Государь. Обратный отсчёт – 5

Глава 1

— Срочно найдите мне доктора Виллие, — я вздрогнул, выслушав сообщение от конногвардейцев о ранении полковника Саблукова.

— Он здесь, государь, — тут же доложил Николай Осипович Котлубицкий.

Пока меня не было, он, как комендант замка, развил бурную деятельность — усилил караулы, вызвал всех свободных флигель-адъютантов и даже лейб-медиков. У гранитного барьера, ограждающего П-образный ров с замерзшей водой расставил солдат с заряженными ружьями. У пушки, защищавшей подъемный мост, боевой расчет раскладывал заряды. Слуги тащили из замка охапки факелов и громоздили из них кучи. Генерал-адъютант наверняка действовал по утвержденному протоколу — без суеты и педантично.

Преждевременно поднявшаяся суета в мои планы не входила, но Котлубицкого ругать не стал. Теперь, после выстрелов на Английской линии, не имело смысла таиться. В том числе, скрывать арест фон дер Палена. Или оставлять на свободе других участников заговора, имевших наглость прибыть ко Двору. В толпе придворных и офицеров разглядел Аргамакова и Уварова.

Ожидая доклады от верных мне войск, я стоял во внутреннем дворе Михайловского замка и кормил Фрипона бисквитом и сахаром. Конь обожал это угощение, но принимал только из хозяйских рук.

С каждой минутой количество окружавших меня людей росло. Их столь скоростная реакция говорила об одном — насколько жизнь императора на виду и как архисложно утаить любое его телодвижение.

Сквозь ворота было видно, как на площадь Коннетабль, через подъемный мост, взвод за взводом заезжали, бряцая амуниций и сверкая сталью, вооруженные до зубов конногвардейцы. Они строились в боевой порядок слева и справа от памятника Петру. За моими плечами стояли их товарищи, сжимая оружие и готовые наброситься на любого.

Я понял, что можно действовать решительнее.

— Этого и этого арестовать, — отряхнув руки от бисквитных крошек, ткнул пальцем в Уварова и Аргамакова. — Я отправляюсь на Английскую линию.

Со всех сторон посыпались возражения. Не по поводу неожиданных арестов — к ним за четыре года давно привыкли. Предостерегали, почти искренне, об опасностях для священной жизни императора.

Не обращая внимания на слезные просьбы, приказал Котлубицкому немедленно отправить группу офицеров на Галерную улицу, чтобы исключить возможность побега осажденных через задний двор дома на набережной. Возможно, Саблуков все предусмотрел, но нелишне подстраховаться.

— В замок всех впускать, никого не выпускать, кроме фельдъегерей и посыльных от конногвардейцев и измайловцев, — шепнул Котлубицкому на прощание. — А еще я жду прибытия легко-конной роты Лейб-гвардии артиллерийского батальона.

Это подразделение русской армии было гордостью Павла. Не просто батальон, но целая артиллерийская академия, выросшая из гатчинских войск. В ней закладывались основы русской артиллерии будущего. Включая и новый род войск, конный, действующий по принципу «стреляй и уходи» и обладающий невиданной мобильностью.

Рота, как и батальон в целом со всеми его службами, хозяйством и лабораторией, размещалась в окрестностях Петергофа. За ней еще с вечера отправился генерал Капцевич. Я ждал его прибытия ближе к вечеру.

Шотландец Виллие был тут как тут. Приказал, чтобы ему выделили царскую красную карету. Он загрузил в нее несколько докторских чемоданчиков.

— Едем!

Фрипон, чуя мое настроение, взял с места в карьер. Короткие ноги ему совсем не мешали — он и в скачке был очень хорош. Сопровождавшие меня офицеры с трудом за ним поспевали, лишь генерал Тормасов, горяча своего мерина, скакал ноздря в ноздрю. Сзади гремела колесами карета, подпрыгивая на наледях.

Вырвались на Дворцовую набережную. Миновали особняк Голицыных, Зимний Дворец.

Стоявшие на внешних постах преображенцы, завидев карету, приветствовали кортеж, делая на караул — подбрасывали, а потом опускали ружья к левому колену, одновременно отставляя назад правую ногу.

Взгляд цеплялся за вмерзшие в лед корабли и картины обыденной городской жизни. Еле заметные в густеющих сумерках жители слободок заготавливали лед и вывозили на лошадях и санках воду, стирали белье в квадратных прорубях или просто брели по узким тропинкам с берега на берег по торговой надобности или в гости.

Все как обычно — будто ничего не происходит, будто судьба Империи не качается на волоске.

Удивившись мимоходом отсутствию ростральных колонн и Дворцового моста — плашкоутный шел на Васильевский от Адмиралтейства, — я тут же запретил себе уподобляться праздному зеваке. Еще будет время насмотреться и подивиться.

Что делать дальше?

Внешне безалаберный бросок на Английскую набережную имел свою внутреннюю логику.

Вооруженное восстание, как утверждал товарищ Ленин, требует быстроты и натиска. Тоже самое верно, когда его подавляешь. С ним нельзя играть, терять темп. А я чувствовал, что конногвардейцы могли поддаться неуверенности — слишком жестко все закрутилось, слишком влиятельные персоны им противостояли.

Я не угадал.

Обозленный ранением командира, эскадрон подтянул освободившиеся взводы и активно штурмовал особняк.

Гремели выстрелы.

Лопались и со звоном осыпались окна, и из них на улицу летела разная дрянь, немалой цены в целом виде.

На нее плотоядно облизывались с невского льда невесть откуда взявшиеся оборванцы. Выжидая своего часа, они с интересом слушали негаданное представление.

Стоны, мат, крики ужаса и бешенства. В глубине дома заходились в истошных воплях женщины.

Тянуло дымом и гарью.

У парадного подъезда валялось несколько неподвижных тел — одно в вычурном мундире скорохода, таком нелепом на фоне окровавленного снега.

Саблуков нашелся неподалеку от дворца, в караулке у речного перевоза. Он был в сознании, хоть и очень бледен. Его кое-как перевязали, закутали в шубу, хотели отправить в лазарет Семеновского полка, в котором лечили всех гвардейцев. Он категорично отмахивался, а при моем появлении жутко смутился.

— Куда тебя? — спросил его первым делом.

— Плечо навылет. Кость задета. Скотина Зубов… Покойник… Его покромсали на ломти, как мне сказали.

— Сейчас прибудет Виллие и тобой займется. Что со штурмом?

— Дожимаем.

— Господа, — обернулся я к офицерам. — Есть возможность отличиться. Пощады можно не давать, не глядя на чин.

Первым бросился к дому генерал Тормасов, спешивший принять на себя командование. За ним корнет Андреевский, бестолково размахивая шпагой и пистолетом, и больше половины офицеров и унтеров конвоя. Остальные остались рядом со мной, закрывая своими телами.

Прибыл Виллие, и сразу к Николаю Александровичу.

— Здесь оперировать нельзя. В карету его и в замок, — быстро заключил шотландец.

— Даже не спорь! — рявкнул я на Саблукова и лично помог загрузить его в экипаж.

— Пади! — заорал кучер, щелкая бичом и разгоняя толпу зевак, уже толпящихся на набережной.

Дверь балкона над входом во дворец с грохотом разлетелась на куски. Спиной вперед вылетел человек, ударился о кованые перила, рухнул. Вслед за ним выбрался другой, в сверкающим золотом кафтане, и отчаянно замахал безоружными руками.

— Пардону! — кричал он на всю набережную.

Прибытие подкрепления окончательно сломило сопротивление обороняющихся. Затяжка штурма объяснялась, как мне доложили, огромными объемами здания. Второй этаж представлял собой анфиладу из 22 залов.

В одном из них построили пленных.

Я поднялся к ним, миновав великолепный вестибюль и результаты жестокой сечи — перевернутую мебель, лужи крови, разбитую вдребезги столовую, усеянную осколками фарфора и стекла, и тело Зубова-старшего, напоминающее кусок мяса на колоде. Другие трупы и раненых куда-то убрали.

— Что вам не хватало, мадам? Богатства, влияния, власти? — зло спросил у красной как рак Ольги Жеребцовой со съехавшим набок пепельным париком, похожей сейчас не на аристократку, а на разъяренную содержательницу борделя.

Как же мне хотелось ее выпороть ремнем! Ну да ничего: посидит в камере Секретного дома, может, в мозгах прояснится.

Рядом с ней стоял не пострадавший Платон Зубов, утративший свои галантные манеры, жалкий и дрожащий. Его обнаружили на чердаке — скулящим о пощаде.

Вместо них заговорил человек с восточной внешностью, в окровавленном мундире артиллериста без знаков различия. Я узнал в нем типа, который первым выпал на балкон.

— Для отчаяния есть всегда средства!

Он ответил твердо и жестко, гордо вздернув крючковатый нос и бешено вращая глазами.

— Кто это?

— Князь Яшвиль, — ответил заместитель Саблукова.

— Вот как! Что ж, у России есть герой-грузин, князь Багратион, и мы будем им восхищаться. Теперь появился и антигерой, и мы будем его презирать.

Яшвиль зашипел, порывался что-то сказать, получил удар прикладом карабина и заткнулся.

— А что делать с госпожой Жеребцовой? — переглянулись в легкой растерянности конногвардейцы. Они удерживали ее, чтобы не брыкалась и чувствовали себя не в своей тарелке.

— Туда же, куда и остальных. В Алексеевский равелин. Никаких скидок на то, что она женщина. Среди прочих она самая виновная в случившейся беде. И у меня к ней много вопросов. Об английском золоте, например.

Ольга разразилась площадной бранью.

— Ваше Величество! Мы нашли кое-что интересное. Деньги. Много. Очень много, — отчитался генерал Тормасов.

— Сколько?

— Слуга утверждает, что два миллиона в золотой монете и голландских векселях.

Вот и всплыли два миллиона. Только не в Лондоне, а в Петербурге.

— Опечатать. Вывезти под охраной.

— Нам понадобятся кареты, — рассудительно заметил Тормасов.

Он не пострадал во время штурма, лишь серебряный аксельбант на правом плече болтался на честном слове.

— Кто это вам мундир попортил?

Александр Петрович неожиданно смутился. Сделал шаг в сторону, открывая еще одного пленного, узколицего, седого, несмотря на молодые годы, в генеральском мундире.

— Ба! — неприятно поразился я. — Неужто сам Леонтий Депрерадович? Что ж ты так подвел своего шефа, Цесаревича?

Генерал-майор Депрерадович был командиром Семеновского полка и живым свидетелем причастности великого князя Александра Павловича к заговору. Ключевая фигура — с его помощью можно попытаться нейтрализовать семеновцев, главный силовой ресурс комплота.

Первые же его слова подсказали, что сотрудничать он не будет, предпочтет выкручиваться.

— Я здесь совершенно случайно, — рука нырнула за борт мундира в наполеоновском стиле.

— Случайно оказал вооруженное сопротивление? — ернически уточнил я.

— Именно! — упрямо тряхнул он головой.

Корнет Андреевский — язык на плече, а пистолет куда-то пропал — не успел отойти от схватки.

— Он двух наших положил, — вклинился он, позабыв о субординации.

Я возвел очи горе — ох уж эта молодежь! — и, скривив губы в презрительной усмешке, ответил Депрерадовичу совсем не так, как он ждал. Не пылил, как Павел, заходясь в гневе, а гвоздил, цедя слова:

— У тебе один шанс сохранить голову — сделать все, чтобы твой полк сохранил спокойствие в ближайшие дни.

— Семеновцы выполнят свой долг!

— Значит, отказываешься помогать? — не купился я на его двусмысленное заявление. — Если полк выступит против меня с оружием, тебя расстреляют.

Он промолчал, сверля меня злобным взглядом. Лишь ухватился за воротник мундира, чтобы ослабить.

Ну, что тут скажешь? Редкий упрямец.

— С вас станется и кнутом нас до смерти забить! — выкрикнул пленник с наглой и хвастливой рожей, более подходящей какому-нибудь кавалеристу, а не артиллеристу, которым, судя по мундиру, он являлся. Единственный в этой компании обер-офицер.

— Это что за невежливый остолоп? Как сюда затесался? — с интересом осведомился я и обвел взглядом пленных словно в поисках еще одного смельчака.

— Отставной поручик Татаринов! — с вызовом отчитался пленник.

Его ответ меня необычайно обрадовал. Еще один несостоявшийся убийца Павла!

— Это я удачно зашел! Ты вот что, корнет, — я повернулся к Андреевскому. — На Неве прорубей полно, видел, когда мимо мчались. Повезете пленных в Петропавловку, ты этого субчика под лед спусти.

Корнет дернул кадыком и испуганно посмотрел на Татаринова.

Тот сглотнул слюну и, заикаясь, выдавил:

— Не посмеете!

Я согласно закивал, внутренне закипая:

— Конечно, не посмеем. Ведь это только вам позволено вынашивать планы, как лишить меня жизни. А нам прикажете пылинки с вас сдувать?

Рука с зажатой в ней тростью сама собой поднялась.

Отставной поручик вжал голову в плечи. Ждал, что сейчас его хлестану, и… не дождался.

Трость опустилась.

Я с восторгом поздравил себя, что полностью могу управлять гневом. Выздоровление — налицо!

— Насчет полыньи — оставить! — обрадовал корнета.

Все с ужасом на меня посмотрели, даже заговорщики. Держащий себя в руках император пугал их больше, чем неистовый Павел.

— Разбирайтесь тут без меня, — мне надоело изучать этот паноптикум.

— Вы в замок, государь? — вскинулся Тормасов.

— Да!

— Разрешите, здесь останусь? Заменю Саблукова.

— Действуй, генерал.

Возвращаться пришлось в потемках.

В замке, куда уже прибыл полк Малютина, нас встретили оглушающей новостью.

От семеновцев примчался офицер и сообщил, что полк готовится выступить против законного государя. Часть офицеров отказалась и была арестована.

Ситуация с преображенцами оставалась неопределённой. Рота из 2-го батальона несла службу в сегодняшнем карауле и нареканий не вызывала. Офицеры вели себя достойно.

Нечто подобное я ожидал. Надеялся, конечно, что все обойдется, что потери в руководстве сломают решимость заговорщиков.

Не вышло.

Была и другая сенсационная новость, способная вставить мозги на место любому Фоме Неверующему, доказать, что все по-взрослому.

По моей карете кто-то дал залп из-за деревьев Летнего сада на подъезде к разводному мосту. С большим недолетом, даже стекол не побило, но ружейная трескотня изрядно напугала лошадей и Виллие.

Доктор отсутствовал, занятый ранами Саблукова. О его реакции мне поведал генерал-адъютант Котлубицкий.

Он продолжал хладнокровно расставлять прибывшую пехоту. Большую часть — за Мойкой для охраны замка со стороны Летнего сада и Царицына луга, как сейчас называли Марсово поле. Меньшая заняла позиции на площади Коннетабль, а два трехэтажных павильона, где жили статс-дамы за пределами периметра, превратила в выносные форты. Со стороны Фонтанки атака на замок исключалась. Подходы со стороны 3-го Летнего сада стерегли лейб-егеря.

— Если семеновцы захотят соединиться с преображенцами, то точку рандеву назначат на Царицыном лугу, — объяснил он свой выбор. — Я разослал в разные стороны пикеты конногвардейцев, чтобы исключить повторение стрельбы из засады.

— Что с наследником?

— Они вместе с великим князем Константином Павловичем собрались в личных комнатах императрицы.

— Из Зимнего нет новостей?

— Все спокойно, — удивился Котлубицкий.

— Хочу посмотреть, как размещаешь войска.

Измайловцы, топая суконными сапогами по замерзшей земле и держа идеальное равнение в трехшереножном строю, разворачивали фрунт, имея в тылу Мойку и укрепления замка.

— Стой! Слушай! К ноге!

Замерли.

Батальоны стояли молча и грозно, освещаемые пламенем воткнутых в землю факелов. Офицеры на флангах. Несколько пушек из числа замковой артиллерии выкатили в промежутках между ротами.

