было.

За Артемием прислали из государевой канцелярии. Пётр ждал его в небольшом бревенчатом доме на Берёзовом острове. В комнате было холодно. В незастеклённое окно тянуло сыростью, свеча на столе коптила.

Царь стоял перед картой Голландии.

— Пришёл? Садись.

Сам он не сел. Прошёлся по комнате, заложив руки за спину, затем остановился у окна.

— Крепость на Неве поставили. Ниеншанц взяли. К морю вышли. А держаться здесь чем будем?

— Строится флот, государь.

— Строится, — согласился Пётр. — На Свири корабли делают, и здесь верфи будут. Только одних досок мало. Хороших корабельщиков мало, такелажников почти нет, инструмент негодный. Всякий пустяк из-за границы выписываем.

Он вернулся к столу и ткнул пальцем в карту.

— Поедешь с Меншиковым в Голландию. Данилыч займётся наймом и покупками, а ты осмотришь верфи. Доками поинтересуйся, водоотливными машинами. Чертежи достань, какие сможешь. Ты там уже бывал, язык знаешь, в корабельном деле понимаешь.

Артемий смотрел на карту. Амстердам, Саардам, Роттердам. Знакомые названия, которых он старательно не вспоминал два года.

Пётр заметил его замешательство.

— Что молчишь?

— Думаю, сколько времени понадобится.

— До зимы управитесь. Не за разговорами едете.

Он вручил Артемию подписанные бумаги, позволявшие вести переговоры от имени русской службы.

— И ещё запомни. Теперь ты не только артиллерист. Крепостные и городские работы тоже на тебе, а где новое ремесло понадобится — спрошу первым. Прав получаешь больше, но и спрос будет другой.

Уже у двери Пётр добавил:

— Береги себя. Мёртвый советник мне без надобности.

На дворе Артемия настиг Меншиков. Александр Данилович поездке обрадовался. Он успел составить перечень покупок и прикидывал, кого из иностранных мастеров удастся соблазнить хорошим жалованьем.

— А ты чего кислый? — спросил он. — Не в Сибирь посылают.

— Я не кислый.

— Знаю я. О голландке вспомнил. Как её звали? Анна-Мария?

Артемий недовольно покосился на него.

— Вот видишь, угадал. Не бойся, найдёшь её, если замуж не вышла.

Этого Артемий и боялся. От Анны-Марии не было писем. Впрочем, он и сам ей не писал. Сначала мешала война: походы, литьё пушек, осада Нотебурга. Позже он несколько раз начинал письмо, но всякий раз откладывал перо. Что мог он обещать женщине, когда не знал, где окажется через месяц и останется ли жив?

До Голландии добрались без особых происшествий, хотя осенняя Балтика потрепала их изрядно. В Амстердам вошли под дождём. Мачты и крыши терялись в низких облаках, на причалах кричали грузчики.

Артемий стоял у борта и всматривался в город. За два года дома не стали ни шире, ни выше, каналы не переменили течения. Изменился он сам. В прошлый приезд у него не было почти ничего, кроме знаний и чужого имени. Теперь он носил полковничий чин и исполнял поручение царя. Почему же перед встречей с одной девушкой ему было страшнее, чем перед шведской батареей?

Меншиков снял несколько комнат над таверной. В тот же день там появились купцы, посредники и вербовщики. Они спорили о цене снастей, жалованье мастеров и доставке груза в Россию. Александр Данилович чувствовал себя среди них превосходно. Торговался шумно, сердился, шутил, а уступал редко.

Артемию выдали списки требуемого инструмента и рекомендательные письма. Ему предстояло осмотреть верфи Амстердама и Роттердама, разобраться в устройстве доков, заказать образцы машин и найти людей, согласных ехать на Неву.

Однако первым делом он отправился в Саардам.

Верфь Клааса ван дер Хейдена Артемий узнал ещё с дороги. Над стапелями поднимались корпуса трёх судов. Стучали топоры, визжали пилы, в железных котлах грели смолу. Рабочие бегали по настилам, перекликаясь на ветру.

Клаас вышел из мастерской не сразу. Некоторое время он разглядывал приезжего, потом вытер руку о кожаный передник.

— Воронцов?

— Я, мастер.

— Живой, значит.

Это прозвучало почти приветливо. Они пожали руки.

— Анна-Мария здесь? — спросил Артемий.

Клаас кивнул на лестницу:

— В чертёжной. Где ей ещё быть.

Артемий поднялся наверх. Дверь оказалась приоткрыта. Анна-Мария сидела у окна и копировала обводы фрегата. На столе лежали циркуль, линейка и несколько исписанных листов. Она услышала шаги, обернулась — и застыла.

Перо выскользнуло из пальцев. На чертеже расплылась клякса.

— Артемий...

Он вдруг понял, что не приготовил ни одного подходящего слова.

— Здравствуй, Анна-Мария.

Она встала, но не подошла. Два года всё-таки не прошли бесследно. В её лице прибавилось строгости, светлые волосы были убраны под чепец. Только пальцы остались прежними — в чернилах.

— Я думала, ты погиб, — сказала она. — Потом отец нашёл твоё имя в газете. Там писали о русских победах.

— Мне следовало дать о себе знать.

— Следовало.

Сказано было без упрёка, и оттого Артемию стало ещё тяжелее. Он коротко объяснил, зачем приехал. Рассказал о службе, о строительстве на Неве. Она слушала внимательно, но держалась сдержанно.

Перед уходом он всё же спросил:

— Ты встретишься со мной вечером?

Анна-Мария немного помедлила.

— У моста Святого Петра. В шесть часов.

Он явился раньше назначенного времени. Несколько раз прошёл по мосту туда и обратно, поправил перевязь, одёрнул кафтан. Злился на себя: давно уже не мальчишка, а ведёт себя глупее мальчишки.

Анна-Мария не опоздала. На ней было тёмное платье, плечи закрывал серый шерстяной платок. Они двинулись вдоль канала.

Разговор сперва не ладился. Говорили о заказах Клааса, о подорожавшем дубе, о новом фрегате. Анна-Мария теперь не просто переносила чужие линии на бумагу. Отец доверял ей расчёты, хотя при посторонних предпочитал об этом не распространяться.

Потом Артемий начал рассказывать о новом городе на Неве. О Петербурге. О болотистой земле, о сваях под постройки, о бастионах на Заячьем острове. Вспомнил, как Меншиков оступился на гати и ушёл в грязь по пояс. Анна-Мария рассмеялась. Тут прежняя неловкость наконец ослабла.

— Там очень холодно? — спросила она.

— Зимой — да. Ветер с моря злой. Зато летом ночи светлые. Солнце скроется ненадолго, а настоящей темноты всё нет.

— Тебе нравится этот город?

Артемий задумался.

— Пока это скорее большая стройка. Грязь, леса, землянки. Но однажды там будет настоящий город. Пётр иначе не отступится.

Они дошли до набережной, где стояли старые липы. Ветер шуршал опавшими листьями, вода тихо плескалась о камень. Прохожих рядом не было.

Артемий остановился.

— Я часто тебя вспоминал.

Анна-Мария посмотрела на него, но ничего не сказала.

— В Новгороде, под Нотебургом, на Неве. Хотел написать и не написал. Это моя вина. Я не знал, что тебе сказать, когда сам не был уверен в завтрашнем дне.

— А теперь уверен?

— Нет, — признался он. — Война продолжается. Но ждать дальше я не хочу.

Он взял её за руку. Ладонь оказалась холодной.

— Я приехал сюда по государеву делу. Только не оно одно привело меня в Саардам. Анна-Мария, выходи за меня. Поедем в Россию вместе.

Она не отняла руки, однако лицо её стало серьёзным.

— Ты зовёшь меня в страну, которой я не знаю. Я не говорю по-русски. Там идёт война.

— Знаю. Лёгкой жизни обещать не стану. Зато обещаю не считать тебя бесполезным украшением в доме. Нам нужны люди, понимающие корабельное дело. Ты сможешь чертить, считать, работать с мастерами.

— Женщине это разрешат?

— Если дело будет делаться хорошо, государь разрешит. Скорее ещё навалит столько работы, что пожалеешь.

Она усмехнулась. Потом спросила:

— Ты всегда делаешь предложение, рассказывая о работе?

— Никогда прежде не делал. .

Анна-Мария опустила голову. Артемий видел, что она волнуется не меньше его.

— Я согласна, — сказала она наконец. — Но отец и мать должны нас благословить. И венчаться я хочу здесь.

— Как скажешь.

Он притянул её к себе. Первый поцелуй получился неловким и коротким, второй — уже нет. От волос Анны-Марии пахло лавандой. В ту минуту Артемий забыл и о поручении Петра, и о войне, и о кораблях, ожидавших его осмотра.

Они гуляли почти до ночи. Артемий рассказал о себе больше, чем собирался. Не всё можно было объяснить, не вызвав недоверия, но Анна-Мария поняла главное: у него было странное прошлое, о котором он говорил с неохотой. Расспрашивать она не стала.

На другой день Артемий пришёл в дом ван дер Хейденов.

Клаас выслушал его молча. Марта заплакала ещё до того, как он закончил. Отдать единственную дочь русскому офицеру и отпустить её в страну, о которой здесь рассказывали всякие ужасы, было для них почти немыслимо.

— В России война, — сказал Клаас.

— Война и здесь недалеко.

— Там морозы.

— Есть и морозы.

— А если тебя убьют?

На этот вопрос Артемий ответить не смог. Вместо него заговорила Анна-Мария:

— Я всё равно поеду, отец.

Марта обняла дочь. Клаас отвернулся к окну, долго смотрел во двор, где рабочие разгружали доски. Потом подошёл к Артемию и протянул руку.

— Она у нас одна. Береги её.

— Буду.

— И дай ей работать. Не запирай в доме.

— Попробуй её запереть.

Клаас впервые за весь разговор улыбнулся.

Меншикова Артемий нашёл в общей комнате таверны. Перед ним сидел немец из Гамбурга, обещавший привезти два десятка такелажников. Они ожесточённо спорили о задатке.

Увидев Артемия, Меншиков отпустил вербовщика и потребовал новостей.

— Я женюсь.

Александр Данилович поставил кружку мимо стола и едва успел её подхватить.

— На голландке?

— На Анне-Марии.

— Быстро ж ты управился.

— Родители согласились. Теперь нужно государево разрешение.

Меншиков подумал и одобрительно кивнул:

— Корабельного мастера дочь, сама чертить умеет. Петру это понравится. Пиши, что брак послужит делу. Про любовь можешь не расписывать — государю сейчас не до неё.

Письмо у Артемия уже было готово. Его отправили с судном, уходившим в Ревель.

Последующие недели прошли в разъездах. Артемий осматривал амстердамские верфи, побывал в Роттердаме, Гааге и Делфте. Его интересовали сухие доки, шлюзы, насосы, подъёмные устройства. Он заказывал инструменты, копировал нужные схемы, разговаривал с мастерами. Подробно разбирать каждую машину времени не было: требовалось понять её устройство и найти человека, который сумеет собрать такую же в России.

Меншиков тем временем вербовал корабелов и договаривался о поставках. Торговался он беспощадно. Иногда Артемию казалось, что голландские купцы соглашаются на его условия только ради того, чтобы он наконец ушёл.

Анна-Мария часто ездила вместе с ними. Она помогала с корабельными терминами и быстро замечала ошибки на чертежах. Некоторые мастера поначалу отвечали ей снисходительно, но после двух-трёх вопросов переставали улыбаться.

Вечерами они гуляли по Амстердаму, пили горячее вино в маленьких трактирах, обсуждали дорогу и будущую жизнь. Артемий не скрывал, что на Неве сыро, жилья не хватает, а шведы остаются близко. Анна-Мария боялась, но решения не меняла.

В середине ноября пришёл ответ Петра. Государь разрешал брак, велел привезти жену в Россию и жаловал Артемию пятьсот рублей серебром.

— Видишь, — сказал Меншиков, возвращая письмо. — Государь всё одобрил. Только твоей жене покоя не будет. Пётр узнает, что она разбирается в кораблях, и станет расспрашивать до утра.

— Она выдержит.

Венчание назначили на первое воскресенье декабря. В церковь пришли родственники ван дер Хейденов, соседи, корабелы с верфи. Со стороны Артемия были Меншиков, офицеры русского посольства и Щепотьев, прибывший из Петербурга с почтой.

Анна-Мария шла к алтарю под руку с отцом. Марта уже плакала. Клаас держался, но смотрел себе под ноги и ни на кого не поднимал глаз.

Кольца Артемий купил простые, серебряные. Когда обряд завершился, он надел кольцо на палец Анны-Марии и лишь тогда окончательно поверил, что всё это происходит наяву.

Праздновали с размахом в таверне. Меншиков пожелал молодым счастья, а России — кораблей, которые построят их будущие дети. Клаас заметил, что детей сперва придётся научить держать рубанок. После этого выпили ещё много раз.

Поздно вечером Анна-Мария призналась:

— Мне страшно уезжать.

— Мне тоже страшно тебя везти.

— Раньше ты говорил увереннее.

— Раньше я отвечал только за себя.

Она прижалась к нему, и некоторое время они молчали. За окном шумел дождь, на нижнем этаже ещё пели гости. Впереди ждали зимнее море, Россия и недостроенный город среди невских болот.

Утром на пристани начали грузить ящики с инструментами, свёрнутые чертежи и вещи нанятых мастеров. Клаас проверял крепления груза, хотя его никто об этом не просил. Марта не выпускала дочь из объятий до последней минуты.

Судно отошло от причала. Амстердам медленно скрылся за дождём.

Глава 14. Возвращение с женой

Из Амстердама вышли поздней осенью. Морем добрались до Любека, а дальше пришлось ехать сушей: через Пруссию, польские земли, Смоленск и Новгород. Путь растянулся на несколько недель. К Рождеству ударили морозы, дороги затвердели, и сани пошли быстрее.

Анна-Мария прежде не видела такой зимы. Поначалу снег радовал ее, но вскоре однообразные белые поля, темные ельники и редкие деревни начали наводить тоску. Она куталась в соболью шубу — свадебный подарок Артемия — и подолгу молчала, глядя из саней.

— Здесь всегда так холодно? — спросила она однажды.

— Нет. Бывает холоднее.

Анна-Мария посмотрела на него, не сразу поняв, шутит он или говорит серьезно.

— Зато дома у нас теплые, — добавил Артемий. — Печи топят жарко. Еще блины пекут и сбитень варят. С этим ты быстро свыкнешься.

Она улыбнулась и придвинулась ближе.

До Петербурга оставалось несколько дней, когда Меншиков, ехавший в передних санях, велел остановиться на почтовом дворе. За ужином он сообщил новости, полученные от царского гонца.

— Государь требует, чтобы мы явились сразу, — сказал он. — Дел накопилось выше головы. Старые московские роды недовольны. Рекрутские наборы срывают, деньги прячут, про новые порядки распускают небылицы. Так что отдохнуть тебе, Воронцов, не дадут.

Артемий помрачнел. Он рассчитывал хотя бы несколько дней провести с женой спокойно, помочь ей освоиться. Судя по всему, откладывать службу Петр не собирался.

В строящийся Петербург они въехали под Новый год. За три месяца поселение заметно разрослось. На Березовом острове теснились новые срубы, у крепости продолжались земляные работы. На другом берегу Невы валили лес и расчищали площадки под склады и будущие корабельные дворы. Над поселением стоял дым от костров и печных труб.

— Это и есть Петербург? — спросила Анна-Мария.

В ее голосе Артемий уловил разочарование. После чистого, богатого Амстердама город Петра выглядел сурово: бревна, грязный снег, бараки, штабеля досок и люди, занятые тяжелой работой.

— Пока он такой, — ответил Артемий. — Через десять лет его не узнаешь.

— Ты обещал дворцы и белые ночи.

— Про дворцы говорил царь. А белые ночи будут. Дождись июня.

Дом им отвели на Березовом острове, недалеко от царского жилища. Небольшой, но крепкий: две жилые комнаты, кухня с русской печью и светелка, где можно было поставить чертежные столы. В окнах вместо стекла стояла слюда, поэтому даже днем внутри царил полумрак.

Меншиков заметил удивление Артемия и усмехнулся:

— Государь распорядился. Сказал, советник должен жить не хуже иноземного мастера. Завтра в полдень явитесь к нему. Оба.

Петр принял их в одном из своих деревянных домов. На столе лежали карты Балтики, расчеты и чертежи судов. Царь встретил гостей без церемоний, в расстегнутом кафтане, с угольником в руке.

Анну-Марию он оглядел с таким любопытством, что она невольно выпрямилась.

— Так вот ты какая, голландская жена Воронцова. Муж писал, что ты умеешь строить корабли.

— Я умею делать расчеты и чертить корпуса, государь, — медленно ответила она по-русски. — Отец учил меня на верфи.

— И остойчивость посчитаешь?

— Если будут размеры судна, груз и парусное вооружение.

Петр довольно хмыкнул. Затем указал на чертеж фрегата и спросил, какой наклон мачт она считает лучшим. Анна-Мария не стала называть число наугад. Объяснила, что оно зависит от обводов корпуса, положения центра парусности и назначения судна.

— Верно, — сказал царь. — Кто сразу градусы называет, тот либо дурак, либо хвастун. Будешь работать с корабельными мастерами. Нам такие головы нужны.

Он велел всем сесть и перешел к делу.

Прежде всего речь шла о флоте. Шведы по-прежнему владели большей частью Балтики, и несколькими фрегатами положение изменить было невозможно. Петр приказал Артемию ехать на Олонецкую верфь, осмотреть уже построенные суда и проверить новые закладки.

— Чертежи, что привезли из Голландии, сравнишь с нашими, — сказал он. — Где можно — облегчай корпус, но прочностью не жертвуй. Еще нужна мелкая гребная посудина для шхер: быстрая, с пушками в носу. В безветрие она должна подходить к большому кораблю и не давать ему покоя.

Артемий кивнул.

Второе поручение касалось армии. После поражения под Нарвой прошло три года, полки успели переучить, однако толковых офицеров не хватало. Иноземцы обходились казне дорого, да и служили не всегда добросовестно. Петр напомнил Артемию о его предложении открыть школу для будущих командиров.

— Составишь порядок обучения, — распорядился он. — Арифметика, фортификация, артиллерия, строевая служба. И чтобы не по одной родовитости принимали. Способный солдат порой полезнее боярского сынка.

Отдельно царь заговорил о ружьях. Голландские фузеи ему нравились, но покупать оружие за границей бесконечно было нельзя. Артемию предстояло осмотреть оружейные мастерские в Туле и выяснить, можно ли наладить там изготовление надежных кремневых замков.

Третья задача оказалась самой неприятной.

— В Москве мои указы исполняют через раз, — сказал Петр. — Одни открыто спорить боятся, зато исподтишка вредят. Рекрутов прячут, подати задерживают, медную монету брать не хотят. Среди бывших стрельцов тоже разговоры идут. Ромодановский умеет страх наводить, но мне нужен человек, который сначала разберется, а потом станет хватать. Будешь работать вместе с Меншиковым.

Артемий в этот миг подумал про себя, что предпочел бы иметь дело со шведской артиллерией. От неприятеля хотя бы было понятно откуда ждать выстрела.

— Понял, государь.

На следующий день Артемия вызвали на совещание и он впервые увидель как решались важные государственные дела. Совещание проходило в тесной комнате. За столом сидели Головин, Апраксин, Шереметев, Меншиков, Шафиров и несколько приказных людей. Присутствовал на нем и видный князь Иван Голицын, державшийся обособливо ото всех и подчеркнуто холодно.

Говорили на совещании о насущных делах. О нехватке денег в казне, поставках хлеба и наборе рекрутов. Война генерила огромные расходы. Государь стремился их компенсировать новыми сборами. Однако они провоцировали рост недовольства всех слоев населения. Купцы жаловались на медную монету, крестьяне — на подати и повинности.

Артемий слушал внимательно и понимал, почему даже разумное решение зачастую вязнет на полпути. Один приказ государя затрагивал тысячи людей и городов. Если где-нибудь не хватало денег, подвод или честного исполнителя, рушилось все и множилось роптание.

— А ты что молчишь, Воронцов? — спросил Петр. — Как тебе наши налоги?

Вопрос застал Артемия врасплох.

— Налоги во время войны неизбежны, государь. Но люди должны понимать, за что платят. Когда сборов много и каждый называется по-разному, они видят только произвол. Купец с большим оборотом и бедный посадский не могут нести одинаковую тяжесть.

Ромодановский недовольно пошевелил бровями.

— Без денег пушек не будет. Швед придет — тогда поздно рассуждать о справедливости.

— Я не предлагаю отменять сборы, — ответил Артемий. — Их надо упорядочить. И объяснять, куда идут деньги: на полки, крепости, корабли. Тогда меньше будет слухов, будто казна только грабит.

Голицын усмехнулся:

— Ловко рассуждаешь. Только ты здесь недавно, Воронцов. Ни рода твоего толком никто не знает, ни прежней службы. Не рано ли государство учить?

За столом стало тихо.

— Мою службу знает государь, — сказал Артемий. — Если этого недостаточно, спросите у него.

Петр рассмеялся и стукнул ладонью по столу.

— Ответил верно. А ты, князь, родословной дела не поправишь. Есть возражения по существу — говори.

Голицын поклонился, но неприязни не скрыл.

После совещания Меншиков догнал Артемия на крыльце.

— Быстро ж ты нажил себе врага.

— Я лишь ответил его по справедливости.

— Для Голицыных уже этого довольно. Они древностью рода дорожат больше, чем иные жизнью. Теперь осторожнее будь. Швед стреляет спереди, а придворный недруг предпочитает всадить нож в спину.

Зимой и весной 1704 года Артемий почти не бывал дома. Он ездил на Олонецкую верфь, проверял лес, крепления и качество железа, разбирал привезенные из Голландии чертежи. От затеи строить сразу много крупных кораблей пришлось отказаться: не хватало сухого леса, канатов и опытных мастеров. Основные силы направили на фрегаты, галеры и небольшие суда, нужные для действий в устье Невы и прибрежных шхерах.

Анна-Мария работала рядом с голландскими корабельщиками. Русские плотники сперва посмеивались над молодой женщиной с циркулем, но она не обращала внимания. Несколько раз она обнаружила ошибки в шаблонах шпангоутов и спасла мастеров от переделки готового корпуса. После этого к ее замечаниям начали прислушиваться.

В феврале Артемий побывал в Тульской оружейной слободе. Мастерские оказались разбросаны по дворам, стволы и замки делали разные люди, поэтому добиться одинакового качества было трудно. Он предложил ввести единые образцы деталей, проверку калибра и отдельную приемку каждого ствола. Несколько водяных молотов требовали ремонта. Перемены шли медленно, однако к лету мастера собрали пробную партию облегченных фузей с более надежным кремневым замком. Одно из ружей Петр испытал сам и остался доволен.

Весной на Олонецкой верфи заложили новые суда. Артемий смотрел, как плотники укладывают кили, и впервые ясно почувствовал, что русский флот перестает быть царской мечтой. Он рождался на глазах — трудно, дорого, с ошибками, но уже неотвратимо.

В апреле по Петербургу поползли слухи. Говорили, будто Воронцов выдает себя не за того, кто он есть, а его голландская жена передает шведам чертежи кораблей. При дворе некоторые стали избегать Артемия. Однажды утром он увидел на двери дома прибитый лист с грубой надписью, велевшей «немцам» убираться из России.

Анна-Мария держалась до вечера, а потом расплакалась.

— Я знала, что здесь будет трудно, — сказала она. — Но не думала, что нас станут считать врагами.

Артемий сорвал лист и бросил в печь.

В тот же вечер приехал Меншиков.

— Похоже на работу людей Голицына, — сказал он. — Доказательств нет, зато почерк знакомый. Открыто они тебя тронуть не могут, вот и мутят воду.

— И что делать?

— Пока ничего. Работать и не давать повода.

Летом пришли долгожданные новости с войны. В июле войска Шереметева взяли Дерпт, а в августе после тяжелого штурма пал Нарвский замок. Артемий в осадах не участвовал, но часть орудий и боеприпасов, отправленных к армии, прошла через его проверку.

На очередном совещании Петр прочел донесение артиллеристов. В нем особо отмечалось возросшее качество пушек и снаряжения.

— Вот что мне нужно, — сказал царь, оглядывая собравшихся. — Не разговоры о древности рода, а исправная работа.

Голицын недовольно промолчал.

Глава 15. Жернова

С середины сентября 1704 на Петербург обрушились дожди. Нева поднялась, ветер с залива швырял в стекла холодные брызги. Дороги превратились в вязкое месиво. Подводы застревали, стройки во многих местах остановились. Однако на Адмиралтейской верфи работа не прекращалась.

Артемий сидел в тесной канцелярии и в пятый раз правил устав офицерской школы. Петр уже не раз возвращал бумаги, испещряя их своими пометками. Сначала он потребовал добавить арифметику и геометрию, затем сократить латынь. После велел отвести больше времени строевой подготовке и артиллерийскому делу.

Свеча оплывала, перо цеплялось за шершавую бумагу. Артемий невольно вспомнил прежнюю жизнь и ночи над курсовыми. Только там худшим исходом была пересдача, а здесь плохо обученный офицер мог погубить целый полк.

Меншиков вошел без стука в помещение. Бросил мокрый плащ на лавку, пригладил ладонью волосы и сообщил, что привез две новости: одну хорошую, другую скверную.

Скверная касалась Голицына. Князь подал царю челобитную, обвинив Артемия в превышении полномочий и пустой трате казенных денег. Офицерская школа, по его мнению, была государству не нужна. По крайней мере, не сейчас. Дворянину полагалось брать неприятеля храбростью и происхождением, а не сидеть над цифрами рядом с всякими поповичами и разночинцами.

Петр челобитную разорвал и предложил Голицыну отправиться в действующую армейскую часть доказать своим примером, что одной врожденной отваги достаточно для победы над шведами.

— Поедет, — комментируя эту новость заметил Меншиков. — Только от этого легче не станет. За ним, того гляди, потянутся Долгорукие, Лопухины и еще немало старых фамилий. Если здесь языком шепчутся, то в армии могут натворить настоящих бед.

Хорошая весть касалась того, что школьный устав государь с очередной попытки утвердил. Меншиков также сообщил и третью новость, не решив каким образом ее оценить. Государь распорядился отправить инспекцию в Воронеж под руководством Артемия. С южных верфей приходили тревожные донесения: заготовленный лес портился, мастера разбегались, деньги исчезали, а сроки все срывались.

Выехать следовало через три дня. Анну-Марию разрешили взять с собой.

Она новости обрадовалась. Петербург понемногу становился ей привычен, но полюбить его сырость, грязь и пронизывающий ветер она пока не могла. К тому же ей хотелось увидеть страну не из окна царского дома и не с адмиралтейского стапеля.

Артемий отнесся к поездке иначе. Он знал, что чем дальше от царя, тем вольнее чувствовали себя приказные и подрядчики. В Воронеже предстояло не только осматривать корабли. Скорее всего, придется перетряхнуть всю верфь, а заодно нажить себе новых врагов.

Дорога до Воронежа растянулась почти на три недели. В Москве задержались на несколько дней. Город встретил их колокольным гулом, людской теснотой и непролазной грязью. На улицах перемешались возы, стрельцы, нищие, монахи, торговки и разодетые боярские слуги.

Анна-Мария долго смотрела на кремлевские стены и пестрые главы Покровского собора. После Амстердама Москва казалась ей не городом, а огромным торгом, выросшим без плана и меры. Здесь все спорило друг с другом: богатые палаты соседствовали с кривыми избами, золоченые купола — с черными от копоти дворами. Артемий показал ей и Немецкую слободу.

В Воронеж прибыли в середине октября.

Верфи тянулись вдоль реки. Еще несколько лет назад здесь торопливо создавали Азовский флот, согнав тысячи работных людей. Теперь прежнего порядка и напряжения не чувствовалось вовсе. Часть стапелей перекосилась, навесы прохудились. Под открытым небом лежали почерневшие бревна. Одни мастеровые слонялись без дела, другие неделями требовали жалованья.

Управляющий Забелин встретил царских посланцев у конторы с подчеркнутым почтением. Он был тучен, суетлив и потел, хотя день выдался холодным. На каждом шагу повторял, что дела идут исправно, а задержки вызваны дождями и нехваткой людей.

Бумаги, в свою очередь, говорили другое.

Парусина числилась закупленной, но на складах ее не нашли. Кованые скобы и гвозди оказались низкого качества. Чертежи новых судов несколько месяцев пролежали в сундуке, тогда как в отчетах значилось, что работы уже начались. Исчезла и часть денег, выданных подрядчикам.

Забелин ссылался то на нерадивых писцов, то на испорченные ведомости, то на крыс, сгрызших нужные листы.

Артемий не стал долго его слушать. Склады опечатали, книги изъяли, караулы сменили. Меншиков вызвал из города надежных людей для ревизии. Самого управляющего оставили под надзором.

За три дня обнаружилась недостача почти в три тысячи рублей. Для одной верфи это была огромная сумма. Ночью Забелин попытался уехать, но его схватили у переправы. В Москву он отправился уже связанным, под охраной солдат Преображенского приказа.

После этого Артемий занялся верфью вплотную. Пришлось заново пересчитать лес, проверить договоры с поставщиками, вернуть к работе плотников. Годные бревна перенесли под навесы, испорченные отделили. Жалованье мастеров частично, чтобы остановить бегство людей.

Анна-Мария ежедневно приходила на стапели вместе с мужем. Она замечала перекосы и без труда определяла, где пытались скрыть плохую работу. Несколько раз показывала плотникам приемы, виденные на голландских верфях: как точнее подгонять обшивку, конопатить швы и размечать изгибы шпангоутов.

Поначалу на нее косились. Женщина с мерной рейкой среди корабельных мастеров казалась местным людям почти неприличным зрелищем. Однако спорить с ней перестали быстро. Она не поучала и не повышала голос — просто брала инструмент и показывала, как сделать лучше.

Однажды вечером, за кашей и соленой рыбой, Анна-Мария спросила, неужели Забелин не понимал, к чему приведет его воровство.

— Понимал, — ответил Артемий. — Только думал, что беда будет общей, а деньги останутся только у него. У нас многие так живут. Многие крадут понемногу и будучи уверенными, что Россия большая и всех выдержит.

Но Россия, добавил он, состояла из таких верфей, складов и приказных контор. Если на каждом объекте исчезала хотя бы малая часть чего-либо, то флот оставался без снастей, полки — без жалованья, а казна — без денег.

В Петербург они вернулись перед Рождеством. За время отсутствия город успел перемениться. На Адмиралтейской стороне прибавилось строений, у пристаней теснились небольшие фрегаты и галеры. Земляные укрепления Петропавловской крепости стали выше и крепче. Скромный царский домик теперь терялся среди складов, казарм и домов, наспех поставленных по соседству.

Отдохнуть Артемию, однако, не дали. В первый же день его вызвали на военный совет.

Положение оставалось тяжелым. Карл XII продолжал войну в Речи Посполитой и добивался свержения Августа Сильного. Пока шведская армия была занята там, Россия получила передышку, однако никто не сомневался. Рано или поздно Карл повернет на восток.

Петр требовал использовать каждый месяц с пользой для усиления страны. Генералы должны были пополнять полки, интенданты — собирать припасы, казначеи — находить деньги. Шафиров докладывал о сложных переговорах с союзниками. Апраксин говорил о Балтийском флоте. До шведской мощи ему было далеко: основу русских сил составляли галеры, шнявы и несколько фрегатов. Но еще недавно Россия не имела на Балтике и этого.

Когда очередь дошла до Артемия, он доложил о воронежской ревизии. Верфь удалось вернуть к работе, виновных задержали, годный лес спасли. Весной по его мнению можно было продолжить строительство нескольких гребных судов для Азовского флота.

Петр счел предложения здравыми и их принял.

Вскоре от государя пришли новые поручения. Следовало осмотреть пристани и перевозки на Волхове, в Новой Ладоге и у выхода в Неву. Путь через бурную Ладогу оставался опасным: суда и баржи часто гибли, а обводного канала еще не существовало. Пока приходилось укреплять гавани, готовить лоцманов и искать более надежный порядок проводки грузов.

Вторым делом становилась офицерская школа. Боярские протесты царю окончательно надоели. Учеников он велел выбирать не по громкости фамилии, а по способностям. Через год лучшие из них должны были получить младшие командные должности.

Артемий попросил письменное распоряжение, иначе набор неизбежно утонул бы в спорах и доносах. Петр согласился.

— Мешать все равно станут, — предупредил он. — На то они и бояре. Но с моей бумагой станут наглеть осторожнее.

Весной 1705 года Артемий почти не бывал дома. Он ездил между Петербургом, Новгородом и Ладогой, проверял пристани, склады и перевозки, принимал будущих учеников. Одновременно приходилось отвечать на запросы оружейных заводов и следить за подготовкой помещений для школы.

Анна-Мария оставалась при Адмиралтейской верфи. По-русски она говорила уже свободно, хотя акцент не исчез. Мастеровые привыкли к ней и обращались не только по корабельным делам. Она помогала больным, разбирала письма, иногда учила детей плотников читать.

В мае из Москвы пришли тревожные вести. В кабаках и на рынках снова заговорили, будто Воронцов — колдун, а его жена связана с нечистой силой. Слухи повторялись слишком согласно, словно кто-то заранее подсказал нужные слова.

Артемий подозревал откуда тянется след.

О своих опасениях он рассказал жене. Анна-Мария долго слушала, потом вспомнила слова отца: хороший корабль отличается не тем, что никогда не попадает в бурю, а тем, что выдерживает ее.

Утешение получилось простым, но Артемию стало на душе спокойнее.

Летом объявили очередной рекрутский набор — по человеку с двадцати дворов. Для крестьян и посадских это означало потерю кормильцев, нередко навсегда. В Новгороде начались волнения. До открытого бунта дело не дошло, однако ропот расходился все шире.

Артемий предложил выдавать семьям рекрутов небольшое пособие и облегчать часть податей. Иначе, доказывал он, государство само плодит беглых и мятежников.

На совете старый Долгорукий назвал эту меру баловством для холопов. Спор продолжался долго. Петр в конце концов поддержал Артемия, хотя сразу предупредил: денег в казне мало, поэтому помощь будет скромной.

После заседания Шереметев отвел Артемия в сторону.

— Ты с ними осторожнее, — сказал он. — Они помнят каждое унижение.

Артемий ответил, что не ищет ссор и занимается порученным делом.

— В том-то и беда. Человека, который просто делает дело, труднее купить. Значит, его постараются убрать.

Лето принесло новые тревоги. Карл XII оставался в польских землях, но русское командование ждало его поворота к литовской границе. Полки стягивали к западным рубежам, избегая преждевременного сражения. Петр почти не спал, гонцы меняли лошадей на каждой станции, штабы завалило донесениями.

Однажды ночью Артемий вместе с Меншиковым разбирал карты, когда в комнату ворвался офицер и сообщил о пожаре на Березовом острове.

До дома Артемий добрался, не помня дороги. Бежал по грязи, несколько раз падал, потерял шляпу. Издали уже было видно зарево.

Дом догорал. Слуги успели вынести часть сундуков, но никто не мог сказать, где Анна-Мария. Артемий бросился к двери, однако жар отогнал его.

И тут из темноты донесся ее голос.

Она стояла под деревом, вся в саже, с обожженными волосами. В руках держала папку с корабельными чертежами. Выбраться удалось через окно, когда огонь уже охватил сени.

Артемий прижал ее к себе и долго не мог ничего сказать.

Расследование началось утром. Дровяной сарай загорелся сразу с двух сторон. Случайностью это быть не могло, но поджигатель исчез. Следы затоптали солдаты, слуги и сбежавшиеся соседи.

Меншиков осмотрел черные бревна, поковырял сапогом золу и негромко произнес:

— Голицыны. Или те, кто хочет, чтобы мы подумали на них.

Артемий стоял посреди пепелища. Ярость требовала немедленного ответа, но доказательств не было. Он видел перед собой только сгоревший дом и чувствовал запах гари.

Глава 16. Змеиное гнездо

Летом 1705 года Карл XII оставался в Польше. Там шла своя война: шведский король возводил на престол Станислава Лещинского и теснил сторонников Августа Сильного. Однако в русском штабе не сомневались, что рано или поздно Карл повернёт на восток.

После тяжёлого боя у Мур-мызы Шереметев отвёл потрёпанные полки. В Петербург одно за другим шли донесения о шведской пехоте, её выучке и быстроте маршей. Пётр читал их мрачно, исписывал поля короткими замечаниями и требовал укреплять дороги, переправы и города на западном направлении.

Артемий почти поселился в канцелярии. Вместе с офицерами он отмечал на картах броды, лесные проходы и места, где неприятеля можно было задержать хотя бы на несколько часов. По его предложению вдоль дорог и подступов к Западной Двине начали устраивать засеки и небольшие земляные укрепления. На большую крепость уходили годы и огромные деньги, а редут можно было насыпать сравнительно быстро.

Генералы спорили. Одни считали такие работы бесполезными, другие требовали строить только капитальные бастионы. Артемий не уступал. Он понимал, что даже невысокий вал, поставленный в нужном месте, способен нарушить строй наступающей пехоты.

Пётр выслушал всех и оборвал спор:

— Делайте по Воронцову. Только лес проверяй сам. Наши поставщики и гнилые брёвна в казну запишут, если за руку не поймать.

Артемий отправился в Полоцк, где уже готовили материалы. На месте выяснилось, что половина привезённых брёвен никуда не годится. Одни успели подгнить, другие были слишком тонки, третьи срубили совсем недавно и даже не очистили как следует.

Подрядчик, некий Савва Бурцев, приходился дальней роднёй одному из Долгоруких. На строительной площадке он держался хозяином: кричал на солдат, бранился с мастерами и уверял, что его товар обязаны принять без лишних разговоров.

Артемий велел отложить негодный лес, пересчитать оставшийся и сверить всё с подрядными книгами. Недостача обнаружилась к вечеру.

— Партию не принимать, — распорядился он. — Бурцева взять под стражу. Книги и расписки опечатать.

Подрядчик сперва не поверил. Потом побагровел.

— Ты хоть знаешь, на кого руку поднял? Безродный! Тебя одним письмом в пыль сотрут.

— Пусть пишут, — ответил Артемий. — В дороге бумага не портится. А пока посидишь под караулом.

Через неделю такое письмо действительно пришло. Старый князь Долгорукий жаловался государю, что Воронцов разоряет честных поставщиков, самовольно заключает людей под стражу и получает выгоду от казённых работ. Для убедительности к доносу приложили счета, составленные задним числом.

Пётр приказал Артемию немедленно явиться в Петербург.

В царской канцелярии стоял густой табачный дым. На столе лежало письмо Долгорукого, рядом — подрядные книги из Полоцка. Кроме Меншикова, в комнате находились Ромодановский и несколько канцелярских служащих, проверявших расходы.

— Читай, — сказал Пётр и подтолкнул донос через стол.

Артемий прочёл не торопясь. В первые мгновения ему стало жарко, хотя из плохо пригнанной рамы тянуло холодом.

— Здесь всё ложь, государь.

— Это уже ведомо, — Пётр постучал пальцем по книгам. — У Бурцева недостача почти на две тысячи рублей. Часть леса он продал на сторону, часть заменил трухой. Долгорукий его прикрывает.

— Тогда зачем вы меня вызвали?

— Чтобы ты понял, во что влез.

Пётр поднялся, прошёлся по тесной комнате и остановился у окна.

— Дело не в одном подрядчике. Голицыны тебя терпеть не могут. Долгорукие тоже. Лопухины помнят всё, что связано с моими преобразованиями. Для них ты хуже любого иноземца. Иноземец отслужит и уедет, а ты русский и сам ломаешь привычные порядки.

— Я исполняю ваши указы.

— Потому тебя пока и не тронут. Но доносы будут ещё. Скажут, что воруешь, веру презираешь, жену-иноземку над русскими людьми поставил. Всё скажут.

Пётр говорил без гнева, почти буднично. От этого становилось не по себе.

— Что мне делать? — спросил Артемий.

— Работать. Пока служишь честно, я тебя не отдам. Только помни: одного царского слова мало. Надобно устроить дело так, чтобы оно держалось не на нас с тобой. Школы, верфи, заводы должны работать и без своего основателя. Иначе помрёт человек — вместе с ним пропадёт всё начатое.

Артемий кивнул.

— Понял, государь.

— Вот и ступай. В Полоцк возвращаться не нужно, там уже разберутся. Займись школой и смотри за казёнными расходами.

На крыльце Артемий задержался. С Невы дул сырой ветер, по двору торопливо шли писцы, солдаты перекатывали бочки. Обычный день, обычная служба. Только теперь он яснее почувствовал людей, стоявших у него за спиной. Они пока не показывались, но ждали ошибки.

Дома он рассказал обо всём Анне-Марии. Она не перебивала, лишь время от времени поправляла фитиль в лампе.

— Значит, государь прав, — сказала она, когда Артемий закончил. — Надо успеть сделать больше.

Потом помолчала и добавила:

— У меня тоже есть новость. Я беременна.

Он несколько мгновений смотрел на неё, не понимая услышанного.

— Ты уверена?

— Сегодня был лекарь.

Артемий подошёл и осторожно обнял жену. Все доносы, подрядчики и княжеские угрозы сразу отступили. У него будет ребёнок. Эта мысль казалась невероятной и вместе с тем такой простой, что хотелось смеяться.

Осенью Пётр распорядился усилить надзор за городскими сборами и военными расходами. До губернской реформы дело ещё не дошло, однако старые приказы уже захлёбывались в бумагах. Одни учреждения собирали деньги, другие распределяли, третьи проверяли, причём никто толком не отвечал за конечный результат.

Артемий предложил вести две книги: одну у сборщиков, другую в той канцелярии, куда поступали средства. Записи следовало ежемесячно сверять. Мера была нехитрой, зато сразу показывала, на каком этапе исчезли деньги.

Именно эта простота многим не понравилась.

Против выступили не только бояре. Московские купеческие старшины тоже увидели в новых правилах угрозу. Соляные промыслы, поставки сукна и винные откупа приносили состояния, особенно когда проверяющие закрывали глаза на недоимки.

Артемия пригласили на заседание в Ратушу. Купцы сидели вдоль стен на широких лавках. Дорогие кафтаны, ухоженные бороды, тяжёлые перстни — люди собрались не бедные и к почтению привычные.

От их имени говорил Иван Коровин, владелец суконных дворов. Он был связан с Долгорукими и любил при случае напоминать о знакомстве со знатными домами.

— Мы, господин Воронцов, люди торговые, — начал он. — В ратные дела не лезем. Однако войну кормим мы. С нас берут на полки, на флот, на пушки. Теперь ты предлагаешь ещё писцов над нами поставить и каждую копейку считать.

— Не над вами, а над сборщиками, — поправил Артемий. — И считать не вашу копейку, а казённую.

— Разве не из наших рук она в казну приходит?

— Приходит. Только не всегда до неё доходит.

По залу прокатился недовольный гул.

Коровин прищурился:

— Выходит, мы все воры?

— Этого я не говорил. Честному человеку сверка книг ничем не грозит.

— Легко тебе о честности судить. Кто ты таков? Был бы из старого рода — другое дело. А ты вчера появился и уже учишь Москву жить.

— Я исполняю поручение государя.

— Поручение… Тогда ответь: правда ли, что жена твоя голландка и на верфи мужиками распоряжается? Что в доме у вас обычаи иноземные?

Теперь стало ясно, ради чего устроили заседание.

— Моя жена знает корабельное дело лучше многих здешних мастеров, — ответил Артемий. — Потому и работает на верфи.

— А крестишься ты как? По-православному, тремя перстами? Иконы в доме держишь?

Артемий почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Иконы в моём доме есть. Но перед вами я в вере отчитываться не обязан.

Коровин повернулся к остальным:

— Слышали? Царский советчик перед православными людьми отвечать не желает.

Купцы заговорили разом. Кто-то помянул немцев, кто-то — новые налоги. Спорить с ними дальше не имело смысла.

Артемий поднялся.

— Ваши возражения я передам государю. А вы подумайте вот о чём: если швед дойдёт до русских городов, его не остановят ни откупа, ни старые привилегии. Понадобятся солдаты, порох и исправные пушки. За всё это надо платить — и знать, куда ушли деньги.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

Новый дом поставили на месте сгоревшего, но запах свежего дерева ещё не выветрился. Вечером Артемий долго сидел перед камином. Анна-Мария принесла ему кружку подогретого вина и устроилась рядом.

— Опять донос?

— Пока только ругань. Бояре считают меня выскочкой, купцы — грабителем, ревнители старины — чуть ли не еретиком.

— Значит, ты мешаешь им жить по-прежнему.

— Они меня ненавидят.

— Не все.

Анна-Мария взяла его за руку.

Зимой 1706 года Карл XII внезапным маршем двинулся к Гродно, где стояла русская армия. Началась тяжёлая кампания. Русским удалось избежать окружения и позднее выйти из города, но угроза шведского вторжения стала куда ближе.

В это же время люди Ромодановского подняли старые связи царевны Марфы Алексеевны. После стрелецкого дела она уже много лет находилась под надзором в монастыре, поэтому вести переписку со шведским агентом, как вскоре разнесли слухи, не могла. Однако в перехваченных письмах её прежнего окружения нашли имена бояр, продолжавших надеяться на возвращение допетровских порядков. Один из них поддерживал связь с противниками царя в Польше.

Аресты провели без шума. Нескольких служилых людей отправили на допрос к Ромодановскому, двоих бояр сослали. Среди названных в бумагах оказался родственник Ивана Алексеевича Голицына. Прямой вины самого князя доказать не смогли, но Пётр всё равно отстранил его от совещаний.

— Род твой и без того замаран, — сказал государь при свидетелях. — Живи смирно и не заставляй меня разбираться дальше.

Голицын вышел из комнаты белый, с неподвижным лицом. У дверей он увидел Артемия. Они обменялись одним взглядом, и слов не понадобилось. Князь был уверен, что к его падению причастен Воронцов.

С этого дня прежняя вражда стала личной.

До тех пор пока за спиной Артемия стоял Пётр, Голицыны не решались ударить открыто. Но змеиное гнездо не исчезло. Оно лишь притихло.

Осенью 1706 года пришла весть о победе при Калише. Конница Меншикова и союзные войска разгромили шведский корпус генерала Мардефельта. Через несколько дней Артемию доставили короткое письмо от Александра Даниловича:

«Орудия твои били исправно. За работу благодарствую».

Артемий перечитал эти строки и убрал письмо в ящик стола. Победа была важной, но обманываться он не собирался. Карл XII ещё не вступил в пределы России, его армия оставалась сильна, а внутри страны хватало людей, готовых использовать любую неудачу Петра.

Глава 17. Голоса в ночи

Глава 17. Голоса в ночи

Поздней осенью 1706 года пришли дурные вести из Саксонии. Август Сильный, прижатый Карлом XII, заключил со шведами мир в Альтранштедте и отказался от польской короны в пользу Станислава Лещинского. Для России это означало одно: союз распался. Теперь Карл мог не оглядываться на саксонцев и готовить поход на восток.

Депешу привезли ночью. Гонец добрался до Петербурга едва живым; последнюю лошадь пришлось вести под уздцы. Артемия подняли с постели и велели немедленно явиться в канцелярию.

Кроме Петра, там уже находились Меншиков, Апраксин и Головкин. На столе горели две свечи, между ними лежала развёрнутая карта. Царь склонился над нею, положив ладони на края, и долго ничего не говорил.

— Значит, всё, — произнёс он наконец. — Август выбыл. Остались одни.

Меншиков, стоявший у окна, пожал плечами:

— Не в первый раз. Нынешняя армия всё-таки не та, что была под Нарвой.

— Лучше, — согласился Пётр. — Но и Карл не хуже стал. Теперь у него руки развязаны.

Апраксин покачал головой:

— Людей набрали, а командиров недостаёт. В иных полках ротами командовать некому. Офицер один на троих службу тянет.

Пётр посмотрел на Артемия:

— Что твоя школа?

— Через два месяца будет первый выпуск. Тридцать семь человек.

— Мало.

— Мало, государь. Однако других пока нет. Я предлагаю выпускников разослать по полкам и при каждом устроить учебную роту. Пусть готовят капралов и сержантов. Если дело наладить, через год получим не три десятка обученных, а несколько сотен.

— Несколько сотен — уже кое-что.

— Против будут, — заметил Головкин. — Дворяне не захотят учиться рядом с солдатскими детьми.

Пётр выпрямился.

— Кому не нравится, тот может идти к Карлу и объяснить ему, отчего русский офицер грамоты не знает. Готовь указ, Артемий. Завтра подпишу.

Совет закончился далеко за полночь. На улице подморозило. Над Невой висела белёсая дымка, по настилу гулял резкий ветер. Артемий поднял воротник и направился было домой, но на крыльце его догнал Меншиков.

— Постой. Разговор имеется.

— Не терпит до утра?

— До утра как раз не стоит откладывать. Пойдём ко мне.

В доме Александра Даниловича даже ночью было шумно: слуги таскали дрова, хлопали двери, где-то в дальней комнате смеялись офицеры. Меншиков провёл гостя в кабинет, сам разлил анисовую и подвинул к нему тарелку с рыжиками.

— Про духовных людей поговорить хочу, — начал он.

— С каких пор тебя потянуло к богословию?

— Не шути. Слыхал об иеромонахе Феоктисте?

Артемий задумался.

— Нет.

— Проповедник из Киева. Человек тёмный. Не глупый — именно тёмный. Крутится возле тех, кому новые порядки поперёк горла. В Москве с Лопухиными якшается, сюда письма шлёт.

— И что ему от меня нужно?

— Ты для таких людей удобная мишень. Колокольную медь на пушки пускаешь, школы заводишь, иноземных мастеров привечаешь. Жена у тебя чужеземка. Этого достаточно, чтобы объявить тебя врагом веры.

— Колокола снимали по царскому указу.

— Толпе указ не покажешь. Ей скажут: Воронцов церкви разоряет. Она и поверит.

Меншиков выпил, поморщился и продолжил:

— Мои люди доносят, что в Москве опять собираются недовольные. Купцы, несколько старых бояр, кое-кто из духовных. На сходках твоё имя поминают часто.

— Пусть поминают.

— Зря хорохоришься. Тебя уже пытались спалить. Теперь могут ударить иначе.

Артемий отставил чарку.

— Говори прямо.

— У тебя жена на сносях. Дом охраняется плохо. Среди купцов, которых ты прижал на заседаниях Ратуши, есть Коровин. Он связан с Лопухиными. Человек злопамятный, крови не боится.

— Что ты предлагаешь?

— Я уже поставил возле твоего дома двух надёжных солдат. Одеты по-простому, глаз не мозолят. Ты их не прогоняй. Государь знает.

Артемий хотел возразить, однако передумал. Меншиков любил преувеличивать собственную осведомлённость, но пустыми слухами среди ночи не занимался.

— Благодарю, — сказал он.

— Меня потом поблагодаришь. Сейчас домой ступай. И по сторонам смотри.

Зима пришла рано. В ноябре Нева покрылась льдом, а к Рождеству морозы стали такими, что брёвна трещали в стенах. Недостроенный Петербург продувало насквозь. Состоятельные люди просились в Москву, однако разрешение получали немногие: царю требовались на месте и мастера, и чиновники.

Артемий почти не бывал дома. Школа готовилась к первому выпуску, на верфях недоставало леса, а полковые начальники заранее спорили, кому достанутся лучшие ученики.

Торжественную церемонию устроили в Адмиралтействе. Тридцать семь молодых прапорщиков облачились в праздничные мундиры. Когда присяга закончилась, к Артемию подошёл уверенным шагом худощавый молодой человек.

— Господин полковник, разрешите обратиться?

— Говори, Зворыкин.

— Прошу определить меня в артиллерию. Я хотел бы оказаться под вашим началом.

Артемий знал его биографию. Он был сыном обедневшего дворянина, не имел при дворе ни связей, ни денег в кармане. Учился жадно, словно боялся, что книги у него отнимут.

— Отчего стремишься в артиллерию?

— Там одной храбрости мало. Голова нужна.

— А у тебя она, стало быть, в наличии имеется?

Зворыкин смутился, но глаз не отвёл.

— Надеюсь, да.

— Это мы проверим...

Прапорщик вытянулся и козырнул. Артемий проводил его взглядом. Возможно, из парня выйдет толк. А возможно, первая же кампания перемелет его вместе с сотнями других. Война никогда не спрашивала, сколько трудов вложено в человека.

В январе Анна-Мария родила сына.

Роды начались ночью и продолжались почти двое суток. Артемий не находил себе места. То садился возле остывшей печи, то снова вставал и ходил по гостиной. Из спальни доносились приглушённые голоса повитухи и лекаря. Один раз Анна-Мария вскрикнула, и он рванулся к двери, но служанка выставила его обратно.

На рассвете лекарь вышел, вытирая руки полотенцем.

— Поздравляю. Мальчик.

— А жена?

— Очень слаба, но опасности, кажется, нет.

Только тогда Артемий понял, что всё это время почти не дышал.

Сына ему дали подержать позднее. Ребёнок оказался маленьким, красным и сердитым. Он сморщился, открыл рот и тут же заплакал.

— Характером в тебя, — тихо сказала Анна-Мария.

Она лежала бледная, с влажными волосами, но улыбалась.

— Назовём Петром, — предложила она. — В честь государя.

— Петром так Петром.

Артемий осторожно коснулся пальцем детской щеки. В эту минуту все донесения, чертежи и тяжбы с поставщиками показались ему чем-то далёким. Мир сузился до тёплого свёртка, который он боялся неловко повернуть.

Пётр прислал короткое поздравление и отрез хорошего голландского сукна. В записке стояло: «Рад за вас. Растите сына честным человеком и верным слугой Отечеству».

Меншиков явился лично. Подарил серебряную погремушку, выпил за здоровье матери и, посмотрев на колыбель, сказал:

— Вот теперь, брат, ты за эту землю зубами держаться станешь.

— Я и прежде держался.

— Прежде за дело. Теперь ещё и за сына. Это крепче.

Весна запоздала. Нева вскрылась только после долгой оттепели. Лёд шёл с тяжёлым грохотом, налезая на берега и ломая сваи. Едва вода очистилась, в город потянулись барки и обозы с лесом, железом, камнем и хлебом.

На Адмиралтейской верфи строили фрегат, которому ещё не успели дать имени. Артемий появлялся там почти ежедневно: проверял поставки, сверял расходы и ругался с подрядчиками. Анна-Мария, оправившись после родов, помогла мастерам исправить способ прокладки пакли в пазах обшивки. На этом её участие закончилось — Артемий не позволял ей надолго оставлять ребёнка.

В один из дней он заметил у стапеля незнакомого монаха. Тот был лет сорока, высокий, сутулый, в поношенной чёрной рясе. Он не молился и ни с кем не разговаривал — просто смотрел на рабочих.

— Кто такой? — спросил Артемий у Щепотьева.

Щепотьев за минувший год получил майорский чин и теперь ведал его поручениями.

— Зовётся Феоктистом. Приехал из Москвы, остановился при Троицкой церкви. Говорит, собирает пожертвования для монастыря.

— На верфи?

— Видать, надеется, что корабельщики щедрее прочих.

Монах словно почувствовал их взгляды. Повернулся и неторопливо подошёл.

— Господин Воронцов?

— Да.

— Давно желал увидеть вас. Много о ваших трудах говорят.

— Доброго или худого?

— По-разному. Человеческая молва переменчива.

Феоктист посмотрел на корпус корабля.

— Большое дело затеяли. Корабли строите, пушки льёте, юношей учите. Только большое дело не всегда бывает правым.

— Вы пришли проповедь читать?

— Нет. Предостеречь. Бывает, человек уверен, будто возводит храм, а выходит башня Вавилонская.

— Говорите яснее.

— Ясные слова часто слышат не те уши.

Монах поклонился и ушёл, постукивая посохом по настилу.

— Странный, — заметил Щепотьев.

— Проследи за ним.

— Арестовать?

— Пока нет. Узнай, с кем встречается.

На душе у Артемия осталось неприятное чувство. Сам Феоктист мог быть пустым болтуном. Но его появление хорошо совпадало с предупреждением Меншикова.

После встречи на верфи Артемий усилил охрану дома. Анне-Марии запретил ездить без сопровождения, чем вызвал немало упрёков.

— Ты хочешь держать меня взаперти? — спросила она.

— Хочу, чтобы ты и Пётр оставались живы.

— Кто станет нападать на женщину с младенцем?

— Люди, которые не сумели добраться до меня.

Она рассердилась, но спорить перестала.

Тем временем из Саксонии приходили всё более тревожные сообщения. Карл XII ещё не выступил, однако собирал припасы и приводил полки в порядок. По разным сведениям, под его рукой было около сорока тысяч опытных солдат. Никто не сомневался, что следующий удар придётся по России.

На военном совете вновь обсуждали прежний вопрос: где встречать шведов. Одни предлагали прикрыть Смоленск, другие — удерживать переправы и не связываться генеральным сражением. После Нарвы одно упоминание о большой битве заставляло многих хмуриться.

Когда очередь дошла до Артемия, он подошел к столу, разложил карту и озвучил свои соображения:

— В открытом поле Карл, наверняка, попытается навязать нам бой на своих условиях. Нам этого допускать никак нельзя. Нужно по-всякому затруднить ему жизнь. Уводить припасы, укреплять переправы, на удобных рубежах ставить редуты и засеки. Не сплошную стену, а цепь из препятствий, чтобы он, преодолевая их, неизбежно терял время и людей.

— Это ты так до Москвы, стало быть, отступать предлагаешь? — спросил один из генералов.

— Предлагаю не мерить войну количеством пройденных вёрст. Если шведы углубятся в наши земли без продовольствия и подкреплений, каждая верста станет работать против них.

Шереметев постучал пальцем по карте:

— А бой когда, по-твоему, стоит давать?

— Как они ослабнут. И там, где нам удобно: у реки, возле укреплённого лагеря, поблизости от собственных складов.

Пётр выслушал спор и подвёл черту:

— Решено. Армию нашу нужно сохранить. В решительный бой пока не вступать. Пусть Карл идёт за нами и кормится золой. Переправы укрепить, дороги осмотреть, запасы вывезти. Воронцов поедет к Шереметеву и проверит инженерные работы.

Артемий поклонился. На сборы оставалось несколько дней.

Накануне отъезда, когда он сидел в кабинете над чертежом полевого укрепления, слуга доложил о позднем посетителе.

— Говорит, от отца Феоктиста. Дело срочное.

— Зови.

В комнату вошёл низкорослый человек в тёмном плаще. Капюшон он не снял.

— Господин Воронцов, я пришёл предупредить вас. Завтра на вас нападут.

— Кто?

— Люди, которым ненавистны перемены.

Гость говорил глухо, будто нарочно менял голос.

— Имена?

— Не могу назвать. У меня семья.

— Откуда знаете о нападении?

— Случайно услышал. После заутрени вы обычно идёте к Адмиралтейству мимо Летнего сада. Там, у поворота, будет ждать человек с ножом.

— Почему вы решили меня спасти?

— Я православный. А православному не должно желать чужой смерти.

Ответ прозвучал слишком гладко, словно был выучен заранее.

— Кто послал вас ко мне?

— Отец Феоктист знает о заговоре, но не может явиться сам.

— Почему?

Незнакомец замялся.

— Его могут увидеть.

— Понятно. Благодарю за предупреждение.

Посетитель поклонился и поспешно вышел. Артемий подождал, пока затихнут шаги, затем позвал Щепотьева.

— Проследи за ним. Не задерживай. И передай Меншикову: завтра возле Летнего сада меня будет ждать убийца.

— Прикажете перекрыть дорогу?

— Нет. Если спугнём, ничего не узнаем. Подберём похожего человека, дадим мой плащ. Под одежду — стальную пластину.

Щепотьев усмехнулся:

— Значит, устроим для них представление.

— Только без зрителей.

Наутро всё произошло почти так, как предсказал ночной гость. Солдат Преображенского полка, переодетый в плащ и шляпу Артемия, шёл привычной дорогой. Возле деревьев отделилась тёмная фигура. Человек бросился вперёд и ударил ножом в грудь.

Лезвие скользнуло по пластине. Солдат отшатнулся, а из-за ограды тут же выскочили люди Меншикова. Нападавшего повалили в грязь и связали.

На первом допросе он молчал. После нескольких часов признался, что получил деньги от человека в чёрной рясе. Имени заказчика не знал или не захотел назвать. Описание подходило к Феоктисту, однако доказательством это не являлось.

Монаха в городе уже не нашли. Накануне вечером он покинул своё жильё и будто растворился. Исчез и ночной посетитель. Щепотьев проследил его лишь до кабака у пристани, где тот вышел через заднюю дверь.

Артемий долго разглядывал нож, отнятый у убийцы. Самый обыкновенный кухонный клинок, только тщательно заточенный. Такой можно купить на любом торгу.

— Слишком просто, — сказал он.

— Что именно? — спросил Щепотьев.

— Человек приходит и называет нам место. Убийцу берём живым. Тот сразу указывает на чёрную рясу. А монах заранее исчезает. Будто кто-то нарочно ведёт нас по следу.

— Думаете, Феоктиста подставили?

— Не знаю. Возможно, он виновен. Возможно, его имя понадобилось настоящим заказчикам. Коровину, Лопухиным или кому-нибудь ещё.

Он завернул нож в тряпицу и убрал в ящик.

— На войне хотя бы видно, с какой стороны летит ядро. Здесь хуже.

— В тылу врагов хватает, — согласился Щепотьев.

— Значит, придётся смотреть внимательнее.

Из соседней комнаты донёсся плач ребёнка. Артемий замер, прислушался, затем запер ящик на ключ.

Глава 18. Перед грозой

В последних числах мая 1707 года Артемий покинул Петербург и отправился к армии.

С ним ехали Щепотьев и пятеро драгун. Обоза не брали: всё необходимое уложили во вьюки, а лошадей меняли на ямских дворах. Путь лежал через Новгород и Псков, дальше — к Полоцку, где находился штаб Шереметева. Дорога то уходила в сырой лес, то тянулась между болот. По вечерам над стоянками висел комариный звон, от одежды постоянно тянуло дымом и плесенью.

Выспаться толком не удавалось. В седле Артемий ещё держался, но стоило пересесть в кибитку, как начинало ломить спину. Он закрывал глаза, однако сон не приходил.

Пётр одобрил предложенный им план: устроить вдоль Западной Двины и на подступах к Днепру цепь полевых укреплений, перекрыть лесные дороги засеками, подготовить лагеря для армии. На бумаге всё выглядело просто. Провёл линию, поставил значок — готов редут. В действительности за каждым таким значком стояли сотни брёвен, земляные работы, подводы, провиант и люди. А ещё подрядчики, приказные, местные владельцы и генералы, уверенные, что солдату полезнее маршировать, чем махать лопатой.

В Полоцке Артемий задержался на два дня. Город был переполнен войсками. На улицах теснились обозные телеги, возле домов сушились мундиры, в котлах варилась каша. Солдаты чистили ружья, бранились с возчиками и резались в кости прямо на земле.

Шереметев принял его в просторной избе, отведённой под штаб. На столе лежали карты, исписанные пометками. Два адъютанта спали на лавке, не сняв сапог.

Борис Петрович заметно постарел. Он поднялся навстречу, тяжело ступая, и протянул руку:

— Стало быть, государь тебя прислал. Про артиллерию твою я наслышан. Теперь за землю взялся?

— Приказано готовить оборонительные рубежи.

— Приказано — значит, надо делать. Только легко не будет. Местная шляхта уже шумит. Для редутов нужен лес, для подвоза — лошади, для работ — люди. А тут каждый дуб кому-нибудь принадлежит.

Шереметев подвинул к себе карту и ткнул пальцем в окрестности города.

— Всем этим ведает Кмитич. Человек обходительный, ласковый. Оттого и опасный. С нами он потому, что рядом стоят наши полки. Уйдём — снова начнёт кланяться тому, кто окажется сильнее.

На следующее утро Артемий познакомился с Кмитичем. Тот оказался грузным мужчиной с рыхлым лицом и маленькими подвижными глазами. Говорил он тихо, улыбался без передышки и всякий раз прикладывал ладонь к груди, будто собирался принести клятву.

— Господин полковник, чем смогу — помогу. Но лес… Где же взять столько леса? Пущи принадлежат панам. Дубы берегли ещё их деды. Если начать рубку без согласия владельцев, поднимется великий ропот.

— Владельцы получат плату из казны.

— Плата — это хорошо. Только шляхтич дорожит не одними деньгами.

— В таком случае ему придётся дорожить ещё и собственной головой, — ответил Артемий. — Укрепления строятся по государеву указу. Кто станет мешать, будет отвечать по военному закону.

Улыбка Кмитича не исчезла, лишь сделалась неподвижной.

— Разумеется. Я только предупреждаю о возможных затруднениях.

Артемий не сомневался: затруднения появятся, и немалая их часть возникнет стараниями этого услужливого человека.

Несколько дней ушло на осмотр местности. Артемий, Щепотьев и драгуны ездили вдоль Двины, пробирались по лесным тропам, мерили склоны и искали броды. Где-то подступы прикрывало болото, где-то река прижималась к высокому берегу. Такие места следовало использовать: не строить крепости, а заставить неприятеля сворачивать с дороги, терять время и людей.

Артемий делал наброски прямо в седле. Вечерами переносил их начисто, отмечал сектора огня, подсчитывал число работников, фашин и брёвен. Щепотьев ворчал, что полковнику пора бы вспомнить о сне, но тот только отмахивался.

Первый редут решили поставить возле небольшого села. Встретили их неприветливо. Крестьяне стояли молча, сняв шапки, женщины выглядывали из-за плетней. Староста, сухой седой мужик, опустился перед Артемием на колени.

— Не разоряй, батюшка. Сам видишь, пора в поле выходить. Мужиков на земляные работы заберут — осенью хлеба не будет.

— Встань, — сказал Артемий. — Никого даром гнать не собираюсь. За день работы — три копейки и солдатский паёк.

Староста поднялся, но легче ему от этих слов не стало.

— Платить-то вправду станут?

— Станут. Деньги выдадут через полкового казначея, по списку. Если кто удержит хоть копейку, сообщишь мне.

Мужики переглянулись. Три копейки были платой заметной. И всё же на лицах оставалось недоверие. Государева служба редко приносила простому человеку что-нибудь, кроме побоев и убытка.

Пришлось объяснять, зачем нужны укрепления. Артемий говорил без красивых слов: шведы идут с запада; если армия отступит, неприятель двинется по этим дорогам; редут задержит его и даст время увести людей и скот. Слушали хмуро. Война казалась далёкой, почти чужой, хотя до неё оставалось несколько переходов.

Через неделю работа всё-таки началась. Пришли крестьяне из трёх деревень, солдаты гарнизона, десятка два монастырских работников. Копали ров, вязали фашины, подвозили землю. Продвигались медленно, зато к исходу третьего дня на месте будущего редута уже поднялся низкий вал.

Тогда и привезли лес.

Артемий осмотрел первую подводу, ударил обухом топора по бревну — древесина осыпалась трухой. В другой телеге лежали кривые, недавно срубленные стволы. Из них нельзя было сложить даже надёжный настил.

Подрядчика звали Заблоцким. Невысокий шляхтич в дорогом, но засаленном жупане долго доказывал, что лес отменный.

— Из-под Витебска вёз! Лучшего во всём воеводстве не сыскать. Подводы нанимал, людям платил.

— Из казны деньги уже получил?

Заблоцкий запнулся.

— Получил часть. На расходы.

— Вернёшь. Лес забракован.

— Господин полковник, помилуйте! Как же вернуть, когда всё потрачено?

— Не вернёшь — пойдёшь под арест за казённое воровство.

Заблоцкий налился кровью, но спорить перестал. На следующий день он уехал в Полоцк. Щепотьев вскоре выяснил, что подрядчик несколько часов просидел у Кмитича.

Ответ последовал быстро. Из штаба прибыл офицер с жалобой от местной шляхты. Артемия обвиняли в незаконных реквизициях, разорении владельцев и подстрекательстве крестьян. Под бумагой стояло двенадцать подписей. Кмитич добавил от себя, что действия полковника могут вызвать беспорядки.

— Ловко, — сказал Щепотьев, прочитав челобитную. — Гнилой лес они подсунули, а смуту, выходит, мы затеяли.

Артемий написал Шереметеву, приложил ведомости, показания солдат и кусок трухлявого бревна. Ответ пришёл через три дня: подрядчика взять под стражу, Кмитича предупредить, работы продолжать.

Заблоцкого арестовали. Кмитич притих и даже прислал несколько десятков подвод. Артемий не обольщался. Такие люди не отказывались от своих намерений — только выжидали.

В июне его снова вызвали в штаб. Туда приехал Меншиков, недавно вернувшийся из Речи Посполитой. Александр Данилович выглядел утомлённым, но держался бодро. Увидев Артемия, он обнял его и хлопнул по плечу.

— Ну, землекоп, много крепостей настроил?

— Пока один редут почти готов. Ещё два заложили.

— Мало. Карл из Саксонии всё равно уйдёт на восток. Государь велел торопиться. А чтобы ты не жаловался на нехватку знающих людей, привёз тебе помощника.

Помощником оказался Людвиг Николай фон Алларт — опытный инженер на русской службе. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженными усами, он разговаривал так, словно каждое слово предварительно проверял по линейке.

Алларт долго изучал чертежи, затем постучал ногтем по профилю укрепления.

— Бруствер низок. Полевая пушка разнесёт его несколькими ядрами.

— Если попадёт, — ответил Артемий. — Редут не должен выдерживать многодневную осаду. Нам требуется задержать неприятеля на час или два.

— А потом?

— Отойти или дождаться резерва. Смотря по обстановке.

Алларт недовольно поджал губы.

— Укрепление строят для того, чтобы удерживать.

— Иногда достаточно заставить противника остановиться. Пока он разворачивает пушки и подтягивает пехоту, армия выигрывает время. На наших расстояниях время не менее важно, чем земля.

Инженер снова посмотрел на схему.

— Мысль разумная. Но палисад всё же нужен. И этот угол следует изменить, иначе с фланга образуется мёртвое пространство.

Артемий подал ему карандаш.

— Покажите.

Так, без рукопожатий и дружеских речей, началась их совместная работа.

К середине лета к армии подошли новые части. Несколько полков были вооружены тульскими ружьями и обучены по новому строевому порядку. Артемий наблюдал, как они проходят по дороге: ровный шаг, плотно сомкнутые шеренги, исправное оружие. До совершенства им было далеко, но прежней нарвской растерянности уже не чувствовалось.

Он поймал себя на гордости. Офицерская школа тоже дала первые плоды: в полках служили её выпускники, ещё неопытные, порой самоуверенные, зато понимавшие приказ не только как окрик начальства.

Карл XII оставался в Саксонии дольше, чем ожидали в русском штабе, но было ясно, что миром дело не закончится. В конце лета шведская армия начала движение через Польшу. До русских рубежей ей предстоял долгий путь, и именно этот путь следовало превратить в ловушку.

Из Петербурга и Москвы шли один указ за другим. Требовали ускорить рубку леса, наладить подвоз, проверить мосты и броды. Днём Артемий ездил по стройкам, вечером разбирал ведомости, ночью иногда сам обходил караулы. Щепотьев следил хотя бы за тем, чтобы ему подавали еду.

Однажды они сидели у костра вместе с Аллартом. Дождь недавно прекратился, сырые дрова чадили.

— Барон, — произнёс Артемий, — бывало у вас желание заранее узнать место будущего сражения?

— Нет, — ответил Алларт. — Если знать одно место, можно забыть обо всех прочих. А противник непременно пойдёт там, где его не ждут.

— Но позиции всё равно приходится готовить заранее.

— Разумеется. Только хороший рубеж не обязательно должен быть неприступным. Достаточно, чтобы неприятелю пришлось выбирать: терять людей при штурме или терять время при обходе.

Артемий посмотрел на огонь.

— Значит, здесь мы с вами согласны.

Он смутно помнил схему Полтавского сражения из учебника: линия редутов, шведские батальоны между ними, удар русской конницы. Однако память подсказывала лишь общий рисунок. До Полтавы оставалось два года, и история могла свернуть в любую сторону.

В августе пришло письмо от Меншикова.

Поздним вечером Анна-Мария возвращалась с верфи в сопровождении слуги. Возле Летнего сада к ней бросились двое мужчин. Один попытался схватить лошадь под уздцы, второй потянулся к дверце экипажа. Нападение сорвал патруль преображенцев. Неизвестные скрылись в переулках.

Прочитав письмо, Артемий велел седлать коня. Щепотьев остановил его одним вопросом:

— А что вы сделаете в Петербурге через неделю?

Ответить было нечего. Меншиков писал то же самое: дом взят под охрану, Анна-Мария и ребёнок не пострадали, возвращаться сейчас бессмысленно.

Нападавших искали, но след быстро оборвался. Выяснилось только, что их наняли через посредника в одном из московских кабаков. Кто заплатил — Лопухины, Коровин, исчезнувший Прокопович или кто-то ещё, — осталось неизвестным.

Артемий попросил жену перебраться в дом Меншикова. Ответ пришёл вскоре: «За себя я не боюсь. Но Петя не должен платить за дела взрослых. Перееду, как ты просишь».

Он несколько раз перечитал короткое письмо, сложил его и убрал за пазуху.

Шведов можно было увидеть. Они носили мундиры, шли под знамёнами, стреляли из пушек. Эти же враги прятались в темноте и били по тем, кто не мог им ответить. Оттого ненависть к ним была холоднее и крепче.

Осень принесла затяжные дожди. Дороги раскисли, подводы вязли по ступицы. Часть войск отвели ближе к Смоленску и на другие зимние квартиры. Земляные работы шли всё медленнее, а после первых морозов почти остановились.

Артемий занялся полками. Проверял артиллерию, осматривал запасы пороха, заставлял чинить зарядные ящики и обучать расчёты. Во время одной из поездок он встретил Зворыкина, недавнего выпускника школы.

Теперь тот служил младшим офицером при батарее из шести орудий. Пушки содержались исправно, ядра были уложены по калибрам, картечь подготовлена заранее. Артемий придрался к плохо закреплённому колесу на одной из повозок, но в целом остался доволен.

— Как служба? — спросил он после смотра.

— Хорошо, господин полковник. Только шведа всё нет. Солдаты от ожидания маются.

— Придёт. Тогда будете мечтать о скуке.

В конце осени командование собралось на совет. Приехали Шереметев, Меншиков, Репнин, Алларт и командиры отдельных частей. Артемия вызвали для доклада об укреплениях.

Разведка сообщала, что армия Карла движется через Польшу на восток. У короля было около тридцати пяти тысяч человек. В Лифляндии стоял корпус Левенгаупта — ещё не менее двенадцати тысяч, с обозами и запасами. Если эти силы соединятся, сражаться станет значительно труднее.

— Нельзя позволить Левенгаупту подойти к королю, — сказал Шереметев. — Бить его надо отдельно.

— Для начала надобно узнать, какой дорогой он пойдёт и когда выступит, — заметил Алларт. — Пока у нас одни предположения.

— Значит, послать больше разъездов, — отрезал Меншиков. — И готовить конницу.

Когда очередь дошла до Артемия, он развернул карту.

— Основные работы проведены вдоль Двины. Следующий рубеж предлагаю устроить на переправах через Днепр и Сож. Не сплошную линию — на неё не хватит людей, — а укреплённые узлы у дорог и бродов. Здесь, здесь и возле Могилёва.

Он отметил точки карандашом.

— Каждый такой узел задержит шведов хотя бы на день. Где-то они пойдут в обход, где-то станут наводить мосты. Нам этого хватит, чтобы вывести запасы и подтянуть войска.

Спор продолжался несколько часов. Одни требовали встретить Карла у Смоленска, другие считали, что нельзя рисковать армией в генеральном сражении. Пётр долго слушал, ходил возле стола, останавливался над картой.

Наконец он сказал:

— Отступать будем, если понадобится. Фураж неприятелю не оставлять, обозы уводить, мосты портить. Но одной дорогой Карл идти не обязан. Надобно готовить и южное направление.

— Зачем ему поворачивать к Украине? — спросил Репнин. — Оттуда на Москву пути хуже.

— Зато там хлеб, лошади и зимние квартиры, — ответил Пётр. После короткой паузы прибавил: — И люди, на которых он может рассчитывать.

Имени Мазепы государь сначала не назвал, но все и так поняли.

Шереметев нахмурился:

— Гетман пока верен.

— Пока, — повторил Пётр. — Обвинять его без доказательств не станем. Однако Киев должен быть готов в любом случае.

Он повернулся к Артемию:

— Поедешь туда. Осмотришь новую Печерскую крепость, переправы и склады. Проверишь, сколько нужно людей и пушек. Если неприятель повернёт на юг, Киев обязан выдержать осаду.

— Когда выезжать?

— Не тяни. Чем раньше, тем лучше.

В декабре Артемий отправился на юг. Мороз сковал дороги, и после осенней грязи ехать стало легче. По обе стороны тракта лежали заснеженные поля, над редкими деревнями поднимался печной дым.

Он думал о карте, о движении шведской армии и о том, как мало значат самые точные планы, когда в дело вмешиваются страх, честолюбие и предательство.

Вдали показались киевские высоты. Над белым склоном сверкнули золочёные купола Печерского монастыря.

Артемий придержал коня и некоторое время молча смотрел вперёд. Киев ждал его.

Глава 19. Киевские контрасты

Киев встретил Артемия гулом колоколов и дымом печных труб.

В город въехали на рассвете, через Лядские ворота. Ночью подморозило, и дорога стала твёрдой, зато на спусках лошади то и дело скользили. После двух недель пути хотелось только вымыться, поесть горячего и уснуть хотя бы до полудня. Однако Артемий, оказавшись в незнакомом месте, по привычке смотрел по сторонам.

Над крышами поднималась София. Вдали, за Подолом, белела замёрзшая полоса Днепра. Народу на улицах было не меньше, чем в Москве: казаки, монахи, польские купцы, греки, еврейские менялы, великорусские служилые люди. Речь тоже звучала разная. Одни говорили по-польски, другие — на местном наречии, третьи переходили с одного языка на другой, не замечая этого.

Щепотьев ехал рядом, кутаясь в овчинный тулуп. За ними следовали четверо драгун.

— Город богатый, — заметил он.

— Был богатый, — отозвался Артемий, глядя на заколоченные лавки. — Теперь война всё выедает.

Остановились на Подоле, на постоялом дворе, принадлежавшем греку по имени Никола. Хозяин оказался толст, суетлив и словоохотлив. Едва распорядившись насчёт комнат и лошадей, он принёс кувшин вина и стал жаловаться.

— Пошлины подняли, обозы из Крыма почти не идут, польские дороги неспокойны. А теперь ещё говорят, будто швед к Днепру повернёт. Какая тут торговля?

Он налил Артемию тёмного вина и вздохнул:

— Война, господин полковник, может, государю и нужна. Только купцу всегда хочется, чтобы воевали где-нибудь подальше от его лавки.

Утром Артемий отправился в Печерскую лавру.

Верхняя лавра уже не походила на один лишь монастырь. Вокруг неё второй год насыпали земляную крепость: возводили валы, устраивали бастионы, копали рвы. Кое-где работы успели закончить, в других местах наружу торчали мёрзлые комья земли и незакрытые плетни. В таком виде укрепления могли скорее обнадёжить неприятеля, чем остановить его.

Архимандрит принял царского посланца без особой радости, хотя был вежлив. Сухой старик в потёртой рясе сам провёл Артемия по монастырю, показал хлебные амбары, погреба и оружейные кладовые.

Проверка заняла почти весь день.

Порох в нескольких бочках отсырел. Ядер имелось мало, причём часть не подходила к стоявшим на валу орудиям. Две пушки оказались с повреждёнными лафетами. Запасов муки хватило бы надолго, но с солониной было хуже.

Артемий записывал всё подряд, не вступая в споры. Уже в келье архимандрита он разложил бумаги и сказал:

— Работы придётся продолжить. Пришлю инженера, плотников и солдат. Ров углубим, бастионы доведём до конца. Порох надо заменить, орудия проверить.

Старик помолчал.

— Государь заботится о святой обители.

Сказано это было ровно, но Артемий уловил насмешку.

— Государь заботится не только об обители. Киев может оказаться на пути неприятеля.

— Шведскому королю ближе Смоленск, а оттуда Москва.

— Если он пойдёт прямо. Но Карл может повернуть на юг.

— Для чего?

— Ради хлеба, зимних квартир и союза с гетманом.

При имени Мазепы архимандрит нахмурился. Гетман много жертвовал киевским монастырям, строил церкви и щедро одаривал духовенство. Говорить о нём дурно здесь не любили.

— Иван Степанович верно служит государю, — наконец произнёс старик.

— Будем надеяться.

Из лавры Артемий вернулся уже затемно.

Следующие дни он посвятил крепости и городским укреплениям. Осмотр оказался неутешительным. Старые валы оплыли, рвы забило снегом и мусором, караулы несли службу кое-как. Гарнизона для большого города не хватало. Исправных пушек было меньше, чем значилось в ведомостях.

Киевский губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын, к счастью, не пытался скрыть положение дел. Он встретил Артемия с готовым перечнем работ и сразу перешёл к делу.

— Начинать надо с Печерской крепости, — сказал князь, придвинув план. — Если распылим людей по всему городу, до весны не управимся. Мне нужны артиллерия, порох и хотя бы два полка рабочих.

— Два полка вам никто не даст. Армия сама людей требует.

— Тогда один.

— Постараюсь выбить несколько рот. Плотников и землекопов придётся искать здесь.

Голицын поморщился:

— С этим тоже худо. Казаки ропщут, посполитые разбегаются. Одних берут в поход, других гонят на земляные работы. Все ссылаются на гетманские права.

— А что Мазепа?

— На словах согласен со всем. Обещает людей, подводы, припасы. Только до дела не доходит. Я трижды писал ему насчёт Батурина. Там нужно чинить укрепления и собирать запасы. Ответы приходят учтивые, а возы не идут.

— Может, не успевает?

— Гетман Мазепа всегда всё успевал. Потому и тревожно.

Артемий ничего не ответил. В памяти остались три слова: Мазепа, Батурин, припасы.

Задержаться в Киеве пришлось дольше, чем он рассчитывал. Утром Артемий объезжал укрепления, после обеда работал с чертежами и сметами. Нужно было определить, где наращивать вал, сколько потребуется фашин, брёвен, железа и людей. Вечерами являлись поставщики. Каждый клялся, что предлагает лучший лес во всей Малороссии, и каждый пытался подсунуть сырой или подгнивший.

Щепотьев проверял склады и подводы. Он же первым заметил, что местные жители охотнее говорят в корчме, чем в губернаторском доме.

Как-то вечером они зашли в небольшое заведение на Подоле. Там было душно, пахло горилкой, дымом и жареным салом. За соседним столом сидел седоусый казак с рассечённой бровью. Щепотьев угостил его чаркой, после чего разговор пошёл легче.

— Царь ваш человек великий, — сказал казак, вытирая усы. — Спору нет. Только велит много и сразу.

— Что именно не по нраву? — спросил Артемий.

— Да всё по отдельности вроде нужно. Одних в поход, других на работы, третьих с подводами. А хлеб кто сеять будет? Гетман обещал, что старых вольностей не тронут. Теперь же выходит: служи по-старому, а плати и работай по-новому.

— Многие уходят?

— Уходят. Кто на Сечь, кто в польские земли. Особенно молодые. Силой удержишь одного — пятеро затаятся.

— А налоги?

Казак усмехнулся:

— Раньше знали, кому и сколько отдавать. Теперь приезжает царский сборщик — плати. Следом гетманский — снова плати. Потом полковой писарь найдёт старый недоимок. А всякий говорит, что по закону.

Он выпил и добавил уже тише:

— Если швед придёт и посулит волю, найдутся такие, что поверят. Не потому, что любят шведа. Потому что на своих злы.

Щепотьев насторожился, но Артемий остановил его взглядом.

— За прямой ответ не наказывают, — сказал он казаку. — По крайней мере, сегодня.

Вернувшись на постоялый двор, Артемий занёс разговор в дорожную тетрадь. Не украшал и не рассуждал — записал именно то, что услышал. Из донесений выходило, что край спокоен, люди верны, сборы исправны. В корчме получалась иная картина.

Через несколько дней он выехал в казённые слободы на левом берегу, где набирали людей для армейских работ и регулярных полков. Старосты встречали его хлебом-солью, но за положенными приветствиями быстро обнаруживались жалобы.

В одной слободе женщины окружили Артемия прямо у приказной избы. У кого мужа забрали с подводой, у кого старшего сына отправили в полк. Обещанных кормовых денег семьи не получали с лета.

Приказчик уверял, что казна пуста.

— Книги давай, — потребовал Артемий.

— Так ведь не сведены ещё, ваше высокоблагородие.

— Какие есть, такие и давай.

До полуночи они со Щепотьевым разбирали записи. Деньги поступали исправно, но значительная часть исчезала между приходной книгой и расходной. Нашлись и расписки за людей, которых в слободе никогда не было.

Утром приказчика взяли под стражу и отправили в Киев.

— Одного поймали, — сказал Щепотьев, глядя вслед саням. — А сколько таких по всей земле?

— Потому и надо начинать хотя бы с одного.

Артемий распорядился выдать семьям часть найденных денег. Этого не хватало, чтобы погасить весь долг, но женщины перестали проклинать царских людей, и уже это он счёл результатом.

В донесении Петру Артемий написал без обиняков:

«Указы Вашего Величества на местах исполняются худо, а часто служат корысти приказных людей. Народ тяготы войны понимает, но не терпит воровства. Надлежит готовить не одних офицеров, но также писарей и управителей, знающих счёт и ответственных за казённые деньги. Иначе добрый указ до народа доходит испорченным».

Письмо перечитал дважды, после чего запечатал. Пётр прямоту терпел. Иногда даже ценил.

К концу февраля Печерскую крепость удалось привести в порядок настолько, насколько позволяли зима и нехватка людей. Ров расчистили и местами углубили, повреждённые участки вала укрепили фашинами, на бастионы подняли исправные орудия. Из складов доставили сухой порох и ядра. До настоящей готовности было далеко, но теперь крепость могла хотя бы встретить неприятеля огнём.

Передав оставшиеся дела Голицыну, Артемий стал собираться в Петербург. Он предполагал ехать через Чернигов, Смоленск и Новгород. Дорога предстояла длинная, однако после нескольких месяцев вдали от дома даже она не пугала.

В середине марта прибыл курьер от Меншикова.

Письмо было коротким:

«Государь велел тебе следовать не в Петербург, но в Воронеж. На верфях опять непорядки. Забелина сменил другой вор, не лучше прежнего. Разберись. После осмотри железные заводы у Липецка: железо хвалят, а управитель пишет о притеснениях от воеводских людей. Если время позволит, узнай, что осталось от работ на Ивановском канале между Доном и Волгой и можно ли их возобновить. Пиши обо всём прямо. Справишься — не забуду. Не справишься — государь не забудет».

Артемий разложил карту на столе и долго водил пальцем по дорогам. Киев, Воронеж, Липецк, верховья Дона. Если ещё ехать к волоку, путь вырастал почти на две тысячи вёрст.

— Что там? — спросил Щепотьев.

— Домой не едем.

— Я так и думал.

Перед отъездом Артемий ещё раз поднялся на лаврскую колокольню. Под ним лежал Киев: монастырские крыши, белые улицы, дымный Подол. Днепр темнел среди снегов широкой неровной полосой. За рекой тянулись леса и зимняя пустота.

Оттуда мог прийти неприятель. А мог и не прийти. В этом и состояла главная беда: укреплять следовало всё, а людей и времени не хватало ни на что.

— Господин полковник! — крикнул снизу Щепотьев. — Лошади готовы!

Артемий в последний раз посмотрел на Днепр.

— Иду.

У ворот уже ждал конвой. Воронежская дорога начиналась.

Глава 20. Сталь и вода

Глава 20. Сталь и вода

Воронеж встретил Артемия непролазной грязью.

Стоял конец марта 1708 года. Снег уже сошёл, но земля не успела просохнуть. На подъезде к городу сани пришлось бросить и нанять тяжёлый возок. Колёса то и дело вязли по ступицы, лошади выбивались из сил, а дорога, казалось, становилась хуже с каждой верстой.

Пока возок медленно полз к Воронежу, Артемий несколько раз перечитал письмо Меншикова. Прежний распорядитель верфей Забелин находился под следствием. Сменивший его Колыванов был назначен Адмиралтейским приказом около полугода назад и уже успел попасть в несколько доносов. Его обвиняли в пьянстве, сговоре с подрядчиками и пропаже казённых денег.

Верфи занимали длинную полосу вдоль реки. Издали всё выглядело исправно: стапели, навесы, кузницы, склады леса. Вблизи впечатление менялось. На недостроенных судах темнели потёки, доски местами покоробились. Парусина лежала в сыром амбаре. Среди брёвен попадались гнилые, годные разве что на растопку.

Рабочие при появлении царского советника отворачивались или торопливо уходили за сараи. Сопровождавший Артемия молодой подьячий говорил без умолку:

— После зимы всегда так, ваше благородие. Весной работа пойдёт. Лес новый подвезут, железо ожидаем…

Артемий не отвечал. Он осматривал стапели и считал. Судов заложено восемь, но люди работали лишь на трёх. Остальные стояли без движения. Где-то не был закончен набор корпуса, где-то работы остановились ещё осенью. В кузнице из трёх горнов горел один. В канатном сарае было пусто: запас пеньки давно израсходовали.

— Управляющий где? — спросил Артемий.

Подьячий запнулся.

— Господин Колыванов с утра нездоровы.

— В канцелярии?

— Никак нет.

— Дома?

— Полагаю, да.

— Веди.

Дома Колыванова не оказалось. Слуга сперва уверял, что хозяин уехал по делам, но быстро сбился и признался: управляющий со вчерашнего вечера сидит у купца Семёна Братцева.

Нашли его в винном погребе за лавкой. Колыванов спал, уронив голову на стол. Рядом стояли пустой штоф и миска с засохшими огурцами. Разбудить управляющего удалось не сразу. Он поднял мутные глаза, попробовал встать и тут же повалился обратно на лавку.

При нём оказалась связка векселей на крупные суммы. В запертом ларце нашли письма подрядчиков. Некоторые не стеснялись писать прямо: за прибавку к цене обещали Колыванову долю серебром.

— В караульню его, — распорядился Артемий. — До протрезвления держать отдельно. Контору опечатать. Щепотьев, возьми двух солдат и никого к бумагам не подпускай.

Проверка заняла почти две недели. Чем дальше разбирали счета, тем хуже они выглядели. По книгам на верфи поступал добрый строевой лес, а на деле привозили залежалые и кривые брёвна. Казна платила за новое железо, хотя часть его снимали со старых судов. Годные полосы списывали как ржавые и продавали кузнецам. Рабочие два месяца не получали жалованья, зато деньги на него были выданы полностью.

Точную сумму ещё предстояло установить, но недостача приближалась к пяти тысячам рублей. Для одного человека за полгода — немыслимые деньги.

Артемий вызвал старших мастеров. Сначала те мяли шапки и боялись говорить. Потом один, бородатый корабельный плотник, всё же решился:

— Мы жаловались, ваше благородие. Дважды бумагу подавали.

— Кому?

— В приказную избу. Первую бумагу потеряли. За вторую нашего старосту плетьми били. Сказали, чтобы не мутил людей.

К вечеру Артемий составил донесение. Предлагал поставить над верфями морского офицера, знакомого с корабельным делом, обязать управляющего ежемесячно представлять приходные и расходные книги, а подрядчиков проверять до заключения договоров, а не после пропажи денег. Отдельно просил прислать ревизора из Адмиралтейского приказа.

«Иначе, государь, — закончил он, — казна будет расходоваться без пользы, люди разбегутся, а верфи придут в такое состояние, что восстановление их обойдётся дороже нового строительства».

Колыванова отправили под конвоем в Москву.

Из Воронежа Артемий отправился в Липецк.

Заводы там действовали с 1703 года и уже давали чугун для пушек, ядер и корабельных припасов. Управлял производством голландец Ван дер Вельде — сухой пожилой человек с красными веками и тяжёлым русским выговором.

Он встретил Артемия прямо у литейного двора.

— Господин советник! А я всё думал, свидимся ли ещё. Помните Саардам?

— Помню, — усмехнулся Артемий.

На заводе было шумно и жарко. Горны работали ровно, мехи не останавливались. У форм копошились закопчённые люди. Во дворе лежали готовые ядра, сложенные в пирамиды. Несколько пушек остывали после отливки.

После Воронежа порядок радовал глаз. Однако вскоре выяснилось, что завод способен выпускать втрое больше.

— Людей нет, — объяснил Ван дер Вельде. — Мне обещали двести работников. Набрали сто двадцать, осталось меньше сотни. Одни ушли к казакам, другие вернулись в деревни. Жалованье задерживают. Воеводские люди требуют подводы, а крестьян не отпускают даже в счёт повинности. С лесом то же самое. Без угля плавки не будет, но на рубку каждый раз требуется новая бумага.

— Показывайте бумаги.

Голландец принёс целую связку челобитных, разрешений и отказов. Для одной поставки древесного угля приходилось обращаться в три разные канцелярии. В каждой требовали пошлину или подарок. Иногда разрешение приходило, когда заготовительный срок уже заканчивался.

Артемий провёл на заводе три дня. Осмотрел рудники, склады и угольные ямы, сверил выпуск с расходом сырья. Крупного воровства здесь не обнаружилось. Главной бедой оказалась бесконечная тяжба между заводским начальством, воеводой и местными помещиками.

— Я отправлю требование воеводе, — сказал Артемий. — Заводу выделят людей и лесные участки. Если опять начнут тянуть, доложу государю поимённо.

— Это поможет?

— На какое-то время.

Следующим пунктом был Царицын. Путь туда занял гораздо больше времени, чем рассчитывал Артемий. Весенние реки разлились, переправы снесло. В одном месте обоз простоял четверо суток, дожидаясь, пока починят паром.

Царицын оказался небольшим крепостным городом на высоком правом берегу Волги. Ветер нёс с реки песок, забивал глаза и скрипел на зубах. Здесь Артемию предстояло разобраться со старым каналом, которым когда-то пытались соединить бассейны Волги и Дона.

Канал начали строить ещё в 1697 году между Камышинкой и Иловлей. Работы прекратили несколько лет назад: не хватило ни расчётов, ни людей, ни денег. Теперь из Астрахани поступило предложение возобновить стройку. В бумагах обещали быстрый проход судов между двумя реками. На месте всё выглядело куда скромнее.

До старых выработок пришлось ехать на север. Артемий увидел осыпавшиеся рвы, земляные отвалы и несколько полуразрушенных плотин. Весенняя вода скопилась в низинах, но дальше не шла. Охранявшие место солдаты жили в ветхой избе. Рядом трудились согнанные из окрестных сёл крестьяне: расчищали канавы, чинили дорогу, подвозили брёвна. Толку от этих работ почти не было.

Начальник, присланный из Астрахани, оправдывался:

— Нам велено сохранить сделанное. Если всё бросить, вода размоет.

— А людей зачем столько согнали?

— Для расчистки.

— Чем кормите?

Ответа не последовало. В сарае нашлось несколько мешков затхлой муки и бочка солонины. У работников уже начались болезни. Двое умерли за последнюю неделю.

Артемий прошёл вдоль старого рва, осмотрел плотины и сделал промеры. Для возобновления канала потребовались бы тысячи работников, хорошие инженеры, шлюзы, лес, железо и постоянный подвоз продовольствия. Во время войны рассчитывать на это было бессмысленно.

В тот же вечер он написал царю. Предлагал отказаться от возобновления работ до окончания войны, снять лишних крестьян и оставить лишь небольшую команду для охраны земляных сооружений. Людей и деньги следовало направить туда, где результат можно получить сейчас: на заводы, верфи и снабжение армии.

Письмо ушло с нарочным. Ответ пришлось ждать почти две недели.

В нём было несколько строк:

«О канале рассудил верно. Работ вновь не зачинать, людей распустить по домам, оставить караул. За Воронеж и Липецк благодарствую. По окончании осмотра приезжай в Петербург. Нужен. Швед в движение пришёл».

Приказ Артемий прочитал дважды. Затем сложил лист и позвал слугу.

— Собирайся. Выезжаем утром.

Дорога обратно растянулась почти на 3 недели. За время поездки Артемий проехал несколько тысяч вёрст и увидел страну не из приказных ведомостей. На бумаге везде числились люди, деньги, лес и железо. На месте оказывалось, что люди разбежались, деньги украдены, лес сгнил, а за железо два начальника третий год спорят между собой.

И всё же работа шла. Медленно, с руганью, побоями и чудовищными потерями, но шла. На пустом месте поднимались заводы. В болотах строились города. Русские мастера учились тому, что недавно умели лишь иностранцы.

В Петербург Артемий вернулся в июне. Нева давно очистилась ото льда. На Адмиралтейской стороне стучали топоры, у пристаней разгружали камень и лес, над земляными укреплениями поднималась пыль. За месяцы отсутствия появились новые дома и сараи. На верфях чинили суда и готовили к спуску небольшие корабли для Балтики.

Анна-Мария ждала его на крыльце. Петя сперва не узнал отца и спрятался за её юбку, но потом всё-таки протянул руки. Артемий поднял сына и прижал к себе.

— Ты совсем худой, — сказала Анна-Мария.

— Это от дороги.

— И седой.

— А это от людей.

Вечером, когда Петя уснул, они остались вдвоём. Артемий рассказывал о Воронеже, о липецких горнах, о волжском ветре и брошенном канале. Анна-Мария слушала, изредка задавая короткие вопросы.

— Значит, поездка была не зря? — спросила она.

— Не зря. Раньше я знал Россию по картам и отчётам. Теперь увидел её без прикрас.

— И что же ты увидел?

Артемий задумался.

— Много грязи. Много бедности и глупости. Но ещё людей, которые работают, даже когда им месяцами не платят. Мастеров, способных отлить хорошую пушку из плохой руды. Крестьян, которые ругают царя, а потом чинят государеву дорогу.

На следующий день его вызвали к Петру.

Доклад продолжался больше двух часов. Артемий рассказал о киевских укреплениях и ненадёжном гарнизоне, о настроениях среди казаков, о злоупотреблениях при наборе рекрутов. Затем перешёл к Воронежу, Колыванову и пропавшим деньгам. Отдельно говорил о Туле и Липецке, где хорошие заводы не могли работать в полную силу из-за нехватки людей, угля и согласия между начальниками. Закончил старым каналом у Камышинки.

Пётр слушал, перебивая только тогда, когда требовались точные цифры.

— Пять тысяч? — переспросил он, услышав о недостаче.

— Не меньше. Окончательный счёт даст ревизия.

— Колыванов в Москве?

— Доставлен под караулом.

Царь прошёлся по комнате, остановился у окна.

— Большинство пишет мне, что всё исправно. Верфи строят, заводы льют, полки сыты. А потом выясняется, что судно сгнило на стапеле, пушка треснула, солдат без сапог.

— Я писал то, что видел.

— Потому и позвал тебя.

Пётр повернулся к нему. Вид у него был усталый и злой.

— Карл двинулся дальше. На днях я еду к армии. Ты поедешь со мной. Там понадобятся не только полковые командиры. Придётся считать хлеб, порох, дороги и переправы. Ошибка теперь дорого встанет.

— Когда выступать?

— Будь готов через неделю.

Артемий поклонился.

— Буду готов, государь.

Он вышел из дома и на несколько минут задержался у набережной. Ветер тянул с Невы сыростью. За рекой стучали топоры, кричали рабочие, скрипели телеги. Город жил обычной жизнью, хотя далеко на западе уже двигалась армия Карла.

Глава 21. Пепел на ветру

Летом 1708 года русские снова отступали.

Из Петербурга Артемий выехал в середине июня вместе с царским обозом. Дороги после дождей раскисли; колёса вязли по ступицу, лошади выбивались из сил. С рассвета до темноты навстречу попадались полки, артельные повозки, табуны запасных лошадей. В обратную сторону неслись гонцы. Они меняли коней на станциях и через несколько минут исчезали за поворотом.

Пётр почти всю дорогу молчал. Читал донесения, делал пометки на полях, требовал карты. Иногда приказывал остановить карету, выбирался наружу и подолгу стоял у разложенного на походном сундуке плана. Затем сворачивал карту и ехал дальше, не сказав ни слова.

Новости приходили скверные. Карл переправился через Березину и тянулся к Днепру, обходя выставленные русскими заслоны. Из Риги на соединение с ним шёл Левенгаупт. Корпус двигался медленно: его задерживал огромный обоз с порохом, одеждой, продовольствием и всем тем, без чего шведы не смогли бы продолжать поход.

Неяснее всего было положение на Украине. Гетман слал уверения в верности, но людей не присылал.

В Могилёв добрались под вечер. Штаб Шереметева разместился в богатом купеческом доме неподалёку от рыночной площади. Артемий едва успел умыться с дороги, как за ним явился царский денщик.

В горнице было душно. Окна открыли настежь, однако ветер не шевелил занавесок. Над столом, заваленным картами, горели три свечи, хотя сумерки ещё не наступили.

Меншиков не сидел. Он ходил от окна к двери, то и дело задевая сапогом подвернувшуюся табуретку.

— А ведь хитёр, швед, — сказал он вместо приветствия. — Мы его под Смоленском ждали. Все дороги перекрыли, заслоны расставили. А он взял и своротил на юг.

— Ещё не своротил, — поправил Шереметев. — Пока только ищет переправу.

— Найдёт. Не сегодня, так завтра. Ему Украина нужна. Там хлеб, фураж, тёплые квартиры. И Мазепа.

Артемий снял перчатки и положил их на край стола.

— На гетмана что-нибудь есть, кроме подозрений?

— Если бы было, не подозревали бы, — огрызнулся Меншиков. — Взяли бы за шиворот и привезли сюда. Подкреплений он не даёт. То у него полки не собраны, то кони пали, то в Малороссии неурожай. Полковники его всё смелее говорят, что Москва казацкие вольности губит. Орлик из Батурина пропал.

— Писарь?

— Генеральный писарь, — уточнил Шереметев. — По одним сведениям, болен. По другим — уехал к Лещинскому. Проверить пока не удалось.

Пётр сидел в стороне, опершись локтями о подоконник. В руках он держал письмо, уже измятое по сгибам.

— Мазепа пишет, что верен, — сказал царь. — Клянётся Богом, честью и сединами. Очень много клянётся.

Меншиков перестал ходить.

— Прикажи, государь. Я до Батурина быстро дойду.

— Рано. Спугнёшь — и он прежде времени к Карлу побежит. Но драгун держи наготове. Как только измена откроется, займёшь Батурин. Склады, пушки, казну — всё.

Пётр встал и подошёл к столу.

— Шведа сейчас не людьми бить надо. Землёй.

Он провёл пальцем по карте — от Могилёва к Днепру, затем ниже, к украинской границе.

— Здесь у него нет своих магазинов. Что найдёт по дороге, тем и будет кормиться. Значит, не должен найти ничего. Хлеб вывезти. Скот угнать. Мельницы разобрать или сжечь. Мосты ломать.

Артемий посмотрел на отмеченные вдоль дорог деревни.

— Вместе с домами?

— Если придётся — вместе с домами.

— Людей куда?

— За нами. В леса, в города, куда угодно, лишь бы не оставались шведу. Задачу возьмёшь на себя.

Сказано было буднично, будто речь шла о ремонте редутов. Артемий хотел возразить, но не нашёл довода, которого Пётр не знал бы сам. Оставить крестьянам хлеб означало отдать этот хлеб Карлу. Сохранить мост — помочь шведским пушкам перейти реку. Война не предлагала выбора между хорошим и дурным. Оставалось выбирать дурное или ещё худшее.