Обученных расчетов при них не было — на случай тревоги к орудиям приставляли солдат из караульной команды. Очевидный просчет в обороне, но кто же знал, что дойдет до реального столкновения у рвов Михайловского замка?

— Солдат кормить мясом и кашей с дворцовой кухни. Водки не давать.

— Вам бы тоже поесть, государь.

Я отмахнулся и впал в задумчивость, уставившись на горящий факел.

В ожидании прошло несколько часов.

Из Петропавловки вернулся Тормасов и привел большую часть своих людей. Теперь у нас была и кавалерия.

Отчитался:

— Предатели заключены под крепкий караул. Глава Тайной экспедиции ждет ваших указаний. Генерал-прокурор Обольянинов находится с ним и просит разрешения приступить к допросам.

— Спохватился, старый дурень, — выругался я. — Не до них мне сейчас. У нас тут война намечается.

Тормасов, непохожий на себя, смотрел мертвым взглядом и молчал.

Его расспрашивали о событиях на Английской линии, но он не проронил ни единого слова.

Солдатам раздавали драгоценные фарфоровые тарелки с дымящейся кашей с мясом.

В 22-00 привычного «Император спит!» город не услышал.

Ну и правильно, я же не спал, как и тысячи верных мне русских людей, напряженно вглядывавшихся в притихший город, в ровное и пустой Царицын луг и мертвый Летний сад.

Ближе к полуночи, уставшие, замерзшие, истомленные ожиданием, успевшие и попить чаю, и сбегать погреться в замок, мы увидели приближающиеся огни со стороны Миллионной. Словно река лавы выплывала из непроглядной февральской ночи, целеустремленно направляясь к Михайловскому замку.

— Пожаловали! Думал утра дождутся, — сплюнул на землю Малютин.

— Принимай командование на себя, — предложил я Котлубицкому.

Пылающая желто-красная река, превратившись в озеро, надвинулась и встала на расстоянии шагов в триста. Факелы высвечивали из темноты контуры шеренги солдат, офицеров в шубах и небольшую группу дворян с оружием в руках.

Линия огней у нас, линия огней у них. Взлетно-посадочная полоса, да и только. Вопрос в том, кто и куда по ней взлетит.

— Кавалерией с фланга пугануть, каре расстрелять картечью. Дел на полчаса, — раздался за спиной насмешливый голос.

Окружавшая меня конная группа генералов и офицеров глухо заворчала.

— Еще раз такое ляпнешь, поедешь в Анадырь чукчей по тундре гонять, — вызверился я.

Угроза была серьезной. Хоть полувековая война с чукчами закончилась и с ними теперь пытались жить в мире, воспоминания о ней никуда не делись. А ну как решит царь-батюшка восстановить срытую анадырскую крепость?

Офицер поспешил спрятаться за чужими спинами.

— Полагаю, большинство семеновцев стоят и думают, как выбраться из этого дерьма. Не верю я, что доброй волей сюда пришли, — послышался куда более толковый комментарий от Котлубицкого.

— Братцы! На кого руку подняли?!

Перед строем мятежных гвардейцев вылетел бесстрашный Малютин, шпоря коня и держа шпагу подвысь.

Семеновцы ответили угрюмым молчанием.

Их ряды расступились.

Двое дюжих гренадеров вынесли на руках Зубова-младшего. Обычно он передвигался на коляске или костылях, на лошади ездил, используя протез, но в сложившихся обстоятельствах поступил так, как часто делали боевые генералы, не желая покидать рядов, несмотря на ранения.

Валериан Александрович был из таковских. Юный красавец, не чета трусливому Платону, он храбро бился при Измаиле на самом трудном участке, потерял ногу в боях с Костюшко, а посланный на Кавказ прославился взятием Дербента и прочих городов на Каспии. В 25 лет стал генерал-аншефом. Солдаты его любили.

Так вот куда он пропал! Семеновцев с толку сбивал, пока его искали!

— Царь подменный! — закричал он, срывая голос. — Истинного хотим! Александра! Ему Империю матушка Екатерина завещала!

— Белены объелись, ваше высокопревосходительство?! Орловым себя возомнили?! — заорал с высоты коня Малютин. — Гвардейцы, вы кого слушаете? Генерала в отставке! А главный вам командир — то Его Императорское Величество, и он вам повелевает возвращаться в свои квартиры!

— А пусть выйдет сюда и сам скажет! Аль забоится? — не унимался Зубов.

— Семеновцы! — поднялся в стременах Малютин и взмахнул обнаженной шпагой. — Вспомните о присяге!

— Пошто Цесаревича арестовали? — послышались редкие крики.

— Молчи, чучело огородное, молчи!

— Царской грозой нас не напугаешь и посулами не прельстишь!

— Отнял он стыд у казни, а у награды — достоинство, прусские порядки завел, гвардию ни в грош не ставит.

Кто кричал, непонятно, однако ж, судя по обвинениям, выступали офицеры, а не рядовые. Простым солдатам Павел скорее угождал. Даже в наградах. Серебряная медаль «За храбрость» и знак отличия ордена Святой Анны для нижних чинов. С чего бы им жаловаться?

— Измена! — выкрикнул Малютин.

— Уезжай, Петр Федорович! Не доводи до греха! — заорал на него Зубов.

— Кровь мою прольешь? Измайловцев, товарищей своих?!

— Да хоть и пролью!

— За братьев мстишь?

Валериан задергался на солдатских руках.

— Что с братьями?

Ответить Малютин не успел.

Ситуация начала резко меняться. Не в нашу сторону.

С тяжелым дробным топотом откуда-то сбоку вынырнула темная масса. По звону стремян, стуку копыт стало ясно, что пожаловала конница. Тяжелая! Пламя факелов на фланге семеновцев выхватило из темноты медный блеск кирас, налобников и шишаков, потом — силуэты всадников и огромных коней. Кавалергарды, элита элит, созданная волей Павла I тотчас по вступлении на трон. И они пришли на выручку мятежникам. Сколько — эскадрон или полк целиком — непонятно.

— Проваливай, гатчинский выкормыш! — на Малютина наехали несколько офицеров, наведя на него кавалерийские пистолеты, и он был вынужден ретироваться.

Ругаясь как извозчик, он выкрикивал, отъезжая:

— Ребята…мать-мать… кладите ружья… мать-мать!

Не успели кавалергарды построиться, снова топот.

Из густого безнадежного мрака 3-го Летнего сада вынеслась казачья сотня, а за ней — орудийные упряжки.

Подкрепление!

Наконец-то прибыла легко-конная рота, и ее командир, отдав приказ «Кругом!», лихо выкатил орудия позади конногвардейцев.

Казаки промчались быстрым малиновым росчерком в сторону Летнего сада и скрылись в ночи. Лишь легкое металлическое позвякивание указывало, где они встали.

— Лихо! — прокомментировал Тормасов, оценив, как кавалерист, безупречность маневра. — Тайком во фланг или тыл зайдут — никто и не заметит. Семеновцам впору линию растягивать.

Мятежники остались недвижимы.

— Пора, Николай Осипович, — окликнул я Котлубицого.

Он понятливо кивнул.

Гвардейские пушкари, не дожидаясь от меня распоряжений, отцепили орудия от передков, привели пушки в боевое положение, расставив их четко, как по линеечке, на нужной дистанции. Заряды уже были в стволах — одно из нововведений Павла, гонявшего конно-артиллеристов в хвост и гриву.

Мрачный как буря Капцевич и широко улыбающийся Ростопчин подъехали доложиться.

— Ваше Величество, я посчитал правильным прикрыть казаками артиллеристов… — приступил к объяснениям граф.

Мне было не до них.

— Позже! — оборвал его, напряженно вглядываясь в приближающийся пикет конногвардейцев.

Они с прискакали со стороны Кирочной.

— Преображенцы! 3-й и 4-й батальоны!

Малютин, обычно добродушный и веселый, дернулся:

— Надо пользоваться моментом, пока у нас численное преимущество! Государь! Разрешите дать команду «Шаржируй!

Я в отчаянии сжал ледяной эфес шпаги. «Шаржируй» — значит, заряжай. Что дальше? «Пли!»?

Или блефовать? Проверить, у кого крепче нервы?

— Тормасов! Раздвинь своих людей. Пусть семеновцы и кавалергарды увидят пушки.

Отрывистая команда.

Движение конных масс.

Со стороны семеновцев послышался легкий гул голосов.

— Нужно надавить! — возбудился Малютин. — Еще раз прошу разрешения отдать команду «Заряжай!»

— Пробуй… — сдался я.

— Скуси патрон! Патрон в дуло! Вынь шомпол! Прибей! — звучали отрывистые команды. — Первый плутонг! На колено!

На позиции легко-конной роты словно опустилась стая красных светлячков. Это канониры извлекли заранее зажженные запальные шнуры из специальных ночников и обмотали их вокруг пальников, закрепив тлеющий конец в щипцах.

Еще минута-другая и, разрывая ночь, полыхнут зарницами орудийные выстрелы. Унесется в сторону Невы картечь в поисках жертв. И покроется телами Царицын луг, не дождавшись ни переименования в Марсово поле, ни памятника Суворову...

Глава 2

Картина расстрела полков на Сенатской площади — с тонким пением картечи, сухим треском ружейных залпов, воплями гибнущих людей и пронзительным плачем лошадей — стояла перед глазами как наяву. Это жуткое воспоминание мне подарила в свое время память Николая I.

И площадь была другой, и противоборствующие силы другие, и ночь на дворе, а не день, склонившийся в сумерки. И все равно воображение воткнуло в сердце иглу — не вырвать.

Пустой желудок скрутил спазм. Рот заполнила горечь.

Я часто задышал, с силой втягивая носом обжигающий холодом воздух.

— Вам дурно, государь? — тихо спросил Ростопчин, наклонившись в седле, чтобы его слова не расслышали другие.

Секундная слабость тут же прошла.

Не ответив графу, я закрутил головой, выискивая глазами Котлубицкого.

Напряженные лица офицеров. Всхрапывающие кони, нетерпеливо переступающие ногами. Горнист-конногвардеец, крепко прижавший серебряную трубу к груди. Спокойный, даже безразличный унтер-офицер в черненой кирасе, не отнимавший руки от приклада карабина, притороченного в чехле к седлу.

Генерал-адъютанта не было.

Фрипон почуял мою тревогу и принялся рыть копытами снежный наст.

Я чуть потянул на себя поводья, заставив коня успокоиться и развернуться боком к окружающей меня группе всадников.

— Быть может, орудийный залп холостыми? — предложил Малютин. — Или еще раз съезжу к семеновцам и скажу, что картечь готова?

— Не спеши, Петр Федорович, — я ответил чуть резче, чем хотел, напряженно вглядываясь в сторону замка. Его красные стены казались политыми кровью.

В покоях императрицы горел свет. На открытой террасе-лоджии, примыкающей к опочивальне Марии Федоровны, виднелись то ли женские, то ли мужские фигуры — не разглядеть.

«Нашли себе театр, — злился я, скользя взглядом по двум мостам через Мойку, главной нашей уязвимости. — Если нас опрокинут, мосты станут ловушкой».

Наконец-то!

Я почувствовал, как разом отлегло от сердца: ближайший мост пересекала небольшая кавалькада. Всего пять всадников, но каких! Котлубицкий все-таки выполнил мое поручение и вытащил из замка Цесаревича. Вместе с ним ехали Константин, вооруженный польской саблей, и два ординарца.

— Ваше Величество! Прибыл по вашему приказанию! — бледный и безоружный Александр кусал губы, изо рта вырывались клубы пара, и до меня донесся легкий винный душок.

Он нервничал, не знал, что ожидать.

Хотелось бы надеяться, что выход из состояния душевной раздвоенности он воспримет как облегчение.

— Сейчас мы с тобой подъедем к семеновцам, и ты их убедишь, что с тобой все в порядке, — невозмутимо сказал я.

Сын вздрогнул, тоскливо посмотрел в сторону застывших шеренг, развернутых против измайловцев.

— Мы не будем терять ни секунды, — надавил я, не дав ему опомниться.

У офицеров, окружавших меня, вырвался испуганный возглас.

Фрипон, повинуясь команде, начал разворачиваться.

— Государь! Опомнитесь! Они же вас застрелят! Достаточно, если покажется Цесаревич! — взмолились Малютин, Ростопчин и прочие.

Лишь Котлубицкий хладнокровно ждал развязки, на его пухлом лице не дрогнула ни одна жилка.

— Мне… — Александр замялся, прекрасные черты его исказила гримаса. — Мне хотелось бы договориться.

— О чем? О последствиях? — улыбнулся я.

Моя улыбка Сашу заставила напрячься еще больше. С трудом подбирая слова, запинаясь, потупив глаза, он произнес:

— Офицеры, полк… они не виноваты… это моя вина…

— Едем! — повысил я голос.

— Я с вами! — воскликнул Константин.

— Сам хотел тебя попросить, — отозвался я, направляя коня в промежуток между ротами.

— Саша! Не будь бабой! — хохотнул Константин и заставил своего коня нервно заплясать, а потом в несколько длинных прыжков немного обогнать Фрипона.

Александр с глубоким вздохом последовал за нами.

— Ближе, — настаивал я, обернувшись. — Как брат.

Наследник послушно проехал вперед и занял позицию по левую руку от меня. Правую уже оккупировал Константин.

Настаивать, чтобы поменяться с братом местами, Александр не стал. Стоически принял неправильную расстановку. Его волновало иное.

— Государь, я знаю по именам всех унтер-офицеров полка, был у многих на крестинах их детей…

— Вот и спасай! Сопли потом будешь жевать!

Александр сгорбился в седле и замолчал.

А что ему еще делать?

После того как он покинул замок и прибыл на Царицын луг, пространство для маневров у него сузилось до маленькой точки — до места рядом со мной и беспрекословного подчинения. Он понимал, что проиграл. Что теперь полностью в моей власти. Что шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте, образно говоря.

Или не образно. Если выкинет какой-нибудь фортель, присоединиться к мятежникам, у него есть все шансы накормить свою плоть картечью. Заряженные и готовые к бою пушки он видел.

Мы приблизились к строю семеновцев и встали в ста шагах.

Мушкетеры в серых, как и измайловцев, шинелях, и гренадеры в темно-зеленых стояли не шевелясь, с застывшими угрюмыми лицами и пустыми глазами. Ружья составлены к ноге.

Офицеров не видно, попрятались между шеренгами. И Зубова.

«Наверное, совещается с кавалергардами», — решил я и громко крикнул:

— Ребята! Вас обманули! Вот он, Цесаревич, перед вами.

В этот момент с неба посыпал снег. Мелкий, нежный, без ветра. Он оказался не в силах, как и мои слова, поколебать безмолвное стояние полка.

— Саша! — мой резкий окрик заставил Цесаревича выпрямиться в седле.

— Семеновцы! Я с вами, — выкликнул он.

Тут же понял, что сморозил глупость, закашлялся, резко сдернул с головы треуголку, взмахнул ей в воздухе и продолжил:

— И царь-батюшка с вами, и братья мои, и гвардия, и вся Россия. Мы же не враги друг другу. Ступайте в казармы, хватит носы морозить. А тех, кто вам голову морочит, кто против присяги вас толкает, не слушайте…

— Семеновцы! — прервал я мямлинье Цесаревича. — Вы все знаете, что я с офицерами строг, а к солдатам добр и справедлив. Нет вашей вины, что вы здесь! Подчинились приказу командира — это правильно. Ну так я, как старший командир, приказ этот отменяю и даю вам новый. Приказываю арестовать офицеров-зачинщиков бунта и вернуться в квартиры!

Безмолвие.

Недолгое.

— Лучше государя Павла Петровича нам никого не найти!

Этот пронзительный крик от всей души, от самого сердца сорвал печать молчания. Разверзлись уста, засверкали глаза, угрюмость сменила растерянность. Шевельнулся, закачался строй. В его глубине случилось какое-то движение.

Я выехал на несколько шагов вперед сыновей и громко крикнул:

— Ура!

За громким ответным «ура!» послышалось несколько отрывистых выстрелов.

Стреляли не в меня — в глубине строя семеновцев. Там уже шла дерготня, возня, кого-то били, кто-то кричал, а передняя шеренга стояла недвижимо и поедала меня глазами. Правда, солдаты еле заметно шевелили губами — переговаривались, нарушая Устав, с задними рядами.

Я скосил взгляд на кавалергардов, понимая, что от этих можно ждать любых неприятностей.

Хотя казалось бы… Мальтийская гвардия! Все офицеры и унтер-офицеры дворяне. Многие из них — кавалеры мальтийского ордена.

Их было меньше полка, эскадрон или чуть больше. Развернутые в двухшереножный строй, они стояли колено к колену. С офицерами на флангах.

Плевать на них! Без пехоты они способны лишь на одну безумную атаку. С фатальными для них последствиями.

— Александр! Принимай командование как шеф полка, — приказал я, разворачивая коня.

Он колебался недолго.

— Полк! Слушай! — крикнул он, возвратив шляпу на голову.

— Бойся! — выкрикнули сразу несколько голосов из рядов семеновцев.

От ближайшего фланга первой шеренги кавалергардов отделился офицер и, понукая криком большого жеребца, помчался в мою сторону, вытянув вперед палаш, словно пику. За ним поспешал другой — настолько непривычно маленький для рослых кавалергардов, что над головой его лошади виднелась лишь большая шляпа без галуна.

Времени что-то предпринять катастрофически не хватало. Оба кавалергарда набирали ход, причем второй быстро догонял первого.

Я позорно убегал. Отбивать атаку палаша шпагой-ковырялкой — увольте! Оставалось лишь пришпорить Фрипона и надеяться на его мощь.

Тщетно!

Гандикап оказался слишком велик. Я потерял несколько драгоценных секунд, вовремя не распознав опасность, и теперь не успевал уйти от преследователей до того, как достигну первого ряда измайловцев.

Снежинки летели в лицо, в ушах эхом отдавался стук копыт. Сердце гулко било им в такт, будто собралось вырваться из груди.

Та-дах! Та-дах! Та-дах!

Кони ускоряли бег, преследователи выигрывали метр за метром. Обернувшись через плечо, я следил за быстро приближающейся хищной полоской стали, за дрожащим в воздухе острием прямого клинка.

«Зачем скачет второй? У него пистолет?» — задался вопросом и сразу же получил неожиданный ответ.

Очень неожиданный.

Когда «маленький» поравнялся с офицером, он бросился с седла и повис на шее чужого коня.

Тот тут же сбился с ритма, замотал головой, пытаясь сбросить помеху. Ринулся в сторону, неловко переступая стройными ногами, укорачивая шаг.

Я отчетливо видел, как из ноздрей коня вырвался пар, когда его шея склонилась к земле. Как носки ботфортов моего спасителя прочертили борозды по снегу, как ветром унесло его шляпу, открыв темно-русую кудрявую голову. Как гневно и горько закричал офицер-кавалергард что-то неразборчивое. И как в то же мгновение на него налетели конногвардейцы, зажали своими конями, вырвали палаш, приставили к груди пистолеты.

— Стой!

Я крикнул Фропону, а мои люди поняли по-своему и отступили от покушавшегося на мою жизнь.

— Да нет же! — в сердцах возопил на балбесов. — Этого снимайте с коня, вяжите, а юноше помогите.

Мальчишка-недоросток лет шестнадцати, с пушком под носом, взъерошенный и с оторванной буклей, еле отцепил пальцы от гривы офицерского коня и спрыгнул на землю. Уж на что Павел ростом не вышел, а этот выглядел совсем как цыпленок. Он буквально утопал в ботфортах не по размеру.

— Как тебя в кавалергарды взяли, аника-воин? — весело спросил его подоспевший корнет Андреевский, лихо спрыгнув с коня. Вовремя подхватил оседающего мешком паренька.

— Сунули в сапоги, шляпой треугольный сверху накрыли да привязали к палашу, — задорно улыбнулся юноша. Его заметно потряхивало, но он держался.

— Герой! — одобрил я. — Кто таков?

— Кандидат в эстандарт-юнкеры, Ваше Императорское Величество! Денис Давыдов!

У меня отвалилась челюсть. Вот так встреча!

Были бы силы, слез бы с коня, обнял и расцеловал, благо повод есть. Но не могу. Ноги ватные, еще брякнусь на Царицыном лугу. Вот смеху-то будет! А ведь мне его еще в Марсово поле нужно переименовать. Привык так называть, ничего с собой поделать не могу.

— Куды пер, сволота? — донесся яростный крик от фланга семеновцев, примыкающим к кавалергардскому.

Там закипела свалка. Пехота накинулась на двух офицеров, пытавшихся, похоже, помочь своему товарищу. Их перехватили, не дав разогнаться. Одного стащили с лошади подскочившие семеновцы, начали топтать ногами. В другого, махавшего палашом, тыкали штыками, заставляя коня пятиться задом.

Ну — все! Коли пошла драчка пехоты с кавалерией, выходит, семеновцы бунтовать передумали. Минута-другая, и кавалергарды за голову возьмутся.

— Андреевский! Отстань от корнета лейб-гвардии гусарского полка Давыдова. Мухой метнись к Тормасову да передай мой приказ: надо кавалергардов спасать, не то семеновцы их перебьют. И главных заводил хватайте, Зубова — первым.

— Я не гусар! И не корнет! — пискнул зардевшийся Денис.

— Не спорь с царем! — рявкнул я.

— Молчи, дура, — цукнул новоиспеченного офицера Андреевский и громко отчеканил: — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество!

— А это что за гусь? — гневно посмотрел я на своего преследователя.

— Полковой адъютант, корнет Евсей Горданов, — подсказал Давыдов.

— Сказал бы я, какой он Гордонов, — съехидничал я, сообразив, что Павел этого кавалергарда знал и даже один раз подарил ему серебряные подковы, когда лошадь корнета поскользнулась на плацу. — Что ж ты тварь такая, неблагодарная? Пошто жизни меня хотел лишить?

— Деспотизм ваш сделался настолько тяжелым для нации, что всякий уважающий себя дворянин…

— А ну молчать! — вышел я из себя. — Дожили, уже корнеты от лица нации выступают! Ты хоть знаешь, что такое «нация»? Увидите его на гауптвахту, да держать в строгости. А ты, Давыдов, при мне побудешь.

Будущая краса и гордость русского гусарства откровенно растерялся.

Впрочем, я от него не сильно отставал. Как и большинство тех, кто оказался на Царицыном лугу. Беспорядок и волнение были просто чудовищными. Никто не знал, что ему делать.

Одни лишь кавалергарды не затупили. Среди них нашлись трезвые головы, и усиленный эскадрон четко, как на параде, произвел перестроение в походную порядок и, позвякивая сбруей, удалился в направлении Миллионной.

Сбежали!

Я не возражал. Утро вечера, а тем более ночи, мудренее — по свету дойдут руки и до арестов.

С исчезновением кавалергардов события на Царицыном лугу ускорились. Александру и Константину как-то удалось взять Семеновский полк под контроль, и он был готов подчиняться. Началось перестроение в походную колонну.

Довольно сумбурно, ибо сказывалась растерянность оставшихся офицеров. Другие тихой сапой попыталась исчезнуть.

Получилось не у все. Доклады следовали один за другим — задержан этот, схвачен тот.

Одним из первых ко мне притащили Валериана Зубова, изрядно помятого и злого, как тысяча чертей. Он ругал всех не попадя, грозил карами Господними и производил впечатление боевого петуха, не отошедшего от драчки.

Я приказал отнестись с вниманием к его ранам и запереть на замковой гауптвахте. Со всем уважением и нежно!

— Ваше Величество! Где ж мы там столько места найдем? — впервые за сегодняшний день Котлубицкому, не оценившему мой юмор, изменила выдержка.

Он махнул рукой в сторону новой группы задержанных. Их вели ко мне под конвоем невесть откуда взявшихся лейб-казаки — нескольких поручиков и графа Толстого, полковника.

— Не лев! — сыронизировал я, глядя на потерянное лицо семеновца.

Как легко он и его товарищи действовали толпой в реальной истории! И как жидко они выглядели, столкнувшись с организованным сопротивлением! Один за всех, и все на одного? А если не на одного — то все, сдулись?

— Государь! — взмолился Котлубицкий, напомнив о нашей проблеме. — У меня нет столько камер, чтобы разместить всех мятежников! А что мы будем делать утром? Когда число арестованных увеличится кратно?!

Он был прав. С задержанными до выяснения нас ждал большой геморрой. В городе катастрофически не хватало надежных тюрем.

Это было неожиданно, но факт: русский император, прославившийся постоянными арестами офицеров, испытывал явный дефицит хороших «крыток». Он предпочитал строить хорошие казармы для солдат.

Арестантское помещение Михайловского замка не резиновое. Шлиссельбург — далековато. В Секретном доме Алексеевского равелина всего 20 одиночных камер. Петербургский ордонансгауз, то есть военная комендатура на Миллионной улице, — это вотчина Палена.

Этот важнейший объект, тоже не великий в объемах, мы пока не контролировали. Конногвардейцы лишь забрали оттуда начальника генерал-губернаторской Тайной экспедиции.

Кстати, о Палене. Он же так и остался в покоях княгини Гагариной под присмотром камер-гусаров. Долго его там держать?

Потом, все потом. Сейчас важнее довести дело до конца.

— Забивай всех в подвал, ставь караулы и особо не церемонься. У нас еще преображенцы на подходе.

Зря я волновался. Преображенцы на шоу под названием «проваленный заговор называется бунт» не явились.

Как выяснилось позже, их остановила стая воронья в Летнем саду. Неожиданно вспорхнувшая, она так напугала солдат, что они потребовали вернуться в казармы.

Напрасно укоряли их полковник Запольский, командир 4-го батальона, капитан Шеншин, штабс-капитан барон Розен, взывая к славному прошлому.

— Не пойдем! — солдаты уперлись рогом.

А тут, откуда не возьмись, казачий разъезд.

— На Царицыном Лугу пушки стоят! С глузду съехали, золотая рота?!

Преображенцы, не будь дураками, мигом смекнули, что дело пахнет еще не изобретенным керосином, и тут же сделали разворот.

А Зампольскому и его товарищам открылась страшная правда. Гвардия уже не та, времена Елизаветы Петровны прошли безвозвратно.

Это полвека назад можно было заявиться в казарму, обряженной в форму Преображенского полка, и кричать «Первый батальон, за мной! Хотите за меня?». И услышать: «Ура, матушка!»

«Ура, Цесаревичу!» нынче никто не кричал. Чай не дворяне нынче служили в преображенцах, шляхетских загибов не найти в простых солдатских головах.

Я, Павел Петрович, самодержец всея Руси, побеждал. Заговоры рассыпались один за другим.

Именно заговоры, а не заговор. Граф Пален так и не сумел — не успел? — собрать в один пучок общее недовольство офицерской гвардии и тех, кого Павел выгнал из армии.

Еще один пласт недовольных!

А есть еще персонажи, кто в руках оружия не держал — только казенное золото. Эти, кого от кормушки отодвинули, страшнее всех. Главные пауки!

— Государь, задержана группа дворян, явившихся на Царицын луг. Отставники, — отчитался Тормасов.

Генерал был чернее ночи. Миллионы связей — через родню, через браки — опутали павловских генералов-любимцев стальной паутиной.

Тормасову было больно. Очень больно.

И страшно. Он не понимал, чем все закончится. Петровскими казнями? Кнутами? Публичным рванием ноздрей? Уничтожением будущего нации, дворянской молодежи?

Эх, мой генерал! Если бы все было так просто.

Я же не Ерошка, чтобы видеть немножко.

Все, что происходит, куда сложнее.

Чтобы понять, откуда взялась эта ненависть к Павлу, это желание выпилить его из русской истории, нужно глубоко копнуть, до самых недр.

До гражданской администрации и до тех, кто за ней.

Это только кажется, что с этим болотом легко совладать — там и плесень, вроде Кутайсова, и сенаторы, породнившиеся с большими деньгами. С торговцами салом, зерном, пенькой, строевым лесом и чугуном.

Не поймешь, кто опаснее — золото и сталь. Они сплавились так, что хрен разделишь. Кажется, Павел этот момент не уловил. И его сыновья-монархи. Профукали русский капитализм, который начался не с промышленного переворота. Во всем мире, что бы ни болтали ученые, он начался с большого воровства — внутреннего или внешнего, без разницы.

В Англии — с гигантского ограбления Индии, во Франции — Европы, которую Наполеон ободрал как липку. А в России — с внутреннего, с казнокрадства нового качества. Когда воровали не для того, чтобы всех поразить великолепием а-ля Меншиков, а для того, чтобы просто нажить капитал.

Империя была слишком велика, чтобы отвлекаться на мелочи, вроде испанских колоний. Она была настолько сильна, что могла обеспечить несметным богатством предприимчивых и накормить власть предержащих, но бестолковых. Например, за счет ограбления собственного населения. Которое, к тому же, энергично прибавляли военными завоеваниями.

Наполеоновское нашествие сильно спутало все карты.

Вынужденная милитаризация государства. Мобилизация экономики. Всеобщий подъем, когда родина важнее денег. Доморощенные Корейки, не успев встать на ноги, были вынуждены смотреть в рот героям Отечественной войны. Золото не как товар и средство накопления, а как знак отличия.

И над всем этим — тень императора в Михайловском замке! Восторжествовало не бабло, а самодержавие, идеи Павла, его мечты.

Но прежде его задушили.

Я аж вздрогнул, осознав, тушу какого левиафана мне предстоит разделать. В какие вонючие потроха придется залезть с головой. Какие связи открыть.

Мне нужен вивисектор. Тот, кому Павел лично вписал в графский герб девиз «Без лести предан».

Страшно сказать, немыслимо, но мне нужен Аракчеев.

А чтобы омыть душу после всего того, что случилось — князь Багратион. Павел ему благоволил, я — боготворил. Скорее бы он вернулся из Москвы.

Глава 3

Алексей Андреевич Аракчеев заслужил репутацию пугала императора и кличку Змей Горыныч. Высокий, худощавый и сутулый, с землистой физиономией и безжалостным взглядом, он походил, по мнению недоброжелателей, на большую обезьяну в мундире. Так о нем отозвался Саблуков, когда я навестил его в правом павильоне кордегардии, куда его поместили для лечения.

— Вся его наружность есть отражение его сути, смеси ума и злости, — печально поведал мне Николай Александрович, когда я спросил, что он думает о бывшем павловском фаворите.

Геройский полковник в выражениях не стеснялся. Он себя уже не числил среди живых. Пуля Зубова наделала дел. Не только Виллие, но и другие хирурги разводили руками, не берясь предсказать исход. По их похоронному виду я видел, что все плохо.

— Государь, проявите милосердие к падшим, — просил мой герой. — И довольно мелочных ограничений. Поверьте: вы можете положить тысячи на поле брани, и вас будут превозносить, между тем запрет на ношение цилиндра возбудил против вас всеобщую ненависть.

Дались России эти круглые шляпы и отложные воротнички! Все глупые ограничения Павла я отменил одним росчерком пера. Да еще повесил их на графа Палена в Манифесте о столичным беспорядках. Так, мол, и так, вскормили курляндскую змею на свою беду. Специально, гад, ссорил царя с благородным сословием, чтобы дорожку к высшей власти себе протоптать, нарочно разные глупости выдумывал, чтобы дворян позлить. Был вовремя разоблачен, во всем сознался и ждет справедливого суда.

Этот шедевр политической манипуляции составил — кто бы мог подумать? — один немец-борзописец, папаша маленького Коцебу, будущего начштаба ОКК. Звали этого господина Августом. Талантливое перо, на бумаге врал как дышал, не моргнув и глазом. О военном противостоянии он посоветовал молчать в тряпочку, хотя шила в мешке, один черт, не утаишь.