В распоряжение Артемия дали драгун, сапёров и несколько десятков подвод. Он разделил людей на небольшие отряды, способные за день пройти куда больше обычной пехотной колонны. При каждом состояли два десятка конных, восемь или десять сапёров и писарь с перечнем деревень.

Сначала вывозили зерно. Если подвод не хватало, мешки прятали в лесных ямах, засыпая землёй и прикрывая дёрном. Лошадей и коров перегоняли на восток. Жернова снимали, металлические части мельничных механизмов забирали с собой. Мосты рубили не целиком: порой достаточно было вынуть несколько главных связей, чтобы настил рухнул под тяжестью первой же пушки.

То, что невозможно было спрятать или увезти, жгли.

Особенно тяжело приходилось в больших сёлах. Люди не хотели бросать дворы. Они прятали мешки с мукой, уводили скот в овраги, ругались, хватались за вилы. Несколько раз драгунам пришлось связывать самых горячих.

В селе под Мстиславлем Артемий задержался до вечера. Крестьяне никак не могли собрать обоз: кто-то искал пропавшего ребёнка, у кого-то сломалась телега, старики отказывались уходить.

У крайней избы сапёры обливали соломенную крышу смолой. Хозяйка, сухая старуха в выцветшем платке, бросилась к ним и вцепилась одному в рукав.

— Не тронь! Слышишь, окаянный, не тронь!

Сапёр растерянно посмотрел на Артемия. Старуха тоже его заметила и сразу поняла, кто здесь распоряжается.

— Твоя работа?

— Моя.

Она плюнула ему под ноги.

— Шведа в глаза не видали, а от своих уже спасу нет.

Драгуны молча отвернулись. Артемий подошёл ближе.

— Сколько у тебя родных?

— Тебе какое дело?

— Сколько?

— Невестка. Двое внучат. Сын в солдатах.

— Собирай их и уходи с обозом.

— Куда?

На этот вопрос у него не было честного ответа.

— За реку. Там определят на постой.

— Определят… — передразнила старуха. — Тридцать лет эту избу ставили. Муж мой здесь помер. Сыновей здесь родила. А ты пришёл и говоришь: уходи.

— Если оставить дом, в нём заночуют шведы.

— Так пусть ночуют! Дом-то чем виноват?

Артемий вынул кошель и протянул ей серебряный рубль. Старуха посмотрела на монету, потом на него.

— Купи себе совесть.

Рубль упал в пыль.

Артемий поднял его и положил на оконный выступ. Потом махнул сапёру.

Солома занялась сразу. Огонь побежал по крыше, будто только и ждал, когда его выпустят. Старуха не закричала. Она стояла у плетня и смотрела, как пламя добирается до конька.

В тот вечер Артемий долго ехал позади отряда. Ветер нёс дым вдоль дороги; зола оседала на кафтане и лошадиной гриве. Впереди скрипели крестьянские телеги, плакали дети, мычал угоняемый скот.

К концу июня главные русские силы отошли за Днепр. На восточном берегу спешно возводили укрепления: рыли окопы, ставили рогатки, устраивали батареи на возвышенностях. Работали ночью, при свете факелов.

У Шклова шведы попытались навести понтоны.

Первую лодку русские подпустили почти к середине реки. Затем с высоты ударили пушки. Ядро вспороло воду у самого борта, второе разбило понтон, третье врезалось в плотную массу солдат на берегу. Шведы продолжали спускать лодки, но переправа уже захлебнулась. Течение несло вниз по реке доски, вёсла и перевёрнутые плоты.

Батареей командовал Зворыкин.

Место он выбрал удачно: пушки стояли за переломом склона, и с противоположного берега были видны только в момент выстрела. После каждого залпа расчёты откатывали орудия назад, заряжали и снова выкатывали к гребню.

Пётр наблюдал за боем в подзорную трубу.

— Ловко, — сказал он. — Кто его такому научил?

— Сам научился, — ответил Артемий. — Я лишь показал, чего от пушки можно добиться.

К вечеру шведы отказались от переправы. Зворыкина вызвали в штаб прямо с батареи — закопчённого, с разорванным рукавом. Царь объявил ему благодарность и тут же произвёл в майоры.

Когда молодой артиллерист ушёл, всё ещё не понимая, как держаться в новом чине, Пётр толкнул Артемия кулаком в плечо.

— Хорошего ученика вырастил.

Шведов задержали, но не остановили. Карл двинулся южнее, и русским пришлось идти следом, сохраняясь между ним и дорогой на Москву. Полки неделями не выходили из похода. Днём людей мучила жара, ночью — сырость. За обеими армиями тянулась полоса вытоптанных полей, разорённых хуторов и остывших пожарищ.

Именно в эти недели Артемий задумался о подвижной артиллерии.

Полковые орудия считались лёгкими, однако на марше всё равно отставали. Канониры шли пешком, уставшие лошади едва тащили лафеты. Если неприятель внезапно ударял во фланг, пушкам требовалось слишком много времени, чтобы развернуться. Нередко бой заканчивался прежде, чем они успевали сделать первый выстрел.

Артемий несколько вечеров просидел над расчётами. Уменьшил вес лафета, изменил крепление передка, прикинул число лошадей. Канониров следовало посадить верхом; часть инструмента можно было перевозить в седельных сумках.

С чертежами он пришёл к Петру.

Царь выслушал его на ходу. Они шли вдоль лагеря, обходя костры и привязанных к коновязям лошадей.

— Значит, пушки скачут вместе с конницей? — переспросил Пётр.

— Не скачут. Рысью идут. Но расчёт не отстанет. Батарея быстро выходит на фланг, стреляет картечью и меняет позицию, пока неприятель не успел её достать.

— Лафет выдержит?

— Если по пашне гнать во весь опор — нет. По дороге выдержит.

— А канониры верхом держаться умеют?

— Научим.

Пётр забрал чертёж, поднёс к ближайшему костру и долго рассматривал.

— Шесть пушек дам. Людей выбирай сам. Только не рассказывай, как оно должно действовать. Покажи.

Для опыта взяли трёхфунтовые орудия. Лафеты облегчили, убрав всё лишнее, но оси пришлось усилить: две сломались уже на первых учениях. Канониры ворчали. Одни плохо ездили верхом, другие боялись, что при быстром движении растеряют банники и зарядные сумы. Лошади шарахались от выстрелов.

Зворыкин, которому Артемий поручил батарею, гонял людей с рассвета. Щепотьев помогал ему и ругался так изобретательно, что даже старые бомбардиры заслушивались.

Через три недели расчёты уже могли сняться с места, пройти полверсты, развернуть орудия и открыть огонь прежде, чем обычная батарея успевала запрячься.

Испытать новинку в настоящем деле удалось у села Доброго.

Шведский авангард неожиданно ударил по русскому арьергарду, пытаясь прижать его к заболоченной низине. Пехота попятилась. Полковые пушки застряли на дороге среди телег.

Зворыкин повёл свою батарею через скошенное поле. Орудия трясло на кочках, одна лошадь упала, оборвав постромки, но остальные пять пушек вышли к шведскому флангу. Канониры соскочили с сёдел, развернули лафеты вручную.

Первый залп лёг слишком далеко.

Зворыкин подпустил шведов ближе и приказал зарядить двойной картечью. После второго залпа в наступавших рядах образовалась прореха. Третий пришёлся почти в упор. Шведская пехота остановилась, затем начала отходить. Русские батальоны, только что пятились к болоту, повернули назад и ударили в штыки.

На следующий день явился Пётр.

— Где эти твои верховые пушкари?

Батарею построили на краю поля. По царскому приказу она прошла рысью до дальней рощи, сменила направление, вернулась и дала залп по выставленным щитам. Последний выстрел прозвучал меньше чем через десять минут после команды.

Пётр подошёл к одному из орудий, потрогал нагревшийся ствол, осмотрел передок.

— Ось слабая, — заметил он.

— Уже меняем, — ответил Артемий.

— Лошади плохи.

— Других не дали.

— Дам. И людей дам. Сделаем ещё две батареи.

Стоявший рядом Брюс недовольно поджал губы.

— Для единственного удачного случая затея чересчур дорогая, государь. Хороший канонир не обязан быть хорошим всадником.

— Так пусть станет, — отрезал Пётр.

Брюс спорить не стал, но с этого дня каждое предложение Артемия разбирал с особенной придирчивостью. Зарядные ящики он назвал «ненужным мудрованием», облегчённые понтоны — «игрушкой для тихой воды». Иногда оказывался прав: опытный артиллерист видел слабые места, которых Артемий не замечал на чертеже. Иногда просто упрямился.

Это раздражало, но приносило пользу. После споров с Брюсом конструкции становились надёжнее.

В августе русскому разъезду удалось перехватить письмо Мазепы к Станиславу Лещинскому. Сомнений больше не осталось: гетман готовился перейти к Карлу и торговался об условиях.

Военный совет собрали ночью.

Письмо лежало посреди стола. Его уже прочитали несколько раз. Меншиков предлагал немедленно идти на Батурин. Шереметев советовал сперва перекрыть переправы через Десну. Спорили громко, перебивали друг друга.

Пётр выслушал всех.

— Батурин брать придётся, — сказал он. — Но сперва надо отделить Мазепу от казаков. Если объявим изменником одного гетмана, он скажет, что за ним вся Украина. Нужен манифест.

Кто-то предложил вызвать посольских дьяков. Артемий, сам не ожидая от себя этого, сказал:

— Я попробую написать.

Пётр посмотрел на него поверх письма.

— Ты теперь и дьяк?

— Нет. Потому, может, и выйдет понятнее.

— А что ты им скажешь?

— Что Мазепа спасает не Украину, а себя. Что швед идёт не возвращать казацкие вольности, а зимовать за чужой счёт. И что отвечать за гетманскую измену будут не те, кто от него отойдёт.

Царь подумал и кивнул:

— Пиши. Только без длинных рассуждений. Люди длинного не читают.

Артемий работал до утра. Первые два листа он изорвал: получалось слишком гладко, будто очередной указ о сборе податей. В третьем варианте он отказался от тяжёлых оборотов.

Он написал о разорённых шведами землях, о сожжённых церквях, о хлебе, который забирают солдаты Карла. Напомнил, что присягу приносили не Мазепе, а государю. Обещал прощение тем, кто отойдёт от гетмана, и кару тем, кто приведёт неприятеля в русские города. О реформах упомянул коротко: государство менялось не для того, чтобы погубить старые вольности, а чтобы выстоять в войне, где слабых не щадят.

Пётр прочёл текст утром. В двух местах вычеркнул целые абзацы, на полях добавил несколько резких фраз.

— Здесь мягко, — сказал он. — Измену надо изменой называть.

— Если всех заранее назвать изменниками, им незачем будет возвращаться.

Пётр поскрёб пером за ухом.

— Верно. Оставим дверь открытой.

Манифест напечатали и отправили по городам и полкам. Его читали в церквях, на площадях, в казацких лагерях. Где-то слушали молча, где-то ругались, где-то после чтения старшины до утра совещались за запертыми дверями.

Никто не мог сказать, решил ли дело именно этот текст. Но за Мазепой пошли немногие. Вместо обещанного большого войска он привёл к Карлу несколько тысяч казаков, да и те вскоре начали разбегаться.

Осенью голод стал главным союзником русских.

Шведы уходили на юг. Их мундиры обтрепались, лошади слабели, за марширующими колоннами тянулись отставшие. В сожжённых деревнях нельзя было достать ни хлеба, ни овса. Карл всё ещё надеялся на обоз Левенгаупта.

В сентябре русские настигли его у Лесной.

Бой начался в сыром лесу, где дым от выстрелов цеплялся за ветви и долго не рассеивался. Пушки вязли в мягкой земле. Артемию пришлось послать людей рубить жерди и выкладывать ими дорогу. Батарею двигали почти на руках.

Когда орудия наконец вышли к опушке, впереди показался шведский обоз. Телеги стояли в несколько рядов, мешая друг другу развернуться. За ними строилась пехота Левенгаупта.

Артемий приказал бить по фурам.

Первые ядра разбили колёса и опрокинули несколько повозок. Потом в ход пошли зажигательные снаряды. Загорелась одна телега, за ней другая. Огонь добрался до бочек; что-то взорвалось, осыпав дорогу щепками. Лошади рвали постромки, люди метались между фурами.

Сражение продолжалось до темноты. Шведы дрались упорно, несколько раз отбрасывали русскую пехоту и снова смыкали строй. Ночью Левенгаупт ушёл, бросив большую часть обоза, раненых и отставших солдат.

Утром Артемий проехал по месту боя.

В канавах лежали разбитые мушкеты, ранцы, шляпы. Догорали телеги с тем самым продовольствием, которого так ждал Карл.

Мимо провели пленных. Высокие, бородатые, в изорванных синих мундирах, они шли тяжело, то и дело оступаясь. Один был совсем молод и придерживал перевязанную тряпкой руку. Другой помогал раненому товарищу.

Это была большая победа. Карл остался без припасов, русские взяли знамёна и пушки, разгромили один из лучших шведских корпусов. В штабе уже готовили реляции.

А на дороге горел хлеб.

В ноябре полки начали расходиться на зимние квартиры. Людей размещали по городам и сёлам, лошадям искали фураж, повреждённые орудия свозили в мастерские. Конную батарею пришлось почти целиком переоснастить: поход показал, что облегчённые лафеты плохо переносят разбитые дороги.

Пётр собирался ехать в Воронеж проверять верфи и хотел взять Артемия с собой. Поездку, однако, пришлось отложить. Слишком много дел накопилось при армии. Нужно было готовить новые полки, ремонтировать пушки, договариваться с казацкой старшиной и утверждать избрание Скоропадского.

Глава 22. Северные союзники

В конце ноября 1708 года армия наконец разошлась по зимним квартирам. Не успел Артемий как следует отоспаться, как пришёл приказ явиться в Лебедин. Там, в небольшом городке на Слобожанщине, разместилась походная канцелярия государя.

Вызвали не его одного. Вместе с Артемием перед Петром предстал Меншиков.

Царь встретил их в тесной бревенчатой избе, где пахло воском, мокрой шерстью и табачным дымом. На столе лежали бумаги, донесения и раскрытые карты. Пётр выглядел измотанным: под глазами залегли тёмные круги, камзол был расстёгнут, волосы растрёпаны. Однако говорил он быстро и твёрдо, как человек, уже принявший решение.

Минувшая кампания дорого обошлась всем. Шведы лишились корпуса Левенгаупта и громадного обоза, без которого Карлу теперь приходилось туго. Русская армия тоже заплатила немалую цену — тысячи убитых и раненых. Ещё страшнее было то, что оставалось за войсками: сгоревшие сёла, пустые дворы, вытоптанные поля. Тактика выжженной земли помогала остановить неприятеля, но расплачивались за неё прежде всего крестьяне.

И всё же положение менялось. Медленно, пока ещё не слишком заметно, преимущество переходило к России.

На бревенчатой стене висела большая карта Европы. Пётр подошёл к ней и ткнул пальцем в узкое пятно Датского королевства.

— Дания, — произнёс он. — Фредерик Четвёртый нам вроде как союзник. Только союзник из него нынче такой, что глаз да глаз нужен.

Он провёл пальцем по карте к южной оконечности Швеции.

— После Альтранштедтского мира датчане притихли. Карла боятся. А мне надобно, чтобы они пошли в Сконе. Тогда шведам придётся тянуть туда полки и резервы. Не пойдут датчане — вся сила Карла останется против нас.

Меншиков, до этого молча разглядывавший карту, спросил:

— Чем их соблазнять будем?

— Деньгами.

Пётр ответил сразу, будто ждал этого вопроса.

— Деньгами и пушками. Ты, Воронцов, чертежи для конной артиллерии подготовил?

— Подготовил, государь.

— Вот и покажешь их датчанам. А коли понадобится — отдашь.

Артемий невольно нахмурился.

Пётр это заметил.

— Жалко?

— Разработки новые. Сегодня датчане с нами, а завтра…

— Завтра, может статься, и против нас, — закончил за него царь. — Знаю. Только Карла бить надо нынче, а не завтра. Пусть Фредерик увидит, что Россия не медведей по улицам водит. Есть у нас и мастера, и наука, и пушки не хуже европейских. Может, это его подтолкнёт.

Спорить Артемий не стал. Царская логика была проста и неприятна, но возразить на неё было нечем. Пока шла война со Швецией, России требовались любые союзники — даже колеблющиеся и ненадёжные.

— Когда выезжать? — спросил он.

— Вчера, — отрезал Пётр. — Доберётесь до Петербурга, там сядете на корабль и пойдёте в Копенгаген. Меншиков едет с тобой. Он и чёрта уговорит, если тому посулить чин и поместье. Шафирова тоже возьмёте: датский двор он знает, говорить умеет. Погрузите десяток новых пушек, чертежи, подарки для короля. К весне Фредерик должен высадить войска в Сконе. Не позднее. Свяжем шведов на двух фронтах — Карлу станет не до наступления.

На сборы отвели три дня.

Анна-Мария сама укладывала Артемию бельё и тёплую одежду. Делала она это молча, аккуратно расправляя каждую вещь, но по её лицу Артемий видел: жена расстроена.

Наконец она всё-таки сказала:

— Ты опять уезжаешь.

— Ненадолго.

— Ты всегда так говоришь. Петя тебя почти не видит.

Артемий подошёл к ней и обнял за плечи.

— Знаю. Но эта поездка действительно важна. Если Дания вступит в войну, шведам придётся разделить армию. Тогда всё может закончиться гораздо скорее.

Она подняла на него глаза:

— А когда война закончится, ты останешься дома?

— Останусь.

Обещание прозвучало слишком поспешно. Они оба это поняли, но Анна-Мария спорить не стала. Только слабо улыбнулась.

Перед отъездом Артемий взял сына на руки. Петя уже пробовал ходить и теперь норовил вывернуться, чтобы добраться до лежавшей на полу деревянной лошадки. Артемий поцеловал его в макушку, простился с женой и вышел во двор. У крыльца ждал крытый возок.

В Петербурге делегацию уже ожидал «Штандарт». Тот самый фрегат, в работе над которым когда-то участвовала Анна-Мария. Корабль стоял у причала полностью готовый к походу: снасти проверены, припасы погружены, команда на местах.

Командовал переходом Корнелиус Крюйс — голландец, поступивший на русскую службу. Артемий знал его ещё по Саардаму. Крюйс встретил гостей без лишней любезности, но почтительно.

— Господин генерал. Господин советник, — поприветствовал он Меншикова и Воронцова. — Погода скверная, море неспокойное. Однако в Копенгаген доставим.

Он покосился на ящики с подарками и артиллерийскими чертежами.

— Датчане считаются хорошими моряками. Теперь узнаем, насколько хороши их дипломаты.

Путь через Балтику занял около недели. Море почти всё время было серым и тяжёлым. Холодный ветер забирался под одежду, на снастях по утрам появлялась тонкая ледяная корка.

Артемий редко сидел в каюте. Если позволяла погода, он выходил на палубу, держался за мокрый борт и смотрел на волны. Солёный воздух бодрил и хотя бы ненадолго выветривал из головы мысли о войне, переговорах и оставленной дома семье.

Копенгаген встретил русских мокрым снегом. С моря дул пронзительный ветер, от которого слезились глаза.

Город оказался меньше Амстердама, но и здесь вода чувствовалась повсюду. Каналы прорезали улицы, у причалов толпились лодки, над верфями торчал лес мачт. В гавани стояли военные корабли. Издали они выглядели внушительно, однако при ближайшем рассмотрении Артемий заметил облупившиеся борта, старые снасти и следы затянувшегося ремонта. Датский флот ещё внушал уважение, но лучшие его годы, похоже, остались позади.

Делегацию поселили при королевском дворце. Фредерик IV не спешил с приёмом. Русским пришлось ждать двое суток — достаточно долго, чтобы они поняли: король колеблется и хочет показать, что не слишком нуждается в предложенном союзе.

Когда аудиенция всё же состоялась, Артемий увидел высокого худого человека с вытянутым лицом. Король постоянно перебирал пальцами кружево на рукаве, постукивал ногой и то садился, то снова вставал. Нервозность он скрывал плохо.

Причины для неё были. Союз с Россией мог вернуть Дании утраченные земли и влияние. Но для этого предстояло снова выступить против Карла XII, одного имени которого после недавних побед хватало, чтобы европейские дворы становились осторожнее.

Меншиков разложил на столе карту и принялся объяснять план кампании. Говорил уверенно, временами даже напористо. Шафиров переводил, смягчая особенно резкие выражения и добавляя положенные при дворе любезности.

Артемий сидел чуть в стороне. В разговор он не вмешивался — его дело должно было начаться позже.

Наконец Меншиков повернулся к королю:

— Ваше величество, мы прибыли не только с обещаниями. Советник государя Воронцов готов представить новые русские орудия. По дальности, подвижности и скорости стрельбы им сейчас трудно найти равные.

Фредерик вскинул брови.

— Русские орудия? Я слышал, что ваша артиллерия заметно улучшилась. Но насчёт равных вы, кажется, преувеличиваете.

— Испытания можно провести уже завтра, — сказал Артемий. — Если ваше величество пожелает присутствовать, то сможете судить сами.

На следующий день за городом приготовили стрельбище. Ночью выпал снег, и теперь поле казалось совершенно белым, если не считать мишеней и тёмных фигур прислуги.

Посмотреть на русские пушки явились придворные, офицеры и артиллерийские специалисты. Большинство держались с вежливым любопытством. Некоторые откровенно усмехались, не ожидая от московитов ничего примечательного.

Для показа выбрали три орудия: обычную шестифунтовую полевую пушку, лёгкую трёхфунтовую для конной артиллерии и новую гаубицу, приспособленную к навесной стрельбе.

Артемий сам распоряжался испытаниями.

Начали с дальности. Расчёт зарядил шестифунтовку. После команды грянул выстрел, и над полем поплыл сизый пороховой дым. Ядро угодило в деревянный щит, поставленный в восьмистах шагах, и проломило его насквозь.

Среди датских артиллеристов послышались голоса. Их полевые орудия уверенно били только на шестьсот шагов, поэтому результат они оценили сразу.

Потом выступила конная батарея Зворыкина. Пушка снялась с позиции, расчёт проскакал двести шагов, развернул орудие и почти без задержки дал картечный залп. Вся перестановка заняла считаные минуты. Теперь уже никто не усмехался. Датчане внимательно следили за каждым движением людей и лошадей, а один из офицеров торопливо делал записи.

Последней показали вязаную картечь. На расстоянии ста шагов поставили три десятка деревянных мишеней, изображавших пехотный строй. После выстрела над ними взлетело облако щепок. Несколько фигур развалились сразу, другие оказались пробиты во многих местах.

Фредерик наблюдал за стрельбой через подзорную трубу. Когда дым рассеялся, он опустил её и некоторое время молчал.

— Впечатляет, — признал король. — Ваш господин Воронцов, должно быть, волшебник.

— Никакого волшебства, ваше величество, — отозвался Меншиков. — Он просто хорошо знает своё дело. И готов передать Дании чертежи этих орудий.

Король прищурился.

— Что вы хотите взамен?

— Высадки в Сконе. Двадцать тысяч солдат. Если они появятся там весной, шведам придётся снять часть сил с востока. Это выгодно и России, и Дании.

Испытания произвели нужное впечатление, но соглашение от этого не стало лёгкой добычей.

Переговоры продолжались ещё неделю. Датские министры требовали гарантий, спорили о размере субсидии, добивались дополнительных обещаний. Порой казалось, что они нарочно возвращаются к уже решённым вопросам, чтобы выторговать новую уступку.

Основную тяжесть этой борьбы принял на себя Шафиров. Он часами сидел с датчанами над бумагами, разбирая каждое слово будущего договора. Меншиков действовал по-своему: шутил, очаровывал придворных, раздавал обещания и намекал на возможные выгоды.

Артемий присутствовал лишь на тех заседаниях, где обсуждались пушки и чертежи. Остальное время он использовал с большей пользой — осматривал копенгагенские верфи и арсеналы.

Верфи оказались лучше, чем можно было предположить по состоянию кораблей в гавани. Датские мастера умели строить лёгкие быстроходные фрегаты. Узкие корпуса и острые обводы позволяли им маневрировать среди островов и уходить от более тяжёлых кораблей в шхерах.

Артемий не стеснялся расспрашивать мастеров и по вечерам заносил увиденное в записную книжку. Несколько решений вполне годились для русских верфей. Если изменить пропорции корпуса и облегчить верхнюю часть, можно было получить корабль, удобный для действий в Финском заливе.

Заинтересовала его и датская система морских сигналов. Приказы с флагмана передавали сочетаниями разноцветных флагов. Каждый корабль эскадры мог быстро понять, что от него требуется. Это было куда удобнее пушечных выстрелов, которыми обычно привлекали внимание, прежде чем показать простой сигнал.

Артемий записал основные сочетания и решил по возвращении поговорить с Петром. Русскому флоту следовало завести собственную флажную азбуку.

В арсенале он увидел мушкет с усовершенствованным кремневым замком. Механизм срабатывал мягче обычного и, по словам датского офицера, давал гораздо меньше осечек в сырую погоду.

Артемий попросил разрешения разобрать оружие. Датчане, польщённые тем, что русский инженер заинтересовался их работой, возражать не стали. К вечеру у него был готов подробный рисунок замка с размерами отдельных деталей. Позднее он собирался сравнить датскую конструкцию с тульскими образцами.

В середине декабря договор наконец подписали.

Дания обязалась не позднее апреля 1709 года выставить двадцатитысячный корпус и высадить его в Сконе. Россия обещала выплатить сто тысяч талеров и передать датчанам чертежи новых артиллерийских систем.

В честь русской делегации Фредерик IV устроил прощальный ужин. За столом было многолюдно и шумно. Подавали рыбу, дичь, сладкие пироги и столько вина, что Меншиков уже после третьей перемены блюд сделался душой общества.

Король поднял бокал за Петра, за союз против шведской короны, а затем отдельно — за «господина Воронцова, чьи орудия заставили Данию иначе взглянуть на Россию».

Артемию пришлось отвечать. Он поднялся, помедлил и произнёс:

— Наука и ремесло не признают государственных границ. Сегодня Россия делится своими достижениями с Данией. Завтра, возможно, датские мастера научат чему-нибудь нас. Так рождается польза для обеих сторон, а дружба между народами становится крепче.

Речь вышла короткой, что, вероятно, и обеспечило ей успех. Придворные зааплодировали. Даже обычно сдержанные датские офицеры одобрительно застучали ладонями по столу.

Обратный путь оказался тяжелее.

Вскоре после выхода из Копенгагена «Штандарт» попал в шторм. Ветер налетел внезапно, вздыбил море и принялся рвать паруса. Фрегат то взлетал на гребень волны, то проваливался вниз так резко, что у людей подкашивались ноги.

Артемий прежде не страдал морской болезнью, но на этот раз едва мог подняться с койки. Любая попытка встать заканчивалась тем, что каюта начинала кружиться.

Меншиков, напротив, чувствовал себя превосходно. Он ходил по кораблю, придерживаясь за переборки, и напевал солдатскую песню. В какой-то момент заглянул к Артемию.

— Ну что ты нос повесил, инженер? — весело спросил он. — Договор подписан, датчане наши. Радоваться надо.

— Пока наши, — отозвался Артемий. — Мы отдали им лучшие разработки. Кто знает, куда они завтра направят эти пушки?

Меншиков уселся на край закреплённого сундука.

— Завтра и думать будем. Союзники нам сегодня нужны.

Очередной удар волны заставил фрегат содрогнуться. Меншиков ухватился за стену, выругался, но тут же снова ухмыльнулся.

— А чертежи, если понадобится, новые сделаешь.

В Петербург «Штандарт» вернулся в начале января 1709 года. Город готовился встречать Новый год по юлианскому календарю. Нева уже стояла подо льдом, над крышами тянулся печной дым. Возле Адмиралтейства горели костры, стучали топоры и визжали пилы — работа на верфях не прекращалась даже в праздничные дни.

Уже на следующий день Пётр потребовал к себе Артемия и Меншикова. Доклад он выслушал с явным удовольствием. Несколько раз заставил повторить условия договора, отдельно расспросил о датской армии и артиллерии.

— Значит, весной выступят, — сказал царь. — Хорошо. Пусть у шведов голова болит. А мы пока подготовимся как следует.

Он повернулся к Артемию:

— Теперь займись тем, в чём ты разбираешься лучше прочих. Мне нужны пушки. Много пушек. Ружья, порох, ядра — всё, что удастся изготовить. И ещё одно дело.

Пётр достал чистый лист и положил его поверх карты.

— Подготовь устройство укреплённого лагеря. Такого, чтобы шведы его не взяли. Ни с ходу, ни правильной осадой. Рвы, валы, батареи, подходы — продумай всё.

— Понял, государь.

— Коли понял, ступай и делай.

Артемий поклонился, забрал бумаги и в тот же день снова с головой ушёл в работу.

Глава 23. Зеркала Европы

Весна в тот год словно забыла дорогу к Петербургу. Ещё в начале апреля по Неве тянулись серые ледяные поля, у свай хрустела под напором воды измочаленная кромка льда, а ветер с залива был таким, что прохожие прятали лица в воротники. Река вскрылась лишь к середине месяца. Почти одновременно с ледоходом начали приходить вести из Европы.

Датчане выполнили данное России обещание и высадились в Сконе. Первый приступ Мальмё окончился для них неудачей: шведский гарнизон устоял. Однако важнее было другое — Стокгольму пришлось думать теперь не об одном театре войны. Силы шведов растягивались, резервы требовались и на юге, и на востоке.

Армия Карла, проведшая тяжёлую зиму на Украине, тоже пришла в движение. Голод, морозы и болезни обошлись ей дороже многих сражений, но шведский король не собирался отступать. Его полки приводили себя в порядок, чинили оружие, искали продовольствие и готовились продолжать поход.

Пётр ежедневно получал донесения — из Польши, из Малороссии, из Копенгагена, от лазутчиков и послов. Бумаги громоздились на столах в Адмиралтействе, и царь, казалось, спал теперь ещё меньше обычного.

Однажды утром он потребовал к себе Артемия.

Тот пришёл, ожидая разговора о новых пушках или строительстве укреплённого лагеря. Пётр стоял у большого стола, на котором была разложена карта Европы. Не поздоровавшись, он ткнул пальцем в нужное место:

— Поедешь в Берлин.

Артемий решил, что ослышался.

— Куда, государь?

— В Берлин. После — в Дрезден.

Пётр выпрямился и, заложив руки за спину, зашагал вдоль стола.

— Пруссия и Саксония сидят тихо, будто война их не касается. Только я такому спокойствию не верю. Фридрих к нам склоняется, да Карла боится. Август после Альтранштедта корону польскую потерял и теперь спит и видит, как бы снова её на голову надеть. Надобно обоим объяснить, с кем им выгоднее дело иметь.

— И что именно я должен им предложить?

— Не предложить. Показать.

Царь взял лежавшую рядом папку, обтянутую красным сафьяном, и протянул её Артемию.

Внутри оказались тщательно выполненные гравюры. На первой был изображён Петербург: бастионы Петропавловской крепости, верфи, набережные и мачты кораблей. На других — тульские заводы, корабли Балтийского флота, занятия офицеров в Преображенском, пушечные дворы. К каждой гравюре прилагалось пояснение на немецком и французском.

— Шафиров готовил, — сказал Пётр. — Сведения верные, а читать невозможно. Суконный язык. Будто приказ дьякам, а не рассказ о новой державе. Поэтому будешь говорить сам.

Он остановился напротив Артемия.

— Пускай поймут: Россия больше не та Московия, какую они привыкли на картах рисовать — лес, снег да медведи. У нас флот есть. Заводы есть. Школы заводим. Мастеров учим. Торговлю открываем. Мы им не только войной грозить можем. С нами торговать можно, строить, науки развивать.

— Понимаю.

— С тобой Головкин поедет. Он за государственные переговоры ответит. Меншикова не проси — Сашка мне самому нужен. Получите верительные грамоты и деньги. Без подарков там ни одна дверь толком не открывается. Через неделю чтобы выехали.

До Берлина добирались около трёх недель. Путь лежал через Псков, Ригу, Митаву и Кёнигсберг. По этим дорогам Артемий уже ездил, видел те же станции, мосты и почтовые дворы, но на этот раз всё воспринималось иначе.

Прежде за каждым европейским взглядом ему чудилась насмешка. После Нарвы русское войско долго считали огромной, неуклюжей толпой, способной побеждать только числом. Теперь за плечами были Лесная, Доброе, новые полки, собственная артиллерия и строящийся на глазах флот. Россия ещё не выиграла войну, однако оправдываться за само своё существование ей уже не приходилось.

В Берлин русская делегация въехала под непрерывный перестук молотков. Город строился. Над улицами высились деревянные леса, подводы везли камень и брёвна, рабочие таскали корзины с известью. Пахло сырой штукатуркой, опилками и лошадиным навозом. Фридрих, недавно добившийся королевского титула, торопился придать столице блеск, достойный нового достоинства.

Дворец оказался роскошнее копенгагенского. Мраморные полы отражали свет высоких окон, стены скрывались за гобеленами, а золота в лепнине было столько, что у Артемия вскоре зарябило в глазах.

Фридрих принял посланников чрезвычайно любезно. Он был грузен, рыхл, страдал одышкой и то и дело промокал платком влажный лоб. Говорил король мягко, улыбался часто, но всякий раз, когда Головкин упоминал Швецию, его водянистые глаза становились настороженными.

Пруссии был выгоден союз с Россией. Открыто ссориться с Карлом Фридрих всё же не спешил.

Основную беседу вёл Головкин. Он обладал редким умением говорить долго, обстоятельно и при этом не дать собеседнику ни одного слова, которое можно было бы повернуть против него. Артемий сидел чуть в стороне и ждал. По опыту Копенгагена он знал: чертежи следует показывать не сразу. Сперва люди должны сами захотеть их увидеть.

Так и случилось.

Когда разговор коснулся русской армии, один из прусских министров заметил, что сведения о её успехах противоречивы. Головкин спокойно повернулся к Артемию:

— Полагаю, господин Воронцов сможет ответить точнее.

Артемий поднялся.

— Ваше величество, я не обучен дипломатическому искусству. Зато могу показать то, что знаю лично.

На стол легли листы. Чертёж лёгкой пушки для конной артиллерии, устройство нового лафета, образцы фузей, изображение линейного корабля «Нарва», подробный вид Петербурга с верфями и укреплениями.

Король наклонился над бумагами. Министры тотчас придвинулись ближе.

— Всё это появилось за три последних года, — сказал Артемий. — Три года назад Россия не имела на Балтике ни одного полноценного линейного корабля. Теперь их шесть. Ещё четыре стоят на стапелях. Тульское оружие прежде часто давало осечки; ныне наши фузеи выдерживают сравнение с хорошими европейскими образцами. Конной артиллерии у нас не существовало вовсе, а теперь она успевает туда, где противник не ждёт увидеть пушек.

Военный министр фон Вартенберг долго разглядывал чертёж лафета.

— Вы хотите сказать, всё это создано вами?

— Нет. Это создано Россией и волей государя Петра.

— Однако чертежи составляли вы?

— Некоторые. В прочих работах участвовали другие инженеры и мастера.

Вартенберг обменялся с королём коротким взглядом.

Фридрих распрямился и погладил двойной подбородок.

— Предположим, Пруссия решится на соглашение. Какую пользу мы получим от союза?

Теперь ответил Головкин:

— Особые условия для прусских купцов в балтийских портах. Согласованные действия против шведских сил на море. И, разумеется, сотрудничество в военном ремесле: обмен мастерами, сведениями и полезными изобретениями.

— В том числе такими? — Вартенберг постучал ногтем по чертежу пушки.

— Условия обмена можно обсудить отдельно, — невозмутимо произнёс Головкин.

Фридрих улыбнулся. На этот раз в улыбке было меньше любезности и больше интереса.

— Хорошо. Я велю подготовить проект.

В Берлине они пробыли ещё неделю. Головкин почти ежедневно встречался с министрами и торговался о каждой строке будущего договора. Артемий тем временем получил возможность познакомиться с устройством прусской армии.

Больше всего его заинтересовал порядок набора и подготовки людей. За определёнными округами закреплялось положенное число солдат. Новобранцев обучали, держали некоторое время в строю, после чего часть из них отпускали домой. Там они возвращались к обычной жизни, но оставались в резерве и по первому приказу должны были явиться в полк.

Для небогатой и сравнительно небольшой Пруссии подобная система была удобна. Государство не содержало в мирное время чрезмерно раздутую армию, зато могло быстро увеличить её в случае войны.

Артемий исписал наблюдениями несколько страниц.

Механически переносить прусский порядок в Россию было нельзя. Слишком велики расстояния, слишком разбросаны селения, да и чиновники на местах наверняка превратят разумное дело в новую кормушку. Однако сама мысль о подготовленном запасе казалась верной. Если создать резервные батальоны при полках, армия получит людей, знакомых с оружием и строем, а казна не будет годами платить за их постоянное содержание.

Не меньше внимания он уделил кадетским школам. Дворянских сыновей там с юных лет приучали к дисциплине, учили математике, фортификации, языкам и обращению с оружием. Нечто подобное пытались устраивать и в России, но отдельные начинания ещё не складывались в единую систему.

Перед отъездом Артемий попросил достать для него школьные уставы и перечни учебных предметов. Вещи это были, на первый взгляд, скучные, зато полезнее многих подарков.

Из Берлина отправились в Дрезден.

Чем ближе подъезжали к Саксонии, тем тяжелее становился вид за окнами кареты. Попадались сожжённые деревни. На полях, где должны были зеленеть всходы, торчал прошлогодний бурьян. В иных местах у дороги стояли печные трубы — всё, что осталось от домов. Война прошла здесь не один раз и каждый раз забирала то, что ещё можно было забрать.

Сам Дрезден жил богаче окрестностей, однако и в нём ощущались тревога и усталость. Август Сильный, курфюрст Саксонский и недавний польский король, держал двор с прежней пышностью. Его окружали гвардейцы, придворные, просители и любовницы. Со стороны казалось, что он заперся среди них, как в крепости, и не желает замечать разорённую страну.

Договариваться с Августом оказалось труднее, чем с Фридрихом. Он мечтал вернуть польскую корону и охотно рассуждал о будущем походе, но за громкими словами не стояло почти ничего. Казна была пуста, войско ослаблено, министры спорили между собой. Сам курфюрст желал победы, не решаясь сделать первый шаг.

Головкин несколько дней пытался вытянуть из него твёрдое обязательство. В конце концов Август согласился лишь на то, что при необходимости русские части смогут пройти через саксонскую территорию.

Немного, почти ничто. И всё же в нынешней обстановке даже такое обещание имело цену.

Накануне отъезда в гостиницу к Артемию пришёл незнакомец. Одет он был без излишней роскоши, говорил с отчётливым французским выговором и представился корреспондентом «Gazette de France».

— Господин Воронцов, простите за вторжение. Я готовлю статьи о России. В Европе сейчас чрезвычайно интересуются вашей страной.

— И что именно желает узнать Европа?

Француз улыбнулся и вынул небольшой блокнот.

— Правду. Одни утверждают, что Россия остаётся варварским царством и лишь неумело копирует Запад. Другие уже называют её великой державой, почти равной Англии или Франции. Где истина?

Артемий предложил гостю сесть, сам же остался стоять. Разговор не нравился ему с самого начала. Любую фразу можно было сократить, исказить или напечатать без объяснений.

— Россия учится, — ответил он после паузы. — Но учиться не значит слепо подражать. Мы берём полезное там, где его находим, и приспосабливаем к своим нуждам. Государь желает видеть страну сильной, образованной и уважаемой. Думаю, со временем так и будет.

Перо заскрипело по бумаге.

— Противники царя называют его преобразования тиранией. Что вы скажете на это?

— Любые перемены кому-нибудь мешают. Особенно если затрагивают старые привычки и выгоды. Да, они обходятся тяжело. Но трудная дорога всё же лучше спокойного болота. По дороге можно куда-то прийти, а в болоте — только утонуть.

Француз записал и это.

— Позвольте последний вопрос. О вас самом ходят странные слухи. Говорят, вы появились при русском дворе почти из ниоткуда и обладаете знаниями, которых не может иметь обычный человек. Это правда?

Артемию показалось, будто в комнате внезапно стало холоднее. Однако лицом он не изменился.

— Я русский дворянин и сын своего отца. Всё, что умею, получил учением и работой.

Француз закрыл блокнот, поклонился и больше ни о чём не спросил.

В Петербург делегация возвратилась в первых числах июня.

Итог поездки выглядел скромнее, чем хотелось, но был несомненным: Пруссия согласилась на союзное соглашение, Саксония обещала сохранять благоприятный для России нейтралитет и пропустить войска. Ещё недавно европейские дворы говорили о Петре как о беспокойном восточном царе. Теперь с его посланниками спорили, торговались и заключали договоры. Россию могли не любить, её всё ещё опасались, но игнорировать уже не решались.

Артемий явился с докладом почти сразу после возвращения. Он рассказал Петру о берлинских переговорах, прусских резервах, кадетских школах, положении Саксонии и странном посетителе в Дрездене.

Царь слушал молча, иногда задавая короткие вопросы. Особенно подробно расспросил о порядке подготовки резервистов и велел позднее подать отдельную записку.

Когда доклад закончился, Пётр собрал бумаги, ещё раз взглянул на Артемия и сказал:

— Справился хорошо. Теперь ступай домой. Побудь с женой, сына повидай. Отдохни, пока даю.

Артемий уже дошёл до двери, когда царь добавил:

— Только далеко не уезжай. Скоро опять понадобишься.

Глава 24. Старые счеты

Обещанный государем отдых закончился через три дня.

Артемий едва успел привыкнуть к дому. По вечерам они с Анной-Марией сидели у раскрытого окна, слушали шум дождя и говорили о том, что произошло за время его отсутствия. Петя под их разговоры засыпал. На Адмиралтейской верфи закладывали новый фрегат, и жена с увлечением рассказывала о спорах корабельных мастеров.

На четвёртый вечер в дверь постучали.

За порогом стоял промокший вестовой. Он поклонился и протянул сложенную вчетверо записку. Меншиков писал коротко:

«Государь велел немедля быть в канцелярии».

— Долго же тебе дали отдохнуть, — сказала Анна-Мария, прочитав записку.

— На целый день дольше, чем я ожидал.

Артемий поцеловал жену, провёл ладонью по светлым волосам сына и вышел на улицу. Над городом висела мелкая водяная пыль. Доски мостовой блестели, в лужах дрожал огонь редких фонарей.

В канцелярии его ждали трое. Пётр ходил от стола к окну и обратно. Меншиков стоял у печи, хотя её не топили. Третьим был Пётр Павлович Шафиров — невысокий, сутуловатый человек с внимательным взглядом и тонкими губами.

Артемий встречался с ним прежде. Шафиров слыл дипломатом искусным и осторожным. Про него говорили разное, в том числе и такое, чего вслух лучше было не повторять.

— Садись, — бросил Пётр. — Дело не на одну минуту.

Артемий опустился на лавку. Меншиков едва заметно подмигнул ему. Шафиров лишь обозначил поклон.

— Из Берлина и Дрездена ты привёз хорошие вести, — начал государь. — Пруссак не полезет за шведа в драку, Август снова готов с нами дело иметь. Только пока мы в Европе союзников ищем, в Москве старые знакомцы головы подняли.

Пётр взял со стола несколько листов и хлопнул ими по ладони.

— Купеческие старшины подали челобитную Стефану Яворскому. Всё собрали: и налоги, и иноземцев, и веру православную. Пишут, будто мои преобразования страну губят, а народ от старых обычаев отвращают. Виноваты, разумеется, советники. Ты у них первым стоишь.

— Что мне ставят в вину?

— Пушки твои, машины разные. Назвали их бесовскими. Жену припомнили: мол, иноверка работает на верфи среди мужчин, чего добрым женщинам делать не положено. Про тебя самого написали, будто постов не держишь и на исповедь не ходишь.

— Хожу. Каждый месяц к отцу Никодиму, в Троицкую церковь.

— Да знаю я! — Пётр досадливо отмахнулся. — Не в том суть. Хуже другое: их слушают. Яворский человек учёный, но старину любит. В проповедях заговорил о пагубе западных обычаев. И пошло гулять по Москве: будто царь окружил себя колдунами, а Воронцов у них главный.

За стеной мерно капала вода. Меншиков перестал улыбаться.

— Что прикажете? — спросил Артемий.

— Поедешь в Москву. Не крадучись, а открыто, с моим указом. Посмотришь книги Ратуши и приказы, выслушаешь купцов. Пусть увидят тебя не в базарных сказках, а своими глазами. Если налоги и впрямь народ душат — так и напишешь. Если старшины лгут ради своей выгоды — тоже доложишь.

— Ехать одному?

Пётр кивнул в сторону Шафирова:

— Пётр Павлович отправится с тобой. Он московские дела знает, с духовенством говорить умеет. Данилыч мне здесь нужен.

— Когда выступать?

— Послезавтра. С семьёй проститься успеешь.

До Москвы добрались без происшествий. Старая столица встретила их жарой, пылью и тяжёлым запахом нагретого дерева. После сырого Петербурга, где ветер почти не стихал, здесь нечем было дышать.

На Красной площади торговали с самого утра. Лоточники надрывали глотки, зазывая покупателей, носильщики ругались из-за дороги, нищие хватали прохожих за рукава. Всё выглядело привычно, однако Артемий сразу почувствовал неладное. Люди говорили громче обычного, зато при виде стрелецкого кафтана или приказного подьячего внезапно замолкали. В толпе то и дело слышались слова о налогах, бородах и немецких обычаях.

Шафиров заранее распорядился снять дом на Ильинке, неподалёку от Ратуши. Едва слуги разобрали сундуки, Артемий отправился к бурмистру Седельникову. Несколько лет назад тот помог раскрыть махинации купца Коровина, прятавшего соль и взвинчивавшего цены.

Седельников встретил гостя радушно, но держался беспокойно. Он велел принести квасу, сам закрыл дверь и только после этого заговорил:

— Вовремя вы приехали, господин советник. Здесь худое затевается. Старшины совсем страх потеряли. Особенно Коровин.

— Всё ещё помнит свои подвалы?

— Ещё бы не помнить. Тогда вы его крепко задели. Теперь он с людьми местоблюстителя дружбу водит. Говорят, пожертвовал на церковные нужды десять тысяч рублей и получил благословение. Ходит по Москве, твердит, что царские советники — еретики. Вас называет то колдуном, то предтечей антихриста.

— Разнообразия ему не занимать.

Седельников не улыбнулся.

— За Коровиным не одни купцы. Лопухины тоже руку приложили. Они нынче не в чести, но родни и старых приятелей у них довольно.

Он наклонился ближе и понизил голос:

— А ещё шепчутся о царевиче Алексее Петровиче. Будто бы он недоволен государевыми преобразованиями. Говорит, дескать, отец слишком круто всё ломает. Старые бояре к нему тянутся.

Артемий поставил кружку на стол.

Сын Петра от Евдокии Лопухиной рос в окружении людей, которым новая Россия была ненавистна. Сам царевич не казался способным на открытый мятеж, но его имя могло стать знаменем для других. Слабый наследник порой был опаснее решительного: им легче управляли те, кто стоял за спиной.

— Благодарю, что предупредил. Теперь к делу. Государь велел проверить сборы и принять жалобы. Давай книги.

Три дня Артемий и Шафиров почти не выходили из Ратуши. Подьячие носили им связки бумаг, счётные книги и ведомости. Цифры проверяли по нескольку раз, вызывали бурмистров, сопоставляли записи с таможенными отчётами.

Одного ответа книги не давали.

Сборы выросли. Молодые бурмистры, выбранные из купцов попроще, воровали меньше прежних и не так охотно прощали недоимки богатым родственникам. Однако многие налоги назначались без разбора. Дорогая соль сильнее всего била по беднякам. Пошлина за право носить бороду раздражала даже тех, кто мог её заплатить: для московского человека борода оставалась не только привычкой, но и знаком веры. Рекрутские наборы проводили кое-где так неумело, что из деревни забирали последнего взрослого работника, оставляя стариков и женщин без помощи.

Артемий заносил всё в доклад. Приукрашивать положение он не собирался.

Вместе с тем обнаружилось и другое. Коровин и его товарищи выступали против новых порядков вовсе не из заботы о народе. Они давали деньги в рост под разорительные проценты, держали винные откупа, скупали хлеб у голодных крестьян, а потом продавали втрое дороже. Государственная торговля солью и вином отнимала у них самые прибыльные дела. Вот почему они вдруг заговорили о старой вере и бедах простого человека.

На четвёртый день Артемий велел объявить, что будет принимать жалобы.

К Ратуше потянулись ремесленники, мелкие торговцы, посадские и крестьяне из ближних деревень. Пришла и купеческая верхушка. Старшины явились в тяжёлых кафтанах, несмотря на жару. Впереди шествовал Иван Матвеевич Коровин, располневший со времени их последней встречи. Он нёс образ Николы Угодника, выставив его перед собой точно щит.

Артемий и Шафиров сидели за длинным столом. По стенам стояли служители Ратуши, но в разговор не вмешивались.

Коровин дождался тишины и выступил вперёд:

— Мы, московские купцы, государю верно служим и за здравие его молимся. Веру православную чтим, обычаев отцов не забываем. А ты, советник Воронцов, принёс в Россию такие новшества, каких прежде и слыхом не слыхивали.

Он повернулся к толпе, чтобы его лучше слышали.

— Машины твои от лукавого! Пушки твои людей без разбора косят! Сколько христианских душ ты погубил под Нарвой? Жену-иноверку привёз, позволил ей среди мужиков на верфи ходить. Налоги наложил на бороды, на бани — скоро, глядишь, и за воздух платить велишь. По какому праву ты над нами такое творишь?

Кто-то в толпе одобрительно загудел. Молодые купцы, напротив, смотрели на Коровина с явным раздражением.

Артемий поднялся не спеша.

— Иван Матвеевич, раз уж вы заговорили о православном долге, давайте вспомним ваши соляные подвалы. Когда люди не могли купить соли, вы прятали товар и ждали, пока цена поднимется. Потом продавали втридорога. По-христиански поступали?

Лицо Коровина налилось кровью.

— Не уводи разговор, окаянный! За себя отвечай!

— Отвечу. Перед государем отвечал и перед вами отвечу.

Артемий обвёл взглядом зал. Крестьяне у дверей слушали особенно внимательно.

— Новые пушки и иные военные устройства созданы по государеву повелению. России нужна армия, иначе швед придёт сюда и сам назначит вам законы. Нужен флот, чтобы наши товары ходили морем, а не через чужие руки. Нужны заводы, ружья, порох, дороги. Бесплатно этого никто не даст. Потому государство и собирает налоги.

— С бедных последние деньги тянете! — крикнули из задних рядов.

— Тянут, — согласился Артемий. — И местами больше, чем человек способен заплатить. Я видел книги и доложу об этом царю. Пошлины надо считать по достатку. Богатый не должен платить столько же, сколько последний бедняк.

Коровин дёрнулся, словно хотел перебить его, но Артемий повысил голос:

— Только вы, Иван Матвеевич, не за бедняков хлопочете. Вас не крестьянская нужда тревожит, а собственная прибыль. Государь отнял у вас соляные и винные доходы — вот вы и вспомнили про веру.

По залу пробежал шум. Кто-то засмеялся. Коровин прижал икону к животу обеими руками.

— Что касается моей семьи, — продолжил Артемий, — Анна-Мария приняла крещение, а наш брак благословлён церковью. На верфи она бывает с моего разрешения и приносит государству больше пользы, чем некоторые крикуны, называющие себя верными слугами царя.

Он выдержал короткую паузу.

— Теперь о пушках. Под Добрым и при Лесной наша артиллерия остановила шведов. От картечи неприятель бежал, а русские солдаты остались живы. Не будь этих орудий, шведское войско могло оказаться у Москвы. Тогда вы, Иван Матвеевич, держали бы перед собой не образ святителя Николая, а шапку, снятую перед шведским королём.

Молодые торговцы закивали. Крестьяне по-прежнему молчали, но теперь смотрели не на Коровина, а на Артемия.

Старый купец тяжело дышал.

— Говорить ты ловок, Воронцов. Только не думай, что победил. Царевич Алексей Петрович тебя не жалует. А за царевичем вся старая Москва стоит.

Шафиров едва заметно изменился в лице. В зале снова стало тихо.

— Алексей Петрович — сын государя, — ответил Артемий. — Потому я не поверю, что он связался с людьми, которые мутят народ и прикрывают корысть его именем.

Коровин хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он повернулся и пошёл к выходу. Старшины двинулись следом.

После них остались крестьяне и ремесленники со своими просьбами. Одни жаловались на недоимки, другие — на рекрутский набор, третьи обвиняли приказных в поборах. Артемий принимал их до вечера, записывая имена и названия волостей.

Когда последний жалобщик ушёл, Шафиров поднялся со своего места.

— Напрасно вы при всех прижали Коровина к стене.

— А следовало промолчать?

— Следовало оставить ему путь для отступления. Теперь он сочтёт дело личным.

— Плевать.

Артемий собрал исписанные листы и перевязал их тесьмой.

— Люди должны были услышать, что государев советник признаёт их беды. И что он не боится богатого вора только потому, что тот пришёл с иконой.

— Это они услышали, — согласился Шафиров. — Но не забывайте его слова о царевиче. Сам Алексей Петрович нерешителен. Зато рядом с ним хватает решительных людей.

В тот вечер Артемий долго не ложился. При свече он написал Анне-Марии о московской жаре, о проверке Ратуши и встрече с Коровиным. Угрозу купца скрывать не стал.

В конце письма добавил:

«Прошу тебя, будь осторожна. Без сопровождения никуда не ходи, особенно на верфь. Сына не оставляй с чужими. Если Меншиков пришлёт людей для охраны, держи их при доме, даже если покажется, что в том нет нужды. Наши недруги способны ударить не по мне, а по вам. Надеюсь, вскоре вернуться».

Глава 25. Уральский след

Артемий вернулся в Петербург. За время его отсутствия город снова изменился. Там, где весной стояли леса и тянулись канавы, уже поднимались каменные стены. На набережной разгружали баржи, у причалов покачивались корабельные мачты. По деревянным настилам громыхали телеги, из-под колёс летела щепа. Петербург всё ещё напоминал огромную стройку, однако в его беспорядке уже угадывалась будущая столица.

Анна-Мария ждала мужа у дома. Рядом с ней стоял Петя — вытянувшийся, загорелый, непривычно серьёзный. Увидев отца, он не бросился к нему, а словно не знал, как следует себя вести.

Артемий опустился перед сыном на колено.

— Что же ты, не узнаёшь?

Петя молча обнял его за шею.

— Скучал, — сказала Анна-Мария. — Каждый день спрашивал, когда ты приедешь.

— Я тоже скучал.

На следующий день за Артемием явился царский посыльный.

Пётр принял его в Адмиралтействе. На столе лежали чертежи корабельных деталей, ведомости и раскрытая карта. Царь, сняв кафтан, сидел в одной рубахе и пил квас из высокого глиняного кувшина. Выслушав доклад о прибытии Воронцова, он отложил бумагу.

— Ну? Рассказывай, что там москвичи.

Артемий начал с Ратуши и налоговых книг. Потом перешёл к купеческим старшинам, Коровину и проповедям, которые велись с ведома Стефана Яворского. Не скрыл и того, что имя царевича Алексея всё чаще поминали те, кто надеялся остановить реформы после смерти государя.

Пётр слушал, постукивая пальцами по столу. Лицо его мрачнело, однако он ни разу не перебил.

— Значит, сын мой им теперь знамя, — сказал он, когда Артемий закончил. — Под него всякая дрянь полезла: и попы, и бояре, и купцы, которым прежних поблажек захотелось.

— Пока это только разговоры, государь.

— Из разговоров бунты рождаются. Я московские повадки знаю.

Он резко встал, прошёлся по кабинету и остановился у карты.

— С Алексеем я ещё разберусь. Не нынче. Сейчас у нас другое дело.

Пётр ткнул пальцем в пространство между Камой и уральским хребтом.

— Демидовские заводы. Никита дело ведёт крепко, железо даёт исправно. Только больно уж быстро богатеет. Казне продаёт по установленной цене, а барыши у него растут так, будто он металл не плавит, а из земли готовые ефимки выкапывает.

— Хотите проверить его книги?

— И книги, и заводы. Сколько выплавляет, сколько прячет, куда продаёт. Посмотришь, как живут мастеровые, в каком состоянии плотины, молоты, домны. Мне донесли, что часть железа уходит мимо казны.

Пётр провёл ногтем по карте дальше к северу.

— Заодно побываешь у Строгановых. Они жалуются, что Демидов сманивает у них людей с соляных промыслов. Может, правда. А может, просто завидуют.

— Мне одному ехать?

— С Татищевым. Василий Никитич в горном деле понимает куда больше тебя. Молод, правда, зато голова на месте. Ты разберёшься с людьми и деньгами, он — с рудой и заводским хозяйством.

Артемий ещё раз посмотрел на карту. Поручение было куда серьёзнее обычной ревизии. Уральское железо шло на пушки, ядра, ружейные стволы, якоря. Без него война могла остановиться. Демидов был нужен государству, но именно поэтому становился опасен: слишком многое зависело от одного хозяина.

— Когда выезжать?

— Через неделю.

До Урала добирались почти месяц. Из Петербурга двинулись на восток через Ладогу и Тихвин, затем вышли к Вологде и Великому Устюгу, оттуда — через Соль Вычегодскую к Каме и Соликамску. Где позволяла дорога, ехали в колясках; где дороги не было, пересаживались в лодки или тряслись верхом по лесным тропам.

Татищев оказался удобным спутником. Он не жаловался на грязь, дурные постоялые дворы и комаров, а главное — умел вовремя замолчать. По вечерам, когда разбивали лагерь, Василий Никитич доставал тетрадь и записывал названия рек, селений, урочищ. Расспрашивал проводников о старых городищах, о рудах, необычных камнях и местных растениях.

— Всё хотите описать? — спросил Артемий.

— Не всё. Хотя бы то, что успею увидеть. Мы собственной земли не знаем. Иной немец о Сибири больше русского приказного расскажет.

Татищев говорил о школах при заводах, о картах и подготовке русских горных мастеров. Артемий слушал его с интересом. В этом человеке не было придворной ловкости, зато была редкая уверенность: страну можно привести в порядок, если сначала измерить её, описать и научить людей делу.

К демидовским заводам прибыли в последних числах августа.

Ещё издали над лесом показался серый дым. Потом донёсся глухой, ровный стук молотов. Завод стоял у запруженной реки: тёмные бревенчатые корпуса, угольные сараи, рудные дворы, домны. Водяные колёса крутились без остановки. Между постройками сновали подводы, люди таскали корзины с углём и рудой.

С первого взгляда хозяйство казалось образцовым. Но стоило присмотреться, и впечатление менялось. Одна из плотин подтекала, желоба давно требовали ремонта. Руду у печей сваливали вперемешку, отчего плавка шла неровно. Рабочие были худы, лица у многих почернели от копоти и недосыпа.

Никита Демидов встретил царских посланников у заводской конторы. Высокий, сухой, с обожжёнными руками и тяжёлым взглядом, он держался не как бывший тульский кузнец, а как хозяин целой земли.

На стол немедленно поставили хлеб, рыбу, мясо и хлебное вино.

— Всё государево исполняем, — повторял Демидов. — Железо сдаём в срок. Ни одна пушка без металла не останется. А недоброжелатели на меня всегда найдутся. У кого дело не идёт, тот на соседа жалуется.

Артемий не спорил. Татищев тем временем проверял склады, расспрашивал мастеров и сидел над книгами. Вернулся он в комнату, отведённую Воронцову, только на третий вечер. Положил на стол две тетради и устало потёр глаза.

— Нашёл?

— Больше, чем хотел. Вот книга для казённой проверки. А вот настоящие записи приказчика. Металл продают на сторону, и немало. Платят там выше казённой цены.

— Сколько?

— Точно скажу после подсчёта. Не меньше пятой части выплавки. Возможно, больше.

Татищев перелистнул несколько страниц.

— Жалованье рабочим задерживают. Хлеб выдают плохой. Беглых принимают без расспросов, а потом держат долгами. Здесь собственный порядок. До Петербурга далеко, до воеводы тоже, вот Демидов и привык считать себя единственной властью.

На следующее утро Никиту вызвали в контору. Артемий положил перед ним обе книги.

Демидов сначала побагровел, затем посмотрел на своего приказчика. Тот опустил голову.

— Отпираться будешь? — спросил Артемий.

— Не стану. Коли нашли, чего языком зря молоть?

— Значит, признаёшь, что утаивал металл?

— Признаю. Только вы, господа, сперва посчитайте, сколько я государю дал. Эти заводы до меня в лесу стояли бы гнилыми избами. Я людей собрал, плотины поставил, мастеров выучил. Казна требует железо дёшево и в срок. А мне чем работников кормить, чем новые печи строить?

— Ты их не слишком щедро кормишь.

Демидов поморщился.

— На заводе не за пряниками живут. Работа тяжёлая.

— Это я уже видел.

Артемий пододвинул к нему чистый лист.

— Могу отправить тебя в Петербург вместе с этими книгами. Там сам объяснишь государю, почему казённый металл продавался мимо казны. Но заводы от этого лучше работать не станут. Поэтому будет иначе. Подготовишь расчёт, как за два года увеличить выплавку вдвое. Сколько требуется печей, людей, леса, руды и денег. Казённые поставки пойдут прежде частных. Задолженность рабочим выплатишь.

Демидов долго молчал.

— Вдвое — это не телегу лишнюю нагрузить.

— Знаю.

— Нужны новые плотины. И право рубить лес там, куда меня нынче не пускают. Ещё людей надо набирать без того, чтобы Строгановы за каждого мастерового тяжбу заводили.

— Лесную льготу рассмотрим. Со Строгановыми поговорю. Но книги отныне будут одни.

— Это уж как получится, — буркнул Демидов.

Артемий посмотрел на него.

— Получится, Никита Демидов. Иначе второй разговор у тебя будет не со мной.

После заводов они отправились к Строгановым. В их владениях всё выглядело иначе. Не было непрерывного грохота молотов и угольного дыма. Здесь пахло рассолом, сырой древесиной и варочной гарью. Хозяйство держалось на старых правилах, родственных связях и памяти о прежних государевых грамотах.

Их принимал Александр Григорьевич Строганов с управляющими и приказчиками. Жалобы на Демидова начались ещё до обеда.

— Он не нанимает людей, он их крадёт, — говорил хозяин. — Обещает больше, чем способен заплатить. Мастеровой уходит к нему, а через полгода уже в долгу и вернуться не может.

— Ваши люди уходят потому, что довольны прежним жалованьем? — спросил Артемий.

Строганов нахмурился.

— Мы платим по обычаю.

— Значит, обычай придётся пересмотреть.

Чтобы спор не свёлся к одним обидам, Артемий предложил другое дело: разведку медных руд в Предуралье. Флоту требовались медь, канаты, парусина, железо; казна готова была давать льготы тому, кто возьмётся за новые разработки. Строгановы отнеслись к предложению осторожно, но отказа не дали. К вечеру они уже расспрашивали Татищева, где следует искать рудные признаки и сколько может стоить пробная выработка.

На Урале Артемий задержался ещё на две недели. Большую часть осмотра вёл Татищев: он проверял домны, плотины и рудники, отмечал, где требовался ремонт. Артемий занимался книгами и людьми. Он заходил в рабочие бараки, говорил с кузнецами и углежогами, выслушивал жалобы.

Работали здесь по двенадцать, а порой и по четырнадцать часов. Жили тесно, ели плохо. Многие числились должниками и не могли уйти с завода. При этом мастеровые отлично понимали цену своему труду. Один литейщик, показывая отливку, с такой гордостью говорил о чистоте металла, словно речь шла не о пушечном ядре, а о драгоценной вещи.

Обратный путь занял три недели. В Петербург они добрались в середине октября.

Артемий привёз заводские ведомости, карты Татищева и записку о переустройстве горного дела. Пётр читал доклад долго, несколько раз возвращался к расчётам, интересовался по ходу дела запасами леса и руды.

Наконец он сложил листы.

— Хорошо поработали. Демидова трогать пока не станем — пользы от него больше, чем вреда. Но надзор поставим.

— И школы при заводах, государь. Без грамотных мастеров выплавку вдвое не поднять.

— Школы заведём. Татищеву это и поручим.

Пётр поднялся и довольно хлопнул Артемия по плечу.

— А тебе надо придумать новое дело.

— Государь, я только вернулся.

— Вот и отдыхай, пока думаю. Жену проведай, сына. Да, чуть не забыл: с твоим московским приятелем Коровиным покончено.

— Что с ним?

— В Сибирь отправлен. Без права возвращения. Там места много, пусть торгует, если охота осталась.

Пётр усмехнулся:

— Теперь спать будешь спокойно.

Глава 26. Огненный рубеж

Весна 1709 года на Украине выдалась ранней. Снег сошёл почти разом, Ворскла и её притоки разлились, а дороги раскисли так, что обозные телеги вязли по самые ступицы. После зимнего затишья обе армии вновь пришли в движение.

Шведы голодали, потеряли значительную часть обоза, но оставались опасным противником. Русские за зиму получили пополнение, подвезли порох и продовольствие. Полки, ещё недавно уступавшие каролинцам в выучке, теперь были готовы встретиться с ними в открытом бою.

Артемий прибыл в ставку Шереметева ближе к июню. Вместе с ним приехали Щепотьев и рота драгун. Штаб фельдмаршала находился в Ахтырке, между Сумами и Полтавой.

Шереметев принял его в большой избе, отведённой под штаб. На стенах висели карты, на столе лежали донесения. В углу, привалившись к печи, дремал молодой адъютант. Сам фельдмаршал заметно постарел: осунулся, поседел, под глазами залегли тёмные круги.

— Рад, что приехал, Воронцов, — сказал он, крепко пожимая Артемию руку. — Государь пишет так, будто без тебя у нас и пушки стрелять перестанут.

— Надеюсь, до этого не дошло.

— Пока нет. Но Карл упрям. После разгрома Левенгаупта любой разумный полководец отвёл бы армию на зимние квартиры. Этот же полез дальше. Всё ждал помощи от Мазепы.

Помощь оказалась куда скромнее обещанной. Мазепа открыто перешёл к шведам, однако привести многочисленное казацкое войско не сумел. Большинство полков за ним не пошло.

Артемий развернул карту.

— Где сейчас главные силы Карла?

— В районе Полтавы. Город небольшой, зато место удобное: дороги, переправы, склады. Гарнизоном командует полковник Келин. Шведы пока только обкладывают крепость, но, судя по донесениям, готовятся к настоящей осаде. Если возьмут город, получат припасы и смогут закрепиться.

— Значит, Полтаву придётся выручать.

— Придётся. Только лезть на шведские позиции в лоб я не хочу.

— И не надо. Лучше вынудить Карла атаковать нас.

Артемий провёл пальцем вдоль Ворсклы и указал на местность севернее города.

— Здесь можно поставить укреплённый лагерь. Один фланг прикроет река, другой — лес и редуты. Перед валом оставить простреливаемое поле. Если Карл пойдёт на приступ, его встретят пушки. Не пойдёт — останется у Полтавы без продовольствия.

Шереметев наклонился над картой.

— Место ты видел?

— Пока только по съёмке. Нужно осмотреть на месте.

— Осмотри. И расчёты приготовь. Без государя окончательного решения принимать не станем.

В следующие дни Артемий вместе с инженерами объехал берега Ворсклы. Весенняя грязь мешала работе: лошади скользили, колёса повозок проваливались в размокший чернозём. Несколько раз приходилось спешиваться и идти пешком. Выбранное место оказалось подходящим, хотя левый фланг требовал усиления.

Начавшаяся в конце апреля осада Полтавы подтвердила опасения Шереметева. Шведы подвели траншеи, поставили батареи и попытались сделать подкопы. Келин отвечал вылазками и держался крепко, но рассчитывать на то, что гарнизон сможет бесконечно отбивать приступы, не приходилось.

Пока армия стягивалась к Полтаве, заготавливали брёвна, фашины, колья и шанцевый инструмент. Основные работы развернулись уже в июне, после выхода русских войск к Ворскле. Землю рыли круглые сутки. Солдаты и согнанные из окрестных сёл крестьяне насыпали валы, укрепляли откосы хворостом, устраивали площадки для орудий.

Артемий почти не покидал позиции. Он следил за глубиной рвов, ругался из-за плохо утрамбованной земли, заставлял переделывать амбразуры. Работавший рядом генерал Алларт сначала встретил его расчёты настороженно, но после осмотра местности согласился с большей частью предложений.

— Редуты следует вынести вперёд, — сказал Артемий, показывая чертёж. — Шведская пехота не должна выйти к лагерю единым строем. Здесь её придётся разделить.

— Если неприятель не ударит прямо по ним, а обойдёт? — спросил Алларт.

— Между лесом и редутами проход узкий. Обходные колонны попадут под огонь с двух сторон.

Алларт ещё раз посмотрел на план и кивнул:

— Тогда расстояние между укреплениями надо вымерять особенно точно.

Конная артиллерия Зворыкина прикрывала работы с левого фланга. За прошедшие годы бывший ученик Артемия превратился в уверенного офицера. Он говорил мало, распоряжался спокойно, и канониры понимали его с полуслова.

При очередном объезде Зворыкин показал несколько лёгких настилов из скреплённых жердей. Их укладывали на топких участках, чтобы орудийные передки не вязли в грязи.

— Твоя придумка? — спросил Артемий.

— Моя. Весной две пушки едва не бросили в болоте. Вот и пришлось подумать.

— Полезная вещь. Продолжай.

На этом разговор закончился. Времени на долгие испытания не было: всё проверялось тут же, на марше и под дождём.

Однако не все в штабе были довольны тем, что Воронцов вмешивается в устройство позиций и артиллерии. Особенно резко высказывался генерал-фельдцейхмейстер Яков Брюс. Он не отрицал пользы укреплений, но считал, что Артемию дают слишком широкие полномочия.

На одном из советов Брюс постучал пальцем по карте:

— Вы пытаетесь заранее начертить весь бой. Так не бывает. Неприятель не обязан двигаться по вашим линиям.

— Поэтому линий несколько, — ответил Артемий. — На случай обхода, прорыва и отступления.

— А конная артиллерия? Для неё нужны свежие лошади, упряжь, запасные колёса. Всё это отнимут у обоза.

— Часть лошадей выделят драгуны. Зато батарея успеет закрыть опасный участок раньше, чем туда подойдёт пехота.

— При условии, что не завязнет.

— Для этого и готовят настилы.

Брюс поморщился:

— Война, господин Воронцов, не сводится к хитрым приспособлениям.

— Не сводится. Но если приспособление спасает пушку и расчёт, отказываться от него глупо.

Шереметев ударил ладонью по столу.

— Хватит. Спорить будете после боя, если останетесь живы. План лагеря утверждён. Брюс отвечает за артиллерию, Воронцов — за передовые укрепления и пристрелку. Каждый занимается своим делом.

Брюс замолчал, хотя недовольства не скрыл. Артемий тоже не стал продолжать. Ему и без того хватало забот.

К концу июня лагерь был почти готов. Земляной вал, усиленный брёвнами и фашинами, прикрывал главные силы. Перед ним поставили цепь редутов. Часть укреплений вытянули поперёк вероятного пути шведской атаки, другие должны были бить ей во фланг. В редутах разместили пушки и отборных канониров. Расстояния до заметных деревьев, оврагов и холмов измерили заранее, чтобы расчёты не тратили время на пристрелку.

Артемий обходил позиции одну за другой. Проверял запалы, смотрел, сух ли порох, требовал держать картечь отдельно от ядер. На третьи сутки Щепотьев не выдержал:

— Господин советник, вам поспать надо. Хоть два часа.

— Потом.

— Вы это вчера говорили.

— Значит, и сегодня повторю. Сходи к Зворыкину. Пусть ещё раз проверит левый фланг. Если шведы там прорвутся, закрывать проход будет он.

Щепотьев хотел возразить, но махнул рукой и отправился выполнять приказ.

Вечером в палатку Артемия вошёл Меншиков. Сапоги у него были покрыты пылью, кафтан расстёгнут. Несмотря на привычную усмешку, выглядел он тревожным.

— Ну что, инженер, закопался в землю? — спросил Александр Данилович и сел на походный сундук.

— Зато шведам придётся выкапывать нас оттуда руками. Что нового?

— Государь спрашивает, готовы ли позиции. Он хочет решительного дела.

— Позиции почти готовы. Но редуты сами по себе сражение не выиграют.

— Армия тоже готова. Полки сыты, порох есть, люди знают своё место. Не та армия, что была под Нарвой.

Артемий налил ему воды.

— Тогда почему ты хмурый?

Меншиков выпил и понизил голос:

— В штабе опять спорят. Брюс говорит, что Карл не станет биться о редуты, а ударит в другом месте. Некоторые его слушают.

— Брюс вправе сомневаться. На то он и генерал. Хуже будет, если в разгар боя начнут менять приказы.

— Не начнут. Государь этого не позволит.

Меншиков вынул из-за пазухи небольшой пакет с царской печатью.

— Это тебе.

Записка оказалась короткой:

«Воронцову. Осмотри всё ещё раз. Ошибки ныне дорого станут. Дело предстоит решительное. Пётр».

Артемий перечитал эти строки и убрал бумагу во внутренний карман. Никаких похвал, никаких лишних слов. Пётр тревожился, хотя никому бы в этом не признался.

— Что пишет? — спросил Меншиков.

— Велит не ошибаться.

— Хороший приказ. Жаль, не всегда исполнимый.

Они вышли из палатки. За Ворсклой мерцали костры. Где-то там стояли шведские полки, много месяцев шедшие через чужую страну. Отступать им было некуда. Русская армия тоже подошла к черте, за которой решалась судьба всей войны.

Пётр объехал укрепления перед сражением. Он был в простом офицерском мундире, на уставшем гнедом коне. Рядом держались Меншиков и несколько драгун. Царь останавливался у редутов, разговаривал с солдатами, заглядывал в зарядные ящики.

У центральной позиции Артемий показал ему направление предполагаемой атаки.

— Если Карл решится пробиваться к лагерю, пойдёт здесь. Иначе ему придётся заводить армию в лес.

— А если ударит ночью?

— Для этого впереди выставлены караулы. Пушки заряжены картечью.

Пётр посмотрел на тёмную полосу леса, потом на редуты.

— Хорошо устроено. Теперь бы швед сделал так, как ты задумал.

— Он будет спешить. В этом наш расчёт.

— На одном расчёте далеко не уедешь, — буркнул царь. — Но без расчёта и вовсе ехать некуда.

В ночь на двадцать седьмое июня по старому стилю Артемий не спал. Он сидел на бруствере крайнего редута и смотрел в темноту. За спиной негромко переговаривались канониры. В лагере ржали лошади, скрипели колёса, часовые окликали смену.

Щепотьев устроился рядом.

— О чём думаете?

— О левом фланге. Надо было поставить там ещё две пушки.

— Теперь поздно переставлять.

— Знаю.

Некоторое время они молчали.

— Вы сделали всё, что успели, — сказал Щепотьев. — Дальше уже не от нас зависит.

— Вот это мне и не нравится.

Перед рассветом в стороне шведского лагеря послышалось движение. Сначала донёсся глухой конский топот, затем короткие команды. Русские караулы подали сигнал. У пушек зажгли фитили.

Над полем медленно серело небо. Впереди, между лесными полосами, проступили тёмные колонны шведской пехоты. Они шли быстро и почти без шума.

Артемий поднял подзорную трубу. Сердце билось тяжело, но страха он не чувствовал — только усталость и предельную ясность. Сейчас должны были получить ответ все их споры: о редутах, подвижных батареях, картечи и новой армии.

На передовом укреплении вспыхнул огонь.

Грянул первый выстрел.

Полтавское сражение началось.

Глава 27. Полтава

Русские орудия ударили, когда шведы ещё не успели до конца выровнять строй. Над редутами прокатился тяжёлый гул. В ближней роще вспорхнули птицы, на мгновение почерневшее небо тут же опустело. Ядра с сухим треском взрыли землю перед синими шеренгами.

Артемий стоял у бруствера центрального редута, прижав окуляр трубы к глазу. Сердце билось часто, почти у самого горла, однако дрожи в руках не было. Он различал офицеров, бегущих вдоль строя, взмахи протазанов, солдат, торопливо занимавших места.

Вчера на этом поле зеленела трава. Теперь она исчезала под ногами, копытами и клубами порохового дыма. Выстрелы слились в один непрерывный грохот. В нём тонули команды, ржание лошадей и крики раненых. Ветер относил дым к шведам, но ненадолго: серые полосы ползли над землёй, то открывая, то снова пряча наступающие батальоны.

Шведы шли молча и ровно. Передние ряды падали, задние переступали через убитых и занимали освободившиеся места. Полковые знамёна по-прежнему держались над строем.

— Крепко идут, сволочи, — сказал Щепотьев. Он щурился от дыма и вытирал слезившиеся глаза рукавом. — Будто их на ученье вывели.

— Пока идут, — отозвался Артемий.

Он опустил трубу и подозвал вестового:

— К Зворыкину. Пусть готовит батарею к переходу на левый фланг. Там место узкое, шведы наверняка полезут между редутами и лесом. Подпустить ближе и бить картечью.

Вестовой повторил приказ и побежал вниз, пригибаясь всякий раз, когда над валом посвистывала пуля.

Пока всё происходило так, как предполагал Артемий на советах. Раненный за несколько дней до сражения Карл не мог держаться в седле. Короля вынесли к войскам на носилках, но непосредственное командование принял фельдмаршал Реншильд. Медлить он не стал. Шведскую пехоту бросили на редутную линию, рассчитывая прорваться с первого натиска и не дать русским развернуть главные силы.

Расчёт был понятен. В прежние годы такой удар не раз решал исход сражения.

Но теперь перед шведами стояла другая русская армия.

Канониры дождались, пока наступающие подойдут на картечный выстрел. По редутам пробежали короткие команды. Запальные трубки зашипели, и почти сразу орудия ударили одно за другим.

В промежутки между укреплениями хлынуло железо.

Пушки поставили так, чтобы соседние редуты поддерживали друг друга огнём. Шведы, ворвавшиеся в проходы, оказались под выстрелами с двух сторон. Первые ряды исчезали целиком. Оставшиеся продолжали наступление, но прежней стройности уже не было. Батальоны смешивались, солдаты сбивались вокруг знамён, офицеры силой и руганью гнали их вперёд.

У центральных укреплений атака захлебнулась. На правом фланге дела складывались хуже. Два редута там не успели закончить: валы были низки, рвы мелки. Шведы ворвались внутрь, перекололи часть защитников и подняли над бруствером своё знамя.

Щепотьев грязно выругался.

Артемий вскинул трубу. Из захваченных укреплений уже разворачивали русские пушки.

— Где Зворыкин?

— У левого прохода, господин советник.

— Передать ему: одну полубатарею немедленно вправо. Не лезть к редутам вплотную. Встать за ложбиной и выбить шведов огнём.

Посыльный едва успел скрыться, когда ядро ударило в склон редута. Артемия осыпало землёй. На щеке появилась горячая царапина, но он только стёр кровь тыльной стороной ладони.

Батарея Зворыкина снялась с места быстро. Лошадей пустили рысью; расчёты держались за передки, прикрывая лица от летевшей грязи. За ложбиной орудия развернули, зарядили картечью и открыли огонь по захваченным редутам. После третьего залпа шведское знамя исчезло. Синие мундиры один за другим спрыгивали с валов и отходили к своим.

Преследовать их Артемий не приказал. Два недостроенных укрепления не стоили людей, которых пришлось бы положить при штурме.

Тем временем большая часть шведской пехоты миновала редутную линию слева. Реншильд понял, что дальнейшие атаки на укрепления только истощат батальоны, и направил их к русскому лагерю — в промежуток между лесом и внешним валом. Манёвр был опасным. Если бы шведы успели развернуться раньше русских полков, они могли ударить во фланг выходившей из лагеря пехоте.

— К Шереметеву, — сказал Артемий новому вестовому. — Доложить: главные силы неприятеля обходят редуты слева. Пехоту выводить без промедления. И пусть Меншиков прикроет развёртывание конницей.

В лагере уже били барабаны.

Ворота раскрылись, и наружу стали выходить полки. Солдаты шли тесно, плечом к плечу, затем по команде расходились, выстраивая длинные зелёные линии. Преображенцы, семёновцы, батальоны Ингерманландского полка — все занимали отведённые им места без прежней суеты. Офицерам не приходилось выталкивать людей в строй палками.

Артемий смотрел на них и вспоминал Нарву. Там полки ломались ещё до того, как понимали, откуда пришёл удар. Здесь никто не бежал. Солдаты слышали шведские барабаны, видели неприятельские знамёна и всё-таки спокойно заряжали ружья.

За несколько лет армия изменилась. Может быть, впервые Артемий ощутил это не умом, а всем существом.

Шведы вышли из дыма. После боя у редутов их строй заметно поредел, однако шаг не сбился. Офицеры отвели шпаги назад, барабаны ускорили дробь. Расстояние между армиями сокращалось.

На левом фланге появилась кавалерия Меншикова. Сам Александр Данилович скакал впереди, без шляпы, в распахнувшемся на груди мундире. Саблю он держал высоко, чтобы его видели задние эскадроны. Драгуны ударили по шведской коннице, которая пыталась прикрыть пехотный фланг. В дыму мелькнули клинки, лошади смешались, кое-где всадники уже рубились небольшими кучками.

Артемий перевёл взгляд к центру.

Русская линия остановилась. Первая шеренга опустилась на колено. Вторая подняла ружья поверх её голов.

Прогремел залп.

Шведы ответили почти сразу. Пули застучали по валам, защёлкали по пушечным колёсам. Один из канониров рядом с Артемием выронил банник, схватился за шею и медленно осел на землю. Товарищ оттащил его за лафет, после чего молча занял освободившееся место.

Пехотные линии сошлись. Несколько секунд ещё можно было различать зелёные и синие мундиры, затем строй превратился в шевелящуюся массу. Ружья разряжали почти в упор, дрались штыками и прикладами. Над полем стоял треск, похожий на звук горящего леса.

Артемий больше не мог наблюдать издали. Он сбежал с редута к батарее, стоявшей напротив шведского центра.

— Что видите? — спросил он у командира расчёта.

— Наши впереди, господин советник. Стрелять нельзя — своих положим.

Артемий поднялся на колесо и всмотрелся в дым. Шведская линия в середине выгнулась. Между двумя их батальонами появился разрыв, пока ещё узкий, но постепенно расширявшийся.

— Левее знамени, — приказал он. — Видишь просвет?

— Вижу.

— Туда два орудия. Остальным ждать.

Пушки развернули вручную. Расчёты подкатили их ближе и заложили картузные заряды.

— Картечь. Огонь по готовности!

Первый выстрел лёг слишком далеко влево. Второй ударил точно в разрыв. Шведские солдаты качнулись назад, несколько человек бросились к соседнему батальону, ломая и без того расстроенный порядок.

Русские солдаты заметили брешь. Преображенцы двинулись вперёд, сперва шагом, потом бегом. Один из знаменосцев упал; древко подхватил рядовой и понёс дальше. За первым батальоном в разрыв вошёл второй.

С этого и начался перелом.

Шведы ещё сопротивлялись на флангах, однако центр уже пятился. Офицеры старались остановить солдат, хватали их за плечи, били плашмя шпагами. Ничего не помогало. Отступление быстро превратилось в бегство. Люди бросали мушкеты и ранцы, некоторые срывали с себя синие мундиры. Они уходили к лесу и дальше, к переправам, не разбирая дороги.

Русская конница ринулась следом. Драгунские эскадроны обходили отступающих, отрезая их небольшими группами. Те, кто не успевал скрыться, бросали оружие и поднимали руки.

Артемий стоял возле орудий и никак не мог поверить, что бой закончен. Ещё недавно шведская армия надвигалась на них единой стеной. Теперь по полю бродили отдельные люди, потерявшие полки и командиров.

У него задрожали колени. Пришлось сесть прямо на лафет.

— Господин советник!

Щепотьев подошёл со стороны редутов. Рукав его мундира висел клочьями, лицо почернело от гари. На виске запеклась кровь, но рана, судя по всему, была пустяковой.

— Победа, — выговорил он и засмеялся. — Побили-таки!

— Побили, — ответил Артемий.

Радости он почему-то не чувствовал. Только усталость и пустоту.

Перед глазами вставали обрывочные картины: батарея Зворыкина, скачущая вдоль ложбины; Меншиков с поднятой саблей; Пётр в центре строя, куда то и дело долетали пули. Потом вспоминались те, кого уже уносили с поля. Ради победы пришлось заплатить, и счёт ещё никто не подвёл.

К вечеру стрельба стихла. Над полем поднимался туман, смешанный с остатками дыма. Артемий ходил между палатками, в которых разместили раненых. Лекари работали без отдыха. Не хватало чистого полотна, воды, рук. На земле лежали вперемешку русские и шведы; теперь их различали только по мундирам.

Артемий носил воду, придерживал людей во время перевязок, записывал имена. Один молодой солдат попросил написать матери, что погиб не зря. До утра он не дожил. Другой всё повторял имя жены и не мог вспомнить название родной деревни.

Эта ночь показалась Артемию страшнее самого боя.

На следующий день перед войсками отслужили благодарственный молебен. Пётр стоял с непокрытой головой. Мундир на нём был тот же, вчерашний, с пятнами пыли на обшлагах. Когда священник закончил молитву, государь шагнул к полкам.

— Братцы! — голос его сначала прозвучал хрипло, но на поле сразу стало тихо. — Вы за Отечество живота своего не щадили. Вчера вся Европа считала шведа непобедимым. Отныне будет знать русского солдата. Спасибо вам.

Пётр снял шляпу и поклонился войску в пояс.

Ответное «ура» прокатилось от одного фланга до другого. Артемий кричал вместе со всеми. Он не сразу заметил, что по щекам у него текут слёзы, и не стал их вытирать.

Через три дня в царском шатре устроили пир для генералов и старших офицеров. За длинными столами было тесно и душно. Пахло жареным мясом, вином и мокрым сукном. Пётр много смеялся, спорил, поднимал кубок то за пехоту, то за артиллерию, то за драгун Меншикова.

Артемий сидел рядом со Зворыкиным. Тот почти не говорил: охрип после боя и теперь отвечал жестами. Меншиков, напротив, рассказывал сразу троим, как под ним убили очередную лошадь, причём с каждым новым кубком число шведов вокруг него заметно возрастало.

— Теперь увидят, — говорил Пётр, ударяя ладонью по столу. — Увидят, что Россия не просит себе места. Она его взяла!

Ближе к ночи, когда часть гостей уже разошлась, государь подозвал Артемия. Пётр выпил немало, но взгляд у него оставался цепким.

— Ну что, Воронцов? — спросил он. — Не зря ты со своими редутами упрямился.

— Не зря, государь.

— И пушки твои поспели куда надобно. Я видел.

— Зворыкин успел. Да и расчёты не подвели.

— Знаю, что не один ты воевал, — усмехнулся Пётр. — Только каждый нынче своё дело сделал.

Артемий поднял кубок:

— За Россию, государь!

— За Россию, матушку — повторил Пётр и выпил до дна.

Глава 28. Рижский вал

После Полтавы армия простояла лагерем ещё полторы недели. Для большинства это было время отдыха, но только не для Артемия. Днём он разбирал трофеи и по мере сил помогал лекарям, а ночью садился за отчёт по артиллерии. При тусклом свете сальных свечей цифры расплывались перед глазами, пальцы плохо держали перо, однако работа не ждала.

Одних шведских пушек набралось больше двух десятков. Каждую следовало осмотреть, обмерить и занести в ведомость. Хорошие орудия собирались оставить в строю, повреждённые — отправить на переливку.

Яков Брюс, прежде державшийся с Артемием сухо, теперь пропадал рядом с ним с утра до темноты. Осматривая очередную пушку, он постукивал по бронзе костяшками пальцев, щурился и недовольно ворчал:

— Лить умеют, черти. И металл добрый, и лафеты на совесть. Взяли бы такие пушки под Нарвой — меньше людей потом в землю легло бы.

Они спорили о толщине стенок ствола, разбирали шведские лафеты и прикидывали, что из увиденного можно повторить на русских заводах. Брюсу особенно понравились лёгкие трёхфунтовые орудия. Такие пушки не отставали от пехоты и могли быстро менять позицию. Решили изготовить пробную партию, сохранив шведские размеры, но переделав крепления и прицельные приспособления под русские образцы. Артемий взялся подготовить чертежи.

Тем временем завершилось преследование разбитой армии. У Переволочны драгуны Меншикова и казаки Скоропадского прижали к Днепру корпус Левенгаупта. Шведы выбились из сил, обозы застряли, в полках почти не осталось порядка. Около шестнадцати тысяч человек сложили оружие. Русским достались знамёна, казна, повозки и всё, что уцелело после бегства.

Сам Карл ушёл. Вместе с Мазепой и небольшим отрядом он успел перебраться через Днепр и направился к османским владениям.

Получив весть о капитуляции, Пётр созвал генералов. В царском шатре собрались Шереметев, Меншиков, Брюс, Апраксин, Головкин и Шафиров. Артемий встал у входа, полагая, что его присутствия достаточно, но царь заметил это и нетерпеливо махнул рукой:

— Что там прячешься? Иди сюда.

Когда все разместились вокруг стола с картами, Пётр заговорил:

— Под Полтавой дело сделано великое. Только радоваться рано. Карл доберётся до Бендер и станет мутить султана. А у шведов пока Рига, Ревель, Выборг, Пернов и Динамюнде. Оставим им время — оправятся.

Он упёрся ладонями в стол и посмотрел на Шереметева:

— Борис Петрович, ступай к Риге. Город крепкий, Штромберг упрямый, гарнизон битый, но опытный. Собирай полки и начинай осаду.

Шереметев медленно кивнул.

— Исполню. Однако Рига не Полтава. Там каменные стены, бастионы, равелины и мокрый ров. Нужны апроши, батареи, подвоз припасов. С наскока только людей положим.

— Затем Воронцов с тобой и поедет, — ответил Пётр. — Под Полтавой его редуты нам службу сослужили, теперь пусть разбирается с рижскими валами. Апраксин займётся Выборгом. Меншикову идти в Польшу: Лещинскому нельзя давать поднять голову.

Артемий поклонился. Спорить или просить отдыха не имело смысла.

Через несколько дней они выступили на северо-запад. В дороге Шереметев часто ехал рядом. Фельдмаршал тяжело держался в седле, жаловался на холод и разбитые дороги, но к Артемию относился почти по-отечески.

— Рига — замок от всей Лифляндии, — сказал он однажды. — Возьмём её, и шведам здесь долго не усидеть. Только быстро город не падёт. Люди после Полтавы решили, будто война уже кончилась. Теперь попробуй объясни солдату, зачем ему опять лезть в грязь.

— Она кончится, когда Швеция больше не сможет воевать.

— Верно рассуждаешь. Но до Стокгольма далеко. Сперва доберёмся до Риги.

К концу октября 1709 года русские полки подошли к городу и начали обкладывать его с суши. Рига стояла на Западной Двине, недалеко от её устья, и держала в руках почти всю здешнюю торговлю. За стенами поднимались бастионы и равелины, перед ними лежали рвы. Гарнизон вместе с вооружёнными жителями мог выставить около двенадцати тысяч человек. Комендант Нильс Штромберг сдаваться не собирался.

В первые же дни Артемий отправился осматривать местность. Его сопровождали Щепотьев и несколько драгун. Они объезжали город, отмечали дороги, высоты и места, откуда можно было вести огонь по укреплениям. Подойти к стенам оказалось непросто. Осенние дожди превратили землю в чавкающее месиво. Лошади вязли чуть не по брюхо, траншеи наполнялись водой быстрее, чем сапёры успевали её вычерпывать.

О немедленном штурме пришлось забыть. Шереметев велел строить вокруг Риги сплошную линию укреплений, чтобы гарнизон не получал людей и припасов извне.

Артемий почти переселился на позиции. Он размечал будущие батареи, проверял глубину траншей, выбирал площадки для тяжёлых пушек и мортир. Приходилось учитывать не только дальность стрельбы, но и грунт: плохо укреплённая площадка проседала после нескольких выстрелов. Работали по колено в грязи. Сапёры ругались, мёрзли, вытаскивали из воды брёвна и снова брались за лопаты.

Как ни странно, Артемий был доволен. Здесь всё зависело от расчёта, рук и терпения. Ошибку можно было увидеть и исправить, пока за неё не пришлось платить кровью.

Однажды ночью, уже в ноябре, к нему в землянку заглянул Шереметев. Стряхнув с плаща мокрый снег, он сел на лавку и протянул ладони к жаровне.

— Ну, что скажешь?

— До морозов много не успеем, — ответил Артемий. — Земля раскисла, вода стоит в каждом ходе. Основную линию закончим весной.

— Весной так весной. — Фельдмаршал посмотрел на разбросанные чертежи. — А ты когда спал в последний раз?

Артемий задумался.

— Не помню.

— По лицу видно. Отдохни хотя бы ночь. Рига до утра не убежит.

— Постараюсь.

Шереметев хмыкнул, явно не поверив, и ушёл. Артемий проводил его до входа, вернулся к столу и снова развернул карту.

С наступлением настоящих морозов земля окаменела. Лопаты отскакивали от неё со звоном, и осадные работы почти остановились. Пользуясь передышкой, Артемий уехал в Петербург. Требовались инструменты, запас бумаги и кое-какие приборы. Но больше всего ему хотелось увидеть своих.

Город встретил его скрипучим снегом и ясным морозным небом. Петербург рос даже зимой. На Петроградской стороне теснились новые срубы, у Адмиралтейства не умолкали топоры, по Неве тянулись обозы. В прорубях солдаты ловили рыбу для гарнизона.

Анна-Мария открыла дверь и несколько мгновений просто смотрела на мужа. Потом бросилась ему на шею.

— Живой… Ты всё-таки приехал.

— Я писал после Полтавы.

— Письмо идёт три недели. За три недели человека и убить успеют, и похоронить.

Она говорила сердито, но по щекам у неё текли слёзы.

Петя прятался за материнской юбкой. Сыну шёл третий год, и отца он, кажется, сперва не узнал. Артемий опустился перед ним на колено и протянул руки. Мальчик приблизился не сразу, зато потом крепко обнял его за шею. Артемий неожиданно почувствовал, как защипало глаза.

За ужином Анна-Мария расспрашивала о Полтаве. Он рассказал о бегстве Карла, капитуляции у Днепра и новой осаде. О том, что видел после боя, говорить не стал.

— Когда же всё это закончится? — спросила она.

Он помолчал. Ответа у него не было. Швеция ещё могла сопротивляться, Карл засел у турок, а на юге давно пахло новой войной.

— Не знаю, — признался Артемий. — Но домой я вернусь.

В конце декабря в Петербург приехал Меншиков. Узнав, что Артемий находится в городе, Александр Данилович без предупреждения явился к нему с бутылкой венгерского вина. Ввалился в дом, сбросил шубу и тут же занял лучшее кресло.

— Здравствуй, покоритель крепостей. Как поживает твоя Рига?

— Стоит.

— Пускай пока стоит. Шереметев терпеливый, он её дожмёт. — Меншиков налил себе вина. — Слыхал я, ты опять сутками в грязи сидишь. Берёг бы себя. Ты нынче человек известный.

— Насколько известный?

— Настолько, что о тебе болтают при чужих дворах. Будто у Петра имеется чудесный инженер, которому наперёд ведомо, где ставить пушки и как строить укрепления. Датчане уже полтавские редуты разбирают.

— Пусть разбирают. Там никакого чуда не было.

Меншиков выпил, повертел бокал и вдруг посерьёзнел.

— Я не ради похвалы пришёл. Чем громче твоё имя, тем больше охотников подставить ногу. При дворе многие недовольны, что государь тебя слушает.

— Голицыны?

— Не одни они. Ты для них человек непонятный. Появился неизвестно откуда, знаешь лишнее, к царю допущен. Такого не любят. Под Ригой смотри не только в сторону шведов. Иногда удар приходит из своего лагеря.

Артемий кивнул. Меншиков любил распускать слухи и преувеличивать, но впустую подобных предупреждений не делал.

В начале марта, как только дороги стали проходимыми, Артемий вернулся к армии. Под Ригой уже кипела работа. За зиму Шереметев получил подкрепления, подвёз ядра, порох и продовольствие. Теперь кольцо вокруг города затягивали без спешки, но неотступно.

На подготовленных площадках появились тяжёлые пушки и мортиры. Батареи укрывали земляными валами, плетнями и брёвнами. Артемий следил, чтобы орудия не стояли слишком тесно и чтобы к каждой позиции имелся надёжный ход сообщения. Одна удачная шведская бомба не должна была уничтожить сразу всю батарею.

Когда началась настоящая бомбардировка, над городом почти ежедневно поднимался дым. Ядра били по укреплениям, мортирные бомбы перелетали через стены и рвались среди домов. Шведы отвечали упорно и точно. На русских позициях появились убитые, несколько орудий разбило прямыми попаданиями.

Штромбергу предложили капитуляцию, но он отказался. Комендант всё ещё ждал помощи из Швеции. Надежда не оправдалась: провести к Риге достаточные силы шведы не смогли. Запасы в городе таяли, затем началась чума. К лету от прежнего гарнизона осталась едва ли половина.

Вскоре шведы здались и Штромберг передал Шереметеву ключи от Риги. Остатки гарнизона покидали укрепления под присмотром русских караулов. Фельдмаршал принимал капитуляцию верхом на белом коне, стараясь держаться торжественно, хотя после долгой осады выглядел немного утомлённым.

Артемий стоял неподалёку и смотрел, как над бастионами поднимаются русские знамёна. Рига пала, дорога к Балтике стала шире. Следом капитулировали Динамюнде, Пернов и Аренсбург. В сентябре сдался Ревель, а эстляндское дворянство принесло присягу Петру. Кампания завершилась полной победой. Россия закрепилась в Прибалтике, и вытеснить её оттуда теперь было непросто.

Но передышки не получилось.

Карл XII в этом время сидел в Бендерах и всеми силами толкал Османскую империю к войне Россией. Ему помогал усердно крымский хан, также опасавшийся усиления России. В ноябре султан Ахмед III объявил России войну.

Недавние победители ещё не успели разобрать трофеи и пополнить полки, а армии уже предстояло идти на юг.

Глава 29. Южные тучи

В конце ноября 1710 года в Петербург пришла весть, которой давно опасались: Османская империя объявила России войну.

Курьер из Посольского приказа добрался до Зимнего дворца за полночь. Не прошло и часа, как во дворце стали собираться вызванные царём сановники. Артемий приехал почти одновременно с Меншиковым. Александр Данилович успел лишь набросить поверх рубахи тёплый кафтан и теперь на ходу застёгивал его непослушными пальцами.

— Всё-таки дожал, швед, — сказал он, поднимаясь по лестнице. — Высидел в Бендерах.

В царском кабинете уже ждали Головкин, Шафиров, Апраксин, Брюс и недавно приехавший из Прибалтики Шереметев. На столе лежала карта причерноморских земель. Пётр стоял над ней, упершись ладонями в столешницу. Только мерный стук каблука выдавал его раздражение.

— Султан Ахмед объявил войну, — сообщил царь, когда двери закрылись. — Повод нашли удобный: наши войска будто бы нарушили турецкие границы, преследуя Карла. Будто всякому не ясно, кто целый год мутит воду в Бендерах. Ему помогает крымский хан, подзуживают французы. Получилось то, чего я не хотел. Но теперь поздно сетовать.

— Что известно о турецких силах? — спросил Шереметев.

Головкин раскрыл принесённую бумагу.

— Толстой пишет, что великий визирь способен вывести не меньше ста тысяч. И это без полной татарской орды. Впереди пойдут янычары, на флангах — сипахи и крымская конница. Татары, вероятнее всего, ударят по Малороссии, а главная армия двинется к Днестру.

В комнате стало тихо.

На юге Россия могла собрать около сорока тысяч человек. Полтавская победа и взятие Риги изменили ход Северной войны, но людей больше не сделали. Полки были раскиданы от Финского залива до украинской степи, казна истощена, лошадей не хватало.

Пётр выпрямился.

— Ждать нельзя. Дадим туркам спокойно собраться — летом они явятся под Киев вдвое большей силой. Поэтому ударим первыми. Весной пойдём через Молдавию к Дунаю. Кантемир обещает перейти на нашу сторону. Уверяет, что приведёт молдаван, а следом поднимутся валахи, сербы и болгары. Если христиане и вправду выступят против султана, у визиря загорится земля под ногами.

Шереметев нахмурился:

— Поход далёкий. Дороги там худые, припасы придётся вести через всю Малороссию. А Крым останется в тылу.

— Знаю, Борис Петрович. Только другого выхода не вижу. Ты поведёшь главные силы. Репнин останется наблюдать за Прибалтикой, Апраксин прикроет север. Я тоже иду.

Он провёл пальцем по карте, от Киева к Днестру, затем повернулся к Артемию:

— Тебе поручаю артиллерию и обоз. Пушки, порох, ядра, картечь — всё приготовить к весне. В степи нам нужны лёгкие орудия. У турок конницы куда больше, чем было у шведов, и стоять перед нашими редутами они не станут. Твоя батарея под Полтавой дело показала. Теперь сделай десять таких.

Артемий не сразу ответил. За три зимних месяца требовалось не только изготовить орудия и лафеты, но также найти лошадей, собрать людей и научить их действовать вместе.

— Сделаю, государь.

— Вот и ладно. Указы получишь утром. Ступайте, господа. До весны времени мало.

Для Артемия та зима почти целиком прошла на Пушечном дворе. Домой он приезжал затемно, а иной раз ночевал прямо в конторе, положив под голову свёрнутый тулуп.

От новых опытов пришлось отказаться: было не до них. Он взял уже проверенные трёхфунтовые пушки, облегчил лафеты, заменил часть тяжёлой железной оковки и добился, чтобы на каждое орудие выделили запасную упряжь. С лошадьми оказалось хуже. Интенданты пытались сбыть артиллеристам всё, что не годилось драгунам. Артемий браковал хромых и запалённых животных, ругался, писал Меншикову, снова ехал на смотр. К марту удалось собрать десять батарей, хотя две из них были укомплектованы едва-едва.

Пока армия готовилась к походу, Пётр занялся переустройством управления. В феврале был учреждён Правительствующий сенат, которому предстояло ведать делами страны во время отсутствия царя. Губернское деление ввели раньше, ещё в 1708 году, однако порядок работы губернаторов оставался путаным: указы дублировались, отчёты запаздывали, деньги исчезали между губернской канцелярией и казной.

Артемия несколько раз звали на совещания. Он предложил установить единый вид приходных и расходных книг, а для проверки казённых расходов назначить независимого ревизора. Пётр выслушал, задал несколько вопросов, часть предложений велел записать.

Новшества принимали далеко не все. В Москве опять заговорили о старых порядках. Бывшие думные люди жаловались, что государь передал власть безродным выскочкам и иноземцам. В донесениях всё чаще встречалось имя царевича Алексея. Наследник не скрывал неприязни к отцовским преобразованиям, а рядом с ним охотно собирались те, кто надеялся однажды повернуть время назад.

Как-то вечером Артемий разбирал ведомости о пороховых запасах, когда без доклада вошёл Меншиков. Он снял перчатки, бросил их на стол и придвинул к себе кресло.

— Об Алексее слышал?

— Слышал, что с государем у них опять размолвка.

— Если бы только размолвка. Царевич слушает попов да московских стариков. Те шепчут ему: отец, мол, Россию губит, веру продаёт немцам. А он уже обещает после воцарения всё переменить.

— Государь знает?

— Государь знает больше нашего. Потому и берёт сына в поход. Пусть увидит полки не на параде. Может, поймёт, какой ценой всё достаётся. А заодно будет на глазах.

Меншиков помолчал, потёр переносицу и добавил:

— Тебе велено им заняться. Покажи артиллерию, укрепления, научи хоть чему-нибудь полезному. Только соглядатая из себя не строй. Алексей не глуп и сразу это почувствует.

Поручение Артемию не понравилось. Между отцом и сыном копилась такая злоба, что неосторожное слово могло стоить головы любому, кто окажется рядом.

— Попробую с ним поговорить.

— Не разговора от тебя ждут. Дела.

В марте армия потянулась на юг. Весна только начиналась, и дороги раскисли так, что обозные телеги порой приходилось вытаскивать всей ротой. Пётр ехал с передовыми частями. Рядом держались Шереметев, Меншиков и Брюс. Артемий большую часть пути проводил среди артиллерийских колонн.

Царевич Алексей путешествовал в карете. Он выглядел больным, жаловался на сырость и почти не выходил к офицерам. Исполняя поручение, Артемий несколько раз приглашал его осмотреть батареи. Алексей соглашался без охоты, выслушивал объяснения и вскоре начинал зевать.

— Зачем пушку всё время таскать с места на место? — спросил он однажды. — Поставили бы на укреплении, там от неё и польза.

— Пока неприятель идёт на укрепление — да. А если он обходит его?

— Значит, надо строить там, где не обойдёт.

Артемий понял, что продолжать бесполезно. Царевичу не было дела ни до артиллерии, ни до похода. Он хотел вернуться в Москву, к знакомым лицам, церковным службам и размеренной жизни. Война отца казалась ему чужой и ненужной.

На Украине русское войско встречали настороженно. После измены Мазепы гетманские права были урезаны, в больших городах появились царские гарнизоны, вдоль дорог строились крепости и склады. Старшина не скрывала недовольства, однако открыто противиться Петру никто не решался: слишком свежа была память о Батурине и бегстве бывшего гетмана.

В Киеве задержались на три дня. Артемий осмотрел укрепления вместе с губернатором Дмитрием Голицыным. Пушки на валах стояли исправные, порох хранился в сухих погребах, гарнизон усилили несколькими полками.

— На штурм они сюда едва ли пойдут, — сказал Голицын. — Скорее попытаются отрезать нас от Днепра или ударят через Молдавию. Но если всё-таки сунутся — Киев не отдадим.

За Киевом началась степь. Колонна растянулась на много вёрст. Впереди шла конница, за нею пехотные полки, потом артиллерия и бесконечные обозы. Телеги ломались, лошади выбивались из сил. Каждый дневной переход отнимал больше времени, чем предусматривали штабные расчёты.

В конце мая войско перешло Днестр и вступило в Молдавию. Господарь Дмитрий Кантемир сдержал слово и присоединился к Петру, однако привёл лишь несколько тысяч плохо вооружённых людей. Ещё хуже обстояло дело с продовольствием. Обещанных запасов не оказалось. Турецкие и татарские отряды прошли по стране раньше русских, сожгли деревни, угнали скот, а уцелевшие жители разбежались по лесам.

Чем дальше армия уходила от Днестра, тем хуже становилось её положение. Началась жара. Многие колодцы были завалены землёй, в другие бросили падаль. Солдаты пили мутную воду из луж, заболевали и отставали. Суточную выдачу хлеба сперва сократили, потом муку стали беречь лишь для тех, кто нёс караул. Лошади слабели на глазах.

Артемий каждый вечер получал одну и ту же ведомость: столько-то животных пало, столько-то орудий пришлось бросить в пути, столько-то зарядных ящиков отстало. Из десяти конных батарей только семь сохраняли положенную подвижность.

К концу июня русские вышли к Пруту. Там выяснилось, что великий визирь Балтаджи Мехмед-паша успел собрать главные силы. Разведчики насчитали около ста двадцати тысяч турок и татар. У Петра оставалось немногим более сорока тысяч боеспособных солдат.

Три против одного.

Но страшнее численного перевеса были голод и отсутствие пути назад.

Утром 8 июля по старому стилю янычары двинулись на русский лагерь. Они шли густыми толпами, с криками, под грохот барабанов. Первый натиск захлебнулся у рогаток. Второй докатился до самых батарей.

Русская пехота держалась. Эти полки прошли Лесную, Полтаву и осаду Риги; беспорядочной стрельбы уже не было. Солдаты подпускали неприятеля ближе и били залпами по команде офицеров. Пушки стреляли картечью, пока стволы не раскалились. На правом фланге татары попытались прорваться к обозу, но конные батареи Зворыкина успели развернуться и несколькими выстрелами смешали первые ряды конницы.

Артемий почти весь день провёл у артиллерии. Пороховая гарь въелась в одежду, голос сорвался. Люди падали рядом, им на смену вставали другие. К вечеру турки отошли. Поле перед русскими позициями было завалено телами, но торжествовать никто не стал. Вокруг лагеря по-прежнему горели неприятельские костры.

Русские оказались в кольце. Запасов оставалось на несколько часов. Воды не было даже для раненых. Если визирь повторит общий штурм, армия может его не выдержать.

Ночью Пётр созвал совет. Он постарел за один день: глаза запали, лицо посерело от усталости.

— Прорываться некуда, — сказал царь. — Пехота ещё пойдёт, а обоз и пушки бросим. Турок втрое больше. Потеряем армию — потеряем всё, что строили десять лет. Надо говорить о мире.

Возражений не последовало.

В турецкий лагерь отправили Шафирова. Переговоры продолжались до утра. Никто не знал, примет ли великий визирь предложения или велит казнить послов и возобновит штурм.

Наконец вернулся гонец.

Балтаджи Мехмед-паша соглашался выпустить русскую армию. Цена была тяжёлой. Россия возвращала Азов, разрушала Таганрог и крепости на нижнем Днепре, обещала вывести войска из польских земель и не препятствовать возвращению Карла XII в шведские владения. Шафиров с другими заложниками должен был остаться у турок до исполнения условий.

Пётр долго смотрел на текст договора, затем поставил подпись.

Русские полки вышли из лагеря с оружием, развёрнутыми знамёнами и под барабанный бой. Турки наблюдали с расстояния, но дороги не преградили.

Прутский поход окончился неудачей. Россия теряла Азов и лишалась с таким трудом созданного выхода к южным морям. Все надежды на большое восстание балканских христиан рассыпались за несколько недель.

И всё же армия уцелела.

Артемий ехал рядом с последней батареей и смотрел, как пушки медленно переваливаются через разбитую дорогу. Позади остались Прут, турецкие костры и тысячи могил. Впереди ждали Днестр, Украина и долгий путь в Петербург.

Глава 30. Померанский узел

После Прутского похода Пётр уехал лечиться в Карлсбад. Долгие переходы, жара и пережитое на Пруте обострили старые недуги. Врачи требовали покоя, хотя сам царь понимал покой по-своему: из-за границы один за другим шли указы, письма и записки.

Неудача на юге не положила конца Северной войне. Швеция потеряла многое, но всё ещё удерживала владения в Германии. Пока за ней оставались Штеттин, Штральзунд и Висмар, шведы могли опираться на померанские порты, получать припасы и держать под угрозой торговлю на Балтике. Карл XII находился в Османской империи, однако его генералы продолжали войну и без короля.

Пётр вновь договаривался с Данией и Саксонией. Переговоры тянулись почти год: союзники требовали русских солдат и денег, а взамен сулили помощь флотом и осадной артиллерией. Каждый при этом рассчитывал первым прибрать к рукам освобождённые земли.

В конце августа 1712 года Артемия и Меншикова вызвал генерал-адмирал Апраксин.

На столе перед ним лежала большая карта Померании. Углы её прижимали чернильница, подсвечник и серебряная кружка.

— Государь прислал указ, — сказал Апраксин. — Надобно ударить по шведам в германских землях. Датчане и саксонцы готовы выступить вместе с нами, только без русских полков у них опять ничего не выйдет.

Он постучал пальцем по карте.

— Главные крепости здесь: Штеттин, Штральзунд и Висмар. Все сразу не возьмём. Начнём со Штеттина. Александр Данилович, русский корпус поручается тебе. Воронцов будет ведать инженерной частью и тяжёлыми орудиями.

Меншиков расправил плечи и пригладил усы.

— Сколько людей дадут?

— Окончательное число ещё считают. Будут и наши полки, и союзные. Только с датчанами держи ухо востро. Они обещают больше, чем присылают.

— А саксонцы?

— Те сначала спорят, потом считают деньги и лишь после этого выступают. Так что тоже не подарок.

Артемий спросил:

— Когда начинать подготовку?

— Нынче же. Часть войск пойдёт через Польшу, тяжёлые припасы отправим морем. К весне всё должно быть готово.

Следующие месяцы прошли в сборах. Артемий отобрал двадцать четыре тяжёлые пушки и двенадцать мортир. Больше брать не имело смысла: каждое орудие требовало лошадей, повозок, расчёта и постоянного подвоза боеприпасов. После Прута он особенно внимательно следил за обозом. Красиво составленные ведомости ничего не значили, если порох промокал в дороге, а лошади дохли от бескормицы.

Меншиков собирал пехоту. В корпус направляли солдат, служивших под Полтавой, Ригой и Выборгом. Молодых тоже хватало, но их старались распределять между старыми полками, чтобы рядом с каждым новобранцем находился человек, уже слышавший неприятельскую картечь.

Кампания развернулась в следующем году. Русские части шли к Померании разными дорогами, а морские транспорты доставляли орудия, порох и ядра. Артемий добрался до союзного лагеря раньше большей части артиллерии и несколько дней провёл в спорах с датскими интендантами. Те отказывались выделять подводы, ссылаясь то на плохие дороги, то на нехватку лошадей.

Меншиков решил вопрос быстро. Он явился на совещание, выслушал переводчика и сказал:

— Если завтра повозок не будет, я велю своим людям купить их у местных жителей. Цену потом вычтем из датской доли военных расходов.

К вечеру подводы нашлись.

Под Штеттином союзников ожидали новые разногласия. Датские и саксонские генералы никак не могли решить, кому занимать правый берег Одера, кто будет прикрывать обоз и чьи батареи начнут обстрел первыми. Меншиков разговаривал с ними любезно, устраивал обеды, хвалил их полки, но приказы русским частям отдавал, не спрашивая ничьего согласия.

Артемий тем временем осматривал подступы к крепости.

Штеттин защищали земляные валы, бастионы и затопленные низины. Одер делился здесь на рукава и протоки. На карте расстояния выглядели небольшими, однако на месте каждый редут приходилось обходить по сырой, вязкой земле. Летние дожди превратили дороги в кашу. Пушки увязали по ступицы, и солдаты временами тащили их вместе с лошадьми.

Вернувшись с разведки, Артемий разложил перед Меншиковым чертёж.

— С ходу крепость не взять. Гарнизон небольшой, зато укрепления исправны. Если пойдём на приступ без пролома, положим людей у валов.

— Сколько тебе нужно?

— Если порох будут подвозить без задержек, несколько недель. Сначала подведём траншеи, затем поставим мортиры. Главное — подавить крепостные батареи.

— Несколько недель — это сколько?

— Точно не скажу. На войне точные сроки называют либо глупцы, либо лжецы.

Меншиков покосился на него, потом рассмеялся:

— Вот и доложи союзникам. Они как раз требуют назвать день капитуляции.

Осадные работы начали ночью. Земля была мокрой, стенки траншей осыпались, воду приходилось вычерпывать вёдрами. Шведы стреляли редко, но метко. Два раза они выходили за вал и пытались разрушить передовые укрепления. Оба вылазки отбили, после чего Артемий приказал ставить у сапёрных ходов усиленные караулы.

Он не стремился лично проверять каждый шанец, как делал когда-то под Нарвой. Теперь у него были опытные офицеры, и он заставлял их отвечать за порученные участки. Сам появлялся там, где возникала задержка: осматривал грунт, переносил батарею, спорил с артиллеристами из-за угла обстрела. От прежней тревожности почти ничего не осталось. Война научила его отделять настоящую опасность от суеты.

К сентябрю тяжёлые орудия заняли подготовленные позиции. Первые залпы дали на рассвете. Через несколько дней над крепостью постоянно висел дым. Мортирные бомбы падали за валами, в городе начались пожары. Шведские батареи отвечали, но постепенно их огонь слабел.

После трёх недель обстрела одна из стен была разбита настолько, что через пролом уже могла пройти штурмовая колонна. Меншиков не спешил посылать солдат на приступ. Он отправил коменданту предложение о сдаче, велев передать, что в случае отказа бомбардировка продолжится.

В крепости ещё могли сопротивляться, но помощи ждать было неоткуда. В конце сентября 1713 года Штеттин капитулировал.

Меншиков въехал в город во главе свиты, под русскими и союзными знамёнами. На площади его встречали офицеры гарнизона, городские чиновники и перепуганные горожане. Датчане с саксонцами держались рядом: никто не хотел допустить, чтобы русский командующий один присвоил себе честь победы.

Артемия торжества занимали мало. Он отправился в арсенал и почти весь день провёл там с писарями. Нужно было пересчитать орудия, порох и исправные лафеты. Среди трофейных пушек нашлось несколько удачно отлитых чугунных образцов. Они были легче привычных крепостных орудий того же калибра. Артемий велел снять размеры и приготовить одну пушку к отправке в Петербург. На этом исследование закончилось: в походных условиях важнее было сохранить трофей, чем рассуждать о составе металла.

Победа, однако, не развязала померанский узел. Штральзунд и Висмар оставались у шведов, а союзники уже спорили о судьбе Штеттина. Датчане требовали свою долю трофеев. Саксонцы доказывали, что понесли главные расходы. В переговоры вмешалась Пруссия, давно смотревшая на город как на желанную добычу.

Меншиков распоряжался в крепости без особой деликатности. Лучшие запасы он передавал русскому корпусу, офицеров размещал в удобных домах, а союзникам предлагал довольствоваться тем, что осталось. Жалобы вскоре дошли до Петербурга.

Зимой пришло письмо Петра. Царь требовал подробного отчёта и вызывал Меншикова для объяснений.

— Поедешь со мной, — сказал тот Артемию, дочитав указ. — Расскажешь государю, как всё было. Пусть знает: без нас они до сих пор сидели бы перед Штеттином и совещались.

— Это я скажу, — ответил Артемий. — Но и про раздел припасов он спросит.

— Спросит, — помрачнел Меншиков. — На то он и государь.

Они прибыли в Петербург в начале 1714 года. Пётр принял их без церемоний. Сначала выслушал Меншикова, потом затребовал ведомости и долго сравнивал цифры. За самоуправство светлейшему досталось крепко. Царь не терпел, когда личная жадность вредила союзам, хотя сам прекрасно знал цену жалобам датчан и саксонцев.

Взятие Штеттина он всё же считал успехом. Шведы лишились важной крепости в устье Одера, а влияние России в германских делах заметно выросло. До окончания войны было ещё далеко: Штральзунд держался, Карл XII не собирался просить мира, союзники по-прежнему больше торговались, чем воевали.

Когда Меншиков ушёл, Пётр задержал Артемия.

— Ну что, Воронцов, устал?

— Есть немного, государь.

— А по лицу — будто много.

— Отосплюсь.

— Не успеешь, — сказал Пётр и усмехнулся. — Дел у нас столько, что на один век хватит. Воевать научились, теперь надобно учиться пользоваться тем, что завоевали. Тут нужны люди, которые умеют не только пушками командовать.

Он прошёлся по комнате и вдруг спросил:

— Сын-то твой как? Как назвали?

— Петром.

Царь остановился.

— В мою честь, стало быть?

— В вашу, государь.

— Добро. Только не делай из него придворного бездельника. Пусть математику учит, чертит, руками работать не стыдится. Инженеров России ещё долго будет не хватать.

Глава 31. Сибирский тракт

За Артемием прислали на рассвете. Пётр ждал его во дворце перед большой картой, занимавшей почти всю стену кабинета. На этот раз государя интересовал не Балтийский берег. Его палец двигался от Уральского хребта к Тобольску, затем уходил дальше, туда, где на карте оставалось немало белых пятен.

— В Сибири неладно, — сказал Пётр вместо приветствия. — Воеводы кормятся, приказные ясак тащат, торговых людей обирают. А до казны доходит один дым. Гагарин пишет, будто у него тишь да благодать. Только живёт он для честного служаки больно широко.

Царь постучал ногтем по Тобольску.

— Поедешь туда. Посмотришь всё сам: таможни, заводы, рудники. Узнаешь, где можно добычу прибавить. И ещё подумай, годятся ли сибирские реки для казённых верфей.

Путь предстоял тяжёлый. Даже до Тобольска добирались месяцами, а за ним тянулась земля, размеров которой толком никто не представлял. Но богатства Сибири были известны давно: меха, железо, медь, серебро. Всё это вывозили с огромным трудом, и немалая доля добытого исчезала по дороге.

— Справишься? — спросил Пётр.

— Справлюсь, государь. Только горного человека мне дайте. Я завод осмотреть могу, но руду по одному виду судить не возьмусь.

— Татищева бери. Он в тех делах смыслит и Урал знает. Щепотьева тоже возьми. В дороге без надёжной охраны делать нечего.

Артемий поклонился.

— Когда выезжать?

— Чем скорее, тем лучше.

До Тобольска добрались почти за три месяца. Ехали через Ярославль, Вологду и Великий Устюг, меняя лошадей на ямах. За каждым городом дорога становилась хуже, зато сами города выглядели знакомо и прочно: старые церкви, тесные торговые ряды, потемневшие от времени избы. Петербург после них казался недостроенным кораблём, который уже спустили на воду.

В Устюге задержались на два дня. Татищев пропал в монастырском архиве и вернулся оттуда довольный, с выписками из старых летописей. Артемий тем временем обошёл кузницы. Местные мастера плавили болотную руду в небольших печах, работали по старинке и многое определяли на глаз. Железо выходило неровное, зато хороший кузнец умел выбрать из него годный кусок.

Один седобородый мастер показал Артемию топор.

— Этому десять лет, — сказал он. — Ни разу не перековывал.

Артемий осмотрел лезвие и спросил мастера о руде и угле. Ответы его оказались простыми. Руду брали на знакомом болоте, уголь жгли в лесу, а жар определяли по цвету пламени. Всё держалось на опыте нескольких людей. Умри мастер — и секрет уйдёт вместе с ним.

За Устюгом привычная дорога вскоре закончилась. Колея то ныряла в лес, то терялась среди болот.

Первую настоящую проверку Артемий устроил в Верхотурье. Местный таможенный голова встретил царского посланника с поклонами, однако при виде указа заметно побледнел. В книгах обнаружились пропуски. По некоторым записям выходило, что через заставу месяцами не провозили почти никаких мехов, хотя склады ломились от соболя и лисицы.

— Откуда товар? — спросил Артемий.

— Старые запасы, господин советник.

— А пошлины со старых запасов где?

Таможенный голова развёл руками и начал путано объяснять про недоимки, пожар и утраченные листы. Артемий не стал его перебивать. Он опечатал несколько сундуков с бумагами и записал имена подьячих.

Арестов не последовало. Пока это были отдельные следы, а ему требовалась вся цепочка — от Верхотурья до губернаторской канцелярии.

За Уралом началась Сибирь. По обеим сторонам дороги стояла тайга. После дождей телеги садились по ступицы, и людям приходилось вытаскивать их верёвками. Комары лезли под одежду, дым от костров помогал лишь ненадолго. Лошади уставали быстрее людей.

Ветераны, прошедшие Полтаву и Прут, не роптали, но к концу каждого перехода валились на землю, не дожидаясь ужина. Однажды сломали сразу две оси. Щепотьев выругался, велел разобрать одну телегу на части и за ночь починил остальные.

К Тобольску подошли в середине августа.

Город показался неожиданно большим. Над высоким берегом поднимались белые стены кремля, внизу теснились пристани и амбары. На воде стояли суда с хлебом, мехами и китайскими товарами. На базаре вперемешку звучала русская, татарская и бухарская речь. Продавали шёлковые ткани, чай, сушёные плоды, фарфор и дорогие пряности.

Артемий задержался возле лавки с китайским товаром. До сих пор Сибирь представлялась ему глухим краем, отделённым от остальной страны тысячами вёрст. Здесь же выяснилось, что это ещё и дорога в Азию — трудная, дорогая, но уже действующая.

Князь Матвей Петрович Гагарин принял гостей в тот же день.

Он держался приветливо, говорил негромко и ни разу не повысил голоса. За обедом подали осетрину, дичь, свежую выпечку и несколько сортов заморского вина. Серебряная посуда могла бы украсить стол столичного вельможи. На стенах висели дорогие ковры, слуги ходили в одинаковых ливреях.

— Край растёт, — рассказывал Гагарин. — Торговля прибавляется год от года. С инородцами ныне спокойно, ясак собирается исправно. Конечно, расстояния у нас велики, потому в столице не всегда понимают здешние трудности.

— Для того меня и прислали, — ответил Артемий. — Чтобы понять.

Князь улыбнулся:

— Я окажу вам всяческое содействие.

Артемий поблагодарил. Он давно усвоил, что обещание помочь нередко означает намерение не подпустить к делу.

На следующий день Татищев засел за книги губернаторской канцелярии. Работал до позднего вечера, сравнивая казённые ведомости с купеческими записями. Вернувшись на квартиру, он положил перед Артемием несколько исписанных листов.

— Здесь ведут два счёта, — сказал он. — Для казны меха оценены дёшево. Купцам их отпускают уже по настоящей цене. Куда уходит разница, в книгах не показано.

— Много?

— Очень много. С китайскими товарами то же самое. Часть пошлин проходит не через казённую палату, а через губернаторскую канцелярию. Основания для того нет.

Артемий перелистал выписки.

— Этого мало. Гагарин скажет, что подьячие ошиблись.

— Ошибались они на диво исправно и всегда в одну сторону.

— Всё равно нужны подлинные книги и свидетели. Князя одними подсчётами не возьмёшь.

Татищев кивнул:

— Тогда надо ехать в Нерчинск. Через него идёт китайская торговля, там же серебряные рудники. Если цифры сходятся, доказательств хватит.

— Поедешь, — решил Артемий. — Но сперва разберёмся здесь.

Из Тобольска отряд двинулся к Енисейску. Дорога заняла не одну неделю. Где удавалось, шли водой, в других местах снова пересаживались на лошадей. Енисейск оказался меньше Тобольска, но торговля там шла бойко. По пристани с утра до ночи таскали мешки, бочки и связки пушнины.

Купцы заговорили о поборах не сразу. Вначале жаловались на плохие дороги и дорогой хлеб, потом стали осторожно называть имена чиновников. Старик Григорий Поспелов оказался смелее остальных.

— Гагарин нас душит, — заявил он. — За воз плати, за лавку плати, за место на пристани опять плати. И не в казну — его людям.

— Почему в Сенат не жаловались?

Поспелов усмехнулся:

— Жаловались. Только бумага из Сибири долго идёт. А иной раз и вовсе не доходит. У князя в столице нужные люди есть.

— Подтвердить свои слова сможете?

Старик помолчал.

— Если защита будет — смогу. И других найду.

Артемий записал его имя и велел Щепотьеву присмотреть, чтобы с купцом ничего не случилось.

Казённые железные заводы под Енисейском выглядели хуже, чем он ожидал. Печи обветшали, меха пропускали воздух, часть водяных колёс не работала. Руда имелась, лес стоял вокруг стеной, но мастеров не хватало. Управляющий больше всего боялся ревизии и на каждый вопрос отвечал: «Средств не отпущено».

Татищев осмотрел руду, печи и отвалы.

— Место хорошее, — заключил он. — Только завод надо почти заново строить. И людей учить.

— Мастеров можно прислать с Урала, — сказал Артемий. — Главная беда не в печах. Как вывозить железо?

— Рекой. Иначе разоримся на одной доставке.

Вечером они разложили карту на грубом дощатом столе. Артемий провёл линию от Урала на восток.

— Нужен постоянный тракт. Не колея, которая каждую весну уходит в болото, а дорога с ямами, мостами и складами. Тогда сюда можно везти мастеров и припасы, а обратно — металл.

Татищев посмотрел на карту и покачал головой:

— На это уйдёт не один год. И денег потребуется столько, что в Сенате за головы схватятся.

— Пусть хватаются. Без дороги Сибирь останется набором острогов, между которыми месяцами везут одно письмо.

Спорить Татищев не стал. Он и сам понимал, что Артемий прав. Вопрос заключался лишь в том, согласится ли казна платить за выгоду, которую получит не завтра, а через десятилетия.

По первоначальному плану им следовало ехать дальше, до Нерчинска. Однако лето заканчивалось. До рудников оставалось ещё несколько тысяч вёрст, а возвращаться по зимней дороге всем отрядом было рискованно.

Артемий выдал Татищеву копию царского указа и выделил драгун.

— Доедешь до Нерчинска. Проверь рудники, таможню и торговые книги. Особенно смотри, что уходит в Китай и что приходит оттуда. Свидетелей опроси отдельно, чтобы не успели сговориться.

— А вы?

— Вернусь в Тобольск. Пора поговорить с князем без вина и серебряной посуды.

Обратно шли быстрее. Осенние дожди ещё не размыли дорогу окончательно, вода в реках держалась высокой. В Тобольске Артемий прежде всего распорядился снять копии с нужных ведомостей. Лишь после этого попросил Гагарина принять его.

Князь встретил советника в кабинете. На сей раз обеда не предложил.

— Я осмотрел таможни и заводы, — начал Артемий. — Говорил с купцами. В казённых книгах большие несходства.

— При таких расстояниях они неизбежны.

— Пошлины, собранные мимо казны, расстояниями не объяснить.

Лицо Гагарина осталось спокойным, но любезность исчезла.

— Вы здесь человек новый, господин Воронцов. Сибирь нельзя мерить петербургской меркой. Я управляю краем не первый год и знаю: иногда приходится поступать не по букве приказа.

— Для чьей пользы?

— Для государственной.

— Тогда государь должен знать, во что ему обходится эта польза.

Гагарин сцепил пальцы на столе.

— Не советую писать то, чего вы не сумеете доказать. Неверное обвинение князя и губернатора может дорого обойтись самому обвинителю.

— Я напишу только о том, что видел. А доказательства будут.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом Гагарин поднялся, давая понять, что разговор окончен.

На улице Щепотьев спросил:

— Ну что?

— Теперь он знает, зачем мы приехали.

— Значит, дорога назад будет весёлой.

Опасение оказалось напрасным. Ни нападения, ни попытки задержать отряд не произошло. Однако Артемий не сомневался, что князь уже отправил письма своим людям в столице.

В Петербург они вернулись в ноябре. Нева встала, на улицах мело, ветер гнал снег между недостроенными домами.

На третий день Артемий явился к Петру. Доклад занял больше часа. Царь листал выписки, задавал короткие вопросы и несколько раз возвращался к одним и тем же цифрам.

— Значит, Гагарин, — наконец произнёс он. — Знал я, что руки у князя липкие. Но подозрение к делу не подошьёшь.

— Татищев проверяет Нерчинск. Если там сохранились книги, будет чем подтвердить.

— Добро. Твои бумаги останутся у меня. Пока о них молчи. Не будем пугать князя раньше времени.

Пётр отложил ведомости и указал на карту.

— А насчёт заводов под Енисейском ты точно уверен?

— Руда есть, лес есть, реки есть. Нужны мастера и дорога. Без тракта расширять производство в Сибири бессмысленно.

Царь задумался.

— Дорога — дело большое. Но Сибирь нам ещё послужит. Ладно, Воронцов, ступай домой. Половину государства проехал — отдых заслужил.

Глава 32. Финский гамбит

Весной 1713 года Пётр решил перенести войну в Финляндию.

Карл XII по-прежнему сидел в турецких владениях, отрезанный от собственной армии. В Померании положение шведов становилось всё хуже, однако на Балтике они ещё сохраняли превосходство. Пока шведские линейные корабли свободно ходили между Стокгольмом, Ревелем и финским берегом, Петербург оставался под угрозой.

На военном совете Пётр долго стоял у карты, заложив руки за спину. Потом постучал пальцем по берегу Финского залива.

— Нам нужна Финляндия.

Апраксин нахмурился. Меншиков, недавно вернувшийся из Померании, придвинулся ближе к столу. Артемий молча рассматривал узкую полосу побережья, изрезанную заливами и шхерами.

— Возьмём Гельсингфорс, Борго и Або — отодвинем шведов от Петербурга, — продолжал царь. — А там доберёмся и до Аландов. Когда наши галеры покажутся возле Стокгольма, в Швеции заговорят о мире куда охотнее.

— На глубокой воде нам с ними не совладать, — заметил Апраксин. — У Ватранга линейные корабли, а у нас большей частью гребные суда. Одним бортовым залпом галеру разнесёт.

— Так не полезем под бортовой залп. В шхерах шведским кораблям тесно. Там решают вёсла, малая осадка и знание проходов.

Пётр принялся раздавать поручения. Апраксину надлежало вести флот, князю Михаилу Голицыну — командовать сухопутными силами. Артемий получил артиллерию десанта.

— Пушки должны сходить на берег вместе с передовыми полками, — предупредил Пётр. — Не через день и не к вечеру. Сразу.

— Сделаем, государь.

Почти весь апрель Артемий провёл на верфях и в мастерских. Галеры осматривали одну за другой: проверяли уключины, рангоут, крепления пушек, запасные вёсла. Особое внимание он уделил носовым орудиям. Тяжёлые пушки перегружали бы суда, поэтому ограничились лёгкими трёх- и шестифунтовками. Для них заготовили картечь: в узком проходе или при высадке она могла оказаться полезнее ядра.

Кроме того, Артемий распорядился сделать несколько разборных настилов. По ним орудия можно было быстро скатывать с борта на мелководье, а затем вытаскивать на берег. Замысел был простой, без всяких хитростей, но артиллеристы одобрили его сразу. Раньше при высадке больше времени уходило не на бой, а на возню с тяжёлыми лафетами.

Апраксин осмотрел приготовленные суда в конце месяца. Прошёл по палубе одной из галер, потрогал крепление носовой пушки и спросил:

— На волнении не сорвёт?

— Если сорвёт, значит, плотников следует повесить, — ответил Артемий.

Адмирал покосился на него.

— Сурово.

— Зато справедливо

В начале мая гребной флот покинул Петербург. В поход вышло около сотни галер и скампавей, не считая транспортов и мелких судов. На них разместили примерно шестнадцать тысяч солдат. Среди десанта находились гвардейцы, пехотные полки, драгуны и артиллерийские команды.

Артемий шёл на флагманской галере «Святая Екатерина». Вместе с походными орудиями он взял старую трёхфунтовку, служившую ему ещё под Полтавой. Пушка давно ничем не отличалась от других, но заменить её он так и не позволил.

Первые дни погода благоприятствовала флоту. Дул ровный ветер, море оставалось спокойным. Когда ветер слабел, гребцы брались за вёсла, и длинные корпуса продолжали ползти на запад. К вечеру над водой тянулся запах дыма от походных кухонь, слышались команды и мерный скрип уключин.

У Гельсингфорса русские встретили сопротивление. Шведы успели выставить у берега пушки и открыли огонь, едва галеры приблизились на дальность выстрела. Ядра ложились с недолётами, поднимая столбы воды. Одно всё же угодило в борт транспортного судна. Его отвели назад, заткнув пробоину парусиной и паклей.

Апраксин приказал рассредоточиться.

— Не сбиваться! — кричал он. — К берегу по две!

Галеры входили в залив одна за другой. Носовые пушки отвечали редко, зато прицельно. Артемий сам выбрал целью земляную батарею, мешавшую высадке. После нескольких выстрелов над бруствером поднялось облако пыли, одно из шведских орудий замолчало.

Преображенцы прыгали в холодную воду, держа ружья и патронные сумы над головой. Где было глубже, людей подвозили на шлюпках. Выбравшись на берег, солдаты не стали ждать построения всей колонны и сразу пошли к укреплениям.

Шведский гарнизон понимал, что удержать город не удастся. Отступая, шведы подожгли склады и несколько кварталов. К вечеру над Гельсингфорсом стоял тяжёлый дым. Русским достались пустые укрепления, обгоревшие дома и брошенные на пристани бочки.

— Город взяли, а располагаться негде, — мрачно сказал Голицын.

— Зато гавань наша, — возразил Апраксин.

После короткой передышки флот двинулся к Борго. Там неприятель приготовился лучше. Подступы к городу прикрывали полевые укрепления, а удобные места для высадки простреливались с берега.

Апраксин не захотел терять людей в лобовой атаке. Разведчики отыскали небольшой залив в трёх верстах восточнее, и ночью туда направили часть галер. Как назло, начался дождь. В темноте суда едва не налетали друг на друга, солдаты ругались вполголоса, а вода в прибрежной полосе доходила им до пояса.

Орудия выгружали до рассвета. Разборные настилы пригодились, хотя один из них разошёлся под шестью пудами металла. Пушка свалилась в воду, и вытаскивать её пришлось всей расчётной команде. Артемий промок ещё в первый час, сорвал голос и под конец уже не ругался, а только показывал рукой, куда тащить ядра и порох.

Когда рассеялся туман, русская батарея открыла огонь по неприятелю. Для шведов удар оказался неожиданным. Одновременно к их передовым позициям двинулась пехота. Бои продолжались два дня, после чего неприятель отошёл, не дожидаясь окружения.

Летняя кампания превратилась в довольно тяжёлое движение на запад. На карте расстояния казались совсем небольшими, но на деле каждый переход отнимал силы. Дороги после дождей раскисали, мосты приходилось чинить или строить заново. Обозы отставали. Лошадям не хватало корма, а солдатам краюхи хлеба.

Шведские отряды при этом избегали большого сражения. Переняли русскую тактику. Они нападали на разъезды, перехватывали гонцов, жгли припасы и отходили в леса. Русские отвечали тем же: высылали драгун, занимали переправы и старались прижать противника к побережью, где действовал галерный флот.

Артемий сопровождал передовые части Голицына. Главной его заботой были не опыты и новые устройства, а самые обычные вещи: где поставить батарею, как переправить пушки через болото, чем заменить лопнувшую ось.

В июле шведский отряд попытался отбить русский обоз. Первые выстрелы раздались из-за деревьев. Артемий находился неподалёку с двумя лёгкими пушками. Развернуть их поперёк дороги было невозможно, поэтому одну втащили на пригорок, вторую поставили прямо между телегами. Подпустив шведов ближе, артиллеристы ударили картечью.

Первый залп остановил вражескую атаку, а второй заставил неприятеля залечь. Подошедшие драгуны обошли лес с фланга, и шведы отступили, оставив лежать убитых и раненых.

На следующий день Голицын прислал записку:

«Благодарю вас, господин Воронцов. Без ваших пушек обоз был бы потерян».

В конце августа русские заняли Або. Древняя столица Финляндии встретила их опустевшими улицами. Часть жителей ушла вместе со шведскими войсками, остальные заперлись в домах и ждали грабежей. Голицын выставил караулы у складов и объявил, что за насилие над мирными людьми виновных накажут без пощады.

В городе и замке нашли пушки, порох, свинец, муку и корабельные припасы. Запасы оказались не столь богатыми, как надеялись сначала, но позволяли пережить осень без постоянных доставок из Петербурга.

К сентябрю большая часть южного финского побережья находилась под русским контролем. У шведов оставались крепости и войска в глубине страны, поэтому считать кампанию законченной никто не спешил. Однако главной цели Пётр добился: неприятеля оттеснили от Финского залива, а русские галеры получили новые стоянки.

Шведский флот так и не решился войти в тесные шхеры. Его линейные корабли держались мористее, выжидая случая перехватить русских на открытой воде. Апраксин случая им не дал.

В Петербург Артемий вернулся в конце сентября. На пристани звонили колокола, толпился народ. Анна-Мария ждала у самого спуска. Увидев мужа, она шагнула навстречу и крепко обняла его, не обращая внимания на окружающих.

Осень и зиму Артемий провёл в Петербурге. Он проверял работы на Пушечном дворе, бывал на верфях, участвовал в совещаниях при Адмиралтействе. Вопросы там обсуждались самые разные: сколько строить галер, где хранить лес, как снабжать финские гарнизоны и чем платить мастеровым, месяцами не получавшим жалованья.

Пётр всё чаще спрашивал его не только об артиллерии. Царя интересовали дороги, гавани, склады и стоимость перевозок. Артемий отвечал прямо, из-за чего порой возникали споры.

— Ты на всякое дело прежде считаешь расходы, — однажды рассердился Пётр.

— Если не считать прежде, государь, придётся считать убытки после.

Царь помолчал, потом рассмеялся:

— И ведь не поспоришь.

В начале 1714 года из Европы пришли тревожные вести. Карл XII всё ещё оставался в пределах Османской империи, но в Стокгольме ждали его возвращения и собирали новые силы. Шведы укрепляли флот, понимая, что следующим шагом русских станут Аландские острова. Оттуда до шведского берега оставалось совсем немного.

На февральском совете Пётр вновь развернул карту.

— Финский берег мы взяли, но этого мало. Надобно пройти дальше, к Аландам. Шведы постараются запереть нас у Гангута. На глубине преимущество за ними, в шхерах — за нами.

Апраксин медленно провёл пальцем вдоль полуострова.

— Если Ватранг поставит корабли поперёк прохода, пробиться будет трудно.

— Значит, станем искать иной проход, — ответил Пётр. — Или дождёмся такой погоды, когда их паруса окажутся бесполезны.

Затем он посмотрел на Артемия:

— Пойдёшь с галерным флотом. За артиллерию отвечаешь по-прежнему.

— Сколько орудий брать?

— Столько, чтобы не утопить галеры раньше встречи со шведами.

В мае флот снова вышел из Петербурга. Артемий стоял на палубе «Святой Екатерины» и смотрел, как за кормой исчезают городские крыши. Впереди лежали финские шхеры, Гангут и Аландский архипелаг.

А за ними — шведский берег.

Глава 33. Гангут

К исходу июля 1714 года галерный флот подошёл к Гангутскому полуострову. Дальше лежали Аландские острова, но путь к ним закрывала эскадра адмирала Густава Ватранга. Шведские линейные корабли и фрегаты держались у мыса, отсекая русские суда от прохода между шхерами.

С берега неприятельский флот казался сплошной стеной мачт. Артемий долго рассматривал его с носовой площадки «Святой Екатерины». Сомневаться не приходилось: на чистой воде против таких кораблей галерам делать нечего. Один удачный бортовой залп мог разломить низкое гребное судно пополам. Шведы это понимали и потому спокойно ждали.

Пётр прибыл к Гангуту незадолго до подхода главных сил. Он осмотрел берег, поговорил с финскими проводниками, а после собрал Апраксина, Голицына и старших офицеров в наскоро поставленной палатке. На столе лежала карта, прижатая по углам пистолетами.

— Здесь полуостров уже всего, — сказал царь, проведя ногтем по перешейку. — Если устроить переволоку, несколько скампавей можно перетащить на другую сторону. Ватранг решит, что мы обходим его с тыла, и разделит эскадру.

Голицын покосился на отмеченные на карте каменистые гряды.

— Судно по такой земле не повезёшь, государь. Разве что на руках нести.

— На руках и понесём, коли понадобится.

Пётр повернулся к Артемию:

— Воронцов, займись настилом. Посмотри место и скажи, сколько потребуется людей и леса.

Перешеек оказался хуже, чем выглядел на карте. Между соснами торчали валуны, кое-где земля уходила вниз резкими уступами. Артемий прошёл весь предполагаемый путь вместе с корабельными мастерами и к вечеру наметил направление. Камни, которые можно было сдвинуть, приказал убрать. Поверх оставшихся собирались положить бревенчатые катки и толстые полозья, смазанные салом.

Работу начали до рассвета. Солдаты валили лес, плотники тесали брёвна, матросы тянули канаты. Стоял непрерывный стук топоров. К полудню соорудили первую часть настила и попробовали поднять на неё небольшую лодку. Та прошла несколько десятков саженей, прежде чем один из катков треснул и застрял между камнями.

Артемий велел заменить тонкие брёвна, а на крутом месте поставить ворот. До полноценной переволоки было ещё далеко, однако скрыть работы не удалось. На следующий день шведские наблюдатели заметили движение на берегу.

Расчёт Петра оправдался. Ватранг не знал, сколько галер русские собираются переправить через полуостров, и рисковать не стал. Он послал к западному выходу отряд контр-адмирала Нильса Эреншельда: прам «Элефант», шесть галер и три шхербота. Другие корабли приблизились к русскому флоту, чтобы не дать ему выйти из бухты.

Вечером офицеры вновь собрались у царя. Апраксин предлагал продолжать работы на перешейке, но Пётр не спешил с решением.

— Пусть шведы гадают, — сказал он. — Волок уже сделал главное: Ватранг оторвал от себя десять судов. Теперь надобно дождаться удобного часа.

Такой час наступил утром. Ещё ночью ветер ослабел, а на рассвете море успокоилось окончательно. Паруса на шведских кораблях обвисли. Тяжёлые корпуса едва покачивались на ровной воде, тогда как русские галеры от ветра не зависели.

Пётр поднялся на корму и некоторое время молча смотрел на неприятеля.

— Пора, — сказал он наконец. — Передовым идти у самого берега. Не задерживаться и в перестрелку не ввязываться.

Первыми двинулись двадцать галер под начальством Матии Змаевича. Гребцы разом налегли на вёсла. Суда вытянулись одно за другим и пошли мимо внешнего края шведской линии, стараясь держаться вне уверенного пушечного выстрела.

Артемий находился на третьей галере. Рядом с ним стоял Щепотьев, назначенный командовать ротой морских солдат. Люди сидели между банками, прижимая к коленям фузеи. Разговаривать никто не пытался. Слышались лишь скрип уключин, тяжёлое дыхание гребцов да мерные удары барабана.

Шведы открыли огонь, когда стало ясно, что русский авангард не поворачивает назад. Над водой протянулся дым. Первые ядра легли с недолётом, подняв высокие фонтаны. Потом одно просвистело над самой кормой, другое ударило в воду рядом с правым бортом и окатило солдат холодными брызгами.

— Не сбиваться! — крикнул кормчий. — Держать ход!

Неподвижным парусным кораблям было трудно развернуться нужным бортом. Шведы стреляли часто, но большая часть ядер прошла мимо. Одной скампавее разбило нос. Она потеряла ход и начала оседать, однако шлюпки успели снять людей. Остальные суда Змаевича обогнули мыс.

После авангарда тем же путём прошёл второй русский отряд. На следующий день штиль сохранился, и Апраксин вывел основные силы ближе к берегу, вне досягаемости тяжёлых корабельных орудий. Ватранг оказался отрезан от посланного им отряда.

Эреншельд отвёл свои суда в узкий Рилакс-фьорд и занял оборону. В центре он поставил «Элефант» — не фрегат, как поначалу решили русские, а плоскодонный артиллерийский прам с восемнадцатью пушками. По сторонам расположились галеры, за ними — малые шхерботы. Линия изогнулась полумесяцем, упираясь краями в мелководье. Обойти её было почти невозможно.

Пётр отправил к Эреншельду парламентёра с предложением сдаться. Ответ пришёл короткий: шведский контр-адмирал заявил, что король не поручал ему отдавать корабли без боя.

Ночь прошла тревожно. На галерах точили палаши, раздавали патроны, вязали абордажные кошки. Священники служили молебны прямо на берегу. Кто-то молился вместе со всеми, кто-то сидел в стороне и писал домой несколько торопливых строк.

Артемий проверил носовые пушки и распорядился приготовить картечь. На узкой воде дальняя стрельба мало что решала. Следовало подойти вплотную, выдержав огонь «Элефанта», а затем сцепиться бортами.

Щепотьев, наблюдавший за шведскими фонарями, негромко спросил:

— Думаешь, возьмём?

— Если доберёмся до их палуб — возьмём.

— Хорошо бы ещё добраться.

Утром 27 июля по старому стилю Пётр прибыл к отряду. В списках он по-прежнему числился шаутбенахтом Петром Михайловым, но скрывать, кто поведёт галеры в бой, никто не пытался. Апраксин ещё раз попросил государя остаться позади.

— Ваше место не на первой линии.

— Моё место там, где дело решается, — ответил Пётр. — Однако без нужды под ядра не полезу. Не беспокойся, Фёдор Матвеевич.

Перед атакой галеры перестроились. На носу каждой поставили лучших стрелков, за ними разместились абордажные партии. Артемий приказал канониру Зворыкину не тратить заряд понапрасну.

— Бить только картечью. Раньше тридцати саженей огня не открывать.

— Понял, ваше превосходительство.

— И целься по палубе. Борт всё равно не проломишь.

Сигнал подали пушечным выстрелом. Русские суда двинулись вперёд, заполняя узкий фьорд. Почти сразу заговорили шведские орудия.

Первый залп «Элефанта» оказался страшным. У передовой галеры снесло несколько вёсел вместе с гребцами. Другая отвернула, получив ядро ниже ватерлинии. На воде появились обломки, поплыли сорванные шапки. Однако строй не рассыпался. Задние суда обходили повреждённые и продолжали сближаться.

Шведы били ядрами и книппелями, стараясь ломать вёсла. Русские отвечали из носовых пушек. Фьорд быстро затянуло дымом, и вскоре противники различали друг друга лишь по вспышкам выстрелов.

Когда до шведской линии осталось не больше тридцати саженей, Артемий опустил руку:

— Огонь!

Пушка дёрнулась на лафете. Картечь прошла над низким бортом «Элефанта» и ударила по людям у носового орудия. Следом выстрелили соседние галеры. На палубе прама сразу стало заметно меньше синих мундиров, но его пушки не умолкли.

Первый натиск захлебнулся. Несколько русских судов не смогли подойти из-за встречного огня и начали пятиться, мешая тем, кто шёл сзади. Пришлось выравнивать строй и снова собирать абордажные партии. Эреншельд, решив, что неприятель отступает, велел усилить огонь.

Пётр послал вперёд свежие галеры. На этот раз основной удар направили на края шведского полумесяца, где стояли суда поменьше. Русские сцепились с ними баграми. Загремели фузейные выстрелы, на палубы полетели гранаты.

Галера Артемия подошла к одному из шхерботов почти вплотную. Матросы выбросили кошки и натянули канаты. Суда ударились бортами. Щепотьев первым перескочил через пролом в ограждении, за ним полезли солдаты.

Артемий оказался на чужой палубе среди дыма и крика. Стрелять здесь уже было неудобно. В ход пошли палаши, топоры, ружейные приклады. Шведы дрались упорно, но удержать маленький шхербот не смогли. Его команда отступила к корме, а потом сложила оружие.

Захваченный корабль стал мостом к соседней галере. Русские всё глубже вклинивались в строй Эреншельда. Один за другим шведские флаги исчезали. Дольше всех сопротивлялся «Элефант».

На прам полезли сразу с нескольких сторон. Высокий борт мешал абордажу; люди срывались с лестниц и падали между судами. Наконец гренадеры закрепили кошки у кормы, поднялись наверх и расчистили место для остальных.

Бой на «Элефанте» продолжался ещё около четверти часа. Раненого Эреншельда нашли у мачты. Он пытался уйти на шлюпке, но та оказалась разбита. Контр-адмирал отказался отдать шпагу простому солдату, и оружие принял русский офицер.

Когда над прамом подняли Андреевский флаг, стрельба начала стихать. Все десять судов шведского отряда достались русским. На воде ещё держался пороховой дым, раненых переносили на берег, корабельные плотники заделывали пробоины. Радость пришла не сразу: слишком много людей лежало на палубах.

Русские потеряли сто двадцать семь человек убитыми и более трёхсот ранеными. У шведов погибло свыше трёхсот шестидесяти моряков; остальные, в том числе раненые, оказались в плену.

Пётр принял Эреншельда на своей галере. Контр-адмирал с трудом держался на ногах, и царь велел подать ему стул.

— Вы исполнили свой долг, — сказал он. — За храбрость неприятеля не бесчестят.

Позднее, когда офицеры собрались на наскоро устроенный ужин, государь был возбуждён, говорил громче обычного и то и дело возвращался к подробностям боя. Увидев Артемия, он поднял кубок.

— За Воронцова! Его пушкари нынче не зря ели государев хлеб. Картечь у тебя злая.

— На таком расстоянии иной и быть не могла, государь.

— Вот и впредь держи её наготове.

Победа у Гангута стала первой крупной победой русского регулярного флота. Она не уничтожила морскую силу Швеции, и Ватранг сохранил свои большие корабли, однако дорога к Аландским островам была открыта. В Петербурге бой сразу стали сравнивать с Полтавой.

Торжества устроили в сентябре. Пленные шведские суда провели по Неве мимо Петропавловской крепости. На набережных яблоку негде было упасть. Гремели пушки, звонили колокола, над толпой качались флаги.

Артемий стоял среди офицеров и смотрел, как по реке медленно ведут израненный «Элефант». На его бортах ещё виднелись следы картечи и топорные заплаты. Издали трофей выглядел нарядно, но Артемий помнил другую картину: окровавленные доски, сломанные вёсла и людей, которых вытаскивали из воды.

За участие в сражении его произвели в генерал-поручики и утвердили начальником артиллерии галерного флота. Чин был высоким, пожалование — щедрым, однако больше всего Артемий радовался тому, что наконец сможет побыть дома.

Анна-Мария встретила его у дверей. Увидев новый мундир и генеральские знаки, она остановилась, будто не сразу узнала мужа. Петя оказался проворнее: подбежал и вцепился в отцовскую перевязь.

— Правда, ты теперь генерал?

Артемий поднял сына на руки.

— Генерал-поручик.

Мальчик нахмурился, пытаясь понять, насколько это важно.

— А дома ты тоже генерал?

— Нет. Дома я твой отец.

Вечером они сидели у открытого окна. Над Невой вспыхивали огни фейерверка, с крепости доносились пушечные залпы. Стёкла подрагивали, Петя каждый раз вскакивал и пытался разглядеть следующий огненный сноп.

Анна-Мария положила ладонь поверх руки мужа.

— Надолго вернулся?

Артемий не захотел обманывать её.

— Не знаю. Надеюсь, хоть до зимы.

Она кивнула и больше ни о чём не спросила.

Война ещё не закончилась. Шведский флот оставался силён, Карл XII возвращался на север, и новые походы были неизбежны. Но всё это ждало впереди. В тот вечер Артемий позволил себе не думать ни о походах, ни о пушках. Он был дома, рядом сидели жена и сын, а над праздничным Петербургом гремел салют в честь победы у Гангута.

Глава 34. Тени на севере

Осень в тот год пришла рано. Уже в сентябре над Невой по утрам висел сырой туман, а с Финского залива тянуло таким холодом, что караульные на набережных прятали руки в рукава. Балтика серела на глазах. Шкиперы поглядывали на небо, бранились и торопились закончить последние рейсы до ледостава.

После Гангута переменилась не одна погода.

Прежде при европейских дворах о России говорили либо с насмешкой, либо со снисходительным любопытством. Теперь заговорили иначе. Русские завели флот, разбили шведов на море и вошли в Финляндию. Для Петербурга это была победа. Для Европы — лишний повод пересчитывать пушки, корабли и возможных союзников.

Артемий ожидал приёма у Шафирова. В передней было душно, хотя печь ещё не топили. На лавке у стены дремал курьер в запылённых сапогах, два подьячих тихо спорили над какой-то ведомостью. Один водил пальцем по строчкам, другой упрямо качал головой.

Воронцов держал на коленях папку с донесениями. Читать их ещё раз не имело смысла. Он и без того помнил главное.

Из Константинополя Пётр Толстой сообщал, что султан пока не желает новой войны. После Прутского похода это можно было считать доброй вестью, но Толстой советовал не обольщаться. Карл XII всё ещё оставался в турецких владениях и не оставлял надежды снова натравить Порту на Россию. Вернётся к своим, соберёт войско, одержит хотя бы одну победу — и в султанском диване опять появятся охотники повоевать.

Франция хлопотала за шведов повсюду, где её соглашались слушать. После Гангута французские посланники сделались осторожнее, но от прежних намерений не отказались. Англичане и голландцы заявляли, что заботятся только о торговле. Это было правдой лишь отчасти. Торговать они хотели со всеми, а вот видеть русский военный флот на Балтике не хотели вовсе.

Дверь отворилась. На пороге показался секретарь Шафирова — худой молодой человек с чернильным пятном на манжете.

— Артемий Петрович, пожалуйте. Вас ждут.

В кабинете находились Меншиков и Апраксин. Первый стоял у стола и листал бумаги без всякого разрешения. Второй сидел возле окна, сутулясь и мрачно глядя во двор. Шафиров дождался, когда Воронцов займёт место, затем поднял лежавший перед ним лист.

— Французы прислали ноту, — сказал он. — Их король обеспокоен нашими успехами в Финляндии.

Меншиков бросил бумаги на стол.

— Сам Людовик обеспокоен?

— Так написано.

— И чем же он нам грозит?

— Пока ничем. Предлагает посредничество. Франция готова помочь России и Швеции заключить мир, дабы сохранить европейское равновесие.

— Вот как, — протянул Меншиков. — Мы, значит, десять с лишним лет воюем, людей кладём, города берём, а теперь явятся французские господа и объяснят, что кому оставить. Карлу, конечно, вернут всё потерянное. Нам позволят сохранить Петербург — из милости.

— Если позволят, — сухо добавил Апраксин.

Шафиров едва заметно улыбнулся:

— До переговоров дело пока не дошло. Французы прощупывают почву. Гангут им не понравился, и это само по себе полезно. Хуже другое. Из Копенгагена пишут, что англичане готовят эскадру для похода в Балтийское море.

Апраксин выпрямился.

— Когда?

— Срока нет. Официальная причина — охрана торговли и борьба с пиратами.

— Много они здесь пиратов нашли?

— Найдут, если понадобятся.

На несколько мгновений в комнате стало тихо. С улицы донёсся стук колёс по камням, кто-то крикнул на лошадь.

Артемий подумал о русских галерах. В шхерах они были опасны, особенно при безветрии. Там тяжёлому парусному кораблю не развернуться, а гребное судно пройдёт между островами и ударит откуда не ждут. Но против английской эскадры в открытом море галеры не устоят. Несколько линейных кораблей могли запереть их у берега и расстреливать, не подпуская на абордаж.

— Что говорит государь? — спросил он.

— Государь велел не показывать страха, — ответил Шафиров. — По его мнению, если мы сейчас отступим, англичане решат, что достаточно пригрозить флотом. Поэтому войну со Швецией следует вести ещё решительнее.

— Разумно, — сказал Меншиков. — Только решительность тоже чего-то стоит. Денег, солдат, кораблей.

— Потому и нужен новый союзник.

Апраксин недоверчиво посмотрел на вице-канцлера:

— Датчане и саксонцы у нас уже есть. Кто ещё?

— Пруссия.

Меншиков перестал улыбаться. Предложение его заинтересовало.

— Фридрих Вильгельм?

— Он самый. Король молодой, но знает, чего хочет. Казна у него не пустая, армия в порядке. К шведам любви не питает. Зато очень любит Померанию, особенно Штеттин.

— Штеттин любят многие, — заметил Апраксин.

— Но не у всех есть пятьдесят тысяч солдат.

Шафиров отодвинул французскую ноту и развернул карту побережья.

— Если Фридрих Вильгельм выступит против Карла, шведам придётся держать войска в Померании. Нам это развяжет руки в Финляндии. Пруссакам можно обещать Штеттин и земли вокруг него. Не сейчас, разумеется, а после мира.

— Король захочет получить город раньше, — сказал Меншиков. — Он прижимист. За одно обещание полки из казарм не выведет.

— Вот и убедите его.

— Я?

— Вы. Поедете в Берлин.

Меншиков не возражал. Он прошёлся по кабинету, остановился у карты и ткнул пальцем в устье Одера.

— Возьму Воронцова. Пруссаки любят военное дело. Пусть Артемий поговорит с их генералами о крепостях и артиллерии. Иногда добрый пушечный расчёт действует на дипломатов сильнее латинских речей.

— Мне на верфи надо, — напомнил Артемий.

— Верфи подождут месяц, — отрезал Шафиров. — Государь уже дал согласие на поездку.

Воронцов понял, что всё решено ещё до его прихода.

— Когда выезжать?

— Чем скорее, тем лучше.

Апраксин вздохнул:

— А я, стало быть, остаюсь с флотом?

— Остаётесь. Следите за Ватрангом и готовьте корабли к будущей кампании.

— А вы что будете делать с французами? — спросил Меншиков.

Шафиров взял со стола ноту, сложил её вдвое и убрал под другие бумаги.

— Пока ничего. Пусть ждут. Ответим, когда будет что отвечать.

— Из Стокгольма?

— Хорошо бы из Стокгольма.

Все засмеялись, но без особого веселья. Артемий видел, как вице-канцлер машинально потёр большой палец. Шафиров нервничал, хоть и не желал этого показывать. Гангут принёс России славу, а вместе с ней — новых недоброжелателей. Ещё одна победа могла заставить Европу признать силу Петербурга. Или объединиться против него.

Сборы заняли два дня.

В последнюю ночь Артемий долго стоял у окна. Дом на Берёзовом острове затих; только внизу поскрипывала половица — должно быть, слуга ходил проверить печь. За стеклом чернела Нева. На противоположном берегу мерцали фонари, отражаясь в воде дрожащими полосами.

Анна-Мария подошла сзади. Артемий услышал шорох платья, но не обернулся. Она прислонилась щекой к его плечу.

— Опять уезжаешь.

— Снова.

— Не придирайся к словам.

— Не буду.

— Далеко?

— В Берлин.

Она отстранилась.

— Надолго?

— Месяц. Если король не станет упрямиться.

— Значит, на два.

Артемий усмехнулся, но Анна-Мария не поддержала шутку. Он повернулся к ней и взял за руки. Пальцы у неё были холодные.

— Вернусь до Рождества.

— Ты и после Гангута обещал вернуться раньше.

— Тогда от меня не зависело.

— А теперь зависит?

На это он ответить не сумел. Анна-Мария помолчала, потом обняла его сама. Они поцеловались — долго, без слов. От неё пахло воском и какими-то травами. Артемию вдруг до боли не захотелось никуда ехать.

Над Невой ударила пушка, возвещая смену караула. Стёкла чуть заметно задрожали.

— Вот видишь, — тихо сказала Анна-Мария. — Уже зовут.

Берлин встретил их дождём, грязью на мостовых и хорошим караулом у городских ворот. О прибытии русской делегации знали заранее. Лошадей сменили без задержки, багаж отправили в приготовленный дом, а к Меншикову ещё до вечера явился королевский чиновник с расписанием приёмов.

Фридрих Вильгельм I оказался именно таким, каким его описывали донесения. Парадных речей он не любил, придворных бездельников терпел с трудом, разговаривал резко. Зато при упоминании армии оживлялся сразу.

На третий день король повёз гостей смотреть войска.

Прусские батальоны вышли на плац в синих мундирах с красными отворотами. Люди двигались ровно, без толчеи, ружья брали на плечо как один. Особо провели гренадеров: почти все были на голову выше прочих солдат. Король шагал рядом с ними, довольный, будто показывал не полк, а собственных сыновей.

— Посмотрите, какие молодцы! — сказал Меншиков. — Таких поставить в первую шеренгу Преображенского — неприятель от одного вида побежит.

Стоявший рядом генерал вежливо улыбнулся. Фридрих Вильгельм, судя по лицу, шутку не оценил. Своими великанами он не собирался делиться даже с союзниками.

Артемий следил не за ростом солдат. Его интересовало, как быстро перестраиваются роты, сколько времени уходит на заряжание, не ломается ли линия при повороте. Выучка была крепкая. Командиры знали службу, солдаты — команды. Правда, плац оставался плацем. Здесь не свистели пули, не падали убитые и никто не бил по строю картечью. Русские полки свою цену уже доказали. Пруссакам это ещё предстояло.

Вечером Меншиков спросил:

— Ну что скажешь об их армии?

— Маршируют хорошо.

— Я и сам вижу.

— В бою посмотрим.

— Надеюсь, посмотрим со стороны.

Переговоры начались на следующее утро и скоро зашли в тупик. Фридрих Вильгельм соглашался воевать со Швецией, но требовал Штеттин немедленно. Меншиков отвечал, что Россия не может отдать город, которым пока владеют шведы. Король сердился. Прусские министры предлагали передать им крепость сразу после её занятия союзными войсками. Русские настаивали: окончательно вопрос решится только при заключении мира.

Так прошло четыре дня.

За столом король бывал почти любезен, расспрашивал о русских полках и кораблях. В переговорной комнате любезность исчезала. Он торговался за каждую деревню, за каждую дорогу и таможенную пошлину. Меншиков не уступал. Дважды он объявлял, что велит готовить кареты к отъезду, но оба раза утром снова являлся на заседание.

Артемия приглашали, когда дело касалось численности корпуса и будущей осады померанских крепостей. От Пруссии требовали двадцать тысяч человек с полевой артиллерией. Королевские советники считали это чрезмерным. Воронцов разложил карту и показал, сколько войск шведы смогут собрать против нового противника. После долгого спора двадцать тысяч в тексте оставили.

Сошлись на шестой день. Пруссия выступала против Швеции и направляла в Померанию корпус. Россия признавала права Фридриха Вильгельма на Штеттин и ближайшие земли. Передачу закрепляли будущим мирным договором.

Король прочёл соглашение дважды. Потом спросил:

— А если Карл не согласится на мир?

Меншиков развёл руками:

— Тогда вашему величеству придётся убедить его пушками.

Фридрих Вильгельм рассмеялся и взял перо.

В честь договора устроили ужин. Король не любил роскоши, однако стол накрыли щедро: оленина, фазаны, копчёные окорока, рыба, рейнское вино. Музыканты старались вовсю и больше мешали разговору, чем развлекали гостей.

Меншиков быстро оказался в центре внимания. Он шутил, спорил с генералами, пересказывал истории о Петре и ухитрялся одновременно пить за прусского короля, русское оружие и скорое поражение Швеции.

Артемий отсел подальше от музыкантов. К концу вечера рядом с ним устроился молодой офицер, назвавшийся капитаном фон Тренком. Говорил он быстро и всё время вертел в пальцах ножку бокала.

— Господин Воронцов, это правда, что ваши конные батареи разворачиваются за пять минут?

— Нет.

Офицер явно не ожидал такого ответа.

— Мне рассказывали…

— Рассказывают многое. Хороший расчёт управится за семь минут. За пять — если место ровное, лошади свежие и никто не ошибётся.

— Семь тоже быстро. Наши тяжёлые орудия иногда тащат волами.

— Тяжёлые мы тоже быстро не повезём. Речь о лёгких пушках. Облегчённый лафет, постоянная упряжь, обученные люди. Вот и весь секрет.

— Хотелось бы увидеть их на учениях.

— Приезжайте в Петербург.

— Непременно приеду.

Артемий кивнул. Он уже знал цену таким обещаниям, особенно произнесённым после нескольких бокалов рейнского.

Обратная дорога заняла больше времени, чем рассчитывали. Выпал снег, затем ударила оттепель. Колёса вязли, мосты размокли, на одном из перегонов пришлось бросить сломавшую ось карету и пересаживаться в крестьянские сани.

В Петербург приехали в середине декабря.

Пётр получил известие о договоре раньше их возвращения. Меншикова он встретил шумно, несколько раз хлопнул по плечу и потребовал немедленно рассказать, как торговался прусский король. Артемию государь задал два вопроса о корпусе, один — о прусской артиллерии, после чего велел явиться на совет.

Отдыхать им не дали.

— Итак, пруссак с нами, — сказал Пётр, расхаживая вдоль стола. — Это хорошо. Только война от одной подписи не кончится. Карл уже добрался до Штральзунда. Снова собирает людей и, верно, думает, куда ударить. Ватранг ходит возле Аландов. Англичане пугают нас своей эскадрой. Весной будет тесно и на суше, и на море.

Он остановился возле Артемия.

— Поедешь на верфи.

— Когда?

— Завтра.

Воронцов устало провёл ладонью по лицу.

— Что требуется?

— Новые галеры. Быстрее прежних и с более сильными пушками.

— Если усилить вооружение, они сядут глубже. Скорость потеряем.

— Вот и решай, чем пожертвовать. Только немного. — Пётр постучал пальцем по карте шхер. — Мне нужна галера, которая догонит шведа здесь и не окажется беззубой, когда догонит.

— Срок?

— К весенней кампании нужны первые суда.

Артемий хотел сказать, что за оставшиеся месяцы едва успеют приготовить лес и собрать опытный корпус. Не сказал. Государь и сам это понимал.

За окнами совета начинало темнеть. С залива тянуло снегом. Гангут остался позади, но передышки победа не принесла. На севере опять собирались тени — шведские, английские, турецкие. Теперь к войне готовились не две державы. К ней понемногу готовилась вся Балтика.

Глава 35. Канун

1715 год начался дурными вестями. Карл XII, вернувшись после долгих скитаний, обосновался в Штральзунде и с прежним ожесточением принялся собирать армию. По Померании разъезжали вербовщики, в крепость свозили порох, оружие и провиант. На шведских верфях торопились спустить новые корабли, а каперы вновь взялись за торговые суда.

О мире Карл и слышать не хотел. Посланникам, пытавшимся заговорить о переговорах, он неизменно отвечал:

— Швеция не капитулирует.

В Петербурге за действиями шведского короля следили с беспокойством. В одном из залов Адмиралтейства, ещё пахнувшем свежими досками и смолой, Пётр собрал Меншикова, Апраксина, Шафирова, Остермана и Брюса. Позвали и Артемия.

За окном по серой Неве тянулись учебные галеры. Молодые гребцы сбивались с ритма, надсмотрщики сердито кричали, вёсла то дружно входили в воду, то сталкивались друг с другом. Артемий невольно задержал на них взгляд. Ещё недавно весь этот флот существовал лишь на чертежах, а теперь готовился к новому походу.

Пётр не сел. Он ходил от стола к окну и обратно, хмурясь и теребя пальцами край камзола.

— Карл держит в Штральзунде тысяч двенадцать, — сказал он. — И ждёт подкреплений из Швеции. Дадим ему время — перебросит полки в Финляндию либо ударит по нашим союзникам. Потому ждать не станем. Штральзунд надобно взять.

Он остановился перед разложенной на столе картой.

— Датчане и пруссаки уже готовятся. Наш корпус поведёт Данилыч. Воронцов займётся осадой. Крепость там добрая, только после Риги и Штеттина тебе, чай, не впервой каменные стены ломать.

— Когда выступать? — спросил Меншиков.

— Как только море откроется. А до той поры готовьте людей и припасы.

Весна запоздала. Нева вскрылась лишь к концу апреля. Лёд шёл тяжело: громоздился у берегов, с грохотом бился о сваи и мостки. По ночам снова прихватывал мороз, и тонкая корка покрывала заводи.

Артемий дома почти не появлялся. День начинался на Пушечном дворе, продолжался в арсенале, а заканчивался то в казармах, то у причалов. Для осады собирали тридцать тяжёлых орудий, несколько мортир, ядра, бомбы и порох. Отдельно грузили лопаты, кирки, корзины для земли, связки фашин и брёвна.

Зворыкин, теперь командовавший артиллерийским полком, ругался с поставщиками из-за сырого пороха и криво отлитых ядер. Щепотьев носился между складами с записной книжкой и к вечеру едва держался на ногах.

Как-то раз они втроём засиделись в мастерской допоздна. Рабочие разошлись, горны погасли. Ветер стучал незакреплённой ставней, а из дальнего двора доносился собачий лай.

Зворыкин достал флягу с настойкой и разлил её по жестяным кружкам.

— Ну, господа, за поход, — сказал он. — Дядя мой, покойный Тимофей Ильич, любил повторять: перед боем чарка не повредит, ежели после неё руки не дрожат.

— Он тоже в артиллерии служил? — спросил Щепотьев.

— Сорок лет. Под Чигирином был, под Азовом. Строгий старик. Учил меня: порох держи сухим, фитиль режь ровно, а прежде, чем палить, подумай, куда ядро полетит.

Зворыкин выпил и вытер усы ладонью.

— Я однажды, ещё мальчишкой, просыпал заряд. Он меня за это на неделю в погреб посадил. Хлеб, вода и ни слова доброго.

— Жестоко, — заметил Артемий.

— Зато с той поры ни золотника не рассыпал.

Щепотьев повертел кружку в руках.

— Мой отец тоже был строг. Дьяком служил, хотел отправить меня в семинарию. А я в солдаты ушёл. С тех пор он мне не пишет.

— Помиритесь ещё, — сказал Зворыкин.

— Если доживём.

После этих слов разговор оборвался. В очаге осела головёшка, взметнув россыпь искр.

Артемий подумал, что ему нечего рассказать ни об отце-дьяке, ни о старом дяде-бомбардире. Его прежняя жизнь осталась так далеко, что иной раз казалась сном. Зато здесь у него были жена, сын и люди, с которыми он прошёл уже не одну осаду.

Он поставил кружку на стол.

— Хватит поминать смерть заранее. Завтра с утра грузим орудия. Идите спать.

В начале июня русский корпус покинул Петербург. Галеры и транспортные суда вышли в залив, прошли мимо Выборга и взяли курс на запад. На палубах теснились солдаты, между пушками и бочками с водой лежали мешки с сухарями. Лошади в трюмах беспокойно били копытами.

Погода поначалу стояла тихая. Эскадра двигалась вдоль островов, стараясь не выходить далеко в открытое море. Пахло водорослями, мокрым деревом и дёгтем. Потом задул встречный ветер, поднялась короткая злая волна, и переход затянулся.

К Штральзунду подошли в конце июня. Союзные части уже стягивались к крепости: датчане располагались севернее, пруссаки занимали южные дороги. Русскому корпусу отвели восточный участок.

Меншиков принялся наводить порядок, едва успев сойти на берег. Артемий же отправился осматривать местность.

Штральзунд оказался крепким орешком. Каменные бастионы господствовали над равниной, широкий ров простреливался с нескольких сторон. На стенах стояли тяжёлые пушки. Подступы шведы заранее расчистили, снесли строения и вырубили сады, чтобы осаждающим негде было укрыться.

Гарнизон уступал союзникам числом, однако сдаваться не собирался. Карл XII лично объезжал укрепления. Он появлялся там, где стреляли чаще всего, и словно нарочно не пригибался при свисте ядер.

Во время одной из бомбардировок русская бомба разорвалась неподалёку от короля. Двух сопровождавших его офицеров убило, самого Карла обдало землёй и осколками камня. Он поднялся, отряхнул камзол и поехал дальше.

Даже русские солдаты, не любившие шведского короля, пересказывали эту историю с невольным уважением.

— Такой не сдастся, — сказал Меншиков вечером в штабной палатке. — Будет сидеть, пока стены ему на голову не обрушатся.

На столе стояла бутылка рейнского. Князь налил себе и Артемию, после чего склонился над планом крепости.

— Союзники требуют штурма.

— Рано, — ответил Артемий. — Сейчас людей зря положим. Дайте сапёрам две недели. Подведём траншеи к самому рву, поставим батареи ближе и сделаем брешь.

— Две недели даю. Больше не проси.

Меншиков сделал глоток и вдруг усмехнулся:

— Датский генерал сегодня про тебя спрашивал. Говорит, Воронцов-де не инженер, а колдун. Уж больно скоро у русских батареи вырастают.

— Пусть считает колдуном. Хуже было бы, если бы счёл дураком.

Князь рассмеялся, но почти сразу посерьёзнел.

— Знаешь, Артемий, сколько лет вместе служим, а всё недосуг сказать. Ты мне давно уже не просто товарищ. Братом стал.

Артемий не сразу нашёлся с ответом. Меншиков редко говорил подобные вещи, особенно без свидетелей.

— Спасибо, Александр Данилович.

— Опять за своё! — отмахнулся тот. — Какие ещё церемонии? Не на царском приёме сидим. Помнишь Саардам? Как мы там голландцев в карты обчистили?

— Тридцать гульденов выиграли.

— И в тот же вечер всё спустили.

— Не всё. Наутро у тебя два гульдена оставалось.

— Значит, плохо гуляли!

Они чокнулись. За полотняными стенами палатки глухо ударила пушка, затем другая. На стол посыпалась пыль, но оба даже не повернули головы.

Осада продолжалась всё лето. Работы велись по ночам, когда шведским пушкарям было труднее целиться. Сапёры углубляли траншеи, плели туры, укрепляли осыпавшиеся стенки досками. Днём неприятель обстреливал подходы ядрами и картечью, а осаждающие отвечали из мортир.

Артемий перебирался с одной батареи на другую, спал урывками и неделями не снимал сапог. Особых хитростей он не изобретал: требовал лишь точного огня и не позволял зря расходовать порох. Когда траншеи подошли достаточно близко, тяжёлые пушки перенесли вперёд. Теперь ядра били почти в одну точку, понемногу расшатывая кладку.

К началу осени в стене появилась широкая трещина. Через несколько дней часть укрепления рухнула в ров.

Союзники пошли на штурм. После короткой, яростной канонады прусская пехота двинулась к бреши. Шведы встретили её картечью, затем сошлись с наступавшими в рукопашной. Дважды пруссаков отбрасывали назад, и лишь с третьей попытки им удалось закрепиться на стене. Русские гренадеры ударили правее, захватили ближайший бастион и развернули трофейные орудия против защитников.

Карл ещё пытался собрать людей для контратаки, но положение было безнадёжным. Ночью он приказал оставшимся частям отходить. Сам король добрался до берега и на небольшой лодке ушёл через пролив. Посланные следом драгуны опоздали всего на несколько минут.

Утром над Штральзундом подняли знамёна союзников.

В крепостном арсенале Артемий осматривал брошенные шведами пушки, когда появились Меншиков и Зворыкин. Оба были в грязных мундирах, небритые и красноглазые от усталости.

— Вот и всё, — сказал князь. — Карл удрал, Штральзунд взят. Шведской власти в Померании приходит конец. Государь будет доволен.

— Могли бы и короля прихватить, — проворчал Зворыкин.

— Тогда война кончилась бы слишком скоро, — ответил Артемий. — А нам, видно, покой пока не положен.

В Петербург они возвратились в ноябре. По Неве уже шёл первый лёд. На улицах лежала подмёрзшая грязь, тянулись обозы с дровами, над крышами стоял печной дым.

Дома Артемия ждала Анна-Мария. Он едва успел обнять жену, как прибежал Петя и принялся расспрашивать об осаде. Сыну шёл девятый год, и его интересовало решительно всё: велики ли шведские пушки, сколько ядер попало в стену и правда ли, что Карл ушёл на простой рыбацкой лодке.

— Правда, — сказал Артемий. — Ускользнул прямо из-под носа у наших драгунов.

— Значит, он трус?

— Нет. Кем угодно его назови, только не трусом.

Петя немного подумал.

— А ты храбрый?

Артемий снял перевязь и положил её на сундук.

— Не знаю. Надеюсь, что не побегу, когда станет страшно.

Ответ сына, кажется, не удовлетворил, но Анна-Мария увела его ужинать.

Пётр встретил известие о падении Штральзунда с шумной радостью. Меншикова и Артемия вызвали во дворец, где разговор затянулся до глубокой ночи.

— Теперь у Карла в Померании опоры нет, — говорил царь, шагая по кабинету. — Пруссаки получили желанное, датчане тоже довольны. Можно сильнее давить на шведов.

Он ткнул пальцем в карту Балтики.

— Но мира на худых условиях не подпишу. Швеция должна признать за нами Прибалтику. И финские земли удержим, пока не договоримся. Нужен ещё один удар — такой, чтобы в Стокгольме его почувствовали. Высадим десант на шведском берегу.

Апраксин поморщился.

— Дело опасное, государь. Их линейный флот по-прежнему сильнее нашего.

— Потому галеры пойдут через Аланды, под защитой шхер. Быстро пройдут, быстро высадят людей. Ты готовь суда. Воронцов даст десанту пушки.

Замысел был рискованным даже по меркам Петра. Впрочем, безопасных замыслов царь не любил.

Зимой 1716 года русские дипломаты снова разъехались по европейским столицам. Шафиров и Остерман добивались, чтобы союзники не начали за спиной России отдельных переговоров со Швецией. В Гааге их слушали вежливо, в Париже — настороженно, в Копенгагене обещали многое, но избегали твёрдых обязательств.

Европа уже не могла смотреть на Россию как на далёкую варварскую страну. После Полтавы, Гангута и Штральзунда с её требованиями приходилось считаться. Однако союзники боялись усиления Петра едва ли не больше, чем побед Карла. Франция продолжала помогать шведам, Англия следила за каждым новым русским кораблём, Дания колебалась, выгадывая для себя лучшие условия.

Пётр всё чаще повторял:

— Союз хорош, пока союзнику с тобой по пути. А победу надобно готовить своими руками.

Глава 36. Северный десант

К весне 1716 года подготовка десанта подходила к концу. После успехов в Померании и Финляндии Пётр решил перенести войну на шведскую землю. Он рассчитывал, что угроза Стокгольму заставит противника согласиться на мир — пусть не сразу, зато на русских условиях.

Замысел был прост лишь на карте. Галерному флоту предстояло пройти через Аландские острова, войти в шхеры и высадить войска неподалёку от шведской столицы. Датчане в это время должны были отвлечь на себя главные силы неприятельского флота.

Последние недели Артемий почти не покидал Адмиралтейскую верфь. Для галер отобрали лёгкие пушки и несколько мортир, приспособленных для стрельбы зажигательными снарядами. Воронцов проверял орудия и следил, чтобы боезапас укладывали так, как было велено. Зворыкин гонял канониров до изнеможения. Щепотьев ведал провиантом, обозом и шанцевым инструментом. В десант брали только необходимое: лишний груз замедлил бы галеры.

В мае флот под командованием Апраксина покинул Петербург и направился к Аландским островам. По заливу растянулось около ста двадцати вымпелов. Артемий находился на флагманской галере «Святая Екатерина» вместе с Апраксиным и Меншиковым. Светлейший командовал сухопутными войсками, но держался так, будто собирался самолично вести галеры на абордаж.

— Ежели удача не отвернётся, скоро увидим Стокгольм, — сказал он однажды, глядя на запад. — Представь, Воронцов: русские полки у самой шведской столицы. Лет десять назад нас бы за такие речи сумасшедшими сочли.

— До столицы ещё добраться надо, Александр Данилович. В проливах шведские корабли.

— Затем и идём шхерами. Где линейный корабль брюхом на камни сядет, там галера проскочит.

— Если проводники не ошибутся.

— Не ошибутся. Им за это деньги уплочены.

У Аландских островов к русскому флоту присоединился датский отряд адмирала Габеля: шесть линейных кораблей и двенадцать фрегатов. Со стороны силы союзников выглядели внушительно. Однако Артемий знал, что одними вымпелами победу не считают. Шведские моряки знали эти воды с детства, а их капитаны успели повоевать и с датчанами, и с русскими.

В последних числах мая Апраксин созвал военный совет. Карту разложили на широком столе прямо на палубе и прижали по углам ядрами, чтобы не свернул ветер.

По сведениям разведки, адмирал Ватранг разделил свои силы. Одна эскадра прикрывала вход в Стокгольмские шхеры, другая держалась южнее, не позволяя союзникам свободно пройти вдоль побережья.

— В открытую воду против него не полезем, — сказал Апраксин. — У шведов больше тяжёлых пушек. Они расстреляют галеры прежде, чем мы подойдём на ответный выстрел. Посему датчане свяжут Ватранга, а мы уйдём в шхеры и высадимся у Норртелье. Оттуда до Стокгольма несколько переходов.

Меншиков провёл пальцем по обозначенному на карте фарватеру.

— А ежели он догадается?

— Тогда пришлёт заслон.

— И что?

— Будем драться. Лучше всего дождаться тихой погоды. При штиле галера идёт на вёслах, а большой парусник едва ворочается.

— Дождаться-то можно, — заметил Артемий. — Только долго стоять нельзя. Шведы соберут ополчение и укрепят берег.

Апраксин кивнул:

— Потому выступаем завтра.

На рассвете датские корабли подняли паруса и пошли навстречу шведской эскадре. Русские галеры повернули к скалистым островам. Вскоре открытое море осталось позади.

Шли медленно. Вода казалась спокойной, но под ней скрывались камни и отмели. На носах стояли лоцманы, то и дело приказывая брать левее или правее. Иногда между островами оставался такой узкий проход, что гребцам приходилось убирать часть вёсел.

Артемий смотрел на серые гранитные берега, на кривые сосны, цеплявшиеся корнями за голый камень. В подобных местах преимущество шведских линейных кораблей обращалось в слабость. Слишком глубоко сидели, слишком медленно поворачивали.

К полудню с передовой галеры закричали:

— Шведы!

Из-за острова показались три фрегата. Следом за ними шло несколько галер. Ватранг всё-таки разгадал замысел союзников и успел поставить заслон.

На флагмане ударили тревогу.

Зворыкин уже был возле носовой батареи. Он сбросил кафтан, оставшись в рубахе, и ругался на канониров, которые мешкали с ядрами. Щепотьев отвёл стрелков к бортам. Там солдаты заряжали ружья и раскладывали запасные патроны.

— Строй не ломать! — передавали с галеры на галеру.

Шведы открыли огонь первыми. Большая часть ядер легла с недолётом, подняв перед русским строем белые столбы воды. Следующий залп оказался точнее. На крайней галере разнесло бортовую надстройку; несколько человек упали за борт.

Русские не отвечали. Апраксин ждал, пока расстояние сократится.

— Ещё рано, — повторял он, хотя офицеры уже поглядывали на него.

Шведские фрегаты начали поворачивать, стараясь подставить борта и дать полный залп. В узком проходе сделать это одновременно они не могли. Один корабль мешал другому.

— Теперь! — крикнул Апраксин. — Огонь!

Носовые орудия ударили почти разом. Галеры окутало дымом. За первым залпом последовал второй, уже картечью. Шведские палубы опустели, матросы попрятались за фальшбортами.

— По снастям бей! — орал Зворыкин. — Не в воду, черти! Выше бери!

У ближайшего фрегата перебило бизань-мачту. Та рухнула, запутав такелаж, и корабль развернуло поперёк пролива. Русские галеры навалились с двух сторон. Стрелки дали залп, после чего на шведскую палубу полетели крючья.

Схватка продолжалась недолго. Оставшиеся на фрегате моряки отбивались отчаянно, но против нескольких сотен солдат устоять не смогли. Второй корабль попытался отойти задним ходом и сел кормой на мель. Третий ещё некоторое время отстреливался, а затем спустил флаг.

Шведский отряд потерял два фрегата и четыре галеры. Один фрегат русские оставили неприятелю: снять его с камней до подхода Ватранга всё равно не успевали. У Апраксина затонула галера, ещё две пришлось взять на буксир. Погибших и раненых оказалось больше, чем хотелось, но путь к берегу был открыт.

К вечеру десант подошёл к Норртелье.

Солдаты прыгали с бортов прямо в холодную воду и брели к берегу, держа ружья над головой. Следом выгружали порох, ядра, мешки с сухарями. Лёгкие пушки ставили на плоты и тянули канатами. Артемий сам стоял по колено в воде и торопил артиллеристов.

Зворыкин выбрался на берег весь в грязи, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Ну как вам шведская земля, ваше превосходительство?

— Сырая.

— Зато неприятельская.

Щепотьев, тащивший за собой упрямую лошадь, хмыкнул:

— Здесь им каждый камень знаком. Нам бы до утра укрепиться.

— Затем и торопимся, — ответил Артемий. — К рассвету шведы должны увидеть не толпу на берегу, а лагерь с пушками.

Ночью вокруг лагеря уже тянулся невысокий вал. Перед ним выкопали ров, на подходах выставили караулы. Солдаты сушили одежду у костров и варили кашу. Апраксин отправил разведчиков на дороги, а Меншиков сел писать донесение Петру.

Артемий устроился у огня, вытянув гудевшие ноги. Рядом опустился Зворыкин.

— Господин Воронцов, спросить можно?

— Спрашивай.

— Как думаете, скоро эта война кончится?

Артемий пошевелил угли прутиком.

— Или когда возьмём Стокгольм, или когда Карл признает, что победить уже не может.

— А он признает?

— Когда-нибудь придётся.

Утром войска двинулись от побережья. Пехота шла по разбитым просёлкам, кавалерия держалась на флангах, артиллерия тянулась позади. Местные гарнизоны были малочисленны. Где-то шведы делали несколько выстрелов и отходили, где-то вовсе разбегались при появлении русских разъездов.

За три дня десант занял Норртелье и ближайшие селения. Отдельные отряды дошли до дороги на Грисслехамн. До Стокгольма оставалось немногим более шестидесяти вёрст, и слух о русских уже вызвал в столице панику.

Именно тогда вмешались дипломаты.

Шведское правительство срочно запросило посредничества Англии и Франции. Их послы почти одновременно обратились к Петру, находившемуся в Копенгагене, с предложением начать переговоры. Царь понимал: взять Стокгольм можно, но штурм хорошо укреплённого города обойдётся дорого. К тому же появление русских войск в шведской столице могло напугать союзников сильнее, чем самих шведов.

Меншикову и Апраксину пришла короткая депеша:

«Стокгольма не штурмовать. Ожидать решения переговоров. Буде неприятель заупрямится, тогда действовать».

Меншиков перечитал приказ дважды. Потом бросил лист на походный стол и прошёлся по палатке.

Апраксин молчал. Артемий стоял над картой. Зворыкин, которого на совет вообще-то не приглашали, всё же нашёл повод оказаться у входа.

— Так и уйдём? — не выдержал он. — Через море шли, людей положили — и теперь поворотим назад?

— Помолчи, — оборвал его Меншиков. Потом снова взял депешу. — Государь запретил трогать Стокгольм. Это ясно. Об окрестностях здесь ни слова. Что у нас поблизости, Воронцов?

Артемий развернул карту шире.

— Упсала. Там склады, купеческие амбары, казённое имущество. Серьёзных укреплений нет. Западнее — Вестерос. Через него идут металл и изделия из Бергслагена. В окрестностях есть склады, плавильни и мастерские, работающие на армию и флот.

— Пушки там льют?

— Льют и чинят. Запас меди тоже должен быть.

Меншиков усмехнулся и хлопнул ладонью по столу:

— Вот и ответ. Стокгольм оставим в покое, а казённые склады и заводы разорим. Пусть швед за наши деревни своими кошельками платит.

Апраксин подумал и сказал:

— Приказа не нарушим. Но долго там не задерживаться. Ватранг может вернуться, да и ополчение соберётся.

— Жилые дома не жечь, — добавил Артемий. — Иначе сами дадим шведам повод кричать на всю Европу.

— Дома не трогать, — согласился Меншиков. — Склады очистить, военные мастерские уничтожить. Мастеров взять и расспросить. Кто добровольно всё покажет — того отпустить.

На следующий день войска разделились. Меншиков с главными силами пошёл к Упсале. Артемий получил драгун, две лёгкие батареи и приказ двигаться к Вестеросу. Путь оказался длиннее, чем представлялось по карте. Лошадей берегли, но отряд всё равно шёл почти без остановок и добрался до города лишь на исходе вторых суток.

Вестерос встретил их закрытыми ставнями и пустыми улицами. Местное ополчение попыталось занять дорогу, однако после нескольких пушечных выстрелов отступило. Русские вошли в город без настоящего боя.

Артемий сразу выставил караулы.

— В дома без приказа не лезть. За грабёж — плети. Всё казённое имущество переписать. Медь, стальные заготовки и инструменты грузить на телеги. То, чего не вывезем, уничтожить.

Драгуны заняли склады. Щепотьев отправился на литейный двор, откуда шведская армия получала орудия и припасы. Управляющий заперся в доме, но дверь быстро высадили. Его, начальника плавильного цеха и формовщика привели к Воронцову.

Управляющий был уже немолод. Он старался держаться прямо, хотя руки у него дрожали.

— Мы ремесленники, — сказал он через переводчика. — Мы не солдаты.

— Знаю, — ответил Артемий. — Потому вас никто не собирается вешать. Мне нужны сведения о литье орудий: состав бронзы, подготовка форм и порядок отжига. Ответите честно — останетесь здесь. Откажетесь — поедете в Петербург.

Шведы переглянулись. Первым заговорил молодой формовщик, у которого даже ногти были чёрными от въевшейся сажи:

— Я покажу формы. Только отпустите мою семью.

— Семью никто не тронет.

Опрос занял несколько часов. Никакого чудесного секрета не обнаружилось: шведы просто строго выдерживали состав сплава, тщательно сушили формы и не торопились с охлаждением стволов. Артемий велел записать пропорции и порядок работ, забрал несколько образцов глины и инструментов. После этого мастеров отпустили.

К вечеру над мастерскими поднялся дым. Сожгли угольные запасы, разбили формы, испортили подъёмные механизмы. Жилые кварталы не тронули. Несколько солдат всё же попались на грабеже; их выпороли перед строем.

Через три дня отряд двинулся обратно. Телеги были нагружены медью, сталью и инструментами. Позади догорали казённые склады.

Меншиков тем временем без боя занял Упсалу. Военные запасы и купеческие амбары, снабжавшие корону, опустошили. Университет не тронули. Александр Данилович даже велел передать ректору:

— Книг не жгу. Наш государь науку уважает.

У побережья отряды соединились. Погрузка заняла всю ночь. Людей, лошадей и трофеи распределяли по галерам так, чтобы не перегрузить суда. На рассвете флот снялся с места и ушёл в шхеры. Шведская эскадра появилась слишком поздно и не решилась преследовать галеры в узких проходах.

Меншиков долго стоял у борта, глядя на исчезавший берег.

— До Стокгольма не дошли, — проговорил он. — Зато напомнили шведу, что война теперь и к нему в дом пришла.

Предложенные переговоры затянулись. Шведские посланники уступали в одном, тут же требовали другое и надеялись на вмешательство Англии. Карл по-прежнему искал союзников и отказывался признавать поражение. Однако положение его королевства становилось всё тяжелее. Людей не хватало, казна пустела, торговля была расстроена.

В августе десант получил приказ возвращаться. Мир ещё не заключили, но после появления русских войск неподалёку от Стокгольма разговор с противником пошёл иначе.

На обратном пути Артемий почти всё время проводил на палубе. Он смотрел, как шведский берег растворяется в серой дымке, и думал, что военные сделали своё. Теперь очередь была за дипломатами.

В Петербург он вернулся в сентябре. Победителей встретили колокольным звоном и толпой у пристани. Среди встречавших Артемий сразу увидел Анну-Марию и Петю.

Сын, которому исполнилось девять, бросился к нему, не обращая внимания на окрики.

— Папа!

Артемий подхватил его на руки и только тогда понял, до чего устал за последние месяцы. Анна-Мария стояла рядом и улыбалась. Он был дома. Война ещё не закончилась, лишь ненадолго притихла, однако впервые за долгое время можно было не думать о походах.

Глава 37. Дипломатический лабиринт

Осенью 1716 года Пётр вновь отправился в Европу. Поездка обещала затянуться: сначала Копенгаген, затем Голландия и, если переговоры сложатся удачно, Париж. Государь намеревался укрепить отношения с союзниками и выяснить, на каких условиях европейские дворы готовы содействовать миру со Швецией.

Управление страной оставили Сенату. Царя сопровождала сравнительно небольшая свита, в которую вошли Меншиков, Шафиров и, к удивлению Артемия, он сам.

— Ты мне там пригодишься, — объяснил Пётр, заметив его недоумение. — В Европе тебя знают. После Гангута и Штральзунда фамилия твоя кое-чего стоит. Да и человек при мне нужен такой, чтобы не одним дипломатическим языком умел ворочить. Поедешь. Пушки без тебя не заржавеют.

Спорить с государем Артемий не стал.

Снова пришлось собираться в дорогу, прощаться с Анной-Марией и Петей. Однако теперь разлука давалась легче. Три недели, проведённые дома, вернули ему силы. Впервые за долгое время он отправлялся в путь не на войну.

Ему и самому хотелось посмотреть, какой стала Европа. Вернее, изменилось ли её отношение к России. Ещё недавно московских послов принимали со снисходительным любопытством. Теперь за русскими полками и флотом стояли Полтава, Гангут, завоёванная Прибалтика и недавняя высадка в самой Швеции.

В Копенгагене делегацию встретили с подчёркнутым почтением. Фредерик IV принимал Петра как важнейшего союзника, датские министры расточали любезности и то и дело напоминали о старой дружбе двух держав.

Артемий, присутствовавший на нескольких встречах, быстро понял, что за этим радушием скрывается тревога. Дания всё ещё нуждалась в русской армии и боялась шведского реванша, но усилившаяся Россия пугала её не меньше. Министры улыбались, соглашались с царём и вместе с тем настороженно переглядывались, когда речь заходила о будущем Балтики.

После одного из приёмов Артемий получил свободный вечер и отправился в гавань. В порту было тесно от кораблей. У причалов стояли датские фрегаты, голландские купеческие суда и два английских корабля. Пахло мокрыми канатами, смолой и рыбой. Матросы перекрикивались с грузчиками, под навесами стучали корабельные плотники.

Артемий шёл вдоль причала, приглядываясь к оснастке датского фрегата, когда сзади его окликнули:

— Господин Воронцов? Неужели вы?

Он обернулся и узнал прусского офицера, с которым беседовал в Берлине два года назад. Фон Тренк теперь носил майорский мундир.

— Рад вас видеть, майор. Каким ветром занесло в Копенгаген?

— Служебным. Наблюдаю за датским флотом и пытаюсь понять, почему при таком числе кораблей датчане всё ещё боятся шведов.

Тренк пожал ему руку и кивнул на ближайший линейный корабль.

— Впрочем, одними кораблями дело не решается. Нужны ещё люди, способные вывести их в море.

— И приказ, который не отменят накануне выхода, — добавил Артемий.

— Вот именно. А вы, полагаю, прибыли не ради осмотра гавани. Говорят, ваш царь готовит новый удар по Швеции.

— В портах всегда много говорят.

— И редко знают правду, — согласился Тренк. — Но в одном сомневаться не приходится: Россия теперь намерена закончить войну на своих условиях.

Артемий промолчал. Майор тоже не стал добиваться ответа. Они прошли к краю причала, где шум был тише.

— Я вспоминал наш разговор в Берлине, — сказал Тренк. — Особенно то, что вы говорили о лёгких орудиях и подвижной артиллерии. У нас тоже проводят испытания, хотя генералы сопротивляются каждому новшеству. Впрочем, это обычное дело.

— Старый порядок всегда кажется надёжнее, пока не начинается война.

— Верно. Ваш государь это понял раньше многих. Десять лет назад Россию здесь считали далёкой и неуклюжей страной. Теперь одни хотят с нею дружить, а другие обсуждают, как остановить её усиление.

— Не слишком приятное признание.

— Зато честное. Равнодушных к вам больше нет.

Они расстались уже в темноте. Возвращаясь к месту, где разместилась русская свита, Артемий думал о словах пруссака. Признание России вовсе не означало доброжелательности. Скорее наоборот: чем сильнее становилось государство, тем внимательнее соседи считали его корабли, пушки и полки.

Из Дании Пётр отправился в Голландию. В Амстердам прибыли в конце 1716 года, а задержались там до следующей весны. Артемий не бывал в городе со времени свадьбы — больше десяти лет.

Амстердам словно не заметил этих лет. Всё так же темнела вода в каналах, над тесными улицами нависали узкие дома, а возле лавок пахло табаком, сыром и солёной сельдью. Изменился сам Артемий. Когда-то местные верфи казались ему вершиной корабельного искусства. Теперь он невольно сравнивал их с петербургскими и уже не находил прежнего превосходства.

Пётр посетил Саардам, где во время первого путешествия работал плотником. Клаас ван дер Хейден, тесть Артемия, по старости отошёл от дел. Верфью теперь управлял молодой мастер Хендрик, знавший государя лишь по рассказам.

Он провёл гостей по сараям и мастерским. Пётр расспрашивал плотников, осматривал заготовки, проверял инструмент и несколько раз сам брал в руки топор, показывая, как удобнее тесать брус. Голландцы сперва посматривали на него с недоверием, но вскоре убедились, что русский царь не забыл ремесла.

— Хорошо работают, — сказал Пётр Артемию, когда они вышли из мастерской. — Только прежнего чуда я здесь уже не вижу. Наши галеры сделаны не хуже.

— Не хуже, государь. Но порядок у них лучше. Детали одного размера, припасы учтены, для каждой работы своё место. Если мастер сменится, верфь не встанет.

Пётр оглянулся на навесы, под которыми ровными рядами лежали доски и шпангоуты.

— Вот это перенять стоит. Присмотрись. По возвращении составишь записку для Адмиралтейства. Только без лишней учёности — чтобы мастеровые поняли.

В Голландии пришлось задержаться дольше, чем рассчитывали. Шафиров вёл переговоры с прусскими и французскими представителями, а Пётр встречался с купцами, кораблестроителями и владельцами мануфактур. Лишь весной 1717 года стало ясно, что французский двор готов принять русского царя.

Париж оказался самой трудной частью путешествия. Франция долгие годы поддерживала Швецию и не желала появления новой сильной державы на Балтике. Однако после смерти Людовика XIV политика двора начала меняться. Регент Филипп Орлеанский опасался Англии и искал союзников, хотя открыто рвать со шведами не собирался.

Петра приняли с такой пышностью, будто французы хотели разом загладить все прежние насмешки над северным царём. Следовали один за другим обеды, приёмы, выезды и охоты. Придворные толпились вокруг государя, стараясь заслужить хотя бы несколько слов.

Сам Пётр быстро устал от церемоний. Дворцы занимали его куда меньше арсеналов, мастерских и обсерваторий. Особенно раздражали долгие застолья, во время которых нельзя было поговорить о деле.

Артемий получил больше свободы. Он побывал в Парижской академии наук и беседовал с учёными и мастерами, которых можно было пригласить на русскую службу. Петербургской академии ещё не существовало, однако Пётр уже собирал для неё книги, приборы и людей. Артемий ограничился практическими вопросами: жалованьем, условиями переезда и тем, какие инструменты потребуются будущим преподавателям.

На одном из дворцовых приёмов к нему подошёл сухощавый господин в тёмно-синем камзоле с серебряным шитьём. Он назвался советником регента по иностранным делам, но фамилию произнёс так быстро, что Артемий не разобрал её.

— Господин Воронцов, я давно хотел с вами познакомиться. Во Франции наслышаны о ваших военных трудах.

— Боюсь, слухи обычно щедрее правды.

— Иногда. Но сегодня меня интересуют не пушки. Скажите откровенно: долго ли ещё будет продолжаться война на Севере?

— Это зависит от Швеции.

— Неужели только от неё?

— Россия готова к миру. Но шведы должны признать потерю земель, за которые война идёт уже шестнадцать лет, и отказаться от прежних притязаний на Прибалтику.

Советник пригубил вино.

— А если король Карл не согласится?

— Тогда война продолжится.

— Вы отвечаете как солдат.

— Я и есть солдат.

— Потому позволю себе ответить как дипломат. Ни Англия, ни Голландия, ни Франция не заинтересованы в полном падении Швеции. Европа держится на равновесии. Если Россия нарушит его, вчерашние соперники могут объединиться уже против вас.

Это было сказано мягко, почти дружелюбно, но угроза прозвучала вполне отчётливо.

— Мы не собираемся уничтожать Швецию, — ответил Артемий. — Нам нужна безопасность границ и выход к морю, который уже оплачен слишком дорогой ценой. Отказываться от него Россия не станет.

— Значит, всё упирается в меру.

— Обычно споры начинаются именно из-за неё.

Француз едва заметно улыбнулся.

— Будем надеяться, наши государи сумеют эту меру определить.

В тот же вечер Артемий пересказал беседу Петру. Государь выслушал его молча, постукивая пальцами по столу.

— Француз хочет, чтобы и швед был цел, и мы остались довольны, — наконец сказал он. — Так не бывает. Они мира желают, но нашего усиления страшатся. Англичане того же хотят, только говорят грубее.

— Советник почти прямо предупредил о союзе против России.

— Пусть предупреждает. Нам сейчас посредники нужны, а им — противовес Англии. Пока интерес общий, можно договариваться. Но верить ласковым словам не следует.

Переговоры продолжались и после отъезда Петра из Парижа. Летом 1717 года их итогом стал Амстердамский договор между Россией, Францией и Пруссией. Стороны условились о взаимных гарантиях и французском посредничестве в шведском вопросе. Мира этот договор не приносил, однако прежняя опора Карла XII заметно ослабла.

В Петербург Пётр и его спутники вернулись осенью 1717 года. Поездка заняла почти год. За это время Артемий успел убедиться: европейские дворы больше не смотрели на Россию свысока. Теперь её принимали всерьёз — и именно поэтому опасались.

Государь остался доволен тем, как Воронцов держался на встречах, и с тех пор чаще звал его на переговоры. Артемию это нравилось куда меньше артиллерийского дела, но отказаться он не мог.

Северная война всё ещё продолжалась. Карл XII вернулся в Швецию и не желал уступать, хотя казна была пуста, армия обескровлена, а прежние союзники один за другим отходили в сторону.

Пётр считал, что требуется ещё один сильный удар. После него, говорил он, шведам придётся выбирать не между победой и поражением, а между тяжёлым миром и окончательной катастрофой. Генералы с ним соглашались.

Оставалось лишь решить, где и когда нанести этот удар.

Глава 38. Аландский конгресс

В мае 1718 года Пётр вызвал Артемия в свой Зимний дом. Царь стоял у разложенной на столе карты Балтики и, не дав вошедшему толком поклониться, ткнул пальцем в россыпь островов между Финляндией и Швецией.

— На Аланды поедешь. Конгресс скоро начнётся. Шведы присылают Герца и Гилленборга, от нас там будут Брюс с Остерманом. Станешь третьим.

Такого поручения Артемий не ожидал.

— Государь, какой из меня посол?

— А я тебя послом и не назначаю. — Пётр выпрямился и посмотрел на него исподлобья. — Остерман языком работать умеет, Брюс бумаги разберёт. А кто из них Лифляндию ногами исходил? Кто знает финские дороги, выборгские укрепления, померанские гавани? Шведы вытащат карты и начнут торговаться за каждый приход. Вот тогда ты и понадобишься.

— Понял.

— Не всё. С европейцами ты говорить научился, а теперь узнаешь, чего стоят их любезности за переговорным столом. Помалкивай, пока не спросят. Но если увидишь, что дело идёт во вред России, говори прямо. Без ругани, разумеется.

Пётр снова склонился над картой.

— Лифляндию, Эстляндию и Ингрию не отдавать. Карелия с Выборгом тоже остаётся у нас: без Выборга Петербург под ударом. Финляндию можно вернуть шведам, но не даром. Пусть знают цену миру.

— Всё запомнил, государь.

— Тогда ступай. Времени мало.

До Аландских островов добрались в конце мая. Последние часы галера шла среди серых скал, едва выступавших над водой. Дул холодный ветер. Море то мелко морщилось, то вдруг темнело, словно впереди собиралась гроза.

Русская делегация разместилась на острове Вардё, близ селения Лёвё. Для заседаний отвели большой дом с тесными комнатами, скрипучими лестницами и окнами, из которых был виден пролив. Никакого великолепия здесь не было. Впрочем, и ехали сюда не ради него.

На пристани Артемия встретили оба полномочных министра. Андрей Иванович Остерман широко улыбнулся и развёл руками:

— Наконец-то! Мы уже думали, вас ветром к Стокгольму унесло.

Невысокий, подвижный, с круглым лицом и внимательными глазами, он даже на пустынном берегу выглядел так, будто только что вышел из дворцового кабинета. Яков Вилимович Брюс держался, как обычно, сдержанно. Пожал Артемию руку и сразу спросил:

— Карты привезли?

— Какие удалось собрать.

— Вот и хорошо. У шведов своих столько, что впору стены оклеивать.

Они пошли к дому по сырой тропе. Под сапогами хрустел гранитный щебень.

— Герц торгуется умело, — сказал Остерман. — За каждую крепость требует возмещения, за каждый остров предъявляет старую грамоту. Притом делает вид, будто это мы просим мира.

— А король их действительно хочет мира? — спросил Артемий.

— Герц хочет. Насчёт Карла уверенности нет.