— Чем позже все прознают, тем, Ваше Величество, лучше, — уверяла меня на голубом глазу эта акула пера.

Я и сам так думал. И прежде всего об эффекте, который произведет известие о неудачном заговоре в Европах. У меня на континент большие злодейские планы, не хотелось бы, чтобы нас посчитали слабыми.

Что же касается милосердия, тут все непросто.

Вот поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, и один другого укокошил. Или был пойман с занесенным ножом. Ему положено снисхождение?

А если жертву звать Его Императорское Величество Павел Петрович? О, тут сразу о милосердии начали толковать. На что расчет? На отходчивость царя?

Ничего я не сказал в ответ благородному рыцарю Саблукову. Ему и без моих откровений тяжко. Зачем ему знать, что я замыслил для негодяев.

Возвращаемся к Аракчееву.

Граф Алексей Андреевич прибыл к шапочному разбору. Когда ночь неохотно уступила утру, а я успел перехватить пару часов для сна, не успев толком отдохнуть от драматических событий на Царицыном лугу. И после того как побрился.

Сам.

Мой граф-брадобрей, к моему удивлению, утром не явился. Его и в замке не оказалось. Сбежал. И Шпиц пропал.

Терзало меня подозрение, что эта сволочь Кутайсов перепугался и решил от греха спрятаться.

— Найди мне это ничтожество, граф, — попросил я Аракчеева, после того как с порога назначил его военным комендантом Петербурга. — И всех, кто имел к заговору прямое отношение. Болтунов не трогай — у нас на любителей языки чесать супротив власти камер в казематах не хватит. Начинай с офицеров, кто вчера отличился. Потом до вдохновителей дойдем.

— А что их искать? — тут же влез Ростопчин, присутствовавший на встрече. — Никитка Панин да Сёмка Воронцов, наш бывший посол в Англии. Первого за шкирку да в Сибирь. А второй, хитрый лис, из Лондона не вернется. Нужно его имения секвестировать.

— Так и сделаем, — согласился я, отметив, что мой «Громыко» не упускает случая дожать врагов. — А еще меня очень интересует английский след. Ты уж расстарайся, Алексей Андреевич, добудь мне признания.

Ничего «обезьяньего» я в его внешности не обнаружил, хотя красотой граф, конечно, не блистал. Большие мясистые уши, впалые щеки, дурацкая привычка морщить и шевелить подбородок.

А вот серые глаза его точно выражали и ум, и скрытую злобу, даже жестокость. То, что доктор прописал в данный момент.

Он сразу погрузился в дела следствия, отодвинув Обольянинова.

А я — в море лести.

Слетелось в замок сановное воронье — больные с постелей встали! — потребовало куртага, царского выхода. Внешний повод — заявить о своих верноподданнический чувствах. Внутренний повод — поводить жалом на предмет грядущих политических изменений и что-нибудь урвать.

Награждение непричастных. Это не шутка, это устоявшаяся практика. Раз мы не при делах и в бунте не замешаны, то ждем награды. Прямо об этом не говорили, все было написано на угодливых лицах.

Перебьетесь! Скажите спасибо, что цилиндры разрешил и отменил поклоны при встрече с царской каретой! И что вышел к вам по вашей просьбе в Воскресенский зал.

Испытал на себе причуду Павла. Каждый подходил, падал с грохотом на колени, смачно целовал руку. Бум-чмок! Бум-чмок!

Меня от омерзения передергивало. Только и повторял про себя: «Королева в восхищении! Королева в восхищении!»

Моя королева, то бишь императрица, стояла рядом, плотно стиснув губы, ни разу никого не одарив улыбкой. Бледная как мрамор и такая же холодна. Нелегко ей дался прошедший день.

Она боялась. В первую очередь — за сына. Потом — за себя, за тот хрупкий перелом в наших отношениях, подаривший ей надежду.

Я незаметно пожал ей руку, желая подбодрить.

Она ответила вымученной слабой улыбкой.

Казалось бы, жестокость, непредсказуемость, подозрительность и, чего греха таить, безнравственные похождения мужа должны были отвратить от него Марию Федоровну. Но нет, не отвратили. Сложно сказать, что больше сыграло роль. То ли привычка повиноваться, то ли 24 года супружества и куча детей. Как-никак, но отцом-то был Павел, этого не изменить. Не самым простым и любящим отцом, однако кровь не водица, а родная кровь — тем более.

— Саша не пострадает, — пообещал ей, испытывая испанский стыд за Павла.

Его память мне открыла, что у него несколько внебрачных детей, и два ребенка скоро появятся на свет. На сносях Марья Юрьева, камер‑фрау императрицы Марии Федоровны и прачка с нижнего этажа замка. Жена была в курсе.

Я зачитал Манифест о заговоре графа Палена.

Не было предела восторгам! Не поймешь, от чего больше — от падения временщика либо от отмены мелочных ограничений?

Весь этот кордебалет из желающих приобщиться к победе и порадоваться чужому горю вызывал у меня изжогу. Когда прием завершился, предела восторгам не было у меня.

А потом появился он, граф Кутайсов. Весь из себя несчастный, с вывихнутой ногой.

И без Шпица!

Он его потерял во время побега!

Тогда же и ногу подвернул. Очень, сволочь, торопился.

Почему рванул из замка?

Вариантов два.

Или испугался мести заговорщиков, поверив в их победу. Подумал, что его песенка спета. Что отольются ему все подношения — добровольные и не очень, — которые он столь энергично собирал в течение четырех лет.

Или, что вернее, чуяла кошка чье мясо съела. Чьими хлопотами вернули Зубовых ко двору? Его и профурсетки Шевалье! Вот и решил спрятаться, чтобы не попасть под горячую царскую руку.

— За сколько, Ваня, продался?

Кутайсов пробился ко мне в кабинет, ловко воспользовавшись потайной лестницей. Через апартаменты Голицыной, откуда уже убрали графа Палена в подвал, в специально оборудованную для него камеру без окон и за крепкой дверью.

Как влетел, сразу кинулся в ноги. Рыдал, заламывал руки.

— Безмерно виноват, государь! Казни! Но помилуй! Шпица потерял, нет мне прощения! Бежал, упал, ногу подвернул. Он и вырвался с рук…

— Повторяю вопрос. Сколько получил от Зубовых?

— Найду Шпица! Богом клянусь! Весь Петербург переверну!

Он слюнявил мои сапоги и ждал удара тростью. Надеялся! Влупит царь со всей дури и спустит гнев, отойдет. Как Петр с Меншиковым.

Я брезгливо оттолкнул его и позвал Дениса Давыдова. Он теперь как ординарец безвылазно сидел в моей приемной-библиотеке.

— Корнет! Отведи бывшего графа в его покои и проследи, чтобы вещи собрал. Три часа ему на сборы, и чтобы духу его здесь не было.

— За что?! Чем так прогневал?! — Кутайсов искусно изображал червяка.

— Ты своими интригами убрал царю верных и привел к моим дверям банду убийц! И деньги от них получал. И от Уитворта!

— Нет!

— Суду будешь предан, — спокойно объяснил я расклады. — Все у тебя заберу, все, что получил. Астраханские рыбные промыслы, имения в Курляндии…

— Частная собственность неприкосновенна! — взвился граф.

— Ишь, как заговорил, — зло усмехнулся я. — Повторяю: все вернешь! Если что утаишь, не обессудь — на реке Урал будешь бороды казакам брить. И сучке Шевалье передай, чтобы вернула все до копейки, что выдоила из меня и придворных. Миллион пусть отдаст!

— Да за что ж такая немилость? Из-за собачки? — приговор своей любовнице Кутайсов пропустил мимо ушей.

— Дурак ты!

— Все так живут, — неожиданно окрысился Кутайсов. — Когда в фаворе, под себя гребут. Попал в случай, лови удачу. Не я первый, не я последний.

— Ты — последний! Не будет отныне фаворитов! Кончился век осемнадцатый!

— Дети! Сыновья! Жена! — заходился в рыданьях Брадобрей.

— Жена твоя, женщина почтенная и добрая, не виновата, что ей такая свинья в мужья досталась. Ее не обижу. И за детей не волнуйся, — смилостивился я. — Заберу к себе, воспитаю из них достойных людей.

Трое сыновей было у Кутайсова, и один из них, Саша, не заслужил царской немилости. Иногда и от осинки родятся апельсинки — вырастет из него геройский генерал-артиллерист и погибнет он на Бородинском поле. Или не погибнет. Я уж постараюсь.

Граф, совершенно раздавленный грядущими финансовыми потерями, поплелся на выход. В дверях оглянулся. Выражение его плутоватого лица сменялась от паники к злости, а затем к легкомысленной надежде.

— Я найду Шпица, — выкрикнул он уже из тамбура, убедив себя в том, что причиной «выпадения» из случая стала пропажа любимой царской собачки.

Пёселя и вправду было жалко. Где он сейчас, несчастный? Жив ли? Как ему, комнатному маленькому животному, уцелеть в городе, полном опасностей? Они с Павлом до моего появления в его теле в этом были похожи — одиночеством в окружении злобы.

Три дня искали Шпица по моему приказу, но так и не нашли. Полиция только руками разводила. Объявление о пропаже и обещание награды не сработали.

Я и сам несколько раз выезжал в карете, выглядывая в окно и надеясь случайно его увидеть.

Тщетно. Собака исчезла.

В этом было что-то символическое. Словно жертва, принесенная за то, что я выжил и победил заговор.

В один из выездов добрался до Петропавловки. Посетил местные «чекистские застенки». Страшную Тайную экспедицию, о которой ходило столько слухов о жутких пытках.

Все оказалось куда лайтовее, чем можно было представить. Никаких иголок под ногти, испанских сапог или анальных груш. Из всех орудий пыток — лишь розги и так называемые sachots, мешки, которые клали на человека, стоящего на коленях.

При Павле Тайная экспедиция напоминала скорее следственный орган, чем пыточный, а ее хозяин — человека, умеющего располагать к себе как начальство, так и преступников. Он чем-то походил на Санта-Клауса — упитанный, веселый старичок с ямочками на щеках.

Посмотрел и камеры Секретного дома. Остался доволен. Крошечные, без вентиляции, сырые, темные. Вши, скудная пища. Узники сидели в полном одиночестве, часто умирали или сходили с ума. Неплохое средство давления на преступников.

Больше всех из нынешних арестантов страдал Платон Зубов. Он совершенно переменился за несколько дней. Превратился в жалкое, дерганное существо.

— Хочешь на свободу, Платоша? — спросил я, когда его привел Александр Семенович Макаров, глава Тайной экспедиции.

— Хочу! Что нужно?

— Сдавай ценности. Все, что припрятал в России и за границей. Будешь паинькой, отправлю в деревню под надзор. Не будешь — плаха по тебе плачет.

Зубов затрясся, зарыдал, закивал головой.

— Этот отдаст, — уверенно заявил Макаров, когда узника увели. — А вот сестрица его покрепче будет. Я вам не советую с ней встречаться. Кроме ругани ничего не услышите.

— Не имею ни малейшего желания. На нее у меня иные планы. Ты мне лучше объясни, голубь сизокрылый, как заговор проворонил?

Александр Семенович поморщился как от зубной боли.

— Его сиятельство граф Пален строжайше запретил нам лезть в петербургские дела. Незачем, объяснял, путаться под ногами у фон Хагельстрома. А он, как выяснилось, даже подданства не поменял. Стыдно сказать: иностранец во главе тайной полиции. Полагаю, граф действовал с очевидным умыслом иметь на этом посту полностью зависимое от него лицо. Что ответственности с нас, конечно, не снимает.

— Больше такого не повториться, — пообещал я, отметив, что главный безопасник России не пытается угадать, что хотел бы услышать царь, не юлит, вины с себя не снимает. Человек с прямым сердцем, что редкость для его службы. — Службу твою нужно аккуратно реформировать. Строгая вертикаль органа власти, отвечающего за государственную безопасность. С отделениями в губернских городах. Следить за настроениями и злоумышляющих на власть вовремя выявлять. И с казнокрадством бороться, с произволом местных чиновников.

— Есть же сенаторские ревизии, — удивился Макаров.

— Есть, — согласился я. — Но они проводятся раз в три года. Отделения Тайной экспедиции должны выступать как помощники, собирая компрометирующий материал. А еще следить за подозрительными иностранцами. Предвижу, что агентов к нам будут засылать с каждым годом все больше и больше. Англичане, французы, цесарцы.

Я не стал говорить Макарову, что в планах — создание внешней разведки. Это не его забота, а военных и дипломатов. Контуры будущей службы в голове сложились, оставалось подобрать нужных людей.

— Как же мне все успеть? — не на шутку испугался Макаров. — Где столько людей найти? Шутка ли: при императрице Екатерине Великой за 35 лет правления через экспедицию прошло 862 дела, а за последние четыре с половиной года — 721.

Макаров отличался редким педантизмом и бюрократию поставил в своем ведомстве на высоком уровне. Так что я не удивился, когда услышал точные цифры.

А вот размах репрессий Павла меня не порадовал. Наверняка хватило невинно осужденных или таких, кто получил наказание куда строже, чем проступок. Как сие исправить?

— Людей тебе добавим, готовь новое штатное расписание. И ты вот еще что сделай. Создай комиссию по пересмотру дел. Будем освобождать, кого можно. Это хорошо ляжет в русло моей новой политики.

Безопасник не удивился. Он уже почуял, что на улице задул свежий ветер. Связывал его с реакцией на заговор Палена. Император отменил ежедневные вахтпарады! Это ж диво дивное! Чудо чудное!

Пусть так думает, не страшно. Скоро поймет, что все серьезнее. Что я намерен работать над консолидацией общества и власти, и скоро Ростопчин получит от меня задание развернуть широкую пропагандистскую кампанию. Нас ждут годы бесконечных войн, и крепкий тыл нужен как никогда.

Предпосылки для этого уже есть. На обратном пути из Петропавловки проехал немного по городу.

На улицах царило ликование и… цилиндры с фраками, несмотря на холод. Разъезжали ранее запрещенные тройки. Город словно проснулся с началом весны, хотя до нее еще несколько дней.

Только-только опубликовали Манифест об отмене запретов, а какой эффект! Мне доложили, что в лавках заканчиваются запасы шампанского!

Как же мало нужно людям для счастья!

Или все сложнее? Не по душе русскому человеку прусский орднунг. В Берлине горожане по струнке ходят и рады. А под нашими березками народ живет по принципу «куда хочу, туда плюю, и никто мне не указ».

Павел не понял, что люди строят свое благополучие теми средствами, которые под рукой, к которым привыкли с детства, которые предназначены им судьбой. А я потрафил особенностям национального характера, и на смену тревожному возбуждению, ожиданию чего-то страшного пришел разгуляй!

Но не всем было весело. Во многие дворянские семьи пришло горе.

— Всего арестовано 80 человек, — докладывал мне Аракчеев на послеобеденном докладе. — Поют как канарейки, друг дружку топят охотно.

— Я не понимаю, зачем вообще полезли семеновцы, преображенцы и кавалергарды, когда стало ясно, что я готов к борьбе не на жизнь, а на смерть и за мной сила?

— Наивно посчитали, что их поддержат полки гарнизона, что измайловцы не будут с ними воевать.

Обычно Петербург был густо засеян войсками. Так сложилось, что в данный момент основная их масса была выдвинута на кордонные линии вдоль Балтийского побережья, и в городе оставались преимущественно нестроевые и инвалидные роты.

Аракчеев рассказал, что в момент наибольшего противостояния в гарнизоне возникли колебания.

Отдельные роты отказывались от действий против обоих лагерей. В Кронверке, в артиллерийском парке, даже перерубили постромки на орудийных запряжках.

В Сенатском батальоне случилась свалка. Старые унтер-офицеры с криком «Измена!» пытались арестовать двух обер-офицеров, требовавших идти к Михайловскому замку на выручку семеновцев. За них заступились рядовые.