Первое заседание, на котором присутствовал Артемий, началось на другой день. Посередине комнаты стоял длинный стол. С русской стороны лежали карты, выписки и донесения; шведы принесли не меньше бумаг.

Барон Георг Генрих фон Герц оказался человеком худым и беспокойным. Он постоянно перебирал пальцами перо, а во время чужих речей смотрел не на говорившего, а на лежащую перед ним карту. Граф Карл Гилленборг был моложе, улыбался чаще и держался мягче. Эта мягкость никого не обманывала.

В тот день спорили о Лифляндии. Герц потребовал вернуть провинцию шведской короне. Он ссылался на договоры, права монархов и законный порядок, нарушенный русским завоеванием.

Брюс отвечал коротко, приводя даты и статьи прежних соглашений. Остерман говорил обходительнее. Он соглашался с тем, что старые права достойны уважения, после чего объяснял, почему применить их теперь невозможно.

Артемий сидел немного в стороне и слушал. В разговор не вмешивался, пока Герц не заговорил о настроениях местных жителей. По словам барона, лифляндцы только и ждали возвращения шведских властей.

Артемий поднял голову.

— Простите, господин барон. Откуда у вас такие сведения?

Герц впервые посмотрел прямо на него.

— Они получены от людей, достойных доверия.

— Я тоже бывал в тех краях. И не один раз. Проезжал деревни, говорил с купцами в Риге и Ревеле, видел помещичьи имения. Недовольные, конечно, есть. Они при любой власти найдутся. Но восстания против нас нет, торговля идёт, подати собираются. Если народ так жаждет возвращения шведской короны, почему он об этом молчит?

— Господин Воронцов, военные наблюдения не всегда позволяют судить о политических желаниях целой провинции.

— Возможно. Только я сейчас не о политике. Я о том, что видел сам. Людям нужен порядок. В Лифляндии он уже установился. Если снова менять власть, чиновников и законы, край придётся ломать ещё раз. Кому от этого будет польза?

Герц поджал губы.

— Значит, право завоевателя вы ставите выше законных прав короны?

— Я говорю, что война изменила положение дел.

Артемий развернул лежавший перед ним лист и придвинул его к середине стола.

— Вот Рига. Вот Пернов, Дерпт и дороги к русской границе. Шведских войск там давно нет. Русские гарнизоны стоят несколько лет. Обсуждать можно условия мира, права жителей, торговые льготы. Но требовать возвращения всей провинции — значит начинать переговоры с того, на что Россия заведомо не согласится.

В комнате стало тихо. Брюс прикрыл рот ладонью, скрывая довольную усмешку. Остерман невозмутимо поправил бумаги.

Герц ответил не сразу. Когда же заговорил, прежней резкости в его голосе уже не было. Требование он не снял, но дальше обсуждал его без громких слов о всеобщей преданности лифляндцев.

После заседания Остерман догнал Артемия на лестнице.

— Для человека, который не считает себя дипломатом, вы начали довольно бойко.

— Сказал то, что знаю.

— Тем и полезно. Мы с Яковом Вилимовичем слишком привыкли к оговоркам. Иногда простая фраза действует лучше учёной записки.

Переговоры тянулись всё лето. Утром стороны собирались за столом, после обеда обменивались письменными предложениями. Вечерами русские разбирали услышанное и готовили ответ на следующий день. Остерман мог часами выверять одну фразу. Брюс проверял цифры и сравнивал карты. Артемию доставались границы, крепости и дороги.

Ему пришлось составить несколько коротких записок. В одной он объяснил, почему Выборг нельзя возвращать Швеции: крепость прикрывала подступы к Петербургу, а в чужих руках снова становилась готовой базой для нападения. В другой отметил рубежи в Карелии, которые можно было удерживать меньшими силами. Никаких пространных рассуждений он не писал — только расстояния, состояние дорог и места, где возможно провести оборонительную линию.

Однажды вечером заседание завершилось непривычно рано. Остерман позвал Брюса и Артемия к себе. Слуга принёс чай, сухари и маленькую флягу с ромом.

— Без него здесь чай не помогает, — объяснил Андрей Иванович, плеснув немного в свою чашку.

За окном шумел ветер. В щели старых рам тянуло сыростью.

— Герц понимает, что война проиграна, — сказал Остерман. — У Швеции пустая казна. Людей не хватает, торговля едва жива. Но сказать всё это Карлу он не смеет.

— Карл сейчас в Норвегии, — заметил Брюс. — Пока донесение дойдёт до него, пока вернётся ответ, пройдёт месяц.

— Потому Герц и спешит не спеша. Надеется принести королю готовый мир и при этом не оказаться изменником.

Артемий погрел руки о чашку.

— Рано или поздно шведам придётся уступить.

— Разумеется, — отозвался Остерман. — Вопрос только в том, сколько людей погибнет до этого дня. И сколько держав успеет вмешаться.

— Англия?

— Она прежде всех. Усиление России на Балтике англичанам нравится гораздо меньше, чем поражение Швеции.

В конце июня переговоры едва не сорвались. Эскадра адмирала Вахтмейстера приблизилась к островам и попыталась оттеснить русские галеры от места стоянки. До большого боя не дошло. С берега открыли огонь батареи, несколько ядер легли у шведских кораблей, и те отошли в море.

На следующем заседании Герц заявил, что эскадра выполняла обычное патрулирование. Брюс сухо поинтересовался, часто ли шведские патрули начинают службу с пушечной пальбы. Гилленборг попытался обратить всё в шутку, но никто не засмеялся.

Артемий тем же вечером отправил в Петербург донесение. Он просил добавить к береговым батареям несколько тяжёлых орудий и прислать запас пороха. Конгресс оставался мирным лишь до тех пор, пока обе стороны чувствовали за спиной вооружённую силу.

В июле заседания продолжились. Теперь главными предметами торга стали Выборг и Финляндия. Шведы требовали вернуть всё, что русские заняли севернее старой границы. Остерман зачитал выдержки из записки Артемия и предложил взглянуть на карту.

— Если Выборг снова станет шведским, — сказал он, — Петербург останется под постоянной угрозой. Россия не примет мира, который вынудит её ждать новой войны.

Герц спорил долго. Предлагал снести укрепления, ограничить гарнизон, объявить район нейтральным. Русские отвергли все три предложения. Под конец барон признал, что Выборг, вероятно, придётся оставить за Россией, хотя окончательное решение может принять только король.

Из Петербурга приходили письма. Меншиков сообщал о заводах, канале у Ладоги, рекрутских наборах и бесконечных спорах в Сенате. Между деловыми строками Александр Данилович приписал: «Возвращайся. Без тебя скука, а дела стоят в три ряда».

Артемий прочёл письмо дважды и убрал в дорожный ларец. Возвращаться было рано.

К концу августа стороны приблизились к предварительному соглашению. Россия сохраняла Лифляндию, Эстляндию и Ингрию. Карелия с Выборгом также оставалась за нею. Основную часть Финляндии русские соглашались вернуть после заключения мира и выполнения прочих условий.

Герц не подписал окончательный договор, однако признал эти пункты основой дальнейших переговоров.

Когда шведы ушли, Брюс собрал бумаги и сказал:

— Теперь всё зависит от короля.

— Карл согласится, — ответил Остерман, но уверенности в его голосе Артемий не услышал.

Осень прошла в ожидании. Из Норвегии поступали противоречивые известия. Карл продолжал осаду Фредрикстена и, судя по всему, не собирался отказываться от войны. Герц становился всё мрачнее. Порой он надолго замолкал посреди заседания, будто думал уже не о границах, а о собственной судьбе.

В декабре на острова прибыл курьер из Стокгольма. Он привёз весть, которой сначала никто не поверил: 30 ноября по шведскому календарю Карл XII был убит у Фредрикстена. Пуля попала ему в голову, когда король осматривал осадные работы.

Заседание отменили. В шведских комнатах до поздней ночи горели свечи. Гилленборг заперся у себя. Герц появился лишь однажды, прошёл по коридору с неподвижным лицом и ни с кем не заговорил. Вместе с покровителем он лишился защиты, а врагов у первого министра хватало.

Русские собрались у Остермана.

— Конгресс окончен, — сказал Брюс. — По крайней мере, прежний.

— Новая власть захочет мира, — возразил Артемий.

— Захочет, — согласился Остерман. — Но Герца теперь обвинят во всех грехах. Его договорённости могут отвергнуть только потому, что они его. К тому же англичане непременно полезут в дело. Так что до мира нам ещё далеко.

В Петербург русская делегация вернулась в декабре. Пётр принял их сразу. Остерман докладывал долго, перечисляя согласованные пункты и оставшиеся разногласия. Брюс разложил карты. Артемий отвечал на вопросы о Выборге и карельской границе.

Выслушав всех, царь подошёл к окну. За стеклом лежала скованная льдом Нева.

— Карл был великим солдатом, — сказал Пётр. — Храбрым, каких мало. Только не понял одного: войну надо уметь не лишь начинать, но и заканчивать. Нам его ошибки повторять незачем.

Он обернулся к советникам.

— Мир России нужен. Но такой, чтобы через пять лет снова не пришлось брать Нарву и Выборг. Будем стоять твёрдо.

Глава 39. Последний натиск

К лету 1719 года переговоры со шведами опять упёрлись в стену. Представители Стокгольма торговались за каждый пункт, просили новых полномочий, уезжали за наставлениями и возвращались без ясного ответа. При дворе Ульрики Элеоноры ещё надеялись, что за Швецию вступится английский король. Рассчитывали и на другое: Россия воюет почти два десятилетия, стало быть, рано или поздно устанет и уступит.

Пётр ждать не собирался.

Военный совет устроили в Адмиралтействе. За длинным столом сидели Апраксин, Меншиков, Брюс, Остерман и Артемий Воронцов. Царь, по своему обыкновению, места не занял. Он ходил вдоль разложенной карты, останавливался, щурился на шведские берега и снова принимался мерить комнату шагами.

— Они полагают, будто мы выдохлись, — сказал он наконец. — Думают, англичане придут и спасут. А мы им покажем, где раки зимуют.

Пётр ткнул пальцем в район Стокгольма.

— Галерному флоту идти к их берегам. Крепостей не осаждать, возле одного места подолгу не стоять. Высадились, разбили гарнизон, сожгли склады и верфи — и дальше. Пусть на своей земле почувствуют то, что прежде творили у нас в Ингрии и Карелии.

Апраксин медленно кивнул. План, судя по всему, они с государем обсудили заранее.

— Галеры готовы. Полки на суда посажены будут в срок. Если море позволит, за месяц управимся.

Апраксин промолчал.

Царь повернулся к Артемию:

— Воронцов, пойдёшь с ним. При высадках отвечаешь за артиллерию. И смотри в оба, как у шведов порты укреплены: где батареи ставят, чем фарватеры прикрывают, где склады держат. Всё заноси на бумагу. Сегодня сожжём, а завтра, может, самим пригодится.

— Исполню, государь.

— Вот и хорошо. Только людей попусту не клади. Нам не слава нужна, а мир.

В конце июня флот покинул Петербург. В поход вышло около ста тридцати галер и более мелких судов; на них разместили примерно двадцать шесть тысяч солдат. Даже на широком плёсе эта масса кораблей казалась тесной. Вёсла поднимались и опускались почти в один такт, над водой стояли скрип дерева, крики командиров и глухой мерный плеск.

Артемий находился на флагманской галере. Щепотьев командовал отрядом прикрытия, а артиллеристы Зворыкина распределились между судами передовой группы. Все трое уже не раз ходили вместе, поэтому понимали друг друга без долгих объяснений.

Первые дни море было непривычно смирным. Лишь на рассвете поднималась короткая волна, но к полудню ветер стихал. Галеры продвигались быстро. Вскоре впереди показались серые камни шхер, поросшие низким кустарником и кривыми соснами.

Среди офицеров уже говорили об английской эскадре адмирала Норриса. Никто толком не знал, где она находится и какой приказ имеет. Одни уверяли, что англичане непременно вступят в бой. Другие считали всё обычным устрашением. Апраксин гадать не любил и приказал держаться возле островов. Тяжёлым парусным кораблям там было не развернуться, тогда как русские галеры могли проходить по мелководью и узким проливам.

Первый крупный десант отправили к Сёдертелье, южнее Стокгольма. Шведы заметили русские суда слишком поздно. Небольшой гарнизон встретил высадку несколькими ружейными залпами, однако, увидев, сколько людей выходит на берег, отступил к лесу.

Солдаты заняли городок. Подожгли казённые магазины, мастерские, запасы смолы и корабельного леса. Огонь перебрался на стоявшие рядом строения. Ветер понёс искры над крышами, и вскоре над берегом поднялся густой дым.

Артемий наблюдал за пожаром с пригорка, где Зворыкин поставил два орудия на случай шведской контратаки. Горели не только склады. Полыхал чей-то дом, возле колодца металась женщина, пытаясь вытащить из дыма сундук. Двое солдат помогли ей оттащить вещи, но само строение спасти уже не могли.

— Поганое это занятие, — сказал Щепотьев, остановившись рядом.

— Поганое, — согласился Артемий.

Он понимал смысл рейда. Без сожжённых запасов шведам труднее будет содержать флот и армию. Чем больше убытков понесёт побережье, тем сговорчивее станет правительство.

Их разговор прервал Зворыкин. Он быстро поднялся на холм, держа в руке сложенный лист.

— Господин генерал-поручик, от дозорных пришло донесение. Англичане показались у входа в шхеры. Восемнадцать больших вымпелов. Полагают, что это Норрис.

Артемий взял бумагу, прочитал дважды.

— Далеко?

— Пока в открытом море. Идут в сторону Стокгольма.

Положение становилось неприятным. В узких проходах линейные корабли Норриса не могли настичь галеры, зато им ничего не стоило перекрыть выходы. Если англичане решатся на бой, русский флот окажется отрезанным от своих баз.

Апраксин, получив известие, велел прекратить разрозненные действия и стянуть суда ближе к островам. Трое суток прошли в ожидании. Английские корабли держались на виду, но к шхерам не приближались. Иногда на горизонте показывались верхушки мачт, затем исчезали. На русских галерах спорили, чего именно ждёт Норрис: приказа из Лондона, подходящего ветра или ошибки Апраксина.

На четвёртый день адмирал собрал старших командиров.

— Если будем сидеть здесь, — сказал он, — англичане добьются своего без единого выстрела. Значит, продолжим. Главные силы останутся на месте, пусть Норрис за ними смотрит. Барятинский пойдёт к Норрчёпингу. Воронцов и Зворыкин — с ним.

Отряд вышел после заката. Фонарей не зажигали. Передние галеры вели опытные штурманы, остальные держались за ними, стараясь не потерять соседей в темноте. Иногда из мрака доносилась ругань: суда сходились слишком близко и цеплялись вёслами.

Артемий стоял у носовой пушки. Спать никто не пытался. Береговые огни могли оказаться и маяком, и шведским постом, поэтому каждый замеченный вдали отблеск заставлял людей настораживаться.

Незадолго до рассвета показалась тёмная полоса земли. Затем стали различимы крыши, причалы и мачты стоявших в гавани судов.

Высаживались сразу в двух местах. Шведы не ожидали нападения: основные русские силы, по их сведениям, оставались значительно севернее. Караул успел поднять тревогу, но собрать гарнизон не удалось. Пехота Барятинского ворвалась в порт прежде, чем защитники заняли подготовленные позиции.

Береговая батарея сделала несколько выстрелов. Ядра легли с большим недолётом. Зворыкин выкатил свои пушки прямо на причал и приказал бить по вспышкам. После третьего залпа шведское орудие замолчало, ещё через несколько минут прислуга покинула батарею.

Из глубины гавани вышли две канонерские лодки. Они попытались подойти к галерам, на которых оставалась часть десанта, но Зворыкин развернул лёгкие пушки и ударил картечью. На одной лодке рухнула мачта, вторая поспешила укрыться за причалами.

— Вот теперь жгите! — распорядился Барятинский.

Солдаты разбили двери складов. Внутри обнаружились бочки со смолой, парусина, канаты, железо и большие запасы сухого леса. Пожар разошёлся быстро. Вслед за магазинами загорелись суда, стоявшие у причалов. Дым затянул гавань так плотно, что к полудню противоположный берег перестал быть виден.

Задерживаться не стали. Десант вернулся на галеры, прихватив пленных и несколько шведских знамён. Русские потеряли несколько человек убитыми, около десятка получили ранения. Для столь дерзкого нападения цена была невелика.

Англичане вновь опоздали. Когда вдали показались их разведывательные корабли, отряд Барятинского уже скрылся среди островов.

Вечером Артемий и Зворыкин устроились на корме. Оба устали, одежда пропахла гарью. Зворыкин достал серебряную флягу, отпил и протянул её товарищу.

— Норрис, верно, сейчас локти кусает, — сказал он. — Пока его господа паруса переставляли, мы порт спалили и ушли.

— Радоваться рано. Если англичане перекроют все выходы, нам будет не до смеха.

— Не перекроют.

— Откуда такая уверенность?

— Будь у Норриса приказ драться, он бы уже ввязался. А ему велено показывать английскую силу и пугать нас ихними пушками. Одно дело — пригрозить. Другое — начать войну с Россией ради шведских складов.

Артемий вернул ему флягу.

— Англичане воюют, когда видят выгоду.

— Вот именно. А здесь выгоды для них нет. Значит, будем бить шведов дальше. Чем больше сгорит, тем скорее они подпишут мир.

Зворыкин оказался прав. Норрис продолжал держаться в открытом море, однако нападать не решался. Русские галеры уходили в шхеры, появлялись там, где их не ждали, высаживали десанты и снова исчезали. За следующие недели были разорены военные склады и мастерские в нескольких местах шведского побережья. Пострадали Сёдертелье, Норрчёпинг, Вальдемарсвик и окрестные поселения.

В Стокгольме началась паника. Английская эскадра стояла рядом, но защитить побережье не могла. Купцы требовали от правительства прекратить войну. Владельцы заводов и верфей подсчитывали убытки. Ульрика Элеонора согласилась направить новую делегацию для возобновления переговоров.

Русский флот повернул домой лишь после того, как задача похода была выполнена.

В Петербург Артемий прибыл в конце августа. Лето ещё не ушло, но по вечерам с залива тянуло холодом, а над Невой подолгу висел сырой туман. В Адмиралтейство он отправился почти сразу, не дав себе даже толком отоспаться.

Пётр принял его в рабочем кабинете. Артемий доложил о высадках, потерях и действиях английской эскадры. Потом разложил на столе планы шведских батарей и портовых сооружений. Чертежи были сделаны наспех, некоторые — прямо в лодке, однако основные позиции на них обозначались точно.

Царь долго рассматривал бумаги.

— Значит, Норрис так и не полез?

— Нет, государь. Держался поблизости, наблюдал, но в бой не вступил.

— И не вступит без крайней нужды. Англичанин прежде считает прибыль, потом стреляет. Когда со шведами замиримся, он первый предложит дружбу и торговлю.

Пётр отложил чертежи.

— Хорошо сходили. Только война ещё не окончена. Готовь пушки и людей. Если шведы опять начнут юлить, весной ударим заново.

— Слушаюсь, государь.

В тот же вечер Артемий встретился со Щепотьевым и Зворыкиным в таверне «Три сельди». Внутри было душно, пахло жареной рыбой, мокрой одеждой и дешёвым табаком. После морского ветра непривычно громкими казались голоса посетителей.

Зворыкин заказал кувшин вина. Щепотьев, которому вино не понравилось, потребовал пива.

Артемий поднял кружку:

— За мир.

— За мир, — повторил Щепотьев.

— И чтобы до весны, — добавил Зворыкин. — Не хочу ещё год таскать пушки по чужим берегам.

Они выпили.

Мир пока оставался под вопросом. Шведы могли снова затянуть переговоры, англичане — прислать новые корабли, а Пётр — приказать готовиться к очередному походу. Но после летних рейдов стало ясно: прежнего положения уже не вернуть. Швеция больше не могла защитить даже собственный берег.

Глава 40. Дипломатические тени

После летних рейдов 1719 года в Стокгольме уже не слишком верили в защиту английского флота. Эскадра Норриса стояла на Балтике, но русским галерам это не помешало пройти шхерами и ударить по побережью.

Урон оказался тяжёлым. Горели верфи, склады, мастерские, небольшие гавани. Вместе с военными запасами пропадали лес, смола, парусина — всё то, без чего невозможно было ни строить корабли, ни чинить старые. Досталось и прибрежным селениям. Казна Швеции давно опустела, и денег на восстановление не хватало.

Королева Ульрика Элеонора понимала это не хуже своих советников. Карл XII мог годами продолжать войну, не считаясь с потерями. Королева была устроена иначе. Ей досталась страна, истощённая бесконечными походами, и теперь следовало спасать хотя бы то, что ещё можно было спасти.

В Петербурге известия о шведской тревоге встретили с удовлетворением, но праздновать Пётр не позволил. Победа на море и разорённое побережье сами по себе войны не заканчивали. Шведы могли снова затянуть переговоры, рассчитывая на Англию, Францию или Голландию. Нельзя было забывать и о Турции: в Европе охотно поддержали бы любого, кто сумеет отвлечь русских от Балтики.

В конце сентября царь созвал ближних советников. В кабинете собрались Шафиров, Остерман, Меншиков, Апраксин и Артемий Воронцов. Пётр стоял возле карты Европы, приколотой к стене. Несколько булавок отмечали шведские порты, ещё две — места стоянки английских кораблей.

— Шведы опять заговорили о мире, — сказал он. — Теперь, похоже, не для отвода глаз. Герца они ещё весной казнили, а граф Горн склонен договариваться. Только над ним англичане стоят.

— Король Георг обещал Стокгольму помощь, — напомнил Шафиров. — Норрис хоть и не помешал нашим галерам, но его эскадра никуда не исчезла. Если в Лондоне решатся применить силу, положение изменится.

Пётр постучал пальцем по карте.

— Не решатся. Во всяком случае, пока. Им хочется, чтобы мы испугались и сами отказались от завоёванного. Сильная Россия на Балтике им поперёк горла. Значит, ударим не пушками, а переговорами.

Он повернулся к Остерману:

— Поедешь в Стокгольм. Добьёшься прямого соглашения. Шафиров отправится в Гаагу, а потом, если понадобится, в Париж. Объяснит тамошним господам, что завоёвывать всю Европу я не собираюсь.

Меншиков усмехнулся. Пётр тоже усмехнулся, но тут же снова стал серьёзен.

— Мир мне нужен. Однако не английский, не французский и не чёрт знает чей. Наш мир, на наших условиях.

Он перевёл взгляд на Артемия.

— Воронцов, поедешь с Остерманом. Шведы тебя помнят. И земли, о которых пойдёт спор, ты видел не только на карте.

— Слушаюсь, государь.

Артемий не удивился. За последние годы Пётр привык посылать его туда, где требовались одновременно военный опыт, знание местности и способность говорить без лишних церемоний. Получался тот самый человек, который, по русской поговорке, и швец, и жнец, и на дуде игрец.

В решении царя был свой расчёт. Дипломат мог рассуждать о крепостях, уездах и границах как о строках на бумаге. Артемий же помнил, сколько людей осталось лежать у этих крепостей. Поэтому уступать завоеванные кровью и потом земли он не будет.

До Стокгольма делегация добралась в середине октября. Вместе с Остерманом и Артемием прибыли секретарь, два переводчика и несколько младших чиновников. Встретили русских с холодной учтивостью: караул отдал честь, экипажи подали вовремя, покои приготовили хорошие, но радости на лицах не было.

Столица Швеции произвела на Артемия тягостное впечатление. На улицах попадалось мало людей. У некоторых лавок висели ставни, хотя день ещё не закончился. Одежда прохожих была аккуратной, но поношенной. Даже возле дворца чувствовалась не торжественность, а какая-то усталая бережливость.

Артемий невольно вспомнил Петербург. Теперь молодой российский город выглядел шумнее и богаче старой шведской столицы.

Переговоры начались на следующий день. Шведскую сторону возглавлял граф Арвид Горн — худой, сухой человек с жёстким лицом. Стариком он ещё не был, однако из-за ранней седины и постоянной складки между бровями выглядел старше своих лет. По-немецки граф говорил свободно, хотя его резкий шведский выговор временами затруднял понимание.

К русским Горн относился без всякого расположения и не пытался этого скрывать. Остерман отвечал ему безукоризненной любезностью. Чем холоднее становился швед, тем мягче говорил русский посланник.

Первым делом взялись за территории. Спор быстро упёрся в Лифляндию. Шведы требовали её возвращения, а когда поняли, что этого не будет, заговорили о денежном возмещении. Остерман выслушивал длинные доводы, задавал уточняющие вопросы, благодарил за откровенность — и неизменно отказывал.

Артемий почти не вмешивался. Он сидел чуть в стороне, просматривал бумаги и следил за тем, как меняются лица участников. В разговор вступал лишь тогда, когда речь заходила о местах, которые он знал лично.

На одном из заседаний заговорили о карельской границе. Горн заявил, что Россия удерживает земли с исконным шведским населением.

Остерман посмотрел на Артемия, и тот попросил слова.

— Ваше сиятельство, я ходил по тем местам вместе с армией, — произнёс он. — Не по карте ходил, а ногами. Видел деревни, говорил с жителями. Там живут карелы, финны и русские. Шведов я встречал только в гарнизонах.

Горн поджал губы.

— Присутствие королевских войск доказывает принадлежность этих земель шведской короне.

— Оно доказывает лишь то, что там стояли ваши войска, — возразил Артемий. — Население от этого шведским не стало. Если рассуждать иначе, то любую землю следует навечно отдавать тому, кто однажды сумел поставить на ней караул.

— Вы позволяете себе слишком простые толкования истории, господин Воронцов.

— Возможно. Зато с простой истиной трудно спорить. Швеция получила эти земли по итогам прежних войн. Теперь итог войны оказался другим. Не стоит прикрывать старые завоевания разговорами об исконном населении.

Горн покраснел. Он уже открыл рот для ответа, но вместо этого перелистнул лежавшие перед ним бумаги и предложил перейти к вопросу о Выборге.

Во время перерыва Остерман отвёл Артемия к окну.

— Хорошо сказано, — тихо заметил он.

Несмотря на первые уступки, переговоры вновь растянулись на несколько недель. Шведы торговались за каждый уезд, возвращались к уже закрытым вопросам и при любом удобном случае ссылались на позицию Лондона. Иногда на заседания приходил британский посланник. Он внимательно слушал, задавал вопросы, но прямых обещаний шведам не давал.

Постепенно становилось ясно: Англия хочет ограничить Россию, однако начинать ради этого войну не желает. Одно дело — прислать эскадру и продемонстрировать флаг. Другое — открыть огонь по русским кораблям, рискуя втянуться в большой европейский конфликт.

У шведских берегов тем временем продолжали появляться русские галеры. Они не нападали, держались в отдалении и вскоре уходили обратно в шхеры. Их присутствие заменяло многие доводы. Стоило переговорам сорваться, и летние рейды могли повториться.

К концу ноября стороны согласовали предварительные условия. Россия сохраняла Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и часть Карелии вместе с Выборгом. Основная территория Финляндии возвращалась Швеции. Окончательный договор собирались подписать в следующем году, после уточнения границ, порядка передачи крепостей и прочих условий.

Когда последнее заседание закончилось, Остерман позволил себе редкую улыбку.

— Господа, поздравляю. Это ещё не мир, но дорога к нему стала намного ближе.

Через несколько дней после возвращения делегацию принял Пётр. Он выслушал обстоятельный доклад Остермана, несколько раз перебил его вопросами о Горне и британском посланнике, затем подозвал Артемия.

— Говорят, ты шведам про Карелию объяснил без кружев.

— Пришлось, государь.

— И правильно. Помню, ты уверял меня, что дипломат из тебя никудышный.

— Я и сейчас так думаю.

— Напрасно. Война одной пушкой не делается. Бывает, верное слово целого полка стоит.

Пётр вернулся к столу, перебрал бумаги и вынул сложенную карту.

— Завтра будет совет по новым землям. Порты, дороги, гарнизоны, местное управление. Ты те края знаешь, так что придёшь. Послушаешь других и сам скажешь, что думаешь.

— Буду, государь.

На следующее утро Артемий сидел в зале совета среди губернаторов, генералов и глав приказов. Говорили о налогах, снабжении крепостей и зимних дорогах. Один докладчик предлагал усилить выборгский гарнизон, другой жаловался на нехватку чиновников, знающих немецкий и шведский языки.

Артемий оглядел сидевших за столом. Меншиков поймал его взгляд и едва заметно подмигнул. Брюс что-то чертил на краю листа. Остерман, склонившись над картой, вполголоса спорил с Шафировым.

С этими людьми Артемий прошёл войну. Каждый из них по-своему строил новую Россию — спорил, ошибался, упрямился, иногда рисковал больше, чем следовало. И теперь Артемий понял, что он больше не гость и не случайный свидетель этой эпохи. Он стал своим.

Глава 41. Ништадт

Два года после переговоров в Стокгольме дались балтийским державам нелегко. Особенно тяжело приходилось Швеции. Казна опустела, торговля пришла в упадок, а в правительстве не прекращались споры о том, стоит ли продолжать войну, которую уже почти никто не надеялся выиграть.

Английская эскадра адмирала Норриса по-прежнему появлялась на Балтике, однако дальше демонстрации флага дело не шло. Георг I не желал открытой войны с Россией: она требовала огромных расходов и не сулила Англии заметной выгоды.

Россия, напротив, с каждым годом становилась сильнее. Петербургские и архангельские верфи строили новые корабли, уральские заводы Демидова исправно поставляли железо, очередные рекрутские наборы пополняли армию. Народ роптал, люди устали, но полки оставались боеспособными. Исход долгой войны теперь был понятен и в Москве, и в Стокгольме.

Весной 1721 года в Ништадте начался мирный конгресс. Маленький приморский город на берегу Ботнического залива выбрали не случайно: он находился достаточно далеко от обеих столиц и позволял вести переговоры без лишней огласки.

Русскую делегацию возглавили Яков Брюс и Андрей Остерман. Вместе с ними прибыл Артемий Воронцов, уже участвовавший в Аландском конгрессе и переговорах в Стокгольме. Ему поручили разбирать вопросы границы, крепостей и спорных прибрежных территорий. Работа была привычной, хотя от этого не становилась легче.

Перед отъездом Пётр собрал посланников у себя в кабинете. На большом столе лежала карта Балтики. Спорные земли были обведены чернилами. Кроме Брюса, Остермана и Артемия, царь позвал Меншикова.

Пётр ходил от окна к столу, время от времени поправляя карту.

— Мир нам нужен, — сказал он. — Двадцать лет воюем. Довольно. Только перемирия я не приму. Подпишем настоящий договор, чтобы швед потом не отдохнул год-другой и снова за оружие не взялся.

Он ткнул пальцем в побережье Финского залива.

— Лифляндия, Эстляндия, Ингрия, Карелия с Выборгом останутся за нами. За эти земли заплачено кровью, и отдавать их я не намерен.

— А если шведы опять упрутся рогом? — спросил Меншиков.

— Тогда напомним, кто победил. Хотя вряд ли они решатся продолжать войну. Воронцов видел Стокгольм своими глазами. Ну, что скажешь?

— Сил у них почти не осталось, государь, — ответил Артемий. — Договор они подпишут. Но станут спорить по каждой статье. Им важно показать Европе, что они не отдали всё русским без сопротивления.

— Пусть спорят. Мы им такую возможность оставим. Финляндию, кроме Выборга и прилегающих земель, вернём. Может быть. Моонзундские острова сохраняем за собой. С Ригой и заливом никаких двусмысленностей быть не должно.

Пётр посмотрел на Артемия:

— Если начнут путать границы, говори прямо. Ты не посол, тебе можно нарушить протокол. Сошлёшься на карты и на то, что сам там был. Палку, впрочем, не перегибай.

— Понимаю, государь.

Царь ещё раз оглядел собравшихся.

— И помните: мы не чужое выпрашиваем. Вспомните Нарву, Лесную, Полтаву, Гангут. За каждый шаг к морю Россия платила жизнями. Побеждённому врагу мы вернём то, что сочтём возможным, но плоды победы не отдадим.

Ништадт встретил русскую делегацию порывистым ветром и сыростью. Городок оказался совсем небольшим: церковь, ратуша, несколько прямых улиц и немного каменных домов.

Шведскую сторону представляли на переговорах барон Юхан Лилльенстедт и граф Отто Стрёмфельт. Они оба держались с достоинством, но выглядели мрачно. Их, впрочем, можно было понять. Им предстояло подписать договор, лишающий их страну доминирующего положения в Северной Европе.

Уже первый день показал, что лёгких переговоров не будет. Шведы привезли карты, прежние трактаты, выписки из архивов и старые описания границ. Они спорили из-за островов, деревень, рыбных угодий и даже отдельных участков берега. Иногда обсуждение одной фразы занимало несколько часов.

Брюс держался сухо и уступать не любил. Остерман действовал иначе: позволял шведам добиться мелкой поправки, а затем требовал согласия по более важному вопросу.

Переговоры затянулись на всё лето. Когда удалось договориться по карельским деревням, начался спор об островах Финского залива и условиях пользования рижским портом. Представители Швеции цеплялись за каждую формулировку. Русские отвечали тем же. Черновики переписывали, статьи меняли местами, отдельные слова обсуждали до хрипоты.

Порой казалось, что соглашение опять сорвётся. После особенно тяжёлых заседаний стороны расходились, не попрощавшись. На следующий день все возвращались за стол: иного выхода не оставалось ни у Стокгольма, ни у Петербурга.

К середине августа основные разногласия удалось снять. Над Ништадтом почти без перерыва шли дожди, улицы раскисли, ветер гнал с залива низкие тучи. В ратуше тем временем готовили окончательный текст: двадцать четыре статьи, каждая выверена и согласована.

Накануне подписания Артемий до позднего вечера перечитывал русский экземпляр. В соседней комнате Щепотьев, недавно прибывший из Петербурга с последними указаниями царя, чистил мундир и негромко напевал.

— Чему радуешься? — спросил Артемий, отложив бумаги.

— Так конец же, господин генерал-поручик. Столько лет ждали.

— До подписей ещё дожить надо.

— Теперь подпишут. Куда им деваться?

Тридцатого августа 1721 года по русскому календарю делегации собрались в главном зале Ништадтской ратуши. Под облупившейся росписью поставили длинный стол, на нём разложили экземпляры договора и приготовили печати.

Слышались лишь шелест бумаги, скрип перьев да шаги секретарей. От России договор подписали Брюс и Остерман, от Швеции — Лилльенстедт и Стрёмфельт.

Когда на последнем экземпляре появилась печать, Остерман выпрямился и тихо сказал:

— Ну вот и всё. Северная война окончена.

Шведы на эту реплику ничего не ответили. Лилльенстедт долго смотрел на свою подпись, словно всё ещё надеялся обнаружить в тексте возможность что-то изменить. Стрёмфельт что-то пробормотал под нос по-шведски, но затем поднял глаза и встретился взглядом с Артемием. Они коротко кивнули друг другу. Оба понимали, что спорить больше было не о чем.

Вечером в русском лагере горели костры. Солдаты, узнав о заключении мира, кричали «Виват!», обнимались и стреляли в воздух, пока офицеры не приказали беречь порох.

У палатки Брюса собрались участники делегации. Яков Вилимович велел выкатить бочонок пива и сам наполнил первые кружки.

— Двадцать один год войны, господа, — сказал он. — Даже выговорить страшно. Двенадцать из них я провёл в походах. А теперь мир. Не верится.

— Мне тоже, — отозвался Щепотьев. — Я после первой Нарвы думал, что Россия уже не поднимется. Мальчишкой был, мало что понимал, но тот разгром запомнил навсегда.

— Поднялась, — сказал Брюс. — Только цена вышла немалая.

Он снял шляпу.

— За тех, кто не дожил до этого дня.

Все встали. Выпили молча, без новых тостов и обычных шуток.

В начале сентября русская делегация вернулась в Петербург. Весть о мире пришла раньше неё, и город встретил посланников колокольным звоном и пушечной пальбой. Корабли на Неве украсили флагами. На Троицкой площади собралось столько народу, что солдатам пришлось расчищать проход.

Пётр выслушал доклад Остермана, взял в руки привезённый экземпляр договора и несколько мгновений молчал.

— Свершилось, — наконец сказал он. — Сколько лет шли к этому. Свершилось!

Сначала царь обнял Брюса, затем Остермана. После подошёл к Артемию и стиснул его плечи так, что тот едва удержался на ногах.

— Спасибо, Воронцов. Ты был рядом с самого начала. Без тебя многое сложилось бы иначе.

— Я служил России, государь.

— Знаю. И служил достойно.

Осенью Сенат и Синод приняли решение поднести Петру титул императора. В октябре, во время торжеств в Петербурге, Россия была объявлена империей. Новое название лишь закрепляло то, что уже произошло на деле. Страна получила выход к Балтике, сильный флот и новые земли.

Швеция потеряла прежнее влияние. Ещё недавно её армия внушала страх всей Северной Европе, а шведский король диктовал соседям условия. Теперь карта Балтики изменилась. На ней появилась новая сила, не считаться с которой европейские дворы уже не могли.

Глава 42. Ладожский канал

Осенью 1721 года Петербург ещё гремел салютами по случаю Ништадтского мира, когда Пётр призвал к себе Меншикова и Артемия. Встречались в небольшом царском доме на Петроградской стороне. Сам государь называл его конторой, хотя придворные предпочитали более громкое название — Летний дворец.

Пётр сидел за широким столом. Между чернильницами, циркулями и подсвечниками громоздились карты, сметы, донесения. Война закончилась, однако свободнее царю не стало. Теперь следовало обустраивать новые земли и налаживать надёжную связь Петербурга с остальной Россией.

— Ладожский канал, — сказал он вместо приветствия и прижал ладонью развернутую карту. — Начали в девятнадцатом году, а толку чуть. Лес везут гнилой, шлюзы текут, сроки никто не соблюдает. Подрядчики только деньги считать умеют. Между тем канал нам нужен не через десять лет, а сейчас. Сколько ещё хлебных барок Ладога должна потопить?

Меншиков сидел напротив и хмуро разглядывал карту. Строительство находилось в ведении генерал-губернатора, но до сих пор светлейший предпочитал поручать текущие дела своим людям. Те передавали их дальше, и в конце концов никто ни за что не отвечал.

Артемий молчал. По тону Петра он уже понял: обычным разговором дело не ограничится.

— Отныне стройку проверяю сам, — продолжил государь. — Александр Данилович остаётся главным начальником. А ты, Воронцов, будешь инженером и ответишь за качество. Без твоей подписи не принимать ни бревна, ни камня. Кто поставит гнильё — того гнать, а если есть за что, отдавать под суд. Срок вам два года. К концу двадцать третьего канал должен быть судоходен. Есть вопросы?

— Есть, государь, — отозвался Артемий. — Подрядчики там не простые. У каждого покровители, в том числе в Сенате. Начну расторгать договоры — обиженных будет много.

— Пусть обижаются.

Пётр так ударил кулаком по столу, что подпрыгнула чернильница.

— Получишь указ с моей подписью. А Меншиков тебя поддержит. Поддержишь ведь, Александр Данилович?

Светлейший чуть помедлил, но затем склонил голову:

— Как же иначе, государь. Поддержу. Разберёмся со всеми.

Весной, едва стаял снег и лопнула промёрзшая земля, работы возобновились. Артемий почти не появлялся в Петербурге. Ночевал то в палатке, то в ближайшей деревне, ел вместе с мастеровыми и с утра до темноты объезжал стройку.

Всю трассу он разделил на десять участков и назначил на каждом ответственного десятника. Проверял глубину выемки, укрепление откосов, подгонку шлюзовых ворот. Щепотьев развозил распоряжения и привозил донесения. Он также пересчитал вороты и другие подъёмные устройства. Простые механизмы после этого стали надёжнее, а рабочим не приходилось надрываться там, где груз можно было поднять блоками.

Меншиков пожаловал на канал примерно через месяц. В расшитом кафтане, при шпаге, он стоял над котлованом и наблюдал, как землекопы вывозят грунт. Масштаб стройки, похоже, произвёл на него впечатление.

— Ну, Воронцов, задал ты работу, — проговорил светлейший. — Сто четыре версты. Не ров под Полтавой выкопать. Думаешь, управимся?

— Управимся, если поставки не сорвут.

— Поставщики у меня надёжные.

— Посмотрим.

Меншиков повернул к нему голову:

— Это ты на что намекаешь?

— Ни на что. Предупреждаю заранее: гнилой лес я принимать не стану. Ни от чужих людей, ни от ваших.

— Сурово.

— Канал не на один год строим. Если теперь всё испортим, Ладога и через сто лет будет топить суда.

Светлейший прищурился:

— Государю уже жаловался?

— Пока не на что. Но если увижу воровство, доложу.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Рабочие поблизости притихли, хотя и делали вид, будто заняты своим делом. Наконец Меншиков усмехнулся.

— Упрям ты, Артемий Сергеевич. Хорошо, уговоримся так: сперва идёшь ко мне. Я разбираюсь сам, без государя. Годится?

— Годится.

Первые серьёзные неприятности начались к середине лета. На один из участков привезли брёвна для шлюзов, а у тех сердцевина оказалась тронутой гнилью. Следом доставили битый мелкий камень, хотя по договору требовался другой.

Артемий забраковал обе партии и отправил Меншикову письмо. Ответ пришёл быстро, но был не по существу: светлейший обещал всё проверить и заверял, что положение находится под контролем.

Через неделю доставили такой же лес.

— Готовь лодку, — велел Артемий Щепотьеву. — Поедем к Александру Даниловичу.

— Предупредить?

— Не надо.

Меншикова они застали в поместье неподалёку от Шлиссельбурга. Утро выдалось тёплое. Светлейший сидел на веранде в шёлковом халате, пил кофе и просматривал бумаги. При виде незваных гостей он сразу помрачнел.

— Что случилось? Пожар?

— Пока нет, — ответил Артемий и сел, не дожидаясь приглашения. — Но будет хуже пожара, если продолжим строить из того, что нам везут.

Меншиков отставил чашку.

— Я получил твоё письмо.

— Тогда вы знаете, в чём дело. Лес гнилой, камень никуда не годится. Шлюзы из таких брёвен простоят год, много — два. Потом их поведёт, вода размоет кладку, и вместо канала получим длинное болото. Поставщиков надо менять.

— Легко сказать.

— А что тут трудного?

— Ты ведь не мальчик, Воронцов. Эти подрядчики — люди известные. За ними стоят другие люди, ещё более известные. Есть договоры, долги, обязательства. Если сейчас всё разорвать, они потеряют большие деньги.

— И пусть потеряют.

— И наживут врагов. Не только себе, но и нам.

Меншиков тяжело откинулся на спинку кресла. Артемий продолжил, не повышая голоса:

— Либо строим как следует, либо зря тратим казённые деньги. Я своё имя под гнилыми шлюзами не поставлю. Если вы не смените поставщиков, мне придётся обратиться к государю.

На веранде стало тихо. Меншиков постукивал пальцами по столу и смотрел куда-то в сад. Наконец он вздохнул:

— Всё-таки упрямец. Хорошо, сделаем по-твоему. Поставщиков заменю. Только не думай, что этим дело кончится. Руки у тех господ длинные. Могут и до тебя дотянуться.

— Пусть тянутся.

— Когда-нибудь тебя это спокойствие погубит.

После разговора положение и вправду изменилось. Недоброкачественные партии увезли, на стройку пошёл крепкий лес, затем пришёл хороший тёсаный камень. Артемий проверял поставки сам. На каждом возу выбирал несколько брёвен, осматривал торцы, простукивал обухом топора. Камень принимал только после обмера.

Меншиков поначалу ворчал, однако больше не мешал. Он прекрасно понимал, зачем Пётр дал Воронцову такие полномочия. Артемий следил не только за десятниками, мастерами и подрядчиками. В известном смысле ему поручили присматривать и за самим генерал-губернатором.

Как-то вечером Меншиков остался на одном из дальних участков. После обхода они устроились у костра. День был тяжёлым; люди разошлись по палаткам, лишь часовые маячили возле складов.

Светлейший долго грел руки над огнём, потом сказал:

— Знаешь, я ведь мог обидеться.

— Знаю.

— Мог прогнать тебя тогда с веранды. Вместе с твоими бумагами и угрозами.

— Могли.

— А не прогнал. Как думаешь, почему?

Артемий пожал плечами.

— Потому что ты один говоришь мне правду прямо в лицо, — ответил Меншиков сам. — Остальные кланяются, улыбаются, а после бегут жаловаться. Ты сначала ругаешься со мной и только потом собираешься к государю. — Вот за это тебя и терплю.

Меншиков достал флягу и протянул её Артемию.

— Наливай. Выпьем за канал. Если уж он отнял у нас столько сил, пусть хотя бы простоит подольше.

Они выпили. Ночь стояла безветренная. Над лесом густо высыпали звёзды, издали доносились оклики караульных. От костра тянуло дымом, вокруг пахло мокрой землёй и свежей сосновой щепой.

Работа шла всё лето и продолжилась осенью. Артемий заметно осунулся, в волосах прибавилось седины. Отдыхать он по-прежнему не умел. Если днём проверял шлюзы и дамбы, то ночью сидел над расчётами и ведомостями.

Канал постепенно обретал вид. Русло углубляли, берега укрепляли, на важных участках возводили каменные шлюзы. Меншиков больше не пытался экономить на материалах. Вместо этого занялся тем, что умел действительно хорошо: добывал деньги, добивался решений в Сенате, усмирял помещиков, не желавших отдавать землю, и ускорял поставки.

Пётр несколько раз приезжал с проверками. Он ходил по стройке быстро, задавал короткие вопросы и сам заглядывал в котлованы. На одном из уже законченных участков государь остановился возле шлюза и долго смотрел, как вода заполняет новое русло.

— Доброе дело выходит, — сказал он наконец. — В Европе и не такое строили, но нам стыдиться нечего. Ещё немного, и хлеб пойдёт к Петербургу без страха перед Ладогой. Тогда и торговля поднимется, и город окрепнет.

Он повернулся к Артемию:

— Своё дело ты знаешь, Воронцов.

Потом посмотрел на Меншикова:

— И ты, Александр Данилович, когда захочешь, тоже умеешь работать. Спасибо обоим.

Пётр хвалил редко, поэтому несколько простых слов значили больше любой награды.

Под вечер Артемий остался у шлюза один. Вода поднималась медленно, с едва слышным плеском, и постепенно скрывала тёмные камни кладки. За лесом садилось солнце. Свет ложился на русло длинной золотистой полосой.

Артемий смотрел на канал и думал о том, сколько уже удалось сделать. Потом перевёл взгляд туда, где за поворотом ещё копошились люди и тянулась незаконченная выемка. А впереди работы оставалось еще больше.

Глава 43. Персидский гамбит

К лету 1722 года на Ладожском канале были закончены самые тяжёлые земляные работы, хотя до открытия оставалось ещё немало. Артемий почти не покидал стройку. Весть о новом походе застала его у седьмого шлюза, где плотники навешивали дубовые ворота.

Гонец прискакал после полудня. Конь под ним хрипел и был весь в пене. Не слезая с седла, посыльный достал из-за пазухи пакет с императорской печатью.

Пётр требовал Воронцова в Петербург. Немедленно.

На следующий день Артемий уже стоял в Адмиралтействе. Слухи подтвердились: государь собирался идти на Каспий. Персия слабела с каждым месяцем. Афганцы осадили Исфахан, власть шаха Хусейна едва держалась, а в северных провинциях один за другим объявлялись самостоятельные правители. Этим спешила воспользоваться Османская империя. Турецкие войска стягивались к Кавказу, и Пётр не собирался ждать, пока они выйдут к западному берегу Каспийского моря.

На военный совет, кроме Артемия, пришли Апраксин, Толстой, Головкин и Меншиков. Посреди зала стоял длинный стол с картой. Кавказские хребты на ней были обозначены неровными коричневыми полосами, города — красными точками. Пётр упёрся ладонями в край стола.

— Персия разваливается, — сказал он. — Если мы промедлим, турок займёт всё от Грузии до моря. Тогда выгонять его оттуда придётся большой кровью. Нам нужны Дербент и Баку, а дальше — Решт. Будет у нас каспийская торговля, будет и дорога на Восток. В середине лета войско выйдет из Астрахани.

Апраксин наклонился над картой.

— Кому флот вести?

— Тебе, Фёдор Матвеевич. Суда уже собирают в Астрахани. — Пётр повернулся к Воронцову. — Артемий, на тебе высадка. Пристани, переправы, полевые укрепления. На берегу всякое может случиться: и горцы ударят, и персы. Возьми Щепотьева, Зворыкина и кого ещё сочтёшь нужным.

— Когда выезжать?

— Через три дня.

Анна-Мария поняла всё ещё до того, как муж успел снять дорожный кафтан.

— Опять война?

— Поход на Каспий.

— Далеко?

— Дальше Астрахани.

Она отвернулась, будто поправляя занавеску. За годы замужества Анна-Мария привыкла к внезапным отъездам, но легче от этого ей не становилось.

В комнату вошёл Петя. Ему недавно исполнилось четырнадцать. За последние месяцы мальчик заметно вытянулся, и старый камзол стал короток в рукавах.

— Отец, возьми меня.

Артемий не сразу ответил. Он давно ждал этих слов, хотя надеялся услышать их не теперь.

— Куда тебя брать?

— С собой. Я могу служить в инженерной команде. Чертить умею, считать тоже. Буду учеником.

Анна-Мария побледнела.

— Петя…

— Мне четырнадцать, матушка. Другие и раньше начинают службу.

— Другие меня не заботят.

Мальчик упрямо сжал губы и снова посмотрел на отца.

— Ты сам говорил, что дворянин не должен прятаться от службы. В бой я не прошусь. Буду носить бумаги, помогать при работах. Возьми хотя бы для учения.

Отказать было нетрудно. Куда труднее оказалось бы потом объяснить сыну, почему отец всю жизнь требовал от людей храбрости, а его самого оставил дома.

— Хорошо, — решил Артемий. — Пойдёшь учеником. Но запомни: приказы мои и Щепотьева исполнять без споров. Самовольно из лагеря ни шагу.

Петя широко улыбнулся.

— Не подведу.

— Это мы ещё увидим, — проворчал Артемий, скрывая собственную тревогу.

Флотилия из 274 судов с 22 тысячами пехотинцев взяла курс на Астрахань. Шла по матушке Волге. Путь занял почти месяц. За кормой остались Казань, Самара, Саратов и Царицын. Сначала по берегам тянулись густые леса, потом деревья поредели, и за Царицыным открылась степь — сухая, жёлтая, уходящая к самому небу.

Астрахань встретила их жарой, пылью и тяжёлым запахом рыбы. В городе не хватало места, чтобы уместить все войско. Солдатам приходилось ночевать в сараях и под навесами, казаки располагались прямо на берегу, неподалёку стояла калмыцкая конница.

Апраксин, командующий походом, обнял Артемия на причале. Лицо адмирала так обгорело, что казалось багровым.

— Наконец-то. Я уж думал, тебя твой канал не отпустит.

— Государь велел — отпустил.

— Тогда смотри. Судов у нас больше двух сотен, не считая мелких лодок. Высадимся у Аграханского залива, оттуда пойдём на Тарки и дальше к Дербенту.

— Берег разведан?

— Насколько возможно. Шамхал обещает содействие. Другие владельцы клянутся, что мешать не станут.

— И ты им веришь?

Апраксин усмехнулся:

— Я и себе не всегда верю. А там каждый аул живёт по собственному закону. Сегодня дадут проводника, завтра выстрелят из-за камней.

Артемий сразу занялся инженерным отрядом. Щепотьев отбирал сапёров, Зворыкин — плотников и кузнецов. Проверяли лопаты, топоры, пилы, канаты. Отдельно грузили железо для причалов и полотно для земляных корзин.

Петя оказался полезнее, чем ожидал отец. Он переписывал ведомости, нумеровал ящики, делал простые чертежи. Один раз перепутал две колонки и получил выговор. После этого стал проверять каждую цифру по трижды.

В море вышли в середине июля. Каспий встретил флот неподвижной зеленоватой водой и душной жарой. Ветер почти не помогал, галеры шли на вёслах. Солдаты сидели тесно, лошади в транспортных судах беспокойно били копытами. Питьевую воду выдавали строго по мерке.

До Аграханского залива добрались за трое суток. На берегу не было видно ни войск, ни жилья; лишь далеко в степи поднимались тонкие столбы дыма. Едва первые лодки ткнулись в песок, люди Артемия поставили сходни. Следом начали выгружать лошадей, пушки и обозные телеги.

На юг армия пошла вдоль моря. Двигались медленно. Колёса вязли в песке, от жары портилась вода, лошади слабели. Попадавшиеся на пути речки после горных дождей разливались внезапно, и сапёрам приходилось наводить переправы.

Артемий большую часть дня проводил впереди колонны. Петю держал рядом со Щепотьевым, подальше от передовых разъездов. Сын не жаловался, хотя к вечеру едва стоял на ногах. Через неделю его лицо обветрилось, руки покрылись мозолями, а дорожный кафтан окончательно потерял прежний вид.

В Тарках русское войско встретили торжественно. Шамхал Адиль-Гирей прислал всадников, а затем устроил приём. Гостей усадили на коврах, подали чай, фрукты и жареное мясо. Через переводчика шамхал говорил о дружбе, верности и общей выгоде.

Пётр слушал внимательно, задавал короткие вопросы и время от времени поглядывал на карту. Горские старшины один за другим заверяли его в мирных намерениях.

Артемий стоял у входа и наблюдал за их лицами. Слишком уж легко давались эти обещания. Впрочем, пока русская армия оставалась сильна, их, вероятно, собирались соблюдать.

После Тарков двинулись к Дербенту. Древняя крепость запирала узкую полосу между горами и морем. Взять её означало получить удобную гавань и опорный пункт на всём западном побережье Каспия.

До города оставалось несколько переходов, когда пришло дурное известие. Буря разметала транспортные суда. Часть кораблей с продовольствием погибла, другие вернулись на север. Запасов хлеба у армии оставалось ненадолго.

Совет собрали вечером, в большой походной палатке. Апраксин хмуро перебирал бумаги.

— Если идти дальше всем войском, через несколько дней придётся резать обозных лошадей. Назад повернём — горцы решат, что мы бежим.

Пётр прошёлся вдоль стола и остановился напротив Артемия.

— Что скажешь?

— Главным силам надо идти к Дербенту, — ответил Воронцов. — Отступать сейчас нельзя. А я вернусь к побережью с сапёрами и драгунами. У Сулака поставим укреплённый лагерь, устроим причал и склады. Из Астрахани вышлют новые суда, и будет куда их принять.

— Сколько людей потребуешь?

— Триста. Больше не нужно.

— А если нападут?

— Вряд ли сунутся. Форт поставим быстро.

Пётр постучал пальцем по карте.

— До осенней непогоды управишься?

— Управлюсь.

На рассвете армия продолжила путь к Дербенту, а отряд Воронцова повернул обратно. Петя, разумеется, отправился с отцом.

— Здесь опаснее, чем с главными силами, — предупредил Артемий.

— Ты же сам велел не спорить с приказами.

Щепотьев, стоявший рядом, кашлянул, пряча улыбку.

— Глядите, Артемий Сергеевич. Весь в отца.

— Вот этого я и опасаюсь.

Место для лагеря выбрали у устья Сулака. Берег там позволял подводить лодки близко к суше, а река давала пресную воду. В первый же день насыпали вал и обозначили линию палисада. Затем принялись за склады и причал.

Леса поблизости было мало, поэтому каждое бревно шло в дело. Артемий упростил устройство пристани: в дно забивали сваи, сверху клали поперечины и настил. Этого хватало, чтобы разгружать небольшие суда. Петя переносил размеры с отцовского чертежа и следил, чтобы плотники не путали метки.

Работали от рассвета до темноты. Через неделю лагерь уже можно было оборонять. Через две в нём стояли землянки, пороховой погреб и два крытых склада. У берега качалась готовая пристань.

Однажды утром Петя прибежал к отцу с караульной вышки.

— Паруса! На севере!

Артемий поднялся на вал и приложил к глазам трубу. На горизонте действительно показались суда. Вскоре стало видно русские флаги.

Из Астрахани привезли муку, сухари, солонину и порох. К вечеру первые мешки уже лежали в новых складах. Путь снабжения был восстановлен.

Через несколько дней явился курьер от государя. Записка оказалась короткой: «Мне доложили. Молодец. Жди нас».

Дербент сдался без боя в конце августа. Наиб Имам-Кули-хан встретил Петра у городских ворот и передал ему серебряные ключи. Над крепостной стеной подняли русский флаг. Главная цель летнего похода была достигнута, хотя борьба за каспийские земли только начиналась.

Из-за потери транспортов Пётр не стал вести армию дальше на юг. Войска повернули к Сулаку, а затем морем и сушей отправились обратно к Астрахани. В построенном Воронцовым лагере оставили гарнизон и запас продовольствия.

В Петербург Артемий с сыном вернулся поздней осенью. Анна-Мария выбежала им навстречу и сначала обняла Петю, потом мужа. Она плакала и смеялась одновременно, ощупывала сыну плечи, будто хотела убедиться, что он действительно цел.

Глава 44. Триумф и пепел

Пётр вернулся из Персидского похода в декабре 1722 года. В Москве к его приезду готовились несколько недель. Улицы чистили от снега, дома вдоль Тверской украшали полотнищами, владельцам лавок велели привести в порядок вывески. Государь хотел въехать в старую столицу победителем — так, чтобы это запомнили надолго.

Перед Тверскими воротами поставили триумфальную арку. Деревянные фигуры Славы и Победы сверкали свежей позолотой, а под двуглавым орлом крупными буквами значилось: «Петру Великому, Отцу Отечества, покорителю Каспия». По обе стороны улицы стояли гвардейцы. Мороз был крепкий, солдаты дышали в рукавицы и незаметно шевелили пальцами в сапогах.

К полудню ударили колокола. Звонили повсюду, и скоро отдельные удары слились в сплошной гул. Толпа загодя заполнила улицу. Одни пришли сами, других пригнали квартальные. Люди толкались, бранились за лучшие места и время от времени принимались кричать «Виват!», хотя государь ещё не показался.

Артемий стоял вместе с офицерами свиты, позади Меншикова и Апраксина. В Москву он приехал прямо с Ладожского канала и переодеться не успел. На плечах оставался дорожный плащ, забрызганный грязью у самого подола.

Петя держался рядом. Он сам напросился на встречу, а теперь вытянул шею, стараясь заглянуть поверх чужих шляп.

— Не вертись, — сказал Артемий. — Увидишь.

— Я и не верчусь.

Тут за воротами прогремел салют. Петя вздрогнул и сразу покраснел, заметив отцовскую улыбку.

Показался Пётр. Он ехал на белом коне, в зелёном преображенском мундире. После похода государь похудел, лицо у него обветрилось, под глазами легли тёмные тени. Впрочем, сидел он прямо и на приветственные крики отвечал взмахом треуголки.

За ним двигалась свита. Потом шли представители Дербента и горских владетелей, доставленные в Москву для участия в торжествах. В толпе их тотчас объявили пленниками. Особенно много глаз привлекал старик в дорогом персидском халате. Он смотрел перед собой и не обращал внимания ни на колокола, ни на любопытных москвичей.

Замыкали шествие телеги с добычей. Везли ковры, сабли, ружья, медные сосуды и несколько небольших пушек. На стволах виднелись надписи арабской вязью.

— И это всё? — раздалось неподалёку. — При Алексее Михайловиче побогаче возвращались.

Говорил пожилой боярин в длинном старомодном кафтане. Артемий повернул голову, но тот уже отступил за спины соседей.

Петя потянул отца за рукав:

— Он победе не рад?

— Может, и рад. Только виду не подаёт.

— Почему?

— Потому что при Петре всегда найдётся человек, которому прежние времена кажутся лучше.

Петя хотел спросить ещё что-то, но вокруг опять закричали. Государь как раз проезжал под аркой. Сверху посыпались еловые иглы и комья снега, стряхнутые пушечным залпом.

Вечером гостей собрали в Грановитой палате. После уличного холода здесь было душно. Свечи чадили, от мокрых кафтанов пахло сырой шерстью, слуги с трудом протискивались между столами. Еды приготовили столько, будто ожидали накормить полк: осетры, поросята, дичь, пироги. Вино разливали без меры.

Пётр принимал поздравления от Сената, Синода и иностранных послов. Феофан Прокопович говорил долго. В его речи государь оказался в одном ряду с Александром Македонским, Цезарем и едва ли не со всеми героями древности. Пётр слушал, положив ладонь на подлокотник. Лишь однажды он поморщился и тихо сказал что-то стоявшему рядом секретарю.

Артемия посадили возле Меншикова. Светлейший пил мало, зато смеялся громко и охотно поддерживал каждый тост. Артемию это показалось подозрительным. Когда князь бывал по-настоящему доволен, ему не требовалось изображать веселье.

— Что с тобой, Александр Данилович?

— А что со мной?

— Третий раз подносишь кубок ко рту и ни разу толком не выпил.

Меншиков посмотрел на вино, словно только сейчас его заметил.

— Жалко переводить. Скоро и такого не останется.

— Казна пуста?

— В казне ветер. Флот, провиант, лошади, артиллерия — всё стоило денег. Теперь надо держать гарнизоны на Каспии, чинить суда, строить пристани. А мы арку возвели, салют палим, иностранцев кормим.

— Сам же за пиром сидишь.

— Не мог же я каши попросить.

Меншиков наконец выпил и поставил кубок.

— Южные земли принесут доход, — добавил он. — Лет через пять, если там всё удержим. Только полкам жалованье требуется сейчас.

— Пётр знает?

— Он ведомости лучше казначеев помнит. Ты на него посмотри. Все празднуют, а он в уме считает.

Государь и впрямь был мрачен. Он выслушивал очередное поздравление, рассеянно кивая, и барабанил пальцами по столу.

Пир затянулся. Когда первые гости начали расходиться, Артемий отыскал Петю и уже собирался уходить, но в дверях появился денщик.

— Артемий Петрович, государь требует.

Пётр ждал в боковом коридоре. Здесь было прохладно, музыка доносилась сквозь стену глухими обрывками. Император расстегнул ворот мундира и вытер платком лоб.

— Садись не станем, разговор короткий. Что о ревизии слышал?

— Сказки подают неохотно. Людей утаивают.

— Не людей — деньги утаивают, — отрезал Пётр. — В одном поместье младенцев не записали, в другом стариков за мёртвых выдали. А кое-где три двора свели в один, чтобы меньше платить. Хитрецы.

Он прошёлся по коридору, тяжело ступая каблуками.

— Подворную подать отменим. Платить станут с каждой мужской души, от малого до старого. По семьдесят четыре копейки в год. Но прежде надо всех пересчитать, иначе опять обманут.

— За год такую работу не закончить.

— За год и не закончат. А начать придётся нынче. Ты поедешь в Новгородскую губернию и проверишь поданные сказки.

Артемий не ответил сразу. С чиновниками ему доводилось иметь дело и прежде. Порой осада крепости требовала меньше терпения, чем разговор с приказным, который потерял нужную бумагу.

— Полномочия дадите?

— Указ получишь завтра. Потребуются старые книги — изымай. Найдёшь утаённые деревни — записывай. Предложат взятку — хватай обоих, и того, кто даёт, и того, кто помогает. Докладывать будешь мне.

— Понятно, государь.

Пётр выглянул за плечо Артемия. Петя стоял в конце коридора и ждал отца.

— Сына с собой возьми.

— В Новгород?

— Туда. Пусть увидит службу не на чертеже. Крепости строить научится, а людей понимать — нет.

Пётр хлопнул Артемия по плечу и вернулся в палату. Почти сразу оттуда донеслись крики и звон разбитого кубка.

В начале января Артемий выехал из Москвы. С ним отправились Петя, Щепотьев, двое писарей и небольшой солдатский конвой. Город остался позади ещё до рассвета. Над крышами висел дым, на дороге скрипел свежий снег.

Новгородский тракт Артемий знал хорошо, но прежде ездил по нему с другими заботами. Тогда в обозах лежали инструменты, железо и чертежи укреплений. Теперь в сундук уложили государев указ, писцовые книги и бумагу для переписи.

Щепотьев дремал напротив, нахлобучив шапку до бровей. Петя сидел рядом с отцом и обеими руками держал кожаную папку.

— А если помещики крестьян не покажут? — спросил он.

— Покажут часть.

— А остальных спрячут?

— Скорее на бумаге потеряют. Напишут, что умерли, сбежали или никогда у них не жили.

Петя подумал.

— Как тогда их искать?

— Сверять списки. Смотреть, сколько в деревне дворов, кого крестили в церкви, кого брали в рекруты. Спрашивать соседей.

Щепотьев, не открывая глаз, пробормотал:

— И старосту спрашивать дважды. Во второй раз ответы обычно другие.

— Почему? — удивился Петя.

— Потому что между первым и вторым разговором он успеет понять, кого боится больше.

Артемий усмехнулся. Петя раскрыл папку и записал эту мысль, старательно выводя буквы на ходу.

Сани тряхнуло на выбоине. Щепотьев выругался и плотнее запахнул тулуп. По сторонам тянулись заснеженные поля; деревни попадались редко. Крестьяне у дороги останавливались и молча смотрели вслед государевым саням.

До Новгорода оставалось несколько дней. Там ждали воеводские отчёты, путаные списки и помещики, заранее уверенные, что любого проверяющего можно уговорить или купить. Стрелять здесь никто не собирался. Оттого предстоящая служба легче не становилась.

Глава 45. Ревизские души

К концу декабря московские торжества сошли на нет. Гости разъехались, арки начали разбирать, и Пётр вернулся к делам, которые не терпели промедления. Одним из них была ревизия.

Перепись начали ещё в 1718 году. Помещики, монастыри и государственные волости должны были подать списки мужчин — от младенцев до глубоких стариков. По этим спискам, названным ревизскими сказками, государь намеревался заменить прежнюю подворную подать подушной.

С дворами давно творилось бог знает что. Ради уменьшения налога несколько семей записывали живущими в одной избе, дворы объединяли на бумаге, пустые объявляли жилыми, а жилые — заброшенными. Казна год за годом теряла деньги, без которых нельзя было содержать армию и флот.

Теперь платить предстояло с каждой учтённой мужской души. Размер подати ещё уточнялся; в расчётах чаще всего называли семьдесят четыре копейки в год. Для отдельного крестьянина сумма была тяжёлой, а для государства, если собрать её с миллионов людей, — спасительной.

На бумаге всё выглядело стройно. На деле же присланные сказки оказались набиты ложью. Одни владельцы не вписывали младенцев, другие объявляли взрослых мужчин беглыми или умершими. Случалось и так, что из целой деревни в списках оставалась едва ли треть жителей.

Пётр велел проверить сказки на местах. В губернии отправили офицеров с писцами и солдатами. Артемию досталась Новгородская губерния. Вместе с ним ехали два подьячих из Камер-коллегии, несколько писцов и небольшой караул. Петю отец тоже взял с собой — не только по совету государя. Пора было мальчику увидеть, как выглядят царские указы за пределами столичных кабинетов.

В начале января отряд выехал из Москвы по Новгородской дороге. Мороз стоял такой, что на лошадиных мордах сразу намерзал иней. Полозья визжали по плотному снегу, люди прятали лица в поднятые воротники. На постоялых дворах приходилось подолгу отогревать руки, прежде чем браться за перо.

До Новгорода Артемий не доехал. По дороге он свернул к Старой Руссе: оттуда поступало особенно много жалоб на путаницу в сказках. Губернские чиновники объясняли её небрежностью писцов, однако Артемий подобным объяснениям давно не верил.

В городе о его приезде узнали заранее. Когда сани проезжали по улицам, лавочники торопливо закрывали двери, а попадавшиеся навстречу дворяне отворачивались или ныряли в переулки. Случайным совпадением это не выглядело.

Ревизоров разместили у воеводы Бутурлина, грузного старика с рыхлым лицом и маленькими цепкими глазами. Хозяин встретил гостей на крыльце, распорядился отнести вещи и сразу повёл их к столу.

— С дороги-то надобно согреться, господин Воронцов. Поросёнок заливной, грузди, настойка рябиновая…

— После, — сказал Артемий. — Сначала книги.

Улыбка у Бутурлина дрогнула.

— Книги в приказной избе. Только там, признаться, не всё ещё разобрано.

— Вот и разберём.

В приказной избе было душно, пахло воском, старой бумагой и мокрыми тулупами. Главный подьячий Хлопов ожидал их возле стола. Долговязый, высохший, с морщинистым лицом, он поклонился ровно настолько, насколько требовала служба.

Артемий велел принести ревизские сказки по городу, монастырским владениям и ближайшим волостям. Петя сел рядом. Они просмотрели одну связку, потом другую. Чем дальше, тем удивительнее становились цифры.

— Здесь на Старую Руссу и приписанные к ней земли едва три сотни душ выходит, — наконец произнёс Артемий. — Куда остальные делись?

Хлопов пожал плечами:

— Кто умер, кто сбежал. Иные в солдатах, иные на заработках. Народ нынче подвижный.

— Очень подвижный. По старым книгам было больше двух тысяч.

— Старые книги, ваше благородие, тоже без ошибок не писаны.

Артемий положил ладонь на раскрытую сказку.

— Значит, почти две тысячи мужчин исчезли за три года?

— Стало быть, так.

— Мор у вас был?

— Не припомню.

— Может, война через уезд прошла?

Хлопов чуть усмехнулся:

— До войны, слава богу, не дошло.

Врал он спокойно, без суеты. Видимо, не первый раз и не первому проверяющему.

— Завтра едем по деревням, — сказал Артемий.

— В такой мороз? Дороги там плохи. Вот по весне…

— Завтра.

Утром стало ещё холоднее. Первой проверили деревню Большие Мхи, принадлежавшую одному из старорусских монастырей. Едва сани остановились у старостиной избы, Артемий приказал собрать мужчин.

Староста заметался. То уверял, что многие ушли в лес, то говорил, будто половина деревни лежит в горячке. Солдаты прошли по дворам, и через полчаса возле часовни стояли около восьмидесяти мужчин и мальчиков. Матери принесли даже грудных детей.

В монастырской сказке значилось двадцать три души.

Артемий несколько раз пересчитал строки, хотя ошибиться было трудно.

— Кто составлял список?

Староста снял шапку и уставился в снег.

— Не знаю, батюшка.

— Ты под ним крест поставил.

— Велели — поставил. Я грамоте не обучен.

— А остальные кто? — Артемий указал на толпу. — Мертвецы?

Крестьяне молчали. Ребёнок на руках у молодой женщины заплакал, она принялась торопливо его укачивать.

— Не губите нас, — вдруг сказала пожилая баба. — Не сами придумали. Что приказали, то и сделали.

Староста резко обернулся к ней, но Артемий уже услышал.

— Кто приказал?

Женщина испуганно перекрестилась и попятилась. Отвечать она не стала.

— Старосту под караул, — распорядился Артемий. — В избе искать бумаги. Петя, садись и пиши всех заново.

На телегу положили доску. Петя устроился за ней, достал чернильницу, согрел перо пальцами.

Мужики подходили по одному. Называли себя, отцов, сыновей и возраст. Некоторые сбивались, путали годы, оглядывались на старосту. Приходилось спрашивать повторно, сверяться с церковными записями. Работа шла медленно, зато к полудню вместо двадцати трёх душ в новой сказке стояло семьдесят девять.

В старостиной избе солдаты нашли узел с бумагами. Среди хозяйственных счетов лежал черновой список жителей. Там были отмечены все мужчины. Нашлось и письмо монастырского эконома: в сказку предписывалось вносить лишь тех, кого невозможно скрыть.

— Кто об этом знал? — спросил Артемий у старосты.

Тот долго молчал, потом сдался:

— Эконом знал. Настоятель тоже.

— Воевода?

— И воевода.

— Что он получал?

— По полтине с утаённого двора. Кто не давал, тому грозил сына в рекруты записать.

Артемий перечитал письмо, сложил его и спрятал за пазуху. После этого велел сворачивать перепись и возвращаться в город.

В Старую Руссу въехали уже в темноте. Не переодеваясь и не заходя в отведённую ему комнату, Артемий прошёл в канцелярию. Бутурлин ужинал там один. На столе стояли жареный гусь и графин с настойкой.

Увидев ревизора, воевода отложил вилку.

— Что же вы так поздно? Я велел ужин держать.

— Был в Больших Мхах.

Рука Бутурлина замерла над тарелкой.

— И что там?

— В сказке двадцать три души. Насчитали семьдесят девять. Нашли подлинный список и письмо монастырского эконома. Староста показал, что вы брали деньги за укрытие дворов.

— Оговорил! — поспешно выкрикнул Бутурлин. — Мужик спасает свою шкуру. А книги Хлопов составлял, с него и спрашивайте.

— С него спросят. Но уездом управляете вы.

Воевода поднялся. Лицо его стало серым.

— Господин Воронцов, мы же взрослые люди. В книгах везде непорядок. Разве возможно каждого младенца сыскать? Сегодня он здесь, завтра помер. А иной крестьянин ушёл, вернулся…

— Младенцы вам полтины не дают.

Бутурлин осёкся.

— До окончания следствия останетесь в доме, — продолжил Артемий. — У дверей будет караул. Канцелярию опечатать.

— Вы не имеете права!

— Полномочия привезены за подписью государя. Хотите взглянуть?

Бутурлин тяжело опустился на стул. Больше он не спорил.

Хлопова задержали в ту же ночь. При обыске у него обнаружились расписки помещиков, монастырские письма и две счётные тетради: одна предназначалась для проверки, вторая отражала настоящие сборы. После этого дело перестало быть спором против слова старосты.

Артемий отправил Меншикову срочного гонца. Светлейший находился неподалёку по делам своих владений и через несколько дней приехал в Старую Руссу. До вечера он изучал бумаги, изредка задавая короткие вопросы.

— Бутурлина давно знаю, — сказал он наконец. — Не святой, конечно. Но чтобы так нагло…

— Здесь дело не в одном Бутурлине. По одному монастырскому селу скрыто больше половины жителей. Если в других уездах то же самое, казна теряет огромные деньги.

— Государь взбесится.

— Для того и нужен точный доклад.

Меншиков провёл ладонью по лицу.

— Готовь. Я приложу своё заключение.

Вечером Петя долго сидел у печи, растирая озябшие пальцы. За дни проверки он заметно притих. Поездка, представлявшаяся ему приключением, оказалась бесконечной чередой допросов, грязных изб и перепуганных людей.

— Их казнят? — спросил он.

— Не думаю. Бутурлина лишат должности и имения, потом, скорее всего, сошлют. Хлопову достанется строже.

— А крестьяне почему согласились врать?

— Потому что боялись и налога, и начальства.

— Значит, они тоже виноваты?

Артемий не ответил сразу.

— Виноваты. Только вина у всех разная. Староста взялся укрывать людей. Воевода на этом наживался. А мужик промолчал, потому что знал: заговорит — отдадут сына в солдаты или разорят двор.

— Но государю деньги нужны.

— Нужны. Армию кормить надо, корабли строить надо. Без подати государство не удержится. Только люди этого государства видят прежде всего сборщика у своих ворот. До армии и кораблей им дела нет.

Петя подвинул к огню полено.

— Когда они привыкнут?

— Не скоро. Может быть, ты доживёшь.

Через неделю донесение ушло в Санкт-Петербург. Бутурлина и Хлопова отправили под стражей в Новгород, имущество обоих описали. Следом начались обыски у монастырских экономов и помещичьих приказчиков. Выяснилось, что скрывать души здесь привыкли не поодиночке: одни платили воеводским людям, другие подкупали писцов, третьи заранее переводили крестьян в дальние деревни.

Весть об арестах разошлась быстро. Помещики перестали появляться у ревизоров с подарками и всё чаще присылали поверенных. Крестьяне, напротив, понесли жалобы. Большая часть была правдивой, некоторые сводили старые счёты с соседями. Каждое показание приходилось проверять.

К весне сверку в основных уездах Новгородской губернии закончили. Исправленные сказки отправили в столицу. До настоящего сбора подушной подати оставалось ещё время: требовалось утвердить общую численность душ и окончательную ставку. Но теперь у казны появились хотя бы более правдивые расчёты.

Артемий вернулся в Санкт-Петербург измученным. Несколько месяцев он почти ежедневно проводил в дороге или над книгами. Петя тоже устал, хотя никому в этом не признавался.

Пётр принял Артемия в Летнем дворце. Государь выглядел не здорово: осунулся, под глазами залегли тёмные тени. Доклад он уже прочёл и держал перед собой раскрытым.

— Хорошо поработал, — сказал Пётр. — Грязи много нашёл.

— Это только одна губерния, государь.

— Знаю. В других не чище.

Он закрыл доклад и отодвинул его в сторону.

— Теперь будет тебе другое дело. Об Урале что слышал?

— Демидовы ставят новые заводы. Строгановы расширяют старые промыслы.

— Ставят, — кивнул Пётр. — Да каждый тянет к себе. За лес дерутся, за руду, за людей. Мне же нужен казённый завод, не хуже частных, а лучше. С плотиной, фабриками и поселением, устроенным как следует.

Пётр встал и подошёл к разложенной на соседнем столе карте.

— Здесь надобно искать, ближе к хорошей воде и руде. Татищев поможет. Возьмёшь мастеров с Тулы, Липецка и олонецких заводов. Людей дадим, деньги тоже. Через год хочу увидеть первый металл.

— Срок мал, государь.

— Большой всякий сумеет назначить. Ты сделай в малый.

Артемий наклонился над картой. После ревизских сказок, подьячих и крестьянских жалоб это дело казалось почти желанным. Но он слишком хорошо знал, что за несколькими линиями на бумаге скрываются леса, бездорожье, тысячи работников и борьба за каждую телегу припасов.

Пётр словно угадал его мысли.

— И ещё. Демидовы со Строгановыми грызутся. Башкиры неспокойны. Воеводы тамошние покрывают воров. Получишь указ действовать моим именем. Кто станет мешать казённому строительству — под суд, невзирая на чин.

— Понял, государь.

— Тогда готовься. Весной выезжай.

Артемий выпрямился.

— Так точно.

Глава 46. Каменный пояс

В последних числах апреля 1723 года, когда Нева освободилась ото льда и дороги немного подсохли, из Петербурга вышел обоз. Два десятка телег везли инструменты, книги, свёрнутые в трубки чертежи, провиант и походное имущество. В первой коляске разместились Артемий Воронцов, его сын Петя, Василий Никитич Татищев и Щепотьев. Охрану поручили Зворыкину. Под его началом находились двадцать драгун, полученных по особому распоряжению.

Ехать предстояло через Москву, Владимир, Нижний Новгород и Казань, а оттуда — дальше на восток, к Уральским горам. На Исети следовало возвести новый казённый завод: с плотиной, домнами, молотовыми фабриками и слободами для мастеровых.

Первые дни продвигались медленно. Весенняя дорога не успела окрепнуть, колёса проваливались в грязь по ступицы. Телеги приходилось вытаскивать лошадьми, а иногда и всей командой. Артемий сперва пытался сердиться, затем оставил это бесполезное занятие. От крика грязь мельче не становилась.

В Твери к ним присоединились мастера, вызванные с тульских заводов. Среди них был Ерофей Кривов, литейщик, с которым Артемий уже работал прежде. Кривов мало изменился: всё такой же коренастый, широкоплечий, с обожжёнными руками и привычкой хмуриться даже тогда, когда был доволен. Он привёз троих учеников и несколько ящиков собственного инструмента, не доверив его обозным.

Едва выбрались за город, Ерофей перебрался в коляску к Воронцову.

— Объясни толком, Артемий Сергеевич, что строим, — потребовал он, разворачивая сушёного леща. — В бумагах одно начальственное слово. «Завод великий», «производство надлежащее». А сколько домен — не сказано.

— Начнём с двух, — ответил Артемий. — Потом добавим, если воды и руды хватит. Плотина будет держать весь заводской пруд. Ниже поставим домны и молотовые. Рядом — кузницы, склады, лесной двор и жильё для мастеровых.

— Значит, не завод, а город.

— Со временем и город построим.

Кривов отломил рыбий хвост и задумчиво пожевал.

— А железо там какое?

— Хорошее, — сказал Татищев. — Рудных мест много. Возле Нижнего Тагила есть гора Высокая, почти целиком железная. Южнее залегают ещё более богатые руды. На Исети сырья тоже достаточно, а леса и воды пока в избытке.

Один из его учеников, белобрысый парень по имени Федька, спросил:

— А Демидовы близко?

— Достаточно близко, чтобы следить за нами, — ответил Татищев.

Кривов хмыкнул.

— Про них в Туле всякое рассказывают.

— Половина рассказов — враньё, — заметил Василий Никитич. — Беда в том, что другая половина похожа на правду. Никита Демидович государю служит исправно, железо даёт хорошее, но чужих заводов возле своих не любит.

— Кто же любит конкурента под боком?

— Казённый завод — не торговая лавка, — сказал Артемий. — Он нужен не ради прибыли одного хозяина. Флоту требуются якоря, армии — пушки и ядра. Казна не должна зависеть от частных поставщиков.

— Это ты Демидовым скажи, — проворчал Кривов. — Мне объяснять не надо. Я лить буду.

На том разговор и закончился.

В Москве задержались на три дня. Надлежало докупить муку, крупу, полотно, железные скобы и верёвки, а заодно забрать служащих горного ведомства. Артемий большую часть времени провёл на складах и постоялом дворе, проверяя груз. После первой же сверки обнаружилась пропажа двух бочек пороха. Обозные клялись, что приняли всё по описи. Бочки нашлись к вечеру в соседнем сарае: их по ошибке сгрузили вместе с казённым свинцом.

Пользуясь свободным часом, Артемий заглянул в Ратушу. Когда-то здесь ему пришлось разбираться с Коровиным, укрывавшим соль от пошлины. Теперь за столами сидели другие люди — моложе прежних, в немецких камзолах, с аккуратно подшитыми книгами. Писали быстро, отвечали без долгих поклонов. Один узнал Воронцова и даже поднялся навстречу.

Перемены шли. Не так скоро, как хотелось государю, и уж точно не так гладко, как значилось в указах, но прежнего порядка здесь больше не было. Артемий вышел на улицу с редким чувством удовлетворения.

За Москвой дорога повернула на восток. Проехали Владимир, миновали белокаменные соборы, переправились через Клязьму, затем добрались до Оки. Деревни попадались всё реже. Между ними тянулись леса, мокрые после весенних дождей. На торгах рядом с русской речью всё чаще слышались татарские и чувашские слова.

В Нижнем Новгороде обоз пополнился мастерами, прибывшими с липецких заводов. В Казани их дожидались несколько специалистов с Олонца. В результате под началом Татищева собралось около сорока человек: литейщики, плотинные мастера, кузнецы, рудознатцы и два чертёжника. Каждый вёз свой инструмент. Кривов, например, захватил даже формы для пробных отливок и никому не позволял к ним прикасаться.

Вечерами Татищев вызывал людей по одному. Расспрашивал, где работали, какие домны видели, умеют ли определять качество руды, знают ли устройство водяного молота. Ответы заносил в отдельную тетрадь. После бесед менял состав артелей, сводя опытных мастеров с молодыми.

Однажды Артемий застал его у костра далеко за полночь. Василий Никитич, прищурившись, разбирал исписанный лист. Свеча оплыла и едва не погасла от ветра.

— Вы когда спите? — спросил Воронцов.

— Когда едем по ровной дороге.

— То есть почти никогда.

Татищев рассмеялся и отложил бумагу.

— Дел много. Завод построить недостаточно. Нужны описания руд, карты месторождений, единые правила для горных работ. Сейчас каждый заводчик ведёт дело как привык. Один руду бережёт, другой выбирает богатое место, а остальное бросает. Так недра надолго не сохранятся.

— Хотите описать весь Урал?

— Не только Урал. Всё государство, если времени хватит. Государь обещал поддержать.

— Поддержит. Такие замыслы ему по нраву.

— Наши замыслы, Артемий Сергеевич, — поправил Татищев. — Вы тоже в стороне не стоите.

От Казани путь стал тяжелее. Хороший тракт скоро кончился. Приходилось искать броды, чинить мостки, рубить поваленные деревья. Леса постепенно отступили, впереди легла открытая степь. Ветер шёл по ковылю длинными серыми волнами, пахло полынью и сырой землёй.

Иногда обоз встречал башкирские кочевья. У пологих холмов стояли войлочные юрты, рядом паслись табуны. Мужчины провожали телеги настороженными взглядами, но к оружию не тянулись. Татищев, знавший несколько татарских слов и умевший объясниться через переводчика, останавливался для разговора со старейшинами.

Жалобы повторялись: заводские приказчики забирают лес, отводят под рудники пастбища, требуют подводы без платы. В одном месте люди показали участок у речки, где им запретили косить сено, хотя руду там ещё не добывали. Татищев записал имена приказчиков и название волости.

Когда снова тронулись, он долго молчал.

— Если так пойдёт дальше, получим бунт, — сказал он наконец. — Людям негде будет пасти скот.

— Заводам тоже нужна земля, — возразил Артемий. — Без леса не будет угля, без угля — железа.

— Нужна. Но брать всё подряд нельзя. Земли здесь много, а жадность у приказчиков ещё больше.

Артемий не ответил. В словах Татищева была правда. Однако составить разумное положение на бумаге проще, чем заставить соблюдать его за тысячу вёрст от столицы.

К началу июня степь окончательно зазеленела. Днём стояла жара, по вечерам над низинами поднимался туман. Однажды утром впереди показалась тёмная неровная полоса. По мере приближения она распалась на отдельные хребты, поросшие лесом.

Каменный Пояс.

Татищев придержал коня и обернулся к остальным.

— Добрались, господа. Теперь начинается настоящая работа.

Петя ехал рядом с отцом и не сводил глаз с гор. До сих пор он знал их лишь по рисункам и описаниям. Артемий смотрел спокойнее. Он уже бывал в этих местах, видел демидовские заводы и запомнил тяжёлый гул молотов, дым над домнами, чёрный снег у угольных дворов. Ещё тогда он подумал, что Урал не может навсегда остаться владением нескольких заводских семей. Теперь сюда пришла казна.

Через несколько дней обоз достиг Исети. Татищев привёл людей к месту, которое присмотрел заранее. Река здесь шла между невысокими берегами, образуя широкую долину. Ниже русло сужалось — удобно для плотины. Кругом стоял сосновый лес, поблизости имелись выходы железной руды.

Артемий спешился и вместе с плотинными мастерами прошёл вдоль берега. Измерили ширину русла, проверили глубину шестами. Вода была холодной и быстрой. Весенний подъём уже спадал, на кустах остались полосы ила, по которым можно было определить высоту половодья.

Татищев развернул чертёж прямо на крышке походного сундука.

— Плотину ставим здесь. Если поднять воду на четыре сажени, пруда хватит для доменных мехов и молотов.

— Берег выдержит? — спросил Артемий.

— Левый придётся укрепить. Зато справа грунт крепкий.

К ним подошёл Кривов, вытер ладонью вспотевший лоб и посмотрел сперва на реку, потом на лес.

— Руду покажите.

Рудознатец принёс несколько кусков, добытых неподалёку. Ерофей разбил один молотком, осмотрел излом и провёл по нему пальцем.

— Лить можно, — решил он. — Но сначала пробу сделаем. Без пробы домну закладывать не дам.

— Сделаем, — согласился Артемий.

К вечеру разбили лагерь. Драгуны поставили палатки, огородили место для лошадей и выставили караул. Мастера сложили инструменты под навесами. Провиант убрали подальше от реки, на сухой пригорок. Щепотьев занялся учётом запасов, Зворыкин осмотрел окрестности и определил места для постов.

На следующее утро приступили к разметке. В землю забивали колья, между ними натягивали шнуры. Татищев определял линию плотины, Артемий размечал площадки под домны, молотовые и склады. Ниже по течению отвели место для кузниц, подальше от них — жилую слободу. Петя записывал размеры и помогал чертёжникам переносить их на план.

Работа продолжалась до темноты.

Ночью Артемий сидел у костра и просматривал дневные записи. В лагере постепенно стихало. Из леса тянуло сыростью, над рекой белел туман. Кривов подошёл без спроса, присел на обрубок бревна и протянул руки к огню.

Некоторое время он молчал.

— Место хорошее, — произнёс литейщик. — Вода есть, лес рядом. Руда, похоже, не обманула.

— Тебе редко всё нравится сразу.

— Мне и сейчас не всё нравится.

— Что именно?

Кривов покосился на тёмную реку.

— Демидовы. Казённый завод им поперёк горла встанет. Я ещё в Туле видел, как их люди торгуются. За копейку удавятся, а тут не копейка — целый Урал.

— Указ подписан государем.

— Указ далеко, а их приказчики близко. Рабочих могут переманить. Угольщикам приплатить, чтобы к нам не шли. Подводы задержать. Плотину ночью подпалить, если совсем прижмёт.

— Караул у нас есть.

— Караул за всем не уследит.

Воронцов закрыл тетрадь. Возражать было нечего. Он и сам ожидал сопротивления. Демидовы привыкли считать здешние рудники и леса своей вотчиной, хотя формально служили казне. Новый завод нарушал установившийся порядок.

Но возвращаться было поздно, да Артемий и не собирался.

— Пусть мешают, — сказал он. — Завод всё равно будет построен.

На рассвете лагерь подняли ударами в медную доску. Плотники взялись за топоры, землекопы понесли к реке лопаты и кирки. В лесу затрещали первые сосны.

Строительство началось.

Глава 47. Завод на Исети

В первый месяц на Исети творилось настоящее столпотворение. С рассвета над рекой принимались за топоры, и только в темноте работа понемногу стихала. Солдаты, наёмные плотники, мастеровые, приписные крестьяне из окрестных деревень и работники из башкирских улусов валили лес, жгли кустарник, корчевали пни. Одни рыли котлованы, другие подвозили брёвна и камень. Телеги вязли в размокшей земле, лошади выбивались из сил, десятники надрывали глотки.

Весь завод Артемий и Татищев разделили на четыре строительных участка.

Выше по течению возводили плотину. От неё зависело всё остальное: уровень заводского пруда, напор в каналах, работа водяных колёс, мехов и тяжёлых молотов. Ниже по реке готовили основания для домен. На левом берегу поднимались молотовые фабрики, где предстояло переделывать чугун в кованое железо. Правый берег отвели под слободу. Там рубили казармы для мастеровых, отдельные избы для семейных, склады, лазарет и несколько домов для заводского начальства.

На бумаге порядок выглядел простым, но на деле все обстояла по другому: то не хватало скоб, то привезённый камень оказывался непрочным, то вода заливала свежий котлован.

Артемий почти поселился на стройке. Утром его видели на плотине, к полудню он околачивался домен, а к вечеру перебирался к складам или склонялся в канцелярской палатке над ведомостями. Он проверял размеры, ругался с подрядчиками, выслушивал мастеров, разбирал разные жалобы. За несколько недель он похудел, оброс бородой и стал заметно резче в разговоре. Однако глаза оставались прежними — беспокойными и упрямыми. Татищев ещё в Петербурге заприметил, что упрямым взглядом Воронцов смотрит на дело, которое решил довести до конца любой ценой.

Петя старался не отставать от взрослых. Тяжёлых брёвен ему, разумеется, не доверяли, зато он носил инструменты, записывал расход железа и помогал сверять расчёты. По вечерам мальчик устраивался возле костра и переносил отцовские чертежи в свой альбом. Иногда засыпал прямо над листами, и тогда Артемий молча забирал у него карандаш и отправлял спать.

К середине июня плотину возвели примерно наполовину. Вода перед ней уже заметно поднялась. На левом берегу постоянно заливало выработки, поэтому там день и ночь действовали два водоотливных насоса. Устройства были грубые, с конным приводом, часто скрипели и требовали ремонта, но со своей работой справлялись.

Однажды вечером Артемий сидел возле палатки и впервые за день спокойно курил трубку. Солнце опустилось за лесистые увалы; верхушки сосен ещё светились, а у воды уже легла тень. Из лагеря доносились стук посуды, кашель, отдельные голоса.

Подошёл Татищев. По лицу его Артемий сразу понял: отдых закончился.

— Артемий Сергеевич, к нам приехали.

— Кто?

— Акинфий Никитич Демидов. С ним человек десять. Остановились у восточного караула и требуют встречи.

Артемий вытряхнул трубку о каблук и поднялся.

— Сам приехал, значит. Пойдём, послушаем.

Акинфий Демидов ожидал у края лагеря. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти, широкоплечий, с тяжёлым подбородком и внимательными глазами. Дорогой одежды он не надел: добротный тёмный кафтан, дорожные сапоги, простой пояс. Однако даже без богатого убора в нём сразу угадывался человек, привыкший распоряжаться. Его спутники держались чуть позади. Одеты они были по-разному, но оружие имелось у каждого.

Демидов коротко поклонился.

— Господин Воронцов. Много слышал о вашей стройке. Решил взглянуть своими глазами.

— Добро пожаловать, Акинфий Никитич. Только смотреть здесь особенно не на что: грязь, лес да незаконченные стены. Если пожелаете осмотреть завод, вам дадут провожатого.

— Я не ради прогулки приехал, — ответил Демидов. — Разговор у меня к вам.

Они прошли в палатку Татищева, которая служила канцелярией. Внутри стояли два стола, несколько походных стульев и сундук с бумагами. В углу висела карта Урала, вся в карандашных отметках. Татищев остался при разговоре.

Сначала обменялись положенными любезностями. Демидов осведомился о дороге, Артемий — о здоровье Никиты Демидовича. На этом вежливая часть закончилась.

Акинфий достал серебряную табакерку, покрутил её в руках, но открывать не стал.

— Вы человек государев, Артемий Сергеевич. Это я понимаю и уважаю. Однако вы должны понять и нас. Демидовские заводы стоят на Урале не первый год. Сколько сюда вложено денег и людей, вам никто точно не подсчитает. Мы искали руду, прокладывали дороги, строили домны. А теперь почти рядом появляется большой казённый завод. Что нам прикажете думать? Государь нам больше не доверяет?

— Дело не в доверии.

— А в чём же?

— В потребностях казны. Ваши заводы дают хорошее железо, этого никто не отрицает. Но России его мало. Флоту нужны якоря и скобы, армии — пушки, ядра, ружейный металл. Строятся города и верфи. Государство не может зависеть от одних частных поставок, пусть даже исправных.

Демидов прищурился.

— Мы государя не подводили.

— Я и не говорю, что подводили. Но казённые заводы всё равно нужны. На строительство есть указ Петра Алексеевича. Я этот указ исполняю.

Несколько мгновений Демидов молчал, постукивая табакеркой по столу.

— Указом можно многое назначить, — наконец произнёс он. — Только Урал не Петербург. Здесь свои обстоятельства. Земли, на которых вы поставили лагерь, считаются спорными. Лесом этим давно пользуются мои заводы. Рудные места поблизости разведаны нашими людьми. Вы пришли, рубите, копаете и ни у кого не спрашиваете.

— Земля отведена под казённое строительство.

— На карте отведена. А здесь живые люди.

— Если у вас есть бумаги на лес или рудники, представьте их в Берг-коллегию. Там разберутся.

Акинфий убрал табакерку. Голос его стал тише, но от этого прозвучал ещё неприятнее:

— Вы, я вижу, решили идти напролом.

— У меня нет другого выбора.

— Тогда готовьтесь к трудностям. Рабочие могут уйти. Подводы — не прийти. Руда — оказаться хуже, чем обещали. Здесь всякое случается.

Артемий подался вперёд.

— Это следует понимать как угрозу?

— Как совет человека, который знает здешние порядки.

Они смотрели друг на друга через стол. Татищев не вмешивался.

— Я с вами ссориться не намерен, Акинфий Никитич, — сказал Артемий. — Вы и ваш отец много сделали для русского горного дела. Но завод на Исети будет построен. Если у вас имеются законные претензии, обращайтесь в Берг-коллегию. А чинить нам препятствия я не позволю.

Демидов медленно поднялся.

— Я вас услышал. И вы меня запомните: здешние заводы не одними топорами строились. Крови в них тоже немало.

Он поклонился и вышел. За ним потянулись его люди.

Татищев подошёл к пологу и некоторое время смотрел вслед гостям.

— Угроза была вполне ясная.

— Яснее некуда.

— Тогда надо усилить караулы. Демидовы сами на открытое дело не пойдут. Найдут чужие руки, а потом доказывай.

Артемий велел позвать Зворыкина. Тот явился почти сразу. Выслушав обоих, он не стал задавать лишних вопросов. К вечеру вокруг лагеря появились дополнительные посты. Драгуны начали патрулировать оба берега, отдельный караул поставили возле плотины и складов. Оружие теперь держали рядом даже ночью.

Несколько дней прошли спокойно. Демидов не показывался, от него не приходило ни писем, ни посланцев. Люди понемногу перестали оглядываться на лес. Потом начались происшествия.

Сначала плотники заметили подпилы на опорах возле строящейся домны. Сделаны они были с внутренней стороны, так что при обычном осмотре их не увидишь. Ещё день-другой — и тяжёлая конструкция могла рухнуть вместе с людьми.

Через две ночи из канцелярской палатки исчезли чертежи плотины. Замок на сундуке не сломали, бумаги просто пропали. Татищев едва не пришёл в ярость: над расчётами он просидел всю неделю. Выручил Петя — у него сохранилась почти полная копия. Пришлось потратить день на проверку размеров, но стройка не остановилась.

Хуже всего вышло в конце июня.

Ночью на дальнем пастбище напали на заводской табун. Двух лошадей увели, трёх зарезали. Пастуха нашли утром в овраге с разбитой головой и сломанной рукой. Он помнил лишь быстрый топот, крики и людей в тёмной одежде. Лиц разглядеть не успел.

Зворыкин поднял драгун и прочесал окрестности. К вечеру отряд вернулся ни с чем. Обнаружили следы нескольких всадников, но дальше они терялись на каменистой земле. Часть отпечатков будто бы вела к башкирским кочевьям.

— Башкиры? — спросил Артемий. — Зачем им это? За работу платим вовремя, пастбища без согласия не занимаем.

— Могли быть башкиры, — сказал Зворыкин. — А могли нарочно след оставить. Лошадей повели не к степи, а на север, в горы. Для обычного угона путь странный.

— Люди Демидова?

— Возможно. Только пойманных нет, доказательств тоже.

Татищев покачал головой:

— Виновного пока не назовём. Но смысл понятен: нас хотят поссорить с местными, оставить без лошадей и остановить подвоз.

Вечером у костра собрали совет. Решили стройку не прекращать, дозоры удвоить, а к ближайшим башкирским старейшинам послать людей. Татищев вызвался ехать сам. С ним отправились заводской толмач и пятеро драгун.

Вернулись через два дня.

По словам Татищева, старейшины приняли его настороженно, однако обвинение отвергли. Они клялись, что к нападению отношения не имеют. Более того, согласились выставить совместные дозоры, чтобы угонщики не прятались в кочевьях и не стравливали завод с башкирами. Кто зарезал лошадей, выяснить так и не удалось, зато опасность открытой ссоры миновала.

Тем временем Петя обнаружил промах в одном из чертежей водяного колеса. Переписывая размеры, он заметил, что при указанном положении лопастей часть воды будет уходить впустую. Сначала показал расчёт Татищеву, затем принёс лист отцу.

— Если лопасти поставить иначе, вода дольше будет давить на колесо, — объяснил он. — Василий Никитич проверил. Говорит, можно попробовать.

Артемий ещё раз сверил цифры с Татищевым и велел переделать одну секцию. Поправка оказалась полезной: колесо пошло ровнее, без прежних рывков.

— Хорошо, что заметил, — сказал он сыну. — Продолжай в том же духе.

Для Пети такой похвалы оказалось достаточно. Весь остаток дня он ходил счастливый и каждому желающему показывал свой расчёт.

К середине августа плотину закончили. Массивная стена из срубов, забитых камнем и глиной, перегородила Исеть. Вода разлилась по низкому берегу, затопила кусты и стала собираться в широкий заводской пруд. По отводным каналам пошёл напор. Сначала закрутилось одно колесо, затем второе. В молотовых фабриках задрожали валы.

Домны к тому времени тоже были готовы. Их сложили из отборного кирпича, тщательно просушили и несколько раз прогрели малым огнём. Кривов лично осмотрел кладку, проверил лётки и мехи. Только после этого разрешил готовиться к плавке.

Утром двадцатого августа выдалась ясная, прохладная погода. На площадке у домны собрались мастера, плотники, солдаты и свободные от смены работники. Никто не кричал. После всех месяцев работы люди будто боялись заранее радоваться.

Ерофей Кривов надел кожаный фартук, ещё раз обошёл печь и приказал загружать шихту. В домну пошли древесный уголь, руда и флюс. Водяное колесо привело в движение мехи. Пламя загудело, из верхней части печи повалил густой дым.

Ожидание растянулось на несколько часов. Рабочие расходились по своим делам, потом снова возвращались. Петя стоял рядом с отцом и делал записи в журнале. Карандаш в его пальцах подрагивал.

Ближе к закату Кривов посмотрел на мастеров и коротко приказал:

— Открывай.

Лётку пробили. Сначала показались искры и шлак, затем по желобу потёк ослепительно яркий чугун. Жар ударил в лица. Кто-то первым закричал «Ура!», и сразу подхватили остальные. Кричали мастеровые, солдаты, плотники. Даже Кривов, обычно сдержанный, расплылся в широкой улыбке.

Артемий смотрел, как расплав заполняет форму. За этим огненным потоком стояли месяцы дороги, грязь, недосып, ссоры, угрозы и человеческий труд. Завод наконец родился. Возле него уже понемногу росло поселение — будущий Екатеринбург, которому в 1781 году предстояло получить статус уездного города.

Вечером в канцелярской палатке устроили скромный ужин. На стол поставили хлеб, кашу, солонину и несколько кувшинов браги. Татищев поднял кружку.

— За новый завод. За мастеров, солдат и работников, которые его построили. И за нашего юного чертёжника. Без него мы могли бы ещё долго гадать, отчего колесо идёт рывками.

Петя покраснел и опустил глаза.

Глава 48. Кронштадтский рейд

В начале осени 1723 года, как только схлынула летняя страда, Артемий Воронцов ступил на петербургскую землю. Завод на Исети, который они заложили с Татищевым, дал несколько первых плавок. Уральский чугун уже пошёл на пушечные дворы. Меж тем радость от нового успеха была сдержанной. Артемий сердцем чувствовал, что в столице его ждали новые заботы и хлопоты. Предчувствия его не обманули. Не успел он переступить порог дома, как на следующий день курьер из Адмиралтейства принёс ему вызов к государю.

Пётр принял его не в Зимнем доме, вопреки обыкновению, а прямо на верфи. Там он осматривал остов нового линейного корабля, который заложили по возвращении из Персидского похода. Ветер с Невы трепал волосы царю и он, одетый в простой плотницкий кафтан и держа линейку в руке, выглядел так, будто и не было позади двадцати лет войны. Увидев Воронцова, он деловито кивнул ему и велел следовать в небольшую, но уютную чертёжную. На стенах ее висели карты Финского залива и планы укреплений.

— Слыхал о твоих успехах на Урале, — начал разговор Пётр, раскладывая на столе пожелтевшую карту. — Татищев мне пишет, что чугун получился добрый. Свою задачу ты выполнил. Теперь принимай новую. Кронштадт нам надо расширить. Гавань тесна, форты старые. Англичане в прошлом году эскадру присылали — и что? Мы их не пустили, но если б они, черти, сунулись к нам всерьёз, Котлин не выдержал бы. Нам нужен новый форт. И новый док. Сухой, дабы линейные корабли чинить в нем можно было, не вытаскивая их на берег. Поедешь, осмотришь место. Составишь проект и покажешь мне.