Дрались прикладами и тесаками. Пятеро были ранены, а бывший офицер батальона, изгнанный Павлом со службы и прибежавший поддержать товарищей-заговорщиков, был до смерти исколот штыками.

В Кексгольмском мушкетерском полку были арестованы два поручика за агитацию против присяги.

Русский бунт беспощаден и страшен, когда он от мужика с топором. А ежели от дворянина со шпагой, то жди комедии положений.

Каких только чудес не открылось!

Например, выяснилось, что у семеновцев не оказалось боевых патронов. Без Депрерадовича, командира полка, заговорщики этот вопрос решить не смогли.

А когда я узнал, как выключили командира кавалергардов, моему веселию не было конца. Его вдупель споил Голенищев-Кутузов. Не Михаил Илларионович, к счастью, а его родственник.

Та же участь ждала Малютина, но тут сыграл эффект неожиданности — с ним не успели провернуть эту низость. Самое смешное: собутыльником должен был стать сослуживец генерала, полковник-измайловец Бибиков, которому пришлось вместо этого подавлять мятеж.

Его сдали другие заговорщики.

Еще они поведали о непростых речах, которые вел полковник. Он единственный из всей банды считал, что мало убрать одного Павла — нужно отделаться сразу от всей царской семьи. Можно сказать, предтеча декабристов.

Я эти протоколы допросов показал Цесаревичу, вызвав его в кабинет после Аракчеева.

— Ты понял теперь, куда полез? Какого зверя пробудил?

Александр отнекивался, уверял, что не при делах.

Пришлось ему сунуть под нос другие бумаги — те, в которых офицеры-семеновцы признавались, что Его Императорское Высочество часто тонко им намекал им, что будет не против занять трон. То есть фактически подталкивал к участию в заговоре.

— Ты слишком слаб, Саша, чтобы править самолично, и слишком силен, чтобы тебя направляли другие. Очень опасное сочетание, — сказал ему прямо в лоб, когда надоело слушать жалкий лепет о невиновности.

Что с ним делать, я не знал. Послужит ли ему уроком все эта история? Не предпримет ли новых шагов? Ведь он не оставит свои актерские замашки, интрига у него в крови сидит.

Убрать из наследников? Константин — еще более худший вариант.

Николай — самый перспективный, из него можно слепить достойного преемника. Он мал годами, и с ним можно и нужно работать. Отучать его от крайнего педантизма, от будущей привычки лезть во всякие мелочи. Чтобы понял, как важно отделять большое от малого. Чтобы не возносился до небес, не считал себя непогрешимым.

Пока Александра трогать не буду, тем более, пообещал Марии Федоровне. Мир в семье лучше доброй склоки. Посмотрим, что будет дальше.

Сын стоял молча, склонив голову. А я сидел нога на ногу. Точь-в-точь картина «Пётр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». И ситуация очень схожая.

Эту тягостную сцену прервал корнет Давыдов.

Постучавшись в дверь и получив разрешение войти, он ворвался в мой кабинет возбужденный, с горящими глазами.

— Что случилось? — напрягся я. — Ужель Шпица нашли?

— Нет, государь, тут другое. Его превосходительство генерал Багратион с супругой прибыли во дворец и слезно просят об аудиенции!

По виду Дениса сразу было понятно, что он без ума от князя. Россия пока не назначила его своим героем, она еще не сделала свой выбор, охая от подвигов и удачи Первого консула. Но слава нашего генерала уже завладела юными сердцами. «Бог рати он!»

Павел и сам питал к Багратиону очень теплые чувства. Произвел в генерал-майоры, назначил шефом элитного лейб-егерского батальона, осыпал наградами, часто приглашал на ужины.

В одном царь крупно ошибся. Желая сделать приятное князю, устроил ему женитьбу на богатейшей, как ошибочно думали, и самой прекрасной женщине Петербурга, на Екатерине Скавронской, ведущей свой род от Екатерины I. Багратион был в нее безнадежно влюблен.

В итоге, вышла трагедия в духе «красавица и чудовище». Причем чудовищем оказалась красавица — несчастный Багратион получил в жены великую распутницу, превратившую его семейную жизнь в ад.

Не пройдет и пяти лет, как Скавронская, удрав за границу, начнет порхать по чужим постелям. И император Александр I ровным счетом ничего не сделает, чтобы призвать ее к ответу. Вот такая она царская благодарность герою Аустерлица и Бородина.

— Его жена настолько бела, насколько он черен. Она красива как ангел, блистает умом, а он грубый солдафон, — говорили об этой паре в русском обществе, нисколько не осуждая поведение Екатерины.

Со мной такое не пройдет!

— Передай генералу, что жду его с женой через сорок минут за ужином.

Глава 4

Князь Петр Иванович Багратион не был черен, как утверждала молва. Скорее смуглолиц, что особенно выделялось на фоне белоснежной, будто светящейся изнутри кожи его жены. Типичный кавказец — крупный орлиный нос, высокий лоб, круглые, с легковой восточной поволокой глаза. Невысокий, худощавый. И немного неуклюжий.

Он явно чувствовал себя скованным, хотя в столовом зале уже не первый раз. Не его стихия. Уверен, на поле боя князь преображался.

Скавронская была иной. Рожденная и воспитанная в Италии, она отличалась изящными манерами и той изысканной грацией, которую дарит природа и порода.

О чем только думал Павел в сентябре прошлого года, подсунув генералу ту, кого будут называть «блуждающей княгиней» и «обнаженным Ангелом»? Наверное он и не мог себе представить, что дамочка пустится во все тяжкие.

А ведь мог сообразить, что яблочко от яблони недалеко падает. Я даже не про Марту Скавронскую, доставшуюся Петру I при весьма пикантных обстоятельствах. Я — про ее мать и теток, которые не вылезали из постели Потемкина, будучи его племянницами.

Можно было бы предположить своеобразную месть со стороны Павла, ненавидевшего князя Таврического всеми фибрами своей души. Ан нет. Павел с дамами всегда был подчеркнуто благороден и, как рыцарь, не мог пасть столь низко.

— Петр, Екатерина, — поприветствовал я пару, когда Багратион поцеловал мою руку, а Скавронская исполнила придворный поклон. — Нам вас не хватало в эти дни.

— Горько сожалею, что не смог участвовать в защите замка.

— Лейб-егеря были с нами, — успокоил я генерала.

— Клянусь, я и подумать не мог, что здесь такое твориться.

— Тебе было не до этого. Медовый месяц, осмотр новых владений…

— Увы, государь, опекун жены, граф Литта, оказался очень скуп, — вздохнул Багратион.

— Правда? Не знал, — нахмурился я. — Подумаю, что с этим делать.

Как мне награждать генералов? Вот это задачка!

Тем, кто мне помогал 21 и 22-го февраля, выдал авансом бриллиантовые перстни. Саблукову пообещал подарить хорошую библиотеку — он книгочей, оценит.

Но это все не то, да и библиотек у меня немного.

Внеочередные звания?

Тоже можно, но не могут же военные расти в чинах до бесконечности. Кто тогда полками будет командовать? Фельдмаршалы?

В России привыкли, что и Екатерина, и Павел раздавали отличившимся генералам имения с крепостными душами. Универсальное средство расчетов в довесок к орденам, бриллиантам, драгоценному оружию и чинам.

Этого я не хотел категорически. Превращать государственных крестьян с частновладельческих? Такой вариант исключался. У меня вообще в замыслах их освободить, но не знаю пока, как.

Остаются денежные награды.

Например, транжира Малютин будет рад до соплей. «Кто у него пообедает, а у Кологривова поужинает и к утру не умрет, тот два века проживет», — шутили в Петербурге.

Так что два миллиона, захваченные в доме Жеребцовой, придутся очень кстати.

Что делать, когда закончатся? Казна не резиновая. Я еще не проверял, но полагаю, что все плачевно. В России во все времена с деньгами напряг.

Остается идти по пути, проложенному Первым консулом, который вот-вот станет императором. Как говорится, простенько, но со вкусом. За банкет платит проигравший. Французы обдирали завоеванная страны как липку, и часть награбленного оседала в карманах наполеоновских маршалов. Они даже получали жалование меньше, чем императорский повар, — их бонусы перевешивали официальную зарплату многократно.

Сегодня было третье воскресенье Великого поста, и нам подали особые пироги в форме креста, рассыпчатые, со вкусом миндаля. Хватало и другой выпечки — бубликов, витушек, подковок, жавороночков, лимонного и, маковый хлеба, — но «кресты» были в центре всеобщего внимания. Каждый мечтал рискнуть зубами и заполучить приз — запеченную в пироге монету.

Досталась она Багратиону.

— Это к богатству, князь Петр, — рассмеялся я.

— Хотелось бы, — уныло протянул генерал и покосился на жену.

Он, бедняга, не знал, куда деть руки и спрятал их под столом. Выглядело это так, будто боялся, что сейчас у него отнимут призовую монету.

Екатерина Багратион состроила недовольную гримаску.

Генерал тут же положил запястья на край стола и конфузливо улыбнулся.

Подумать только: ей всего 18, а она уже веревки вьет из бойца, которого выгребли из-под горы трупов, когда двухлетняя Катюша под стол пешком ходила. Был у князя такой эпизод в биографии.

Я подмигнул ему. Посмотрел строго на Екатерину.

— Полагаю, сударыня, у вас скоро появится повод хвастать перед подругами новыми украшениями, которые вам привезет муж.

— Это было бы прекрасно, сир, — невинно потупила глазки госпожа Багратион.

— Теперь вы понимаете, сударыня, как вам повезло, когда я устроил ваш брак? — не отставал я от княгини. — Говорят, вы мечтали о сыне графа Палена, и посмотрите, что случилось. Всю семью ждет высылка.

— Граф фон дер Пален — неблагодарный предатель, — глухо, неживым голосом ответила Екатерина.

— Вот именно! — я продолжал троллинг красотки. — В этом мире вознаграждается истинная добродетель, а пороки строго наказуемы. В том числе и женские.

Ну не удержался от шпильки. Еще и глянул со значением.

Княгиня побледнела.

— Доедай свой пирог, князь Петр, и пойдем пошепчемся в кабинет. Думаю, тебе не терпится узнать, что для тебя придумал.

Моя предложение Багратиона изумило. В первую очередь, своей дерзостью. Он никак не ожидал, что я назначу его командовать корпусом, который отправится в Ганновер, завоюет его, ограбит, а потом передаст Пруссии.

— А что тебя удивляет? Англичане вот-вот на нас нападут. Они готовили покушение на меня. Отказались возвращать мне Мальту. За такое полагается серьезное наказание. Мы не можем дотянуться до британских островов, но можем нанести крепкую пощечину Георгу III как курфюрсту Ганновера. Посмотрю я, как он попляшет.

— Воевать ради Пруссии? — моя идея покоробила прямодушного генерала.

Не мог же я ему объяснить, что очень скоро Ганновер оккупирует Франция и высосет из него все соки. Лишить будущего противника ресурсов — вполне себе здравая мысль.

— Ганновер обещан Пруссии в рамках договора о Северном союзе. Так что они в любом случае вступят в его пределы. Лучше — когда мы снимем сливки. Тебе деньги нужны?

— Очень! — честно признался Багратион.

— Вот и возьмешь себе десятую часть из конфиската. Еще десять поделишь между офицерами и солдатами. Остальное — в казну.

— Нас назовут варварами, — с сомнением произнес он.

— А мы напомним, что сделали французы в Италии. И куда делись кони с фронтона базилики Святого Марка. И что сталось с галерой дожей «Буцентавром». И вообще плевать. Я этот трюк намерен проделать не один раз и мечтаю сделать своих генералов богачами.

— Генералиссимус тоже делил добычу во время Итальянского похода, — припомнил Багратион. — Только с цесарцами. Нам крохи доставались.

— Пруссакам шиш да не шиша, — тут же откликнулся я. — Ну что, берешься?

— Да, — неуверенно согласился он.

Понятно, что идея похода ради добычи, особенно в Европу, его сильно напрягает. Мы же все пытаемся доказать, что совсем не скифы. Ничего, переспит с этой мыслью и станет бодрее.

А когда узнает о прорыве англичан в Балтику для нападения на наш флот, сомневаться перестанет. И вся Россия перестанет.

Жалко только, что не могу заранее об этом сообщить.

Англичане выйдут из Ярмута 12 марта. Очень подозрительная дата, поэтому и запомнил. День убийства Павла. Точнее ночь, но суть от этого не меняется. Пора выпускать Ростопчина с антибританской пропагандой.

О! Вот, что я забыл за всей этой свистопляской. Будет же бой у Копенгагена, и датчане проиграют. Срочно отправить к ним группу наших артиллеристов!

— Денис, — позвал я Давыдова, когда отпустил Багратиона. — Ко мне назавтра графа Ростопчина, адмирала Чичагова и генерала Капцевича.

— Неужто война скоро? — довольно нахально спросил корнет и закатил глаза. — Эх, вот бы к Багратиону адъютантом! — увидев мой суровый взгляд, Давыдов спал с лица, — Простите, Ваше Величество, служба при вашей персоне есть самое драгоценное, чего только можно желать!

— Не ври царю! Вижу, что о подвигах мечтаешь!

Денис потупился. Уши налились малиновыми цветом.

— Да будет тебе рдеть, как барышне. Плох тот вояка, кто славой воинской не грезит. Только боюсь, рано тебе о генеральских чинах думать. Как тебе снести звание это, когда ты не знаешь ничего того, что необходимо знать штаб-офицеру?..

— Я… — перебил меня наглец.

— А ну цыц! Пойди сюда. Видишь карту окрестностей Петербурга. Проведи мне эскадрон от Ропши до Красного села.

Денис подскочил, склонился над картой и, бубня себе что-то под нос, начал водить по ней пальцем.

— Значит, отсюда… Потом Малые горки…

— Эй-эй, ты же не туда пошел! Не знаешь ты карты, вот что я тебе скажу, — сделал я неутешительный вывод через три минуты мучений юного обер-офицера.

Давыдов вздохнул.

— Обременено хозяйство папеньки долгами. Не смог мне образования дать.

— Почему? Откуда долги?

— Так он командиром Полтавского полка был. Ревизия вскрыла недостачу в сто тыщ. Пришлось в отставку выйти и имение продать. Всего и хватило денег на маленькую деревеньку под Бородино. Ой!

Бедный Денис сообразил, кому жаловался. Он выглядел таким несчастным, таким неуклюжим в стенах дворца.

Я расхохотался.

— Ты же сидишь в библиотеке! Так займись самообразованием. Выбери себе книги по самым разным отраслям знаний: от военной истории, фортификации и картографии до экономических теорий английских экономистов и словесности. Особенно по изящной.

— Зачем мне, офицеру, читать про виршеплетство?

— Потом поймешь, — мягко улыбнулся я, понимая, что удержать при себе Давыдова долго не смогу. Пусть хоть с толком время проведет. — Ступай. Найди томик с поэтическим сборником. И завтра мне объяснишь, что поменял Сумароков в системе Ломоносова и в чем суть переворота господина Державина.

Давыдов недоверчиво на меня посмотрел, но промолчал.

— Ступай! — отпустил его.

Оглянулся на кровать. Пора отдыхать. После того как лейб-казаки заняли внутренние посты, спать стало куда спокойнее.

Только Шпица не хватало.

А утром он нашелся!

Когда мне об этом доложил сияющий камер-гусар Кириллов, я ждал, что мне принесут несчастное, грязное существо, покрытое язвами, ранами и свалявшейся шерстью, кишащей блохами. А вместо этого увидел пёселя, расчесанного, благоухающего духами, с косичками и розовым бантиком на шее.

С розовым!!!

Догадался сразу, что случилось и почему так долго не находился мой верный Шпиц. Его подобрала добрая офицерская вдова и, похоже, не хотела отдавать.

— Такой лапочка! Такой ути-пусечка! Он так скулил, бедняжка, так просился домой. Сердце и не выдержало, — честно призналась мне, когда ее доставили пред мои светлы очи. — Не нужно мне никакой награды, государь. Я виновата перед вами.

Шпиц прыгал вокруг, уворачивался. Еле-еле подхватил его, чтобы снять бантик.

— Мадам, вам вдвое увеличат пенсию. А теперь прошу меня простить. Дела! Давыдов, проси в кабинет, кого вызывал.

Кабинет-министр Ростопчин ввалился, широко улыбаясь. Генерал-лейтенант Капцевич, высокий и смуглый, был привычно хмур. А вот контр-адмирал Павел Васильевич Чичагов зашел с неуверенно-осмотрительным видом, пряча острый проницательный взгляд.

С ним у Павла вышла нехорошая история.

Морской офицер, сын прославленного адмирала, получавший морское образование на британских островах, вздумал жениться на англичанке.

— В России достаточно девиц, чтобы ехать искать их в Англию, — последовал ответ царя.

Чичагов полез в бутылку и прямо из кабинета Павла, после неприятного объяснения и мерзкой сцены со срыванием с груди моряка георгиевского креста, отправился в каземат Петропавловки.

За него просил сам английский король. А Павлу был нужен командир эскадры для совместных с англичанами действий в Голландии.

— Позабудем, что произошло, и останемся друзьями, — сказал император прощенному Чичагову и все-таки отправил его в военную экспедицию. О чем не пожалел.

Но я-то знал, как по прошествии времени «отличиться» Павел Васильевич. Именно он упустит остатки Великой армии на Березине.

Впрочем, сейчас речь пойдет не о сухопутных сражениях, до которых Чичагова не допущу ни за какие коврижки. О действиях флота на Балтике. Контр-адмирал нужен как воздух.

Вопрос в том, можно ли ему доверять.

Жена-англичанка, опять же Георг III за него ходатайствовал, и дружков из Британии полно. И затаенная личная обида. Не выйдет ли измены?

— Господа! Я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие. Через десять дней эскадра адмирала Паркера и Нельсона выходит в море, держа курс на Ревель, — решил вложить все карты на стол.

Растопчин удивленно на меня посмотрел. Такого он не докладывал. Откуда дровишки, в смысле информация?

— Следовало ожидать, — буркнул Чичагов. — Англия не упустит благоприятного случая сурово напомнить России о своей морской силе. 12 наших линейных кораблей заперты льдами в Ревеле. Остальной — в Кронштадте. Мы разделены и представляем собой лакомый кусочек.

— Твоя англомания нам хорошо известна, — резко отозвался я.

— Я русский морской офицер! — взвился Чичагов. Ничему его Петропавловка не научила. Прямой как спица.

— Вот и прекрасно, — примирительно ответил ему. — Что делать? Есть шансы вытащить корабли из ловушки?

Павел Васильевич задумался.

— Зима выдалась мягкой. Можно попытаться пробить канал во льду.

— Тогда — действуй!

— А дальше? Кронштадт?

— Предлагаю иное. Сразу идти на соединение со шведским флотом, а потом единой силой — к Копенгагену. Датчан хотелось бы выручить.

— Неизвестно сколько вымпелов у Паркера?

— Затрудняюсь сказать.

Чичагов снова погрузился в размышления.

Пока он думал, я обратился к Капцевичу.

— Петр Михайлович. Хочу тебе поручить важную миссию. Возьмешь артиллеристов и отправишься в Копенгаген. Твоя задача — помочь датчанам с обороной своей столицы. Без пушек, — уточнил я. — На их подвоз у нас нет времени. Так что используешь датские. А ты, граф, быстро обеспечь ему все необходимые бумаги. Чтобы пруссаки пропустили без задержек.

— Сделаем, — серьезно кивнул Ростопчин.

— Моряки-артиллеристы ему не помешают, — отмер Чичагов. — Береговые батареи — кто лучше наших канониров знает, как правильно поставить дело?

— Тогда совместно, — согласился я. — Моряки и сводный отряд из лейб-гвардии артиллерийского батальона.

— Это можно, — осторожно согласился Капцевич, понимая, сколько сложную задачу перед ним ставлю. Тут ведь не только воевать — дипломатия потребуется. Хотя он в коллегии иностранных дел, справится.

— С датчанами будет любезен, но тверд. Только совместное командование, — предупредил его о будущих трудностях. — Ростопчин обеспечит тебя всеми необходимыми полномочиями.

Капцевич, всегда почтительный к начальству, огненно сверкнул глазами. Он сообразил, какие перед ним открываются перспективы.

— Подполковника Маркевича возьму, — принялся рассуждать вслух. — Зело талантливый изобретатель. Прицел новый придумал. Вот его и испытаем.

— Бери, кого хочешь. Только не пропусти англичан в Балтику, — отмахнулся я. — Чичагов, долго еще думать будешь? Неужто Нельсона испугался?

Павел Васильевич вскинулся с выражением крайней обиды на лице:

— Сэр Горацио, безусловно, выдающийся флотоводец. Но и мы не лыком шиты. Адмиралтейство англицкое рассчитывает разбить флоты Северной лиги поодиночке. Ежели соединимся, полагаю, силы будут равны или мы будем даже превосходить. Большую эскадру англичане отправить не могут. Им блокаду французских портов никак нельзя ослаблять.

— А если встретишь Нельсона? Сможешь справиться? Понятна его метода?

— Не велика его премудрость. Навались всей силой на флагмана — вот и вся наука. Так у нас адмирал Ушаков первым стал применять сей метод.

— Хорошо, — неуверенно произнес я. Все ж таки фактор Нельсона со счетов сбрасывать никак нельзя. — Ты, Пал Василич, про Кронштадт не забудь. На всякий случай. Фортуна — дама переменчивая, а морская тем паче.

— Кронштадт давно готов, — вскинулся Чичагов и принялся перечислять. — На зюйд-вест от форта «Кроншлот», на глубине около четырех метров построено одноярусное деревянное укрепление на ряжах — «Рисбанк». На Северном фарватере на днях начнем возводить со льда две батареи на сваях. Восстановили укрепление «Александр-шанец». На судоходных глубинах к северу от острова затопили 25 устаревших кораблей, груженных камнем…

— Все-все, — я прервал его доклад. — Порох держать сухим, гарнизоны в состоянии боевой готовности. Главный вопрос — Ревель. О его укреплениях тоже стоит подумать.

— Ревель не отстоим, если английский флот прорвется, а мы с ним разминемся, — покачал головой Чичагов. — Но то не беда. Оставаться там им не с руки. Призы захватят и уйдут в море. Однако ж считаю, что все решится в Зунде. Если успеем…

— Если. если… — раздраженно вымолвил я. — Ступайте работать, а мы с Ростопчиным покумекаем, что можно сделать по дипломатической линии.

Капцевич и Чичагов удалились.

— Откуда, государь, новости из Англии? — нахально поинтересовался Ростопчин.

— От верблюда! Что у тебя с разведкой?

Кабинет-министр растерянно пожал плечами.

— По британским островам ничего. От Воронцова известий зеро, да и веры им нету. Назначенный ему на смену посол сбежал. Посольством де-факто руководит посольский священник.

— То есть агентов у нас нет?

Ростопчин развел руками.

— Мы всегда больше следили за перепиской от иностранных посланников из Петербурга. Шифры у них выкрадывали, письма вскрывали. На этом, как раз, Уитворт и погорел.

— А у военных? Есть своя служба разведки?

— Откуда…

Как все запущено. Мне нужен Барклай де Толли. Именно он накануне войны с Наполеоном создал службу внешней разведки. Но ждать десять лет нам не с руки.

— У меня к тебе, граф, несколько поручений. Первое ты уже понял. Дания. Капцевич должен иметь полную свободу рук. Как Суворов во время своего похода. Теперь второе. Что у нас с английским следом в заговоре Палена? Что показали допросы?

Ростопчин признался, что все глухо. Признания были, но не четкие. Все валили на Ольгу Жеребцову, а та — на любовь-морковь с Уитвортом.

Ля-мур к делу не подошьешь, да и не больно надо. Я припомнил любимую забаву европейцев — бездоказательно обвинять Россию во всех грехах. Ну и пошел по стопам столь цивилизованных наций.

— Объяви на весь мир, что англичане задумали страшное — не просто государственный переворот в чужой стране в своих интересах, но и убийство ее монарха.

— Париж нас поддержит, к гадалке не ходи, — оживился Ростопчин.

— Вот и действуй в этом направлении. И жду от тебя активности через наши газеты для обработки общественного мнения не только за рубежом, но и в России. Попробуй найти дорожку к национальному чувству в сердце россиянина, дабы возгордился он нашими деяниями.

Я использовал английский термин «public opinion», чтобы граф Петр меня понял. Это выражение уже укоренилось в сознании политиков, и они осознали роль общественного мнения. Тот же Наполеон много работал над своим образом в глазах народа Франции. Результаты этой манипуляции были видны даже в России, где Бони постепенно превращался в кумира.

Этот мир еще проникнут идеализмом, как медом пахлава. Пора его познакомить с социальным цинизмом будущего.

Ростопчин для этого годится. Он еще не знает об этом, его литературные опыты еще впереди. Что ж, пусть начнет раньше, а я помогу.

Объяснил свои планы на Ганновер.

Немая сцена. Разрыв шаблона. Император-рыцарь на глазах решил переквалифицироваться в рыцаря-разбойника. Есть от чего смутиться!

— С Пруссией будут проблемы, — тут же сообразил он. — Хоть они и облизываются на курфюршество, как кот на сметану, но боятся последствий ссоры с Лондоном. Для них эти земли — возможность объединить в единую территорию Бранденбург с провинциями, что нахватали за прошлый век в прирейнских областях.

Пруссия, если взглянуть на политическую карту того времени, представляла собой нечто вроде островного государства, с разбросанными тут и там эксклавами, добытыми тем или иным путем. Ганновер как бы разрывал владения Фридриха Вильгельма III на отдельные части. Эта старинная вотчина английских королей, не имеющая сильной армии, с протестантским населением, являлась лакомым кусочком для пруссаков и… ловушкой, в которую они попадут с фатальными для себя последствиями в будущем.

— Намекни в Берлин, что ему будет легче поглотить Ганновер, если выставит себя спасителем от русских варваров. И вообще поставь его перед фактом. Фридрих Вильгельм III и его правительство спят и видят, как захватить курфюршество мирным путем. Вот и поможем им вылезти из политики нейтралитета, к которой они питают столь сильную привязанность.

— Германские княжества придут в ужас. Посчитают, что мы из гарантов целостности их суверенитета превращаемся в хищника вроде Франции.

— А мне плевать. Мы связаны с Гольштейн-Ольденбургом, Вюртембергом, Гессен-Дармштадтом, Баденом тесными родственными отношениями. Но почему там считают, что мы должны отстаивать их интересы? Пора покончить с этим заблуждением. Запомни, граф: нас ждет эпоха торжества грубой силы.

— Императрица… — кабинет-министр намекнул на недавние попытки Марии Федоровны выкручивать руки Павлу ради своей родни в Вюртемберге — вечно голодной, нищей, клянчащей.

Кончилось для супруги это плачевно. О чем я и напомнил Ростопчину.

— А Франция? Мы не помешаем заключению мирного договора?

— Мне нужен частный канал для обмена мнениями с Наполеоном по этому вопросу. Можешь обеспечить?

Ростопчин замялся, поколебался и все же решился на признание:

— В Петербурге проживает некая графиня Мишель де Бонней. На самом деле она не аристократа, а авантюристка, имеющая большие связи во Франции и Испании. Она объездила Европу и испробовала свои способности к обольщению и интриге в роялистских эмигрантских кругах, в Мадриде…

— Постой, постой, дай догадаюсь… Ты стал жертвой ее чар, угадал?

«Сумасшедший Федька» смутился, зашаркал ножкой.

— Ой, вот не надо изображать из себя Орлеанскую деву, — подтрунивал я над своим собеседником. — Дело-то житейское.

— Признаюсь, что связь такая имеет место быть, — осторожно сказал Ростопчин. — Но допрежь меня ее прелестей вкусил Никитка Панин. Мишель мне очень помогла в разоблачении его заговора.

Я удивленно покачал головой. Мой министр иностранных дел имел в любовницах особу, интригующую в пользу союза России и Франции. Ведь именно в этом состояла цель Ростопчина, когда он пошел в атаку на Панина.

— Она шпионка! — пронзила меня догадка.

— Скорее важный агент господина Фуше, — честно признался граф Федор. — Мне удалось перехватить несколько ее писем во Францию.

— И тем не менее ты с ней спишь, — констатировал я.

— Вы же сами просили частный канал с Парижем. Лучше ее не найти.

— Интересно, — задумчиво промолвил я. — Устрой мне с ней свидание.

Глава 5

Времена княгини Ливен или Марии Колергис еще не наступили, в начале XIX века суровая патриархальная Россия предпочитала в разведке мужчин. А прекрасная Франция — конечно, «медовую ловушку». Госпожа де Бонней и м-м Шевалье — отличная иллюстрация этого утверждения.

Готовый сюжет для Дюма-отца: в русской столице параллельно действовали две агентессы. Одна — полностью в пользу Франции. Другая в своекорыстных целях затеял интригу, нежданным итогом которой стало убийство императора Павла и гибель в зародыше русско-французского союза.

Мое появление в теле царя сломало этот драматичный сценарий. Но и привнесло в него много нового, о чем в Париже пока не подозревали.

Я не верил в честный союз с Наполеоном. У этого парня башка набекрень, головокружение от успехов его погубит. Рано или поздно он, как и Гитлер, решит, что ему для полного счастья требуется завоевание Скифии. Столкновение России и Франции столь же неизбежно, как восход солнца на востоке. Из этого и предпочитал исходить, строя внешнеполитическую стратегию.

Однако об этом де Бонней от меня не узнает.

Ростопчин привез ее в 3-й Летний сад, где они присоединились к моей прогулке. Принимать во дворце даму сомнительного происхождения и скандальной репутации, дать ей частную аудиенцию мне показалось чересчур смелым.

Пикантная пышечка.

Такое определение просится на ум, когда на нее смотришь — даже когда она в шубке.

Если сравнивать с Луизой Шевалье, то госпожа Мишель явно посочнее. И породистее, воспитаннее, куртуазнее. Этого у нее не отнять.

Я спрыгнул с Фрипона, вручил его поводья графу, подхватил под локоть графиню и увлек на расчищенную от подтаявшего снега ближайшую аллею.

Мы какое-то время молчали.

Этикет не позволял шпионке начинать разговор первой.

— Как так получилось, что вы, сударыня, оказываете услуги французскому правительству? Разве вы не сторонница королевского дома?

— Сторонница, — согласилась мадам. — Я даже организовала восстание в Бретани в поддержку короля. И пыталась его спасти от казни.

— А теперь оказались на стороне Первого консула.

— Я на стороне Франции, сир. Всей душой ненавижу, как и вы, якобинцев. Множество моих друзей закончили жизнь на гильотине. В Первом консуле, а еще больше в генерале Моро, вижу сильную власть, в которой так нуждается моя родина.

— Генерал Моро проиграет, — предрек я, хотя де Бонней, сама того не подозревая, подала мне мысль о вмешательстве в борьбу двух генералов.

Моро не так одержим демоном тщеславия и гордыни, как Бони. Ему не нужно постоянно доказывать, что он выше на голову всех, и особенно тех, кто выше его на на две головы.

— Этого никто не может предсказать, — не согласилась графиня.

— Будущее нас рассудит, сударыня. Кто ваш адресат в Париже, кому на стол попадают ваши доклады? Фуше или Талейрану? — спросил я, несмотря на то, что Ростопчин назвал мне парижский контакт де Бонней.

Мишель вспыхнула, часто замахала ресницами, не зная, что ответить.

— Ну же, сударыня, смелее, — подбодрил ее с легким смешком. — Я не кусаюсь. И хорошо знаю, что маркиз Шарль Морис де Талейран — большой любить использовать «красоту дипломатии», как он называет своих агентесс. Впрочем, можете не отвечать, я уже догадался.

— Вашей проницательности, сир, можно только позавидовать.