Артемий наклонился над картой, лежавшей перед ними. На ней кем-то были отмечены слабые места кронштадтской обороны. Он знал, что эта крепость была ключом к Петербургу. Пока она прикрывает столицу с Финского залива, столица чувствовала себя в безопасности. Однако укрепления устарели. Дожди и вымывали валы, палисады гнили, а сама гавань не вмещала новых кораблей, которые становились со временем всё больше.

— Когда я должен быть на Кронштадте? — спросил он.

— Завтра выезжай. Инженеров и рабочих нужных я вам уже выделил. Они будут вас ожидать на рассвете у причала Адмиралтейской пристани. Возьми Зворыкина еще с собой. Пусть посмотрит со своей колокольни на укрепление гавани. Своего Щепотьева прихвати. С проектом и прочими бумагами тебе поможет. Да и сын твой пусть тоже едет. Ему надо впитывать знания и набираться опытом, пока молодой.

Утром следующего дня небольшая флотилия, состоящая из трех галер с инженерами, солдатами и рабочими на борту вышла из Петербурга. Стоял ноябрь. Залив к тому моменту ещё не замёрз. Лишь у берегов, кое-где поблёскивала тонкая корка льда. Ветер дул пронизывающий до костей и порывистый. Волны с шумом били в борта, обдавая палубу ледяными брызгами. Петя, кутаясь в тулуп, стоял рядом с отцом и Зворыкиным. Тот ворчал под нос, что в такую погоду лучше сидеть дома и греться у камина, а не тащиться по леденящему заливу.

— Ничего, Зворыкин, — усмехнулся Артемий. — Шведы с нами и не в такую погоду воевали.

— Да я, ведь знаете, к нашей суровой погоде привычный, — ответил Зворыкин, поправляя шарф. — За мальца вашего обидно. Чего ему-то мёрзнуть?

— Мне не холодно, — храбро заявил Петя, хотя зубы его выбивали дробь.

Котлин показался к вечеру. Это был небольшой остров, поросший соснами. Над ним возвышались земляные валы Кронштадта. Крепость встретила гостей пушечным салютом. Звук от него прокатился над серой водойи эхом отразился от низких туч. Комендант крепости, полковник Вильбоа, высокий сухой француз, бодро повел Воронцова и его окружение по укреплениям. Увиденное Артемия, откровенно сказать, не обрадовало. Валы почти оплыли от обильных осенних дождей. Орудия на бастионах стояли устаревшие, захваченные у шведов в начале северной войны. Гавань была сплошь забита гражданскими судами. Боевые корабли теснились у причалов и рисковали повредить друг друга при шторме. Всюду пахло сыростью и ощущалось запустение.

— В таком состоянии мы не продержимся и недели, если англичане снова подойдут, — заметил Артемий, обходя бастион. — Гарнизон у вас, я смотрю, надёжный, однако пушки уже не годятся.

— Так точно, господин генерал-поручик, — с охотой признал Вильбоа. — Я трижды просил прислать новые, но получал отказы. Сказали надо обождать. Средств не хватает.

— Теперь хватит. Государь дал добро на расширение.

Добрую неделю Артемий с инженерами провёл на острове: измерял глубины, проверял грунт, чертил предварительные планы. Работали от зари до зари, прерываясь лишь на короткий обед — солдатскую кашу с салом, которую приносили им в котелках. Зворыкин облазил все батареи и дал свое отрицательное заключение. В том смысле, что артиллерию надо обновлять полностью. Шведские пушки от старости, по его мнению, могли разорваться при первом же выстреле. Их калибры при этом уже не совпадали с новыми русскими ядрами. Щепотьев в это время тоже не сидел без дела. Он составлял ведомости и на их основе предварительные сметы. Младший Петя по поручению отца ходил с альбомом и записывал важную информацию о глубинах, размерах строений, углах обстрела и прочем.

В одним из вечеров он подсел к отцу и спросил:

— Батюшка, а почему мы все время что-то стоим и хотим расширить Кронштадт? Война ведь кончилась.

Артемий отложил циркуль и на секунду задумался, а потом ответил:

— Война кончилась, но мир надо защищать, — сказал он. — Если мы будем сильны, то враги нас не тронут. А чтобы стать сильными нам нужны крепости, гавани, верфи, корабли, новые заводы, города и школы. Понимаешь?

— Кажется, понимаю.

— Ну вот и ладно.

Вернувшись в Петербург, Артемий составил совместно с инженерами подробный проект и повез его царю. Проект предусматривал возведение нового форта из камня на искусственном острове к югу от Котлина. Пётр разглядывал чертеж долго. Он водил пальцем по линиям бастионов, прикидывая углы обстрела. Артемий стоял рядом и давал государю необходимые пояснения: здесь будет куртина, здесь — пороховой погреб, а здесь построим казарму для гарнизона. Сухой док Артемий предложил построить в восточной части Кронштадта, под защитой мола. Его также предстояло возвести. Систему шлюзов Артемий спроектировал по образцу голландских, с насосами на ветряном приводе. Такие он видел ещё в Саардаме, работая у Клааса ван дер Хейдена. Петру они тоже были известны.

Пётр по итогу утвердил проект почти без правок. Он заметил, что камень для облицовки надо будет возить из Выборга. Тамошний гранит считался особенно прочным и не крошился от морозов.

— Весной начинай, — сказал царь и откинулся на спинку стула, представляя в своем воображении масштаб новой стройки. — Людей тебе дам из новгородских и псковских земель, они к камню привычные. Поручу, чтобы камень отправили на баржах, как только лёд сойдёт. Времени на раскачку у нас, как обычно, нет. Через год форт должен стоять и держать залив. Понял?

— Да, государь, — ответил Артемий.

Уже в конце зимы работа закипела. Артемий пропадал на верфях и в каменоломнях, где под его надзором вырубали и обтёсывали гранитные блоки — каждый весом в десятки пудов. Морозы стояли такие, что железо прилипало к пальцам. Однако работа ни на минуту не останавливалась. Зворыкин в это время формировал новые артиллерийские расчёты, муштровал канониров, проверял орудия, поставленные для форта. Щепотьев суетился, общаясь с подрядчиками и договариваясь с ними о поставках леса и гранита. Ругался с теми, кто норовил завысить цену вдвое.

— Вы, сударь, — говорил он одному такому купцу, тыча ему в нос сметой, — вероятно, думаете, что казна бездонна? Так вот извольте уяснить: категорически нет. И ежели я ещё раз услышу от вас завышенную цену, вы более ни единого подряда не получите.

К весне намеченные подготовительные работы были завершены, и с началом мая, едва залив очистился ото льда и слегка прогрелся масштабное строительство началось.

Это была одна из самых тяжёлых строек в жизни Артемия. Сваи забивали в песчаное дно, которое плохо держала камень. Грунт повсюду был зыбкий, плывучий. Первые же опоры начало затягивать в пучину. Пришлось по ходу пьесы вносить множество изменений в утвержденный проект. В частности, делать дополнительную насыпь из щебня и глины. Рабочие, стоя по пояс в ледяной воде, ворочали гранитные глыбы, прибывшие на баржах и поднимая их на платформы с помощью воротов и канатов.

Ситуация усугублялась тем, что периодически шторма сносили некоторые уже построенные объекты. Их приходилось начинать строить заново. Артемий мало спал, питался по большей части на бегу и всухомятку. Как бы то ни было, к осени новый форт уже поднимался над водой — мощный и способный выдержать любой натиск.

В октябре, в разгар строительных работ на Кронштадтский рейд наведался с осмотром Меншиков. Еще на подходе, стоя на палубе и вглядываясь в очертания новых каменных стен, он поразился увиденному.

— Знаешь, Воронцов, — сказал он встретившему его Артемию, когда сошел на берег, — я вот смотрю на эту красоту и думаю:

Когда ты уже остановишься? Все строишь и строишь. — Надеюсь тогда, когда меня уже не будет, — ответил с усмешкой Артемий.

— И то, брат, верно. — Меншиков хлопнул его по плечу. — Ладно, пойдём, покажешь мне док. Слыхал, ты там какую-то голландскую механику применил.

Сухой док, ещё не завершённый, впечатлял своим размахом. Огромный котлован, облицованный камнем, ждал своего часа. Артемий объяснил князю, как будет работать система шлюзов, как вода будет откачиваться насосами с помощью ветряного привода. Объяснил он и как корабли будут заходить в док для ремонта. Особенностью проекта стало то, что он создавался без единого гвоздя, на дубовых шипах и голландском цементе. Меншиков, не перебивая слушал Артемия, изредка кивал, а потом вдруг сказал:

— А я ведь помню, как ты в Саардаме чертежи у голландцев под шумок срисовывал. Думал тогда про себя и зачем это тебе понадобилось? А теперь вижу зачем. Всё пригодилось. Государь тогда угадал с тобой.

— Он, скорее, поверил мне, — скромно поправил Артемий.

Меншиков кивнул, но ничего не ответил. Он встал у края котлована и задумчиво посмотрел на воду, блестевшую в отблесках солнечного света.

Глава 49. Новая пушка

В конце октября года, едва завершив основные работы в Кронштадте, Артемий вернулся в Петербург. Государь вызвал его в Зимний дом.

Артемий встретил государя в токарной мастерской. Император Всероссийский облачился в кожаный фартук и собственноручно вытачивал какую-то деталь из слоновой кости. В помещении стоял запах говяжьего сала, выполнявшего роль машинного масла, и металлической стружки. Царь, не отрываясь от работы, кивнул гостю на табурет.

— За укрепление фортом мы взялись, Воронцов. Это отрадно, — начал он, не тратя времени на приветствие. — Но ты, как человек военный, знаешь: лучшая защита — это нападение. Мне нужны новые орудия для флота. Шведы вон ставят на свои линейные корабли тридцатишестифунтовые пушки. Не гоже нам, бивших шведов, ходить в отстающих. Нам тоже нужно переходить на тяжёлые калибры. Займись этим вопросом. Пушечный двор в твоём распоряжении. Ознакомишься в канцелярии с моим указом. К лету чтоб первая партия пушек была готова.

Артемий покорно выслушал царя и призадумался. Задача была не из лёгких. Нужно было пересчитать пропорции металла, усилить лафет, разработать новые ядра и картечь. А главное, требовалось освоить технологию сверления, которую он сам когда-то предложил для сухопутной артиллерии, но так и не успел внедрить. Руки до нее не дошли.

На следующее утро Артемий прибыл на Пушечный двор. Здесь, в прокопчённых цехах, все пропиталось запахом угле и горячего металла. Мастера, узнав от советника царя о новом задании, дружно закачали головами. Ерофей Кривов, недавно вернувшийся с Урала, выслушал поручение и крякнул:

— Тридцать шесть фунтов, Артемий Сергеевич, говоришь? Это ж какую печь под такую болванку нужно! Да и сверло ее далеко не всякое возьмёт.

— Знаю, Ерофей Кузьмич, — перебил его Артемий. — Начнем постигать новую технологию по порядку и с малого. Сперва ее отладим, а только потом за массовую отливку возьмёмся.

На том и порешили. Начали работу с пробной плавки. Печь разогревали двое суток, спали поочередно, дабы поддерживать ровный жар. Кривов следил за температурой, периодически пробуя металл на цвет и текучесть. Когда бронза, наконец, потекла в форму, все находившееся в цехе, затаили дыхание.

Однако первый блин, как ему и положено, вышел комом. Болванка пошла трещинами. Следующая за ней тоже. Лишь третья, казалось, выходила более удачной, но сверло затупилось на полпути. Артемий, стиснув зубы, велел переделать станок. Выход из положения, казалось бы, нашел Зворыкин, который предложил изменить сплав для свёрл и добавить в него уральского чугуна, который на поверку оказался твёрже шведской стали.

— Мой дядя, — произнес он, разглядывая затупившееся сверло, — говаривал: «С плохим инструментом и хороший мастер наворотит браку». А у нас, слава Богу, мастера добрые есть. Нужно правильный инструмент получить и дело пойдет.

Однако одним лишь новым сверлом дело не ограничилось. Станок тоже пришлось заново создавать. Много болванок пришлось загубить, прежде чем удалось наладить технологию.

В декабре, однако, первая тридцатишестифунтовая пушка, сверлёная, а не литая с каналом, была готова. Артемий спустя неделю провел испытания на полигоне за городом в присутствии царя. Орудие зарядили и навели его на деревянный щит, обитый железными листами. Грянул выстрел и щит разнесло в щепки. Ядро в итоге улетело на полторы версты.

— Хороша, — произнёс Пётр, который внимательно наблюдал за стрельбой в подзорную трубу. — Мне нужно иметь две дюжины таких пушек к весне. И новые усиленные лафеты под них.

— Будет сделано, государь.

Всю зиму Пушечный двор гудел, как улей. Кривов не вылазил из цеха. Зворыкин мотался между полигоном и кузницей, тестируя изготовленные экземпляры и делясь своими мнением об увиденном с Артемием. Щепотьев бился с переменных успехом с подрядчиками, поставлявшими лес для лафетов.

В один из вечеров, когда Артемий, усталый до ломоты в костях, корпел над чертежом нового лафета, в мастерскую неожиданно влетел невесть откуда взявшийся Меншиков. Светлейший князь был в дорожном плаще, припорошённом снегом.

— Опять не спишь, инженер? — спросил он, стряхивая снежинки с плеч. — Я тут мимо ехал, дай, думаю, загляну к тебе на огонек. Слышал, ты тут новую чудо пушку изобрел. Мне докладывают, что она на полторы версты бьёт.

— Бьёт, — кивнул Артемий, отрываясь от чертежа. — Правда лафет под нее пока не готов. Боюсь, не выдержит отдачи.

— Выдержит. Я тебя, брат, знаю. Поколдуешь пару ночей над своими чертежами и решишь свою задачу. — Меншиков, меж тем, пододвинул к себе табурет, сел на него, снял перчатки и протянул руки к горящей жаровне. — А я к тебе, по правде сказать, по другому делу. Государь тут у нас затеял новую экспедицию. На Дальний Восток хочет двинуться, к самым камчатским берегам. Хочет узнать, соединяется ли Азия с Америкой. Экспедицию возглавит капитан Беринг. Ему нужен надежный человек, который смог бы составить карты и подробно описать тамошние земли. Я сразу же подумал о тебе.

Артемий, услышав это, отложил циркуль. Камчатка. Это было заманчиво и страшно одновременно.

— Благодарю за предложение, Александр Данилович. Но я ведь не картограф.

— Да знаю я, сказал, как бы, оправдываясь Меншиков. Но государь, с которым я эту тему обговорил, меня, брат, уже поддержал и сказал, ты составлял с Татищев на Урале карту рудных месторождений и с Камчаткой, дескать, не хуже справишься. А твою работу над пушками завершат Зворыкин, Щепотьев и иже с ними. Благо, сами пушки то уже почти готовы.

Произнеся это, Меншиков вышел по-английски, не прощаясь, и не дал Артемию что-либо возразить на этот счет. За окнами выл ветер, швыряя снег в стёкла. В мастерской потрескивала жаровня, бросая красноватые отблески на чертежи.

Глава 50. Замысел государев

В последних числах декабря 1724 года Артемия Воронцова вызвали в Зимний дом. Посыльный явился затемно и только сказал, что государь собирает совет. Судя по именам приглашённых, речь шла не об очередном споре между коллегиями.

В приёмной Артемий увидел генерал-адмирала Апраксина, канцлера Головкина, обер-секретаря Сената Кирилова и Меншикова. Светлейший стоял у окна, поглядывал на заснеженную Неву и постукивал пальцами по подоконнику.

Артемий поклонился и встал рядом.

— Знаешь, зачем позвали? — тихо спросил Меншиков.

— Нет.

— Камчатка.

Больше он ничего сказать не успел. Дверь государева кабинета распахнулась, и дежурный велел входить.

Пётр сидел за длинным столом. Перед ним лежала карта Сибири, сшитая из нескольких листов. На западе теснились названия городов и рек, но чем дальше к востоку, тем реже становились надписи. За Камчаткой картограф оставил пустое место.

Царь дождался, пока все рассядутся, и положил ладонь на карту.

— Сибирь наша тянется до Камчатского носа, — начал он. — А что за ним, толком никто не ведает. Одни говорят, будто Азия соединяется с Америкой. Другие уверяют, что между ними море. Слухи мне не нужны. Нужны промеры, карты и верное описание.

Он провёл пальцем от Тобольска к Якутску, затем к Охотскому морю.

— Отправим людей сушей до Охотска. Там построят суда и пойдут к Камчатке, а после — вдоль берега на север. Надлежит выяснить, сходится ли Азия с Америкой. Заодно описать земли, народы, гавани, леса и руды. Если найдутся места для крепостей и портов, отметить особо.

Пётр взглянул на стоявшего у края стола высокого сухощавого моряка.

— Начальником назначаю капитана первого ранга Витуса Беринга. По морской части ему поможет лейтенант Алексей Чириков.

Беринг коротко поклонился. Рядом с ним стоял молодой офицер с внимательным, чуть насмешливым взглядом.

— Но морскими офицерами тут не обойтись, — продолжил государь. — Понадобится человек, который разберётся и в строительстве, и в рудах. Снимет местность, выберет место под верфь, осмотрит гавани. Если придётся ставить укрепление, сумеет рассчитать и его.

Артемий уже понимал, к чему идёт разговор.

— Воронцов, это дело поручаю тебе.

— На сколько лет рассчитывать? — спросил Артемий.

Апраксин потёр подбородок.

— Два года — если повезёт. Скорее три, а мож и четыре. Охотск не Кронштадт: ни верфи, ни припасов, ни мастеров в достатке. Одно только судно построить — уже забота.

Артемий помолчал. Решение созрело у него ещё в приёмной, после двух слов Меншикова.

— Дозвольте взять жену и сына.

Пётр поднял голову:

— Жену? На Камчатку?

— До Охотска и дальше, если понадобится. Анна-Мария знает корабельное дело. Работала на Адмиралтейской верфи, чертила корпуса, обучала мастеров. Там, где придётся строить суда почти на пустом берегу, она принесёт больше пользы, чем иной десяток помощников.

Меншиков хмыкнул, но промолчал.

— А сын? — спросил государь.

— Пётр умеет обращаться с чертежами и инструментом. Не праздным едет.

Царь встал, отошёл к окну. На Неве, среди снегов, чернела протоптанная дорога; по ней тянулись обозы.

Анну-Марию он помнил. Голландка не терялась на верфи, спорила без робости и однажды прямо сказала, что предложенные русским мастером обводы сделают корабль валким. Проверка показала её правоту.

— Добро, — решил Пётр. — Корабельщиков в Охотске не сыщешь, а учить людей всё равно придётся. Бери жену. И сына бери. Только не жди для них поблажек: экспедиция пойдёт одним порядком.

— Они поблажек не попросят.

— И ещё, Воронцов. За обоих отвечаешь головой.

— Понимаю, государь.

Совет продолжался ещё около часа. Обсудили деньги, подводы, предписания сибирским властям. Больше всего спорили о доставке якорей и снастей. Везти тяжёлое железо через всю страну было трудно, но надеяться на Охотск никто не решался.

Когда заседание закончилось, Беринг задержал Артемия в приёмной.

— Наконец познакомились, Артемий Сергеевич, — сказал он по-русски, с едва заметным акцентом. — О ваших делах я слышал.

— Надеюсь, худого рассказывали меньше, чем доброго.

Беринг чуть улыбнулся:

— В дороге быстро выяснится, чему верить. Что до вашей супруги, я возражать не стану. Если она в самом деле знает судостроение, в Охотске ей цены не будет.

— Когда выступаем?

— В январе. Зимний путь терять нельзя. Пока реки стоят, обоз пройдёт там, где весной увязнет по самые оси. Завтра приезжайте в Адмиралтейство. Чириков подготовит расчёты.

На следующее утро Артемий явился к назначенному часу. В комнате, отведённой экспедиции, пахло свечным салом, кожей и сырыми дровами. Стол был завален картами, выписками из донесений и списками станций. У стены стоял открытый ящик с навигационными приборами.

Чириков приветствовал Воронцова без церемоний и сразу подвинул ему карту.

— Вот наш путь. Петербург, Москва, Казань, Тобольск. Дальше через Енисейск и Илимск к Якутску. От Якутска — до Охотска.

Последний отрезок на карте выглядел подозрительно коротким.

— На бумаге всё рядом, — заметил Артемий.

— Бумага грязи не знает, — ответил Чириков. — И гор тоже.

Выступать решили несколькими партиями, чтобы не разорять почтовые станции и не растягивать обоз на многие вёрсты. Беринг отправлялся с головным отрядом. Чириков должен был идти следом, сопровождая основную часть инструментов, снастей и железа. Соединиться предполагалось в Сибири, а окончательно собрать людей и припасы — в Якутске.

— Лес для судов удобнее готовить ближе к Охотску, — сказал Артемий, изучая записи. — Тащить брёвна из Якутска через хребты никто не станет.

— Согласен, — кивнул Беринг. — В Якутске возьмём людей, провиант и лошадей. А подходящий лес будем искать на месте. Но железо придётся везти с собой.

Он показал ведомость. Одни якоря занимали несколько строк.

— Часть можно выковать в Сибири, — сказал Артемий. — Если найдём кузницу и хорошее железо.

— Если найдём, — повторил Чириков. — На этом пути слишком многое начинается со слова «если».

До вечера они считали подводы. После каждой новой правки обоз то сокращался, то снова разрастался. Решили отказаться от части готовых деталей, заменив их инструментом и полосовым железом. Так груз становился легче, а на месте можно было изготовить то, что потребуется.

Домой Артемий вернулся поздно. На кухне догорала лучина, ужин успел остыть. Анна-Мария сидела за столом, а Петя ходил от окна к двери и обратно.

— Это правда? — выпалил он, едва отец снял шубу. — Ты едешь к Камчатке?

— Правда. Кто уже донёс?

— Дядя Александр заезжал. Сказал, что государь посылает тебя искать Америку.

— Искать будем не Америку, а пролив. И не я один.

Анна-Мария внимательно посмотрела на мужа.

— Когда?

— В январе.

— Значит, скоро.

— Очень скоро. И я попросил разрешения взять вас обоих.

Петя застыл, не веря услышанному. Анна-Мария медленно положила ложку.

— Меня тоже?

— В Охотске придётся строить суда. Там почти нет корабельных мастеров. Нужны чертежи, расчёты, обучение плотников. Я сказал государю, что ты справишься.

— Не спросив меня?

— Если откажешься, останешься в Петербурге. Тебя никто не неволит.

Она встала и подошла к печи. Несколько мгновений смотрела на огонь, поправляя кочергой полено.

— От Амстердама до Петербурга мне когда-то казалось очень далеко, — сказала она. — Потом ты рассказал про Урал, Сибирь и море за Камчаткой. Я думала, что никогда этого не увижу.

— Дорога будет тяжёлая. В Сибири не найдётся ни удобных гостиниц, ни адмиралтейских мастерских. В Охотске, возможно, придётся начинать с сарая и навеса.

Анна-Мария обернулась:

— Тем интереснее. С любимым и рай в шалаше.

Петя шумно выдохнул.

— И я?

— И ты, — подтвердил Артемий. — Только запомни: это не прогулка. Будешь работать вместе со всеми.

Анна-Мария подошла к мужу и обняла его. В глазах у неё стояли слёзы, но голос оставался твёрдым:

— Значит, будем строить корабли у Великого океана.

— Да, но сначала надо до него добраться.

На сборы оставалось меньше месяца. Артемий почти поселился в Адмиралтействе и цейхгаузах. Казённые ведомости не сходились одна с другой: по одной на складе числилось двести топоров, по другой — сто шестьдесят четыре, а при проверке нашлось сто сорок семь, причём девять никуда не годились. С канатами оказалось не лучше. Несколько бухт сверху выглядели крепкими, но внутри были отсыревшими и подгнившими.

Щепотьев, назначенный заведовать хозяйственной частью, ругался с кладовщиками так громко, что его слышали через две комнаты.

— Этим канатом только покойника в яму спускать! — кричал он. — Да и тот оборвётся!

После его стараний недостачу заменили. В обоз отобрали топоры, пилы, свёрла, долота, молоты, кузнечные клещи, блоки и запасные компасы. Взяли парусину, смолу, паклю, иглы и прочную нить. Самыми ценными были навигационные инструменты и бумага: потерянный мешок муки можно купить снова, а исправный квадрант в Якутске не найдёшь.

Оружия набрали без излишества: три десятка тульских фузей, пистолеты для офицеров и несколько лёгких фальконетов. К ним полагались порох, свинец и картечь. Для меновой торговли приготовили ножи, бусы, иглы, небольшие зеркала и цветное сукно.

Петя помогал сверять описи. Поначалу Артемий проверял за ним каждую строку, потом перестал: сын редко ошибался и хорошо запоминал, в какой ящик что положено.

Анна-Мария собирала собственный инструмент. Она взяла циркули, линейки, лекала и несколько альбомов с чертежами. От тяжёлой рейсшины отказалась, велев изготовить новую на месте. Больше всего времени ушло на судовые проекты. Охотские суда должны были быть небольшими, прочными и достаточно мелкосидящими, чтобы подходить к незнакомому берегу.

— Окончательный корпус всё равно придётся считать по местному лесу, — объяснила она Артемию. — Если древесина окажется кривой или сырой, петербургский чертёж не спасёт.

В середине января Беринг собрал ближайших помощников у себя дома. На столе рядом с картами стояли остывший кофейник и блюдо с нетронутым хлебом. Капитан прочитал государеву инструкцию: на Камчатке или в ином удобном месте построить один либо два палубных бота, идти на них вдоль земли, простирающейся к северу, и искать, где она сошлась с Америкой. Если соединения нет, надлежало описать берега и возвратиться с точными сведениями.

— Значит, главная цель — пролив, — сказал Артемий.

— Да, — ответил Беринг. — Но пустых мест на карте у нас слишком много. Будем записывать всё: глубины, течения, гавани, селения, леса. Вы осмотрите берега с инженерной стороны.

— А если найдём руду?

— Возьмёте образцы и отметите место. Но разворачивать горные работы не станем. У нас другая задача.

Двадцать четвёртого января 1725 года головной отряд покинул Петербург. Мороз с ночи окреп, снег под ногами звенел. На московском тракте выстроились сани: люди, инструменты, провиант, оружие, ящики с бумагами. Лошади выпускали густой пар.

Артемий с Анной-Марией ехали в первых санях. Петя устроился напротив, подложив под ноги мешок с овчиной. Щепотьев занял место во втором возке и уже бранился из-за плохо затянутого ремня.

Зворыкин остался в столице. Новые пушки требовалось закончить к сроку, и Артемий сам настоял, чтобы товарищ не бросал Пушечный двор. Простились они накануне, без речей. Зворыкин обнял его, сунул в дорожный сундук серебряную флягу и буркнул:

— На обратный путь оставь.

Теперь он стоял у ворот, подняв воротник шинели. Когда первые сани тронулись, полковник снял шляпу и держал её в руке, пока обоз не скрылся за поворотом.

Петербург остался позади. По обе стороны дороги тянулся лес, тяжёлый от снега. Полозья поскрипывали, упряжь позванивала в такт лошадиному шагу.

Анна-Мария долго молчала, глядя на белые поля.

— Помнишь, как ты впервые рассказывал мне о Сибири? — спросила она. — Я решила тогда, что половину ты выдумал. Реки шире морского залива, леса на сотни вёрст, горы, за которыми живут неизвестные народы.

Артемий взял её за руку:

— Боюсь, настоящая Сибирь окажется больше моих рассказов.

Петя сидел, высунув нос из мехового воротника, и смотрел вперёд. Там лежали тысячи вёрст зимней дороги.

Обоз уходил на восток.

Глава 51. Через Каменный Пояс

До Москвы добрались в первых числах апреля. К тому времени и люди, и лошади изрядно устали, а обоз нуждался в починке. Несколько телег расшатало на выбоинах, у одной треснула ось, ременная упряжь во многих местах перетёрлась. Беринг отвёл на остановку три дня и сразу предупредил: задерживаться дольше не станут. До Охотска оставалось столько вёрст, что сама мысль о предстоящем пути могла испортить настроение даже самому бодрому человеку.

Москва встретила их грохотом колёс, лаем собак и густым запахом дыма. На рынках толкались торговцы, извозчики бранились у застав, по раскисшим улицам тянулись возы с дровами. Артемию город показался почти родным, хотя спокойно пройтись по знакомым местам ему так и не удалось.

Едва определили людей на постой, он отправился в артиллерийскую контору. По выданным бумагам экспедиции полагались новые фузеи, свинец и несколько пудов хорошего пороха. Получение затянулось до вечера. Подьячий дважды переписывал ведомость, спорил из-за печати и долго не желал выдавать порох без отдельной расписки Беринга. Артемий терпеливо дождался, пока всё оформят как следует. В дальнем пути любая небрежность в бумагах могла обернуться потерей груза.

Фузеи он осмотрел сам. Две забраковал: у одной плохо ходил курок, у другой на ложе обнаружилась глубокая трещина. Оружейник недовольно засопел, но замену всё же принёс. Порох пересыпали в сухие бочонки, обтянутые кожей, и велели держать отдельно от прочей клади.

Анна-Мария тем временем разыскала знакомого голландского купца. Вернулась она с несколькими свёртками тонкой парусины и мотками просмолённой нити.

— До Охотска это можно было не тащить, — заметил Артемий, перебирая покупки.

— Можно, — согласилась она. — А потом выяснилось бы, что там такой нити нет и ждать её придётся год.

Возразить было нечего. Парусину уложили в крытую телегу, подальше от железа и бочек.

Из Москвы вышли по Владимирскому тракту. Ночами ещё прихватывало морозом, и утром дорога держала хорошо. Сани скользили легко, лошади шли ровно. Зато после полудня солнце размягчало снег, полозья проваливались, а на открытых местах проступала чёрная земля. В низинах уже стояла вода. От неё тянуло холодом, прошлогодней травой и мокрой корой.

Чем дальше уходили к востоку, тем чаще приходилось останавливаться. Сани то налетали на оголённые камни, то застревали в рыхлом снегу. Беринг сперва торопил обоз, но вскоре перестал: загнать лошадей в самом начале дороги было бы непростительной глупостью.

К Нижнему Новгороду подошли в середине апреля. Волга вскрылась недавно. По широкой мутной воде несло льдины, брёвна и вырванный кустарник. Перевозчики соглашались брать обоз частями, причём за каждую лошадь требовали отдельную плату. После долгого торга сошлись на цене, однако переправа всё равно заняла почти целый день.

Сначала отправили людей и оружие, затем телеги, запасные колёса и провиант. Лошадей заводили на паромы по двое и по трое. Животные пугались качки, храпели, били копытами по настилу. Нескольким солдатам пришлось закрывать им глаза тряпками.

Неприятность случилась у самого берега. На один из паромов погрузили слишком много бочек с солониной. Когда судёнышко отошло от пристани, вода показалась между досками настила. Перевозчик закричал, чтобы груз сдвинули к корме, но стало только хуже: паром накренился, край борта почти лёг на воду.

Ближе всех оказался Щепотьев. Он сбросил кафтан и полез за борт. Вода доходила ему до груди. Ругаясь сквозь зубы, он подхватывал бочки, которые солдаты сталкивали с настила, и направлял их к берегу. Там груз принимали мастеровые. Через несколько минут паром выровнялся, а течь заткнули паклей.

Когда всё кончилось, Щепотьев выбрался на сушу с посиневшими губами. С рубахи текло ручьями.

— Михаил Семёнович, ты когда-нибудь простудишься насмерть, — сказал Артемий.

— Никак нет, — отозвался тот, натягивая сухой кафтан. — Меня после Нарвы холод не берёт.

— Вижу. Зубы у тебя от чего тогда стучат.

Щепотьев хотел что-то ответить, но только махнул рукой. Его отвели к костру, растёрли водкой и заставили выпить горячего взвару. К вечеру он уже снова распоряжался погрузкой, словно ничего не произошло.

За Волгой пришлось окончательно распрощаться с санями. Снег оставался лишь в лесных оврагах и на северных склонах. Всё остальное превратилось в липкую весеннюю грязь. Телеги вязли по ступицы; иной раз десяток человек налегал на колёса, пока кучер хлестал измученную лошадь. За день проходили меньше, чем рассчитывали, и к ночлегу прибывали в темноте.

На привалах разводили большие костры. У огня сушили портянки, рукавицы и полы кафтанов. В котлах варилась пшённая каша, иногда с солониной, иногда без неё. Люди ели молча и укладывались прямо возле телег, подложив под голову свёрнутую одежду.

Петя переносил дорогу легче многих взрослых. Каждый вечер он доставал альбом и записывал, сколько вёрст прошли, где меняли лошадей и какие селения попадались по пути. Почерк от усталости становился всё мельче, но мальчик упрямо не пропускал ни одного дня.

Анна-Мария следила, чтобы записи не превращались в простой перечень названий. Она показывала сыну, как набрасывать изгибы берегов, отмечать глубину оврага и выбирать место для стоянки.

В Казань въехали в первых числах мая. После однообразной дороги город оглушил их голосами, звоном, конским ржанием и базарной бранью. На торговой площади лежали бухарские ковры, мешки с пряностями, связки выделанных шкур. Татарские торговцы зазывали покупателей, чувашские охотники предлагали меха, русские служилые люди закупали соль, муку и железо для дальних острогов.

Беринг назначил двухдневную остановку. Требовалось сменить часть лошадей, пополнить провиант и найти надёжных проводников. Дорога к Каменному Поясу была известна, однако дальше начинались места, где один неверный поворот мог увести обоз на десятки вёрст в сторону.

Проводников привели к вечеру. Их звали Игнат и Прохор. Оба служили в сибирских казаках, не раз ходили с казёнными обозами через Урал и добирались до Иркутска. Игнат оказался невысоким, жилистым и разговорчивым. Прохор, напротив, отвечал скупо и сперва внимательно оглядел лошадей, телеги и людей.

— С таким грузом на восток поздновато выходите, — сказал он Берингу.

— Почему поздновато?

— Вода большая. Где зимой по льду шли, нынче крюк брать придётся. А после вода спадёт — мошка поднимется.

— Другой дороги всё равно нет, — заметил Артемий.

Прохор пожал плечами:

— Дорога всегда есть. Только не всякая для телеги годится.

Их наняли до Иркутска, договорившись о жалованье и корме. Уже на следующий день казаки потребовали переложить часть груза. Тяжёлые бочки они поставили ниже, парусину и инструменты укрыли от дождя, а две телеги велели разгрузить вовсе: колёса на них были плохи и не выдержали бы горных участков.

За Казанью леса стали плотнее. Пашни ещё встречались возле деревень, но вскоре поля уступили место берёзовым перелескам, а затем потянулись ельники. Даже в полдень под деревьями держался сумрак. Дорога сужалась, огибала болота, взбиралась на каменистые увалы. Люди чаще шли пешком, помогая лошадям на подъёмах.

Погода менялась по нескольку раз за день. Утром могло светить солнце, к полудню налетал дождь, а к вечеру холодный ветер гнал над верхушками леса низкие облака. Сапоги не успевали просохнуть. В телегах завелась сырость, и квартирмейстеру пришлось дважды перебирать мешки с мукой, отделяя подмокшие.

К Каменному Поясу подошли в начале июня. Горы не произвели на Анну-Марию того впечатления, какого она ожидала. Вместо голых заснеженных вершин перед ними лежали бесконечные лесистые хребты. Склоны поднимались один за другим, закрывая даль. Тропа петляла между валунами, уходила вниз к ручьям и снова карабкалась наверх.

На одном из подъёмов сломалась тележная ось. Телега накренилась, ящик с плотницким инструментом сорвался и едва не ушёл в овраг. Обоз остановился почти на три часа. Плотники вытесали новую ось из берёзы, железные накладки сняли со старой. Артемий сперва помогал с промерами, затем отошёл: мастера и без него знали работу. До темноты успели пройти лишь семь вёрст.

Сам перевал оказался долгим, но обошёлся без серьёзных потерь. Одну лошадь пришлось оставить на ближайшей станции: животное разбило ногу о камень. Ещё у двух оказались сбиты спины, и их перевели в конец обоза без поклажи.

За Уралом началась настоящая тайга. Лес стоял стеной. Между елями темнели болотца, скрытые мхом; шаг в сторону от тропы мог закончиться ледяной водой по колено. После половодья поднялись комары. Они лезли под ворот, забивались в рукава, облепляли лошадиные морды. На стоянках жгли дымокуры из сырой травы и гнилой коры. Дым ел глаза, но помогал ненадолго.

Анна-Мария поначалу рассматривала всё вокруг с напряжённым любопытством. Потом призналась, что тайга её пугает. В Голландии взгляд всегда находил человеческое жильё, мельницу, дамбу или парус на канале. Здесь можно было ехать день, другой, третий и видеть только деревья.

Однажды вечером они остановились возле широкой реки. Костры горели на песчаной отмели, лошади щипали редкую траву. Над противоположным берегом тянулся тёмный лес, а дальше не было видно ни дыма, ни огонька.

— Сколько же здесь земли, — тихо сказала Анна-Мария. — И никого. Только лес да небо.

Артемий бросил в огонь сухую ветку.

— Земли много. Людей мало.

К середине июня добрались до Тобольска. После многих недель лесной дороги город показался огромным. Над высоким берегом белели кремлёвские стены, внизу теснились деревянные дома, у пристани покачивались суда. Грузчики катили бочки, рыбаки разбирали сети, приказчики выкрикивали распоряжения. В воздухе смешались запахи смолы, рыбы, навоза и речной сырости.

Тобольск жил как настоящая сибирская столица. Здесь сходились пути из европейской России, Средней Азии и Китая. На рынке рядом стояли русские купцы, татары и бухарцы. Продавали меха, чай, ткани, фарфор, сушёную рыбу, железные изделия. Петя вертел головой так усердно, что едва не налетел на воз с мукой.

Экспедицию принял сибирский губернатор Алексей Плещеев. О её прибытии он знал заранее, поэтому долгих объяснений не понадобилось. Беринг передал ему бумаги из Петербурга и перечень необходимого. Губернатор распорядился выдать провиант из казённых складов, предоставить дополнительные подводы и помочь с наймом людей.

— Всё получите по ведомости, — сказал он. — Но лишнего не обещаю. На восток теперь многие просят, а склады не бездонные.

Беринг заверил, что сверх положенного не требует. В тот же день его люди отправились осматривать выданных лошадей. Четырёх забраковали сразу: две хромали, у третьей была больная спина, четвёртая оказалась слишком старой для дальнего перехода. После недолгого спора их заменили.

В Тобольске решили простоять неделю. Обоз требовал основательной починки. Кузнецы укрепляли ободы, меняли подковы и перековывали лошадей. Портные чинили палатки. Провиант пересчитали заново; испорченную муку заменили, солонину разложили по меньшим бочкам, чтобы равномернее распределить груз.

Беринг большую часть времени проводил в приказных палатах. Он собирал сведения о трактах, переправах и почтовых станциях, расспрашивал служилых людей о реках. В июне вода ещё держалась высокой, и некоторые броды, отмеченные в старых дорожных записях, были непроходимы. Игнат с Прохором присутствовали при разговорах и спорили с местными проводниками о том, где лучше сворачивать с обычного пути.

Артемий осмотрел мастерские и поговорил с людьми, которых предлагали экспедиции. Среди них были ссыльные плотники и кузнецы. Кто-то попал в Сибирь за драку, кто-то за побег от помещика, один кузнец — за изготовление поддельных монет. Им обещали сократить срок, если они согласятся идти до Охотска и работать там на строительстве верфи.

Артемию нужны были не рассказы об их провинностях, а умение держать инструмент. Он велел плотникам показать, как они выбирают лес и вяжут соединения, кузнецов расспросил о сварке железа и починке якорных цепей. Отобрал пятерых. Один плотник, широкоплечий мужик по имени Савватий, попросил записать в условии, что после окончания работ сможет поселиться в Сибири как вольный человек.

— Если губернатор утвердит, возражать не стану, — ответил Артемий. — Но до Охотска ещё надо дойти.

Кроме ссыльных, наняли нескольких вольных мастеровых. Те торговались упорно. Они знали себе цену и понимали, что у моря заменить их будет некем. В конце концов каждому назначили жалованье, выдали задаток из экспедиционной казны и пообещали премию после постройки первых судов. Все условия внесли в ведомость, чтобы впоследствии не возникло споров.

К концу недели все приготовления завершили. Телеги починили, лошадей перековали, провиант уложили. Новые мастеровые получили места в обозе. Ссыльных пересчитали и передали под надзор конвойным, хотя Беринг строго приказал обращаться с ними как с работниками, а не как с колодниками. Бежать им всё равно было некуда.

В последних числах июня над городом установилась тяжёлая жара. От реки тянуло сыростью, на улицах стояла пыль. Отряд выступил рано утром, пока солнце ещё не поднялось над крышами. За последними домами дорога снова ушла между лесами.

Позади остались Москва, Волга, Казань и Каменный Пояс. Впереди лежали Енисейск, Иркутск и ещё тысячи вёрст — через реки, болота и тайгу, до самого далёкого моря.

Глава 52. От Тобольска до Ангары

Тобольск покинули едва рассвело. Над Иртышом ещё лежал туман, и город за спиной быстро растаял в нём — сперва исчезли крыши, затем колокольня, а вскоре и крутой берег стал похож на серую полосу.

Утренняя прохлада продержалась недолго. Солнце поднялось, туман разошёлся, и сразу сделалось душно. Дорогу после весенних обозов так и не поправили. Телеги проваливались в колеи, лошади шли тяжело, то и дело оступаясь. По обеим сторонам тянулись берёзовые колки, за ними блестели болотные окна. Над топями колыхалось марево.

Хуже жары оказались комары. Они лезли под ворот, забивались в рукава, звенели возле самых глаз. Солдаты срезали ветки и хлестали себя по плечам и спинам. Помогало мало.

Анна-Мария до полудня терпела молча. Потом остановила повозку, достала платок и обмотала им голову так, что снаружи остались только глаза.

— Артемий, — сказала она, догнав мужа, — ты ведь говорил, что мы едем в Сибирь.

— А это, по-твоему, что?

— Я представляла снег. Мороз. На худой конец — метель. Но не такую жару и не этих кровопийц.

Воронцов стёр ладонью пот со лба.

— Снег будет. К октябрю. Тогда начнёшь вспоминать комаров с нежностью.

— Этого не случится.

Она улыбнулась, однако улыбка вышла невесёлой. Артемий заметил, как Анна-Мария посмотрела на уходившую к востоку дорогу. Позади остался последний большой и хоть сколько-нибудь привычный город. Дальше начиналась страна, о которой даже проводники говорили неохотно.

Вечером второго дня остановились возле узкой речки. Вода в ней была тёмная, словно в русло набросали угля. Пока разводили огонь и распрягали лошадей, Петя ушёл вниз по берегу. Вскоре оттуда раздался его голос:

— Отец! Иди сюда!

Артемий нашёл сына у самой воды. Мальчик стоял над широким отпечатком в сырой глине. Рядом виднелись ещё два таких же. Земля глубоко промялась под тяжёлой лапой, впереди каждого следа остались борозды от когтей.

Подошёл Игнат. Казак опустился на корточки, потрогал глину, затем посмотрел на кусты.

— Недавно прошёл.

— Кто? — спросил Петя, хотя и сам уже догадался.

— Медведь. Рыбачил, должно быть.

— Большой?

Игнат развёл ладони, показывая ширину звериных плеч.

— Пудов пятнадцать потянет. Может, поболе.

Петя присвистнул.

— А на людей он нападает?

— Смотря какой у него нрав. И насколько пусто в брюхе.

Анна-Мария услышала последние слова и побледнела.

— Мы не можем выбрать другое место для ночлега?

До темноты оставалось немного. Искать новую стоянку означало снова запрягать уставших лошадей и тащиться неизвестно куда.

— Останемся здесь, — решил Воронцов. — Часовых удвоить. Костров не гасить.

— Правильно, — одобрил Игнат. — Огонь зверь не любит. Только припасы подальше уберите. Учуять может.

После полуночи с другого берега донёсся рёв — глухой, протяжный. Лошади заметались на привязи. Кто спал, тотчас вскочил; часовые подняли фузеи. Несколько минут все всматривались в темноту.

Игнат сидел возле костра и раскуривал трубку.

— За рекой он, — спокойно сказал казак. — Близко не подойдёт.

Медведь больше не подавал голоса, но лагерь до рассвета так и не уснул. Петя лежал рядом с матерью и притворялся спящим. Артемий это понимал, однако виду не подал.

На третий день им встретился караван. С востока тянулись двенадцать телег, крытых грубой парусиной. Возле каждой шёл вооружённый человек. Под тканью лежали связки соболиных и лисьих шкур.

Старшего купца звали Савелием Лукичом. Он оказался толст, краснолиц и словоохотлив. Едва выяснилось, что отряд направляется к Енисейску, купец принялся рассказывать обо всём сразу.

— Воды нынче много, господа. Мосты посносило, броды залило. На Ангаре тоже неспокойно, сказывали мне верные люди. А на юге башкиры опять за старое взялись. Скот у ясачных татар угнали, двоих сборщиков побили. Теперь команды по степи ходят, ищут виноватых. Только где их там сыщешь?

Беринг выслушал новости молча, хмуря брови. Размытые переправы тревожили его сильнее башкирского бунта. Каждая задержка отнимала летние дни, а до Якутска оставались многие сотни вёрст.

— Из Якутска вести есть? — спросил Воронцов.

Купец помотал головой.

— Не наши места. Мы дальше Енисейска редко забираемся. Говорят, воеводу там недавно сменили. Новый человек строгий, казённого добра без бумаги не отпустит. Но у вас, я полагаю, указ имеется?

— Имеется.

— Тогда пособят. Может, не сразу, но пособят. Тамошнее начальство сперва всегда отказывает. Обычай у него такой.

Перед расставанием устроили обмен. Каравану уступили несколько фунтов пороха, а Савелий Лукич отдал бочонок мёда и две связки солонины. Он ещё долго махал шапкой вслед, пока телеги не скрылись за поворотом.

Предупреждение о разлившихся реках оказалось не напрасным. Через несколько дней отряд вышел к широкому притоку Енисея. На имевшейся у Беринга карте его не обозначили вовсе. Вода неслась быстро, крутила ветки и вырванные с корнями кусты. От моста уцелели две сваи возле берега.

Игнат отыскал старый спуск к переправе.

— Мост здесь был добрый, — сказал он. — Паводком весной унесло.

Ждать, пока вода спадёт, не могли. Щепотьев велел строить плоты. Солдаты взялись за топоры, повалили несколько прямых сосен, очистили стволы и стащили их к реке. Брёвна связывали верёвками, укрепляя поперечинами. Работа заняла весь день и половину следующего.

Людей и лошадей перевезли без беды. Неприятность случилась с телегой, в которой лежали топоры, свёрла и запасные ружейные принадлежности. На середине реки плот наскочил на скрытое водой бревно. Телега качнулась, правые колёса соскользнули.

Один из солдат — Данила Коршунов, до службы работавший в кузнице, — бросился к ней и навалился плечом на борт. Ему помогли ещё двое. Телегу удержали, хотя ящики залило водой.

На берег Данила вышел мокрый с головы до ног. В сапогах хлюпало, со спутанных волос текло за ворот.

— Тебя самого унести могло, — сказал ему Воронцов.

— Могло, ваше благородие.

— И всё равно полез?

Данила посмотрел на разложенные для просушки инструменты.

— Без них мы далеко не уйдём.

Ответ был верный. Артемий распорядился выдать солдату чарку водки и сухую рубаху.

На пятый день после переправы началась гроза.

С утра стояла тяжёлая тишина. Не пели птицы, не шелестели листья. Даже комары куда-то исчезли. К полудню над тайгой поднялась тёмная стена. Небо почернело так быстро, что солдаты не успели толком натянуть палатки.

Ветер ударил сразу, пригнул траву, сорвал с телеги полог. Следом хлынул дождь. Молнии били одна за другой, и гром уже не раскатывался — он грохотал непрерывно, словно над лесом шёл пушечный бой.

Старый кедр возле лагеря вспыхнул после особенно близкого удара. Ствол раскололся до земли. Горящая вершина рухнула на сухой кустарник, и пламя побежало к палаткам.

— Воду сюда! Живо! — закричал Щепотьев.

Люди выстроились от ручья цепью. Вёдра передавали из рук в руки, огонь забрасывали мокрой землёй, ветви затаптывали сапогами. Ливень помогал, но ветер то и дело раздувал тлеющий сухостой.

Пожар остановили возле самого лагеря. Никто не пострадал, зато палатка с частью провианта сгорела. Когда дождь ослаб, интендант осмотрел почерневшие мешки и объявил, что муки осталось на треть меньше.

Вечер выдался холодным. Одежду развесили у костров, сапоги набили сухой травой. Беринг долго сидел, протянув ладони к огню.

— В тропиках грозы бывают не хуже, — сказал он. — Но там после дождя не стучишь зубами.

— Доберёмся до Якутска — отогреемся, — отозвался Воронцов. — Сибирские бани хвалят.

Из темноты послышался чей-то голос:

— Ещё бы добраться.

Никто не стал выяснять, кто это произнёс. Слова у всех вертелись на языке.

До Енисейска шли ещё полторы недели. Город показался из-за поворота: высокий берег, частокол, церковь над тесными рядами изб. После тайги даже такой небольшой острог выглядел столицей.

Сам Енисей поразил путешественников сильнее города. Огромная река несла тёмную воду с такой мощью, что рядом с нею человек казался случайным и ненужным. Беринг снял шляпу и долго стоял на обрыве.

— Хорошая река, — произнёс он наконец. — Широкая. Почти как Скагеррак, только вода пресная.

Воевода принял экспедицию в тесной приказной избе. Это был сухой старик с жёлтыми усами и сиплым, прокуренным голосом. Он выслушал Беринга, покачал головой, затем потребовал государев указ.

Артемий положил бумагу перед ним.

Старик прочёл её дважды, внимательно осмотрел печать и вернул.

— Указ правильный. Только лодок свободных нет.

— Нам сообщили, что есть, — сказал Щепотьев.

— Кто сообщил, тот пусть и даёт. А казённые заняты.

— Чем?

— Казённым делом.

С мукой и рыбой вышло то же самое. По словам воеводы, припасы весной отправили в Тобольск, а остатки предназначались гарнизону. Правда, за особую плату можно было поискать кое-что у местных торговых людей.

Щепотьев побагровел.

— Вы предлагаете нам купить то, что обязаны выдать по государеву указу?

— Я ничего не предлагаю. Я положение объясняю.

Они заговорили одновременно. Щепотьев наступал, воевода сипел и колотил ладонью по столу. Дьяк в углу делал вид, будто разбирает бумаги.

Артемий позволил им поспорить ещё с минуту, потом поднялся.

— Довольно. Здесь ясно написано: оказывать экспедиции всяческое содействие. Если лодки и продовольствие не будут выделены, я составлю донесение в Сенат. Укажу и причину отказа. Вы поставите под ним свою подпись.

Воевода замолчал.

— Зачем же сразу в Сенат?

— Чтобы там решили, правильно ли вы поняли государеву волю.

Старик долго тёр пальцами край стола. Потом позвал дьяка и велел проверить амбары ещё раз. К вечеру выяснилось, что в городе нашлись и две пригодные лодки, и мука, и сушёная рыба.

На следующий день Щепотьев ушёл на базар искать мастеров. Вернулся он не один. Следом за ним вошёл коренастый мужик в заплатанном армяке. В руке он держал берестяной короб.

— Вот кузнец, Артемий Сергеевич. Фомой зовут. Говорит, всякую работу по железу знает.

Мужик поклонился и открыл короб. Там лежали клещи, молотки, зубила, несколько напильников. Инструмент был самодельный, потемневший от времени, но содержался в порядке.

Воронцов взял небольшой молоток и проверил рукоять.

— Сам насаживал?

— Сам.

— Откуда ты?

— Из-под Тулы.

— Каким ветром сюда занесло?

Фома опустил глаза.

— Купца побил. Брат на него работал, надорвался и помер. Купец ещё денег семье не отдал. Я пришёл поговорить, да разговор дурно кончился. Суд долго не разбирался.

— Каторга?

— Поселение.

Артемий вернул молоток.

— Мы идём на восток, до самого океана. Работа будет тяжёлая, жалованье солдатское. Передумать в дороге не позволю.

— Не передумаю, — сказал Фома. — Я здесь всё равно чужой. А железо везде одинаковое.

Так у экспедиции появился новый кузнец.

После Енисейска дорога испортилась окончательно. Иногда она ещё угадывалась среди деревьев, но чаще от неё оставалось одно название. Телеги продирались через папоротник, вязли в низинах. Приходилось рубить просеки и настилать через топкие места брёвна.

В одном из таких переходов заболел Петя.

Сначала он пожаловался на слабость. К вечеру его знобило, а ночью начался жар. Мальчик метался под одеялом, говорил что-то несвязное, не узнавал мать.

Анна-Мария не отходила от него. Она обтирала сына водой с уксусом, заставляла пить травяной отвар, полученный ещё в Тобольске от знакомой купчихи. Жар не спадал.

— Здесь неподалёку тунгусское стойбище, — сказал Игнат. — У них есть корень от горячки.

— Что за корень? — спросил Воронцов.

— Женьшень. Они его дорогой жизни называют.

Артемий не доверял ни шаманам, ни снадобьям, названий которых прежде не слышал. Но смотреть, как сын угасает, было ещё страшнее.

В стойбище он отправился сам. Старуху, знавшую травы, нашли в низкой дымной юрте. Она долго рассматривала принесённую серебряную монету, потом достала из мешочка сморщенный корень, похожий на маленького человечка. Через Игната объяснила, как его заваривать.

Наутро Петя выпил несколько глотков и уснул. Жар держался ещё сутки, затем начал спадать. На третий день мальчик открыл глаза и попросил воды.

Анна-Мария прижала его к себе и заплакала. Не громко, без рыданий — просто сидела, закрыв лицо ладонью, а слёзы текли между пальцами.

Отряд задержался возле таёжного озера. Пока Петя набирался сил, Артемий занялся окрестностями. К востоку от лагеря тянулся невысокий каменный кряж. Воронцов поднялся туда вместе с Игнатом и двумя солдатами.

Среди серых обломков ему попались почти чёрные камни с тусклым металлическим блеском. Один из них заметно притянул стрелку карманного компаса. Артемий разбил образец молотком, осмотрел свежий скол и не сдержал улыбки.

— Магнитный железняк. И, похоже, богатый.

Игнат равнодушно пожал плечами.

— Камня здесь много.

— Не такого. Видишь лес? Из него можно жечь уголь. Вода рядом. Руда выходит прямо на поверхность. Для завода место лучше не придумаешь.

— Так ставьте завод.

— Сейчас у нас другая дорога.

Артемий отметил кряж на карте, записал приметы озера и сложил несколько образцов в мешок. Когда-нибудь сюда непременно придут рудознатцы, подумал он. За ними явятся плотники, кузнецы, торговцы. Поставят первые дома, потом церковь и пристань. Поселение разрастётся, и никто уже не вспомнит, как четверо усталых путников стояли на голой скале и смотрели на безымянное озеро.

Ещё через два дня Петя смог сам сесть в седло. Анна-Мария спорила, требуя оставить его в повозке, но мальчик упрямо заявил, что совершенно здоров. Через час он побледнел от усталости, однако просить остановки не стал.

В начале августа отряд вышел к Ангаре.

После тесных лесных речек она казалась необъятной. Над водой гулял свежий ветер, вдали белели гребни волн. Путники остановились на берегу, поражённые открывшимся простором. Даже лошади будто оживились, почуяв воду.

Отсюда до Иркутска оставалось совсем немного.

Город встретил их стуком топоров, скрипом телег и криками лодочников. На пристани разгружали рыбу, меха и бочки со смолой. Возле лавок толпились казаки, купцы, ссыльные, тунгусы. Пахло дымом, свежей стружкой и рекой.

Артемий придержал коня и посмотрел на семью. Анна-Мария устала так, что едва держалась в седле. Петя осунулся после болезни, но с любопытством вертел головой. Позади остались болота, разлившиеся реки, пожар и долгие таёжные переходы.

Впереди лежал Байкал, а за ним — дорога к Якутску и океану.

Беринг подъехал ближе.

— Отдыхать будем долго? — спросил он.

— Столько, сколько потребуется для ремонта телег и пополнения запасов.

— Значит, дня три.

Артемий посмотрел на изнурённых людей.

— Пять.

Беринг хотел возразить, но передумал.

Отряд медленно втянулся в Иркутск. Ангара шумела за спиной, ударяясь о сваи пристани, а над городом плыл густой колокольный звон.

Глава 53. Иркутское сидение

В Иркутске пришлось задержаться почти на две недели.

Каждое утро Беринг отправлялся к воеводе и возвращался лишь под вечер — усталый, злой, но по-прежнему сдержанный. Ему нужны были лошади, провиант, подводы и люди, знавшие дорогу к Лене. Воевода соглашался, что государево дело важное, кивал на царскую бумагу, однако тут же разводил руками: казна пуста, ямщики разбежались, хлеба мало.

Причины менялись едва ли не каждый день. То вспоминали прошлогодний падёж лошадей, то неурожай, то башкирские волнения, из-за которых западные обозы почти перестали доходить до Иркутска. Приказные считали каждый мешок муки, словно отдавали его из собственного амбара.

Беринг не спорил и голоса не повышал. Он спокойно выслушивал отговорки, снова показывал указ и требовал положенное. Только по тому, как временами дёргалась его щека, Артемий понимал, чего ему стоит это спокойствие.

Пока начальство воевало с приказными, город жил привычными заботами.

Иркутск был меньше Тобольска, но казался куда пестрее. На базаре русские выкрики перемешивались с бурятской, тунгусской и монгольской речью. Торговали соболями, китайским чаем, сушёными кореньями и травами. На одном прилавке лежали дорогие клинки, проделавшие путь через половину Азии, на соседнем громоздились кривоватые горшки местного обжига.

Над рядами стоял густой запах дыма, рыбы и пряностей. Возле вяленого омуля Анна-Мария всякий раз старалась дышать пореже, чем смешила Петю.

Они втроём не раз ходили по городу. Анна-Мария рассматривала лица, одежду, украшения и не переставала удивляться тому, как разные народы умещаются в одном месте. У каждого был свой язык, свои обычаи и своя вера, но на торгу все каким-то образом понимали друг друга.

На окраине она увидела буддийский дацан. Возле него на ветру трепетали цветные лоскуты. Анна-Мария остановилась и долго следила за ними глазами.

— О чём задумалась? — спросил Артемий.

— О том, какой огромный мир. В Саардаме мне казалось, что я знаю каждый дом. Потом был Петербург, и там я тоже постепенно выучила улицы. А здесь всё незнакомое. Будто мы вошли в другую вселенную.

— Тебя это пугает?

Она покачала головой:

— Нет. Мне хочется её увидеть.

Через несколько дней на базаре к Артемию подошёл худой человек в вытертом кафтане. Поклонился, быстро оглядел его с головы до ног и назвался Иваном Мякининым, купцом из Великого Устюга.

— Слыхал, господин Воронцов, вы к Лене направляетесь.

— Допустим.

— Тогда у меня к вам просьба. Везу в Якутск железный товар: топоры, гвозди, скобы. Охраны мало, а дорога нынче дурная. Позвольте идти с вашим обозом. Не бесплатно, разумеется.

Артемий не ответил сразу. За каждого нового человека в пути приходилось отвечать. С другой стороны, Мякинин бывал в Якутске и знал дорогу. Да и железо при строительстве судов лишним не бывает.

— Товар хороший?

Купец даже обиделся:

— Устюжский. Корабельные гвозди, скобы для срубов. Я сам прежде у горна стоял, в железе понимаю.

— Стало быть, кузнец?

— Был кузнецом, потом торговать начал. Только руки ремесло помнят.

Артемий посмотрел на Беринга. Тот едва заметно кивнул.

— Хорошо, Мякинин. Пойдёте с нами. Но в дороге подчиняетесь старшему и обоз не задерживаете.

— Не задержу, — заверил купец и снова поклонился.

Так у экспедиции появился ещё один попутчик — вместе с запасом железа и парой умелых рук.

Спустя два дня возле городских ворот поднялась пыль. На дороге показались телеги, нагруженные до самых дуг. Второй отряд всё-таки добрался до Иркутска.

Его привёл лейтенант Чириков. Люди выглядели так, будто не спали несколько ночей подряд: лица осунулись, одежда покрылась дорожной грязью. И всё же они улыбались. Урал остался позади, а якоря, канаты, парусина и инструменты дошли в целости.

В лагере поднялся шум. Солдаты обнимались, хлопали приятелей по спине, расспрашивали о дороге. Кто-то сразу потащил прибывших к котлу, кто-то делился табаком.

Чириков, невысокий, крепко сложенный, почти без отдыха явился в штабную избу. Вместе с обозом он привёз петербургские вести, полученные ещё в Тобольске. Государь хворал, но дел не оставлял. Академия наук понемногу обживалась. Меншиков торопил экспедицию: европейцы начинали догадываться, зачем русские идут к Тихому океану.

— Боятся, что мы прежде них найдём дорогу к Америке, — сказал Чириков, наклонившись над картой. — Если докажем существование пролива, придётся заново чертить мир.

— Сначала до этого пролива нужно добраться, — сухо заметил Беринг. — До Якутска пойдём водой. Я заказал плоты и дощаники, лес уже пилят. Через неделю можно выступать.

— До холодов успеем? — спросил Артемий.

— Если дождь не помешает.

Дождь помешал.

В конце августа над городом повисли тяжёлые тучи. Лило несколько суток подряд, без просвета. По улицам не шли — брели по колено в воде. Ангара поднялась на два аршина, стала мутной и злой, размыла подходы к переправам.

Пришлось ждать ещё неделю.

Артемий не находил себе места. С утра проверял плоты, потом пересчитывал припасы, осматривал крепления и снова шёл к реке. Ночью долго не мог уснуть. Каждый потерянный день приближал зиму, а оказаться среди тайги после настоящих морозов означало погубить людей.

От резких слов его удерживала лишь Анна-Мария.

Однажды вечером они сидели у воды. Ангара несла ветки, сучья и целые вывороченные кусты.

— Ты всё равно не заставишь реку опуститься, — сказала жена.

— Знаю.

— Тогда перестань мучить себя. Отец говорил: корабль не пойдёт быстрее оттого, что матрос бегает по палубе и кричит.

Артемий невесело усмехнулся:

— Я не умею ждать.

Петя, до того молча следивший за поплавком, обернулся:

— Отец, это правда, что в Якутске нельзя слишком жарко топить печи? Иначе земля под домом растает и пол провалится?

Артемий удивлённо посмотрел на сына.

— Правда. Там вечная мерзлота. Если её прогреть, грунт размягчается. Поэтому печи ставят особенно, на галечной подсыпке. Я читал об этом в воеводских донесениях. А ты откуда узнал?

— Игнат рассказал. Я записал. Я вообще всё записываю, что может пригодиться.

— Правильно делаешь, — сказал Артемий и потрепал его по плечу.

Вода начала спадать лишь в первых числах сентября. Ждать больше не стали.

Погрузились на плоты и дощаники. Их осадили так глубоко, что борта едва торчали над водой. Поначалу плавание даже показалось отдыхом после сухопутной дороги. Лена несла караван на север неторопливо, без резких поворотов. Солдаты работали четырьмя вёслами, меняясь каждый час. Когда ветер дул в нужную сторону, поднимали парус.

Анна-Мария устроилась на носу одного из дощаников и рисовала берега. Петя подавал ей карандаши, а в собственную тетрадь заносил названия притоков и урочищ, которые сообщал проводник Игнат.

Вокруг тянулась тайга. Иногда деревья расступались, открывая серые скалы. Несколько раз видели стойбища: чумы, дым костров, неподвижные фигуры на берегу. Люди выходили смотреть на невиданный караван, но Беринг без нужды приставать запрещал. До ледостава следовало добраться в Якутск.

На одном из участков реки едва не случилась беда.

Плот с такелажем налетел на притопленную корягу. Раздался треск, брёвна разошлись, и людей вместе с грузом бросило в воду. Течение тут же подхватило мотки парусины и бухты каната.

К счастью, берег оказался близко. Всех вытащили, хотя двое наглотались воды. Щепотьев, руководивший спасением, трижды нырял за грузом. Лена была ледяной, пальцы у него скоро перестали сгибаться. После третьей попытки его почти силой втащили в лодку.

На берегу он стоял с синими губами, стучал зубами, но всё же счёл нужным доложить:

— Не достал. Канат жалко. Добрый был.

— Пропади он пропадом, — сказал Артемий, набрасывая на Щепотьева сухую шинель. — Людей спасли, это главное.

Вечером подсчитали потери. На дно ушли три бухты каната и четыре рулона парусины.

— Плохо, но не гибельно, — заключил Чириков. — Попробуем купить в Якутске.

— Если там найдётся нужное количество, — заметил Артемий.

— Найдётся. Туда купцы со всей Сибири ходят. Вопрос только в цене.

Анна-Мария, гревшая руки у огня, подняла голову:

— Из оставшейся ткани можно выкроить паруса иначе. Я сошью их сама. Иглы и крепкие нитки у меня есть.

Чириков посмотрел на неё с сомнением:

— Вы умеете?

— На «Штандарте» приходилось и кроить, и латать парусину.

— Тогда ваша помощь нам очень пригодится, госпожа Воронцова.

На пятый день встретили купеческие дощаники, поднимавшиеся с низовьев. От купцов узнали, что в Якутске спокойно и воевода экспедицию ждёт. Была, однако, дурная новость: почти весь заготовленный строевой лес забрали для судов, ходивших на северные промыслы. Новые брёвна ещё не рубили.

— Значит, заготовим сами, — решил Беринг. — Не впервой.

Артемий уже мысленно подсчитывал, сколько понадобится людей и времени. Для судна годилось не всякое дерево. Нужна была крепкая лиственница — прямая, без гнили и крупных сучков. На Урале они с Татищевым неделями выбирали подходящие стволы. Здесь леса стояли богатые, но морозы могли начаться в любой день.

— По прибытии возьму людей и осмотрю участки выше по реке, — сказал он. — Там наверняка найдётся нужная лиственница.

— Займитесь, — согласился Беринг. — Я тем временем добьюсь жилья и кузницы.

К середине сентября тайга пожелтела. По утрам на лужах появлялся тонкий лёд, ломавшийся под сапогами с тихим хрустом. В один из холодных, ветреных дней впереди показался Якутск.

Город встретил путников первым снегом.

Над низкими избами тянулся печной дым. У пристаней и во дворах лежала замёрзшая грязь. На берегу громоздились штабеля брёвен, между которыми сновали люди в меховой одежде. Ветер с Лены пробирал даже сквозь тёплый кафтан.

Якутский воевода оказался человеком ещё молодым, но с таким измученным лицом, словно прослужил здесь не один десяток лет. В приказной избе он внимательно прочёл государев указ, положил лист на стол и некоторое время молчал.

— Чем смогу, помогу, — произнёс он наконец. — Но здешнюю зиму вы, похоже, ещё не знаете. Без хороших печей и дров люди до весны не дотянут. Отведу вам казармы у восточной стены. Тесные, зато тёплые. Кузницу получите, инструмент тоже. А лес придётся искать самим.

— На том и благодарим, — ответил Беринг. — К трудностям мы привычны.

Артемий вышел из приказной избы и полной грудью вдохнул морозный воздух. Над городом висело низкое серое небо. За крышами темнела Лена, дальше начиналась тайга.

Океан лежал где-то там, за горами и сотнями вёрст бездорожья. Но прежде им предстояло пережить долгую якутскую зиму.

Глава 54. Якутская зимовка

Якутск встретил их пронизывающим ветром и мелкой ледяной крупой, что секла лицо, едва выйдешь за порог. Город, раскинувшийся на плоском левом берегу Лены, казался приземистым и суровым: рубленые избы, обнесённые высокими заборами, деревянные башни острога, дымки над крышами, которые ветер мгновенно срывал и уносил в серое небо. Всюду лежал слой замёрзшей грязи, а кое-где уже поблёскивал лёд — первый, ещё тонкий, но предвещавший скорую зиму.

Разместились в длинных казармах у восточной стены острога, которые воевода выделил под постой. Внутри было тесно, но тепло: сложенные из дикого камня печи топились без перерыва, и воздух пропитался запахом дыма, прелой овчины и кислой капусты, которую служилые заготавливали на зиму. Солдаты и мастеровые разместились по лавкам вдоль стен, и по вечерам казарма гудела от разговоров, смеха и стука костей — кто-то уже успел раздобыть игральные принадлежности.

Артемию с семьёй отвели крошечную комнату в приказной избе, смежную с покоями самого воеводы. Комната была низкой, с одним оконцем, затянутым слюдой, с печью-голландкой, которую Анна-Мария осмотрела с явным одобрением. Здесь, в этом тесном пространстве, им предстояло прожить долгую зиму, и она сразу принялась обустраивать быт: расставила на полке немногие книги, разложила инструменты, повесила на стену альбом с чертежами.

— Как в Саардаме, только печка поменьше, — сказала она, оглядывая комнату.

— Саардам был теснее, — заметил Артемий.

— Зато там пахло морем. А здесь — дымом.

Петя, сидя на лавке, разбирал свои записи. Он уже исписал пол-альбома: названия рек, расстояния между урочищами, приметы местности, услышанные от Игната. В Якутске он собирался пополнить эти записи рассказами местных жителей, но пока не решался выходить один: город казался ему чужим и настороженным.

На третий день по прибытии Беринг собрал старших в приказной избе. Здесь, в тесной комнате, освещённой сальными свечами, собрались Чириков, Шпанберг, Артемий и сам капитан-командор. На стол легла карта, исчерченная пометками, сделанными ещё в Петербурге.

— До весны нам нужно сделать три дела, — начал Беринг, постукивая пальцем по карте. — Первое: заготовить лес. Второе: построить верфь. Третье: заложить боты. Если к лету не управимся — потеряем год. А год здесь — это очень много.

— С лесом беда, — сказал Артемий. — Строевого, как я понял, нет. Воевода говорит, всё ушло на казённые дощаники. Значит, придётся искать самим и рубить по морозу.

— Я пойду с людьми вверх по Лене, — предложил Чириков. — Там должны быть лиственничные рощи. Заодно разведаем берега для будущего сплава.

— Добро, — кивнул Беринг. — Ты, Артемий Сергеевич, займись верфью. Место я уже присмотрел: верстах в двух ниже города, на излучине. Берег пологий, вода тихая, лес рядом. Весной будем ставить стапеля.

— А пока надо ставить кузницу, — добавил Артемий. — Без кузницы мы ни гвоздя, ни скобы не сделаем. У Фомы инструмент есть, у Мякинина — железо. Дайте мне неделю, и я налажу работу.

Кузницу ставили на берегу, у самой воды, под прикрытием высокого яра. Место выбрали с умом: ветер здесь был тише, а вода рядом — на случай пожара. Фома-кузнец, засучив рукава, сам клал горн из дикого камня и глины, сам мастерил мехи из лосиной кожи и прилаживал наковальню. Мякинин, купец, оказался не только поставщиком железа, но и неплохим помощником: он умел и уголь жечь, и молотом работать. Через пять дней кузница уже дымила, и первый гвоздь, откованный Фомой, был торжественно вручён Артемию.

— Принимай работу, командир, — сказал Фома, вытирая пот со лба.

Артемий повертел гвоздь в пальцах. Кованый, с широкой шляпкой, ровный.

— Добрый гвоздь. Теперь таких нужно тысячу. И скоб. И болтов.

— Будет, — пообещал Фома. — Дай только срок.

Пока мужчины занимались кузницей и заготовкой леса, Анна-Мария нашла себе дело в казарме. Она собрала всех, кто хоть немного умел держать иглу, и устроила швейную мастерскую. Из остатков парусины, чудом уцелевших после крушения плота, она кроила новые паруса. Ей помогали две солдатские жены и даже Петя, который, как оказалось, неплохо орудовал иглой.

— Ты где научился? — спросила Анна-Мария, глядя, как сын ловко подшивает край.

— У тебя, — ответил он. — Я смотрел, как ты работаешь, и запоминал.

— Молодец, — она улыбнулась и вдруг подумала, что мальчик, рвавшийся в бой, теперь смирно сидит и шьёт паруса для будущих кораблей. Это было странно и трогательно.

В середине октября ударили настоящие морозы. Лена встала за одну ночь, и по льду уже можно было ходить, хотя старики предупреждали: лёд ещё тонок, не ровён час провалишься. Однако Артемий, не боявшийся риска, устроил переправу для подвоза леса. Брёвна возили на санях, запряжённых лошадьми и собаками, которых одолжили у местных якутов. Якуты, кочевавшие в окрестностях, отнеслись к пришельцам настороженно, но, получив в подарок табак и ножи, согласились помочь.

Однажды вечером, когда Артемий вернулся в казарму, усталый и продрогший, Анна-Мария встретила его горячим чаем и неожиданным известием.

— Приходил человек от воеводы. Говорит, в низовьях Лены объявилась какая-то шайка. Грабят ясачные стойбища, угнали оленей у тунгусов. Воевода просит помощи.

— У нас нет лишних людей, — нахмурился Артемий. — Каждый на счету.

— Он просит не людей. Он просит совета. Говорит, ты — царский советник, поможешь каким советом.

Артемий задумался. Отказать воеводе значило испортить с ним отношения, а от них зависело снабжение экспедиции. Согласиться же значило отвлечься от работ.

— Ладно, — сказал он. — Завтра схожу. Заодно разведаю, что там за места. Может, и для верфи что-то сгодится.

Глава 55. Дела воеводские

На следующее утро, как и обещал, Артемий отправился к воеводе. Тот уже ждал его в приказной избе, нервно постукивая пальцами по столу. Вид у него был встревоженный — за последние дни он, кажется, не спал.

— Спасибо, что пришли, Артемий Сергеевич, — начал он, едва Воронцов переступил порог. — Дело дрянь. В низовьях Лены завелась шайка. Беглые с рудников, солдаты-дезертиры, может, и ссыльные поляки. Вчера прискакал тунгус от князца Олгура, говорит — напали на стойбище, угнали всех оленей, убили двоих охотников. Люди в панике. Если мы не наведём порядок, ясачные разбегутся, и сбор меха встанет.

— Много их? — спросил Артемий.

— Говорят, дюжина. Но точно никто не знает. Могут быть и посерьёзнее силы. Моих казаков — хорошо если два десятка, да и те по дальним острогам разосланы. Пока соберу — весна придёт.

Артемий задумался, разглядывая карту, которую воевода развернул перед ним. Места были глухие: протоки, скалы, тайга. Идеальное логово для разбойников.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я поговорю с Берингом. Но учтите: у нас каждый человек на счету. Если я дам солдат, вы должны обеспечить нас лесом на следующую зиму.

— Обещаю! — воевода просиял. — Всё, что смогу.

Вечером в штабной избе собрались старшие. Беринг, хмурясь, выслушал доклад Артемия о разговоре с воеводой и о шайке. Чириков, сидевший напротив, молча крутил в пальцах циркуль. Щепотьев, самый горячий из всех, сразу вскинулся:

— Дать им бой — и делу конец! Чего ждать? Если они сейчас осмелеют, то к весне перережут нам все пути подвоза. Ни леса не подвезут, ни муки. Экспедиция встанет.

— У нас людей — кот наплакал, — возразил Чириков. — Посылать солдат на облаву — значит снимать их с заготовки леса. А лес нам нужен позарез. К весне без ботов мы вообще никуда не поплывём.

— Но и сидеть сложа руки нельзя тоже, — вмешался Артемий. — Я предлагаю компромисс. Пойду сам с малой группой. Возьму Щепотьева, Игната и пяток добровольцев. Мы не будем вступать с кем-то в бой, только разведаем, где логово шайки, а воевода пусть даст казаков для облавы.

Беринг задумчиво постучал пальцем по столу.

— Добро. Но без геройства. Ты мне нужен живым, а не на рожне.

— Я всегда осторожен, — усмехнулся Артемий.

— Знаю я твою осторожность, — пробормотал капитан-командор. — Ладно, идите. Надеюсь, управитесь за три дня.

Вернувшись домой, Артемий рассказал Анне-Марии о предстоящем походе. Она выслушала спокойно, но в глазах её промелькнула тревога.

— Стоит ли ввязываться в чужие разборки, — спросила она. — Неужели без нас не справятся?

— Воевода молодой, неуверенный. Если ему не помочь, он наломает дров. А дрова, к слову, нам самим нужны, — он попытался отшутиться, но Анна-Мария не улыбнулась.

— Обещай мне, что не полезешь в пекло. У тебя семья и дело государево.

— Обещаю, — он поцеловал её в лоб. — Я только разведаю. И сразу обратно.

Утром отряд выступил. В лёгких санях, запряжённых собаками, которых дал воевода, они двинулись вниз по льду Лены. Впереди — Игнат, знавший каждую протоку, за ним — Щепотьев с фузеей на коленях, позади — пятеро добровольцев из солдат и один молодой казак-якут по имени Ника, которого воевода прислал в проводники.

Мороз стоял за тридцать, но ветра не было, и идти оказалось легче, чем ожидал Артемий. Собаки бежали быстро, сани скользили по укатанному снегу. Вокруг расстилалась белая пустыня: замёрзшая река, поросшие лесом берега, скалистые утёсы, с которых свисали ледяные бороды. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают деревья от холода.

На второй день, ближе к вечеру, Ника, ехавший впереди, вдруг поднял руку. Все остановились. На снегу у берега виднелись следы: полозья саней, отпечатки собачьих лап. И кровь. Замёрзшая, тёмная, но ещё различимая.

— Здесь они прошли, — тихо сказал Игнат. — Видать, с добычей. Оленей гнали.

Он спрыгнул с саней, осмотрел следы, понюхал воздух.

— День, может, два назад. Надо идти осторожно. Логово где-то рядом.

Заночевали в брошенной землянке, которую Игнат отыскал по едва заметным приметам. Внутри было темно и холодно, но от ветра защищало. Развели маленький костерок, согрели воду, поели вяленой оленины. Спали по очереди, выставив караул.

Наутро снова двинулись в путь. Теперь шли медленнее, то и дело останавливаясь и прислушиваясь. Ника, ехавший впереди, заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из-за скалистого увала. Артемий приказал остановиться и взяв с собой Щепотьева и Игната, пополз вперёд.

За увалом открылась небольшая лощина, укрытая со всех сторон. В ней стояли три покосившиеся юрты, крытые оленьими шкурами. У костра сидели люди: бородатые, оборванные, вооружённые. Артемий насчитал десяток. Ещё двое возились у саней с награбленным добром. Лица — русские, но были и скуластые, татарские. Беглые.

— Вот они, — прошептал Игнат. — Все тут.

Артемий, не вступая в бой, нанёс расположение логова на карту и приказал отходить. В тот же день он отправил гонца — молодого казака Нику — обратно в Якутск с донесением для воеводы и точными координатами. Через два дня, когда отряд уже возвращался в город, их нагнал ответ: воевода выслал полтора десятка казаков, которые должны были окружить лощину и взять шайку.

Облава прошла быстро. Казаки, подкравшись ночью, напали на рассвете, когда разбойники спали. Короткая схватка — и всё было кончено. Двоих убили, остальных повязали. Добычу — оленей и награбленную рухлядь — вернули тунгусам.

Воевода, сияя, встретил Артемия у ворот острога.

— Ну, Артемий Сергеевич, век не забуду! Если бы не вы, эти разбойники до весны весь край разорили бы.

— Я только карту нарисовал, — отмахнулся тот. — А казаки сами справились.

— Скромничаете. Но я вашей помощи не забуду. Лес — будет. И мука — тоже. Всё, что обещал, — исполню.

Вечером, вернувшись в казарму, Артемий застал Анну-Марию за работой. Она сидела в углу, при свете сальной свечи, и кроила парус из остатков полотна. Увидев мужа, она поднялась, обняла его, прижалась к плечу.

— Ну что, герой? Всех разбойников переловил?

— Почти, — усмехнулся он. — Осталось только корабли построить.

— Этим я как раз занимаюсь, — она кивнула на разложенную на столе парусину. — Кстати, завтра приступаем к испытаниям. У нас есть две партии обшивочного леса: одна от Чирикова, другая от местных. Будем проверять на прочность.

— Вот это дело, — Артемий оживился. — Устроим состязание. Чей лес выдержит нагрузку — тот и пойдёт на боты.

— Ты прямо как мальчишка, — покачала головой Анна-Мария. — Тебе бы только состязания.

— А что? — он улыбнулся. — Здоровое соперничество — двигатель прогресса.

На следующий день на берегу Лены, прямо на льду, устроили испытания. Два образца обшивки — один из лиственницы, добытой людьми Чирикова, другой из местной сосны, предложенной якутскими плотниками, — подвергли нагрузке. На них клали камни, били молотами, топили в проруби и снова замораживали. Артемий лично следил за процессом, записывая результаты в журнал. Вокруг собралась целая толпа: солдаты, мастеровые, даже сам воевода пришёл посмотреть. Анна-Мария стояла рядом с мужем и время от времени вносила свои замечания.

После полудня подвели итог. Оба образца показали себя достойно, но лиственница оказалась чуть прочнее на излом, а сосна — легче и гибче.

— Вы оба правы, — объявил Артемий. — Обшивку будем делать из сосны — она легче гнётся. А шпангоуты — из лиственницы, она прочнее. Поняли?

Мужики переглянулись и кивнули.

— Вот и славно. А теперь — за работу.

Так, день за днём, в трудах и заботах проходила якутская зима. Морозы стояли лютые, но работа не прекращалась. В кузнице Фомы и Мякинина ковали гвозди, скобы, болты. На лесоповале валили и обтёсывали лиственницу. В казарме Анна-Мария с женщинами шила паруса. А по вечерам, когда короткий день сменялся долгими сумерками, Артемий собирал вокруг себя людей и учил их тому, что знал сам.

Однажды на такой урок пришёл воевода. Он долго слушал, стоя в дверях, а когда Артемий закончил объяснять устройство поморского коча, подошёл и сказал:

— Знаете, Артемий Сергеевич, а ведь вы не просто корабли строите. Вы и людей премудрости готовите. За эту зиму мои мужики у вас больше научились, чем за всю жизнь.

— Люди — это наш главный капитал, — ответил Артемий. — Корабли сгниют, а пушки заржавеют, но знания, которые мы передадим, останутся.

Глава 56. Якутские уроки

Январь 1725 года стоял в Якутске такой, что, выходя на улицу, люди первым делом проверяли, не примёрзли ли веки. Мороз пробирал до костей даже сквозь двойные оленьи дохи, и единственным спасением были жарко натопленные печи да горячий кирпичный чай, который заваривали прямо с солью и маслом — по-якутски. Дым из труб поднимался столбами и стоял над городом неподвижно, слоясь в морозном воздухе.

Артемий, однако, холода почти не замечал. Он с головой ушёл в работу и в те недолгие вечерние часы, когда мастеровые возвращались в казармы, собирал вокруг себя всех желающих — учить. Учить тому, что знал сам: как вязать шпангоуты, чтобы судно выдерживало ледовое сжатие, как крепить обшивку внакрой, а не встык, как рассчитывать остойчивость, как ставить мачты. Анна-Мария брала на себя парусное дело: она кроила парусину прямо на полу казармы и объясняла женщинам, почему швы должны идти под определённым углом, а Петя вёл записи и помогал отцу с чертежами.

С каждым днём слушателей становилось больше. Приходили не только мастеровые из отряда, но и местные — ссыльные, казаки, даже якуты из окрестных стойбищ. Один из них, старик тойон Ойун (глава рода), как-то пришёл и просидел весь вечер молча, а потом сказал через переводчика:

— Твои слова, начальник, как река весной. Текут и всё уносят с собой. Ты научи наших парней строить такие лодки, что не боятся льда. Мы хорошо заплатим.

Артемий выслушал и кивнул. Он понимал, что Сибирь — это земля, на которой выживают те, кто умеет договариваться. Не приказывать, а именно договариваться, уважая чужие обычаи. И он велел выделить несколько топоров и пил для тойоновых людей, а заодно попросил Игната и Нику объяснять им русские плотницкие термины.

В середине января случилось событие, всколыхнувшее казармы. Беринг, постоянно думавший о том, как ускорить подготовку к весне, приказал устроить для всех желающих экзамен по корабельному делу. Идея была проста: каждый, кто сдаст экзамен, получал звание «корабельного подмастерья» и прибавку к жалованью. Проверять знания поручили Артемию и Анне-Марии.

В назначенный день в приказной избе собралось больше трёх десятков человек. Солдаты, ссыльные, якуты — все, кто хоть чему-то научился за эти месяцы. Артемий и Анна-Мария сидели за столом, перед ними лежали списки. Экзаменовали строго, но справедливо: задавали вопросы об устройстве шпангоутов, о креплении обшивки, о том, чем отличается бот от дощаника. Петя помогал вести протокол.

Первым вызвали Фому. Кузнец, вытирая руки о фартук, встал перед столом и на все вопросы ответил чётко, без запинки. Анна-Мария, проверявшая его понимание парусного дела, осталась довольна. Следом шёл Мякинин, потом молодой солдат из-под Вологды, тот самый, что когда-то стеснялся своей неграмотности и приходил с обрывком бумаги, потом двое якутских парней, присланных Ойуном, — они говорили по-русски с трудом, но чертежи читали уверенно.

К концу дня экзамен сдали почти все. Беринг, присутствовавший при этом, поднялся и сказал:

— Ну вот, господа. Ещё вчера мы были просто солдатами и ссыльными. А сегодня у нас есть корабельные подмастерья. Через месяц устроим ещё один экзамен — уже для тех, кто захочет получить звание мастера. Готовьтесь.

По казармам прокатился гул одобрения. Люди выходили из приказной избы с гордо поднятыми головами. Даже те, кто не сдал, не унывали — им обещали пересдачу.

В последних числах января, когда морозы немного отпустили и небо очистилось, в Якутск пришла почта из Петербурга. Гонец привёз пачку писем и казённых бумаг. Среди них было письмо от Меншикова, адресованное лично Артемию. Светлейший князь, по своему обыкновению, писал коротко и ёмко: «Государь болен, но держится. Академия наук начала работу, первых студентов набрали. Лейбница заменил Эйлер, толковый малый. По слухам, готовится экспедиция в Арктику. Требую от тебя ускорить дело. Жду отчёта». И в самом низу приписка, сделанная торопливым почерком: «Береги себя, инженер».

В другом письме, адресованном Берингу, содержались инструкции из Адмиралтейств-коллегии: предписывалось, не дожидаясь полного завершения строительства ботов, к весне отправить разведывательный отряд к Охотскому морю для выбора места под будущий порт. Беринг, прочитав это, собрал совет.

— Придётся разделиться, — сказал он. — Я останусь здесь, продолжу строительство. Чириков пойдёт вперёд, к Охотску, с малой группой. Разведает путь, поставит зимовье. Воронцов, ты — с ним. Твоя задача: выбрать место для верфи на Охотском побережье и оценить, можно ли там строить корабли.

— Когда выступаем? — спросил Артемий.

— Как только соберём отряд. Думаю, через две недели.

Сборы заняли две недели. Отряд Чирикова насчитывал четырнадцать человек: сам лейтенант, Артемий с женой и сыном, проводник Игнат, казак Ника, Фома-кузнец и семеро солдат. В середине февраля, в ясный морозный день, они выступили из Якутска. Собачьи упряжки, гружённые припасами и инструментом, уходили на восток, в неизведанные земли.

Глава 57. Через хребты

Отряд выступил из Якутска в середине февраля, когда морозы ещё держались, но в воздухе уже чувствовалась та едва уловимая перемена, что предвещает скорую весну. Собачьи упряжки, гружённые припасами, инструментами и палатками, растянулись по льду Лены, направляясь к восточным хребтам. Впереди ехал проводник Игнат, за ним — Чириков с Артемием, следом — Анна-Мария с Петей, укутанные в оленьи дохи, и остальные: Ника, Фома, солдаты, погонщики.

Первые дни прошли без происшествий. Дорога была знакома Игнату — он уже ходил этим путём прошлой осенью, когда разведывал места для будущего волока. Теперь, зимой, путь стал короче: болота и реки замёрзли, и там, где летом приходилось обходить топи, теперь можно было идти напрямик. Но холод создавал иные трудности. Собаки уставали быстрее, люди мёрзли, несмотря на меховую одежду, а ночевать приходилось в наскоро вырытых снежных ямах или в охотничьих зимовьях, если таковые попадались.

На третий день пути, когда отряд переваливал через невысокий увал, поросший корявым лиственничным лесом, Петя, ехавший рядом с матерью, вдруг указал рукой вперёд:

— Глядите! Что это?

Над лесом, в миле от них, поднимался густой чёрный дым. Не столб, как от очага, а широкая завеса, стелившаяся по ветру.

Игнат, прищурившись, долго смотрел, потом сплюнул и сказал:

— Пожар. Зимой-то? Странно. Может, охотники не затушили, а может, и лихие люди балуют.

Чириков, ехавший впереди, поднял руку, останавливая отряд.

— Разведать надо. Игнат, Ника, со мной. Воронцов, остаёшься за старшего. Если через час не вернёмся — выставляйте караул и ждите до утра.

Артемий кивнул. Он проводил взглядом троих всадников, скрывшихся среди деревьев, и велел всем спешиться. Солдаты, ворча, но без возражений, начали разводить костёр. Анна-Мария, достав из саней берестяной короб, принялась готовить горячий чай с солью и маслом — единственное, что по-настоящему согревало. Петя помогал ей, а сам то и дело поглядывал в сторону леса, где исчезли разведчики.

Прошло около часа, когда из-за деревьев показались Чириков и его спутники. Вид у них был мрачный.

— Стойбище, — коротко сказал лейтенант, слезая с саней. — Эвенкийское. Сгорело дотла. Три чума. Людей нет. Трупов тоже. Только следы — много следов, и все на восток. Похоже, увели их.

— Разбойники? — спросил Артемий.

— Вряд ли. Следы легкие, собачьи, оленьи. И лыжни — так ходят только местные. Думаю, это потомки ымыяхтахских тунгусов. Они воюют с пришлыми. У них какая-то межродовая война. Эвенки, видно, бежали.

— А дым?

— Чумы ещё догорали. Мы прошли дальше — там ещё одно стойбище, тоже пустое. Они ушли в горы, и, судя по следам, недавно.

Артемий задумался. Межродовые войны среди якутов и тунгусов были делом обычным, но сейчас, когда отряд шёл через эти земли, любое столкновение с вооружёнными людьми могло стать опасным.

— Придётся идти осторожнее, — сказал он. — Удвоить караулы на ночь. И без нужды не стрелять — порох нам самим нужен.

Чириков кивнул. Они двинулись дальше, обходя сгоревшее стойбище стороной.

К вечеру пятого дня упряжки вышли к подножию Верхоянского хребта. Здесь, у входа в узкую долину, которую Игнат называл «воротами к Охоте», стояло несколько покосившихся якутских юрт. Встретили их настороженно: мужчины вышли с луками, но, узнав своих Игната и Нику, опустили оружие. Завязался разговор на смеси якутского и русского языков. Артемий, отчасти понимавший местную речь, уловил главное: дальше, за перевалом, снег глубокий, и собаки не пройдут. Нужны оленьи упряжки.

— У нас есть олени, — сказал тойон, высокий якут с лицом, обветренным до красноты. — Но дадим их только в обмен на товар. Ножи, топоры, порох.

Начался торг, который вёл Чириков — он имел опыт общения с сибирскими племенами. В итоге сошлись на трёх топорах, двух ножах и мешочке пороха за шесть оленей с нартами. Якуты помогли перегрузить припасы, и отряд двинулся дальше уже на оленьих упряжках.

За перевалом началась настоящая тайга. Деревья стояли стеной, тропа петляла меж валунов, занесённых снегом, и сани то и дело переворачивались. Фома-кузнец, шедший пешком, чтобы не перегружать оленей, дважды проваливался в снег по пояс, и его вытаскивали с хохотом. Анна-Мария, сидя на нартах, зорко следила за тем, чтобы не повредились инструменты.

Однажды вечером, когда лагерь был уже разбит, а костёр жарко пылал, Ника, ходивший на разведку, вернулся с необычной находкой. Он принёс несколько тёмных камней, испещрённых мелкими серебристыми прожилками. Артемий взял один из них, повертел в руках и вдруг замер. Он узнал эту породу — видел похожую на Урале. Свинцовый блеск. Галенит. Серебряная руда.

— Где нашёл? — спросил он.

— Там, — Ника махнул рукой в сторону ручья. — Много таких камней. Вся гора из них.

Артемий переглянулся с Чириковым. Если здесь действительно есть серебро, это открытие. Но сейчас главное — дойти до океана.

— Пометь место на карте, — сказал Чириков. — Когда-нибудь сюда придут рудознатцы. А пока — вперёд.

Через несколько дней отряд спустился в широкую долину реки Охоты. Здесь уже чувствовалось дыхание моря: ветер стал влажным, снег — плотным, а воздух — солёным. Игнат, понюхав воздух, сказал:

— Ещё день пути — и будем на Охотском берегу. Там, у устья реки, есть рыбацкое зимовье. Там и заночуем.

Артемий, стоя на краю обрыва, смотрел на бескрайнюю заснеженную равнину, простиравшуюся впереди. Где-то там, за горизонтом, лежал океан, ради которого они проделали этот путь.

Глава 58. Охотский берег

К исходу следующего дня отряд вышел к устью реки Охоты. Берег открылся для них неожиданно: только что вокруг стояла тайга, и вдруг лес расступился, и взгляду предстала широкая, заснеженная равнина, уходящая к горизонту. Ветер здесь дул иначе — порывистый, влажный, с солёным привкусом. Море ощущалось где-то рядом, за полосой торосов, и, хотя его не видели, все чувствовали его дыхание.

Рыбацкое зимовье, о котором говорил Игнат, оказалось приземистой избой, сложенной из плавника и обмазанной глиной. Крыша просела под тяжестью снега, дверь болталась на одной петле, но внутри было сухо и даже сохранился очаг, сложенный из речных камней. Солдаты немедленно принялись за расчистку помещения: выгребли мусор, законопатили щели мхом, растопили печь. Через час в зимовье уже можно было жить.

Разместились так: Чириков, Артемий, Анна-Мария и Петя заняли угол у печи, солдаты и мастеровые — остальное пространство. Хоть Теснота была страшная, но никто не жаловался. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. После многодневного пути по тайге даже такая изба казалась дворцом. Анна-Мария, осмотрев очаг, одобрительно кивнула и тут же принялась варить по заказу мужчин похлёбку из солонины с остатками муки. Другого выбора у них, впрочем, не было. Петя помогал матери, а заодно прислушивался к разговорам взрослых.

— Ну вот, — произнесла она, помешивая варево, — почти как в Саардаме, только печка меньше, а ветер злее.

— Ты жалеешь, что поехала? — спросил тихо подошедший к ней Артемий.

— Нисколько. Я ведь мечтала увидеть безкрайнюю Россию. Вот она. — Она кивнула на тёмное оконце, за которым выл ветер. — Теперь осталось здесь построить корабли.

Чириков разложил на полу карту и, подсвечивая себе сальной свечой, обсуждал с Артемием план дальнейших действий.

— До моря отсюда вёрст пять, не больше, — говорил он. — Нам надо найти удобную и спокойную бухту для будущего порта. Глубина ее чтобы была достаточная для ботов, берег был бы пологий и лес поблизости. Завтра, если погода позволит, отправимся на разведку. Но сперва надо понять, кто здесь хозяева.

— В смысле? — не понял последней фразы Артемий.

— Здесь кочуют ламуты. Они, в отличие от якутов, могут быть враждебны. Я с ними не сталкивался, но слышал от людей — народ дикий, недоверчивый. Если они увидят чужаков на своей земле, могут и стрелы пустить.

— Будем договариваться, — спокойно ответил Артемий. — Не воевать же с ними. У нас подарки есть: ножи, зеркальца, бусы. Если ламуты поймут, что мы не враги, может, и помогут. Проводники нам понадобятся — без них в здешних горах делать нечего.

— Добро, — кивнул Чириков. — Завтра и начнём.

Утром, едва рассвело, Чириков взял Игната, Нику, Фому и трёх солдат и отправился вниз по Охоте к морю. Артемий остался в зимовье обустраивать лагерь: нужно было наколоть дров, проверить припасы, осмотреть окрестности. Анна-Мария взялась за починку одежды, а Петя, по своему обыкновению, увязался за отцом.

Окрестности произвели на Артемия двоякое впечатление. С одной стороны, лес здесь был отменный — высокая, прямая лиственница, пригодная для строительства судов. С другой — местность была болотистой, и для верфи требовалось найти возвышенное место, где грунт держал бы тяжесть стапелей. Он прошёл вдоль берега Охоты, забирая в сторону от реки, и вскоре набрёл на небольшой холм, поросший вековыми деревьями. Поднявшись на вершину, он огляделся и понял: вот оно. Холм стоял в излучине, защищённый от ветра, с пологим спуском к воде. Лучшего места для верфи было не найти.

— Здесь, — сказал он Пете. — Здесь мы будем строить корабли.

Петя достал альбом и принялся зарисовывать местность, а заодно записывать всё, что говорил отец: о розе ветров, о глубине реки, о качестве леса.

— Ты понимаешь, почему я выбрал именно это место? — спросил Артемий.

— Потому что тут холм, — ответил Петя. — И деревья большие, значит, земля твёрдая. И ветер не такой сильный, как у реки.

— Верно. А ещё здесь хороший обзор. Если придётся обороняться — увидим врага издалека.

— Думаешь, придётся?

— Не знаю. Но предусмотреть нужно всё. Помнишь, чему я тебя учил? Строй так, чтобы твоя постройка служила и домом, и крепостью на века.

Петя кивнул.

К вечеру вернулся Чириков. Вид у него был довольный, хотя и уставший. Он стряхнул снег с шапки и, едва переступив порог, объявил:

— Нашли бухту! Верстах в пяти отсюда, за мысом. Глубокая, защищённая от ветра. Лес прямо к воде подходит. То, что нужно.

— И я нашёл место для верфи, — ответил Артемий. — Холм у излучины. Завтра покажу.

— Вот и славно. Значит, здесь и заложим порт.

Через несколько дней, когда лагерь был уже обустроен, произошла встреча, которой все ожидали с тревогой. Утром, когда Артемий и Чириков осматривали будущую верфь, из леса вышли трое ламутов. Они появились бесшумно, словно соткались из теней. Все трое были невысоки, коренасты, одеты в оленьи шкуры и держали в руках луки, но стрелы не накладывали. Их лица, обветренные и смуглые, оставались спокойны, хотя в узких глазах читалась настороженность.

Старший из них, седой, что-то сказал на своём гортанном языке. Игнат, немного понимавший ламутский, перевёл:

— Говорит, это его земля. Спрашивает, зачем пришли.

Чириков выступил вперёд. Он говорил спокойно, без резких движений, и через Игната объяснил, что они — люди русского царя, пришли с миром и хотят строить корабли, чтобы плавать по морю. Что им нужны проводники, знающие горы, и они готовы платить. С этими словами он показал подарки — нож с костяной рукояткой, связку бус, маленькое зеркальце.

Ламуты долго совещались между собой, перебрасываясь отрывистыми фразами. Артемий, стоя чуть поодаль, наблюдал за ними. Он заметил, что старший внимательно разглядывает подарки, но ещё внимательнее — лица пришельцев. Он словно пытался прочитать их намерения по глазам.

Наконец старик снова заговорил. Игнат перевёл:

— Спрашивает, есть ли у вас шаман.

— Шаман? — удивился Чириков. — Зачем?

— Говорит, если нет шамана, значит, вы не настоящие люди. Настоящие люди всегда ходят с шаманом.

Артемий, вспомнив старуху-шаманку, продавшую ему женьшень для Пети, ответил:

— У нас нет шамана с собой. Но мы его уважаем и приносим дары духам.

Он порылся в кармане и достал маленький серебряный образок, который носила с собой Анна-Мария. Ламут взял образок, долго его разглядывал, поворачивая так и эдак, потом покачал головой и что-то сказал.

— Говорит, это не его духи, — перевёл Игнат. — Но он видит, что вы верите в своих духов, и это хорошо.

Старик ещё раз переглянулся со своими спутниками и наконец кивнул. Ламуты согласились не мешать и даже обещали дать проводника, который знает перевалы к морю и места, где водятся олени. Взамен попросили топор, два ножа и немного табака. Чириков, мысленно вздохнув, живо согласился.

— Торгуются, как на базаре, — шепнул он Артемию. — Но, кажется, договорились.

Так началась жизнь на Охотском берегу. Дни потекли своим чередом. Артемий с Чириковым и Фомой закладывали верфь: расчищали место, рубили лес, готовили сваи. Работа спорилась, хотя и давалась нелегко. Мёрзлая земля не поддавалась лопате, и её приходилось отогревать кострами. Деревья валили вручную, и каждое бревно, прежде чем лечь в основание стапеля, проходило через десяток рук. Анна-Мария с Петей и несколькими солдатами занималась парусами и такелажем — благо, что инструменты и нитки уцелели.

Ламуты, как и обещали, прислали проводника — молодого охотника по имени Дяри. Он почти не говорил по-русски, но жестами и рисунками на снегу умел объяснить всё, что нужно: где лучше перейти реку, где водится дичь, где можно найти глину для печей. Он был молчалив, но не угрюм, и вскоре все привыкли к его присутствию.

Однажды вечером, когда все собрались у костра, Чириков сказал:

— Знаете, господа, а ведь мы здесь не просто верфь строим. Мы здесь закладываем новый русский город. Пройдут годы, и на этом месте встанет порт, придут корабли, откроется торговля. Может, даже дорога в Америку. И мы будем первыми, кто здесь был.

— Дай-то Бог, — ответил Артемий. — Но сперва надо построить хотя бы один бот.

— Построим, — уверенно сказал Чириков. — Не может не получиться. С такими-то людьми.

Анна-Мария, укутавшись в оленью доху, чертила углём на дощечке профиль будущего паруса. Солдаты, свободные от караула, спали у огня.

Артемий посмотрел на жену.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что мой отец, наверное, гордился бы мной. Он всегда говорил, что корабел должен идти туда, где нужны корабли. Здесь они нужны.

— И ты их построишь.

— Вместе, — поправила она и улыбнулась.

Ночью, когда все уснули, Артемий вышел на берег. Небо было ясным, звёздным, и над горизонтом переливалось северное сияние — зелёные и розовые сполохи, от которых захватывало дух. Завтра предстояло много работы: валка леса, подготовка свай, разметка стапелей.

Он вернулся в зимовье, осторожно, чтобы не разбудить жену, лёг рядом и закрыл глаза. Она спала, положив руку под щёку, и во сне казалась моложе. Он вспомнил Саардам, их первую встречу в чертёжной, её стеснительный взгляд. Тогда он и представить не мог, что однажды она будет спать с ним в одной избе на берегу Охотского моря, за тысячи вёрст от цивилизации. Однако теперь это казалось самым естественным на свете.

Артемий закрыл глаза и провалился в сон. За стеной зимовья гудел ветер, море дышало в темноте, а над горами танцевали зелёные и розовые сполохи — молчаливые стражи этой суровой и прекрасной земли.

Глава 59. Большая вода

К концу марта на Охотском берегу запахло весной. Снег ещё лежал плотно, но с крыш уже капало, а на южных склонах сопок показались первые проталины. Дни становились длиннее, и солнце, поднимаясь над горами, начинало пригревать так, что собаки, лежавшие у нарт, жмурились и подставляли брюхо теплу. Ветер, ещё недавно колючий и злой, теперь приносил с моря влажную свежесть, и в воздухе стоял тот особенный запах, который бывает только в преддверии ледохода.

Верфь, заложенная на холме у излучины, постепенно обретала очертания. Стапеля были готовы, первые партии обшивочного леса уложены под навесы, а фундамент кузницы, сложенный из речного камня, уже возвышался над землёй. Артемий, осматривая стройку, прикидывал: если погода позволит, через месяц можно будет закладывать киль первого бота. Но пока нужно было успеть до паводка укрепить берег и подготовить ямы для отходов.

В середине апреля, когда снег начал сходить стремительно, случилось то, чего Артемий опасался, но к чему всё равно оказался не вполне готов. Река Охота, ещё недавно тихая и покорная, проснулась. Сперва послышался глухой гул — далёкий, похожий на раскаты грома. Потом лёд на реке треснул, и вода, взломав зимние оковы, устремилась вниз по течению, неся с собой глыбы и вывороченные деревья. Уровень воды поднимался на глазах.

— Паводок! — крикнул Игнат, вбегая в лагерь. — Такого давно не было! Надо спасать лес и инструменты!

Артемий, бросив чертежи, выскочил наружу. Вода уже подступала к нижним складам, где хранились брёвна, заготовленные для обшивки. Ещё час — и всё, что они рубили всю зиму, унесёт в море.

— Все на берег! — скомандовал он. — Багры, верёвки, колья! Фома, тащи доски! Щепотьев, зови солдат!

Началась отчаянная борьба. Люди, стоя по колено в ледяной воде, баграми подтягивали брёвна к берегу, вязали их верёвками, тащили наверх. Анна-Мария, забыв о своём положении, работала наравне с мужчинами — передавала инструменты, подносила колья. Петя, бледный от холода и напряжения, помогал Фоме вытаскивать из воды ящики с гвоздями. Один ящик сорвался и ушёл под воду, но Петя, не раздумывая, прыгнул за ним и вытащил из воды, хотя она была ледяной.

— Ты с ума сошёл! — крикнула Анна-Мария, хватая сына за плечи. — Простудишься же!

— Гвозди жалко, — ответил Петя, стуча зубами, и Анна-Мария, не выдержав, то ли заплакала, то ли засмеялась.

К вечеру вода начала спадать. Ущерб оказался меньше, чем боялись: унесло несколько брёвен и бочонок смолы, но основное удалось спасти. Артемий, мокрый, усталый до ломоты в костях, сидел у костра и смотрел, как солдаты развешивают для просушки вымокшие верёвки. Рядом, закутавшись в оленью доху, сидела Анна-Мария, а Петя, чихая, но довольный, помешивал угли.

— Если бы не ты, — тихо сказала она, глядя на мужа, — мы потеряли бы весь лес.

— Если бы не все мы, — поправил он, — мы потеряли бы всё.

Прошло ещё несколько дней. Вода окончательно спала, и работа на верфи возобновилась с прежним усердием. Но апрель уже перевалил за середину, а с большой земли не было никаких известий. Артемий начал беспокоиться: последнее письмо от Меншикова пришло ещё в январе, и с тех пор — тишина. Он понимал, что зимой почта не ходит, но теперь, когда реки вскрылись, можно было ждать гонца. И гонец с новостями вскоре прибыл.

Это случилось на закате, когда солнце уже касалось вершин прибрежных сопок. Часовой на вышке, сооружённой из трёх брёвен, крикнул: «Всадник!» — и все, кто был на верфи, повернули головы. По распадку, вдоль реки, ехал человек на низкорослой якутской лошади. Он гнал её без жалости, и лошадь, вся в мыле, едва переставляла ноги.

Гонец спрыгнул с седла, пошатнулся и, не дойдя до Артемия нескольких шагов, рухнул на колени. В руке он сжимал пакет, перевязанный чёрной лентой — знаком траура.

Артемий почувствовал, как внутри у него всё оборвалось. Он взял пакет, сорвал печать, развернул письмо. Почерк Меншикова — торопливый, сбивчивый, непохожий на обычную уверенную скоропись светлейшего князя.

«Артемий Сергеевич, пишу тебе с тяжёлым сердцем. Государь император Пётр Алексеевич преставился двадцать восьмого января сего года. Россия осиротела. На престол взошла государыня Екатерина Алексеевна. Времени на скорбь нет: враги наши уже поднимают голову. Но я помню, что говорил Пётр. Он говорил: „Экспедиция должна быть завершена“. И ты, Воронцов, должен её завершить. Продолжай дело, завещанное государем. Ни шагу назад. О всём потребном пиши — я обеспечу. Береги себя и семью. Меншиков».

Артемий прочитал письмо дважды, потом в третий раз, но смысл первых строк не укладывался в голове. Государь умер. Пётр. Человек, который построил эту империю и дал ему путь в новую жизнь, ушел из нее. Его больше нет...

Он опустился на бревно, не в силах стоять. Письмо дрожало в пальцах. Подошла Анна-Мария, взяла его за руку, прочитала через плечо — и тихо ахнула.

— Господи, — прошептала она. — Когда?

— В январе еще. Двадцать восьмого.

— Почему мы не знали?

— Почта зимой не ходит. — Он провёл ладонью по лицу и вдруг понял, что глаза его мокры.

Собрались все: Чириков, Щепотьев, Фома, Игнат, солдаты. Артемий зачитал письмо вслух — не потому, что хотел, а потому, что так было нужно. Люди должны были знать, что государя больше нет. Что империя, ради которой они шли через тайгу и мёрзли в снегах, теперь принадлежит вдове императора. И что их дело — продолжить экспедицию.

— Государь завещал нам завершить начатое, — сказал Артемий, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Мы завершим. Построим боты, выйдем в море и найдём пролив. Такова его воля. Такова наша служба.

Никто не ответил, но все склонили головы. Кто-то из солдат перекрестился. Анна-Мария, стоявшая рядом, тихо заплакала.

Вечером, когда все разошлись, Артемий долго сидел у костра один. Он смотрел в огонь и вспоминал как Пётр учил его рубить бимсы в Саардаме, как они спорили о пушках, как царь хлопал его по плечу своей тяжёлой ладонью. Вспоминал Полтаву, где они вместе стояли под ядрами, и Гангут, где Пётр повёл галеры на шведский флот.

А где-то там, за тысячи вёрст, в Петербурге, Меншиков делил власть с новой императрицей. Но здесь, на краю земли, эпоха Петра ещё продолжалась.

Глава 60. Первая кровь океана

Весна 1725 года пришла на Охотский берег, хоть и поздно, но зато бурно. В апреле снег ещё лежал в распадках, а уже в мае река вздулась и понесла ледяные глыбы к морю. Верфь, заложенная Артемием и Чириковым на холме у излучины, пробудилась вместе с природой. Стук топоров не смолкал от зари до зари. Фома-кузнец и Мякинин ковали гвозди, скобы и болты, а десятки рук — солдатских, казачьих, ламутских — обтёсывали лиственничные стволы, гнули шпангоуты, вязали обшивку. Анна-Мария шила паруса, сидя прямо на земле, под навесом из корья. Петя работал наравне со взрослыми и по вечерам вёл журнал наблюдений.

Строили два бота — «Святой Гавриил» и «Фортуна». Названия выбирали долго, спорили, пока Чириков не предложил первого окрестить в честь архангела, а второго — в надежде на удачу. Суда вышли небольшие, но ладные: саженей по девять в длину, с одной мачтой и косым парусом, с каютой на корме и открытой палубой. Они напоминали поморские кочи, только обводы были острее, приспособленные к океанской волне. Артемий, оглядывая готовые корпуса, думал о том, сколько бессонных ночей и мозолей вложено в эти скорлупки, которым предстояло выдержать гнев незнакомого моря.

К середине июля оба бота стояли у причала — проконопаченные, просмолённые, готовые к спуску. Беринг, прибывший из Якутска с последними припасами и десятком солдат, обошёл суда, проверил крепления, заглянул в трюмы. Остался доволен. Вечером он собрал всех и объявил решение:

— Полноценная экспедиция к американским берегам — дело будущего года. Но сейчас, пока вода открыта, мы пойдём на пробную разведку. Пройдём вдоль побережья Камчатки, нанесём на карту бухты и мысы, проверим, как боты держат волну. Если повезёт — поднимемся до Чукотского носа. Может, уже там увидим пролив.

— А если не повезёт? — спросил Шпанберг, мрачноватый лейтенант, назначенный старшим помощником капитана на «Фортуне».

— Тогда вернёмся и будем готовиться к следующему году. Но без разведки идти нам все равно нельзя.

Артемий кивнул. Он понимал: Беринг осторожен. Пробный поход — это разумно. И всё же где-то глубоко внутри шевелилось нетерпение — скорее бы увидеть тот самый пролив, о котором столько говорили. Он переглянулся с Анной-Марией. Она едва заметно улыбнулась, но в глазах её стояла тревога.

Двадцать пятого июля, на рассвете, едва туман рассеялся над устьем Охоты, оба бота отошли от причала. «Святой Гавриил» под командой капитан-командора Беринга принял на борт Артемия Воронцова, лекаря Осипа Шеина, пятерых солдат и проводника Дяри. Вторым ботом, «Фортуной», командовал лейтенант Алексей Чириков; при нём находились помощник капитана Мартын Шпанберг, подштурман Эзель, конопатчик Фома, кузнец Мякинин и шестеро мастеровых. Анна-Мария и Петя остались на берегу — им предстояло вместе с Щепотьевым и мастеровыми продолжать обустройство базы и готовить верфь к будущей зимовке.

— Возвращайся, — сказала она мужу, и голос её не дрогнул, хотя в глазах стояли слёзы. — Мы будем ждать.

— Обещаю, — ответил Артемий и, поцеловав жену и сына, поднялся на борт. Петя, стоя рядом с матерью, молча смотрел на отца, и Артемий видел, как мальчик изо всех сил старается держаться по-взрослому.

Ветер дул с берега, и боты, подняв паруса, ходко пошли на северо-восток. Артемий стоял на корме, глядя, как тают в дымке очертания Охотского берега. Он думал о жене, о сыне, об оставленных на берегу людях, которые теперь держали в руках судьбу всего предприятия. Но едва берег скрылся из виду, мысли его переключились на дело.

Беринг, стоявший у штурвала, приказал держаться ближе к берегу. Задача была ясна: нанести на карту каждый мыс, каждую бухту, измерить глубины, описать береговую линию. Никто в этих водах до этого момента толком не плавал, и любой камень, любая мель могли стать гибельными.

Первые дни прошли спокойно. Море было на удивление милостиво. Ветер дул ровно, волна не поднималась выше сажени. Боты шли в виду берега, который то вздымался скалистыми обрывами, то отступал, открывая широкие заливы с чёрным песком. Артемий почти не отходил от борта. Он зарисовывал береговую линию, отмечал глубины, которые измерял лотом, записывал координаты в журнал. Лекарь Шеин, молодой человек из московской лекарской школы, помогал ему с наблюдениями, а Дяри, сидя на носу, вглядывался в воду и иногда предупреждал о подводных камнях, которые чуял каким-то особым звериным чутьём.

На «Фортуне» дела шли своим чередом. Чириков, уверенно державший строй, каждые полчаса обменивался сигналами с флагманом. Шпанберг, стоявший у штурвала на смене, зорко следил за парусами.

На четвёртый день пути впередсмотрящий «Святого Гавриила» крикнул: «Земля по левому борту!» Это оказался небольшой скалистый остров, не отмеченный ни на одной карте. Беринг приказал подойти ближе. Берег был крут и неприступен, но в подзорную трубу удалось разглядеть лежбище морских котиков — сотни зверей грелись на камнях, и их рёв доносился даже сквозь шум прибоя. Артемий нанёс остров на карту.

Через день увидели дым на берегу. Сперва тонкая струйка, потом плотный столб — явно человеческий. Беринг приказал поднять белый флаг и идти к берегу. В небольшой бухте, укрытой от ветра, стояло стойбище: несколько яранг, крытых моржовыми шкурами, на берегу — перевёрнутые байдары. Люди — невысокие, коренастые, в меховой одежде — высыпали на берег. В руках у них были копья и луки, но, завидев белый флаг, они опустили оружие.

Это были коряки. Никто на борту не знал их языка. Беринг, взяв с собой Артемия, Шеина и Дяри, сошёл на берег. Ламут Дяри попытался заговорить с коряками — его язык был отдалённо похож, и кое-как, через смесь слов и жестов, удалось объяснить, что пришельцы — не враги.

Старший из коряков, высокий старик с костяными украшениями в ушах и ожерельем из медвежьих когтей, долго разглядывал чужаков. Потом указал на море и прочертил на песке извилистую линию. Беринг, всмотревшись, понял: это карта берега. Коряк показывал, что дальше на север земля делает большой поворот на восток.

— Пролив? — шепнул Артемий.

— Возможно, — ответил Беринг. — Если это так, то где-то там Азия кончается и начинается Америка. Но это пока лишь догадка.

Корякам оставили подарки: ножи, бусы и мешочек табака. Старик, приняв дары, что-то сказал Дяри. Тот перевёл, как мог: «Он говорит, что дальше на север живут другие люди. Более дикие. Они ездят на собаках и воюют с коряками. Он советует быть осторожными». Беринг поблагодарил, и боты двинулись дальше.

Погода начала портиться на восьмой день. Небо затянуло тучами, ветер усилился, волны стали круче. Беринг приказал убрать часть парусов и идти под зарифленными. К вечеру налетел шторм — не такой свирепый, как осенние тихоокеанские тайфуны, но достаточно сильный, чтобы разбросать суда. «Святой Гавриил» швыряло с волны на волну. Артемий, привязанный к мачте, видел, как Беринг и двое солдат с трудом удерживают штурвал. Дяри, никогда не видевший такого шторма, сидел на корточках и что-то шептал — молился своим духам. Лекарь Шеин, тоже привязанный, прижимал к себе сумку с инструментами, шепча молитву. Вода захлёстывала палубу, и каждый вал грозил перевернуть судно. Артемий чувствовал, как от напряжения немеют руки, и думал об Анне-Марии с Петей, оставшихся на берегу, и о том, что, возможно, он больше никогда их не увидит.

«Фортуна» исчезла из виду. Её огни мелькнули где-то слева и пропали.

К утру шторм стих. Море ещё дышало тяжело, но тучи рассеялись, и на востоке показалось солнце. «Святой Гавриил», изрядно потрёпанный, но целый, остался один на серой воде. Горизонт был чист. Беринг, хмурый, приказал поворачивать на юг и искать «Фортуну». Три дня они кружили в море, всматриваясь в горизонт, но так и не нашли ни следа. На исходе третьего дня Беринг, тяжело вздохнув, сказал:

— Дальше искать уже нельзя. У нас кончаются запасы воды и провиант. Надо возвращаться к Охотску. Будем надеяться, что Чириков уцелел и вернётся.

Обратный путь занял две недели. Бот, потрёпанный, но всё ещё крепкий, медленно шёл вдоль берега. Артемий, глядя на знакомые уже очертания, думал о том, что первая разведка далась дорогой ценой. Они, возможно, потеряли «Фортуну» и всех, кто на ней был. Фома, Мякинин, Чириков, Шпанберг — все, с кем он работал последние месяцы, могли кануть в пучину. Эта мысль давила тяжёлым грузом.

Когда на горизонте показался знакомый мыс, Артемий увидел на берегу жену и Петю, которые издали завидев судно уже поджидали его у самой воды. Едва бот причалил, Анна-Мария бросилась к мужу и обняла его, не говоря ни слова. Петя, бледный, но сдержанный, стоял рядом, и в его глазах читалось облегчение.

Вечером, когда все собрались у костра, Артемий поднял кружку с чаем и произнёс:

— За тех, кто пока не вернулся. Дай бог им сил.

Все выпили молча. Где-то там, в темноте, шумело море, которое они должны были вместе покорить. Артемий смотрел на лица товарищей и думал, что отныне это море связано для них не только с надеждой, но и с болью.

А наутро пришла весть: «Фортуна» вернулась. Чириков, унесённый штормом далеко на юг, сумел починить повреждённый такелаж и через три недели привёл бот обратно. Шпанберг, Фома, Мякинин и все остальные были живы и здоровы. Радости от встречи с ними не было предела.

— Ну, вот теперь все дома, — сказал Беринг, и в его голосе слышалось облегчение. — Теперь — готовиться к следующему лету. Пролив ждёт.

Глава 61. Высочайшее покровительство

В середине октября 1725 года, когда горные перевалы уже припорошило первым снегом, в Охотск прибыл отряд под командой капитана Семёновского полка Ивана Чихачёва — десяток драгун, две телеги с грузами, пакет для Беринга и словесное поручение от императрицы.

Собрались в штабной избе. Чихачёв, человек лет тридцати с обветренным лицом и выправкой старого служаки, говорил чётко, по-военному, без лишних слов:

— Её величество государыня Екатерина Алексеевна повелела передать: экспедиция признаётся делом государственной важности. Все донесения капитан-командора ложатся к ней на стол лично. Она желает знать не только о проливе, но и о том, какие земли лежат за морем, какие народы их населяют, какие там руды и леса, есть ли пути в Японию и Ост-Индию.

Беринг вскрыл пакет и зачитал указ вслух. Документ гласил, что всем участникам экспедиции удваивается жалованье, особо отличившимся обещаны офицерские чины и потомственное дворянство. Кроме того, императрица выделила дополнительное финансирование и распорядилась отправить с обозом три бочки пороха, рулон парусины, ящик с астрономическими приборами, лекарские инструменты и книги по навигации. В Петербурге открылась Академия наук, и учёные мужи уже готовили перечень вопросов, которые экспедиции надлежало разрешить.

— Государыня, — добавил Чихачёв, — велела передать вам, господин капитан-командор, что дело Петра Алексеевича будет не просто продолжено, но и расширено. Она лично следит за вашим походом и ждёт карт.

Когда чтение указа закончилось, Беринг обвёл взглядом собравшихся.

— Передайте её величеству: мы оправдаем доверие. Весной выйдем в море и найдём пролив.

Вечером у костра указ зачитали для всех. Солдаты и мастеровые, ещё недавно колебавшиеся, теперь оживились. Двойное жалованье, офицерские чины, дворянство — ради этого стоило терпеть лишения. Артемий слушал и думал: «Государыня понимает, что без нас эти земли останутся белым пятном. Теперь у нас есть не только долг, но и поддержка».

Анна-Мария, сидевшая рядом, тихо сказала:

— Вот видишь. Ты боялся, что после смерти государя всё рухнет. А оно, наоборот, окрепло. Новая царица понимает, зачем мы здесь.

— И за одно это я её уже уважаю, — ответил Артемий.

С этого дня жизнь в Охотске пошла по-новому. Императорский указ вдохнул энергию во всех — от капитан-командора до последнего мастерового. Зимовка 1725–1726 годов стала не просто выживанием, а планомерной подготовкой к главному броску.

Первым делом требовалось привести в порядок оба бота. «Святой Гавриил» и «Фортуна» вернулись из пробного плавания изрядно потрёпанными — шторм повредил такелаж, на обшивке появились трещины, часть парусов пришла в негодность. Артемий вместе с Фомой и Мякининым составили подробную дефектную ведомость. Работы хватало на всю зиму: предстояло заменить несколько досок обшивки, усилить крепления мачт, перебрать весь бегучий такелаж, просмолить корпуса заново. К счастью, лес для ремонта был заготовлен ещё прошлой осенью и выдержан в сухих сараях — лиственница как раз набрала нужную прочность.

Анна-Мария взяла на себя парусную мастерскую. Вместе с тремя другими женщинами она кроила новые паруса из привезённой Чихачёвым парусины. Ткань была отменного качества — голландская, плотная, пропитанная особым составом против гниения. Работали в казарме, при свете сальных свечей, до поздней ночи. Анна-Мария сама рассчитывала каждый шов, добиваясь идеального натяжения. Петя помогал ей с обмерами, а заодно вёл журнал работ — толстую тетрадь в кожаном переплёте, куда записывал каждую зашитую прореху, каждый заменённый канат.

Кроме ремонта, предстояло пополнить запасы. Провиант закладывали из расчёта на шесть месяцев плавания: мука ржаная, солонина, сушёная рыба, толокно, соль, бочки с пресной водой. Отдельно — бочонки с квашеной капустой против цинги и клюква, собранная ламутами на болотах. Чихачёв привёз также лекарские инструменты и травы, что было особенно ценно: лекарь Шеин теперь мог не только перевязывать раны, но и готовить настои от лихорадки. Беринг распорядился взять на борт каждого судна походную аптеку — на случай, если боты разойдутся.

Особое внимание уделили астрономическим приборам. Ящик, доставленный Чихачёвым, содержал квадрант, астролябию, зрительную трубу и морские часы английской работы — громоздкие, в медном корпусе, но точные. Чириков, которому поручили навигационную часть, целыми днями проверял инструменты, сверяя их показания с береговыми ориентирами. Артемий помогал ему: вместе они нанесли на карту все известные на тот момент координаты побережья, чтобы в плавании можно было определять местоположение по звёздам.

— Знаете, Артемий Сергеевич, — сказал как-то Чириков, отрываясь от расчётов, — если мы действительно найдём пролив, эти карты войдут во все учебники. О нас будут помнить через сто лет.

— Через триста— тоже, — усмехнулся Артемий и осёкся, вспомнив, что он-то знает это точно.

Зимой же произошло ещё одно важное событие: Беринг утвердил окончательный план экспедиции. На военном совете, собранном в январе 1726 года, он развернул карту и изложил задачу:

— Выйдем, как только позволит лёд. Пойдём на северо-восток, вдоль побережья Камчатки. Держаться будем вместе, но в случае шторма «Фортуна» и «Гавриил» действуют самостоятельно. Место встречи — устье реки Камчатки, где стоит Нижнекамчатский острог. Там пополним припасы и двинемся дальше, к Чукотскому носу. Если пролив существует, мы его найдём. Если нет — вернёмся с картами и описаниями.

План был рискованным, но другого пути не существовало. Оставалось лишь ждать весны. И она пришла — в конце апреля, когда лёд на Охоте тронулся и река понесла белые глыбы к морю. Снег сошёл быстро, и уже в мае сопки покрылись зеленью. На верфи закипела последняя предпоходная работа. Боты спустили на воду, проверили на герметичность, загрузили припасы.

Двадцатого мая 1726 года, в тихое солнечное утро, отряд построился на берегу. Беринг вышел перед строем и произнёс короткую речь:

— Братцы. Мы стоим на пороге великого дела. За нами — империя. Впереди — неизвестность. Помните: мы идём не за славой, а за истиной. И пусть Бог и государыня хранят нас.

Он перекрестился. Все последовали его примеру. Затем началась посадка. Анна-Мария и Петя стояли на причале, провожая Артемия. На этот раз она не плакала — лишь крепко обняла мужа и сказала:

— Возвращайся с картами. Мы будем ждать.

— Я вернусь, — ответил он и поднялся на борт.

В десять часов утра оба бота отошли от причала и, подняв паруса, взяли курс на северо-восток. Впереди лежал Великий океан.

Глава 62. Камчатский берег

Двадцатого мая 1726 года, в тихое солнечное утро, оба бота — «Святой Гавриил» и «Фортуна» — отошли от причала и, подняв паруса, взяли курс на северо-восток. Ветер дул попутный, с берега, и суда, разрезая свинцовую воду Охотского моря, ходко удалялись от знакомых очертаний мыса. Артемий стоял на корме «Гавриила» и смотрел, как тает в дымке берег. На душе было тревожно и торжественно одновременно. Они уходили надолго — быть может, на год, быть может, на два. Анна-Мария и Петя остались на берегу с Щепотьевым, и он знал, что они справятся. Но разлука всё равно давила тяжёлым камнем. Он вспомнил, как жена, прощаясь, не плакала — только смотрела долгим, пристальным взглядом, словно хотела запомнить его лицо навсегда. И от этого взгляда было больнее, чем от любых слёз.

Беринг, стоявший у штурвала, приказал держаться мористее — подальше от прибрежных скал. Задача была прежней: нанести на карту каждый мыс, каждую бухту, каждый остров. Но теперь, после высочайшего указа, ответственность возросла многократно. За ними следила императрица, Академия наук и вся Европа, подозревавшая, что русские что-то затевают на Тихом океане. В каюте Беринга лежал список вопросов, присланных из Петербурга академиками: о морских течениях, о поведении компаса в высоких широтах, о видах рыб и морского зверя, о цвете воды и температуре воздуха. На всё это нужно было дать ответ.

Первые дни прошли спокойно. Море было милостиво, ветер ровен, волна невысока. Артемий просиживал над картами и журналом. Он зарисовывал береговую линию, отмечал глубины, записывал координаты, описывал характер грунта — всё это пригодится будущим мореплавателям. Он работал с рассвета до заката, и только когда солнце опускалось за горизонт, позволял себе короткий отдых — кружку горячего чая с солдатским сухарём.

Лекарь Шеин, оказавшийся не только врачом, но и неплохим астрономом, помогал ему с наблюдениями. Вдвоём они каждую ясную ночь выносили на палубу квадрант, ловили звёзды, сверяли широту.

«Фортуна» шла справа, держа дистанцию в полверсты. Чириков был точен и пунктуален. Каждые полчаса он обменивался с флагманом сигналами — поднимал на мачте условные флаги. Шпанберг, его помощник, командовал вахтой.

На седьмой день пути погода испортилась. Небо затянуло тучами, ветер усилился, волны стали круче. Беринг приказал убрать часть парусов и идти под зарифленными. К вечеру налетел шторм — не такой свирепый, как в прошлогоднем пробном плавании, но всё же достаточно сильный, чтобы доставить неприятности. «Гавриил» швыряло с волны на волну. Артемий, привязанный к мачте, видел, как Беринг и двое солдат с трудом удерживают штурвал. Дяри, никогда не привыкший к качке, сидел на корточках, обхватив голову руками, и что-то глухо пел — молился своим духам. Лекарь Шеин, привязанный рядом, прижимал к себе сумку с инструментами, и губы его шептали молитву. Каждый удар волны отдавался в корпусе глухим стоном, и казалось, что бот вот-вот развалится на куски. Но он держался.

К полуночи шторм утих. Бот, изрядно потрёпанный, но целый, продолжал путь. «Фортуна» держалась поблизости — её огоньки мерцали в темноте. Наутро Беринг приказал сблизиться и проверить друг друга. Повреждений оказалось немного: на «Фортуне» порвало один из парусов, на «Гаврииле» расшатался румпель. Починили на ходу, благо Фома и Мякинин были мастерами на все руки. К вечеру следующего дня боты снова шли ровным курсом.

К концу второй недели плавания на горизонте показалась земля — высокий скалистый берег, окутанный туманом. Это была Камчатка. Беринг, сверившись с картой, объявил, что они достигли устья реки Камчатки, где стоял Нижнекамчатский острог — небольшое русское поселение, основанное казаками ещё в прошлом веке. Там предстояло пополнить припасы и дать людям отдых.

В устье реки зашли на вёслах, осторожно, опасаясь мелей. Острог открылся неожиданно: несколько покосившихся изб, частокол, деревянная церквушка без креста. На берегу, увидев паруса, собрались люди — человек двадцать, не больше. Это были казаки-годовальщики, присланные сюда на смену прежнему гарнизону, и несколько семей камчадалов-ительменов, принявших русское подданство. Пахло рыбой и дымом, лаяли собаки, дети бежали к воде, крича что-то на своём наречии.

Начальник острога, пятидесятник Иван Козырев, встретил гостей радушно. Он был стар, бородат. В его избе, прокопчённой и тесной Козырев выставил на стол что имел: вяленую рыбу, оленину, морошку, мёд диких пчёл. За ужином говорили о делах. Беринг расспрашивал о берегах к северу, о погоде, о льдах. Козырев отвечал обстоятельно: дальше, к Чукотскому носу, море большую часть года сковано льдом, и плавать там можно только в июле и августе. Чукчи, по его словам, народ воинственный, но с русскими пока не враждуют, хотя и не дружат. Есть ещё коряки и эскимосы — те живут на побережье, промышляют морского зверя.

— А что за земля на востоке? — спросил Артемий.

— Говорят, есть большая земля, — ответил Козырев. — Чукчи рассказывают, что в ясный день с их берега видно горы. Но никто туда не плавал. Далеко. Льды не пускают.

Беринг и Чириков переглянулись. Эти сведения совпадали с тем, что они уже знали. Пролив существует. Но добраться до него — задача не из лёгких. Артемий же думал о другом: если с чукотского берега видны горы, значит, расстояние невелико. Может, всего несколько десятков вёрст. Но ледяной барьер — это серьёзно. Нужно точно рассчитать время.

В остроге простояли неделю. Пополнили запасы: казаки поделились сушёной рыбой и олениной, а взамен получили порох и ножи. Отремонтировали такелаж, просмолили борта. Артемий, пользуясь случаем, обошёл окрестности и нанёс на карту устье реки, отметил фарватер, указал на возможные мели. Козырев, глядя на его работу, заметил:

— Вы, господин Воронцов, как губка. Всё впитываете. Я таких людей ещё не видел.

— Привычка, — коротко ответил Артемий. — На войне приучили: не запишешь — забудешь. А забудешь — погибнешь.

Анна-Мария и Петя остались далеко, но Артемий часто думал о них, глядя на серые волны залива. Он писал жене письма, которые невозможно было отправить, и складывал их в походный сундучок — до возвращения. В этих письмах он рассказывал обо всём: о шторме, о встрече с коряками, о том, как выглядит камчатский берег на закате. Он знал, что она прочтёт их когда-нибудь — обязательно.

В начале июня боты двинулись дальше на север. Погода стояла переменчивая: то штиль, то внезапный порывистый ветер. Берег становился всё суровее: скалы, ледники, спускающиеся к самой воде, редкие островки, кишащие птицей. Артемий наносил на карту каждый новый мыс. Он уже исписал два журнала, и Беринг, просматривая его записи, удовлетворённо кивал. Однажды вечером, когда они сидели в каюте над картами, капитан-командор сказал:

— Знаете, Артемий Сергеевич, из всех людей, что пошли со мной, вы — самый ценный. Потому что видите то, чего не видят другие. Я смотрю на море — и вижу воду. А вы смотрите — и видите путь.

— Это опыт, — ответил Артемий. — Двадцать лет на службе. Поневоле научишься.

На десятый день после выхода из Камчатского устья они встретили первых чукчей. Это произошло в небольшой бухте, куда боты зашли, спасаясь от надвигающегося шторма. На берегу стояло несколько яранг, и люди, завидев корабли, спустили на воду кожаные байдары. Чукчи подошли к бортам без страха, но с настороженным любопытством. Оружия у них не было — только гарпуны. Беринг, помня наставления Козырева, велел поднять белый флаг и раздать подарки. Артемий, наблюдая за ними, отметил, что их лица были открытыми, а глаза — любопытными. Это были не дикари, а люди, привыкшие к суровой жизни и уважавшие силу.

Переговоры вновь шли через Дяри, чей язык был хоть как-то отдалённо похож на чукотский. Кое-как удалось объяснить, что пришельцы — не враги, идут на север и хотят знать, далеко ли до края земли. Старый чукча, выслушав, прочертил на песке линию — такой же рисунок, какой Артемий уже видел у коряков. Земля тянется на восток и загибается к югу. А между ней и азиатским берегом — узкий проход. Пролив.

— Когда можно пройти через него? — спросил Беринг.

Чукча ответил, что лёд уходит только в конце лета, в августе, и то не каждый год. Иногда проход закрыт совсем.

Июнь и половина июля прошли в непрерывном плавании. Погода держалась переменчивая: то штиль, когда паруса безжизненно обвисали и приходилось идти на вёслах, то внезапный порывистый ветер, заставлявший спешно рифить паруса. Берег становился всё суровее: скалистые обрывы, ледники, спускающиеся к самой воде, редкие острова, населённые птичьими базарами.

Но чем дальше на север они продвигались, тем чаще встречали лёд. Сперва это были отдельные льдины, плывущие по течению. Потом — целые поля, через которые приходилось пробираться с величайшей осторожностью. Корпуса ботов, не приспособленные к ледовому плаванию, стонали и скрипели при каждом ударе. Фома и Мякинин не отходили от трюмов, заделывая течи. В середине августа, когда по всем расчётам пролив должен был освободиться, экспедиция упёрлась в сплошной ледяной барьер. Беринг, простояв на мостике несколько часов, принял решение:

— Дальше идти нельзя. Разворачиваемся. Будем искать место для зимовки. Переждём зиму, а следующим летом снова попробуем.

Чириков нехотя согласился. Артемий тоже считал это единственно верным решением. Рисковать судами и людьми ради того, чтобы пробиться на несколько вёрст дальше, было безумием. Они отступили на юг, в бухту, которую присмотрели ещё в июне.

Начали строить зимовье. Солдаты и мастеровые рубили лес, ставили срубы, крыли крыши корьём. Артемий, как всегда, взял на себя инженерную часть: распланировал постройки, рассчитал, сколько нужно брёвен и досок, наладил кузницу. К октябрю, когда ударили первые морозы, лагерь был готов: три жилых избы, баня, склад, кузница и небольшая часовня, срубленная солдатами в свободное время.

Жизнь в зимовье вошла в колею. Дни стали короткими, ночи — долгими и звёздными. Артемий, Беринг и Чириков проводили вечера за картами и книгами. Строили планы на будущее лето, обсуждали маршруты, спорили о том, где лучше искать пролив. Лекарь Шеин лечил простуженных и обмороженных. Дяри учил солдат ставить силки на пушного зверя и читать следы на снегу. Чукчи из соседнего стойбища иногда наведывались в лагерь — меняли оленину на табак и ножи.

А в далёком Охотске, за тысячу вёрст отсюда, Анна-Мария и Петя ждали вестей. И верили, что их муж и отец вернётся.

Глава 63. Ледяные ворота

Зима в бухте, которую Беринг назвал Нижнекамчатской, выдалась долгой. Первый настоящий снег лёг ещё в октябре, а сошёл только к концу апреля. Лагерь занесло почти до крыш. Люди чинили снаряжение, заготавливали дрова, а по вечерам собирались возле печи и слушали рассказы казаков о Камчатке, чукчах и северных морях.

Беринг, Чириков и Артемий проводили эти вечера над картами. На столе лежали листы, испещрённые линиями берегов, цифрами и пометками. Всё, что удалось увидеть прошлым летом, теперь проверяли заново: координаты мысов, глубины, течения, места, где встречались льды.

— Чукчи говорят, что в конце июля проход освобождается, — Беринг провёл пальцем вдоль северного берега. — Только полагаться на их слова нельзя. В прошлом году лёд держался почти до середины августа.

— Значит, подойдём к проливу заранее, — сказал Чириков.

— Подойдём. А дальше, если потребуется, будем ждать.

— Ждать можно. Вот только чем будем кормить людей?

Вот это беспокоило всех. Припасы, привезённые на Камчатку, за зиму заметно убавились. Часть муки отсырела, несколько бочек солонины пришлось выбросить. Выходить в море с полупустыми трюмами никто не собирался.

Едва стаял снег и вскрылись ручьи, солдат и казаков отправили на промысел. Рыбы в реке оказалось столько, что её вытаскивали корзинами. Ставили сети, коптили, вялили на ветру. Охотники добыли оленей и птицу. Дяри показал, какие травы и коренья можно квасить. После прошлогодней цинги к его советам отнеслись без насмешек. В трюмы погрузили несколько бочек черемши и кислых кореньев. Запах от них шёл такой, что матросы ругались, зато лекарь Шеин остался доволен.

Фома с Мякининым тем временем осматривали боты. За зиму дерево повело, в обшивке открылись щели. Их проконопатили, промазали смолой. Старые канаты распустили на паклю, вместо них поставили новые, свитые в лагере. Паруса пережили зимовку лучше остального. Их ещё в Охотске кроили и шили под присмотром Анны-Марии.

Артемий проверил швы, потянул ткань на себя и усмехнулся:

— Выдержат.

Он невольно вспомнил жену. Потом — сына. И сразу захотелось поскорее закончить начатое.

В море вышли в середине июня 1727 года. Утро было ясное, тихое. В бухте ещё плавали редкие льдины, но дальше вода темнела до самого горизонта.

Оба бота повернули на север. Беринг приказал не прижиматься к берегу. Вдали от него возрастал риск попасть под шторм, зато было меньше шансов оказаться зажатым среди торосов. После прошлогоднего плавания спорить с таким решением никто не стал.

Поначалу им везло. Дул ровный попутный ветер, волна была невысокой. Скалистый берег тянулся слева, то приближаясь, то пропадая в тумане. Боты держались так, чтобы с одного видели паруса другого.

Артемий много времени проводил наверху. Он зарисовывал мысы, отмечал устья рек и удобные бухты. В журнале появлялись короткие записи: глубина, направление течения, цвет воды, вид берега. Без рассуждений — только то, что могло пригодиться следующему судну.

Лекарь Шеин помогал ему определять широту. Однажды они закончили наблюдения далеко за полночь, хотя над морем всё ещё стоял тусклый северный свет.

Шеин убрал прибор в футляр и спросил:

— А что будет, когда мы найдём пролив?

— Составим карту и вернёмся.

— Я не об этом. Вернёмся в Петербург, получим награды, разъедемся. А эти места останутся такими же. Будто нас здесь и не было.

— Не останутся, — возразил Артемий. — Будут журналы. Будут карты. Другие пойдут по ним и уже не полезут туда, где мы едва не потеряли суда.

Шеин немного помолчал.

— Вы сами ещё раз сюда пошли бы?

Артемий не ответил сразу. Перед глазами встал дом на Берёзовом острове, Анна-Мария у окна, Петя, пытающийся удержать в руках слишком тяжёлый деревянный кораблик.

— Нет, — сказал он наконец. — Хватит с меня Камчатки. Только дело сперва надо закончить.

К концу июня показались первые льдины. Они были небольшие, круглые, похожие на плавающие белые столы. Через несколько дней лёд сомкнулся плотнее. Боты продвигались медленно, порой всего на несколько миль за сутки. Впереди с длинными шестами стояли матросы и отталкивали льдины от бортов.

Суда для такого плавания не строились. Обшивка скрипела, в трюмы понемногу прибывала вода. Фома и Мякинин почти не поднимались наверх: проверяли швы, забивали паклю, ставили подпорки.

Беринг подолгу стоял на носу. Его команды были короткими:

— Право руля!

Пауза.

— Прямо держать!

Ещё через минуту:

— Стоп!

Тогда матросы наваливались на шесты, а бот, вздрагивая всем корпусом, протискивался между льдинами.

Так прошёл почти месяц. Иногда впереди открывалась свободная вода, и люди радовались, но через несколько часов снова появлялось белое поле. Несколько раз приходилось возвращаться и искать другой проход.

Двадцать восьмого июля после полудня впередсмотрящий на «Святом Гаврииле» закричал:

— Чистая вода впереди!

Матросы бросились к бортам. За последней полосой льда лежало широкое тёмное море. Ветер гнал по нему мелкую волну, и та сверкала под низким солнцем.

Беринг распорядился бросить лот. Верёвка ушла на сорок саженей, но груз дна не достал. Вода стала густо-синей, почти чёрной. Азиатский берег слева заметно поворачивал к западу. Справа, на востоке, сквозь дымку проступала неровная тёмная полоса.

Артемий вцепился в поручень:

— Земля?

Беринг ничего не ответил. Он поднял трубу, долго смотрел на восток, затем перевёл её на западный берег.

С кормы подошёл Чириков.

— Ну что, Витус Ионассен? Это он?

— Похоже, пролив.

— А справа?

— Земля. Возможно, американская.

— Тогда надо подойти ближе.

Беринг опустил трубу.

— Не надо.

Чириков нахмурился:

— Почему?

— Потому что у нас два малых бота, припасов осталось немного, а лёд может закрыть дорогу за одну ночь. Главный вопрос решён. Азия с Америкой не соединяется.

— Но если подойти к берегу…

— Если подойдём и не вернёмся, никто не узнает даже этого.

Спорить дальше Чириков не стал, хотя по его лицу было видно, чего ему стоит промолчать.

Артемию тоже хотелось продолжить путь. Восточная земля казалась близкой. Несколько часов хода — и можно было бы увидеть её ясно, а если повезёт, сойти на берег. Однако Беринг был прав. Они и без того забрались слишком далеко.

На карту легла новая линия. В журнале Беринг записал, что суда прошли между азиатским берегом и землёй, видимой на востоке. Отдельно отметил поворот побережья к западу, большую глубину и свободное море впереди.

К вечеру боты развернулись.

Обратный путь занял почти месяц. Теперь шли ближе к азиатскому берегу и наносили на карту то, что пропустили раньше. Погода портилась. Туманы держались по два-три дня, один раз суда потеряли друг друга и сошлись только к утру, подавая пушечные сигналы.

В середине августа добрались до Нижнекамчатского острога. Там их встречали все, кто мог выйти из домов. Пятидесятник Козырев выслушал рассказ Беринга, снял шапку и перекрестился.

— Значит, всё-таки есть проход.

— Есть, — подтвердил Чириков. — Теперь это можно положить на карту.

— Ну, господа, такую карту в Петербурге не спрячут. Ваши имена ещё вспомнят.

В остроге провели неделю. Людям дали отдохнуть, суда осмотрели, запасы пополнили. В начале сентября отправились на юг, а оттуда — к Охотску.

Когда камчатский берег начал исчезать в серой дымке, Артемий впервые за много месяцев почувствовал облегчение. Он не радовался и не думал о будущих наградах. Просто стоял на корме и смотрел назад.

Пролив найден. Работа сделана.

Теперь можно было возвращаться к Анне-Марии и Пете.

Охотск заметил их ещё издали. На мысу зажгли сигнальный огонь, потом с берега донёсся колокольный звон. Люди сбегались к воде, перекрикивались, махали шапками.

Анна-Мария стояла у самого причала. Рядом с ней были Петя и Щепотьев. Артемий сошёл по сходням, шагнул на берег и обнял жену. Петя тут же втиснулся между ними. Артемий подхватил его на руки и долго не хотел отпускать.

— Ну? — спросила Анна-Мария. Она улыбалась, хотя глаза у неё были мокрые. — Нашли ваши ледяные ворота?

— Нашли.

— Точно?

— Точно. Между Азией и восточной землёй есть море.

— Значит, теперь домой?

— Домой. Но не сразу. Нужно подготовить отчёт, отправить карты и известить Петербург.

Отдохнуть удалось недолго. В конце сентября, пока дороги ещё не занесло окончательно, отряд выступил через Якутск к Иркутску. Шли медленно. Начались морозы, лошади выбивались из сил, на перевалах попадал в лицо колючий снег. Путь занял два месяца.

До Иркутска добрались только в декабре. Там Артемия ждала почта — первая за два года. Письма лежали в кожаной сумке, потемневшие, затёртые, с печатями разных канцелярий.

Одно было адресовано ему лично. Почерк он узнал сразу: Меншиков.

Письмо пришло с большим опозданием. Судя по дате, Александр Данилович отправил его ещё тогда, когда сохранял надежду удержаться при дворе.

«Артемий Сергеевич, пишу с оказией, пока ещё могу. Дела наши плохи. Государыня тяжко больна, сторонники молодого Петра Алексеевича поднимают голову. Врагов у меня больше, чем друзей. Если меня отстранят, что станет с тобой, не знаю. Но ты сделал то, чего до тебя не сделал никто. Пётр гордился бы тобой. Прощай. Александр Меншиков».

К письму была приложена короткая канцелярская записка. Из неё Артемий узнал, что Екатерина умерла ещё в мае, на престол взошёл Пётр Алексеевич, а Меншиков осенью лишился власти и был отправлен в ссылку.

Артемий сложил оба листа и некоторое время сидел молча. За окном медленно падал снег. По двору прошёл человек с фонарём, свет скользнул по замёрзшему стеклу и исчез.

Два года он жил одной целью и почти не думал о столице. Между тем там успела закончиться одна эпоха и начаться другая. Не стало императрицы. Меншиков, ещё недавно распоряжавшийся империей, теперь сам зависел от чужой воли. Кто будет править завтра, никто не знал.

Но важность открытия пролива от этого меньше не стала.

Артемий убрал письмо в дорожный ларец.

Он вернётся в Петербург, представит журнал, сдаст карты и доведёт порученное дело до конца. А уже потом станет решать, кому и как служить дальше.

Глава 64. Возвращение

В Петербург Артемий Воронцов въехал под конец мая 1728 года, после почти четырёх лет отсутствия.

Столица встретила его низким серым небом, запахом сырой древесины и привычным ветром с Невы. На первый взгляд всё осталось прежним: те же каналы, строительные леса, бараки рядом с богатыми палатами, непролазная грязь в переулках. И всё же город изменился. На Васильевском острове тянулось вдоль Невы огромное здание Двенадцати коллегий. У пристаней покачивались новые корабли. По набережным разгуливали господа в париках и дамы в широких платьях, старательно обходя лужи.

Не хватало другого — прежней торопливости. При Петре город словно подгоняли кнутом: всюду стучали топоры, ругались десятники, тащили камень, забивали сваи. Теперь работы тоже шли, однако без былой ярости. Империя продолжала жить, но уже не знала наверняка, куда ей следует спешить.

У Московской заставы появились рано утром. Анна-Мария, едва увидев знакомые крыши, перекрестилась и отвернулась, пряча слёзы. Петя, загоревший и заметно вытянувшийся за годы дороги, вертел головой, точно впервые попал в столицу.

За коляской ехал Щепотьев. Михаил Семёнович остался единственным из старых спутников, кто проделал с Воронцовыми весь обратный путь. Беринг, Чириков и Шпанберг задержались в Сибири: приводили в порядок журналы, сдавали казённое имущество, готовили отчёты.

Артемия вызвали отдельно. Молодой государь пожелал услышать о плавании от человека, который сам прошёл найденным проливом.

Дом на Берёзовом острове уцелел. Крыша в одном месте просела, брёвна потемнели, крыльцо перекосилось так, что дверь открылась лишь после нескольких сильных толчков. Однако окна были целы, печи не развалились, а старый слуга Федот, оставленный при хозяйстве, сберёг даже часть посуды.

Анна-Мария оглядела комнаты, повязала передник и сразу принялась распоряжаться:

— Федот, ставни распахни. Петя, не стой посреди прохода, неси сундуки. А эту лавку вынесите во двор — от неё плесенью несёт.

Будто не было ни Камчатки, ни Охотска, ни долгих зимних дорог.

Артемий умылся, переоделся и отправился в Адмиралтейств-коллегию. Отдыхать времени ему не дали.

Принимал его вице-президент коллегии Пётр Иванович Сиверс. Адмирал Апраксин в последние месяцы тяжело хворал, и значительная часть текущих дел перешла к его помощникам. Кабинет Сиверса оказался тесным: шкафы были набиты бумагами, на подоконнике стояла модель фрегата, а на большом столе едва нашлось место для привезённых карт.

Сиверс долго их рассматривал. Несколько раз сверился с журналом, спросил о глубинах и течениях, затем провёл ногтем по тонкой линии берега.

— Значит, проход всё-таки есть.

— Есть, ваше превосходительство.

— И земля к востоку?

— Видели острова и дальний берег. Подойти ближе не позволили ветер и лёд. Рисковать кораблями Беринг не стал.

— Разумно.

Сиверс говорил учтиво, но держался сдержанно. Артемий понимал причину. Ещё недавно его считали человеком светлейшего князя. Теперь Меншиков был лишён чинов, имущества и отправлен вместе с семьёй в далёкий Берёзов. Даже случайное упоминание его имени заставляло столичных служащих настораживаться. Никому не хотелось объяснять Долгоруким, отчего он привечает старых меншиковских друзей.

Наконец Сиверс отложил журнал.

— Работа исполнена большая, Артемий Сергеевич. Завтра вам надлежит явиться во дворец. Государь примет вас лично.

Петру Алексеевичу было двенадцать лет. Тринадцать исполнялось лишь осенью, но на церемониях он старался выглядеть старше: сидел прямо, почти не двигался и хмурил брови, когда кто-нибудь обращался к нему без должной торжественности.

На аудиенции присутствовали Остерман и князья Долгорукие. Иван Долгорукий стоял ближе прочих к государю — в нарядном кафтане, самоуверенный, с чуть заметной усмешкой. По тому, как свободно он держался, нетрудно было понять, кто теперь пользовался особым расположением юного императора.

Артемий поклонился, дождался разрешения и разложил карту.

Доклад он подготовил заранее, поэтому говорил без лишних подробностей. Коротко рассказал о постройке судов в Охотске, переходе на Камчатку и двух выходах к северу. Показал места зимовок, отмеченные мысы и острова. Затем указал на пролив.

— Здесь наши суда прошли между азиатским берегом и землёй, лежащей к востоку. Дальнейший путь сделался опасен: ветер крепчал, льды прижимало к берегу, припасы подходили к концу. Капитан-командор Беринг решил возвращаться. Главная задача к тому времени была выполнена. Мы установили, что Азия не соединяется с Америкой.

Император наклонился над картой.

— А людей на том берегу вы видели?

— Нет, ваше величество. Только дым вдали и следы стоянок на островах.

— А звери там такие же, как у нас?

— На побережье много моржей и тюленей. Встречались киты. На суше видели лисиц, медведей и оленей.

Пётр оживился и задал ещё несколько вопросов — о китах, бурях и северных народах. Спрашивал по-мальчишески прямо, но ответы слушал внимательно. Артемий не торопился и не пытался приукрасить увиденное. Там, где точных сведений не было, так и говорил.

Остерман наблюдал за ним с едва заметным одобрением. Долгорукие больше молчали. Лишь однажды Иван шепнул что-то стоявшему рядом родственнику, после чего оба посмотрели на Воронцова уже с иным интересом.

Когда доклад завершился, государь объявил награду. За участие в экспедиции и прежнюю службу Артемий получал чин генерал-аншефа, орден Святого Александра Невского и ежегодную пенсию в две тысячи рублей.

Он снова поклонился.

Награда была щедрой. Артемий не обманывался насчёт причин. Новому двору требовалось показать, что заслуги петровских служак не забыты. Заодно его, человека известного и связанного с армией и флотом, хотели оставить довольным — и подальше от придворной борьбы.

Последнее Воронцова вполне устраивало.

После аудиенции его догнал Остерман.

— Если не спешите домой, пройдёмтесь, — предложил он.

Они вышли в Летний сад. Погода стояла прохладная, дорожки после ночного дождя ещё не просохли. Некоторое время шли молча. Убедившись, что слуги остались на достаточном расстоянии, Остерман тихо заговорил:

— Я рад вашему возвращению, Артемий Сергеевич. И рад, что вы вернулись именно сейчас. Но должен предупредить: при дворе многое переменилось.

— Я уже заметил.

— Меншиков далеко. Государь молод и легко увлекается. Долгорукие этим пользуются, а они не любят людей, которых не могут ни купить, ни запугать.

— Им от меня ничего не нужно.

— Сегодня — возможно. Завтра понадобится ваше имя, ваши связи или войска, которыми вы когда-то командовали. Поэтому советую держаться в стороне. Работайте в коллегиях, занимайтесь заводами, артиллерией, картами. Только не позволяйте втянуть себя в придворные дела.

Артемий остановился и посмотрел на собеседника.

— Я четыре года провёл там, где одно неверное решение могло отправить на дно два судна и сотню человек. Неужели, вернувшись, полезу в драку за место возле царского кресла?

— В столице порой теряют осторожность быстрее, чем в море, — сухо заметил Остерман. — Но ваш ответ мне нравится.

Он сообщил, что карты передадут в Академию наук, и крепко пожал Артемию руку.

Домой Воронцов вернулся уже вечером. В комнатах пахло горячим хлебом, дымом и уксусом — Анна-Мария велела отмывать стены. За несколько часов она успела привести в порядок столовую и спальню, найти пропавшие занавески и поссориться с печником, запросившим за работу втрое дороже прежнего.

За ужином Петя объявил, что решил подать прошение в инженерную школу.

— Учиться? — спросил отец.

— Преподавать. Фортификацию и съёмку местности. Если допустят.

Артемий с удивлением посмотрел на сына. В дороге он привык считать Петю помощником: доверял ему расчёты, посылал проверять припасы, поручал вести записи. Только теперь до него дошло, что перед ним уже не мальчик.

— Допустят, — сказал он.

Петя улыбнулся, стараясь скрыть удовольствие.

Позднее, когда он ушёл к себе, Анна-Мария придвинула чашку к мужу и спросила:

— Ну что, доволен наградой?

— Не жалуюсь.

— Вот и правильно. Я четыре года слушала, что у казны денег нет. Теперь пусть платит.

Она сказала это насмешливо, но почти сразу посерьёзнела.

— Когда вы уходили во второй раз, я стояла на берегу и была уверена, что больше тебя не увижу. Ветер такой поднялся… Бот исчез за мысом, а я всё смотрела. Глупо, конечно.

Артемий прислушался. За стеной ходил Федот, во дворе кто-то двигал бочку, в печи потрескивали поленья. После непрерывного шума моря эта домашняя тишина казалась непривычной.

На следующий день он поехал в Академию наук. Там о картах уже знали и ждали его с утра. Делиль первым развернул листы на длинном столе, Бернулли потребовал судовые журналы, а молодой Эйлер принялся сравнивать отмеченные расстояния с расчётами широт.

Спор разгорелся почти сразу. Учёные перебивали друг друга, переставляли циркули, просили объяснить, как определялись течения и насколько можно доверять отдельным замерам. Артемий отвечал только за то, что видел сам. Несколько цифр пришлось уточнить по записям.

Эйлер, закончив расчёт, постучал карандашом по восточному краю карты.

— Нужна новая экспедиция. Пролив найден, но берег почти не исследован. Следует пройти дальше и нанести его целиком.

— Следует, — согласился Артемий.

— И возглавить её должны вы. У вас есть опыт.

— Именно поэтому я откажусь. Мне известно, чего стоит такой поход. В следующий раз пусть идут те, кто моложе. Я помогу составить расчёты, проверю суда и снаряжение, но в море не пойду.

Эйлер хотел возразить, однако Делиль поддержал Воронцова. Спор перешёл к срокам и возможным маршрутам.

Решение Артемий принял ещё на Камчатке. Четырёх лет ему хватило. Теперь хотелось остаться дома, разобрать журналы, закончить карты, привести в порядок артиллерийские дела. Накопленные знания следовало передать другим — иначе половина перенесённых трудов пропала бы впустую.

Глава 65. Южный фронтир

К середине августа 1728 года белые ночи давно кончились. Над Невой с утра висел серый туман, моросило, с крыш капало так уныло, будто осень уже вступила в свои права.

Артемия Воронцова вызвали в Летний дворец. Приказ передал курьер от Остермана. Не от государя — Пётр II, которому ещё только предстояло осенью исполниться тринадцать, делами занимался через раз. Гораздо охотнее он ездил на охоту и проводил время с Иваном Долгоруким.

После падения Меншикова двор изменился быстро. Ещё недавно светлейший решал, кому получить чин, подряд или поместье, а теперь гнил в далёком Берёзове. Освободившееся место заняли Долгорукие и Голицыны. Между ними шла тихая борьба, и каждый старался приблизиться к юному императору.

В приёмной Остермана Артемий увидел Ягужинского, двух чиновников Адмиралтейств-коллегии и незнакомого полковника. На большом столе лежала карта южных земель. От Днепра до Северского Донца по ней тянулась красная черта, кое-где прерывавшаяся кружками будущих крепостей.

Остерман выглядел хуже, чем при их последней встрече. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Однако говорил он по-прежнему спокойно, не повышая голоса.

— Господа, положение на южной границе становится опасным. После Прутского мира мы отдали Азов и лишились возможности держать военный флот на Чёрном море. Турки этим довольны, крымский хан — тем более. Татарские отряды снова ходят в Малороссию: жгут деревни, угоняют скот и людей. Остановить их почти нечем.

Полковник, командовавший драгунами под Воронежем, согласно кивнул.

— Пограничные посты редкие, — добавил он. — Пока весть доходит до полка, татары уже уходят в степь.

Остерман указал на красную линию:

— Предлагается поставить несколько крепостей, а промежутки прикрыть валами, засеками и сторожевыми постами. Одновременно надлежит привести в порядок донские верфи. Пока речь идёт о галерах и стругах, пригодных для перевозки солдат и припасов. Если начнётся новая война, строить будет поздно.

Он убрал руку с карты и посмотрел на Артемия.

— Руководство поручается вам, Артемий Сергеевич. Вы знакомы с Воронежем, знаете верфи и местные порядки. Полномочия получите от Адмиралтейств-коллегии и Сената.

Назначение не обрадовало Воронцова. Несколько лет назад он уже разбирался с воронежским воровством. Тогда удалось снять с должности Забелина и хотя бы ненадолго наладить дело. Но прежний порядок держался, пока его поддерживал Пётр Алексеевич. Теперь государя не было, власть сменилась, а люди, которых Артемий прижал в ту пору, могли обзавестись сильными покровителями.

— Когда выезжать? — спросил он.

— Через две недели. Деньги, охрану и бумаги подготовят.

Остерман помедлил, потом негромко добавил:

— Само назначение предложили Долгорукие. Не думаю, что они вдруг прониклись заботой о вашей карьере.

Ягужинский поднял на него глаза, но промолчал.

— Понимаю, — сказал Артемий.

— Хорошо, если понимаете. Вас могут просто удалить из столицы. Могут дать невыполнимую работу, а потом взыскать за неудачу. Южная граница далеко, там многое случается.

Совещание вскоре закончилось. Когда остальные разошлись, Остерман догнал Воронцова в галерее. За окнами мокли липы Летнего сада, с ветвей падали первые жёлтые листья.

— Ещё одно важное обстоятельство, — сказал вице-канцлер. — На верфи поставляет лес купец Игнат Савельев. Он связан с Долгорукими и делится с ними прибылью. Жалобы на него поступали не раз, но всякий раз бумаги исчезали.

— Значит, лес плохой?

— Не только лес. Приписки, двойные накладные, долги рабочим. Возможно, всё хуже, чем мне известно. Если начнёте копать, заденете не одного Савельева.

Это уже походило на прямое предупреждение. Остерман не пытался его испугать. Он сам ходил по тонкому льду и слишком хорошо понимал, чем заканчиваются столкновения с новой придворной партией.

— Закрывать глаза на воровство я не стану, — ответил Артемий. — Но и шашкой махать без нужды не собираюсь.

— Вот и действуйте так. При Петре за вами стоял сам государь. Теперь у вас есть лишь доброе имя. Ну и моя помощь, пока я ещё способен помогать.

Дома Артемий обо всём рассказал Анне-Марии. Она сидела у камина, хотя день был не холодный, и долго смотрела на огонь.

— Тебя отправляют туда, где вместо благодарности можно получить суд, — сказала она.

— Не в первый раз.

Больше она ничего спрашивать не стала. Только попросила писать при каждой возможности.

Сборы заняли почти две недели. Артемий брал с собой людей, которым доверял. Полковник Зворыкин прошёл с ним не одну кампанию и в артиллерийском деле разбирался лучше многих столичных инженеров. Щепотьев, заметно поседевший за последние годы, по традиции, отвечал за обоз, деньги и снабжение. С ними ехал капитан Михаил Зворыкин, племянник полковника. Молодой офицер пока имел больше усердия, чем опыта, и дядя рассчитывал это исправить.

Для охраны выделили десять драгун. Адмиралтейств-коллегия прислала писаря и двух подьячих, которым предстояло разбирать ведомости.

Выехали в конце августа.

Дорога на юг была Артемию знакома, но после Сибири русская равнина казалась непривычно тесной и обжитой. За каждой рощей обнаруживалась деревня, за деревней — пашня или покос. На Камчатке можно было неделями не встретить человеческого жилья. Здесь же колокольный звон одного села едва успевал стихнуть, как впереди показывалась следующая церковь.

В Твери сменили лошадей. В Москве задержались на три дня. Старая столица жила по своим правилам: на улицах теснились бородатые купцы, у ворот спорили извозчики, в рядах пахло мёдом, кожей и рыбой. Европейские камзолы уже никого не удивляли, но старые кафтаны встречались куда чаще, чем в Петербурге.

Артемий заехал в Ратушу. Люди там сидели новые — молодые, в париках, с гладкими речами. Они обещали подводы, мастеровых и казённый лес. Воронцов поблагодарил, хотя цену таким обещаниям знал: московский чиновник охотно помогал, пока помощь не требовала денег или риска.

В Туле осмотрели оружейные заводы. Управляющий доложил, что производство не остановлено, но казённые заказы уменьшились.

— Склады ещё полны, — объяснил он. — Только мастера уходят. Без постоянной работы их не удержишь.

Когда снова тронулись в путь, Зворыкин долго ворчал:

— При Петре Алексеевиче за такое с управляющего три шкуры спустили бы. Государь сам мог фузею разобрать, каждую пружину проверить. А теперь всем не до армии.

— Полковник, — предупредил Артемий.

— Что полковник? Я правду говорю.

— Правду надо говорить с оглядкой.

Зворыкин недовольно засопел, но спорить не стал.

До Воронежа добрались в середине сентября. Над рекой стоял дым, на окраинах пахло мокрой древесиной. Верфи, гремевшие при Петре с утра до ночи, почти опустели. Несколько стапелей провалились, другие растащили на дрова. Из трёх заложенных галер что-то делали лишь на одной.

Капитан-командор Зиновьев встретил ревизоров у конторы. Он много говорил о нехватке людей, задержках денег и тяжёлой погоде. Артемий слушал молча, пока не поднялся на стапель.

Галера была построена из сырого, местами уже почерневшего леса. Два шпангоута повело. В щели между досками едва держалась пакля. Гвозди покрылись ржавчиной, хотя судно ещё ни разу не касалось воды.

Артемий ткнул ножом в одну из досок. Лезвие вошло почти без усилия.

— Спускать её собирались?

— После весеннего половодья, — пробормотал Зиновьев.

— Она развалится раньше.

Капитан-командор опустил глаза.

— Кто поставлял лес?

— Купец второй гильдии Савельев.

— Тот самый?

Зиновьев сразу понял, что ревизор уже предупреждён.

— Игнат Фомич человек уважаемый. У него связи в Москве.

— Связи галеру на воде не удержат.

Проверка заняла четыре дня. Щепотьев сверял накладные, оба Зворыкина осматривали лесные склады и стапели. Подьячие расспрашивали мастеровых. Картина вышла простая и неприглядная.

В бумагах значился добротный строевой лес. На деле привозили кривые, сырые брёвна, часть которых годилась разве что на дрова. Разницу в цене Савельев забирал себе. Рабочим задолжали за шесть месяцев. Люди уходили, оставшихся кормили плохо и держали на верфи от рассвета до темноты. Зиновьев всё подписывал. За это ему платили — немного, но регулярно.

— Почему молчали? — спросил у него Артемий.

Капитан-командор вытер лицо платком.

— Я писал. Дважды. Ответа не получил. Потом ко мне приехал человек из Москвы и объяснил, что третье письмо будет последним в моей карьере. У меня жена, трое детей.

— А люди, которых вы отправляли на гнилой галере, детей, по-вашему, не имеют?

Зиновьев побледнел и ничего не ответил.

Арестовывать Савельева Артемий не стал. Он составил подробное донесение, приложил копии накладных, показания мастеровых и заключение полковника Зворыкина. Вместе с бумагами отправили образцы негодной древесины. Один экземпляр ушёл Остерману, второй — в Сенат.

Савельеву объявили о расторжении подряда.

Купец выслушал решение спокойно. Он был широкоплеч, ухожен и говорил с той уверенностью, какую дают не деньги, а высокие знакомства.

— Вы ещё пожалеете, ваше превосходительство, — сказал он. — Мой товар принят по всем правилам. За убытки придётся отвечать.

— Вот суд во всем этом и разберется, — ответил Артемий.

Савельев уехал в тот же день.

Зиновьев, тем временем, по совету Артемия подал прошение об отставке по болезни, дабы вслед за Савельевым не пойти под суд. Его место временно занял капитан-лейтенант, присланный из Москвы. Опыта ему недоставало, зато он не был связан с местными поставщиками.

Испорченный лес забраковали. Новый подряд отдали воронежскому купцу, прежде не замеченному в махинациях, причём оплату разделили на части: деньги выдавались лишь после приёмки каждой партии. На верфь вернули мастеровых и начали погашать долги.

После этого к Воронцову потянулись просители. Одни жаловались на воеводских людей, другие — на помещиков, третьи требовали вернуть землю или взыскать старые долги. Артемий принимал жалобы, но обещаний не раздавал. Он приехал строить крепости и суда, а не наводить порядок во всем Воронежском крае. Да и никакой власти для этого у него не было.

В начале октября Щепотьев принёс письмо с пометкой «лично».

Остерман сообщал, что Савельев успел добраться до Москвы и подал встречное донесение. Теперь уже Воронцова обвиняли в самоуправстве, порче товара и разорении честного купца. Долгорукие требовали расследования.

В конце письма стояло: «Возвращаться пока не советую. Продолжайте порученные работы и ждите решения».

Артемий перечитал эти строки дважды.

— Плохо? — спросил Щепотьев.

— Бывало хуже. Пока мы здесь нужны, нас не тронут. Останемся здесь и продолжим выполнять поручение.

Осенью занялись будущей укреплённой линией. По первоначальному плану требовалось поставить десять небольших крепостей и связать их валами, сторожевыми вышками и засеками. На карте всё выглядело просто. На местности мешали овраги, болота и речные поймы.

Артемий с инженерами и Зворыкиными объехал почти всю намеченную трассу. Ночевали в деревнях, а иногда прямо в степи. Полковник сам промерял овраги и выбирал места для батарей. Михаил старался не отставать, хотя после первых дней едва держался в седле.

У брода через Северский Донец отряд едва не попал в засаду.

Татар заметили, когда они уже спускались с холма. Всадников было около двух десятков. Драгуны успели спешиться и встать полукругом у телег. Первый залп вышел неровным, зато второй ударил почти одновременно.

Нападавшие всё же добрались до строя. Завязалась короткая свалка. Михаил поначалу растерялся, но затем вытащил раненого драгуна из-под лошади и помог отбиться. Потеряв пятерых, татары повернули назад. Преследовать их Артемий не позволил: в степи мог ждать второй отряд.

К зиме работы развернулись на нескольких участках. На Дону расчистили две старые верфи и заложили первые суда — мелкосидящие галеры и плоскодонные струги. Их можно было использовать для перевозки войск, продовольствия и пушек.

На линии поднялись три земляные крепости. Небольшие, каждая на гарнизон в несколько сотен человек, они прикрывали броды и дороги. Артемий придирался к каждому валу. Если земля оседала, заставлял насыпать заново. Если частокол ставили редко, велел переделывать. Плохое укрепление опаснее отсутствующего: на него надеются, а оно сдаётся при первом ударе.

В конце января 1729 года в Воронеж приехал Иван Долгорукий. Официально князь направлялся в Киев для осмотра войск, но решил задержаться и взглянуть на южные работы.

Артемий принял его в штабной избе. На стол поставили жареную рыбу, соленья и кувшин венгерского вина.

Поначалу князь говорил о московских балах, собаках и последней охоте государя. Он держался легко, почти дружелюбно. Лишь после ужина, когда слуги вышли, отставил кубок и спросил:

— Так это вы лишили Савельева подряда?

— Я.

— И донесение в Сенат отправили?

— Отправил.

Долгорукий медленно покрутил кубок.

— Он утверждает, будто лес был хороший, а вы его забраковали из личной неприязни.

— Образцы находятся в Сенате. Их может осмотреть любой корабельный мастер.

— Вы человек придирчивый, Артемий Сергеевич. Говорят, даже Меншикова за подряды спрашивали.

— Светлейшего проверяли не меньше прочих.

Князь усмехнулся:

— Смело. Особенно теперь, когда Меншиков в Берёзове, а ваш прежний государь в могиле.

Артемий промолчал.

— Кто за вас вступится, если дело примет дурной оборот? — продолжил Долгорукий. — Остерман? Он сам держится непрочно. Умный человек должен не только исполнять закон, но и понимать, с кем можно ссориться, а с кем дружить.

— Я не искал ссоры. Савельев поставил негодный лес. Подряд расторгнут законно. Вопрос о его наказании решит суд.

— Суд решает то, что ему велят.

— Тогда тем более спорить нам не о чем.

На лице князя мелькнуло раздражение, но тут же исчезло.

— А вы осторожны, Воронцов. Я ожидал, что начнёте читать мне проповедь о государевой пользе.

— Я инженер, ваше сиятельство. Проповедник из меня плохой.

Долгорукий рассмеялся.

— Ладно. Поговорим прямо. Савельев мне полезен. Но я допускаю, что он решил заработать больше положенного. Снимите требование об уголовном преследовании, оставьте штраф и взыскание убытков. Я, со своей стороны, объясню в Москве, что вы действовали по закону и справедливости.

Предложение было разумным. Подряд Савельев уже потерял. Деньги с него можно было взыскать, а уголовное дело при нынешнем составе Сената затянулось бы на годы и, скорее всего, исчезло вместе с бумагами.

— Мне нужно подумать, — сказал Артемий.

— Думайте. Я уеду через два дня.

Когда князь ушёл, из соседней комнаты появился Щепотьев.

— Всё слышал? — спросил Воронцов.

— Почти всё. Вы согласитесь?

— На штраф и возмещение ущерба — да. В заключение его всё равно никто не отправит.

— Значит, откупится.

— Нет. Подряд он потерял, убытки возместит. Верфи больше не получит.

Щепотьев нахмурился:

— При Петре за такое били кнутом.

— Петра больше нет, — устало сказал Артемий.

На следующий день Воронцов озвучил Долгорукому свои условия. Савельев выплачивал штраф и возвращал незаконно полученные деньги. Артемий, в свою очередь, не настаивал на его уголовном обвинении в умышленном хищении.

Князь эти условия принял. В тот же вечер он уехал из Воронежа.

Весной 1729 года на линии начали строить ещё две крепости. На верфях стояли четыре галеры и десять стругов. До спуска было далеко, однако лес теперь использовали сухой, расчёты проверяли, а рабочие получали жалованье без прежних задержек.

Артемий заметно похудел. Он почти не покидал стройки и по вечерам до глубокой ночи писал отчёты Остерману. Положение при дворе при этом оставалось шатким. Долгорукие усиливались, старых петровских людей оттесняли одного за другим, и сегодняшний компромисс ничего не гарантировал завтра.

Глава 66. Самодержавный выбор

В Петербург Артемий вернулся в последних числах ноября 1729 года. Нева уже встала, на крышах лежал свежий снег, по утрам над городом висел холодный белёсый туман. После южных степей, донских верфей и бесконечных дорог столица показалась ему непривычно тихой.

За время его отсутствия здесь мало что переменилось. На набережных по-прежнему громоздились дворцы, возле Адмиралтейства стучали топоры, у причалов темнели корабельные борта. И всё же Петербург был уже не тот. После смерти Петра, а затем Екатерины город словно осиротел. Люди жили, служили, строили, торговали, но за привычной суетой чувствовалось ожидание. Никто не знал, куда повернёт Россия при молодом государе и кто в действительности будет ею править.

Анна-Мария встретила мужа на крыльце, не дожидаясь, пока он войдёт. Она поседела, у глаз появились тонкие морщины, однако улыбнулась по-прежнему — так, что Артемий сразу забыл и усталость, и дорожный холод.

— Наконец-то, — сказала она, прижавшись к нему. — Я уже боялась, что твои крепости никогда тебя не отпустят.

— Отпустили, как видишь.

Он поцеловал её в лоб и только после этого заметил стоявшего за матерью Петю. Сын вытянулся, щёлкнул каблуками. На нём был мундир инженер-капитана.

— Здравия желаю, батюшка.

— И тебе не хворать, капитан.

Артемий обнял его, отступил на шаг и оглядел с ног до головы. Петру шёл двадцать четвёртый год. От прежнего нескладного мальчишки почти ничего не осталось: перед отцом стоял крепкий молодой офицер со спокойным взглядом и уверенной осанкой.

В тот вечер они сидели в гостиной. Анна-Мария велела поставить самовар, хотя чай остыл прежде, чем Артемий закончил рассказ. Он говорил о южных крепостях, о работах на Дону, о нападении татар и встрече с князем Долгоруким. Петя то и дело перебивал отца вопросами — больше всего его интересовали верфи и новые укрепления.

Артемий отвечал охотно. Наблюдая за сыном, он испытывал редкое, почти забытое спокойствие. Всё, чему он учился сам и чему учил других, не исчезнет вместе с ним. Петя продолжит начатое.

Первые недели после возвращения прошли без особых событий. Артемий разбирал бумаги, ездил в Адмиралтейство, навещал старых товарищей. На Рождество семья собиралась у домашнего стола, и ему впервые за долгое время показалось, что можно никуда не спешить.

Покой, однако, закончился в начале января.

Поздно вечером в дом прибыл посыльный от Остермана. Вице-канцлер просил Артемия приехать немедленно, невзирая на час.

Остерман принял его в кабинете, окна которого выходили на замёрзшую Неву. На письменном столе горели две свечи. Хозяин выглядел изнурённым: лицо осунулось, под глазами легли тёмные круги. Он не стал тратить время на приветствия.

— Государь тяжело занемог, Артемий Сергеевич.

— Что с ним?

— Оспа. Первые признаки появились после крещенского смотра. Лекари осторожничают, но положение опасное.

Артемий медленно снял перчатки.

— Ему всего четырнадцать.

— В том и беда. Он слаб, а болезнь развивается быстро. Сегодня жар усилился. Если государь умрёт, прямая мужская ветвь дома Романовых пресечётся.

В камине треснуло полено. За стеной размеренно пробили часы.

— Кто унаследует престол? — спросил Артемий.

— Это сейчас решается не законом, а числом сторонников.

Остерман поднялся и прошёлся по кабинету.

— Долгорукие ещё надеются посадить на трон княжну Екатерину Алексеевну, обручённую с государем. Поговаривают даже о завещании, будто бы подписанном им в её пользу. Только венчания не было, прав на корону у княжны нет, да и происхождение такой бумаги вызывает вопросы. Верховный совет, скорее всего, обратится к потомкам царя Иоанна Алексеевича. Самая вероятная кандидатура — Анна Иоанновна, вдовствующая герцогиня Курляндская.

— Выбор уже сделан?

— Не совсем. Князь Дмитрий Голицын хочет воспользоваться междуцарствием. Он предлагает позвать Анну, но прежде связать её условиями. Без согласия Верховного тайного совета государыня не сможет решать важнейшие дела. На бумаге это назовут ограничением произвола. На деле власть достанется нескольким фамилиям.

— Голицыным и Долгоруким.

— В первую очередь им.

Остерман вернулся за стол.

— Они мечтают править Россией, как польские магнаты правят Речью Посполитой. Государь будет царствовать, а распоряжаться — верховники. Армия, казна, назначения, война и мир окажутся у них в руках.

Артемий нахмурился. Он слишком хорошо помнил, какой ценой Пётр создал новую Россию. Видел пустую землю, на которой вырос Петербург, слышал пушечный гром под Полтавой и Гангутом, строил крепости и заводы. Теперь всё это могли растащить люди, для которых государство было лишь средством возвысить собственный род.

— Зачем вы позвали меня?

— Вы генерал-аншеф. Вас знают в армии, гвардии и Адмиралтействе. За вами петровская служба, а не родственные связи с придворными. Если худшее случится, нам понадобятся люди, которым доверяют офицеры.

— «Нам» — это кому?

Остерман едва заметно улыбнулся.

— Тем, кто не желает отдавать империю семейству Долгоруких. Ягужинскому, Феофану Прокоповичу, старым военным и флотским начальникам. Их осталось не так много, но влияние у них ещё есть.

— Вы зовёте меня в заговор?

— Нет. Заговорщики сейчас сидят возле постели больного государя и готовят поддельные бумаги. Я предлагаю вам защищать законный порядок.

Артемий долго молчал. Перед глазами возник Пётр — нетерпеливый, тяжёлый, порой жестокий, но всегда живший одним делом. Россия для него была важнее даже собственной жизни. Можно было спорить с его методами, проклинать его указы, однако нельзя было позволить, чтобы созданная им держава стала добычей нескольких князей.

— Хорошо, Андрей Иванович. Я помогу. Но без безрассудства.

— Безрассудства от вас и не требуется. Побывайте в Преображенском и Семёновском полках. Послушайте, что говорят офицеры. Ничего не обещайте и не называйте имён. Пока нам важно понять, на кого можно рассчитывать.

В последующие дни Петербург жил слухами. Одни уверяли, что государь идёт на поправку, другие шёпотом сообщали о близкой кончине. Возле дворца постоянно дежурили кареты. Князья Долгорукие почти не покидали покоев Петра. Лекарей расспрашивали, но те отвечали уклончиво.

Артемий ездил по полковым дворам. Старые офицеры встречали его уважительно, молодые с любопытством разглядывали героя прежних войн. Разговоры он начинал издалека: спрашивал о жалованье, службе, командирах. Лишь потом осторожно переводил речь на положение при дворе.

Картина складывалась ясная. Долгоруких в гвардии не любили. Их считали высокомерными выскочками, присвоившими себе молодого государя. Но и определённой стороны большинство не выбрало. Офицеры ждали понятного приказа и сильной власти. Нового боярского правления они не хотели.

В ночь на 19 января 1730 года Пётр II умер.

Новость разошлась по городу ещё до рассвета. Ударили колокола. На улицах собирались люди, но говорили тихо, словно боялись нарушить внезапно наступившее безвластие. За несколько лет Россия потеряла третьего монарха. Теперь на престоле не осталось никого.

Утром в Лефортовском дворце собрался Верховный тайный совет. Артемий членом Совета не был и присутствовать на заседании не мог. О решении он узнал от человека Остермана.

Верховники отвергли притязания Долгоруких и постановили пригласить на престол Анну Иоанновну, дочь царя Иоанна Алексеевича. Однако корону ей давали не просто так. Князь Дмитрий Голицын составил «кондиции» — условия, ограничивавшие власть будущей императрицы.

Без разрешения Совета Анна не могла объявлять войну и заключать мир, устанавливать налоги, расходовать государственные средства, жаловать крупные вотчины и производить в высшие чины. Гвардия и важнейшие назначения также переходили под надзор верховников. За нарушение условий императрицу дозволялось лишить короны.

Через день Артемий вновь встретился с Остерманом.

— Они называют это заботой о государстве, — сказал вице-канцлер. — Но не предложили ни Сената из выборных, ни общего дворянского совета. Только семь верховников, которые будут решать всё между собой.

— Анна согласится?

— В Митаве у неё нет ни денег, ни войск, ни надёжной опоры. Разумеется, согласится. Другой вопрос — станет ли она соблюдать условия, когда окажется в России.

— Вы уже связались с ней?

— Отправил человека. Совет один: подписать. Иначе верховники выберут кого-нибудь более покорного. А когда она прибудет в Москву, придётся действовать по обстоятельствам.

— Что требуется от меня?

— Езжайте туда. Двор и гвардия уже готовятся к отъезду. В Москве соберётся дворянство, и тогда станет понятно, поддерживает ли оно затею Голицына.

В начале февраля Артемий прибыл в старую столицу. Москва шумела, спорила и строила догадки. В трактирах пересказывали кондиции, хотя мало кто видел их своими глазами. По гостиным ходили списки с предложениями переустроить государство. Одни требовали расширить состав Верховного совета, другие — передать часть прав Сенату, третьи хотели выборности высших должностей.

Крупнейшие роды сначала отнеслись к замыслу Голицына благосклонно. Возможность управлять монархом казалась им заманчивой. Зато среднее и мелкое дворянство быстро заподозрило подвох. Ограничить государыню собирались, но делиться властью с остальными никто из верховников не намеревался.

— Сегодня они отнимут волю у императрицы, — говорил один армейский полковник, — а завтра запретят нам обращаться к ней с жалобами. Ищи потом правды у князя, если судится с тобой его племянник.

Такие разговоры Артемий слышал всё чаще.

Он остановился у давнего товарища, отставного генерал-майора, чей дом стоял неподалёку от Арбата. По вечерам туда приходили офицеры, чиновники, люди из Адмиралтейства. Артемий никого не уговаривал напрямую. Он задавал вопросы, позволял гостям спорить, запоминал фамилии и настроения. Большинство сходилось в одном: власть нескольких княжеских семей будет хуже власти одного монарха.

Несколько раз он виделся с Феофаном Прокоповичем. Когда-то Артемий подозревал его в причастности к покушению и едва не считал врагом. Теперь прежняя вражда потеряла смысл. Феофан также опасался верховников и действовал с присущей ему энергией.

— Хотят устроить у нас Польшу, — возмущался он, расхаживая по комнате. — Сперва свяжут руки государыне, потом передерутся между собой. Один Голицын будет тянуть к себе, другой Долгорукий — к себе. А кто станет отвечать за Россию? Никто.

Феофан убеждал духовенство, что самодержавная власть освящена церковью, встречался с дворянами, составлял обращения. Его красноречие действовало даже на тех, кто прежде относился к нему с неприязнью.

Анна Иоанновна приехала в подмосковное Всесвятское 10 февраля, а через несколько дней торжественно вступила в Москву. Её встречали колокольным звоном, пушечными залпами и криками народа. Верховники старались не подпускать к ней посторонних. Приём посетителей ограничили, возле покоев поставили надёжных людей. Все письма, как полагали князья, проходили через их руки.

Но полностью отгородить будущую императрицу они не смогли. К ней проникали записки, доходили слухи о недовольстве дворян. Анна уже знала, что кондиции поддерживают далеко не все. Поэтому не спешила ни спорить с Советом, ни открывать собственные намерения.

Москва тем временем кипела. Дворяне составляли проекты нового устройства, собирали подписи, ездили друг к другу по ночам. Поначалу многие действительно хотели ограничить самодержавие, но очень скоро убедились: Голицын не собирается допускать их к управлению. Речь шла не об общем законе, а о власти узкого круга верховников.

25 февраля во дворец явилась большая группа дворян и офицеров. В залах собралось несколько сотен человек. Артемий пришёл в парадном генеральском мундире и держался рядом с гвардейскими командирами. Под кафтаном у него взмокла рубаха, хотя в помещении было прохладно.

Сначала государыне подали прошение созвать широкое собрание и пересмотреть форму правления. Анна выслушала его и объявила, что дворяне могут обсудить дело свободно. Началась суматоха. Люди разбились на группы, спорили, переходили из комнаты в комнату. Одни ещё надеялись выработать новые ограничения, другие уже требовали вернуть императрице полную власть.

В конце концов князь Алексей Черкасский и его сторонники подали вторую челобитную — о восстановлении самодержавия. Под ней стояли сотни подписей.

Артемий расписался одним из первых.

Риск был немалый. Если Анна отступит, а верховники удержат власть, подписавших объявят мятежниками. Человека без громкой фамилии можно было лишить чинов, имения и отправить куда-нибудь, откуда не возвращаются. Но колебаться Артемий не собирался.

Государыня прочитала челобитную и обвела зал тяжёлым взглядом.

— Стало быть, кондиции были не по желанию всего народа? — спросила она.

Никто из верховников не ответил.

Тогда Анна потребовала принести подписанные ею условия. Получив бумаги, она разорвала их на глазах у собравшихся.

Несколько мгновений в зале стояла тишина. Затем кто-то крикнул:

— Виват государыне!

Крик подхватили со всех сторон. Гвардейцы у дверей забили в барабаны. Люди кланялись, поздравляли друг друга, некоторые плакали. Верховники стояли в стороне с каменными лицами. Их замысел, ещё недавно казавшийся безупречным, развалился за один день.

Артемий не кричал. Он лишь глубоко выдохнул, впервые за много недель почувствовав облегчение. Опасность боярской олигархии миновала. Россия не стала второй Речью Посполитой.

Но радости он не испытывал. Полная власть перешла к женщине, о которой в России почти ничего не знали. Как она ею распорядится, предсказать было невозможно.

Вечером сторонники самодержавия собрались у Феофана Прокоповича. На столе появились вино, холодное мясо, пироги. Гости спорили, вспоминали события дня и произносили тосты за новую государыню.

Раскрасневшийся Феофан уверял, что Господь не оставил Россию. Ягужинский смеялся громче обычного. Остерман сидел в стороне и улыбался своей тонкой, почти незаметной улыбкой.

— Вы сегодня мрачны, Артемий Сергеевич, — заметил он.

— Мы помешали верховникам захватить власть. Это хорошо. Но что будет дальше?

— Дальше будет новое царствование.

— Вот именно.

Остерман внимательно посмотрел на него, однако отвечать не стал.

В марте Анна Иоанновна начала расставлять людей на важнейшие должности. Верховный тайный совет упразднили, Долгоруких удалили от двора. Пока шло устройство нового правительства, государыня вызвала Артемия на отдельную аудиенцию.

Она приняла его не в Грановитой палате, где проходили торжественные церемонии, а в одном из кремлёвских покоев. Высокая, статная, с тяжёлым властным лицом, Анна держалась спокойно и говорила без спешки.

— Нам известно, генерал-аншеф, что вы подписали челобитную и склонили на нашу сторону многих офицеров.

— Я исполнил долг перед государством, ваше величество.

— Перед государством или перед памятью нашего дяди?

Артемий выдержал её взгляд.

— Государь Пётр Алексеевич служил России. Потому одно другому не противоречит.

В глазах императрицы мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Нам нужны люди, умеющие не только говорить, но и строить. Вы знаете армию, флот, заводы и крепости. Пока правительство устраивается, будете приглашаться на совещания по военным и промышленным делам.

— Благодарю, ваше величество.

— Благодарить станете после. На юге необходимо продолжить устройство укреплений против крымских татар и турок. Представьте нам расчёты: где ставить крепости, сколько потребуется людей, орудий и припасов. Казна не бездонна, потому никаких лишних расходов.

— Понимаю.

— Надеемся, вы будете служить нам так же верно, как служили Петру Алексеевичу.

— Пока служба идёт на пользу России, во мне ваше величество не усомнится.

Ответ был смелее, чем полагалось на первой аудиенции. Анна несколько секунд смотрела на него, затем кивнула:

— Ступайте, генерал.

Петровское время уходило. Одни его сподвижники умерли, другие состарились или попали в опалу. Новая государыня получила неограниченную власть, но вместе с ней — разорённую казну, неспокойную границу и двор, полный людей, мечтавших стать новыми временщиками.

Глава 67. Испытание от императрицы

Лето 1730 года выдалось в Петербурге сырым и тяжёлым. Ветер с залива разгонял тучи, но ненадолго: к вечеру снова принимался дождь, крыши блестели, на улицах стояла вода.

После зимних потрясений столица понемногу успокоилась. Пётр II умер, затея верховников с кондициями провалилась, Анна Иоанновна утвердилась на престоле. Теперь она сводила счёты. Долгоруких, ещё недавно распоряжавшихся при дворе, лишали чинов и отправляли в ссылку. Остальные ждали своей очереди и старались говорить тише.

Артемий Воронцов вернулся к адмиралтейским делам. Из Воронежа, Таврова и с южной линии ежедневно приходили бумаги: где-то не хватало леса, где-то подрядчик завысил цену, где-то комендант требовал людей и пороха. Артемий разбирал донесения до позднего вечера. Работа была привычной и хотя бы на несколько часов избавляла от мыслей о том, что творится при дворе.

В июле, когда служители уже разошлись, в дверь его кабинета постучали.

На пороге стоял Пётр Павлович Шафиров.

За несколько лет он заметно постарел. Лицо осунулось, волосы поседели, а прежняя уверенность исчезла. Войдя, Шафиров сперва посмотрел в пустой коридор и только потом прикрыл дверь.

— Не ждали? — спросил он.

— Признаться, нет. Садитесь, Пётр Павлович.

Шафиров опустился в кресло и положил перчатки на колено.

— Её величество меня простила. Назначили президентом Коммерц-коллегии. Пошлины, купеческие жалобы, торговые споры… После прежних дел кажется скучным, но ссыльному выбирать не приходится.

Он говорил о службе, однако пришёл явно не ради неё. Артемий подождал, пока гость соберётся с мыслями.

— У меня две новости, — наконец сказал Шафиров. — Первая касается Александра Даниловича. Меншиков умер в Берёзове. Ещё в ноябре.

Артемий снял очки и медленно положил их на стол.

Он давно понимал, что из Сибири Меншиков едва ли вернётся, но одно дело — понимать, другое — услышать о смерти человека, которого знал больше тридцати лет.

Перед глазами вдруг возник кабак в Немецкой слободе. Молодой Алексашка хлопает его по плечу, смеётся, требует ещё вина. Потом были верфи, походы, Полтава, шумные пиры и тяжёлые ссоры. Меншиков мог солгать, украсть, обойти соперника, но в бою не прятался и Петру служил до конца.

— От чего умер? — спросил Артемий.

— Говорят, после долгой болезни. Похоронили там же, у церкви, которую он успел построить.

— Царствие ему небесное. Святым он не был, конечно. Но без него многое сложилось бы иначе.

— Без всех нас, пожалуй, — тихо заметил Шафиров. — Только теперь об этом предпочитают не вспоминать.

Он помолчал, провёл пальцами по краю перчатки и заговорил ещё тише:

— Вторая новость о вас. Вы знаете, что Бирон не забыл историю с курляндским купцом?

— С тем, которому обещали подряд на новый порт?

— С ним.

— Там и помнить нечего. Купец понятия не имеет о строительстве. Дай ему подряд — половину денег прикарманит, а через год всё придётся начинать заново.

— Вы это сказали на заседании. При свидетелях.

— И что?

— А то, что купец — человек Бирона. Теперь на вас собирают показания. Будто на юге вы превышали полномочия, покрывали казнокрадов и тайно сносились с противниками новой государыни.

Артемий с силой захлопнул лежавшую перед ним папку.

— Чушь.

— Разумеется. Но если дело дойдёт до суда, правды там искать не станут. Свидетели найдутся, бумаги тоже. Я на своём опыте знаю, как это делается.

— Чего вы от меня хотите?

— Подайте прошение о переводе. В Архангельск, Воронеж, хоть на Урал. Переждите год-другой вдали от столицы.

— Иными словами, бежать?

— Называйте как угодно. Зато останетесь на свободе.

Артемий поднялся и прошёл к окну. По стеклу ползли дождевые струйки, во дворе служитель торопливо накрывал брезентом штабель досок.

— Нет, Пётр Павлович. Не уеду. Я своё дело знаю и воров за спиной не держу. Если государыне больше не нужна моя служба, пусть скажет прямо.

— Вы всё такой же упрямый.

— Не вам меня за это укорять.

Шафиров невесело улыбнулся.

— Пожалуй. Но предупреждение моё запомните.

После его ухода Артемий ещё долго не зажигал свечей. Сидел в полутёмном кабинете и слушал дождь.

Дома он рассказал обо всём Анне-Марии. Она выслушала мужа спокойно, лишь крепче сжала лежавшее на коленях шитьё.

— Ты ведь не послушаешь Шафирова?

— Нет.

— Я так и думала.

— Петя сейчас в Кронштадте, и это к лучшему. А тебе стоило бы съездить в Саардам. Проведать отца.

Анна-Мария отложила работу.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Ты хочешь отправить меня подальше, чтобы самому было спокойнее. Не выйдет.

Спорить с ней Артемий не стал. За годы брака он усвоил: если жена говорит таким тоном, уговоры бесполезны.

В начале сентября его вызвали в Кабинет. Обсуждали флот.

Доклад был скверный. Из двадцати семи линейных кораблей к выходу в море были готовы одиннадцать. Остальным требовался ремонт. Не хватало парусины, канатов и строевого леса, матросам задерживали жалованье. Денег, отпущенных Адмиралтейству, едва хватало на текущие нужды.

Бирон выслушал доклад, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Казна не бездонна, — сказал он. — Армия тоже требует расходов, как и двор. Полагаю, содержание флота следует сократить на треть.

— Тогда весной в море выйдет не одиннадцать кораблей, а пять или шесть, — возразил Апраксин.

— Сейчас войны нет. Швеция молчит. Несколько лет флот может постоять у причалов.

Артемий сидел в стороне и до последнего надеялся, что говорить не придётся. Но стерпеть не смог.

— Корабль, оставленный без ухода, сгниёт, ваше сиятельство. Когда он понадобится, чинить будет уже нечего.

Бирон повернул к нему голову:

— У вас есть иное предложение, генерал-аншеф?

— Есть. Урезать дворцовые расходы, а флот не трогать.

За столом стало тихо. Кто-то уронил перо, но не нагнулся за ним.

— Вы забываетесь, Воронцов.

— Я помню лишь то, во что обошёлся России выход к Балтике. Если сегодня сбережём несколько тысяч рублей, а завтра останемся без кораблей, экономия выйдет сильно дороже.

Бирон побледнел, однако ответил сдержанно:

— Времена Петра Алексеевича прошли. Теперь решения принимает её величество.

Анна Иоанновна до той минуты молчала.

— Граф Бирон прав, — сказала она. — Войны сейчас, слава богу, нет. Флот подождёт.

После заседания Остерман перехватил Артемия в коридоре.

— Зачем вы это сделали?

— Что именно?

— Не притворяйтесь. Вы прилюдно предложили урезать расходы двора. Бирон и прежде желал от вас избавиться, а теперь не успокоится.

— Надо было промолчать?

— Иногда молчание сохраняет человеку голову.

Остерман устало прикрыл глаза.

— Пишите докладную государыне, приводите расчёты. Только больше не нападайте на фаворита при всём Кабинете.

Так Артемий и поступил. До ночи просидел над запиской, перечисляя нуждавшиеся в ремонте корабли и подсчитывая будущие убытки. Особой надежды он не питал, но оставить решение без возражения не мог.

В конце сентября подтвердилось, что Шафиров боялся не напрасно.

Его арестовали по обвинению в казённых хищениях и тайных связях с иностранными дворами. Дом опечатали, имущество описали. Суд прошёл быстро и приговорил бывшего вице-канцлера к смертной казне. Императрица заменила казнь лишением чинов и ссылкой в далёкий острог на Лене.

Артемий сразу поехал к Остерману.

— Вы же понимаете, что обвинение выдумано?

— Понимаю.

— Тогда вмешайтесь.

— Каким образом? — Остерман отодвинул бумаги. — Встану перед государыней и обвиню её любимца в мести? После этого рядом с Шафировым освободят место для меня.

— Значит, ничего не делать?

— Да. И вам советую держаться в стороне.

— Удобный совет.

— Зато честный. Мы уже не молоды, Артемий Сергеевич. Пора научиться различать храбрость и бессмысленное упрямство.

В тот же день Воронцов через Щепотьева передал семье Шафирова деньги. Небольшую сумму, чтобы хватило на первое время. Он не сообщил об этом даже Остерману.

Дома Анна-Мария спросила:

— Теперь веришь, что опасность настоящая?

— Верю.

— Боишься?

Артемий некоторое время смотрел в огонь.

— За себя — не очень. За Петю, за тебя — да.

В середине октября в Петербург прискакал гонец из Киева. Крымские татары перешли границу, разорили несколько хуторов и появились под Полтавой. Укреплённая линия оказалась почти без людей. Киевский губернатор просил войска, припасы и инженера, знакомого с местностью.

На экстренном заседании Бирон предложил генерала Карла фон Штоффельна.

— Хороший офицер, — заметил Остерман. — Но степных укреплений он не знает. Здесь нужен Воронцов.

— Воронцов немолод, — сухо ответил Бирон. — Такая поездка ему не по силам.

Артемий стоял у дверей и слышал весь разговор.

— Моих сил хватит, — сказал он.

Императрица посмотрела на него без улыбки.

— Сколько времени вам потребуется?

— Если войска уже под Полтавой, через месяц линия будет закрыта. Но мне нужны полномочия, люди и право распоряжаться припасами без согласования с местными канцеляриями.

— Много просите.

— Иначе лучше послать Штоффельна.

Бирон недовольно шевельнулся, но Анна Иоанновна неожиданно рассмеялась.

— Хорошо, Воронцов. Получите всё, что просите. Справитесь — забудем ваши недавние дерзости. Не справитесь — на милость не надейтесь.

— Понимаю, ваше величество.

Через три дня Артемий выехал из столицы. С ним отправились Щепотьев, полковник Зворыкин и его племянник Михаил. Ехали быстро, багаж взяли самый необходимый. На станциях меняли лошадей, в дороге ели хлеб с холодным мясом. По ночам Артемий просматривал донесения и делал пометки прямо на полях карт.

До Полтавы добрались к концу второй недели.

Воевода князь Волконский встретил их мрачно. В городе стояли два драгунских полка и несколько пехотных батальонов, но часть людей болела, лошади были изнурены, порох берегли.

— Ещё один сильный набег, и линия не выдержит, — признался князь. — Я уже послал туда всех, кого мог.

— Завтра посмотрим, что именно не выдержит, — ответил Артемий. — Сегодня прикажите готовить обозы с провиантом, инструментом и лесом.

Следующую неделю он почти не слезал с седла. Положение оказалось хуже, чем сообщали из Киева. Палисады подгнили, рвы осыпались. На одной батарее пушки стояли без исправных лафетов, на другой не нашлось сухого пороха. В некоторых ротах отсутствовала едва ли не половина положенных по штату солдат. Офицеры оправдывались болезнями, нехваткой денег и приказами, которые месяцами шли из Петербурга.

Артемий собрал их в тесной штабной избе.

— О причинах поговорим позже, — сказал он. — Сейчас меня интересует одно: кто готов исполнять приказы?

Никто не ответил.

— Через десять дней я проверю каждый участок. Рвы углубить, палисады заменить, орудия поставить на лафеты. Пьяных на службе велю пороть, за невыполнение приказа отдам под суд. У кого есть возражения?

Возражений не нашлось.

Новую систему обороны Артемий придумал без затей. У переправ поставили малые редуты, между ними устроили засеки и конные дозоры. Слабые гарнизоны усилили драгунами. Там, где не хватало пушек, свезли лёгкие полковые орудия.

Сам он показывал солдатам, как укладывать фашины и укреплять осыпающийся бруствер. Не ради красивого примера — просто объяснять каждому было дольше. Продрогнув до костей, Артемий к вечеру возвращался в палатку, сушил сапоги у жаровни и засыпал над картами.

У брода через Орель работы едва не закончились бедой. Из-за холма показался татарский разъезд — около полусотни всадников. Они рассчитывали застать строителей врасплох и сразу пошли к переправе.

Редут ещё не был готов. На берегу стояли полусотня драгун и две пушки под командованием Михаила Зворыкина.

— Подпустите ближе, — приказал Артемий. — Раньше времени не стрелять.

Михаил дождался, пока всадники спустятся к броду, и дал картечный залп. Передние лошади рухнули в воду, остальные смешались. Драгуны ударили сбоку. После короткой схватки татары повернули назад, оставив на берегу убитых.

Михаил подошёл к генералу, вытирая саблю пучком травы.

— Не рано открыл огонь?

— В самый раз, — сказал Артемий. — Только фланг выставил слишком далеко. Если бы их было не пятьдесят, а две сотни, отрезали бы твоих драгун.

Капитан смутился.

— Учту.

К середине ноября линия удалось привести в порядок. Несколько татарских отрядов ещё пытались найти проход, но, наткнувшись на дозоры и артиллерийский огонь, отошли в степь. Артемий не стал их преследовать. Его задачей было закрыть границу, а не устраивать поход с неподготовленными войсками.

В донесении императрице он написал коротко: укрепления восстановлены, переправы прикрыты, набег отбит. Ниже добавил, что без новых солдат и ежегодного ремонта всё повторится через год.

Ответ Остермана пришёл в декабре. Государыня службой довольна и велела отпустить деньги на южные крепости. Бирон возражал, однако после последних известий спорить открыто не решился.

В Петербург Артемий вернулся в конце февраля 1731 года.

На этот раз его приняли иначе. Остерман встретил старого товарища лично, Апраксин прислал поздравление. Императрица вызвала Воронцова во дворец и поблагодарила за службу.

— Вы своё обещание исполнили, — сказала она. — Я тоже исполню своё. Прошлые разногласия забудем.

Артемий поклонился.

Бирона на аудиенции не было. Это отсутствие он заметил сразу и счёл дурным знаком. Такие люди обид не забывают, даже если государыня распорядилась иначе.

Глава 68. Инженерная комиссия

В первых числах марта 1731 года Нева ещё была скована льдом. С Финского залива тянуло таким ветром, что прохожие старались лишний раз не останавливаться, а извозчики прятали лица в поднятые воротники. Именно в эти дни в Петербург прибыл Бурхард Кристоф фон Миних, вызванный императрицей для переустройства армии и военного управления.

В столицу он въехал без излишней пышности, хотя свита у нового начальника была немалая. Впереди шли двадцать драгун, за ними катили три кареты с домочадцами и слугами, а обоз замыкали телеги, гружённые сундуками, книгами, картами и инженерными инструментами. Миниху исполнилось сорок семь лет. За плечами у него осталась служба при нескольких европейских дворах, строительство крепостей и каналов, а вместе с тем — слава человека знающего, деятельного и крайне тяжёлого для подчинённых.

При дворе поговаривали, что государыня возлагает на него большие надежды. После смерти Петра военное ведомство постепенно пришло в расстройство. Старые порядки ещё сохранялись на бумаге, но исполнялись через раз. В полках не хватало людей, на складах — исправного оружия, а жалованье могло задерживаться месяцами. Императрице требовался человек, способный взяться за всё это без оглядки на старые знакомства и родственные связи.

Миниху отвели дом на Английской набережной, прежде принадлежавший Меншикову. Едва разобрали дорожные сундуки, он отправился представляться первым лицам государства. За несколько дней успел побывать у Остермана, Бирона, Апраксина и Головкина. Принимали его почтительно, произносили положенные речи, желали успеха. Однако за закрытыми дверями судили иначе. Новый фельдмаршал был чужаком, лютеранином и человеком с чрезмерно большими полномочиями. Многие гадали, долго ли он продержится в Петербурге.

Бирон обошёлся с ним особенно любезно. Вероятно, фаворит полагал, что приезжий, не имеющий при дворе собственной опоры, скоро окажется от него в зависимости. Миних охотно выслушивал советы, благодарил и ни с кем не спорил. Но уже в первые недели стало понятно: исполнять чужую волю он не намерен. У него имелись собственные замыслы, и отступать от них из придворной осторожности он не собирался.

Спустя две недели после приезда Миних назначил большое совещание в Военной коллегии. Были вызваны генералы, начальники артиллерии, представители инженерного корпуса и несколько старших полковых командиров. Приглашение получил и генерал-аншеф Воронцов.

Артемий собирался на заседание с некоторым беспокойством. О Минихе рассказывали разное, но почти все сходились в одном: тот замечал малейшую ошибку и не терпел пустых объяснений. По слухам, перед первым совещанием он успел затребовать полковые ведомости за несколько лет, лично сверил расходы и за одну ночь обнаружил столько несоответствий, сколько прежнее начальство не замечало месяцами.

Зал Военной коллегии оказался плохо протоплен. Сквозь высокие окна проникал тусклый мартовский свет, от каменных стен тянуло холодом. Старые петровские офицеры держались отдельно от молодых придворных генералов. Иностранцы на русской службе переговаривались вполголоса, изредка поглядывая на двери.

Миних вошёл в зал быстрым и бодрым шагом. Он коротко поклонился собравшимся, подошёл к развёрнутой карте империи и сразу начал говорить:

— Господа, государыня приказала мне привести армию в порядок. За последние дни я ознакомился с ведомостями полков, артиллерии и инженерного корпуса. Признаюсь, положение заметно хуже, чем я ожидал.

По залу прошёл негромкий шум собравшихся , тут же стихший под его взглядом.

— Армия, победившая шведов под Полтавой, ныне едва ли готова к большой войне. В одних полках недостаёт трети нижних чинов, в других люди числятся только в списках. Оружие хранится дурно. Провиант разворовывается. Обучение зависит от усердия отдельных командиров, а единого порядка нет вовсе. Так продолжаться не может.

Он говорил по-русски с заметным немецким выговором, но ясно и без запинок. Ни длинных вступлений, ни похвал прежним заслугам не последовало.

— Мне понадобятся помощники, — продолжил Миних. — Не те, кто умеет красиво докладывать в кабинетах, а те, кто знает службу и способен отвечать за результат. Поэтому прежде всего я обращаюсь к генерал-аншефу Воронцову.