— К сожалению, она не в состоянии ответить мне, попадет ли то, что сейчас вам скажу, на стол Первого консула.

— Уверена, что попадет. Он читает все мои письма.

— В таком случае передайте в Париж следующее. В Британии два года подряд неурожай. Страна на пороге голодного бунта. Чтобы это предотвратить, из Калькутты вышел необычный караван. Он везет не традиционный набор колониальных товаров, а огромный груз риса. Если ваши приватиры его перехватят, положение английского правительства превратится в ад.

— Вы безжалостны к своим врагам, — восхищенно вздохнула Мишель. — Узнали этот секрет от донских казаков? Они уже добрались до Бухары? Так быстро?

Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил жестко:.

— Есть тайны, мадам, разговоры о которых ведут в тюремную камеру. А сейчас они в России в большом дефиците. Просто передайте в Париж, что услышали. И еще. Я жду ответной услуги от первого консула.

—? — изобразила вопрос Мишель милой гримаской.

— Ганновер. Все, что случится в скором времени в этой вотчине английского короля, не должно встревожить моего друга Наполеона.

— Он узнает и о вашей любезности, сир, и о просьбе.

— Это не просьба. Всего лишь ставлю его в известность, как принято между добрыми друзьями, — я сделал паузу, чтобы она все уяснила, и продолжил: — Вы интересовались Индийским проектом. Мне кажется, что мы переоцениваем значение Ост-Индской компании для Англии. Так ее за горло не возьмешь, это будет лишь удар по пяткам. Куда проще пересечь Ла Манш с большой армией на борту. Но лорды Адмиралтейства почему-то отправляют эскадру на Балтику. Какой же вывод? Они не верят в перспективы вторжения, и это наводит меня на грустные мысли. Прощайте, графиня, был рад с вами познакомиться.

Кажется, на де Бонней повяло сибирскими морозами. Когда я уходил, она пуще прежнего куталась в шубку, кусала губы и морщила лобик, пытаясь сообразить, о чем доложить Талейрану.

А ведь этот пройдоха предал своего императора. Подскажу будущему главе внешней разведки, чтобы поискали к нему подходы.

— Мадам снова в твоем распоряжении, Федор, — сказал Ростопчину и забрал у него Фрипона.

Я поспешил в замок.

Меня ждала семья, а ее — радостное известие. Мне надоела вечная сырость Михайловских стен.

Чудить так чудить, после подавления заговора все менялось на глазах. Решил, что могу позволить себе роскошь вернуться в родные пенаты — в такой уже привычный мне как попаданцу Зимний дворец или в Зимний замок, как его называл Павел. К черту туманную дымку в коридорах! Надоело!

Объявление о новом переезде вызвало бурю восторгов и удивленных охов. Император грозился превратить Зимний в казарму, как уже сделал с Таврическим дворцом, а тут такой поворот!

Больше всех поразилась Мария Федоровна. Она не знала что и думать. Иногда она впадала в задумчивость, терзаемая чувством, что ей морочат голову или что она спит. И тут же его отбрасывала: не буди лиха, пока оно тихо!

Ее жизнь стремительно менялась в лучшую сторону, каждый день даря все новые и новые приятные сюрпризы. То отставки фавориток, то жаркие ночи в объятьях мужа, то прощение Александра. Теперь — не просто возвращение в комфортную среду, но и воссоединение с невестками под одной крышей.

Жен старших сыновей Павел в Михайловский замок не позвал. С великой княгиней Елизаветой Алексеевной у него были крайне натянутые отношения — она, по его мнению, более чем справедливому, не выполняла свой долг перед троном. Жену Константина, Анну Федоровну, он считал глупой гусыней, не придавая значения слухам о бесчинствах сына, и не без оснований подозревал в желании сбежать в Германию.

Что с ними делать, я ума не мог приложить. Если к Лизе у меня были вопросы, то Анну просто по-человечески жаль. Когда муж награждает жену венерической болезнью, когда устраивает ей побудки, пригнав в спальню барабанщиков, когда засовывает ее в мраморную вазу, по которой палит из пистолета, любая не выдержит, не то что принцесса из Кобурга. Эта еще долго продержалась.

Известие о переезде семейство восприняло с таким энтузиазмом, с таким облегчением, что в замке поднялась кутерьма мгновенных сборов. Ночью никто не спал, все собирали вещи.

Возвращение в любимый дворец облегчался еще тем, что из него не успели вывезти всю мебель. Частично сохранилась обстановка и в моих личных покоях.

Я прибыл в Зимний на следующий день, захватив с собой только несколько картин из спальни — чудный портрет старого рыцаря-знаменосца работы Жана ле Дюка и ангела Гвидо Рени. Отвратительную гипсовую копию головы Фридриха Великого и его портрет оставил на месте. Любовь к Пруссии на генетическом уровне — не мой случай.

Ощущение — будто вернулся домой.

Да, многие интерьеры были незнакомы, их уничтожил пожар 1837 года, и Николаю I не все удалось восстановить.

И да, мне не был особо знаком юго-восточный ризалит, где находились покои Павла, а прежде — Екатерины II.

И все же стоило вступить под своды Дворца, как внутри будто разлилось тепло. Знакомый запах пыли, натертых воском полов, сальных и восковых свечей и еле уловимый аромат духов — не иначе как разлитое в воздухе воспоминание об ушедшей императрице. Колонны, барельефы, мебель в чехлах, драгоценные картины на стенах, мраморные бюсты, вазы, анфилады залов…

Я не удержался и погладил перила парадной лестницы. Радостно вздохнул и пошел осваивать новые помещения.

Уборная, Опочивальня, Угловой кабинет, Большой кабинет, Библиотека. Здесь было явно просторнее и удобнее для организации личного пространства. А также сухо и тепло.

Шпиц был со мной полностью согласен и лишь с подозрением обнюхал оранжевые шторы в одной из комнат.

— Да, пёсель, ты прав, отдает китчем, — хмыкнул я. — Пошли смотреть парадные залы.

Мы прошли туда через мемориальный Кабинет Петра III с его огромным портретом.

Тронная была отделана желтым бархатом с серебряной облицовкой. Соседняя с ней Кавалерская предназначалась для официальных приемов кавалеров Мальтийского ордена. Эти помещения были созданы творцом Михайловского замка, римлянином Винченцо Бренной, когда Павел согласился возглавить Орден иоаннитов.

Все окна этой части Дворца выходили на Дворцовую площадь, и этот вид вызывал ощущение когнитивного диссонанса. Картина абсолютно незнакомая. Не только из-за обилия полосатых сторожевых будок вокруг здания. Ни тебе Александрийского столпа, ни роскошной арки Генерального штаба, ни самого штаба. Пустыня! Лишь левая сторона могла похвалиться домами непонятного назначения.

Какой контраст с панорамой Дворцовой набережной со стороны Петропавловки, которая в будущем не особо изменится! Если к этому добавить земляные валы с бастионами вокруг Адмиралтейства — будто в чужой город попал!

Из Углового кабинета просматривалась и Миллионная. Первое здание на ней, выходящее торцом на Дворцовую площадь, напомнило мне о незаконченном деле.

Огромный двусветный экзерциргауз, 252 на 35 метров, работы все того же Бренны. Прообраз будущего Михайловского манежа, позволяющий вместить целый батальон. Он использовался для строевых занятий, смотров, разводов караулов, а зимой — для выездки кавалерийских лошадей.

Я намеревался встретиться в нем с представителями частей, вовлеченными офицерами в мятеж — с семеновцами и преображенцами. Серьезное нарушение дисциплины не могло остаться безнаказанным. Сделать вид, что ничего не случилось, мне казалось неправильным и даже вредным.

Что касается кавалергардов, то мной уже был подготовлен указ о расформировании полка и упразднении Мальтийской гвардии. Два не участвовавшие в событиях эскадрона должны были влиться в состав конногвардейцев Тормасова. Те, кто прибыл на Царицын луг, переводились в обычные полки тяжелой кавалерии.

Через два дня после возвращения царской семьи в Зимний замок, на Дворцовой площади были собраны все гвардейские части Петербурга.

Огромная масса войск застыла, построенная покоем. Никаких зрителей — предстояло сугубо внутриармейское дело. Очень непростое.

Все собравшиеся это понимали. На лицах солдат и офицеров застыло тревожное ожидание. Все гадали, чего ждать — публичных экзекуций, отправки провинившихся в Сибирь или вывода полков из Петербурга, как недавно случилось с конногвардейцами? Или пронесет, и столь сильно переменившийся царь ограничится награждениям?

Несмотря на оттепель, над заснеженной площадью поднимались клубы пара. На свинцовом небе темные тучи уплывали в сторону Финского залива. Тишина была такая, что звук открывающихся парадных дворцовых ворот услышали из самых дальних рядов.

Я появился верхом на Фрипоне в сопровождении генеральской свиты и великих князей.

Вынесли знамена, отгремели полковые марши. Семеновский — «мы верно служили при русских царях» — звучал как издевка.

Дальше процедура смотра пошла необычным путем.

Въехав внутрь огромной буквы «П», образованной шеренгами полков, я произнес короткую речь:

— Воины гвардейские! Вы — опора трона, щит монархии, сила, на которую я полагаюсь. Знаю: тяжело в учении, устают ноги от маршей, душа просит покоя. Но служба — это не только отдых, это прежде всего долг. Времена меняются, а присяга остаётся. Горько было мне узнать, будто в рядах тех, кто по праву считается цветом русской армии, зреет измена. Но сегодня я стою здесь, живой и невредимый, и говорю вам прямо: заговор раскрыт, предательство пресечено. И заслуга в том — в вашей верности престолу российскому.

Сделал паузу, оглядел площадь и, возвысив голос, воскликнул:

— Измайловцы и конногвардейцы, лейб-егеря и лейб-казаки, доблестные конно-артиллеристы подали всем пример честного служения, верности долгу и присяге. Вам будут выданы специальные знаки отличия на знамена. Горжусь вами!

Снова пауза. Я повернул голову к первым полкам русской гвардии.

— Преображенцы и семеновцы, напротив, показали себя не на высоте. Несчастные солдаты, сбитые с пути избытком верноподданничества и привычкой к дисциплине! Но пятно на славное прошлое лейб-гвардии положено, и смыть его можно только кровью.

Я замолчал, не сказав ни слова про кавалергардов, будто и не было такого полка. Вычеркнуто и забыто! "Кавалергарда век недолог" — эти слова наполнились новым смыслом.

Сделал знак начальнику Военно-походной канцелярии.

Вперед выехал граф Ливен и зачитал приказ:

— Государь император Павел Петрович повелевает: создать Сводный гвардейский отряд в составе Преображенского и Семеновского полков в полном составе, который примет участие в походе корпуса князя Багратиона. С сохранением знамен, мундира и всех знаков отличия. Командиром Преображенского полка на время похода назначить Цесаревича великого князя Константина Павловича. Командиром Семеновского полка назначить Цесаревича великого князя Александр Павловича. О цели похода вам сообщат дополнительно.

Мне с трудом удалось не скосить глаза, чтобы отследить реакцию старших сыновей. Уверен, они были ошарашены.

Константин — на седьмом небе, тут без вариантов. Ему бы только воевать.

Александр догадался, куда его пошлют, и пребывал в смятении. Он мечтал о Европе, но не о войне. Мог воспринять удаление из Петербурга как опалу. Трудно сказать, какие выводы сделает.

Да мне по барабану. Пусть проветрится, покрутится в военной среде — в настоящей военной среде, а не среди тех, чья близость ко двору создает в голове опасные мечтания. И не путается под ногами, пока идет следствие.

Тем более поход обещает быть легким и скорым…

— Всем офицерам и унтер-офицерам Преображенского и Семеновского полков проследовать в экзерциргауз! — объявил, как было договорено, Ливен.

Я внимательно наблюдал, как вызванные покидали ряды и направлялись к распахнутым воротам экзерциргауза, обрамленным аркой в классическом стиле. Радости на их лицах не наблюдалось.

Зато лица простых гвардейцев прояснились, напряжение ушло. Наказание им не показалось суровым.

Правда, их ряды немного уменьшились. Сразу по свежим следам были выявлены те, кто с охотой принимал участие в событиях 21–22 февраля. Таких не подвергали телесным наказаниям. Просто перевели в другие полки.

Слишком либерально?

Быть может. Но мне нужна кадровая армия, слишком большое роскошество — терять ее наиболее вымуштрованные части. Превратить резервиста в хорошо обученного солдата — на это уходят многие месяцы. Про офицеров вообще молчу. Те, кто выдержал павловскую систему, — это как знак качества, штучный товар.

И не стоит забывать, что большинство из них имели очень серьезное по нынешним временам образование, полученное в Европе. Интеллектуальный уровень офицеров гвардии — даже унтер-офицеров, дворян по происхождению! — серьезно превосходил провинциальный. Чего греха таить — я в них нуждался, Россия нуждалась.

Александр и Константин с помощью старших командиров сумели довольно быстро навести порядок и построить почти пятьсот человек, вошедших в экзерциргауз. Ждали, что скажу.

Ждали разного. Но не того, что я заведу с ними задушевный разговор. Спокойно, без надрыва. Как отец, разочарованный в своих чадах.

— Многие из вас не могли не знать или догадываться о заговоре, подозревать, что готовится что-то ужасное. Могу предположить, что большинство пребывали в душевном смятении, чувствовали себя глубоко несчастными. Что ужасала сама мысль о последствиях рапорта-доноса, который пагубно скажется на судьбах тысяч и тысяч знакомых. И… заставляла молчать. Разве таковой должна быть реакция честного смелого офицера?

Я оглядел строй, прожег взглядом сыновей.

Александр — все такой же сфинкс, ничего не прочтешь на лице. Константин чувствовал себя не в своей тарелке.

А офицеры стояли, потупив глаза. Крыть было нечем. Если разобраться, большинство из присутствующих заработало себе срок, или ссылку, или отставку без мундира.

— Жалеете себя? Мной недовольны? — с оттенком легкого презрения продолжил я свои обвинения. — Мол, слишком много экзерциций, слишком строги распорядок и требования. И форма не та. Отвечаю: форма — это честь, учение — это готовность встретить врага и не дрогнуть. Пусть лучше мы устанем на плацу, чем уступим в бою. Лучше знать заранее каждый шаг, каждый маневр, чем растеряться под огнём. А вы?.. Поверили злонамеренным слухам, распускавшимся Паленом? Его обманным речам? Уже знаю от дознавателей, чем вас пугал. Что разгоню гвардию по дальним гарнизонам. Как можно было поверить в такой бред?!

Я замолчал.

В экзерциргаузе повисла студеная тишина. Такая, от какой мурашки по коже.

Сейчас, возможно, офицерам стало стыдно. А может и нет. Ведь жили припеваючи, когда укокошили Павла, и лишь единицы замучила совесть. Ходили слухи, что умерший через несколько месяцев после переворота Талызин, мужчина в самом расцвете сил, отравился.

— Вера моя к вам подорвана, — продолжил я резать правду в глаза. — Вернуть ее будет трудно. Не рассчитывайте, что нынешним походом вы ее обретете вновь. Не один поход вас ждет, так и знайте. Офицерский позор смывается кровью!

Не желая заканчивать на такой ноте, протянул им спасительную ниточку:

— Когда вернетесь, поговорим о нуждах армии. О том, что плохо и что хорошо. Рассчитываю на честный прямой разговор. С людьми, понюхавшими пороху, а не распустившими нюни в столичных казармах, потому что Устав учить написан через пень-колоду. Жду вас к началу мая. Не догадались, почему? В годовщину смерти великого Суворова откроем ему памятник на Царицыном Лугу, кое будет с того момента называться Марсово поле.

Ответом мне стало всеобщее изумление в виде еле слышного гула.

— Государь, вы серьезно намерены снова менять порядки в армии? — осторожно спросил меня Багратион, когда смотр завершился и я пригласил доверенную группу генералов на небольшое совещание в Большой кабинет, строгий и лаконичный.