Несколько человек разом повернули головы. Артемий стоял в третьем ряду и не ожидал, что его имя прозвучит первым. Помедлив всего мгновение, он вышел вперёд.

— Слушаю, ваше превосходительство.

Миних оглядел его внимательно, словно сверял стоящего перед ним человека с уже составленным мнением.

— Вы давно служите в артиллерии и инженерных частях. Занимались крепостями, пушечным производством, подготовкой офицеров. Ваши чертежи я видел. Отзывы о вас также получил.

Артемий промолчал. Он не знал, от кого именно были эти отзывы, хотя легко мог догадаться, что без Остермана здесь не обошлось.

— Я учреждаю Инженерную комиссию, — сказал Миних. — Вы её возглавите. Первая задача — обследовать крепости на западных и юго-западных рубежах. Мне нужен точный реестр: состояние стен и валов, число орудий, запас пороха, состав гарнизонов, дороги и подступы. Вторая задача — составить план ремонта и перестройки. Третья — представить предложения по инженерному корпусу: штаты, обучение, обязанности и порядок службы. Возьмётесь?

Предложение было неожиданным, но отказываться Артемий не собирался. Именно такой работы ему не хватало в последние годы. Вместо бесконечных разговоров, доносов и попыток угадать очередное настроение двора — крепости, расчёты, люди и ясная ответственность.

— Возьмусь, ваше превосходительство. Но понадобятся опытные офицеры, чертёжники и писцы. Одной канцелярией здесь не обойтись.

— Получите всё необходимое. Приказ подготовлен. В ваше распоряжение поступят двадцать офицеров, служители и деньги на дорогу. Через год я желаю видеть полный отчёт. Не общие рассуждения, а сметы, планы и очередность работ.

— Будет исполнено.

Миних кивнул и перешёл к следующему вопросу, будто дело уже было решено окончательно.

После заседания Артемий задержался на крыльце Военной коллегии. На площади лежал грязный снег, лошади у привязи нетерпеливо перебирали ногами. Назначение радовало его и вместе с тем настораживало. Фельдмаршал явно намеревался действовать жёстко, а значит, скоро наживёт при дворе немало врагов. Но и сам Артемий давно уже не мог похвастаться спокойной жизнью. Поездка хотя бы на время уводила его от Бирона, который после прежних столкновений едва ли забыл старые обиды.

Домой он вернулся поздно. Анна-Мария сидела у окна с шитьём, но при его появлении сразу отложила работу.

— Тебя назначили? — спросила она.

— Назначили. Начальником Инженерной комиссии.

— И что это означает?

— В конце месяца придётся ехать. Сначала Новгород и Псков, потом Смоленск. Оттуда в Киев и дальше по южным крепостям.

Анна-Мария несколько секунд смотрела на него, затем опустила глаза.

— Опять уезжаешь.

Это прозвучало не как упрёк, а скорее как давно известный ответ на давно известный вопрос.

— Такая служба.

— Надолго?

— На несколько месяцев. Постараюсь вернуться к осени.

Она вздохнула. За тридцать лет совместной жизни ей приходилось провожать мужа столько раз, что сборы давно стали привычным делом. И всё же теперь разлука давалась тяжелее, чем прежде.

Последние мартовские недели прошли в приготовлениях. Артемий подбирал людей, разбирал старые ведомости, заказывал бумагу и измерительный инструмент. В комиссию вошли Щепотьев, полковник Зворыкин и его сын Михаил, недавно получивший капитанский чин. К ним прибавили десяток инженерных офицеров, двух опытных чертёжников, писцов и небольшой драгунский конвой.

Выехали, когда лёд на Неве потемнел и у берегов появилась вода. Весна только начиналась. Дороги днём раскисали, ночью их прихватывал мороз, и колёса то вязли в грязи, то стучали по твёрдым колеям.

Первым крупным пунктом стал Новгород. Древняя крепость уже не прикрывала главное направление, как в прежние века, однако окончательно списывать её со счетов было рано. Артемий начал осмотр в день приезда. Вместе с комендантом он обошёл кремлёвские стены, поднялся на башни, проверил рвы и склады.

Положение оказалось терпимым лишь на первый взгляд. Кладка во многих местах выветрилась, деревянные перекрытия подгнили, а часть бойниц давно не годилась для новых пушек. На валах стояли старые орудия, некоторые ещё шведского литья. Из положенного числа солдат в строю находилась едва половина; прочие болели, числились в командах при складах или были неспособны к службе по старости.

Артемий не стал требовать невозможного. Он велел в первую очередь починить крыши пороховых погребов, укрепить две наиболее ветхие башни и привести в порядок исправные пушки. Всё остальное занесли в ведомость. На каждую работу чертёжники составили отдельный лист с примерным расходом камня, леса и железа.

В Псков комиссия прибыла через несколько дней. Там укрепления выглядели лучше. Близость границы заставляла начальство хотя бы следить за валами и караулами. Однако бумаги находились в полном беспорядке. Старые планы потерялись, новых никто не составлял. Артиллеристы давно не проводили общих учений, а комендант не мог сразу ответить, сколько в крепости годного пороха.

Проверка заняла неделю. Офицеры заново измерили важнейшие участки, нанесли на карту батареи и подступы, пересчитали ядра. Часть пороха пришлось забраковать: бочки стояли прямо на сыром полу. Артемий распорядился настелить помосты и разделить запасы, чтобы случайная искра не уничтожила весь погреб сразу. После этого провёл два учения. Первое закончилось скверно — расчёты путались и долго заряжали орудия. На втором стало заметно лучше.

— Значит, не разучились, — заметил Щепотьев.

— Разучиться можно быстро, — ответил Артемий. — Учиться заново всегда дольше.

В середине апреля добрались до Смоленска. Эту крепость он считал важнейшей на всём западном направлении. Город закрывал старую дорогу к Москве, и потеря его в случае войны могла обойтись империи слишком дорого.

Смоленские стены издали по-прежнему производили сильное впечатление. Вблизи картина менялась. На отдельных участках кладка осела, по трещинам пробивалась трава. Две башни заметно накренились, ров обмелел и зарос кустарником. Весенняя вода скапливалась у основания стены, понемногу размывая грунт.

Комендант, генерал-майор Иван Левашов, встретил комиссию у городских ворот. Он служил давно, держался с достоинством и заранее приготовил безупречный доклад. Если верить представленным бумагам, крепость была обеспечена всем необходимым и нуждалась лишь в небольшом текущем ремонте.

Артемий выслушал доклад, а затем потребовал открыть склады.

В первом же пороховом погребе пахло сыростью. Несколько бочек вскрыли при свидетелях. Порох слипся в тяжёлые комья и почти не загорался. Испытание остальных запасов дало тот же результат. Затем стали сверять артиллерию. Десяти пушек, указанных в описи, на местах не оказалось. Сначала складские служители уверяли, что орудия отправлены на починку, но ни расписок, ни приказа предъявить не смогли.

С провиантом дело было не лучше. В верхних рядах амбаров лежали свежие мешки, приготовленные к осмотру. Под ними обнаружили прелую муку и почерневшее зерно. Солонина в нескольких бочках давно испортилась, хотя по ведомостям была принята всего месяц назад.

Допросы продолжались до вечера. Выяснилось, что крепостной интендант годами списывал хорошие припасы, заменяя их негодными. Исчезнувшие пушки, вероятнее всего, продали как металл через купеческих посредников.

Артемий приказал взять интенданта под стражу, опечатать его бумаги и отправить обвиняемого в Петербург вместе с копиями складских книг. Левашов попытался объяснить, что не мог лично следить за каждым амбаром, но эти слова только рассердили ревизора.

— Вы здесь командуете двадцать лет, Иван Петрович, — сказал Артемий. — Если не знали, что творится у вас под носом, значит, не исполняли должность. Если знали — тем хуже.

Комендант побледнел.

— Виноват. Исправлю.

— Исправлять будете немедленно. Начните с водоотвода у западной стены. Потом расчистите ров и укрепите погреба. Через месяц пришлёте ведомость о выполненном. Не бумагу ради бумаги — я велю проверить.

Левашов поклонился, уже не пытаясь спорить.

Щепотьев позже заметил, что смоленские начальники этого не забудут.

— Пусть не забывают, — отрезал Артемий. — Крепость строили не затем, чтобы её по частям продавать.

Из Смоленска комиссия повернула на юг. Дороги стали хуже. Несколько раз обоз приходилось вытаскивать из грязи всем конвоем, а после сильных дождей отряд на два дня задержался у разлившейся реки. В Киев прибыли позднее, чем рассчитывали.

Печерскую крепость Артемий знал хорошо. Когда-то по приказу Петра он участвовал в работах на днепровских высотах, поэтому теперь замечал перемены сразу.

Здесь комиссия задержалась больше недели. Артемий распорядился снять новые размеры и подготовил общий план первоочередных работ. Никаких сложных новшеств он не предлагал: следовало восстановить профиль валов, перенести несколько орудий и устроить нормальный сток воды. Заодно местным офицерам показали, как вести единый крепостной журнал, чтобы сведения о припасах, гарнизоне и ремонте не хранились в разных канцеляриях.

Работал Артемий с утра до позднего вечера. Молодые офицеры уставали раньше него и порой засыпали прямо над чистовыми листами. Сам он тоже чувствовал годы, особенно после долгих объездов верхом, но не позволял себе жаловаться. Срок был ограничен, а впереди оставалось ещё несколько городов.

Однажды вечером, когда он правил план южного бастиона, в дверь постучали. Вошёл Щепотьев с запечатанным письмом.

— Из Петербурга. Посыльный доставил.

На конверте стояла знакомая печать Остермана. Артемий отпустил писца, сломал сургуч и прочитал письмо дважды.

Вице-канцлер сообщал, что назначение Воронцова вызвало у Бирона сильнейшее раздражение. Фаворит пытался убедить государыню в ненужности комиссии и чрезмерности отпущенных на неё средств, однако Миних не уступил. Более того, на заседании Кабинета он публично похвалил первые распоряжения Артемия в Новгороде и Пскове. После этого Бирон, по словам Остермана, окончательно вышел из себя.

В конце письма следовало предупреждение:

«Будьте осмотрительны. Герцог не забыл прежнего и едва ли смирится с нынешним. Пока Миних держит сторону вашу, открыто действовать против вас будет трудно. Посему возвращайтесь не с обещаниями, но с такими чертежами и расчётами, к которым невозможно придраться. Хорошо исполненное дело ныне есть лучшая ваша защита».

Артемий положил письмо рядом с картой.

Значит, Миних действительно поддерживал его — не на словах, а перед Кабинетом. Это было важно. Но полагаться на покровительство одного человека при петербургском дворе не следовало. Сегодня фельдмаршал в силе, завтра против него объединятся недовольные. Бирону же для расправы необязательно было предъявлять настоящее преступление.

После Киева комиссия осмотрела укрепления Чернигова. Теперь работа шла быстрее: порядок проверки был уже отлажен. Пока одна группа измеряла стены и валы, другая пересчитывала орудия и припасы.

В Полтаве Артемий задержался на несколько дней. Двадцать два года назад здесь решилась судьба войны со Швецией. Теперь над полем стояла тишина. Ветер шёл по высокой траве, над редутами звенели жаворонки. Многие земляные укрепления почти сравнялись с окрестными холмами, но те, что строил когда-то сам Артемий, ещё сохраняли очертания.

Он долго ходил между ними, вспоминая спешную работу перед сражением, грохот орудий и дым, закрывавший половину поля. Тогда казалось, что прожитый день может стать последним. Теперь война осталась в прошлом, а редуты понемногу зарастали травой.

Местный воевода, князь Волконский, встретил Артемия как давнего товарища. Князь заметно постарел, тяжело поднимался по лестнице и за ужином почти не пил, хотя прежде славился крепостью. Они вспоминали прежнюю кампанию, погибших знакомых и людей, которых судьба разбросала по всей империи.

Потом заговорили о делах, более близких и Волконскому, и Полтаве.

— Татары теперь большими отрядами почти не показываются, — сказал князь. — Всё больше по ночам, малыми ватагами. Переберутся через степь, налетят на хутор, скотину угонят, подожгут что-нибудь — и поминай как звали. Пока в городе спохватятся, они уже далеко.

— А гарнизон?

— Саму Полтаву удержит. На окрестности людей не хватает. Южную дорогу прикрыть бы двумя постами, тогда и хутора вздохнули бы свободнее.

Артемий развернул лежавшую перед ним карту. Дорогу эту он приметил ещё накануне.

— Полтаву внесу в первую очередь. Насчёт денег ручаться не стану: в Петербурге на каждый рубль найдётся десяток просителей. Но необходимость докажу. Южный бастион придётся перестраивать, а здесь, у дороги, можно поставить редут.

Волконский посмотрел на карту и усмехнулся:

— Сделают половину — уже спасибо.

Обратный путь начали под конец лета. Обоз заметно потяжелел. Кроме обычной клади, в повозках теперь везли кипы ведомостей, планы крепостей, чертежи и карты. Некоторые пришлось свернуть в холст, чтобы уберечь от сырости. За этими бумагами Артемий следил сам. Если пропадёт сундук с одеждой — невелика потеря. Если намокнут смоленские описи или киевские чертежи, нескольких месяцев работы словно и не было.

Да и в Петербурге бумаги могли пригодиться не только Военной коллегии. Артемий не забыл полученного предупреждения и понимал: против чужих наветов лучше всего иметь на руках точные цифры, подписи и печати.

До столицы добрались уже осенью. Анна-Мария ждала на крыльце. Увидев мужа, она не бросилась навстречу и не стала расспрашивать о дороге. Сперва оглядела его с головы до ног — похудевшего, обветренного, но, судя по лицу, вполне довольного.

— Всё-таки вернулся, — произнесла она наконец.

— Как видишь.

Только тогда она улыбнулась.

Почти весь следующий месяц Артемий провёл над окончательным докладом. Крепости распределили по важности и срочности работ. В реестр внесли всё: состояние валов и бастионов, численность гарнизонов, запасы пороха, количество исправных орудий. Рядом ставили примерную стоимость ремонта. Цифры проверяли по нескольку раз — Артемий знал, к чему при желании придерутся прежде всего.

К докладу он приложил записку об инженерном корпусе. Офицеров следовало чаще выводить в поле, учить съёмке местности, устройству батарей и переправ. От бесконечного переписывания иностранных сочинений пользы было немного, особенно если переписчик ни разу не держал в руках нивелир и не видел настоящего бастиона.

На заседание Военной коллегии Воронцов явился с толстым реестром и несколькими папками чертежей. Миних разбирал их без спешки. Иногда задавал вопрос, получал ответ и снова погружался в бумаги. Смоленские ведомости он перечитал дважды, сверяя описи артиллерии с результатами осмотра.

Закрыв последнюю папку, фельдмаршал откинулся на спинку кресла.

— Хорошо сделано, Артемий Сергеевич. Теперь мы знаем, чем располагаем в действительности, а чем — только на бумаге. Пятилетний план одобряю. На всё казна денег не отпустит, это ясно. Начинать будем со Смоленска, Пскова и Киева.

Миних не любил громких похвал. Поэтому его короткое «хорошо сделано» стоило иной торжественной речи.

Спустя несколько дней за Воронцовым прислали из дворца. Императрица принимала его в небольшом кабинете. Рядом находились Остерман и Миних; Бирон стоял по другую сторону кресла государыни.

Анна Иоанновна успела прочесть приготовленную для неё выписку. Больше всего её занимали расходы. Она спросила, отчего так дорого обойдётся Смоленск, сколько ещё способны простоять старые киевские укрепления и нельзя ли управиться с главными работами за три года.

Артемий отвечал без утайки. Где срок можно было сократить, он так и говорил. Где спешка грозила напрасной тратой денег, не уступал и не пытался угодить обещаниями.

Государыня выслушала его и приказала отпустить средства на первые работы.

Бирон за всё время не проронил ни слова. Он стоял чуть позади, перебирая кружево на обшлаге, будто разговор вовсе его не касался. Когда Воронцов поклонился перед уходом, их взгляды на мгновение встретились. Лицо фаворита оставалось спокойным, но глаза выдали его. В них была такая злость, что Артемий понял: предупреждали его не напрасно.

Глава 69. Южный узел

Петербург встретил Воронцова дождём, жидкой грязью и колючим ветром с Невы. Осень 1731 года выдалась скверная: вода неделями стояла во дворах, по утрам лужи схватывало тонким льдом, а к полудню снова развозило дороги.

После поездки по западным крепостям Артемий рассчитывал хотя бы месяц провести дома. Не вышло. Он едва успел привести в порядок бумаги, передать писарям путевые журналы и провести два спокойных вечера с Анной-Марией, как явился посыльный от Миниха.

На этот раз Воронцова ждали не в Военной коллегии. Генерал-фельдцейхмейстер желал говорить с ним с глазу на глаз.

Миних принял его в доме на набережной. Кабинет вполне соответствовал хозяину: большой дубовый стол, несколько стульев, шкаф с папками, карты на стенах. На подоконнике лежала свёрнутая в трубку схема укреплений, придавленная латунным циркулем. Ни фарфоровых безделушек, ни картин, ни прочей модной роскоши здесь не водилось.

Хозяин стоял у окна. На нём был будничный мундир, застёгнутый на все пуговицы.

— Проходите, Воронцов. Садиться не будем, разговор недолгий.

Артемий остановился у стола.

— Что вам известно о положении на Дону?

— Только из общих донесений. Набеги участились, но крупные отряды через линию не проходили.

— Крупные — нет. Пока нет.

Миних развернул карту южных земель и пригладил ладонью загнувшийся край.

— Получено новое донесение из Украинского корпуса. Кубанские татары беспокоят донские станицы и селения по Северскому Донцу. Действуют малыми партиями: угоняют лошадей, жгут хутора, захватывают людей. За ними стоят турки. Не открыто, разумеется. Турки никогда не делают открыто того, что можно сделать чужими руками.

Он провёл пальцем вдоль течения Дона и остановился у Азова.

— А это главный узел. После Прутского мира крепость осталась за Портой. Пока в Азове турецкий гарнизон, низовья Дона нам не принадлежат, как бы ни были раскрашены карты. Императрица требует точного ответа: способны ли мы удержать южную границу, если набеги перерастут в настоящее вторжение?

— И вы хотите послать меня туда.

— Да.

Ответ прозвучал так просто, будто речь шла о поездке в Кронштадт.

Артемий склонился над картой. Западные крепости можно было осматривать без особой опаски. Там главным противником были гнилые балки, пустые цейхгаузы и нерадивые коменданты. На юге всё обстояло иначе. За ближним курганом мог скрываться татарский разъезд, а любой инженерный промер возле Азова турки могли счесть подготовкой к войне.

— Каковы пределы моих полномочий?

— Осмотр укреплений, проверка гарнизонов и складов. Если найдёте недостатки, требующие немедленного исправления, отдавайте распоряжения на месте. Кроме того, соберите сведения о дорогах к низовьям Дона и о подступах к Азову. Но к самой крепости не приближайтесь. Мне нужен отчёт, а не международный скандал.

— Когда выезжать?

— Через две недели. Конвой получите — пятьдесят драгун. Офицеров подберите сами. И запомните: мы не готовим поход. Во всяком случае, официально.

Миних произнёс последнее слово с сухой усмешкой.

О войне при дворе старались не говорить, но думали о ней многие. Прутское поражение не забыли. Азов, отданный туркам, был для Петербурга старой занозой, и рано или поздно её предстояло вытащить.

На сборы ушло ровно четырнадцать дней. Воронцов не стал раздувать штаб. С ним ехали Щепотьев, полковник Зворыкин и его сын Михаил, недавно получивший капитанский чин. Миних добавил к ним инженер-капитана Ивана Мордвинова — человека молчаливого, аккуратного и, по отзывам, толкового.

Последним в список вписали лекаря Шеина.

За годы, прошедшие после камчатского плавания, он заметно постарел. Борода поседела, лицо осунулось, но привычки не изменились. Услышав о новой поездке Воронцова, Шеин явился к нему сам.

— Говорят, на Дону стреляют, — сказал он вместо приветствия.

— Случается.

— Тогда лекарь понадобится.

Спорить с ним Артемий не стал.

В последних числах октября обоз покинул Петербург. Через Новгород и Тверь добрались до Москвы, оттуда повернули к Туле. Дороги размокли, колёса вязли по ступицы, одна телега сломала ось. Несколько дней потеряли на переправах, зато сильные холода пока не начались.

В Туле Воронцов задержался ненадолго. Осмотр оружейных заводов поручили Зворыкину-старшему. Полковник пропадал в цехах с утра до темноты, ругался с приёмщиками, собственноручно проверял замки у новых фузей и вернулся в гостиницу закопчённый, но довольный.

— Работают, — объявил он за ужином. — Заказов мало, железо приходит неровное, а всё-таки работают. Новые ружья легче прежних. Если казна не задушит мастеров экономией, будет толк.

Из Тулы пошли на Воронеж.

Некогда здесь гремели топоры и строился петровский флот. Теперь от прежней горячки остались почерневшие сараи, пустые склады да старые стапели, половину которых уже разобрали на дрова. Несколько корпусов ещё держались. На берегу строили плоскодонные суда для перевозки припасов и речных дозоров.

Артемий поговорил с мастерами без начальства. Жалобы у всех были одни: денег присылают мало, хороший лес приходится искать далеко, железо задерживается, жалованье рабочим выдают с опозданием.

Он записал главное. Долго разбираться на месте было некогда. Верфи могли понадобиться при будущем походе, но сейчас его ждали крепости.

Южнее Воронежа страна менялась. Леса редели, горизонт раздвигался, ветер свободно ходил по жухлой степи. Селения попадались всё реже. На ночь обоз старались ставить возле сторожевых постов или казачьих хуторов. Там, где укрытия не находилось, телеги сводили ближе, часовых выставляли по двое.

На третий день дозор заметил всадников. Те показались на гребне дальнего холма, постояли, наблюдая за колонной, и скрылись.

— Казаки? — спросил Михаил Зворыкин.

Щепотьев покачал головой:

— Казак подошёл бы узнать, кто едет. Эти считают.

После этого Артемий велел удвоить ночной караул и держать фузеи заряженными.

К крепости Святой Анны добрались в середине ноября. Её заложили недавно, уже после того, как стало ясно, что одними казачьими станицами подступы к Черкасску не прикрыть. Укрепление стояло на высоком берегу Дона: земляной вал, сухой ров, частокол и несколько батарей. Издали всё выглядело пристойно. Вблизи обнаружились обычные беды.

Комендант, майор Карпов, встретил комиссию у ворот. Был он невысок, сутуловат и глядел так, словно не спал неделю.

— Гарнизон по спискам? — спросил Воронцов после короткого приветствия.

— Две роты и пятьдесят три казака.

— Налицо?

Карпов замялся.

— Солдат сто восемьдесят один. Девять больных. Двенадцать отправлены с подводами. Из казаков сорок семь.

Для двух рот выходило негусто.

За последний месяц татары появлялись дважды. К крепости близко не подходили, зато сожгли три хутора, угнали табун и увели нескольких поселенцев. Два казачьих разъезда не вернулись.

— Они смотрят, как мы живём, — сказал Карпов. — Где часовые стоят, когда ворота открываем, далеко ли ходим за сеном. Рано или поздно попробуют крепость на зуб.

Осмотр занял день. Вал после осенних дождей оплыл, ров обмелел. Нижние брёвна частокола начали гнить. Из восьми пушек две оказались негодными, ещё у одной разошёлся лафет. Порох хранили в сыром погребе.

Чудес Воронцов не обещал. За неделю такое хозяйство не исправишь. Он приказал прежде всего перенести порох, заменить повреждённые брёвна у ворот, починить лафет и расчистить ров с наиболее доступной стороны. Карпов получил письменное предписание и список работ до весны.

Солдаты принялись за дело без восторга, но споро. Присутствие генерала подгоняло лучше барабана. Когда комиссия уезжала, у ворот уже меняли частокол, а на батарее плотники ставили новый настил.

Дальше отряд направился к Новохопёрской крепости. Этот участок считался беспокойным: через степь проходили старые дороги, которыми пользовались и торговцы, и кочевники, и разбойные шайки. Комендантом здесь служил капитан Зыков — молодой ещё человек с совершенно седыми висками.

Он доложил, что две ночи назад всадники попытались поджечь деревянное укрепление у переправы. Часовые подняли тревогу вовремя. Нападавших отогнали, однако троих солдат убили, семеро получили ранения.

— Сколько их было?

— Не больше полусотни. В темноте точно не сочтёшь. На штурм они не шли. Подожгли бы мост — и исчезли.

Воронцов вместе с Мордвиновым осмотрел берег. Брод прикрывался плохо. Низина перед крепостью местами не простреливалась, и противник мог подобраться почти незамеченным.

Место для нового редута выбрали на пологом холме выше переправы. Большого укрепления там не требовалось: земляная площадка, ров, бруствер и две лёгкие пушки. Гарнизон работал ночью, потому что оставлять брод без прикрытия было опасно. К утру на холме стоял наскоро законченный редут. Мордвинов проверил углы обстрела, Зворыкин распорядился сделать несколько пробных выстрелов.

Картечь легла поперёк дороги к броду.

— Этого хватит, чтобы отбить малую шайку, — сказал Артемий. — Если придут с пушками, редут не спасёт. Но татары пушек сюда не потащат.

— А турки? — спросил Зыков.

— Турки — другое дело. До них надо успеть подготовиться.

На обратном пути к Воронежу отряд попал в засаду.

День был ясный и холодный. После ночного мороза дорога затвердела, обоз шёл быстрее обычного. Около полудня задул западный ветер, и дозорные увидели впереди пыль. Для телег или стада облако было слишком узким и двигалось быстро.

Посланные вперёд драгуны вернулись через четверть часа.

— Конные! Около сотни! Идут за нами!

До ближайшего поста оставалось далече. Уйти с обозом было невозможно. Татарские кони настигли бы их раньше, чем показались бы крепостные вышки.

Артемий оглядел местность. Голая степь, неглубокая балка справа, редкий кустарник. Ни леса, ни деревни.

— Телеги ставить кругом! — приказал он. — Лошадей внутрь. Пушки к южной стороне. Без команды не стрелять!

Драгуны знали своё дело. Возницы разворачивали телеги, ругаясь и нахлёстывая лошадей. Мешки с овсом и ящики стащили на землю, ими закрыли промежутки. Две лёгкие трёхфунтовые пушки установили между повозками. Пока татары обходили балку, отряд успел изготовиться.

Шеин устроился за телегой и разложил инструменты.

— Рано, — сказал ему Щепотьев.

— Лучше рано, чем когда уже поздно.

Всадники показались на склоне. Их и вправду было около сотни. Передние растянулись цепью, остальные шли плотнее. Артемий заметил луки, сабли, несколько длинных ружей. Судя по одежде и конской сбруе, это был не военный отряд, а собранная для набега шайка. Но от этого их стрелы не делались менее острыми.

Татары остановились, оценивая оборону. Затем кто-то протяжно крикнул, и цепь пришла в движение.

— К пушкам не подпускать, — негромко сказал Артемий. — Зворыкин, огонь по вашему знаку.

Полковник ждал до последнего. Когда всадники приблизились шагов на полтораста, он опустил руку.

Обе пушки ударили почти одновременно. Картечь прошла по переднему ряду. Несколько лошадей покатились по земле, остальные шарахнулись, ломая строй. Драгуны дали залп поверх телег.

Первая атака захлебнулась. Татары отступили, рассыпались и начали кружить вокруг обоза, посылая стрелы с дальнего расстояния. Большая часть не долетала или застревала в досках. Одна лошадь была ранена, двое солдат получили лёгкие порезы.

Потом налётчики пошли с другой стороны, где между телегами оставался широкий проход. Их встретили ружейным огнём. Щепотьев, стоявший рядом с Артемием, дёрнулся: стрела скользнула по плечу и распорола кафтан.

— Цела рука?

— Кафтан жалко, — процедил он и снова взялся за фузею.

Вторая атака оказалась упорнее первой. Несколько всадников доскакали до самых телег. Один попытался перескочить через оглобли, но лошадь рухнула, сражённая почти в упор. Михаил Зворыкин выстрелил в другого и тут же схватился за пистолет.

Через несколько минут татары снова отошли.

На земле перед обозом лежали убитые и раненые. Однако радоваться было рано. Порох тратили слишком быстро. У одной пушки треснуло колесо, и её пришлось подпереть обломком доски. Среди драгун уже насчитывалось шестеро раненых.

Налётчики держались вне ружейного выстрела и явно не собирались уходить.

— Ещё раз полезут, — сказал Зворыкин. — Видят, что нас мало.

Артемий и сам это понимал. Если татары дождутся темноты, положение станет хуже. Они подожгут телеги или спешатся и подползут по балке.

Но третьей атаки не случилось.

С восточной стороны донёсся топот. Из-за холма вылетели казаки — два десятка, не больше. Они шли разомкнутым строем, с пиками наперевес, и кричали так, словно за ними двигался целый полк.

Татары не стали выяснять, сколько ещё людей скрывается за холмом. Собрав тех раненых, кого удалось посадить на коней, они повернули в степь. Казаки преследовали их недолго и вскоре вернулись.

Старший, седоусый есаул, подъехал к Воронцову и снял шапку.

— Из Новохопёрской мы. Капитан Зыков получил весть от дозора, что татары прошли к северу. Потом стрельбу услышали.

— Как звать?

— Есаул Фёдор Бурцев.

Артемий поблагодарил его и велел писарю записать имя. Без этой помощи отряд, возможно, продержался бы ещё час. А возможно, и нет.

До Новохопёрской возвращались медленно. Двоих драгун спасти не удалось. Одному пуля попала в грудь, второго тяжело ранили саблей у телеги. Шеин сделал всё, что мог, но к вечеру оба умерли.

Их похоронили на крепостном кладбище. Земля уже промёрзла, могилы рубили топорами и долбили ломами. Артемий стоял вместе с остальными, слушал короткую молитву и смотрел, как на крышки гробов падают первые комья.

Он давно знал цену служебным бумагам. В отчёте появятся две строки: «При столкновении с неприятельской партией убито двое нижних чинов». За этими строками останутся люди, которых утром ещё видели у костра, слышали их голоса, сердились на их шутки. В Петербурге этого никто не почувствует.

К середине декабря степь укрыло снегом. Отряд вернулся в Воронеж, и Воронцов почти на две недели заперся с писарями. Отчёт он составил без украшений. По каждой крепости указал численность гарнизона, наличие пороха и исправных пушек, состояние валов, рвов и складов. Мордвинов подготовил чертежи редутов, Зворыкин — ведомость артиллерии.

Вывод получался неприятный. Против малых набегов линия ещё годилась. Настоящего наступления она не выдержала бы. Не хватало людей, конницы, орудий и запасов. Укрепления стояли далеко друг от друга, дороги весной и осенью делались почти непроезжими. Перебросить полки на угрожаемый участок быстро не удастся.

В конце доклада Артемий написал то, к чему пришёл ещё в кабинете Миниха: надёжно закрыть Дон, оставив Азов туркам, невозможно. Крепость следовало вернуть. Не немедленно и не любой ценой, но вся подготовка на юге должна была вестись с расчётом на будущую осаду.

В последних числах декабря бумаги отправили в Петербург с надёжным курьером.

Ответ пришёл в начале февраля 1732 года. Миних сообщал, что императрица ознакомилась с докладом. Предложения по укреплению линии одобрены, а вопрос об Азове приказано разработать отдельно и в глубокой тайне. О сроках похода речи пока не было: армия и казна к войне не готовы.

Воронцову предписывалось немедленно возвращаться в столицу.

Обратная дорога заняла почти весь февраль. В Петербург он въехал по зимнему тракту, среди сугробов и почерневших от дыма застав. Нева ещё стояла подо льдом, поэтому никаких торжественных встреч на пристани быть не могло. Зато у дома Военной коллегии его ожидал адъютант Миниха с приглашением явиться на следующий день.

За время отсутствия Воронцова Миних получил чин генерал-фельдмаршала. На аудиенции он держался с Артемием почти по-дружески, хотя при посторонних не позволил себе ни одного лишнего слова.

Императрица также была благосклонна. Она задала несколько вопросов о гарнизонах, стоимости ремонта и возможности скрытно собрать на Дону суда. Артемий отвечал прямо. Быстрого решения не обещал и суммы не приукрашивал.

Бирон присутствовал при разговоре, но на этот раз молчал. Лишь однажды, когда речь зашла об Азове, посмотрел на Воронцова долгим тяжёлым взглядом. Это молчание Артемию понравилось меньше обычных колкостей.

В марте Военная коллегия утвердила план укрепления южной границы, составленный по материалам инспекции. В первую очередь предстояло привести в порядок крепость Святой Анны, усилить переправы, пополнить гарнизоны и создать запас пороха в Воронеже. Подготовку судов решили вести под видом нужд речной дозорной службы.

Тогда же Воронцов получил новую должность — главного инспектора инженерных войск, с правом личного доклада генерал-фельдмаршалу.

Поздравлений было много. Одни звучали искренне, другие — слишком громко и сладко. Артемий принимал их спокойно. При дворе всякое возвышение привлекало не только друзей. Чем выше становился человек, тем лучше его было видно тем, кто желал сбить его вниз.

Глава 70. Азовский пролог

Лето 1732 года выдалось на юге сухим и злым. Уже к июлю трава в степи побелела, будто её прихватило ранним морозом, мелкие речки превратились в цепочки тёплых луж, а Дон отступил от берегов, открыв песчаные отмели. Крестьяне поглядывали на небо, казаки — в сторону крымских дорог. Ни те ни другие не ждали ничего хорошего.

До Петербурга степной зной не доходил. Здесь по утрам тянуло сыростью с Невы, над водой висел туман, а к вечеру с залива налетал прохладный ветер. Однако бумаги, поступавшие в Военную коллегию, пахли тем же тревожным летом. Из Малороссии сообщали о татарских разъездах. С Дона — о неизвестных людях, расспрашивавших про гарнизоны и переправы. В донесениях из пограничных крепостей снова повторялись привычные жалобы: людей мало, лошади выбились из сил, порох отсырел, часть пушек без лафетов.

Хуже всего были сведения об Азове. Турки чинили стены, свозили в крепость припасы и усиливали гарнизон. После Прутского похода город пришлось уступить Порте, и теперь прежняя русская крепость закрывала выход из Дона. В Петербурге это помнили. Особенно хорошо помнили те, кому предстояло исправлять последствия старых поражений.

Артемий Воронцов всё лето провёл в дороге. Новая должность главного инспектора инженерных частей не оставляла ему времени привыкнуть к собственному дому. То требовалось ехать в Новгород и разбираться, почему отпущенный на ремонт крепостного вала лес исчез, а вал остался прежним; то приходилось осматривать склады под Смоленском, где по ведомостям числилось больше орудий, чем можно было найти в действительности.

В Петербург он возвращался на несколько дней, иногда на неделю. Успевал выслушать управляющего, просмотреть счета, поужинать с Анной-Марией — и снова получал приказ готовиться к выезду.

Южные дела не выходили у него из головы. Прошлогодняя поездка показала, насколько непрочно держится граница. Крепости стояли далеко одна от другой, дороги весной раскисали, летом выгорали, а зимой исчезали под снегом. Подкрепление могло опоздать на несколько суток, и этих суток неприятелю хватило бы, чтобы разорить десяток слобод и уйти с пленными.

Артемий не сомневался, что новая война с Портой состоится. Не знал лишь, через год она начнётся или через пять лет. Судя по последним донесениям, ждать долго не собирались ни в Крыму, ни в Стамбуле.

В середине августа, когда он только вернулся из Смоленска, к нему явился курьер Военной коллегии. На сложенном вчетверо листе стояла подпись Миниха и короткая приписка: прибыть немедленно.

Воронцов переоделся, велел седлать коня и через час уже поднимался по лестнице здания коллегии.

В приёмной оказалось непривычно многолюдно. У окна вполголоса беседовали принц Гессен-Гомбургский и генерал-поручик Шпигель, занимавшийся вопросами снабжения. Рядом с ними стояли двое штабных офицеров. На длинной скамье сидел незнакомый Артемию казачий старшина в запылённом кафтане. Он, видно, прибыл прямо с дороги: сапоги были в засохшей глине, глаза покраснели от бессонницы.

Никто не шутил. Даже обычные приветствия прозвучали коротко.

Дверь распахнулась, и адъютант пригласил всех в кабинет.

Миних ждал у стола. Перед ним лежала большая карта южных губерний, прижатая по углам бронзовыми подсвечниками. Фельдмаршал не предложил гостям садиться. Дождавшись, когда дверь закроется, он коснулся пальцем линии Днепра.

— Сегодня ночью получено донесение из Глухова. Крымцы собирают конницу. Точного числа никто не знает. Одни говорят о десяти тысячах, другие — о тридцати. Верить слухам я не намерен, но ханские разъезды уже прощупывают дороги к Малороссии.

Он передвинул палец восточнее.

— На строящейся Украинской линии не хватает рабочих и солдат. Земляные укрепления во многих местах не закончены. Гарнизоны изнурены мелкими нападениями. Если хан решится на большой набег, одними редутами его не остановить.

Казачий старшина угрюмо кивнул, подтверждая сказанное.

— Есть и другое, — продолжил Миних. — В Азове замечены новые суда. Туда везут порох, ядра и лес для ремонта укреплений. Возможно, это обычная предосторожность. Возможно, турки готовят опорный пункт для будущей войны. Мне нужны не предположения, а достоверные сведения.

Он посмотрел на собравшихся и остановил взгляд на Воронцове.

— Артемий Сергеевич, прошлой осенью вы осматривали донские крепости. Места вам знакомы, коменданты тоже. Вы умеете видеть то, чего не замечает строевой офицер: толщину бруствера, направление огня, состояние пристани. Поэтому поедете вы.

Артемий ожидал чего-то подобного, но всё же спросил:

— Какова задача?

— Проверить крепость Святой Анны и ближайшие посты. Выяснить, где появляются татарские разъезды и кто снабжает их сведениями. Затем пройти к Азову настолько близко, насколько позволит осторожность. Нам нужно знать состояние стен, число батарей, гарнизон, суда на Дону, запасы. Особое внимание — новым работам.

Миних взял со стола циркуль, раскрыл его и поставил одну ножку у Азова, другую — выше по течению.

— Официально вас там не будет. От Военной коллегии получите бумаги только до Воронежа. Дальше поедете купцом, осматривающим пути для будущей торговли. Мундиры оставите, знаки различия снимете. Если попадётесь туркам, Петербург не сможет признать вашу миссию.

— Я понимаю.

— Не думаю, что понимаете вполне. Русский генерал-аншеф, схваченный возле турецкой крепости с картами и подзорной трубой, — это превосходный повод для скандала. А при желании и для войны.

— Значит, нельзя попадаться.

Принц Гессен-Гомбургский тихо хмыкнул. Миних не улыбнулся.

— Именно. Вернуться должны не позднее конца октября. Если обстоятельства не позволят приблизиться к Азову, не геройствуйте. Мне нужен ваш доклад, а не известие о вашей смерти.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

— Людей подберите сами. Отряд — малый. Большая свита привлечёт внимание.

На том совещание закончилось. Шпигель остался обсуждать обозы, остальных отпустили. Уже у двери Миних окликнул Воронцова:

— Артемий Сергеевич.

Тот обернулся.

— Я серьёзно сказал насчёт осторожности.

— Знаю.

— Хорошо бы на сей раз вы действительно меня послушали.

На сборы ушло три дня.

Полковника Зворыкина Артемий взял как человека спокойного и основательного. Его сын, капитан Михаил Зворыкин, напротив, был горяч, зато отлично стрелял и помнил местность после прежней поездки. Старый товарищ Щепотьев по прежнему лучше всех отвечал за дорожные бумаги, деньги и связь. Лекарь Шеин тоже напросился в новую командировку под видом приказчика. Для охраны отобрали двенадцать драгун, умевших держать язык за зубами. Они изображали возчиков и слуг.

Последним в список попал Пантелей Кондратенко, пожилой донской казак.

Кондратенко явился в дом Воронцова в старом синем кафтане, сел на краешек стула и положил папаху на колени. Лицо его было сухим и загоревшим от яркого донского солнца. На вопрос, хорошо ли он знает дорогу к Азову, казак ответил:

— Дороги там всякий год другие. Балки те же, броды те же. А дороги меняются.

— Провести сумеешь?

— Коли вода не подымется и татары поперёк не встанут — проведу. А встанут, значит, обход искать будем.

Больше он ничего не обещал. Артемию такой ответ понравился.

Для прикрытия купили сукно, железный инструмент, несколько бочонков мёда и связки выделанных кож. Под товаром устроили тайники для карабинов, пистолетов и двух коротких мушкетонов. Сабли спрятать было труднее, поэтому драгунам выдали простые ножи, а длинное оружие уложили на дно телег. Карты Воронцов носил в двойной подкладке дорожного кафтана. Там же лежали небольшой компас и листы тонкой бумаги для зарисовок.

Анна-Мария следила за приготовлениями молча. В прежние годы она порой спорила, требовала объяснений от мужа. Теперь лишь ходила по комнатам и сама складывала мужу бельё, лекарства и тёплые чулки. Её спокойствие тревожило Артемия сильнее слёз.

Утром перед отъездом она вышла проводить его на крыльцо. День был пасмурный, с Невы тянуло холодом. Анна-Мария накинула на плечи серую шаль, но всё равно зябко поводила плечами.

Он поцеловал её, спустился к лошадям и больше не оборачивался.

До Москвы добрались без происшествий. Там сменили часть лошадей, закупили овёс и исправили ось одной телеги. В Туле Артемий на несколько часов задержался у знакомого оружейника, однако официальных проверок не устраивал. Купеческая легенда требовала простоты: торговцы могли интересоваться ценами на железо, но не должны были расспрашивать о количестве ружей, принятых казной.

К началу сентября добрались до Воронежа.

На верфях снова стучали топоры. После нескольких лет запустения работа шла непривычно бойко: на стапелях стояли корпуса трёх галер, чуть поодаль строились струги и мелкие транспортные суда. Пахло свежей щепой, смолой и мокрыми канатами. Рабочие трудились от рассвета до темноты.

Начальник верфи, не знавший о настоящей цели поездки, охотно показал Воронцову чертежи. Не всё выглядело благополучно. Строевого леса не хватало, часть присланных брёвен оказалась сырой, железо поступало с задержкой. И всё же корабли строились. Это означало, что Миних думал не только о сухопутной кампании. Без судов вернуть Азов и удержать низовья Дона было бы трудно.

Артемий не стал оставлять письменных распоряжений. Лишь запомнил цифры, осмотрел склады и вечером сказал Зворыкину:

— Если война начнётся через год, кое-что успеют спустить на воду.

— А если весной?

— Тогда придётся воевать тем, что есть.

Из Воронежа они вышли на рассвете. Дальше дорога стала хуже, селения попадались всё реже. Многие деревни были окружены частоколом. У ворот стояли вооружённые мужики, на полях работали под присмотром дозорных. При появлении незнакомого обоза женщины уводили детей со двора, мужчины брались за вилы или старые пищали.

Дважды отряд встречал беженцев с разорённых хуторов. Люди ехали на скрипучих телегах, везли узлы с одеждой, иконы и нехитрую утварь. Один старик рассказал, что ночью к ним пришло человек двадцать татар. Угнали лошадей, забрали двух работников и исчезли прежде, чем соседи успели поднять тревогу.

Проверить его рассказ было невозможно, однако следы небольшого конного отряда Кондратенко нашёл в тот же день.

— Свежие, — сказал он, присев у размятой копытами земли. — Вчера прошли. Может, позавчера утром.

— Сколько?

Казак пожал плечами:

— Не полсотни. Меньше. Шли на запад.

После этого оружие из телег достали. Карабины завернули в рогожи и положили под рукой. Ночью выставляли по два часовых, костров старались не разводить.

К крепости Святой Анны подошли в последних числах сентября. Земляные валы показались над равниной ещё до полудня. Комендант, майор Карпов, узнал Воронцова не сразу. Увидев перед воротами запылённого купца в простом коричневом кафтане, он потребовал бумаги и только потом разглядел гостя.

— Артемий Сергеевич! — воскликнул он. — Вас-то какими судьбами?

— Тише, майор. Для всех прочих я московский торговец Воронцов.

Карпов оглянулся на солдат у ворот и уже спокойнее добавил:

— Тогда прошу в канцелярию, господин торговец. Только торговля у нас нынче плоха.

За год крепость немного привели в порядок. Починили часть брустверов, заменили два сгнивших лафета, углубили ров у восточного участка. Но людей по-прежнему не хватало. Из положенного состава в строю находилось меньше двух третей. Несколько десятков солдат лежали в лазарете с горячкой.

Карпов разложил на столе журнал происшествий.

— Три дня назад татары подошли почти к самому валу. Человек сорок, не больше. Видно, хотели проверить караулы. Мы дали картечью поверх голов, они отошли. Зато у двух хуторов скот угнали.

— Пленные есть?

— Один. Лошадь под ним упала. Только он ничего не говорит — то ли не хочет, то ли и вправду ничего не знает.

— Ещё что-нибудь необычное замечали?

Майор помрачнел.

— Был гонец из Новохопёрской. Там задержали двух чужих. Одного взяли живым, второй ушёл. По одежде вроде татары, а при убитом нашли турецкие монеты и бумагу с какими-то знаками.

— Чалмы и ятаганы тоже нашли? — спросил Артемий, вспомнив, как быстро пограничные слухи обрастают подробностями.

Карпов смутился.

— Про чалмы люди говорили. Сам я их не видел. Бумага есть, могу показать.

Лист оказался обрывком грубо начерченного плана. На нём были обозначены река, дорога и несколько укреплений. Подписи сделали арабским письмом. Этого было мало, чтобы обвинить Порту в засылке лазутчиков, но достаточно, чтобы насторожиться.

Артемий осмотрел крепость, велел укрепить ночные караулы и расчистить площадки перед двумя батареями. Дольше задерживаться не стал. Каждый лишний день уменьшал шансы подойти к Азову незамеченными.

За крепостными воротами отряд свернул с обычной дороги. Кондратенко повёл телеги вдоль пересохшего русла, затем через низкие холмы. Днём двигались лишь там, где местность позволяла увидеть чужих издали. Открытые участки проходили ночью. Колёса обматывали тряпками, чтобы меньше скрипели. От костров отказались совсем. Ели сухари, вяленую рыбу и холодную кашу.

Несколько раз на горизонте появлялись всадники. Иногда это были казаки, иногда — степные пастухи. Однажды Кондратенко долго следил за далёкими точками, потом приказал загнать телеги в балку. Отряд просидел там до темноты. Незнакомцы прошли в трёх верстах и не заметили укрытия.

К началу октября добрались до низовьев Дона. Азов находился не у самого морского берега, а выше по течению, на левом берегу реки. Подойти к нему с товаром, не вызвав вопросов, было возможно, но Артемий не хотел вести весь обоз прямо к воротам. Для наблюдения выбрали заросшую кустарником возвышенность на противоположной стороне. Телеги оставили в укрытой камышом низине под охраной драгун.

С первого взгляда крепость показалась меньше, чем сохранилась в памяти. Потом Воронцов навёл трубу и увидел новые земляные работы перед старой линией стен.

Турки времени не теряли.

На бастионах стояли орудия. Часть амбразур выглядела недавно переложенной. У пристани разгружали судно: по сходням катили бочки, на берегу складывали ядра. Выше по реке виднелись галеры и несколько лёгких лодок. Артемий насчитал пять крупных судов, но ещё два могли скрываться за поворотом.

Три дня они наблюдали за крепостью.

Воронцов делал короткие записи и зарисовывал очертания укреплений. Зворыкин отмечал смену караулов. Михаил считал пушки на видимых батареях. Щепотьев следил за дорогами и движением обозов. Оказалось, что с юга в город ежедневно приходят повозки. На третий день провели колонну пеших солдат — около двух сотен человек, судя по построению и числу офицеров.

— Не на обычную смену похоже, — заметил Зворыкин.

— Нет, — согласился Артемий. — Гарнизон усиливают.

Удалось установить и другое. Ремонтировали не только крепость. Турки углубляли подход к пристани и готовили места для дополнительных батарей, способных обстреливать реку. Если работы завершат, прорываться к Азову по Дону станет гораздо труднее.

Утром четвёртого дня Воронцов решил уходить. Небо затянуло низкими облаками, с реки наползал туман. Погода благоприятствовала отступлению.

Люди уже сворачивали подзорную трубу и прятали бумаги, когда Михаил поднял руку.

На дороге показался турецкий патруль — десять или двенадцать янычар. Они двигались вдоль берега и до укрытия ещё не дошли, однако свернуть незаметно отряд уже не успевал.

Кондратенко указал на узкий овраг:

— Туда. По одному. Лошадей вести в поводу.

Первыми ушли Щепотьев и два драгуна. Затем Зворыкин. Артемий задержался, проверяя, не осталось ли на земле чего-нибудь заметного. В этот момент одна из лошадей оступилась, дёрнула повод и громко заржала.

Патруль остановился.

Послышался окрик. Янычары сошли с дороги и двинулись к кустарнику.

— Не успеем, — тихо сказал Михаил.

Кондратенко посмотрел на овраг, на приближавшихся турок и вдруг передал повод ближайшему драгуну.

— Ведите всех к камышам. Там старая протока. По ней уйдёте.

— А ты? — спросил Артемий.

— Я их в сторону уведу.

— Нет. Отходим вместе.

Казак даже не ответил. Сорвал с ветки висевший там мешок, надел папаху и выбежал из кустов. На открытом месте он нарочно остановился, будто испугался, затем бросился прочь от оврага.

Янычары закричали. Трое побежали за ним, остальные подняли ружья.

Первый залп лёг мимо. После второго Кондратенко пошатнулся, но удержался на ногах и скрылся за низким холмом. Патруль устремился следом. Раздалось ещё несколько выстрелов.

Артемий сделал шаг назад.

— Нельзя, — Зворыкин схватил его за рукав. — Сейчас нельзя.

Это было правдой. Попытка помочь казаку погубила бы всех и выдала цель разведки.

Они спустились в овраг, добрались до протоки и по пояс в холодной воде прошли почти версту. Потом выбрались в камыши, где ждали остальные. Кондратенко не вернулся ни через час, ни к вечеру.

Ночью Михаил предложил отправиться на поиски. Артемий отказал. В стороне крепости мелькали огни, по дорогам ходили усиленные патрули. Вернуться означало перечеркнуть всё, ради чего казак остался на берегу.

Отряд уходил на север без проводника. Дорогу теперь выбирали по карте и заметкам Кондратенко. Лишь на второй день, когда Азов скрылся далеко за горизонтом, Артемий позволил сделать долгий привал.

Он сидел у потухшего костра, держа в руках казачью папаху. Её нашли у лошади перед бегством. Больше от Пантелея Кондратенко ничего не осталось.

Никто не произносил речей. Зворыкин вырезал ножом небольшой крест и поставил его у сухого дерева. Могилы под крестом не было, но другого прощания они устроить не могли.

— Вернёмся сюда, — сказал Михаил. — Уже не тайком.

Артемий посмотрел на юг.

— Вернёмся. Только сперва нужно довезти бумаги.

На обратном пути отряд едва не потерял ещё двух человек. У безымянной речки их настигли татары — около трёх десятков всадников. Вероятно, приняли обоз за лёгкую добычу. Драгуны успели опрокинуть телеги набок и встретили первую атаку залпом. Один налётчик упал, остальные рассыпались и попытались зайти с флангов.

Перестрелка продолжалась недолго. Михаил снял с лошади второго всадника, после чего татары отступили. Преследовать их Воронцов запретил. У одного драгуна пуля распорола плечо, другому лошадь придавила ногу. Шеин перевязал обоих и велел ехать в телеге.

Дальше двигались почти без остановок. В крепости Святой Анны Артемий оставил Карпову часть товара, который больше не требовался для прикрытия, и распорядился послать казаков проверить северные дороги. О гибели Кондратенко сообщил коротко. Подробности всё ещё не следовало доверять бумаге.

До Воронежа добрались в середине октября. Там Воронцов отправил в Петербург шифрованное донесение и попросил подготовить сменных лошадей. Последний участок пути прошли налегке. Телеги, лишних людей и раненых оставили под надёжной охраной.

В столицу Артемий въехал в последних числах октября. Шёл холодный дождь. После южной пыли петербургская сырость казалась почти зимней.

Он не поехал домой. Прямо с заставы направился в Военную коллегию, отослал Миниху записку и стал ждать. Через полчаса его пригласили в кабинет.

Фельдмаршал сидел за столом один. Артемий положил перед ним карты, рисунки батарей и лист с подсчётами.

Доклад занял больше часа.

Миних почти не перебивал. Лишь дважды попросил уточнить расположение турецких судов и отдельно переспросил о новых укреплениях у пристани. Узнав о гибели Кондратенко, он помолчал, затем записал имя казака на свободном краю листа.

— Семья у него есть?

— Дочь на Дону и два внука.

— Передайте сведения в канцелярию. Назначим содержание.

Артемий кивнул.

Миних поднялся и подошёл к карте.

— Итак, Азов усиливают. Гарнизон пополняют, припасы свозят, речной проход готовят к обороне. Это уже не слухи.

— Нет, ваше превосходительство.

— Ваши материалы лягут в основу расчётов будущей кампании. Императрице я доложу завтра. Пока о поездке никто не должен знать.

— Разумеется.

— Идите домой, Артемий Сергеевич. Вид у вас такой, словно вы неделю не спали.

— Почти так и есть.

Домой добрался поздно. Анна-Мария ждала в гостиной. На столе давно остыл ужин, в камине догорали поленья. Увидев мужа, она встала, однако навстречу не бросилась. Сначала внимательно оглядела его, словно проверяя, цел ли он.

— Ранен?

— Нет.

— Это твоя кровь?

Артемий посмотрел на тёмное пятно у обшлага.

— Не моя. Один драгун пострадал.

Только тогда она подошла и обняла его.

Позже они сидели у камина. Артемий рассказал о дороге, крепости Святой Анны, турецких батареях и патруле. О последних минутах Кондратенко говорил скупо. Анна-Мария не задавала вопросов. Она держала мужа за руку и время от времени проводила пальцем по свежей царапине на его запястье.

До войны оставалось недолго. Где-то в темноте, за сотнями вёрст от Петербурга, на турецких бастионах зажгли сигнальные огни.

Глава 71. Данцигский гамбит

Зима 1734 года выдалась в Петербурге снежной, злой. Нева стала ещё в ноябре, и к январю через неё проложили несколько дорог. По льду шли обозы, катили почтовые возки, тянулись крестьяне с дровнями. Возле Адмиралтейства день и ночь горели костры. Караульные грели над огнём руки, ругали ветер и переступали с ноги на ногу, стараясь не думать о смене, которая опять запаздывала.

В городе говорили о Польше.

После смерти Августа Сильного шляхта раскололась. Одна партия выбрала королём Станислава Лещинского, за которым стояли Франция и его зять Людовик XV. Другая поддержала сына покойного короля, саксонского курфюрста Фридриха Августа. Петербург признал саксонца. Для России дело заключалось не в родственных правах и не в польской короне самой по себе. Победа Лещинского отдавала Речь Посполитую под французское влияние, а значит, создавала у русских границ ещё одного противника.

Газеты писали об этом скупо. Зато в трактирах знали всё: сколько французов высадилось под Данцигом, сколько пушек у Лещинского, сколько русских полков пропало в болотах. Цифры менялись каждый день и росли по мере удаления от Военной коллегии.

В начале февраля за Артемием Воронцовым явился дворцовый курьер.

— Велено быть немедля, ваше превосходительство.

Артемий только вернулся с инженерного двора и ещё не успел снять запачканные сапоги. Пришлось торопиться. Слуга принёс парадный мундир, камердинер кое-как поправил воротник. Через четверть часа возок уже гремел по промёрзшей набережной.

У входа в императорские покои его встретил Остерман. За последние месяцы вице-канцлер заметно осунулся. Лицо стало серым, под глазами легли тени, однако взгляд остался прежним: внимательным и ясным.

— Вы быстро, — сказал он.

— Курьер не оставил мне выбора.

— Сегодня его ни у кого нет. Идёмте. Её величество ждёт.

Они миновали две приёмные. У дверей третьей Остерман задержался и негромко добавил:

— Не спорьте прежде, чем услышите всё. Положение под Данцигом хуже, чем сообщают в реляциях.

В большой зале уже находились канцлер Головкин, генерал-фельдмаршал Миних, адмирал Апраксин и несколько чинов Военной коллегии. Бирон стоял у окна, лениво перебирая пальцами цепочку часов. Когда вошёл Воронцов, обер-камергер повернул голову, но не поздоровался.

Анна Иоанновна сидела в широком кресле, обитом алым бархатом. В правой руке она держала закрытый веер и время от времени постукивала им по подлокотнику. Этот сухой стук был единственным звуком в зале.

— Начинайте, Андрей Иванович, — велела императрица.

Остерман разложил на столе карту устья Вислы.

Русский корпус двигался к Данцигу, где укрылся Лещинский. Город был богат, хорошо снабжён и защищён не только стенами. Подступы к нему прикрывали каналы, заболоченные низины и несколько отдельных укреплений. Вексельмюнде запирал вход со стороны моря. Пока форт оставался в руках сторонников Лещинского, в гавань могли приходить французские суда.

— Ласси требует тяжёлых пушек, мортир, пороха и инженеров, — закончил Остерман. — Без них он способен обложить город, но не взять его.

— Французы уже отправили помощь? — спросил Головкин.

— Отправили. Сколько именно людей дойдёт до Данцига, неизвестно. Их посол утверждает, что Франция в польские дела не вмешивается, но корабли почему-то идут на Балтику.

Императрица перевела взгляд на Воронцова.

— Вы слышали?

— Слышал, ваше величество.

— Тогда слушайте приказ. Поедете к Ласси. Примете осадную артиллерию и инженерную часть. Мне нужен Данциг, а не объяснение, почему его невозможно взять.

Артемий подошёл к карте. Вексельмюнде был отмечен маленьким чёрным четырёхугольником. Однако за этой чертой стояли каменные казематы, пушки и люди, которым тоже приказали держаться.

— Сколько орудий мне дадут?

Миних ответил вместо императрицы:

— Двенадцать тяжёлых пушек, шесть мортир и четыре полевых единорога из опытной партии.

— Единороги ещё не приняты на вооружение.

— Потому и сказано: из опытной партии. Возьмёте два, если не доверяете всем четырём.

Артемий помолчал.

За последние годы через его руки прошло немало новых образцов. Большая часть превосходно стреляла на чертеже и начинала ломаться, едва попадала в солдатский обоз. Но единороги он видел на испытаниях. Орудия были легче старых гаубиц, били достаточно далеко и позволяли вести как навесной, так и настильный огонь.

— Возьму все четыре. Порох?

— Получите в Риге, — сказал Миних. — Из Петербурга повезёте только заряд на дорогу и первые дни осады. Иначе не успеете.

— Люди?

— Назовите, кто вам нужен.

— Зворыкин. Оба. Щепотьев. Два десятка канониров из учебной команды и столько же сапёров. Остальных подберу на месте.

Императрица ударила веером по подлокотнику. На этот раз громче.

— Довольно. Получите людей и орудия. Данциг должен пасть до того, как французы соберут в Балтике сильную эскадру. Справитесь — наградой не обижу. Не справитесь…

Она не договорила. В том и не было нужды.

Артемий поклонился:

— Приказ исполню.

После совещания Миних догнал его в галерее. Они подошли к окну. За мутным стеклом ветер гонял по двору снежную крупу.

— Ласси храбр, опытен и умеет вести людей, — сказал фельдмаршал. — Но тяжёлой осады он не любит. Не вздумайте ссориться с ним из-за старшинства.

— Мне поручены орудия, не весь корпус.

— На словах всё просто. На деле всякий промах артиллерии станет его промахом, а всякий его приказ придётся исполнять вашим канонирам. Договоритесь с ним сразу.

— Договоримся.

— И ещё одно. Если не перекроете гавань, можете расстрелять весь порох и не добиться ничего. Город будут снабжать морем.

— Поэтому начинать следует не с города.

Миних посмотрел на него и едва заметно усмехнулся:

— Значит, вы уже все знаете заранее.

— Я пока только прочёл карту.

На сборы ушло три дня. Орудия вывезли из арсенала ночью, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мороз стоял крепкий, дороги держали, но каждую тяжёлую мортиру пришлось ставить на отдельные сани. Ядра, бомбы, фитили, запасные колёса, кузнечный инструмент и провиант растянули обоз почти на версту.

Анна-Мария не мешала мужу собираться. Она проверила дорожный сундук, велела положить вторую меховую подстёжку и сама упаковала лекарства. Только вечером, когда всё было готово, спросила:

— Надолго?

— Если повезёт, до лета.

— А если не повезёт?

— Тогда считать месяцы бессмысленно.

Она посмотрела на него с укором, но спорить не стала.

На рассвете Артемий вышел во двор. Возле ворот ждали Щепотьев и Зворыкин-старший. Михаил Зворыкин объезжал хвост колонны, проверяя упряжь. Лошади храпели, над их спинами поднимался пар.

Анна-Мария перекрестила мужа и обняла. Без слёз, без долгих прощаний.

— Вернись, — сказала она.

— Постараюсь.

— Нет. Просто вернись.

Он кивнул, сел в возок и поехал.

До Новгорода шли быстро. Дальше начались задержки: ломались полозья, заболевали лошади, на узких дорогах приходилось пропускать встречные обозы. Под Псковом одна из мортир съехала в придорожную канаву. Вытаскивали её половину дня, привязав канаты к шести парам лошадей.

В Митаве пришлось остановиться. Людям требовался отдых, а запас овса почти закончился. Курляндский губернатор принял Воронцова вежливо, хотя и без радости. Был он из людей Бирона и потому каждую просьбу русского генерала воспринимал как возможную ловушку.

— Мне необходимы сорок подвод, — сказал Артемий. — До Риги. Там я их отпущу.

— В герцогстве нехватка тягла.

— У меня нехватка времени.

— Крестьяне готовятся к весне.

— А я готовлюсь к осаде. Если Данциг удержит Лещинский, весной неприятности появятся не только у крестьян.

Губернатор поджал губы. Подводы он всё-таки дал, но прислал тридцать две вместо сорока. Артемий не стал жаловаться в Петербург. В Риге обоз пополнил запас пороха, и дальше двинулись уже без больших остановок.

К середине марта морозы ослабли. Снег оседал, дороги темнели и к полудню превращались в кашу. Колёса проваливались по ступицы. За день удавалось пройти столько, сколько зимой проходили до обеда.

Русский лагерь под Данцигом встретил их дымом сырых костров, запахом навоза и непрерывным стуком топоров. Полки стояли на влажной земле. В траншеях хлюпала вода, сапоги солдат не успевали просыхать. Над городом виднелись башни и высокие крыши; дальше, за серой полосой Вислы, угадывался морской берег.

Ласси принял Воронцова в тесной палатке. На столе лежали карты, донесения и ломоть зачерствевшего хлеба. Генерал выглядел усталым, однако жаловаться не собирался.

— Наконец-то, — сказал он, крепко пожимая Артемию руку. — Я начал думать, что ваши пушки увязли где-нибудь в Курляндии.

— Почти угадали.

— Сколько привезли?

— Всё, что обещал Миних. Двенадцать пушек, шесть мортир, четыре новых орудия. Пороха хватит на первые десять дней плотной стрельбы.

— На десять?

— Если бить без разбора. Если выбирать цели, на три недели.

Ласси подвёл его к карте.

Положение оказалось неприятным. Окружить Данциг русские сумели, но кольцо было рыхлым. Слишком мало людей приходилось на слишком длинную линию. Гарнизон предпринимал вылазки, разрушал начатые батареи и уходил прежде, чем русские резервы успевали подойти. Особенно мешали каналы. Весной вода поднималась и затапливала низины.

— А вот главная моя головная боль, — Ласси ткнул пальцем в Вексельмюнде. — Через него идут припасы. Наши полевые пушки до форта не достают. Подвести ближе невозможно: болото и простреливаемая дамба.

— Корабли?

— На рейде два французских фрегата и несколько транспортов. Возможно, подойдут ещё. Я просил флот, но...

— Галеры вышли?

— По последней депеше — да.

Артемий свернул карту.

— Мне нужны три дня.

— На что?

— Посмотреть все своими глазами.

Следующие три дня он почти не слезал с лошади. Вместе со Щепотьевым объехал русские позиции, осмотрел траншеи и поговорил с офицерами передовых постов. Затем переоделся в серый солдатский кафтан и ночью прошёл по дамбе к самому дальнему пикету.

Вексельмюнде был виден оттуда лучше, чем с командного пункта. Низкий, тяжёлый форт стоял у воды и прикрывал фарватер. На валах темнели орудия. За укреплением виднелись мачты.

Французы чувствовали себя уверенно. Днём по реке двигались небольшие суда, ночью к форту подходили лодки. Русские часовые слышали скрип блоков и голоса, но помешать разгрузке не могли.

На обратном пути Артемий несколько раз останавливался, пробовал грунт тростью, измерял шагами сухие участки. Щепотьев молча шёл рядом. Он давно знал: если Воронцов начинает считать шаги, значит, решение уже принято.

— Хотите ставить батарею здесь? — спросил он наконец.

— Не здесь. Левее, за камышом.

— Там топь.

— Верхний слой. Под ним плотная глина.

— Вы уверены?

— Не до конца. Завтра сапёры проверят.

Проверка заняла полдня. Под водой действительно обнаружилась глина, достаточно твёрдая, чтобы выдержать платформы, если уложить широкую гать. Путь к месту будущей батареи скрывали кустарник и изгиб берега.

На военном совете Артемий говорил недолго.

Ночью следовало проложить через заболоченный участок настил, затем перетащить четыре мортиры и два единорога. Батарею предстояло закрыть фашинами и мешками с землёй. С рассветом она должна была начать обстрел Вексельмюнде. Главными целями назначались склады, пристань и казармы, а не каменные стены: ломать крепость долго, вынудить её гарнизон уйти с валов можно быстрее.

Одновременно галерам, если они подойдут вовремя, надлежало атаковать французские корабли. Их задачей было не уничтожить неприятельскую эскадру, а вытеснить её от фарватера и сорвать подвоз.

— Если французы обнаружат работы, — заметил один из полковников, — они разобьют батарею прежде, чем мы установим вторую мортиру.

— Поэтому работы начнутся сразу в трёх местах, — ответил Артемий. — Два будут ложными. Пусть неприятель решает, куда стрелять.

— А если галеры задержатся?

— Откроем огонь без них. Но тогда фрегаты ответят с воды, и потери будут выше.

Ласси долго изучал карту.

— Сколько людей вам потребуется?

— Четыреста сапёров и пехотное прикрытие. Ещё двести человек на ложные батареи.

— Много.

— Штурм форта потребует в пять раз больше.

— Хорошо. Начинайте.

Работа продолжалась шесть ночей. Днём люди отсыпались в землянках, чинили инструмент и связывали фашины. После заката команды уходили к берегу. Брёвна и хворост несли на руках, чтобы не выдать себя скрипом телег. Там, где вода доходила до колена, настил укладывали вслепую.

На третью ночь французы заметили движение у дальней ложной батареи и открыли огонь. Несколько ядер легло в стороне, одно разбило подводу. Русские ответили из полевых пушек, поддерживая обман. Пока противник бил по пустому берегу, первая мортира прошла через болото.

Вторая застряла.

Полозья съехали с настила, лафет накренился. Канаты натянулись, лошади захрипели, но сдвинуть тяжёлое орудие не удалось. Кто-то предложил дождаться рассвета и пригнать дополнительную упряжь.

— На рассвете нас увидят с форта, — сказал Артемий. — Разгружайте.

Бомбы и инструмент сняли. Под колёса подвели брёвна. Воронцов встал к правому канату вместе с солдатами. Не ради красивого жеста: людей не хватало, а терять ещё час было нельзя.

Тянули трижды. Сначала мортира лишь глубже осела в грязь. Во второй раз лопнул канат и двоих сбило с ног. На третий лафет качнулся, выполз на настил и остановился.

Никто не закричал. У людей не осталось на это сил.

— Десять минут отдыха, — распорядился Артемий. — Канат заменить. Потом дальше.

К утру орудия стояли за бруствером. Батарею прикрыли свежесрезанным камышом. Со стороны форта она выглядела обычной тёмной полосой берега.

Стрельбу назначили на второе апреля.

Ночь была тихая, почти без ветра. В половине третьего расчёты заняли места. Фитили хранили под полами кафтанов, чтобы не отсырели. Михаил Зворыкин ещё раз проверил угол возвышения каждой мортиры.

— Первые две бомбы пробные, — напомнил Артемий. — После падения поправка. Не спешить.

В три часа поднялся фонарь.

Первая мортира ударила глухо, будто кто-то захлопнул огромную дверь. Огненная точка описала над рекой дугу и исчезла за стеной форта. Через несколько секунд вспыхнул разрыв. Бомба легла с перелётом.

Вторая упала перед валом.

— Первой уменьшить заряд. Второй прибавить два градуса, — приказал Зворыкин.

Третий выстрел пришёлся в казарменный двор.

После этого заговорила вся батарея. Над водой потянулись дымные полосы. В форте забили барабаны, на валах замелькали фонари. Французы отвечали торопливо. Их первые ядра ушли вправо, следующие легли ближе, но русскую позицию скрывали темнота и камыш.

К рассвету над Вексельмюнде поднялся густой дым. Горела крыша склада у пристани. Гарнизон пытался тушить пожар, и русские канониры перенесли огонь на вал, мешая расчётам вернуться к пушкам.

Около семи часов со стороны моря донёсся гул выстрелов.

Галеры всё-таки пришли.

Адмирал Бредаль провёл их к устью ещё ночью. Теперь низкие гребные суда шли вдоль берега, используя дым как прикрытие. Французские фрегаты снимались с якорей. Их бортовые залпы были опаснее галерных пушек, зато в узком фарватере большие корабли не могли свободно маневрировать.

«Брильянт», шедший первым, попытался выйти на открытую воду. Две галеры ударили ему вдоль палубы картечью, третья перебила часть снастей. Француз развернулся, дал залп и едва не потопил ближайшее русское судно. Несколько вёсел разлетелись в щепки, на палубе начался пожар.

Бой продолжался больше часа. Из лагеря были видны только мачты, дым и вспышки. Затем «Брильянт» спустил флаг. Второй фрегат, пользуясь поднявшимся ветром, прорвался к морю. Транспортные суда отошли следом и больше к форту не приближались.

Победа далась дорого. Одна галера села на мель и сгорела, две получили тяжёлые повреждения. Но морской подвоз прекратился, а Вексельмюнде остался без поддержки.

Форт держался ещё двенадцать дней.

Французы дважды пытались уничтожить батарею ночной вылазкой. В первый раз их остановили у гати. Во второй они добрались до бруствера и заклепали одно орудие, прежде чем подошёл русский резерв. Стрельба не прекращалась. Канониры спали рядом с мортирами, прикрыв лица рукавами от земли, сыпавшейся при каждом неприятельском попадании.

К середине апреля в форте выгорели склады. Северный бастион был повреждён, колодец завален обломками, а боеприпасы гарнизон расходовал всё осторожнее. Утром четырнадцатого числа над валом появился белый флаг.

Комендант, пожилой французский полковник, прибыл на переговоры в чистом мундире, хотя один рукав был перевязан. Он согласился оставить укрепление при условии, что гарнизону сохранят личное оружие и окажут помощь раненым.

Ласси принял условия. Когда француз протянул Воронцову шпагу, тот подержал её в руках и вернул владельцу.

— Вы сделали всё, что могли, полковник.

— Не всё, раз форт ваш.

— Для этого вам понадобилось бы другое войско и другой берег.

Француз впервые улыбнулся:

— А вам — менее точные мортиры.

С падением Вексельмюнде положение Данцига изменилось. Теперь гавань простреливалась, а подвоз с моря прекратился. Русские придвинули батареи к городским укреплениям. Началась уже настоящая осада: с траншеями, подкопами, ежедневной канонадой и вылазками гарнизона.

Запасы в городе таяли. Цены на хлеб поднялись втрое, потом впятеро. Среди сторонников Лещинского начались споры. Одни требовали держаться до прибытия французской эскадры, другие понимали, что ждать больше нечего.

Сам Лещинский покинул Данциг тайно. Он переоделся крестьянином, сбрил бороду и выбрался через один из дальних постов под охраной нескольких верных людей. Русские узнали о бегстве лишь спустя двое суток, когда преследовать было уже поздно.

Артемий воспринял известие спокойно.

— Король ушёл, город остался, — сказал он Зворыкину. — Нам приказали взять город.

После нескольких дней переговоров гарнизон сложил оружие. Над воротами подняли русские и саксонские знамёна. В лагере служили молебен, солдатам выдали дополнительную порцию вина. Офицеры поздравляли друг друга, составляли реляции и заранее спорили о наградах.

Артемий в этих спорах не участвовал. Он ходил по захваченным укреплениям, осматривал повреждения и записывал, какие батареи оказались полезны, где сапёры потеряли лишнее время и почему два новых орудия дали трещины у запальных отверстий. Победа не отменяла ошибок. На следующей войне каждая из них могла обойтись дороже.

В Петербург он вернулся в конце мая.

На пристани его встретил Миних. Для фельдмаршала, не любившего церемоний, это было почти проявлением дружбы.

— Вы опоздали на четыре дня, — сказал он вместо приветствия.

— Дороги.

— Разумеется. Победители всегда винят дороги, побеждённые — погоду. Пойдёмте, вас ждут во дворце.

Остерман прислал поздравление и приложил к нему перечень вопросов по кампании. Императрица приняла Воронцова милостиво. Она долго расспрашивала о форте, французских кораблях и новых орудиях. Бирон стоял на прежнем месте за её креслом и молчал.

В июне Военная коллегия рассмотрела его отчёт о Данцигской кампании. Часть выводов приняли сразу: увеличить запас осадного пороха, создать постоянные сапёрные команды при корпусах, переделать зарядные каморы у новых орудий. Другие предложения отложили из-за расходов.

Воронцова снова утвердили главным инспектором инженерных войск. К должности добавили новое поручение: возглавить комиссию, которой предстояло осмотреть уральские заводы и выбрать места для расширения пушечного производства.

На юге становилось неспокойно. Отношения с Портой ухудшались, донесения с границы приходили одно тревожнее другого. Если начиналась новая война, армии потребовались бы сотни пушек, тысячи ядер и столько пороха, сколько существующие заводы дать не могли.

Получив бумаги, Артемий долго смотрел на карту. От Петербурга до Урала было дальше, чем до Данцига. Дороги там оказывались хуже, расстояния — обманчивее, а чиновники умели сопротивляться ревизии не менее упорно, чем польский гарнизон осаде.

Глава 72. Восточная ревизия

Празднование Данцигской победы ещё не закончилось, когда Артемия Воронцова вызвали к Миниху. Петербург шумел третий день. На площадях играли полковые оркестры, в трактирах спорили о наградах, а придворные уже прикидывали, кому достанутся освободившиеся должности. В кабинете фельдмаршала стояла иная тишина.

Миних положил перед Воронцовым три ведомости. Все пришли из Казани, все касались одной партии оружия и при этом не сходились ни в датах, ни в количестве. По первой бумаге три тысячи фузей находились на складе. По второй часть оружия отправили на Украинскую линию. Третья сообщала, что отгрузка отложена из-за недостатка подвод.

В полки не поступило ни одного ружья.

— Есть сведения, что фузеи продают башкирам, — сказал Миних. — Возможно, и киргиз-кайсакам. Пока это лишь слухи. Но если слухи верны, кто-то за казённые деньги вооружает людей, которых нам вскоре придётся усмирять.

Он подошёл к карте и провёл пальцем от Казани к Уралу. Предстоящая война с Турцией заставляла считать каждый батальон. Восстание в восточных губерниях, когда лучшие части уйдут на юг, могло обойтись дороже нескольких проигранных сражений.

Казанью поручение не ограничивалось. Воронцову предстояло проверить заводские склады Екатеринбурга, а затем осмотреть Оренбург, заложенный год назад на реке Орь. Из крепости приходили бодрые донесения, однако вслед за ними шли просьбы прислать людей, лес, муку, порох и лошадей. Одно плохо вязалось с другим.

— Мне понадобятся полномочия, — сказал Артемий. — Иначе к моему приезду склады подметут, книги перепишут, а виновные заболеют.

— Приказ подписан. Можете опечатывать казну, отстранять и арестовывать. Только обойдитесь без лишнего шума. На востоке сейчас достаточно одной искры.

Воронцов забрал бумаги. Просьба раскрыть хищение, не потревожив тех, кто на нём наживался, была вполне в духе столичной службы. Спорить он не стал.

С ним ехали Щепотьев, полковник Зворыкин, лекарь Шеин и молодой князь Михаил Голицын. Последний напросился сам. Восток представлялся ему краем заводов, крепостей и неизведанных дорог. Артемий предупредил, что большую часть этих дорог князь увидит из возка, сидя по колено в грязи. Голицын ответил, что придворные залы успеет рассмотреть в старости.

Зворыкин-младший остался в инженерной школе. Перед отъездом он передал отцу чертёж бастиона собственной выдумки. Полковник раскритиковал расположение орудий, потребовал пересчитать углы и лишь потом аккуратно спрятал лист во внутренний карман.

Анна-Мария сама уложила мужу тёплый плащ. Июль стоял жаркий, и Артемий хотел оставить его дома, но жена настояла. Прощаясь, она держалась спокойно. На востоке не шла война, однако расстояния пугали её не меньше неприятельских пушек.

До Москвы добрались благополучно. За Владимиром начались дожди. Колёса вязли в размокшей колее, под Муромом сломалась тележная ось, и несколько вёрст пришлось идти пешком, пока плотник из соседнего села не вытесал новую.

В Нижнем Новгороде обнаружился первый след пропавшего оружия. Хозяин постоялого двора вспомнил девять крытых телег, прошедших в июне на Казань. По подорожной они везли соль, но охраняли обоз вооружённые солдаты. Один из сопровождавших, человек с рассечённой щекой, расплачивался новыми серебряными монетами и торопил ямщиков даже ночью.

Имя офицера в подорожной совпало с подписью на одной из казанских ведомостей. Артемий записал показания хозяина и приказал своим людям молчать о находке.

В Казань отряд въехал в середине августа. Над улицами висела белая пыль, от Волги тянуло тёплой тиной. У Спасской башни ревизора встречали чиновники в парадных кафтанах, надетых наспех и не по погоде. Вид у них был такой, будто они заранее приготовились оправдываться.

Губернатор Артемий Волынский принял гостей радушно. В его доме подали стерлядь, дичь, персидские фрукты и привозное вино. Сам хозяин говорил легко, без запинок. Он жаловался на нехватку подвод, на своеволие башкирских старшин, на Оренбургскую экспедицию, забиравшую людей и припасы. Недостачу оружия объяснил обычным беспорядком.

— В наших книгах, ваше превосходительство, покойник иной раз ещё год получает жалованье, — заметил он. — Не следует искать измену там, где довольно писарской глупости.

Воронцов не возразил. Его занимало другое: губернатор назвал почти точное число пропавших фузей, хотя в Петербурге цели поездки держали в тайне. Казань успели предупредить.

Он объявил, что осмотр складов начнётся через два дня. На следующее утро Щепотьев с шестью драгунами выехал будто бы к речным пристаням, а затем свернул к городской стене. До рассвета все подступы к цейхгаузам были перекрыты.

Капитана Неёлова подняли с постели. Маленький, рыхлый, с припухшими веками, он никак не мог попасть рукой в рукав мундира. Узнав о немедленной проверке, интендант растерялся.

— Но ваше превосходительство сами назначили послезавтра.

— Хотел избавить вас от хлопот по подготовке.

Ключ от дальнего амбара долго не находился. Неёлов говорил, что его унёс унтер-офицер, затем вспомнил о запасном, после чего объявил, будто замок испорчен. Зворыкин осмотрел скважину. На железе блестели свежие царапины: дверь открывали ночью.

Внутри всё выглядело безукоризненно. Ящики стояли ровными рядами, номера соответствовали описи, казённые печати оставались целы. Щепотьев постучал по одной из крышек и услышал пустой, слишком лёгкий звук. Под сургучом обнаружилась проволока. Печать снимали целиком, а потом возвращали на место.

В ящике, рассчитанном на двадцать фузей, лежало одиннадцать. Пустоту заполнили поленьями, завёрнутыми в промасленную ветошь. В соседнем оказались старые ружья с разбитыми прикладами и ржавыми замками. Некоторые стволы собрали из разных частей; стрелять из них мог лишь человек, которому надоела жизнь.

Пересчёт занял два дня. По книгам в цейхгаузах хранились три тысячи двадцать четыре фузеи. В наличии оказалось две тысячи сто восемьдесят девять, причём почти три сотни никуда не годились. Исчезло восемьсот тридцать пять исправных ружей. Не хватало также штыков, кремней и запасных замков.

Неёлов сначала винил писарей. Потом заявил, что оружие отправили в два гарнизонных полка, а расписки затерялись. Воронцов положил перед ним ответы полковых командиров: ни тот ни другой фузей не получали.

Капитана заперли в караульне. Его кабинет, квартиру и кассу опечатали. Во время обыска ничего подозрительного не нашли, пока один из драгун не заметил в очаге клочок бумаги. Лист пытались сжечь, но он застрял между кирпичами. На уцелевшей половине сохранились номера обозов и несколько денежных сумм.

Писарей допрашивали по одному. Артемий не спешил угрожать кнутом: от страха человек говорит охотно, но часто именно то, что от него хотят услышать. Одни и те же вопросы он задавал в разном порядке. Ответы постепенно сложились в понятную картину.

Оружие вывозили со склада небольшими партиями. В книгах его приписывали полкам или отмечали испорченным. Вместо новых ружей покупали старые, укладывали их в ящики и восстанавливали печати. Сделки шли через торговцев кожами и скотом. Те принимали фузеи у Казани, а дальше переправляли их в башкирские земли и за Яик.

Первым признался младший писарь Гаврила Лукин. Он видел ночные погрузки и дважды переписывал накладные по приказу начальства. Всем распоряжался подполковник Сухотин. Последний обоз сопровождал тот самый человек, которого запомнили в Нижнем.

Сухотина отправился брать Зворыкин. Подполковник попытался уйти через конюшню, сбил с ног денщика и выхватил палаш. Полковник выбил оружие тяжёлой тростью. Когда задержанного привели в караульню, тот ругался и требовал немедленно позвать губернатора.

Под половицей его спальни нашли два мешка ефимков, серебряный слиток и письма от покупателей. Настоящих имён в них не было, зато товар описывался недвусмысленно. В одном письме неизвестный благодарил за сто двадцать «длинных с ножами» и просил больше не присылать стволов с тульским клеймом: такие слишком легко узнавали на заставах.

Сухотин заявил, что действовал с ведома важных людей. Назвать их отказался. Он рассчитывал поговорить с Волынским без свидетелей, но Воронцов такой встречи не позволил.

Ночью загорелась складская контора. Огонь начинался возле шкафа, где хранились старые расходные книги. Караульные выломали дверь; Щепотьев успел вынести две связки бумаг и обжёг обе руки. Под окном нашли разбитый кувшин с льняным маслом.

Поджигателя схватили утром в доме родственника. Им оказался денщик Сухотина. На его сапогах ещё оставалась копоть. Он признался, что получил приказ уничтожить книги, если хозяина арестуют.

После этого Волынский явился к ревизору сам. Губернатор говорил сдержанно, однако лицо его пошло пятнами. Он возмущался тем, что гарнизонных офицеров хватают без его ведома, и требовал передать Сухотина местному следствию.

Воронцов положил перед ним письмо о ста двадцати фузеях.

— Готовы письменно поручиться за подполковника?

Волынский прочёл послание дважды. Возвращая лист, он уже не настаивал на освобождении арестованного.

Следствие задержало отряд в Казани почти на две недели. Удалось проследить судьбу пятисот сорока ружей. Остальные растворились в подложных накладных, уничтоженных книгах и именах купцов, покинувших город до приезда ревизора.

Неёлова, Сухотина, денщика и двух старших писарей отправили под конвоем в Петербург. Лукина оставили в Казани как свидетеля. Он тоже нарушил присягу, но Артемий видел разницу между испуганным мальчишкой, переписывавшим цифры, и офицером, который за серебро вооружал степь.

В донесении Миниху Воронцов не объявлял дело раскрытым. Арестованные составляли лишь ближайшее звено. Покупатели оставались на свободе, посредник исчез, а человек, сообщивший Казани о ревизии, мог находиться в самой столице.

Отряд выступил в начале сентября. Леса уже тронула желтизна, по утрам над реками стоял холодный туман. Тёплый плащ Анны-Марии оказался весьма кстати.

В одном из башкирских аулов Артемий заметил у молодого всадника русскую фузею. На замочной доске виднелось тульское клеймо, на прикладе — выжженный номер Казанского цейхгауза. Отбирать оружие силой было бессмысленно: десяток драгун находился среди двух сотен вооружённых людей. Через переводчика выяснили, что ружьё куплено летом у татарского торговца. С ним приезжал русский с рассечённой щекой.

Два дня спустя дорогу перегородила сосна. Пока солдаты рубили ветви, из-за камней ударили выстрелы. Пуля пробила крышу возка, другая свалила лошадь. Зворыкин отвёл людей за телеги, Голицын удержал испуганную упряжку, а Щепотьев с тремя драгунами обошёл нападавших по оврагу.

Перестрелка продолжалась недолго. Двое налётчиков остались у камней, остальных скрыл лес. Одного взяли живым. У него нашли серебро и записку с описанием Воронцова. Пленный рассказал, что неизвестный купец приказал забрать бумаги, а самого ревизора не оставлять в живых. Имени нанимателя он якобы не знал. Человека со шрамом среди нападавших не было.

Погибших похоронили возле дороги. После полудня отряд продолжил путь. Теперь даже Голицын, прежде считавший казанское дело обыкновенным воровством, понял: торговцы оружием не собирались отступать из-за нескольких арестов.

Екатеринбург встретил путников грохотом молотов. Над Исетью висел угольный дым, по заводским дворам тянулись телеги с рудой, вода билась у плотины. Город, возникший всего десять лет назад, уже выглядел крепче многих старых уездных центров.

Геннин обрадовался Воронцову, хотя быстро убедился, что дружеская встреча не отменит проверки. Артемий осмотрел домны, литейный двор, молотовые фабрики и склады. Несколько пушек выбрали наугад и испытали усиленным зарядом. Одна дала трещину возле запального отверстия, остальные выдержали.

Ошибки в книгах нашлись, но крупного хищения не было. Двое приказчиков приписывали лишний расход угля, мастера скрывали беглых работников, получая за них деньги. Каждую партию железа, пушек и ядер, однако, можно было проследить от производства до отправки.

Беда обнаружилась с ружейными стволами. Казань должна была доставить четыреста штук для окончательной сборки. По казанским книгам завод принял груз ещё в мае. В Екатеринбурге его никто не видел. Подпись местного смотрителя оказалась подделкой.

— Вот куда они спрятали часть недостачи, — сказал Геннин. — Зимой с нас потребовали бы готовые фузеи. Пришлось бы отвечать за чужое воровство.

Воронцов распорядился отныне составлять при разгрузке две ведомости. Одну следовало отправлять отдельным курьером, не доверяя обозному начальнику. На стволы наносили дополнительные номера, чтобы затруднить их перепродажу. Эти меры не могли остановить воров, зато лишали их удобных лазеек.

Через неделю отряд повернул на юг. За заводскими слободами начиналась степь. Селения попадались редко, колодцы — ещё реже. Один был завален камнями, в другом нашли дохлую овцу. Воду делили между людьми и лошадьми. По ночам ветер трепал шатры так, будто хотел сорвать их и унести к горизонту.

Оренбург показался в конце октября. Издали крепость производила хорошее впечатление: на высоком берегу темнел вал, над частоколом торчали пушки. Вблизи обман рассеялся. Два бастиона осыпались, ров был мелок, брёвна частокола стояли неплотно. В одном месте между ними свободно проходил человек.

Комендант Арсеньев не пытался приукрасить положение. Из положенной тысячи солдат в строю оставалось немного больше шестисот. Остальные болели, сопровождали обозы или числились в бегах. Гарнизон жил в сырых землянках. Муки имелось на пять недель, овса — на три.

Крепость страдала не только от недостатка припасов. Весной вода подмывала берег, ближайшие колодцы давали горькую воду, лес возили за десятки вёрст. Строители исполняли первоначальный план, хотя он явно не подходил к местности.

Зворыкин обошёл укрепления с мерной цепью. У западной стены обнаружилась полоса, которую не простреливали бастионные орудия. Пороховой погреб стоял в низине и после каждого дождя отсыревал. Голицын заметил овраг, подходивший к валу настолько близко, что в нём могла укрыться сотня всадников.

Артемий не ограничился записью недостатков. Порох перенесли в сухую землянку. Солдат сняли с работ на дальнем бастионе и направили углублять ров возле оврага. На пристани поставили две лёгкие пушки. Для обозов определили запасную дорогу: до сих пор крепость снабжалась по единственному пути, который легко было перерезать.

На третий день к воротам подошёл торговый караван. При осмотре тюков под войлоком обнаружили шестнадцать штыков и ящик кремней с казёнными отметинами. Приказчик уверял, что купил их на ярмарке. Один из погонщиков назвал хозяина товара — башкирского старшину, упомянутого в показаниях казанских писарей.

Задерживать весь караван Воронцов не стал. Это могло вызвать столкновение и лишить гарнизон торговли, без которой крепость не пережила бы зиму. Приказчика оставили под стражей, товар описали, с двух погонщиков взяли показания. Остальных отпустили.

Ответ Миниха пришёл с запоздалым почтовым обозом. Императрица потребовала судить Неёлова и Сухотина военным судом, выявить их сообщников и проверить другие склады Казанской губернии. Воронцову объявлялась благодарность. В конце письма фельдмаршал напоминал: дело надлежало вести без огласки. Известие о продаже оружия могло ускорить башкирские волнения.

Перед отъездом Артемий составил описание Оренбурга. Вывод получился жёстким. Внезапный набег крепость отразит; настоящей осады не выдержит. Нужны были люди, продовольственные склады, сухой пороховой погреб и новый план укреплений. Одной храбростью гарнизона ошибок строителей не исправить.

Обратный путь занял больше месяца. Мороз сковал реки и утвердил дороги, поэтому ехали быстрее. Воронцов прибыл в Петербург в конце ноября. Нева уже встала, над крышами висел дым, по набережным скрипели первые сани.

Доклад Миниху продолжался три часа. Артемий рассказал о восьмистах тридцати пяти пропавших фузеях, поддельных накладных, нападении на дороге и находке в оренбургском караване. Затем изложил положение крепости. Фельдмаршал особенно подробно расспрашивал о рвах, порохе и запасах продовольствия.

— Выходит, Оренбург на бумаге прочнее, чем на земле, — сказал он наконец.

— На бумаге и казанские фузеи стояли в ящиках.

Миних придвинул к себе журнал ревизии. Предложения по крепости он обещал передать Военной коллегии. Казанское дело, по его словам, только начиналось. Слишком много людей кормилось от тайной торговли, чтобы несколько арестов могли её прекратить.

Глава 73. Степной поход

Война с Османской империей началась осенью 1735 года, хотя при русском дворе к ней готовились давно. Мир, заключённый после неудачного Прутского похода, держался больше двух десятилетий, но на южных границах спокойнее не стало. Крымские отряды по-прежнему появлялись в Малороссии, угоняли скот и людей, исчезая в степи прежде, чем подоспевали регулярные войска. Из турецких владений шли жалобы от православных. В Петербурге всё чаще вспоминали об утраченном Азове.

Анна Иоанновна хотела вернуть крепость и закрепиться у Чёрного моря. Миних предлагал решить вопрос большим походом на Крым. Фельдмаршал уверял, что разорение ханских владений надолго избавит границу от набегов. На разложенной перед ним карте замысел выглядел ясным: перейти степь, пробиться через Перекоп и заставить хана искать спасения за турецкими стенами. Расстояния на бумаге не пугали. Не были видны ни пересохшие колодцы, ни осенняя грязь, ни тысячи лошадей, которым каждый день требовался корм.

Прежде чем вести к Перекопу главную армию, Миних решил испытать дорогу меньшими силами. Корпусу генерал-поручика Михаила Леонтьева поручили пройти на юг, разведать переправы и заставить татар показать свои силы. Если обстоятельства позволят, следовало приблизиться к крымским укреплениям. Если нет — нанести противнику возможный урон и вернуться с подробными сведениями.

Под началом Леонтьева собрали около двадцати тысяч человек. В корпус вошли драгуны, пехота, донские и украинские казаки, несколько калмыцких отрядов. За ними должны были двигаться артиллерия и большой обоз.

Артемию Воронцову приказали присоединиться к походу в качестве главного инженера. В его обязанности входили устройство переправ, выбор лагерей и наблюдение за артиллерией. Кроме того, Миних потребовал описать все пригодные для укрепления места на пути к Перекопу. Было понятно, что фельдмаршал собирает материалы для следующего года независимо от исхода нынешней экспедиции.

Из Петербурга Артемий выехал в середине августа. С ним отправились Щепотьев, полковник Зворыкин и молодой князь Голицын. Последний добился разрешения участвовать в походе волонтёром. Первую половину дороги Голицын рассуждал о будущих сражениях. Потом испортилась погода, карета завязла на разбитой дороге, пришлось идти рядом с лошадьми, и разговоры сами собой прекратились.

К началу сентября Артемий прибыл в крепость Святой Анны. Он хорошо помнил время её строительства, когда вокруг лежала голая земля и каждый весенний разлив разрушал часть незаконченных работ. Теперь над валом торчали крыши казарм, на бастионах стояли пушки, у пристани разгружали суда. Только один угол крепости заметно осел. В наружной стене там появилась трещина, наскоро забитая глиной и камнем.

За укреплениями раскинулся лагерь корпуса. Издали он казался отдельным городом. Между рядами палаток тянулись улицы, дым от костров закрывал дальний край стоянки. Казаки меняли у местных жителей соль на табак, солдаты таскали мешки, погонщики пытались собрать разбредавшихся волов. Возле кузниц постоянно толпились люди. Одним требовалось подковать коня, другим — починить ось или перековать лопнувший обод.

Артемий начал осмотр с артиллерийского парка. Обнаруженное ему не понравилось. У двух лафетов были повреждены оси, несколько колёс рассохлись. Зарядные ящики накрыли старым полотном, которое не могло защитить порох от сильного дождя. Из положенного числа запасных деталей имелась едва половина. Зворыкин за один день нашёл кузнецов и занялся ремонтом. Для пороховых ящиков приготовили новые кожаные покрышки.

С обозом дело обстояло хуже. Часть муки ещё не доставили. Подрядчик ссылался на размытую дорогу и обещал, что возы прибудут со дня на день. Леонтьев мог отложить выступление, но тогда корпус рисковал попасть под осенние ливни. После недолгого совещания решено было взять припасы из крепостных складов. Запоздавшему обозу велели догонять войско.

Сам Леонтьев не скрывал беспокойства. Он служил ещё при Петре, пережил немало походов и знал, как быстро могут развалиться самые разумные приготовления. Генерал-поручик опасался не столько татар, сколько времени года. Выступать в степь следовало месяцем раньше. Однако приказ из Петербурга пришёл поздно, полки собирались медленно, а провиантское ведомство задержало поставки.

Дополнительную тревогу вызывали замеченные у Каменного Затона татарские всадники. Они не трогали русские разъезды и лишь наблюдали за дорогой. Значит, хан уже знал о готовящемся походе. Рассчитывать на внезапность не приходилось.

Корпус покинул крепость на рассвете. Сначала выступили казаки, за ними драгуны и пехота. Дальше шли артиллерия, зарядные ящики, телеги с продовольствием, гурты скота. Когда передовые отряды скрылись за дальним холмом, последние подводы ещё не тронулись с места. Над дорогой поднялась такая пыль, что в середине колонны люди перестали видеть солнце.

Первые переходы прошли спокойно. Днём было тепло, зато к утру на траве появлялся иней. Степь казалась пустой, хотя казаки ежедневно находили следы недавних стоянок. Где-то лежала куча золы, ещё не разнесённая ветром, где-то виднелись отпечатки копыт. Иногда на горизонте показывались одинокие всадники. Они исчезали прежде, чем русский дозор успевал приблизиться.

Артемий почти не держался при штабе. Утром он ехал с передовым отрядом, осматривая дорогу, после полудня возвращался к артиллерии. Уже на третий день две телеги сломали оси. В одной везли сухари, в другой — офицерские сундуки. Сундуки оставили возле дороги, а припасы переложили на освободившуюся подводу.

С водой оказалось труднее, чем ожидали. Несколько колодцев, нанесённых на старую карту, пересохли. Другие были засыпаны землёй и камнями. В одном нашли мёртвую овцу. Пришлось потратить несколько часов, чтобы вычерпать грязную воду и расчистить дно. Этого всё равно не хватило на весь корпус. Лошадей поили по очереди, и некоторые полки смогли подойти к колодцу только ночью.

Через день казаки нашли в стороне от дороги мелкое озеро. Обозные бросились к нему без приказа. На спуске опрокинулись две телеги, началась давка. Несколько волов сорвались с привязи и ушли в камыши. Порядок восстановили быстро, однако потеряли почти половину светлого времени. Леонтьев приказал впредь выставлять возле каждого водоёма караул.

К четвёртому дню западная часть неба потемнела. Ветер принёс мелкий дождь. После пыли он показался приятным, но к вечеру усилился и не прекратился ночью. Утром степь уже раскисла.

Колёса проваливались в грязь по ступицы. Для каждой пушки приходилось выделять дополнительную упряжку. Когда и этого не хватало, солдаты тянули орудия за канаты. За несколько часов люди проходили не больше двух вёрст. Лошади выбивались из сил, падали в постромках. Одних удавалось поднять, других освобождали от сбруи и оставляли у дороги.

Дождь шёл трое суток. В палатках стало так же сыро, как снаружи. Отсутствие сухих дров оказалось серьёзнее отсутствия крыши. Солдаты сначала жгли кустарник, потом начали рубить сломанные телеги. Ночью мороз ещё не схватывал землю, и сапоги к утру оставались мокрыми. В полках появился кашель, несколько человек слегли с горячкой.

Особенно пострадал отставший обоз с сухарями. Под одной из телег размыло грунт, она накренилась и пролежала под дождём несколько часов. Присланный офицер объявил весь груз испорченным. Артемий сам распорядился развязать мешки. Верхний слой размок, но большая часть сухарей оставалась годной. Их переложили в сухую тару, а провинившегося офицера отправили в пехотный полк. После этого желающих списывать припасы без осмотра не осталось.

Для сбора отставших частей Леонтьев назначил днёвку. Отдыхать, однако, было некогда. Сапёры вытаскивали телеги, кузнецы ремонтировали ободы, артиллеристы сушили порох. Артемий нашёл неподалёку балку с твёрдым дном, защищённую от ветра. Лагерь перенесли туда. Переход занял несколько часов, зато вечером удалось развести костры.

Тогда же пересчитали потери. Пало больше пятидесяти лошадей, несколько десятков были не способны продолжать путь. Две пушки пришлось разобрать и распределить их части по разным подводам. Обещанный провиант из крепости корпус так и не догнал.

После дождя решили избавиться от лишнего груза. Негодные телеги разобрали, сохранив железные детали. На костры отправились офицерские сундуки, запасная мебель, лишняя посуда и несколько бочек вина. Голицын лишился парадного кафтана и части белья. Он смотрел на огонь молча. Поход переставал походить на приключение, каким он представлялся ему в Петербурге.

Утром дозор заметил татарский отряд. Около сотни всадников стояли на дальней возвышенности и наблюдали за колонной. Корпус свернулся в боевой порядок: телеги и артиллерию поместили в центре, пехота заняла места по краям, драгуны прикрыли фланги. Несколько часов люди ожидали нападения. Татары не приблизились. Они изучили построение и исчезли в степи.

На следующий день корпус подошёл к небольшой реке. После дождей она разлилась и стала глубже, чем показывали проводники. Сапёры обследовали дно, обозначили вехами брод и начали укреплять съезды. Казаки переправились первыми. За ними последовали пехота и лёгкая артиллерия. Обоз растянулся между двумя берегами.

Татары выбрали для удара именно этот момент. Из длинной балки показалась конница. Всадников насчитывалось около пятисот. Они налетели на донскую сотню, прикрывавшую левый фланг, расстроили её и прорвались к телегам. Погонщики побежали к воде. Испуганные волы развернули воз поперёк дороги, загородив путь следующей упряжке.

Зворыкин попытался развернуть пушку, но линию огня перекрывали свои же солдаты. Пехоту пришлось отводить в сторону под стрелами. Только после этого артиллеристы дали картечный залп. Передние татарские лошади рухнули. Следующие налетели на них, и строй нападавших смешался.

Несколько всадников уже добрались до обоза. Они рубили постромки и пытались увести лошадей. Голицын повёл против них десяток драгун. Его коня ранили стрелой. Князь упал возле перевёрнутой телеги, но Щепотьев успел вытащить его из-под копыт.

Артемий находился рядом с пехотной ротой, которая ещё не успела построиться. В дыму он не сразу заметил татарина, перескочившего через сломанную оглоблю. Удар сабли пришёлся по шпаге. Артемий отступил и поскользнулся. Щепотьев выстрелил почти над его головой. Всадник выпал из седла, зацепился ногой за стремя, и испуганная лошадь уволокла его к реке.

Второй выстрел картечью окончательно остановил атаку. Пехота дала залп, драгуны ударили из-за телег. Татары ушли так же внезапно, как появились. Донцы бросились следом, но по приказу Леонтьева прекратили преследование. За ближайшим склоном могла ждать основная конница.

Схватка продолжалась меньше четверти часа. Русские потеряли семнадцать человек убитыми. Раненых оказалось почти полсотни. Двадцать три обозные лошади достались татарам, ещё нескольких пришлось пристрелить. Пропали двое погонщиков. Их не нашли ни среди убитых, ни на противоположном берегу.

После боя Голицын долго искал шпагу. Её обнаружили под телегой, затоптанную в грязь. Князь отделался разбитой бровью и ушибом плеча. Он заметно изменился. Исчезла привычка обсуждать сражение, которого ещё не произошло. Теперь Голицын занимался своим отрядом и говорил лишь тогда, когда это требовалось.

Среди раненых был молодой казак с рассечённым плечом. Полковой цирюльник приготовился отнять руку, хотя пальцы сохраняли чувствительность. Артемий запретил торопиться. Рану промыли, стянули края и наложили чистую повязку. Казак перенёс всё молча, закусив ремень. После перевязки он попросил найти меховую шапку.

До наступления темноты сапёры восстанавливали переправу. Один затонувший воз разобрали прямо в воде. На берегу устроили временное укрепление из мешков с землёй и перевёрнутых подвод. Ночью татары показывались на возвышенностях, но нового нападения не предприняли.

После переправы корпус двигался осторожнее. Перед каждым оврагом колонна останавливалась, пока казаки осматривали склоны. Артиллерия шла ближе к середине, фланги постоянно охраняли драгуны. Скорость уменьшилась, зато татарам больше не удалось застать войско врасплох.

Постепенно главной опасностью стал голод. Провиант расходовали быстрее, чем рассчитывали. Солдатскую порцию сухарей сократили сначала на треть, потом наполовину. Волы, предназначенные для обратной дороги, шли под нож. Фуража почти не осталось. Лошади щипали жёсткую осеннюю траву, но на ней быстро теряли силы.

К Каменному Затону корпус подошёл в последних числах сентября. Старое петровское укрепление оказалось полуразрушенным. Валы осыпались, крыши казарм провалились. В колодцах стояла горькая вода, которую приходилось долго отстаивать. Даже после этого её пили с трудом.

За день сапёры восстановили часть вала. Пушки установили так, чтобы держать под огнём южную дорогу. Казаки ушли на разведку и вернулись через сутки на измученных лошадях. Они видели большое татарское войско. По разным подсчётам, хан Каплан-Гирей собрал не меньше тридцати тысяч всадников.

В ту же ночь калмыки захватили двух татар. Один был тяжело ранен, второй подтвердил, что ханская орда движется навстречу русским. До Перекопа оставалась примерно неделя пути. Продовольствия при сокращённой выдаче хватало на двенадцать дней. Число исправных артиллерийских лошадей продолжало уменьшаться.

На военном совете долго не спорили. Несколько офицеров предлагали идти дальше, рассчитывая, что сведения о силах хана преувеличены. Но даже победа в полевом сражении не решала вопроса со снабжением. Корпус мог дойти до Перекопа, однако вернуться ему было бы уже не на чем и нечего было бы есть.

Леонтьев принял решение отступать. Оно давалось ему тяжело. В Петербурге ждали громких результатов, а корпус не достиг даже крымской границы. Объяснить нехватку фуража было значительно сложнее, чем сообщить о взятой крепости. И всё же продолжение похода означало гибель армии.

Артемий поддержал решение, но предупредил об опасности погони. Татары только и ждали, когда русская колонна повернёт назад и растянется. Следовало скрыть от них начало отхода.

К ночи подготовили обманный лагерь. На прежних местах оставили палатки и костры. Казаки должны были поддерживать огонь, проходить по валам и окликать часовых. Основные силы снимались после полуночи. Колёса первых телег обмотали тряпьём. Людям запретили зажигать фонари и курить.

Арьергард возглавил Артемий. Ему оставили триста драгун, казачью сотню и две лёгкие пушки. Сапёры должны были уйти последними, уничтожив всё, что могло пригодиться противнику.

К рассвету корпус удалился от Каменного Затона примерно на пятнадцать вёрст. В покинутом лагере продолжали гореть костры. Сырая трава давала густой дым, скрывавший пустые палатки. На валу время от времени показывались казаки.

Татарские разведчики приблизились утром. Некоторое время они наблюдали за укреплением, затем один всадник спустился к лагерю и обнаружил обман. Вскоре на дальних холмах появилась конница.

Артемий отвёл людей к неглубокой балке. Пушки установили за обратным склоном, прикрыв стволы травой. Казаки продолжили отход, намеренно показываясь преследователям. Татарская сотня бросилась за ними и попала под картечь. После залпа драгуны поднялись из балки. Короткая атака заставила преследователей отступить.

Через час появились более крупные силы. Арьергард задержал их ещё раз, но уже не вступал в рукопашную. Орудия дали несколько выстрелов с дальней дистанции, после чего расчёты подцепили передки. Драгуны отходили поочерёдно, не позволяя татарам окружить колонну.

К полудню погоня прекратилась. Ханские отряды не знали, насколько далеко ушёл корпус, и не хотели наткнуться на главные силы. Артемий потерял девять человек и одну упряжную лошадь. Вечером арьергард соединился с Леонтьевым. Обоз удалось сохранить.

Обратная дорога всё равно оказалась тяжелее движения на юг. В начале октября ударил мороз, а затем выпал снег. Большая часть солдат отправлялась в поход в летнем обмундировании. Шинели промокли ещё во время дождей и плохо защищали от ветра. На ночлег люди укладывались вплотную друг к другу, накрываясь попонами и пустыми мешками.

Каждое утро в лагере находили замёрзших. Больных становилось больше. Под них освобождали телеги, выбрасывая часть имущества, но мест всё равно не хватало. Тяжело заболевших везли, остальных заставляли идти, поддерживая под руки.

Лошади гибли. Однажды за ночь артиллерия лишилась сразу шести животных. Для тяжёлой пушки не осталось упряжки. Зворыкин снял замок, приказал заклепать запальное отверстие и столкнуть ствол в омут. Когда орудие исчезло под водой, полковник снял шапку. За время похода эта пушка не раз спасала обоз.

Следом за колонной появились волки. Сначала они подбирали павших лошадей, потом стали подходить к стоянкам. По ночам часовые стреляли на вой и блеск глаз. Звери разбегались, но вскоре возвращались. Их следы тянулись за корпусом до самого Дона.

Несмотря на болезни и холод, полки не рассыпались. Каждое утро проводили перекличку. Специальная команда шла позади обоза и подбирала отставших. Артемий почти всё время проводил в седле. Он проверял переправы, искал защищённые места для ночлега, следил, чтобы последние телеги не отрывались от колонны.

Казак, раненный при переправе, выжил. Несколько дней у него держалась горячка, но рука не почернела, и необходимость в ампутации миновала. Голицын отдал ему свою меховую шапку.

В крепость Святой Анны корпус вернулся в начале ноября. С валов ударили пушки, у ворот собрались жители. Среди встречавших началась суматоха: люди искали родственников, вглядывались в почерневшие лица, бежали вдоль колонны. Многие не находили тех, кого ждали.

Окончательные ведомости составили через несколько дней. От болезней, холода и истощения умерло около двух тысяч человек. Боевые потери были несравнимо меньше. Корпус лишился огромного числа лошадей, части обоза и нескольких орудий. До Перекопа он не дошёл и заметного урона ханским владениям не причинил.

Однако поход дал командованию то, чего не было на петербургских картах. Стало известно состояние колодцев и переправ. Выяснилось, сколько дней корпус может двигаться без промежуточных складов. Тяжёлая артиллерия оказалась почти бесполезной в раскисшей степи. Лошади нуждались в таком количестве фуража, которое невозможно было постоянно везти с собой. Для следующей кампании требовались лёгкий обоз, запасы воды, тёплая одежда и укреплённые пункты на всём пути к Крыму.

Подтвердились и сведения о татарской тактике. Ханские отряды избегали подготовленного боя. Они следили за колонной, нападали во время переправ, били по обозу и исчезали прежде, чем русская пехота успевала развернуться. Победить такую конницу одним генеральным сражением было невозможно.

Артемий вернулся в Петербург в декабре. В дороге он заболел и несколько дней провёл в Харькове. К столице подъехал исхудавшим, с обмороженной щекой и воспалённой рукой.

Доклад Миниху занял несколько десятков листов. Артемий перечислил причины неудачи без обычных оправданий: позднее выступление, неисправные подводы, недостаток провианта, нехватка фуража, непригодность тяжёлых пушек. К донесению он приложил схемы переправ, описание Каменного Затона и карту обнаруженных колодцев.

Миних внимательно изучил бумаги. Леонтьева при дворе уже обвиняли в нерешительности, однако расчёты показывали, что продолжение похода закончилось бы катастрофой. Корпусу не хватило бы припасов даже для возвращения. Фельдмаршал не стал защищать генерал-поручика открыто, но использовал выводы экспедиции при подготовке новой кампании.

Следующий поход следовало начинать весной, когда дороги уже просохнут, но степная жара ещё не выжжет траву. На пути предстояло устроить склады. Артиллерию требовалось облегчить, увеличить число подвод, заготовить кожаные мешки для воды. Неудача не заставила Миниха отказаться от замысла. Напротив, теперь он готовился к нему значительно серьёзнее.

Весной армия снова должна была выступить к Перекопу. Артемий знал, что Миних потребует его участия. Следующий поход будет подготовлен лучше, но безопаснее от этого не станет.

Глава 74. Перекоп

Весна на юге в тот год началась без предупреждения. Еще недавно по балкам лежали серые, слежавшиеся сугробы, а к концу марта вода уже бежала по обочинам дорог мутными ручьями. Степь быстро оттаивала, чернела, покрывалась первой травой. Там, где вчера лошади проваливались в грязь по бабки, сегодня зеленели низкие кустики полыни и молодой осоки.

Снег сошел, но дороги лучше не стали. Повозки увязали в раскисшей земле, колеса приходилось вытаскивать всем обозом. Пушки двигались медленно, лошади скользили и падали. Солдаты, еще не успевшие просушить зимнюю одежду, спали в мокрых шинелях и по утрам долго отогревали руки у костров.

Фельдмаршал Миних торопил всех. Прошлогодний поход он вспоминал без охоты. Осенью армия увязла в степи, провела больше времени в грязи и болезнях, чем в бою, а до настоящих крымских укреплений так и не добралась. Теперь было решено выступить раньше.

К концу марта под Царичанкой собралось большое войско. Штыки, сабли, обозы, инженерные команды, артиллерийские парки — все это растянулось на многие версты. В стане постоянно что-то происходило: перекликались караульные, ругались обозные, по ночам гремели молотки. Саперы чинили лафеты, плотники сбивали мостки, интенданты спорили из-за фуража.

Артемий Воронцов прибыл в лагерь под вечер. Он ехал из Петербурга почти месяц и за это время успел промокнуть, простудиться, сменить двух лошадей и переругаться с тремя почтовыми чиновниками. От постоянной тряски у него болела спина, сапоги покрылись коркой засохшей грязи, а дорожный кафтан стал похож на старую палатку.

Едва он успел поздороваться с дежурным офицером, как за ним явился адъютант Миниха.

— Фельдмаршал просит вас немедленно к себе.

Палатка фельдмаршала стояла на небольшом холме. Издали она выглядела почти нарядно: перед входом были вытоптаны дорожки, у флагштока стоял часовой, а рядом с навесом толпились офицеры. Но внутри царил обычный походный беспорядок. Карты лежали на столе, на сундуках и даже на полу. Между ними стояли подсвечники, чернильницы и пустой стакан, который кто-то забыл убрать.

Миних поднялся навстречу гостю, коротко пожал ему руку и сразу повернулся к карте.

— Вы похудели, Артемий Сергеевич.

— Дорога способствует.

Фельдмаршал развернул большую карту Крыма. Бумага была покрыта карандашными пометками, красными кружками и короткими надписями на немецком и русском языках. В центре, между двумя морями, черной линией был обозначен Перекопский перешеек.

— Цель кампании ясна, — сказал Миних. — Перекоп. Не татарские аулы, не случайные разъезды, не очередной набег ради добычи. Нам нужна дорога в Крым. Пока этот перешеек закрыт, мы всякий раз будем биться о край полуострова и возвращаться ни с чем.

— А укрепления?

— Сильные. По всему перешейку идет ров. За ним вал. В центре башня Ор-Капы, каменная, с пушками. Турки и татары полагают, что этого довольно, чтобы остановить нашу армию.

Воронцов снял перчатки и наклонился над картой.

— А вы полагаете иначе?

— Я полагаю, что всякое укрепление держится не камнем, а людьми. Если найти место, где люди не ждут удара, камень перестает быть крепостью.

— Сколько у нас времени?

— До жары. В мае надо быть у стен. В июне армия начнет умирать от воды и болезней. Вы это знаете не хуже меня.

— Знаю.

— Ваше дело — артиллерия и инженеры. Мне нужно, чтобы пушки подошли к валу, чтобы траншеи были готовы, чтобы солдаты не полезли под огонь без толку. В прошлом году мы потеряли много людей не в боях. Я не собираюсь повторять ту же ошибку.

Воронцов снова посмотрел на карту. Линия укреплений была простой и оттого особенно неприятной: ров, вал, башня, ворота. Все открыто, все видно. Нападающий не мог спрятать ни людей, ни пушки.

— Дайте мне три дня, — сказал он.

— Два.

— Три.

Миних поднял брови.

— Вы торгуетесь со мной?

— Я хочу внимательно осмотреть местность.

— Хорошо. Три дня. На четвертый жду план.

Воронцов ночевать в лагере не стал. Утром он отправился к Перекопу вместе с Щепотьевым, Зворыкиным и князем Голицыным, которого Миних прикрепил к инженерной команде. Молодой князь держался бодро, хотя еще на первой остановке его лошадь дважды едва не сбросила седока в грязь.

— Не мешало бы вам все-же научиться ездить до того, как начнется настоящее дело, — заметил Щепотьев.

— Я и учусь, — ответил Голицын.

Зворыкин фыркнул, но промолчал.

Путь до укреплений занял почти весь день. Они ехали малой группой, держась низин и балок, чтобы не попасться на глаза неприятельскому дозору. Несколько раз впереди показывались татарские всадники. Те не приближались, но и не уходили далеко, словно давали понять: за русскими следят.

Перекоп показался под вечер. Сначала Воронцов увидел только длинную темную полосу на горизонте. Потом разглядел вал, а за ним каменную башню. Она стояла чуть выше остальных укреплений, широкая, угловатая, с плоской площадкой наверху. В сумерках башня казалась не построенной людьми, а выросшей из земли.

Они спешились в низкой ложбине. Воронцов достал подзорную трубу.

— Семь километров, — сказал он. — От моря до моря.

— Ров глубже, чем докладывали, — заметил Зворыкин.

— Докладывали семь саженей.

— В центре, может быть. На крыльях меньше.

Щепотьев указал на темную воду впереди.

— А вот там что?

— Сиваш, — ответил проводник-казак, старый запорожец по имени Левко. — Гнилое море. Вонь от него такая, что за версту почувствуете.

— И пройти там можно?

Левко почесал седую щеку.

— Кому как. В сухой год люди переходят. В нынешний вода вроде бы ушла, но места надо знать. Ступишь не туда — засосет по грудь. А то и глубже.

— Турки знают эти места? — спросил Воронцов.

— Турки знают башню и ров. До Сиваша им дела мало. Думают, что там одна грязь да комары.

Воронцов снова поднял трубу. Слева, у берега, укрепления казались ниже. Между валом и водой тянулась полоса земли, местами скрытая камышом. Там не было ни пушечных площадок, ни частых дозоров. Неприступным Перекоп выглядел со стороны дороги. Но крепости не со всех сторон одинаковы.

— Нам надо вернуться до темноты, — сказал Щепотьев. — Иначе сторожевые посты заметят.

Воронцов не ответил. Он продолжал смотреть на Сиваш, пока башня и вал не слились с наступающей ночью.

На следующий день они осмотрели побережье. Левко оказался прав: вода отступала, оставляя после себя вязкую серую корку. Воздух стоял тяжелый, соленый, с неприятным запахом гниющих водорослей. Лошади беспокойно всхрапывали и не хотели подходить к кромке.

Коса, о которой говорил казак, не была настоящей дорогой. Скорее цепью мелей, исчезавших в воде. В некоторых местах люди могли идти, не замочив сапогов, затем вдруг начиналось по колено, а через несколько шагов дно уходило вниз.

— Большой отряд здесь не провести, — сказал Голицын.

— Большой и не нужен, — ответил Воронцов.

— Три тысячи человек?

— Если они пройдут быстро и без шума.

— А если не пройдут?

Воронцов посмотрел на него.

— Тогда шум будет уже неважен.

К вечеру третьего дня план был готов. На совете в палатке Миниха присутствовали начальники дивизий, несколько генералов и инженерные офицеры. Воронцов положил на стол собственную схему. Он нанес на нее косу, мели, участки твердого грунта и места, где можно было скрыть лодки и фашины.

— Лобовой штурм обойдется дорого, — сказал он. — Башня простреливает подступы, а ров не даст пехоте быстро добраться до вала. Если мы начнем штурм с дороги, гарнизон сосредоточит там все силы.

— Что вы предлагаете? — спросил Миних, хотя, судя по выражению лица, уже догадался.

— Удар через Сиваш. Отряд переправляется ночью, выходит к берегу за левым флангом, занимает внешние посты и атакует ворота с тыла. Одновременно мы начинаем ложный штурм с материковой стороны. Пушки бьют по Ор-Капы, пехота шумит, саперы показывают, будто готовят проход через ров.

Один из генералов недовольно покачал головой.

— Людей придется вести по грязи вслепую. Если их обнаружат, отступить будет невозможно.

— Именно поэтому гарнизон не должен их обнаружить.

— А если обнаружит?

— Тогда задача превратится из скрытой атаки в обычный бой. Но к этому времени половина отряда уже будет на берегу.

Миних провел пальцем по карте.

— Кто поведет людей?

— Шпигель. Он умеет держать строй.

— А вы?

— Артиллерия и демонстрация. Нужно, чтобы у башни не осталось свободного орудия.

Фельдмаршал долго молчал. Потом взглянул на остальных.

— Кто-нибудь видит способ лучше?

Никто не ответил.

— Значит, будет так, — решил Миних. — Генерал Шпигель получает три тысячи пехоты и казаков. Воронцов отвечает за батареи. Начать подготовку к операции.

Уходя, Голицын задержался у выхода.

— Позвольте мне идти со Шпигелем.

Воронцов посмотрел на него внимательнее. Лицо у князя было молодое, почти мальчишеское, но он уже несколько недель не расставался с войском и успел побывать под огнем.

— Вы понимаете, куда проситесь?

— Понимаю.

— Там не будет красивого боя. Ночью вы полезете в ледяную воду, будете молчать, пока у вас сводит ноги, а потом, возможно, придется драться в камышах.

— Тем более хочу идти.

— Хорошо. Но забудьте, что вы князь.

Подготовка заняла две недели. Работали днем и ночью. В стороне от лагеря вязали фашины — связки хвороста, которыми предполагалось заполнять ров. Инженеры строили легкие настилы, проверяли понтоны, выбирали места для батарей. Пушки подтягивали по одной, чтобы не вызвать подозрений у татарских наблюдателей.

Артемий мало спал. Он проверял орудия, осматривал пороховые погреба, спорил с артиллерийскими офицерами из-за угла возвышения и количества зарядов. Щепотьев в эти дни стал его тенью. Он приносил сведения, проверял караулы, улаживал споры между пехотными и артиллерийскими начальниками. Зворыкин занимался обозом и постоянно жаловался, что у него не хватает людей.

— У вас почему-то никогда их не хватает, — подмигнул ему Артемий.

За день до выступления Воронцов получил письмо от Шпигеля. В нем было всего несколько строк: «Люди готовы. Проводники выбраны. Прошу не начинать огонь раньше условного сигнала. В темноте будем близко к неприятельскому берегу».

Воронцов перечитал письмо дважды. Ему не понравилась последняя фраза. «Будем близко» могло означать все что угодно — от нескольких сотен шагов до одного неверного движения.

Двадцатого мая, около трех часов ночи, отряд Шпигеля двинулся к Сивашу.

Ночь выдалась безлунная, но не тихая. В камышах шуршал ветер, где-то далеко кричала ночная птица. Вода плескалась под ногами, и этот звук казался слишком громким. Люди шли цепочкой, передавая друг другу короткие приказы шепотом. Ружья держали над головой, патронные сумки старались не мочить. У многих вода доходила до пояса, у некоторых — до груди.

Князь Голицын шел в середине колонны. Поначалу он еще чувствовал холод, потом ноги словно перестали быть частью тела. Кто-то впереди тихо выругался. Следом раздался приглушенный всплеск: солдат провалился в яму. Его вытащили, но ружье и сумка ушли в грязь.

— Не останавливаться, — прошептал офицер. — Держать дистанцию.

На материковой стороне, у главной линии укреплений, Артемий ждал условного времени. Пушки стояли заряженные. Солдаты лежали за насыпями, укрывшись от случайного выстрела. Все разговаривали вполголоса, будто неприятель мог услышать даже дыхание.

Миних приехал перед самым началом.

— От Шпигеля известия есть?

— Нет.

— Это хорошо или плохо?

— Пока неизвестно.

Фельдмаршал криво усмехнулся.

— Вы стали осторожнее.

— Я стал старше.

Когда стрелки часов показали четыре, над валом взвилась ракета.

— Огонь, — сказал Воронцов.

Первая батарея ударила глухо, почти без разрыва. Затем заговорили остальные орудия. Башню Ор-Капы осветило вспышками. Ядра били в камень, выбивая куски кладки; бомбы взрывались на площадке и за стенами. Одновременно пехота подняла крик. Впереди задвигались лестницы, саперы начали волочить фашины, барабаны забили походный сигнал.

С башни ответили орудия. Турки быстро поняли, где находится главный удар, и открыли огонь по русским батареям. Земля вокруг Воронцова вздрогнула. Один из номеров присел, закрывая голову руками.

— Не прятаться! — крикнул Артемий. — Работать!

Второй выстрел турецкой пушки разорвался ближе. Щепотьев схватил его за рукав.

— Вам не кажется, что они слишком быстро нащупали нас?

— Они видят батареи. Для этого мы здесь.

— А Шпигель?

— Если он еще в воде, мы должны дать ему время.

На рассвете у Сиваша показались всадники. Татарский разъезд заметил движение в камышах. Раздались крики, один за другим вспыхнули сигнальные огни. Шпигель понял, что скрытность закончилась.

— На берег! — приказал он. — Не останавливаться!

Первые казаки выбрались на твердую землю и открыли огонь по всадникам. Татары отступили, но успели поднять тревогу. Из ближайшего укрепления навстречу русским вышел отряд янычар. Они были уверены, что перед ними небольшая диверсионная группа, которую удастся сбросить в воду.

Шпигель дал солдатам несколько минут на перестроение и сам повел их вперед. Бой начался среди камышей. Там нельзя было развернуть строй, нельзя было быстро отступить. Люди дрались почти вплотную, стреляли с двух шагов, били прикладами и штыками. Князь Голицын, поскользнувшись в грязи, едва не упал под саблю. Его спас солдат из соседнего взвода, ударив татарина штыком в бок.

— Я вам должен, — выдохнул князь.

— Потом сочтемся, ваше благородие. Сейчас не до долгов.

Шпигель прорвался к краю укреплений и послал гонца с условным сигналом. Через несколько минут на башне Ор-Капы разорвалась особенно сильная бомба. Это означало, что Артемий получил известие.

— Всем батареям! — приказал Воронцов. — По башне, непрерывно!

Теперь стреляли все орудия. Пороховой дым стлался над землей, закрывая стены. Расчеты работали почти вслепую. Зарядить, поднести, навести, выстрелить. Потом снова. Некоторые пушки нагрелись так, что к ним нельзя было прикоснуться голыми руками. Артиллеристы поливали стволы водой, вытирали лица рукавами и продолжали.

Одно ядро попало в верхнюю часть башни. На площадке обрушилась секция зубцов, вместе с камнями вниз посыпались люди. Русские солдаты закричали, но Воронцов не позволил им преждевременно идти вперед.

— Еще рано, — сказал Щепотьев.

— Я вижу.

— Пехота уже готова.

— Пусть готовится.

— Если они сейчас отойдут...

— Не отойдут. Турки тоже понимают, что это их последний шанс.

И действительно, из ворот Ор-Капы вышли янычары. Их было несколько сотен. Они попытались ударить по русской пехоте, стоявшей у рва, но попали под перекрестный огонь. Передние ряды остановились, задние напирали, возникла давка. Русские стрелки били по ним из-за фашин.

В это время Шпигель атаковал ворота с тыла. Его солдаты захватили небольшой редут, перебили гарнизон и развернули там два легких орудия. Турки оказались зажаты между двумя атаками. Они еще сопротивлялись, но уже не управляли боем.

— Теперь, — сказал Воронцов.

Саперы бросились к рву. Фашины полетели вниз одна за другой. Некоторые всплывали, некоторые застревали в грязи. Люди падали рядом, но остальные перешагивали через них и продолжали работать. По настилам двинулась пехота.

Князя Голицына ранило почти у самого вала. Пуля прошла через плечо, выбив из него саблю. Он присел, прижав руку к ране.

— Отойдите! — крикнул ему Щепотьев, подбежавший с приказом.

— Не могу.

— Это приказ.

— Передайте, что я его не слышал.

Щепотьев хотел схватить его, но Голицын уже поднялся. Лицо у него побелело, однако он снова взял саблю и повел роту к пролому.

— Безумец, — пробормотал Щепотьев.

К полудню русские солдаты ворвались на вал. Сопротивление продолжалось в отдельных местах, особенно у башни, где оставшиеся защитники не хотели складывать оружие. Но главные ворота были захвачены. Русская кавалерия прошла внутрь, рассеяла гарнизон и вышла к противоположной стороне укреплений.

Над Ор-Капы подняли русский флаг. Он несколько раз провисал в густом дыму, потом расправился на ветру.

Воронцов стоял возле батареи, прислонившись к лафету. В ушах у него звенело. Руки дрожали не от страха, а от усталости. Он поднял подзорную трубу, но долго не мог сфокусировать взгляд. Перед глазами плавали черные пятна.

— Сядьте, — сказал Щепотьев.

— Еще успею.

Через час в крепость въехал Миних. Он спешился у ворот, обошел поваленные камни и направился к Воронцову. Фельдмаршал был весь в пыли, без шляпы, с рассеченной щекой.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы нашли дорогу там, где ее не было.

Миних обнял его. Несколько офицеров рядом сделали вид, что не заметили.

— Я доложу императрице, — продолжил фельдмаршал. — Отдельно упомяну Шпигеля и артиллеристов.

— Упомяните солдат. Они сделали больше всех.

— Солдаты в рапорте будут. Но план придумали вы.

Падение Перекопа открыло русской армии путь в Крым.

Глава 75. Крымский след

В Перекоп вступили едва забрезжил рассвет.

Ночь еще держалась по низинам, серела в крепостном рву, пряталась под стенами, а над разбитой башней медленно расползался тяжелый дым. В нем то исчезал, то снова появлялся зубчатый верх Ор-Капы. Ворота больше не существовали. Одна створка, искромсанная ядрами, висела на погнутой петле; другую взрывом швырнуло в ров, где она легла поверх битого камня и тел.

У самого пролома было не пройти, не глядя под ноги. Вперемешку лежали русские солдаты, янычары, татары. Одни застыли там, где их настигла картечь, других успели оттащить к стене. Санитарные команды работали молча. Носилки закончились еще ночью, поэтому раненых переносили на плащах, дверях, снятых с петель, и даже на щитах, найденных возле турецких позиций. Кое-кто стонал, кто-то просил воды. Большинство не произносило ни слова.

Артемий въехал в крепость на гнедом драгунском коне. Конь был ему велик, упрямо косил глазом и хромал на переднюю ногу, но выбирать не приходилось. Собственная лошадь Воронцова пала накануне возле батареи. Турецкое ядро ударило в землю совсем рядом, взметнуло столб глины и камней. Артемия тогда отбросило к лафету, на несколько мгновений лишив слуха и сознания. Теперь в левом ухе по-прежнему звенело, затылок ломило, а перед глазами временами проплывали темные пятна.

Щепотьев ехал рядом. Лицо его почернело от копоти, усы с одного края подпалило, однако держался он, как обычно, прямо. Подъехав к внутренней площади, он поднял руку и указал на башню.

— Вот и все, — проговорил он и вытащил трубку, постучал ею по луке седла, но закуривать не стал.

Артемий посмотрел на пролом, на людей у стены, на пушки, брошенные турками возле расколотых амбразур.

— Нет. Не все. Мы только дверь отворили.

Голицына отыскали в караван-сарае. Еще вчера здесь хранили тюки с тканями и мешки с зерном, а теперь на каменном полу рядами лежали раненые. Лекари переходили от одного солдата к другому, не успевая сменить запачканные передники. В дальнем углу священник негромко читал молитву над умирающим.

Молодой князь лежал раненый возле стены на тощем тюфяке. Плечо было туго перевязано, на рубахе проступило бурое пятно. Голицын выглядел неважно: губы побелели, волосы прилипли ко лбу. Однако, заметив Воронцова, он открыл глаза и попытался приподняться.

Артемий тут же положил ладонь ему на грудь.

— Лежите. Не хватало еще, чтобы вы швы разошлись.

Князь хотел ответить, но только поморщился и закрыл глаза. По виску у него скатилась капля пота.

В соседнем помещении Артемий увидел Зворыкина. Полковник сидел прямо на полу, привалившись спиной к мешкам. Ноги он вытянул, сапоги были в засохшей грязи, мундир прожжен в двух местах. На лбу красовалась широкая ссадина, зато серьезных ранений, похоже, не было.

— Ну, жив здоров, братец? — спросил, подбадривая Артемий.

Зворыкин поднял голову и усмехнулся:

— Насколько могу судить. Левым ухом, правда, почти не слышу, но правое пока служит.

— Что с батареями?

— Из первой пушки сделали решето. У второй лопнуло колесо. На большой батарее трижды меняли людей у орудий. Заряжающий падал — на его место вставал подносчик. Падал подносчик — брали первого, кто оказывался под рукой. Закончили на мне, но ни одно орудие не замолчало, пока был порох.

— Хорошо поработали.

Зворыкин осторожно ощупал ссадину и скривился.

— Мой дядя Тимофей Ильич любил повторять: после настоящего сражения в голове должен стоять колокольный звон. Коли звенит, значит, смерть прошла мимо.

— Разумно говорил.

— Он вообще был умен. Только невезуч. Под Полтавой выжил, а через год подавился рыбьей костью.

Артемий невольно улыбнулся.

— Отдыхай. К вечеру пришлешь мне ведомость по орудиям.

Русская армия задержалась в Перекопе на три дня. В приказе Миниха говорилось об отдыхе, но на деле мало кому удалось отоспаться. Саперы укрепляли пролом и настилали новые мостки через ров. Интенданты обследовали склады, пересчитывали ядра, бочки с порохом и уцелевшие мешки с мукой. Писари составляли списки погибших. Имена уточняли по ротам, переписывали, зачеркивали, снова вносили. Иногда человек, уже признанный убитым, обнаруживался в лазарете или возвращался с передового поста.

Артемий почти все время проводил на батареях. Несколько пушек выдержали обстрел лишь чудом. Металл на стволах посинел от жара, возле запальных отверстий появились трещины. Пользоваться такими орудиями было опаснее для расчета, чем для неприятеля.

— Эти две в обоз, — распорядился он. — Стволы снять. Лафеты еще пригодятся.

— Может, оставить на валу для виду? — предложил молодой поручик. — Издалека никто не поймет, что они негодны.

— Для виду поставьте бревна. А железо везите. Нам еще Бахчисарай брать.

Слово это уже ходило по лагерю. Его произносили вполголоса, с любопытством и тревогой. До сих пор Крым представлялся солдатам далекой, почти сказочной землей, откуда приходили конные орды. Теперь эта земля начиналась сразу за перекопским валом.

На четвертое утро Миних созвал военный совет. Палатку фельдмаршала поставили на месте турецкого штаба. Внутри было душно; холщовые стены едва колыхались, а над столом кружили мухи. На развернутой карте лежали циркуль, линейка и серебряная табакерка.

Миних выглядел так, словно минувший штурм его вовсе не коснулся. Мундир был свеж, парик припудрен, голос оставался твердым. Только запавшие глаза немного выдавали усталость.

— Господа, с Перекопом покончено, — начал он. — Теперь перед нами открыт полуостров. Если мы остановимся здесь, победа окажется половинчатой. Хан получил время увести двор и казну, но его войско рассеяно. Следует ударить прежде, чем татары снова соберутся.

Он провел пальцем по карте.

— Главные силы пойдут на Бахчисарай. Здесь, по донесениям разведки, находятся ханские склады и арсенал. Не обманывайтесь кажущейся легкостью. Нас ожидает не генеральное сражение, а степная война. Противник уничтожит корм, засыплет колодцы, будет тревожить обозы. Каждый переход придется оплачивать потом и кровью.

Генерал-майор Шпигель, осунувшийся после переправы через Сиваш, спросил:

— Есть ли вести от Бредаля?

— Эскадра направляется к Кезлеву. Если погода позволит, адмирал поддержит нас с моря. Но рассчитывать прежде всего следует на собственные силы. Войско должно двигаться быстро. Все пригодные запасы по пути брать под охрану. То, что нельзя вывезти и что может достаться хану, уничтожать.

Миних оглядел собравшихся.

— Я хочу, чтобы в Бахчисарае поняли: Перекоп был не случайностью. Россия способна войти в Крым, когда сочтет нужным.

После совета Артемий вышел наружу и с наслаждением вдохнул горячий, но все-таки свежий воздух. У палатки его ожидал Щепотьев. Он успел набить трубку и теперь прикрывал огонек ладонью.

— Куда на сей раз? — спросил он.

— В ханскую столицу.

— Стало быть, снова степь.

— Она самая.

— Далеко?

— Верст двести, если карты не врут.

Щепотьев выпустил дым и посмотрел на белое от зноя небо.

Выступили утром следующего дня. Сначала через ворота потянулись драгуны, следом пехотные полки, артиллерия и длинный обоз. Колонна растянулась на несколько верст. Последние телеги еще грохотали по перекопскому мосту, когда авангард уже превратился на горизонте в темную нить.

Артемий ехал возле артиллерийского парка. Колеса поднимали такую пыль, что к полудню лица людей стали одинаково серыми. Пыль скрипела на зубах, набивалась под воротник, оседала в воде. Лошади тяжело дышали. Приходилось часто останавливаться, проверять упряжь и подливать воду на раскаленные оси.

Крымская степь сперва поражала простором. Ковыль переливался под ветром, словно по земле бежали серебристые волны. Высоко парили орлы. В отдалении показывались лошади — то ли одичавшие, то ли оставленные хозяевами. Завидев войско, табун срывался с места и уходил к горизонту, пока не превращался в зыбкое пятно.

Но уже к исходу первого дня красота начала казаться обманчивой. Жилья почти не встречалось. Небольшие селения стояли пустыми: двери распахнуты, дворы выметены, очаги холодны. Жители ушли, забрав семьи, скот и все, что могли увезти. Колодцы находили засыпанными. Иногда на дне вместо воды обнаруживали падаль.

— Не пить, — приказал Артемий возле одного такого колодца. — Даже лошадей не подпускать.

Солдаты смотрели на мокрые от жажды камни и отходили с явной неохотой.

На третий день впереди заметили дым. Сначала над востоком поднялась тонкая серая струйка. Потом она разрослась, потемнела и легла поперек неба. Ветер принес запах горелой травы.

К полудню увидели огонь.

Пламя шло широким фронтом, пригибаясь к земле и вновь взлетая над сухим ковылем. Оно двигалось быстрее лошади. По колонне пробежал шум. Задние ряды напирали на передние, возницы разворачивали телеги, ругались, хлестали упряжки. Несколько солдат перекрестились.

Приказ Миниха передали по цепи почти сразу: обоз поставить в линию, вокруг войска выжечь траву.

Саперы и казаки поскакали навстречу пожару. Они поджигали степь в нескольких местах и быстро отходили. Встречный пал сперва казался безумием: теперь огонь надвигался с обеих сторон. Дым резал глаза, искры падали на мундиры и конские гривы. Однако расчет оказался верным. Две огненные полосы сошлись на выгоревшей земле, взметнулись, будто сцепившись, а затем начали слабеть.

Несколько часов спустя вокруг армии лежала черная равнина. Кое-где еще тлели кочки. От жара дрожал воздух. Солдаты шли по пеплу, оставляя за собой цепочки следов, и только к вечеру снова увидели нетронутую траву.

Дальше становилось тяжелее. Воды не хватало. Дневная жара сменялась холодными ночами. Татары избегали большого боя, но постоянно напоминали о себе. То на холме возникали несколько всадников и исчезали, едва к ним направлялся разъезд, то возле обоза находили убитого часового. Однажды ночью из темноты прилетели стрелы. Лошади заметались, оборвали привязи; пока их ловили, нападавших уже и след простыл.

Через несколько дней на юге проступили горы. Сначала их приняли за облака. Потом над дрожащим от зноя горизонтом отчетливо обозначились серые склоны.

— Добрались, — сказал Щепотьев.

Разведчики донесли, что хан покинул Бахчисарай. Его приближенные ушли вместе с ним, казну и часть запасов вывезли в горы. Конные отряды рассеялись по долинам и пока не решались преградить путь русской армии.

Миних велел ускорить марш.

Последние версты дались особенно трудно. Пехота шла, сбив ноги в кровь. Люди засыпали на коротких привалах, привалившись к ранцам. Больных сажали на телеги, но свободных мест почти не осталось. И все же приказы исполнялись без промедления. Вперед выдвинулись казаки и драгуны; артиллерия старалась не отставать, хотя на каменистых дорогах колеса ломались одно за другим.

Бахчисарай открылся неожиданно.

Колонна обогнула холм, дорога пошла вниз — и там, в зеленой долине, лежал город. Над садами возвышались белые минареты. Черепичные крыши теснились вдоль узких улиц, через Чурук-Су были переброшены каменные мосты.

После выжженной степи город казался чудом. Даже солдаты притихли.

— Вот, значит, какой он, — произнес кто-то за спиной Артемия.

Он поднял подзорную трубу. На улицах не было видно движения. Над несколькими домами вился дым от оставленных очагов, но ни пушек на высотах, ни татарской конницы у ворот разведка не обнаружила.

Авангард вошел в Бахчисарай без единого выстрела.

Город оказался почти пустым. В домах оставалась посуда, во дворах висело белье, на рынках валялись брошенные корзины. Одна дверь раскачивалась на ветру и мерно стучала о стену. Из жителей встречались лишь старики, больные и нищие, которым некуда было уходить. Они сидели у домов или брели вдоль стен, провожая русские колонны неподвижными взглядами.

Миних сразу приказал оцепить дворец, склады и мечети. На перекрестках поставили караулы. Полковым командирам предписали отвечать за порядок собственными чинами. Солдатам разрешалось брать воду и получать продовольствие только через назначенных фуражиров. Чужие дома без распоряжения открывать запрещалось.

Город подчинился военной мерности. По улицам проходили патрули, сменялись часовые, офицеры проверяли посты. Миних хотел показать и своим, и оставшимся жителям: в Бахчисарай вошла регулярная армия, а не бесконтрольная толпа.

Военный совет провели во дворце. Генералы собрались в зале с расписными стенами. Сквозь открытые окна доносился плеск воды во внутреннем дворе. В мирное время здесь, вероятно, принимали послов и решали судьбы пленников. Теперь на низком столе лежали русские карты, походные журналы и ведомости о больных.

Миних говорил без торжества:

— Столица взята, но удержать ее мы не сможем. Хан вывез казну. Продовольствия мало. В окрестностях большая часть колодцев испорчена, а наши пути сообщения растянулись от Перекопа на сотни верст.

Никто ему не возразил.

За последние дни число больных заметно увеличилось. Вода отдавала гнилью, жара не спадала даже ночью. В полковых лазаретах лежали люди с лихорадкой и резями в животе. Лекари требовали разводить подразделения по разным стоянкам, но в тесной долине это было почти невозможно. Еще неделя — и болезнь могла нанести войску больший урон, чем татарская конница.

— Мы заберем оружие и необходимые припасы, — продолжал фельдмаршал. — Все, что способно послужить неприятелю военной базой, должно быть уничтожено. Арсенал, склады и ханский дворец оставлять нельзя. Уходить будем через пять дней.

Артемий посмотрел в окно. Внизу, в тени галереи, вода стекала по камню в мраморную чашу. Приказ был понятен. И все же от мысли, что через несколько дней здесь останутся обгорелые стены, становилось тяжело.

Подготовку начали немедленно. Порох, оружие и пригодное железо отправляли в обоз. На складах составляли описи. Караулы следили, чтобы никто не отходил от назначенных участков. Затем саперы заложили заряды в арсенале, а во дворе дворца сложили связки сухого хвороста.

Первые пожары занялись вечером.

Огонь быстро нашел дерево под черепицей, побежал по перекрытиям, перебрался на галереи. Ночью дворец пылал так ярко, что на склонах вокруг долины проступили отдельные деревья. Резные решетки вспыхивали и рассыпались. Крыши проваливались с гулом, поднимая тучи искр. Потом взорвался арсенал. Земля дрогнула, над городом поднялся красный столб, и где-то в темноте посыпались камни.

Артемий стоял на возвышенности вместе со Щепотьевым. От жара пересыхали губы.

— Больно смотреть? — спросил старый офицер.

— Больно.

— А приказ верный?

— Верный.

Ни тот ни другой некоторое время не говорил.

Артемий вспомнил деревни на Украинской линии. Ему снова увиделись черные печные трубы посреди пепелищ, разбитые сундуки, детская обувь у колодца. После татарских набегов там порой не оставалось ни людей, ни скота. Тех, кого не убивали, гнали к морю и продавали.

Пять дней спустя армия вышла из Бахчисарая. За спиной оставались дымящиеся стены.

Обратная дорога не обещала спокойствия. Татары успели оправиться и теперь шли за колонной, не приближаясь к главным силам. Они нападали на отставшие телеги, тревожили ночные посты, обстреливали фуражиров. Их всадники появлялись внезапно, наносили короткий удар и исчезали в балках.

Артемий командовал арьергардом. Спал он урывками, не снимая сапог. Перед каждым привалом выбирал позиции для пушек, проверял дороги отхода и требовал, чтобы раненых сосчитали поименно. Отставшего человека в степи ожидала верная смерть или плен.

К Перекопу подошли в последних числах июля. Русский штандарт над башней увидели задолго до крепостного рва. После степи и бесконечных тревог это маленькое цветное пятно казалось обещанием отдыха.

За время отсутствия главных сил крепость изменилась. Проломы заделали, рвы расчистили, на валу появились новые площадки для орудий. В воротах стоял русский караул. Часовые вытянулись, приветствуя фельдмаршала.

Миних осмотрел укрепления в тот же день. Он прошел по валу, спустился к батареям, расспросил гарнизонного командира о порохе и воде. Увиденным остался доволен, хотя тут же потребовал усилить южный участок и перестроить две амбразуры.

Основным силам предстояло уходить на зимние квартиры. В Перекопе оставляли крепкий гарнизон, артиллерию и достаточный запас продовольствия. Турки могли попытаться вернуть ворота Крыма, и потому крепость следовало подготовить к долгой обороне.

Глава 76. Перекопское сидение

Армия снималась с места еще в темноте.

Сначала возле штабных палаток прогремел одинокий барабан. Ему ответил другой, потом третий, и вскоре весь лагерь пришел в движение. Между кострами метались денщики, обозные ругались из-за перепутанных телег, сонные солдаты затягивали ремни и искали в траве оброненные вещи. Кто-то никак не мог взнуздать лошадь. Она мотала головой, пятилась, едва не опрокинула поставленную на землю бочку и получила от хозяина такую брань, что засмеялись даже стоявшие рядом гренадеры.

К рассвету первые полки уже вышли в степь.

Они уходили медленно, тяжело, будто одна огромная многоногая тварь: пехота, конница, пушки, зарядные ящики, телеги с больными. Над дорогой поднималась пыль. Она оседала на лицах, забивалась под воротники и вскоре скрыла задние ряды колонны. До крепости еще долго доносились скрип колес и понукания возниц. Затем звуки стихли. Остался только ветер, шуршавший сухой травой.

Артемий поднялся на Ор-Капы, когда солнце показалось над степью. С верхней площадки было видно, как войско вытягивается вдоль дороги. Впереди уже ничего нельзя было различить, кроме мутного облака, а в хвосте обоза еще блестели медные части упряжи.

Вместе с армией уходили люди, с которыми он провел последние месяцы. Миних, Ласси, Шпигель, штабные офицеры, полковые инженеры, канониры. Еще вчера все они были рядом: спорили, ели за одним столом, требовали порох, фураж, подводы. Теперь Перекоп словно разом опустел.

Особенно странным казался лагерь. На вытоптанной земле остались круги от палаток, черные пятна костров, обрывки веревок. Между колеями валялась сломанная ложка. Какая-то собака бегала возле брошенной навески и беспокойно обнюхивала пустые котлы.

— Проводили? — спросил сзади Левашов.

Он поднялся по лестнице, шумно переводя дыхание, и остановился рядом. За лето генерал-майор располнел еще больше. Мундир туго сходился на животе, лицо налилось тяжеловатой краснотой. Однако взгляд у него оставался цепкий, и слабым человеком Левашова мог счесть только тот, кто не имел с ним дела.

Артемий кивнул в сторону степи:

— Последний обоз еще виден.

— Скоро и он скроется. Вот тогда поймем, что остались одни.

— Мы не одни. В крепости три тысячи.

— На бумаге, Артемий Сергеевич. — Левашов вытер платком шею. — А если убрать больных, обозных и тех, кто ружье держит лишь затем, чтобы не упасть, хорошо, если наберется две с половиной.

Он помолчал, глядя на дорогу, потом неожиданно усмехнулся:

— Помните Смоленск?

— Трудно забыть.

— Я тогда считал вас несносным человеком.

— А я вас.

— Ну, стало быть, сойдемся.

— В крепости два начальника — уже беда, — сказал Левашов. — Потому давайте сразу условимся. Стены, рвы и пушки ваши. Караулы, пайки и дисциплина мои. Если понадобится спорить, спорим наедине.

— Разумно.

— Вот и славно. А теперь покажите, где у нас проблемы.

Они начали осмотр крепости с южной стороны.

Даже беглого взгляда хватило, чтобы настроение у обоих испортилось. Вал, наскоро исправленный после взятия крепости, осел. После недавних дождей земля поползла в ров, обнажив старую каменную кладку. В одном месте вода промыла целую борозду, по которой неприятель при желании мог подобраться почти к брустверу. Деревянные крепления почернели от сырости. На углу бастиона из земли торчал расщепленный конец балки.

Артемий ткнул его сапогом. Дерево хрустнуло и осыпалось трухой.

— Это еще турецкая работа? — спросил Левашов.

— Турецкая. Но сгнило уже при нас.

— Быстро же.

На северном участке положение оказалось лучше. Сиваш прикрывал подступы, ров сохранил глубину, каменные части стены почти не пострадали. Зато частокол стоял криво. Несколько бревен можно было расшатать голыми руками, а в траншее у подножия вала скопилась вода.

Хуже всего выглядела сама башня Ор-Капы. Во время штурма по ней били особенно упорно. Край верхней площадки был разбит ядрами, парапет в двух местах осыпался, лестница держалась на честном слове. В нижнем ярусе пахло гарью, сырой известью и старым порохом. Там предполагалось устроить новый погреб, но сперва следовало заделать трещины и настелить пол, иначе бочки пришлось бы ставить прямо в воду.

Артемий вернулся в отведенную ему комнату только к вечеру. Не снимая мундира, сел за стол и принялся составлять опись. Бумаги не хватало, поэтому писал тесно, оставляя узкие поля. Отдельно отметил дерево, железо, веревки, известь, дерн. Получалось много. Гораздо больше, чем имелось в крепости.

Щепотьев принес свечи и поставил на стол миску с остывшей кашей.

— Хоть поешьте.

— Сейчас.

Щепотьев не ушел. Он знал цену этому «сейчас». Постоял возле двери, посопел, придвинул миску прямо на исписанный лист.

— Что ты делаешь?

— Спасаю государева инженера от голодной смерти.

Артемий хотел рассердиться, но передумал. Съел несколько ложек, не чувствуя вкуса, и снова взялся за перо.

Наутро работы начались.

Левашов выделил шесть сотен человек, хотя ворчал, что при таком расходе людей ему некем будет выставлять караулы. Солдаты пошли разбирать поврежденные участки, углублять ров и плести габионы. В степь отправили команды за хворостом и камышом. Годные бревна вытаскивали из покинутых турецких строений; Артемий разрешил разбирать только те дома, где никто не жил.

Трудились до сумерек. Земля еще сохраняла летнее тепло, пыль забивалась в глаза. Через несколько дней ладони у солдат покрылись волдырями, а те, кто таскал камень, стер плечи до крови. Роптали, конечно.

Дни стали похожи один на другой. Подъем, обход, разбор работ, ругань из-за материалов. Потом снова вал, ров, башня. По вечерам — расчеты при коптящей свече. Артемий спал урывками.

Однажды Щепотьев застал его на верхней площадке Ор-Капы после полуночи. Артемий сидел у стены, положив рядом трубку, и разглядывал чертеж, хотя в темноте на бумаге уже ничего нельзя было разобрать.

— Третью ночь почти не ложитесь, — сказал Щепотьев.

— Не спится.

— Внизу койка. На ней спится гораздо удобнее.

— Закончу южный бастион и лягу.

Но южный бастион все не был готов. Под старой облицовкой обнаружилась пустота, засыпанная мусором. Пришлось разбирать часть склона. Затем обвалился край рва. Когда наконец укрепили его, треснула одна из орудийных площадок. Артемий перестал загадывать, к какому дню они управятся.

В середине августа со стороны Крыма показался обоз.

Казачий дозор заметил его утром. С башни долго всматривались в пыль, опасаясь обмана, пока не различили русские знамена. Это шли подводы из Кафы, сопровождаемые небольшим отрядом.

В крепости обоз встретили почти как победоносную армию. Он привез муку, пшено, гречневую крупу, солонину и несколько бочек капусты. Узнав о капусте, Левашов собственноручно отправился пересчитывать бочонки.

— Если хотя бы один исчезнет, — объявил он кладовщику, — отправлю виновного чистить ров без сапог.

Угроза подействовала. Капусту приняли по описи и заперли. Для гарнизона, где уже появились первые люди с распухшими деснами, она была ценнее вина.

С обозом приехал поручик Державин. Он выглядел так, будто попал на войну только вчера: гладкое юное лицо, тщательно завитые волосы, мундир без единого пятна. Даже сапоги сохранили блеск, хотя дорога из Кафы была пыльной.

Поручик отыскал Артемия возле артиллерийских позиций и замер перед ним, вытянувшись так, что подбородок задрался вверх.

— Ваше превосходительство, поручик Державин. Доставил депеши от фельдмаршала.

— Давайте.

Державин вынул пакет, завернутый в промасленное полотно. Пока Артемий ломал печать, поручик смотрел на пушки, на изрытый вал, на солдат с корзинами. Энтузиазм на его лице слегка померк. Видимо, Перекоп представлялся ему иначе.

В депеше сообщалось, что турки собирают силы и могут предпринять попытку вернуть крепость. Особое внимание следовало обратить на подступы со стороны Сиваша. Перекоп предписывалось удерживать при любых обстоятельствах.

— Когда подойдут главные силы? — спросил Артемий.

— Не ранее весны. Армия расходится на зимние квартиры.

— Значит, не подойдет никто.

Поручик замялся:

— Фельдмаршал уверен в гарнизоне.

— Это приятно слышать.

Когда молодой офицер ушел, Щепотьев спросил:

— Плохие вести?

— Обыкновенные. Турки придут, помощи не будет, держаться велено до весны.

— А хорошие есть?

— Капусту привезли.

Сентябрь выдался сухим. Это спасло работы. Земля не расползалась под ногами, и южный бастион удалось привести в порядок. На нем установили шесть пушек. Две старые, еще турецкие, пришлось заново посадить на лафеты; остальные перетащили с менее опасных участков. Орудийные площадки выровняли, под колеса уложили толстые доски.

Зворыкин, назначенный командовать батареей, принял пушки придирчиво. Он лазил под лафеты, проверял чеки, ощупывал стволы и бранился на канониров.

— Вы жерло чем чистили? Шапкой? А здесь что? Земля? Небось картошку сажать собрались.

Зворыкин говорил почти не повышая голоса, но канониры боялись его больше, чем крикливых офицеров.

Пристрелку проводили два дня. Артемий отмечал попадания, менял углы, заставлял повторять выстрелы. После шестого залпа одна из пушек откатилась слишком далеко и едва не сшибла заряжающего.

— Упоры переставить, — приказал он.

— Держат пока, — возразил Зворыкин.

— Пока держат, но во время боя не удержат.

Зворыкин пожал плечами, но спорить не стал. К вечеру упоры переделали.

Одновременно укрепили северную стену, заменили часть частокола и расчистили траншею. На Ор-Капы появилась новая сигнальная мачта. Ее собирали из двух стволов, скрепленных железными полосами, потому что подходящего цельного дерева в крепости не нашлось.

В конце сентября дозоры начали приносить тревожные известия.

Сначала видели трех всадников далеко на юге. Те не приближались и скрылись, едва казаки двинулись к ним. Через два дня показалось уже около десятка. Ночью на западной стороне обнаружили следы: несколько десятков коней прошли вдоль Сиваша, затем повернули обратно.

Левашов изучал карту в комендантской. На столе стояла кружка с давно остывшим сбитнем, а возле подсвечника лежал кусок хлеба, к которому генерал-майор не притронулся.

— Считают пушки, — сказал он.

— И караулы.

— Когда полезут?

— До морозов. Дороги раскиснут — им станет труднее. Стало быть, ударят раньше.

Левашов провел пальцем по линии укреплений.

— Я добавлю ночные патрули.

— Добавьте, но людей не изматывайте. Турки могут показываться нарочно, чтобы мы месяц не спали.

В октябре зарядили дожди. Они шли сутками, то мелкие и занудные, то тяжелые, с ветром. Степь размокла. Колеса телег вязли по ступицы, глина налипала на сапоги огромными комьями. Солдаты возвращались с караулов мокрые, злые и дрожащие от холода.

Тогда же в крепости разошлась лихорадка.

Лазарет занимал бывший караван-сарай. Помещение было просторным, но темным и сырым. Больные лежали на нарах в два яруса, а когда мест не хватило — прямо на соломе у стен. Пахло потом, уксусом, дымом и нечистотами. Над этим стоял непрерывный гул: кашель, стоны, бессвязные разговоры людей в жару.

Лекарь, старый немец по фамилии Беккер, встретил Артемия у входа.

— Я не могу здесь лечить, — объявил он вместо приветствия. — Здесь один заболевает, десять получают его болезнь. Мне нужен другой барак.

— Другого нет.

— Тогда постройте.

— Из чего?

Беккер рассердился и перешел на немецкий. Артемий понял не все, но общий смысл был ясен: воевать русские умеют лучше, чем устраивать госпитали, а начальство вспоминает о лекаре лишь тогда, когда умирает половина полка.

— Покажите самых тяжелых, — сказал Артемий, переждав брань.

После осмотра он приказал очистить старый склад возле северной стены и перевести туда лихорадочных. Крышу кое-как залатали парусиной, сложили две печи. Левашов выделил больным дополнительную крупу и велел чаще выдавать капусту.

За октябрь гарнизон потерял почти полторы сотни человек, хотя турки еще ни разу не выстрелили по стенам.

Они появились в середине месяца.

Утром часовой на башне заметил движение на юге. Сначала из тумана выступили отдельные всадники, затем целая широкая цепь. Турок было около двух тысяч. Они двигались без спешки, держась за пределами ружейного огня. За конницей тащили несколько легких пушек.

В крепости ударили тревогу.

Солдаты выбегали из казарм, застегивая мундиры на ходу. Канониры покатили к орудиям зарядные ящики. Кто-то уронил ядро; оно глухо застучало по доскам и едва не придавило ногу барабанщику.

Артемий поднялся на башню. Ветер рвал полы его мундира. В подзорную трубу он видел, как турки разворачивают пушки. Движения у них были неторопливые, почти показные.

Первое ядро не долетело до рва и зарылось в грязь. Второе ударило в склон вала, обдав стоявших наверху комьями земли.

— Южной батарее приготовиться, — приказал Артемий. — Без команды не стрелять.

Зворыкин ждал. Турки дали еще несколько выстрелов, почти не причинив вреда, а затем конница двинулась ближе.

— Теперь.

Шесть пушек ударили не одновременно, но с небольшим разрывом. Башня дрогнула. Дым на мгновение закрыл степь. Когда его отнесло ветром, стало видно, что турецкая цепь смешалась. Один конь бился на земле, другой носился без седока.

Второй залп лег точнее. Турки отвели пушки и отступили. Преследовать их Левашов запретил.

— За ворота не выходить, — повторял он. — Им только этого и надо.

На следующий день неприятель появился с запада, ближе к Сивашу. Там местность считалась неудобной для атаки, но именно поэтому охранялась слабее. Артемий перебросил туда две пушки, поставил дополнительную роту и велел ночью не разводить огня на валу.

Турки постреляли издали и снова ушли.

Настоящая попытка случилась через неделю, перед рассветом. Ночь была сырая, безлунная. С Сиваша тянуло гнилой водой. Часовые слышали только ветер да редкие всплески у берега.

Турки подошли к южному бастиону почти бесшумно. Передовые успели спуститься в ров, прежде чем один из них задел металлическим наконечником лестницы о камень. Часовой крикнул и выстрелил. Пуля ушла в темноту, но крепость проснулась мгновенно.

На бастионе запылали фитили. Солдаты заняли бруствер. Из рва уже неслись крики, лестницы ударялись о склон.

Зворыкин стоял у крайней пушки без шапки. Его седые волосы намокли и прилипли ко лбу.

— Не стрелять, — говорил он канонирам. — Ждать. Еще ждать.

Турки показались над краем рва. Кто-то успел вскарабкаться на осыпавшийся участок и закричал, призывая остальных.

— Пли.

Картечь ударила почти в упор.

Перед бастионом словно прошел резкий порыв. Люди и лестницы повалились назад. Вторая пушка выстрелила вслед первой, затем третья. Ров наполнился дымом. Из темноты отвечали ружья, пули стучали в дерево и свистели над головами.

Схватка продолжалась недолго. Не сумев закрепиться на склоне, турки отхлынули. Когда рассвело, в степи еще виднелись группы отступавших всадников, но пехота уже исчезла.

На валу оказалось трое убитых и девять раненых. Один канонир сидел возле пушки, прижимая ладонь к разорванному уху, и уверял, что с ним все в порядке. Внизу, у рва, лежали турецкие тела.

Левашов пришел на бастион в накинутой поверх ночной рубахи шинели. Увидев его, Зворыкин впервые за утро улыбнулся.

— Ваше превосходительство, сапоги забыли.

Левашов посмотрел вниз. На нем действительно были домашние туфли, заляпанные грязью.

После боя Артемий приказал собрать раненых. Убитых похоронили к вечеру. Среди оставленного оружия нашли два знамени, несколько лестниц и небольшую медную пушку. Ее турки бросили возле рва, когда отступали.

Зворыкин долго осматривал ствол, счищал рукавом грязь, разглядывал клеймо.

— Французская, — сказал он. — Работа хорошая. Легкая.

— Стрелять будет?

— Будет. Лафет надо новый.

— Сделайте.

Зворыкин погладил пушку почти ласково.

— Не поскупился султан.

После неудачного штурма турки исчезли. Несколько дней дозоры видели вдали небольшие разъезды, потом пропали и они. Артемий не верил в окончательный отход и держал людей наготове, но степь оставалась пустой.

В ноябре пришли морозы. Лужи схватились льдом, размокшая земля затвердела. Сначала этому обрадовались: можно было не тонуть в грязи. Через неделю холод усилился, и работать стало невозможно. Лопаты отскакивали от промерзшего грунта, как от камня. У солдат трескалась кожа на руках. Ветер пробирался сквозь мундиры и выдувал тепло из казарм.

Гарнизон перешел на зимнее положение. Заделали щели, проверили печи, распределили дрова. Их было мало, поэтому топили скупо. Солдаты спали, не снимая одежды, укрываясь шинелями по двое. Днем чинили сапоги, латали мундиры, чистили ружья. В свободное время вырезали ложки, играли в кости, спорили из-за табака.

Артемий поселился в нижнем ярусе башни. Комната была тесной, с каменными стенами и одним узким окном. В сильный ветер из него тянуло так, что пламя свечи ложилось набок. Печь дымила, зато стол был достаточно большим, чтобы разложить чертежи.

По вечерам Артемий писал домой.

Анне-Марии он рассказывал о степи, о башне, о французской пушке и о том, как Щепотьев спас мешок муки от крыс. О болезнях и погибших почти не упоминал.

Письма складывались в ящик. Отправить их было не с кем. Ближайшая надежная оказия ожидалась только весной, но Артемий все равно писал. Иногда ему казалось, что расстояние до дома уменьшается, пока перо скрипит по бумаге.

В декабре разыгралась метель. Снег шел двое суток, хотя прежде зима была почти бесснежной. Ветер гудел в бойницах, тряс ставнями. Караулы меняли чаще обычного: человек замерзал на валу за час.

Однажды ночью к Артемию пришел Щепотьев. Он принес кувшин горячей воды, поставил возле печи и сел на лавку. Обычно Щепотьев находил повод для разговора сразу, теперь же молчал. Смотрел на огонь, тер ладони.

— Что случилось? — спросил Артемий.

— Ничего.

— Тогда отчего лицо такое?

Щепотьев вздохнул:

— Думаю я. Времени теперь много, вот и думаю. Сидим здесь, ждем весны. А весной что? Турки опять придут? Армия пойдет дальше? Нас оставят или заберут? И вообще… удержимся ли?

— До сих пор удержались.

— До сих пор они толком не наваливались.

— Значит, будем готовы, когда навалятся.

За стеной завыл ветер. В дымоходе что-то загремело, печь на мгновение выплюнула в комнату клуб дыма.

Щепотьев передвинулся ближе к огню.

— Я ведь когда-то решил уйти в отставку, — сказал он. — Еще при покойном государе. Помните?

— Помню.

— Надоело тогда все. Походы, смотры, начальники. Думал, куплю домик, заведу огород. Может, пчел. А вы сказали: «Куда ты пойдешь? Через месяц сбежишь со своего огорода».

— Так бы и случилось.

— Не знаю. Может, привык бы.

— Да ты лука от чеснока не отличишь.

Щепотьев рассмеялся, но сразу снова посерьезнел.

— Вы уговорили меня остаться. И вот я здесь. На краю земли, в турецкой башне. Снаружи метель, весной опять война. А знаете, Артемий Сергеевич, я не пожалел.

— Рад слышать. Я тоже.

Зима тянулась медленно. Турки не приходили. Порой над степью замечали дым, но высланные казаки никого не находили. Гарнизон жил от выдачи пайка до смены караула. На Рождество Левашов распорядился выдать по чарке водки и разрешил после службы не проводить учений. В лазарете стало просторнее: часть больных поправилась.

К февралю начали кончаться дрова. Разобрали еще два пустых строения. Когда Левашов предложил пустить на топливо старую конюшню, Артемий воспротивился: весной она понадобится для лошадей. Спорили долго, наконец решили снять только крышу над дальним крылом.

Первые перемены заметили в марте. Днем с карнизов закапало. Снег осел, почернел, а потом за несколько суток почти исчез. По степи побежали ручьи. Земля снова размокла, зато воздух уже пах не морозом, а сырой травой.

Однажды утром казачий разъезд привез гонца. Его лошадь была в мыле, сапоги покрыты засохшей грязью. Гонец передал пакет, и Левашов вскрыл его прямо во дворе, не дойдя до канцелярии.

Миних собирал войска. Армия выступала из Петербурга и должна была подойти к Перекопу в мае.

Новость разнеслась по крепости прежде, чем комендант успел отдать приказ. Солдаты переговаривались у казарм, артиллеристы требовали подробностей, кто-то уже уверял, что война кончится к осени. Никто не знал, откуда взялась эта уверенность, но после зимнего безмолвия люди готовы были верить чему угодно.

Артемий поднялся на Ор-Капы.

За холодные месяцы степь изменилась. Между прошлогодней травой пробивалась молодая зелень. В низинах блестела вода. Далеко на юге двигались темные точки — вероятно, стадо, хотя часовой принимал их за конницу.

Артемий положил руки на холодный камень парапета и посмотрел в сторону дороги, по которой несколько месяцев назад ушла армия. Вскоре она вернется.

Впервые за долгие месяцы он почувствовал спокойствие.

Перекоп удержали.

Глава 77. Поход к Очакову

Весна 1737 года пришла довольно рано.

В низовьях Днепра едва успела подсохнуть земля, а степь уже покрылась молодой травой. Несколько недель она зеленела так ярко, что глазам становилось больно смотреть на нее. Потом внезапно ударила жара. Ветер сделался сухим, трава пожелтела, мелкие речушки обмелели, и над дорогами с утра до ночи стояла пыль.

Армия собиралась медленно.

Полки подходили к Переволочной с разных сторон. Одни зимовали на Украине, другие спешили из центральных губерний, третьи снимали с гарнизонной службы. Вместе с пехотой тянулись драгуны, казаки, калмыки, обозные команды, артиллерийские служители и мастеровые. За ними двигались тысячи телег с мукой, крупой, сухарями, порохом, ядрами, инструментом и фашинным лесом.

На бумаге всё выглядело внушительно. Миних мог вывести в поход несколько десятков тысяч регулярного войска, не считая казаков и вспомогательных отрядов. На деле значительная часть людей была занята при обозах, лошадях, переправах и складах. Каждый дневной переход съедал припасы, изнашивал упряжь и оставлял позади заболевших.

К Очакову предстояло доставить не только армию, но и осадную артиллерию. Без тяжёлых пушек и мортир крепость взять было почти невозможно. Однако каждое такое орудие требовало лошадей, запасных колёс, пороховых фур, ядер и людей. Одно сломанное колесо задерживало целую колонну. Один павший конь заставлял перекладывать груз, а если телега опрокидывалась в балке, за ней вставал весь обоз.

Артемий Воронцов прибыл под Переволочную в середине апреля.

Последние вёрсты он ехал молча. Щепотьев, державшийся рядом, дважды пытался завести разговор, но, не получив ответа, отстал на полкорпуса. Зворыкин тоже не беспокоил. Все трое устали после зимы и долгой дороги, хотя каждый делал вид, будто ничего особенного не произошло.

Лагерь начинался далеко от реки. Сперва показались конские табуны, затем обозы, ряды палаток и землянок. Между ними сновали солдаты, денщики, мастеровые и маркитанты. Где-то спорили из-за недовезённого овса, где-то чинили лафет, где-то барабанным боем собирали полк на учение. На берегу плотники сколачивали паромы. По воде ходили лодки с канатами и бочками.

Стоял такой шум, что приходилось повышать голос.

— Вот она, великая армия, — произнёс Щепотьев, глядя, как десяток солдат пытается вытащить из грязи застрявшую фуру.

— Без обоза победа не придет, — подметил Артемий.

Он соскочил с коня и поморщился. Ноги затекли, поясница ныла. Зима не прошла бесследно: лицо осунулось, в волосах прибавилось седины. Зворыкин оглядел его, но промолчал.

Денщик успел принять повод, когда возле палаток появился адъютант Миниха.

— Его сиятельство просит господина Воронцова к себе.

— Сейчас?

— Немедленно.

Щепотьев усмехнулся:

— Хоть бы поесть дали.

— Поедите за меня.

Артемий поправил мундир, стряхнул дорожную пыль с рукава и направился к ставке фельдмаршала.

Миних расположился в просторной палатке неподалёку от переправы. Внутри стояли длинный стол, складные стулья и два сундука с бумагами. Почти всё место занимали карты. Одни лежали на столе, другие были приколоты к парусине, третьи сворачивались на земле под ногами.

Кроме фельдмаршала, в палатке находились генерал-аншеф Леонтьев, принц Гессен-Гомбургский, артиллерийские офицеры и несколько генералов. Спор уже шёл полным ходом.

— Наконец-то, — сказал Миних, увидев Артемия. — Подойдите сюда.

Он выглядел бодрым, хотя под глазами залегли тёмные круги. Фельдмаршал говорил быстро, перескакивая с русского на немецкий и обратно. Его раздражало всё: медлительность интендантов, недостаток лошадей, плохие карты и генералы, которые вместо решения приносили ему новые затруднения.

Артемий поклонился и встал у стола.

На карте были обозначены Днепр, Буг, Березань и подступы к Очакову. Между реками простиралась степь. Немногочисленные селения не могли прокормить огромную армию, а колодцы часто находились далеко друг от друга.

Миних провёл пальцем по намеченному пути.

— Основные силы переправим здесь. Дальше двинемся несколькими колоннами, но не слишком далеко одна от другой. Татары попытаются ударить по обозу.

— Ударят непременно, — сказал Леонтьев. — Особенно когда войско растянется на марше.

— Потому обоз следует разделить, — возразил принц Гессен-Гомбургский. — Иначе первая же балка остановит всех.

— Разделим — дадим татарам возможность разбить его по частям.

Разговор опять сделался беспорядочным. Каждый знал, чего делать нельзя, но никто не мог предложить путь без опасности.

Миних выслушал всех и повернулся к Артемию:

— Что скажете?

Артемий склонился над картой.

— Дело не только в татарах. Если пойдём одной дорогой, передовые полки выпьют воду прежде, чем подойдут остальные. В прошлом походе людей губил не неприятель, а жажда. Нужно заранее выслать команды к колодцам, очистить их и углубить. Где возможно — устроить запруды. Воду везти в бочках, но не сваливать все бочки в один обоз.

— Лошадей и так не хватает, — заметил артиллерийский генерал.

— Без воды лошадей станет ещё меньше.

Миних нетерпеливо постучал карандашом по столу.

— Продолжайте.

— Тяжёлую артиллерию надо поставить ближе к середине колонны. Не в хвост. Если её оставить позади, к Очакову подойдёт пехота, но нечем будет разбивать укрепления. Впереди пустить казаков и калмыков. Они осмотрят балки и прикроют команды, занятые колодцами. По сторонам обоза — драгун. Пехотные полки на каждом привале должны становиться так, чтобы при тревоге не перестраивать весь лагерь.

Леонтьев проворчал:

— Хорошо говорить. Попробуйте заставить обозных каждый вечер ставить телеги по линейке.

— По линейке не требуется. Нужно, чтобы телеги образовывали прикрытие, а не свалку.

Некоторые офицеры улыбнулись. Леонтьев нахмурился, но возражать не стал.

Артемий указал на нижнее течение Днепра.

— Чем ближе к Очакову, тем труднее будет снабжение. Нельзя рассчитывать, что степь прокормит армию. Весь хлеб придётся нести с собой или подвозить по реке. Следует заранее приготовить суда и устроить промежуточные склады. Иначе после взятия крепости окажется, что удерживать её нечем.

— Сперва надо взять, — сказал принц Гессен-Гомбургский.

— Об удержании крепости следует думать заранее.

Миних посмотрел на него внимательнее.

— Вы полагаете, осада затянется?

— Не знаю. Карты Очакова ненадёжны. Численность гарнизона тоже известна только приблизительно. Но Яхья-паша не отдаст крепость после нескольких выстрелов. Турки понимают её значение не хуже нас.

Фельдмаршал кивнул.

Очаков стоял возле Днепровско-Бугского лимана и прикрывал морские пути к устьям Днепра и Буга. Неподалёку находился Кинбурн. Вместе обе крепости запирали проход в лиман и позволяли османам держать под наблюдением весь край. Пока турецкие пушки смотрели на фарватер, говорить о прочном утверждении России на Чёрном море было рано.

В Петербурге ждали решительного успеха. После крымского похода прошлого года Миних нуждался в победе, которую нельзя было бы назвать простым разорением татарских селений. Взятие Очакова давало такую победу.

Только крепость не собиралась становиться удобным подарком.

Совещание продолжалось до вечера. Обсуждали число фур, устройство переправ, порядок движения артиллерии и нормы выдачи сухарей. Миних несколько раз менял распоряжения, сердился, возвращался к прежнему плану и снова требовал расчётов.

Артемий вышел из палатки уже в сумерках.

Щепотьев ждал возле костра. Перед ним стоял котелок с остывшей кашей.

— Я велел оставить вам, — сказал он. — Хотя Зворыкин трижды на неё покушался.

— Где он?

— Пошёл устраиваться. И ещё вашего сына видел.

Артемий поднял голову.

— Петра?

— Его. Сапёры на берегу готовят фашины и лестницы. Хотел явиться, но ему приказали принимать инструмент.

Артемий молча взял ложку.

Увидеться с сыном удалось только на следующий день. Пётр пришёл сам, когда Артемий вместе с артиллерийскими офицерами проверял ведомости.

Он возмужал. Его движения стали увереннее, а взгляд — спокойнее. На мундире виднелись следы земли и смолы.

— Здравствуй, отец.

Артемий отложил бумагу и обнял его.

— Здравствуй. Давно здесь?

— С февраля. Сперва чинили повозки, теперь готовимся к походу.

— Твоя рота укомплектована?

— Людей хватает. Хорошего инструмента мало. Лопат привезли много, но железо дрянное. После нескольких ударов гнутся. Кирок ещё меньше.

— Подай ведомость через инженерное управление.

Пётр усмехнулся:

— Уже подавал. Мне ответили, что все просят одно и то же.

— Значит, проси снова.

На этом наставление закончилось. Оба чувствовали неловкость. Им хотелось поговорить не о лопатах и ведомостях, однако рядом стояли офицеры, ждали писари, а из ставки уже прислали новое распоряжение.

— Береги людей, — сказал Артемий.

— Постараюсь.

— Себя тоже.

Пётр кивнул и ушёл.

Артемий проводил его взглядом, затем опять придвинул бумаги. В походе родство ничего не меняло. Сапёрная рота оставалась сапёрной ротой, инженер-капитан — одним из многих офицеров. Если настанет время идти под огонь, никто не отведёт Петра в сторону только потому, что его отец сидит на совещаниях с фельдмаршалом.

В конце апреля армия начала движение.

Переправа через Днепр заняла несколько дней. На паромы сперва грузили пехоту и лёгкие пушки, потом потянули тяжёлую артиллерию. Лошади пугались качки, вставали на дыбы, рвали поводья. Одна повозка с ядрами сорвалась с настила и ушла в воду. Возчики кричали, солдаты тянули канаты, офицеры бранились.

Миних торопил всех, но одна поспешность не могла расширить реку или умножить число паромов.

Артемий почти постоянно находился возле фельдмаршала. По утрам он получал донесения от инженерных команд и артиллерии, днём объезжал переправы, вечером возвращался к картам. Всё приходилось проверять дважды. В одной ведомости числилось триста лопат, в другой — двести сорок. Пороховые бочки, отправленные в один полк, находились в другом. Из сорока подвод, назначенных для мортирных бомб, шесть оказались неисправны, а ещё четыре куда-то исчезли.

— Их не татары украли, — сказал Щепотьев. — Наш человек сперва украдёт, потом составит бумагу, что подвод никогда не существовало.

— Найдите.

— Подводы или человека?

— И то и другое.

В степь вступили широким фронтом. Впереди рассыпались казаки. За ними шла пехота, прикрывая артиллерию и обозы. Драгуны держались на флангах. Каждый вечер армия останавливалась лагерем, выставляла рогатки, караулы и пушки.

Первые переходы дались легко. Земля ещё хранила весеннюю влагу, в балках попадалась вода, лошади находили траву. Солдаты шутили, пели песни, спорили, кому первому доведётся увидеть море.

Потом погода переменилась.

Солнце поднялось над степью и словно остановилось. Днём не было спасения ни в палатках, ни под телегами. Железные части оружия нагревались, вода в бочках становилась тёплой и отдавала деревом. Пыль забивалась в рот, скрипела на зубах, покрывала лица серым налётом.

Колодцы не успевали наполняться. Передовые части вычерпывали их до дна, и следующим приходилось ждать. Иногда вода оказывалась солоноватой или тухлой, но пили и такую.

Начался падёж лошадей.

Животные слабели внезапно. Ещё утром тянули повозку, а к полудню останавливались, тяжело дышали и опускались на передние ноги. С них торопливо снимали упряжь, груз перекладывали на другие фуры. Туши оставались возле дороги. Через день над ними уже кружили птицы.

Люди тоже заболевали. Одни мучились животом, других валили горячка и солнечные удары. На каждом привале возле лекарских палаток выстраивалась очередь.

Миних не желал замедлять движение.

— Если остановимся, потеряем больше, — говорил он на очередном совещании. — Турки получат время усилить Очаков, хан соберёт орду, а жара всё равно никуда не денется.

— Люди отстают, — возразил Леонтьев. — Полки теряют строй не в бою, а на дороге.

— Подтянуть отставших. Телеги разгрузить.

— Что бросать?

— Всё, без чего можно дойти до крепости.

Артемий слушал молча. На столе лежали ежедневные донесения. В них не было ни одного большого несчастья, только сотни мелких: сорок заболевших, двенадцать пропавших лошадей, две разбитые фуры, один пересохший колодец. Но эти мелочи складывались в силу, опаснее неприятельской конницы.

— Осадный запас не трогать, — сказал он. — Если бросим инструмент и порох, всё нынешнее движение потеряет смысл.

— А что предлагаете оставить? — спросил Миних.

— Часть офицерского обоза. Лишние палатки, сундуки, столовую посуду.

В палатке стало тихо.

Принц Гессен-Гомбургский усмехнулся:

— Солдатский котёл, значит, нужен, а генеральский сундук мешает?

— Солдатский котёл кормит артель. Генеральский сундук — одного генерала.

Миних несколько мгновений смотрел на Артемия, затем рассмеялся.

— Начните с моего обоза. Оставьте одну палатку, бумаги и необходимую одежду. Остальное отправить назад.

После этого спорить стало труднее. В тот же день часть тяжёлых экипажей отделили от армии. Офицеры ворчали, но подчинились.

Татарская конница показалась через неделю.

Сначала казаки заметили вдали пыль. Потом на возвышенностях появились всадники. Они не приближались к основным силам, кружили по краям, ловили отставших, пытались угнать лошадей. Несколько раз татары нападали на команды, посланные за водой и фуражом.

Большого сражения хан не принимал. Он ждал, когда русские растянутся или потеряют порядок.

Однажды тревога поднялась перед самым закатом. Несколько сотен татар налетели на задний обоз, перебили погонщиков и попытались увести повозки. Драгуны ударили им во фланг. Началась короткая, беспорядочная рубка. Татары отступили так же быстро, как появились, оставив на земле несколько тел.

Потери были небольшими, но ночью лагерь почти не спал.

Наутро Миних собрал генералов.

— Они проверяют нас, — сказал фельдмаршал. — Следующий удар будет сильнее.

— Нужно уменьшить расстояние между колоннами, — предложил Леонтьев.

— Тогда они смешаются у первого же ручья.

Артемий развернул схему вчерашнего движения.

— Татары нашли промежуток здесь. Задний обоз отстал почти на версту, потому что две пушки застряли в балке. Пока артиллерию вытаскивали, передовые полки ушли. Следует назначить отдельные команды для трудных мест. Они будут готовить спуски до подхода колонн.

— Откуда взять людей? — спросил один из генералов.

— Из тех, кого потом придётся посылать отбивать обоз.

Миних поддержал предложение. С этого дня вперёд высылали не только разведку, но и сапёров. Они расширяли проходы, укрепляли топкие места хворостом, срывали крутые края балок. Работа казалась незаметной, однако колонны стали останавливаться реже.

Пётр со своей ротой находился при одной из таких команд. Артемий видел сына всего дважды — издали. Оба раза тот был занят и не подходил. Это даже успокаивало. Пока человек работает, некогда думать о том, что ждёт впереди.

Чем ближе армия подходила к Бугу, тем тревожнее становились донесения. Разведчики сообщали, что в Очаков свозят продовольствие и боеприпасы. Гарнизон усиливают янычарами. Турки чинят укрепления, расчищают рвы и готовят предместье к обороне.

О численности неприятеля говорили разное. Одни называли восемь тысяч, другие — пятнадцать. Считали не только регулярных воинов, но и вооружённых жителей. Достоверно было известно одно: Яхья-паша не собирался капитулировать. Он знал намерения русской армии и готовил оборону крепости.

Глава 78. Осада Очакова

В последних числах июня русская армия подошла к Очакову.

После бесконечной степи крепость показалась почти внезапно. Впереди блеснула вода лимана, над плоским берегом поднялись стены, башни, земляные укрепления и крыши предместья. На бастионах темнели орудия. За ними развевались османские знамёна.

Солдаты останавливались и смотрели.

Для многих море было непривычным зрелищем. Вода уходила к горизонту, сливаясь с выцветшим небом. От неё тянуло сыростью и солью. После пыльного похода этот ветер казался прохладным, но радость быстро прошла.

Турецкая пушка дала выстрел.

Ядро не долетело и упало в землю перед русскими передовыми частями. Через несколько мгновений ударило второе орудие.

— Поздоровались, — сказал Щепотьев.

Артемий поднёс зрительную трубу к глазам.

Очаков оказался сложнее, чем на старых чертежах. Перед главной крепостью лежало укреплённое предместье. Подступы прикрывали ров, вал и отдельные батареи. Со стороны лимана турки могли получать помощь судами. У русских не было полного господства на воде, поэтому обычная долгая блокада не обещала лёгкого успеха.

К вечеру Миних созвал совет.

Генералы собрались усталые, покрытые степной пылью. Никто ещё толком не устроился. За палаткой кричали обозные, и время от времени доносился далёкий пушечный выстрел.

Миних стоял над планом крепости.

— Мы дошли. Теперь надо решать, как брать.

— Сперва окружить, — сказал Леонтьев. — Занять дороги к Бендерам и прикрыться от татар.

— Полностью окружить не сможем. Остаётся лиман.

— Тогда ставить батареи и разбивать стены.

Артиллерийские офицеры заговорили все сразу. Одни предлагали сосредоточить огонь против южного участка, другие — бить по предместью, третьи хотели сперва подавить турецкие батареи.

Миних выслушал их и спросил Артемия:

— Ваше мнение?

— Немедленный приступ будет дорого стоить. Мы не знаем глубины рва и состояния укреплений. Нужно провести разведку, устроить лагерь и поставить батареи. Главный удар удобнее наносить с суши, но сперва придётся овладеть наружными укреплениями.

— Сколько времени?

— На правильную осаду — недели.

Фельдмаршал помрачнел.

Недели у него не было. Армия уже потеряла множество лошадей. Продовольствие расходовалось быстрее расчётного. В жару болезни могли за несколько дней сделать то, чего не сумели татары. Чем дольше русские стояли под Очаковом, тем больше времени получали османы для сбора войск.

— А если не вести правильную осаду? — спросил Миних.

— Тогда придётся платить людьми.

— На войне всегда платят людьми.

В палатке опять наступила тишина.

Миних прошёлся от стола к входу и обратно.

— Начинайте батареи. Сегодня же. Проведите разведку рва. Завтра решим.

Ночью сапёры вышли вперёд.

Работали без факелов. Лопаты входили в сухую землю с глухим стуком. Грунт оказался твёрдым, местами каменистым. Землю ссыпали в мешки и корзины, устраивая прикрытие. Солдаты говорили шёпотом. Каждый громкий звук казался опасным.

Турки обнаружили работы ещё до рассвета.

С крепости ударили пушки. Первые ядра прошли выше. Потом огонь стал точнее. Одно ядро врезалось в насыпь, осыпав людей землёй. Другое ударило в телегу с фашинами и разнесло колесо.

Никто не побежал.

Сапёры прижимались к земле, пережидали выстрел и снова брались за лопаты. Офицеры ходили вдоль работ, поднимая отставших и указывая направление. К утру удалось устроить первые закрытия для артиллерии.

Артемий встретил рассвет на передовой позиции. Вместе с ним находились артиллерийский полковник и два инженера. Они выбирали цели, сверяли расстояния и отмечали турецкие орудия.

Пётр появился ненадолго. Его рота тащила корзины с землёй.

— Потери есть? — спросил Артемий.

— Трое убитых, семеро ранены. Одному ногу оторвало.

— Людей отведите за насыпь. Не держите их кучно.

— Понял.

Пётр хотел сказать что-то ещё, но с крепости донёсся выстрел. Все невольно пригнулись. Ядро пролетело в стороне.

— Иди, — крикнул Артемий.

Сын побежал к своим.

К полудню русские батареи начали отвечать.

Сначала ударили полевые пушки, затем заговорили тяжёлые орудия. От каждого выстрела вздрагивала земля. Дым стлался над позициями и медленно уходил к лиману. Канониры работали раздетыми до рубах. Они подкатывали ядра, прочищали стволы, носили заряды.

Турки отвечали часто и уверенно.

Их артиллеристы хорошо видели русские позиции. Ядра разбивали габионы, ломали лафеты и вырывали людей из расчётов. Несколько раз русским приходилось прекращать огонь, чтобы исправить повреждения. Одна тяжёлая пушка после выстрела просела в плохо утрамбованную площадку. Колёса перекосило, лафет треснул.

Артемий потребовал перенести часть орудий правее.

— Там грунт выше, — сказал артиллерийский офицер. — Но придётся снова устраивать площадку.

— Устраивайте. Здесь турки пристрелялись.

— Фельдмаршал требует усилить огонь сейчас.

— Если останемся, через час усиливать будет нечем.

Офицер выругался, но отдал приказ.

Сам Артемий не бегал вдоль всей линии, как делал когда-то в молодости. Для этого имелись адъютанты, посыльные и начальники участков. Он оставался там, откуда мог видеть основные позиции и принимать донесения. Каждые четверть часа к нему являлись офицеры. Одним требовались ядра, другим — люди, третьим — фашины.

Все хотели получить помощь немедленно.

— На левой батарее осталось двадцать зарядов.

— Пошлите две фуры из второго парка.

— Дорога простреливается.

— Проведите за складкой местности.

— Турки разбили два габиона у мортир.

— Восстановить ночью. Сейчас прикрыть мешками.

— Инженер-майор просит ещё сто человек.

— Дать пятьдесят. Остальных взять после смены.

К вечеру лицо Артемия стало серым от пыли и порохового дыма. Щепотьев принёс воду. Она была тёплой, с привкусом бочки, но Артемий выпил всю кружку.

— Его сиятельство зовёт, — сказал Щепотьев.

Миних устроил совещание прямо на позиции, за насыпью. Рядом падали ядра, поэтому говорить приходилось громко.

— Предместье защищено слабее, чем главная крепость, — сказал фельдмаршал. — Если овладеем им, подведём батареи ближе.

— Турки сами могут его поджечь, — заметил Леонтьев.

— Значит, войдём прежде, чем они подожгут.

Артемий разложил на ящике набросанный план.

— Наружный вал не везде закончен. Здесь и здесь заметны промежутки. Однако за ним стоят пушки. Ночью можно приблизить пехоту и попробовать сбить турок с передовых позиций. Но колонны должны иметь лестницы и фашины. Если люди подойдут без них, остановятся у первого рва.

— Ваши сапёры успеют?

— Если дадут солдат из полков.

Миних приказал готовить атаку.

Всю ночь в русском лагере вязали фашины, разносили патроны и проверяли оружие. Полковые священники служили молебны. Солдаты стояли вокруг них молча, без прежних песен и шуток. Некоторые крестились особенно долго. Другие сидели возле костров, жевали сухари и смотрели в темноту.

Никто не знал, станет ли завтрашний бой решающим или только первым из многих.

Утром русские части двинулись к предместью.

Турки открыли огонь сразу. Над полем засвистели пули. Ядра прыгали по сухой земле, снося людей целыми рядами. Там, где колонны сбивались плотнее, били картечью.

Русская пехота шла вперёд.

Солдаты пригибались, перешагивали через убитых и снова выравнивали строй. Офицеры несли обнажённые шпаги. Барабаны гремели, пока один за другим не замолкали барабанщики.

У наружного рва движение остановилось. Фашины бросали вниз, но их не хватало. Люди прыгали следом, карабкались по осыпающейся земле, передавали друг другу ружья.

Турки защищались яростно.

На валу показались янычары. Они стреляли почти в упор, бросали камни и ручные гранаты. Несколько русских лестниц опрокинули. В одном месте неприятель сделал вылазку и ударил по солдатам, ещё не успевшим построиться.

Началась рукопашная.

Артемий наблюдал за боем с батареи. Сквозь дым трудно было понять, что происходит. Посыльные приносили противоречивые вести. Один уверял, что предместье занято. Второй сообщал, что колонна отступает. Третий просил подкреплений.

Миних приехал сам.

— Что там?

— Правый участок держится, — ответил Артемий. — В центре люди вошли в ров. Левее турки контратакуют.

— Послать резерв.

— Если отправить весь резерв сейчас, нечем будет развить успех.

— А если не отправить, успеха не будет.

Фельдмаршал отдал приказ. Свежий батальон пошёл вперёд с развёрнутыми знамёнами. Люди почти сразу скрылись в дыму.

Бой тянулся несколько часов. Русские части то врывались в предместье, то откатывались. Турки цеплялись за дома, сады, изгороди и земляные закрытия. Из каждого удобного места они устраивали огневую позицию. Даже оставив один участок, отходили к следующему и продолжали стрелять.

К полудню над предместьем поднялся дым.

Кто первым поджёг дома, никто не понял. Огонь быстро перебрасывался с крыши на крышу. Ветер гнал пламя в сторону крепости. Между горящими строениями продолжали сражаться люди. Пороховой дым смешался с обычным, дышать стало трудно.

Русские всё-таки закрепились на части наружных укреплений, но главная крепость оставалась впереди.

Потери росли.

Лекарские палатки заполнились. Раненых укладывали прямо на землю, под навесами и возле телег. Одни стонали, другие молчали, стиснув зубы. Воду приносили в вёдрах, и её постоянно не хватало.

Артемий нашёл Петра случайно. Тот сидел за насыпью и перевязывал ладонь. Рукав был разорван, на лице чернели полосы копоти.

— Серьёзно?

— Нет. Камнем задело.

— Твоя рота?

— Потерял пятнадцать человек. Двое офицеров ранены.

Артемий хотел приказать ему уйти к лекарям, но не сделал этого. Слишком многие оставались на месте с более тяжёлыми ранами.

— Перевяжись как следует и возвращайся к людям.

— Хорошо.

Они посмотрели друг на друга. Ни объятий, ни лишних слов не было. Вокруг лежали убитые, мимо несли раненого гренадера, а с крепости снова били пушки.

Вечером Миних созвал очередной совет.

Фельдмаршал был раздражён. Первый натиск не дал решительной победы. Пехота устала, многие части перемешались. Осадные батареи ещё не успели причинить главным укреплениям серьёзного вреда.

— Завтра продолжим, — сказал он. — Отступать после того, как подошли к стенам, нельзя.

Леонтьев возразил:

— Полкам нужен хотя бы день. Люди с утра под огнём.

— Турки тоже с утра под огнём.

— Они стоят за стенами.

Миних повернулся к Артемию:

— Можно ли за ночь приблизить батареи?

— Одну или две. Не больше. Предместье горит, подвозить орудия трудно.

— Тогда поставьте мортиры. Пусть бьют через стены.

— Зарядов осталось меньше, чем рассчитывали.

— Сколько?

Артемий назвал число.

Миних выругался по-немецки.

— Почему так мало?

— Часть фур отстала в степи. Ещё две сгорели сегодня. Если расходовать прежним темпом, к завтрашнему вечеру мортиры замолчат.

Решили вести огонь медленнее, выбирая цели. Мортиры должны были бить по внутренним постройкам и складам, тяжёлые пушки — подавлять бастионы, мешавшие пехоте.

Всю ночь русские тянули орудия вперёд.

Лошади не справлялись, и в лямки впрягались солдаты. Колёса вязли в рыхлой земле, цеплялись за обломки, соскальзывали в ямы. Люди толкали лафеты плечами. Турецкие ядра проходили над ними, иногда ударяли совсем рядом.

На одной из позиций взорвался зарядный ящик.

Пламя взметнулось выше насыпи. Несколько канониров погибло сразу. Остальные бросились тушить огонь землёй и шинелями, пока он не добрался до сложенных зарядов. Один солдат, уже обожжённый, вытащил из пламени пороховую бочку. Он успел откатить её за прикрытие и только после этого упал.

Имени его Артемий не узнал.

Таких поступков в ту ночь было много. Они не попадали в донесения. Там позже напишут, сколько сделано выстрелов, какие полки участвовали и сколько человек выбыло из строя. Но никакая ведомость не могла вместить сапёра, продолжавшего копать после ранения, гренадера, вынесшего товарища из-под огня, или канонира, закрывшего собой рассыпавшийся порох.

К рассвету второго июля армия была готова к новому приступу.

Наступление началось не так стройно, как значилось в приказе. Одни части двинулись раньше, другие задержались у проходов. Над предместьем ещё стоял дым. Турки усилили огонь, и вскоре всё поле опять скрылось за пороховой завесой.

Русские шли к главному укреплению.

На этот раз отступать было некуда. Позади находились выжженная степь, длинная дорога и обоз, в котором оставалось всё меньше припасов. Впереди стоял Очаков.

Турецкая картечь ударила по гренадерам. Передний ряд исчез, словно его срезали. На мгновение колонна остановилась. Офицер поднял шпагу, закричал что-то, но его не было слышно. Тогда унтер-офицер подхватил упавшее знамя и шагнул вперёд. За ним пошли остальные.

Подобное происходило на всём пространстве перед крепостью.

Люди падали в ров, ломали лестницы, цеплялись руками за землю. Сверху стреляли янычары. Русские отвечали из ружей, не всегда имея возможность прицелиться. Сапёры рубили заграждения и растаскивали завалы.

На правом участке солдаты нашли плохо защищённый проход возле повреждённого укрепления. Туда хлынули роты, прежде теснившиеся у рва. Турки встретили их саблями и копьями. Завязалась жестокая свалка.

Почти в то же время одна из русских бомб перелетела через стену и упала среди внутренних построек.

За первым взрывом последовал второй, гораздо сильнее.

Над Очаковом поднялся столб дыма и огня. Земля дрогнула даже на русских батареях. В крепости загорелись дома. Пламя охватило деревянные строения, склады и крыши. Ветер разносил искры, и вскоре пожар сделался общим.

— В пороховой погреб попали? — спросил Миних.

Артемий смотрел в трубу.

— Не главный. Иначе от крепости осталось бы меньше. Но горит сильно.

Пожар изменил ход боя.

Туркам приходилось одновременно отражать приступ и тушить огонь. Внутри крепости началась неразбериха. Жители метались по улицам, пытаясь спасти детей и имущество. Воины покидали отдельные позиции. Русские заметили замешательство и усилили натиск.

Миних послал вперёд последние резервы.

— Теперь или никогда, — сказал он.

Артемий ничего не ответил. Решение уже было принято. На поле находилось всё, чем располагала армия. Если приступ захлебнётся, собирать полки придётся под огнём.

Но солдаты продолжали идти.

Измученные переходом, жаждой и бессонными ночами, они лезли на вал. Никто не мог видеть всего сражения. Каждый видел лишь несколько саженей перед собой: спину товарища, край лестницы, дым, землю и турецкое оружие над головой. Команды терялись в грохоте. Офицеров убивали, и тогда их место занимали сержанты. Падали сержанты — солдат вёл вперёд тот, кто первым решался поднять руку.

На одном участке гренадеры ворвались на вал и удерживали его, пока к ним поднимались остальные. Турки трижды пытались сбросить их вниз. Люди дрались прикладами, штыками, тесаками, камнями. Боеприпасы кончались, ружья ломались, но никто не отступил.

На другом участке сапёры под огнём расширили проход в заграждении. Из всей команды уцелела едва половина. Когда подошла пехота, старший унтер-офицер сидел у пролома, зажимая рукой рану. Он всё ещё показывал солдатам, куда идти.

Русские знамёна появились над наружной стеной.

Это увидели и в крепости, и на поле. По рядам прошёл крик. Свежих сил не прибавилось, однако люди бросились вперёд так, словно за ними стояла ещё одна армия.

Турецкое сопротивление не прекратилось. Янычары отходили к внутренним укреплениям, стреляли из окон и с крыш. Некоторые запирались в каменных зданиях и продолжали бой. Яхья-паша пытался собрать гарнизон возле цитадели, но пожар разрезал крепость на части.

К полудню русские овладели значительной частью укреплений.

В отдельных местах ещё шла стрельба. Возле ворот дрались особенно ожесточённо. Потом над одной из турецких позиций появился белый платок. Его сперва не заметили. Выстрелы продолжались ещё несколько минут, пока офицеры не начали растаскивать людей.

Спустя несколько часов турки прислали парламентёра.

Турецкий офицер был покрыт копотью, одежда его оказалась разорвана. Он сообщил, что Яхья-паша согласен говорить о сдаче, если будет сохранена жизнь оставшимся защитникам крепости и жителям.

Миних стоял среди офицеров, не снимая шляпы.

— Крепость уже взята, — сказал он. — Паша просит не условия, а милость.

Переводчик передал слова.

Турок выслушал, опустив глаза.

Артемий вмешался:

— Если бой продолжится, пожар уничтожит весь город. Наши люди тоже понесут новые потери. Пусть складывают оружие и открывают ворота. Жизнь тем, кто прекратит сопротивление, следует сохранить.

Миних посмотрел на него.

— После всего, что было?

— После всего, что было, крепость нам ещё придётся восстанавливать. Мёртвые стены не починят.

Фельдмаршал помолчал, затем продиктовал условия.

Вскоре ворота открылись.

Из крепости начали выходить уцелевшие турецкие воины. Они складывали ружья, сабли и копья перед русскими караулами. Некоторые были ранены. Другие едва держались на ногах от дыма и усталости. Среди них попадались янычары, моряки, артиллеристы и вооружённые жители.

Русские солдаты смотрели на них молча.

Торжества не получилось. Слишком много товарищей лежало у рва и на улицах. Полки перемешались, офицеры разыскивали свои роты, лекарям не хватало рук. В крепости продолжался пожар. Повсюду гремели обрушивавшиеся крыши, рвались оставленные заряды.

Миних въехал в Очаков после полудня.

Его сопровождала свита, но торжественный вид сохранять было трудно. Дорогу загораживали обломки. Приходилось объезжать воронки и тела. На валу уже поднимали русское знамя.

Артемий вошёл в крепость пешком.

Он не искал Петра. Пока бой окончательно не стих, инженерные команды оставались при своих частях. Сын либо был жив и исполнял приказ, либо помочь ему уже не мог никто.

Вместе с офицерами Артемий осматривал укрепления. Нужно было понять, где хранятся боеприпасы, какие здания можно спасти и не подобрался ли огонь к главному пороховому погребу.

Возле одного склада солдаты разбирали горящую крышу. Воду передавали по цепочке в вёдрах. Несколько турецких пленных помогали им.

— Не лейте на порох, — крикнул Артемий. — Выносите бочки по одной! Огонь сбивайте землёй!

Приказ подхватили другие офицеры.

Работа продолжалась до вечера. Пожар удалось остановить не везде. Часть предместья и внутренних построек выгорела. Несколько складов взорвались. Однако главные укрепления уцелели, как и часть запасов.

Только после этого Артемий вернулся к ставке.

Миних сидел на походном стуле возле раскрытой палатки. Перед ним лежали первые донесения о потерях. Цифры ещё менялись. Одни и те же полки подавали разные сведения, пропавшие возвращались, тяжелораненые умирали.

Фельдмаршал снял парик и вытирал платком лоб.

— В Петербурге скажут, что Очаков взят за два дня, — произнёс он. — Красиво звучит.

— До этих двух дней армия шла сюда два месяца.

— Об этом напишут меньше.

Артемий сел напротив.

— Крепость взята. Теперь нужен гарнизон, продовольствие и связь с Днепром. Стены повреждены. Турки попробуют вернуть её, как только соберутся.

Миних устало усмехнулся:

— Вы даже победу умеете превратить в список новых работ.

— Иначе победа быстро станет поражением.

После разговора с фельдмаршалом Воронцова обрадовал Щепотьев.

— Артемий Сергеевич, ваш сын нашёлся.

Артемий медленно поднялся.

Пётр сидел у лекарской палатки. Левое плечо ему уже перевязали. Рана оказалась неглубокой: пуля прошла по касательной, разорвав кожу. Рядом лежали двое сапёров из его роты.

Увидев отца, Пётр попытался встать.

— Сиди.

Артемий опустился возле него.

— Как вы?

— Тридцать семь убитых и раненых. Возможно, найдутся ещё. Мы были у прохода справа.

— Знаю, слышал.

— Турки дважды нас отбрасывали. Потом гренадеры подошли.

Он говорил спокойно, но руки дрожали. Только теперь, когда всё закончилось, усталость и пережитый страх дали о себе знать.

Артемий положил ладонь ему на здоровое плечо.

— Ты сделал всё, что должен был.

Пётр посмотрел в сторону крепости. Над Очаковом поднимался чёрный дым. В последних лучах солнца он казался багровым.

— Оно того стоило?

Артемий не ответил сразу.

По полю ходили команды, собиравшие убитых. Из крепости выводили пленных.

— Это будет зависеть от того, что мы сделаем дальше, — сказал Артемий. — Если удержим крепость и откроем путь по Днепру, тогда стоило. Если оставим её через год, все эти люди погибнут напрасно.

Пётр кивнул.

Он, вероятно, ожидал иных слов — о славе, победе и великом русском оружии. Но Артемий слишком долго воевал, чтобы утешаться одними словами.

Доблесть солдата не нуждалась в красивых речах.

Она была в другом. В том, как полки прошли через безводную степь, не бросив пушек. Как сапёры копали сухую землю под турецкими ядрами. Как канониры тушили горящий порох. Как гренадеры поднимались на вал после того, как передние ряды ложились под картечью. Как раненые не уходили, пока рядом оставались товарищи.

Очаков взяли не одним удачным приказом и не случайной бомбой, вызвавшей пожар. Его взяли усилием тысяч людей, большинство имён которых никогда не появится ни в реляциях, ни в придворных журналах.

Поздно вечером Миних приказал отслужить благодарственный молебен.

Полки собирались перед крепостью с поредевшими рядами. Знамёна были пробиты пулями, мундиры покрыты пылью и кровью. Солдаты снимали шапки, крестились и молчали.

Над валом развевалось русское знамя.

Падение Очакова стало крупнейшим успехом кампании. Османская империя потеряла важную крепость в устье Днепра. Русская армия вышла к Чёрному морю и показала, что может не только разорять пограничные земли, но и брать сильные укрепления.

Однако война не закончилась.

За лиманом стоял Кинбурн. На западе находились Бендеры. Крымский хан сохранял конницу, а султан мог прислать новые войска. Даже море пока оставалось чужим: без флота одна береговая крепость не давала полного господства над ним.

Глава 79. Человек из канцелярии

К середине августа Очаков перестал дымиться, но легче от этого не стало.

После штурма миновал почти месяц. Пожары погасли, трупы убрали с улиц, крупные завалы растащили, и всё же крепость оставалась похожей на место недавней бойни. Камни почернели от копоти. На стенах темнели выбоины от ядер, в проломах торчали обломанные балки, а возле бывших турецких казарм ещё попадались засохшие пятна крови. Запах стоял тяжёлый: гарь, известь, конский навоз, гниющая солома и сладковатая вонь от могил, вырытых слишком близко к укреплениям.

В безветренные дни над городом висел неподвижный зной. Солнце раскаляло камни так, что к ним нельзя было прикоснуться ладонью. Воды не хватало. Колодцы приходилось чистить, цистерны оказались завалены мусором, а привозные бочки быстро пустели. Солдаты пили что придётся, после чего ложились с горячкой и кровавым поносом. Каждый вечер от лазарета к северному рву тянулись телеги с умершими.

Фельдмаршал Миних, уведя основную армию, оставил в Очакове сильный гарнизон. Комендантом назначили генерал-майора Штофельна — человека сурового, не слишком разговорчивого и привычного требовать исполнения прежде, чем подчинённый успевал объяснить, почему приказ выполнить невозможно. Начальство над инженерными работами досталось Артемию Воронцову.

Задача была проста на бумаге: привести укрепления в оборонительное состояние до того, как османы соберутся с силами и попробуют вернуть город.

Артемий начинал день до рассвета. Пока жара не становилась нестерпимой, он обходил бастионы, проверял работы у проломов и торопил команды, восстанавливавшие батареи. После полудня перебирался в канцелярию, где его уже ждали ведомости, просьбы, жалобы и донесения. Вечером снова ехал на стены. Ночью пытался чертить, но чаще засыпал прямо за столом, положив голову на согнутую руку.

Турецкие укрепления оказались прочными, хотя штурм и русская бомбардировка изувечили их до неузнаваемости. Каменную кладку кое-где разворотило до основания. Земляные насыпи осыпались, рвы заполнились щебнем, брёвнами и телами павших лошадей. Южный бастион пришлось возводить почти заново. На западной куртине солдаты ставили двойной палисад, забивая в каменистую почву привезённые издалека брёвна. Дерево берегли. В голой причерноморской степи хороший строевой лес стоил едва ли не дороже пороха.

Тяжёлые орудия расставляли так, чтобы простреливать подступы со стороны лимана и степи. За батареями насыпали траверсы. Старые турецкие погреба Артемий приказал очистить, обшить сухими досками и прикрыть дополнительным слоем земли. Порох держали в разных местах: после случившегося при штурме он не хотел зависеть от единственного склада.

Самым опасным оставался широкий пролом на юго-западе. Его засыпали камнем и землёй, укрепляли корзинами, набитыми глиной, а перед ним устраивали волчьи ямы. Работали круглые сутки. Одни команды таскали землю, другие укладывали фашины, третьи прикрывали работников, потому что по ночам в степи показывались татарские разъезды.