— Именно так. Но каким образом, будем обсуждать совместно с ведущими военачальниками. Концепцию разработает Михаил Илларионович. Остальные внесут свои поправки. Удобная форма, вооружение, шанцевый инструмент, правильный состав войск, дополнения и изменения в Устав, госпитально-санитарная часть, организация службы квартирмейстеров — от разведки до снабжения. В общем, все на свете. Ты тоже готовься. Про мои порядки забудь, воюй по-суворовски, как в Италии и Швейцарии. Подмечая изъяны и плюсы. Инструкции тебе готовы.

Я еще раз просмотрел документы, подготовленные Военно-походной канцелярией, и отдал Ливену. Он вложил их в конверт, капнул сургучом и вернул мне.

Именная печать хранилась вместе с карманными часами. Я достал ее, запечатал конверт и передал Багратиону.

На конверте значилось: «вскрыть при переходе прусско-ганноверской границы». А внутри лежал приговор родовой вотчине английского короля.

Военно-походная канцелярия сработала на пять с плюсом.

Я был доволен ее работой. Чего не скажешь о собственной канцелярии. Сотрудники кабинет-секретаря остались, но Кутайсов их совершенно распустил.

Мне был нужен новый секретарь. Чтобы всегда был под рукой. И которому можно поручить важнейшие вопросы государственного управления.

Слишком много накопилось текучки, но не это главное.

Мне требовалось разобраться в запутанной внутриполитической стратегии Павла, вытащить здоровые зерна из горы скоропалительных решений. Или все свернуть на корню и начать готовить программу глобального переустройства России.

Я знал, кто мне мог помочь. Один-единственный человек. Скромный статский советник, чуть было не уволенный во время очередной чистки среди чиновников. Сумевший не только удержаться на плаву, но и пережить четыре катастрофы своих покровителей в верхах. И привлечь внимание Павла I. Сейчас он занимал не самую важную должность правителя канцелярии Комиссии о снабжении резиденции припасами.

Звали его Михаил Михайлович Сперанский.

Глава 6

Гениальный неудачник. Или гений неудачи.

Это все о нем, о Михайле, поповском сыне, взлетевшем к самому солнцу, сбитом в полете и снова воспарившим, но не так высоко, как в молодые годы.

Три русских императора воспользовались его талантами, а из-за французского он слетел с политического Олимпа. Его принесли в жертву ради достижения общественного консенсуса перед наполеоновским вторжением.

Сейчас ему не было еще и тридцати.

Сперанский, одетый с иголочки, стоял передо мной в Угловом кабинете и покорно ждал объяснения, что мне от него нужно. Ни капли страха или волнения. Ни заинтересованности, что для него не характерно.

Он никогда не хотел быть в толпе. Эта амбициозность, объединившись с редким талантом, позволила ему не пройти, а пробежать по ступеньках карьерной лестницы. Начав с самых низов, с роли чуть ли ни прислуги важного сановника, бывший семинарист, сын заурядного священника, превратился за четыре года в фигуру. В лицо, вхожее к императору.

Павел его не раскусил. Считал опасным вольнодумцем. Но способным и расторопным.

Способных он ценил. В окружающем царя море бездарностей любой головастый сверкал как бриллиант. Но ему были нужны не просто умные — Павел искал честных. Прямые сердца — так он их называл.

Сперанского сложно было отнести к этой категории. Уж больно изворотлив. Пережить четырех начальников, таких разных, таких противоположных и во взглядах, и привычках, и способностях — это нужно уметь!

Зато Михаил Михайлович как никто имел редчайшую способность изложить на бумаге любую мысль. От нового купеческого устава до указа Сенату. Понятным языком. Гений!

Человек прозорливый мог бы сообразить, что часто писал бывший попович не чужие мысли, а им самим подсказанные. Императору об этом думать было недосуг. Сказано: подготовь бумагу. Готова? Молодец! На тебе кавалера Мальтийского ордена и тысячу-две казенных земель на юге!

Царская милость не грела душу статского советника. Он переживал глубочайший нравственный кризис, вызванный смертью год назад молодой жены. Эта боль буквально рвалась из его глаз, как он ни старался ее прятать.

Брак по любви, с англичанкой. С разрешения духовной консистории. 11 месяцев счастья, неудачные роды, крушение. На этом свете его держала только родившаяся дочка. Я навел справки перед встречей.

Глаза бассет–хаунда.

Людям с такими глазами не до участия в заговоре.

Да и не вхожи статские советники в дома аристократов и военных генералов. Разные миры.

— Ты знал о проделках Палена? — не мог я, тем не менее, не спросить.

— Подозревал что-то, — повесив голову, ответил Сперанский. — Намекал генерал-прокурору Обольянинову.

Неожиданно.

— Почему ко мне не пришел?

Сперанский замялся с ответом.

Я решил ему помочь.

— Потому что 22 февраля отняло у Отчизны надежду? Так подумал? Веришь, что Александр мог дать вам непреложные законы и употребит самовластие на обуздание самовластия? — подсказал ему ответ.

Михаил Михайлович вытаращился на меня, будто увидел привидение. Но привычка к актерству, к угождению начальства взяла свое. Он переменился в лице, вернув на него маску преданного сотрудника.

— Лучшего монарха, чем вы, государь, Россия не знала.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Будем считать, что ты мне верен. С этого момента ты мой кабинет-секретарь.

Мое «будем считать» Сперанского выбило из колеи больше, чем невероятный взлет карьеры. Он не нашелся с ответом.

Я нуждался в его помощи. Перво-наперво, чтобы разобраться, чего же добивался Павел.

В 1788 году великий князь Павел Петрович отправился на войну со шведами. Перед отъездом он составил несколько документов — завещание и разного рода указания жене. А еще Наказ.

В нем было 33 пункта. Павел по полочкам разложил свое видение блага государства. Главной задачей правления назвал приведение всех частей государства в равновесие.

Довольно толковый вышел Наказ, показывающий, что будущий царь серьезно готовился к трону, думал и об облегчении положения государственных крестьян, и о нуждах торговли и промышленности, и о централизации управления.

Проблема в том, что в нем жил двуликий Янус, два противоположных начала. Одно жаждало победы на хаосом. Другое этот хаос творило. Плюс на минус давал ноль. Или, как говорили современники, царство зимы, «рев Норда сиповатый».

— Вернемся к теме обуздания самовластия, — спокойно сказал я, когда убедился, что Сперанский смог взять себя в руки. — Упрекаю себя за проявления самодурства. Оно уничтожило все то хорошее, чего желал достичь. Ныне хочу исправить все дурное. Считай, что неудачный заговор превратил меня в другого человека.

По глазам Сперанского видел, что шокирован моей исповедью перед ним, мелкой сошкой. И что он не поверил.

Никто бы не поверил на его месте.

— Давай порассуждаем, — предложил я, чтобы пробить тропки к доверию. — Предположим, заговор увенчался бы успехом и я подписал отречение. Что дальше? Кроме пошлой ребяческой радости от отмены мелочных ограничений?

Статский советник серьезно кивнул.

— Тирания графа фон дер Палена.

— Какая цель?

— Дворянские вольности.

— Молодец! — хлопнул я по столу ладонью, заставив вздрогнуть собеседника. — Шляхетская республика с царем в роли попки-дурака! Ничего иного не смогли бы придумать, позабыв о печальной судьбе Речи Посполитой. Так как деспотизм в России начинается не здесь, — я постучал по своей голове. — Он начинается в помещичьих имениях! Нет свободы там, где несвободно подавляющее большинство населения, где в отношении простого люда ежедневно творят произвол и бесчинства.

— Просвещенные люди России мечтают о правителе, который обеспечит права человечества в помещичьих крестьянах, поставит пределы их зависимости, — осторожно заметил Сперанский, потрясенный, что из уст царя прозвучало запретное слово «свобода».

— Мечтают, да. И с ужасом отшатнутся от идей свободы, когда вникнут в суть «прочного устройства», ибо оно станет покушением на сословные привилегии. И набросится на глашатаев этого проекта с той же яростью, с какой меня ненавидит.

Я сейчас предсказал Сперанскому его будущее. Но он, еще не пройдя путь реформатора, еще не обретя концепции «прочного устройства», понял мои слова по-своему.

— Мне не довелось еще взглянуть на ситуацию под таким углом, — признался он. — Вы, государь, открыли мне глаза. Неужели главная, подспудная причина всеобщего недовольства — в вашем указе о трехдневной барщине и свободном от работы воскресенье? А также в запрете продавать с молотка дворовых людей и мужиков без земли… Государство вмешалось в отношения помещиков и крепостных…

Александр Сергеевич Пушкин, живо интересовавшийся эпохой Павла, выдал великому князю Михаилу Павловичу парадоксальную мысль: «Все Романовы революционеры-уравнители». Гениальное «наше все» очень верно уловил важнейший нюанс: русский венценосный Дон Кихот во имя торжества справедливости не только боролся с самыми грубыми формами эксплуатации, но и идею сословных привилегий ставил под сомнение.

Правда, не слишком последовательно. Постоянно шаг вперед, два шага назад. Чего только стоило его решение закрыть дорогу в офицеры всем недворянам.

Безумно, глупо, расточительно с точки зрения кадров и противоречит заветам Петра (я не исключал, что это решение протолкнул кто-то шибко умный из Сената). И что особо обидно: от армейской фронды Павла это не спасло.

— Добавь в этот список введение казенной опеки над поместьями, где крестьян держат впроголодь. И тогда картина станет полной, — уточнил я, но вспомнив рассказ Давыдова о делах его отца, продолжил: — Забыл про армию. Пресечение воровства полкового имущества, финансовая ответственность за него командиров и тотальный запрет использовать резервистов как рабочую скотину.

Сперанский задумчиво пожевал тонкими губами и вставил свои пять копеек:

— Разрыв с Англией и падение спроса на продукцию больших имений и чугунных заводов.

— А вот тут ты не прав. Вернее прав одномоментно. Да, вторая половина прошлого года и первая этого покажет большие убытки. Но потом все вернется на круги своя — международный рынок все отрегулирует, и поставки в Европу пойдут по суше. Вот увидишь…

— Это кто же такой умный в Коммерц-коллегии? — удивился Сперанский.

— Забудь! — отмахнулся я. — Не будем отвлекаться от главного. Мы с тобой определили истинные причины недовольства моим правлением. Теперь давай подумаем, что с этим делать.

— Но, государь! — возразил Сперанский. — Не думаете же вы, что сотня-другая гвардейских офицеров думала о судьбе имений родителей и всего дворянства, когда замышляла мятеж?

— А я сейчас говорил не о молодых дураках, движимых сведением личных счетов или мыслями о шаткости своего положения. Да, кого из них не спроси, обязательно вылезет какая-то ерунда. Один мне не может простить удара палкой. Другой кивает на судьбу Аркадия Нелидова… — увидев недоумение в глазах Михаила Михайловича, пояснил: — Я о генерал-адъютанте Уварове. Он же всем мне обязан, до последней капли. Его спросили, зачем полез в заговор. И этот баловень судьбы признался, что боялся оказаться на месте брата бывшей «дамы моих мыслей» Катеньки Нелидовой, отправленного в свое имение «без мундира»… Да, так о чем мы?

— Об истинных причинах заговора, — подсказал Сперанский.

— Точно! Так вот, я утверждаю, что дворянская оппозиция выросла не из запрета бакенбардов и форейторов, а из страха перед «Жалованной грамоты крестьянству». Точь-в-точь, как случилось с моим отцом.

— Однако ж ничего подобного близко не было! Уж я-то знаю!

— Они нутром почуяли, куда ветер дует.

— А он дует?

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Да, освобождение помещичьих крестьян считаю своей важнейшей задачей. И дать им собственность.

— А это возможно?

— Пока нет.

Сперанский, как мне показалось, выдохнул.

Не хотел оказаться замешанным в очередную царскую блажь, чреватую самыми страшными последствиями?

— Объяснись, — ласково предложил я.

Статский советник подобрался и высказал свое видение:

— Собственность в России не имеет прочного основания. У нас жалуются на отсутствие порядка, на произвол…

— Намекаешь, что могу по своему хотению отобрать? Пока могу. Ежели принять законы, обязывающие царя им следовать, тогда не смогу.

— Так законы всему голова! Правильные установления, — высказал Сперанский крамольную мысль и замер в ожидании моего гнева.

Для Павла всему голова его воля, а не закон. Здесь крылась главная его ошибка в борьбе с хаосом. Так было, но так не будет.

— Не бойся, Михаил, не заругаю. Я не вижу противоречия между принципом самодержавия и принципом главенства закона. Монарх может и должен быть его источником и верховным блюстителем.

— Закон! — выдохнул оживающий на глазах Сперанский. — Без него невозможно ни прочный кредит устроить, ни оживотворить промышленность, ни дать народу просвещения.

Я рассмеялся:

— Иллюзия! Закон что дышло: куда повернул — туда и вышло! Вот примем мы законы, сведем их в единый кодекс. И что? Сразу в рай?

— Нет, — неуверенно ответил Сперанский. — Нужно, чтобы их выполняли.

— Калужский губернатор Лопухин напивался пьян, бил окна, ездил в губернское правление верхом на раздьяконе, в торжественный день приводил в дворянское собрание публичную девку, рапортует мне сенаторская ревизия, — я потряс папкой с докладом. — А он и есть закон. То есть человек, моей волей поставленный блюсти порядок в Калуге. Что мне с ним делать? Наградить «дураком» и отставить от дел своей резолюцией?

— Судить, — неуверенно, даже робко ответил Сперанский.

— По какому закону? Покажи мне указ, запрещающий на расстриге верхом кататься. Или девку непотребную в приличное общество приводить.

— Покопаться в сенатских делах, и такой закон найдется. О неподобающем поведении государственного мужа.

— И что будет? Осудят? Или побоятся, зная, что Лопухин — сродственник моей «дамы сердца», княгини Гагариной, и для него закон не писан?

— Могут и не осудить, — согласился Сперанский.

— Пока у нас нет независимого суда, все останется по-прежнему, — уверенно сказал я. — А теперь слушай мой приговор, кабинет-секретарь!

Статский советник вытянулся во фрунт, как бы принимая на себя сию высокую должность.

— Империя Российская стоит на пороге великого изменения. Все это чувствуют, но не знают, куда она двинется. Я лично вижу только два пути. Или у нас заведутся тысячи столоначальников, и от «крапивного семени» будет зависеть ход любого важнейшего дела. Или мне удастся воплотить принцип разделения власти, когда законодательство, суд и исполнение будут независимы друг от друга. В первом случае Лопухин отделается легким испугом, если не вмешается царь как верховный правитель. Во втором он сядет в тюрьму за превышение власти и ее дискредитацию.

Глаза бассет–хаунда исчезли окончательно. Вместо них на меня смотрели очи, наполненные внутренним огнем. Наш разговор вывел Сперанского из глубокой меланхолии. Победил темперамент государственного деятеля, желающего великих свершений.

— Я готов начертать проект! — уверенно заявил он.

— Поспешай не торопясь, Михаил, — предостерег я. — Сразу палить из пушек нельзя. Проект — это хорошо, но до Сената он дойдет очень нескоро.

— С чего-то начинать нужно, — заупрямился новый кабинет-секретарь.

— Нужно. Но у нас нет основы — Уголовного и Гражданского кодексов.

— По вашему поручению в Сенате идет работа по созданию Свода законов, но воз и ныне там. Столько законов и указов наплодили со времен Соборного уложения, что свести их воедино — задача не для одного года.

Это наследство феодальной эпохи, запутанное, противоречивое законодательство — те еще кандалы. Не только для России, а практически для всей Европы. Наполеон поступил просто: отменил все старое и ввел во Франции и на завоеванных территориях буржуазный кодекс. Это, пожалуй, единственное его достижение как политического лидера, пережившее своего создателя.

В России пошли иным путем, не решившись отказаться от наследия предков. Начиная с Павла и заканчивая на Николае, занимались кодификацией. В итоге, в Свод попали не только законы, но и подзаконные акты, частные распоряжения, технические правила. Многое осталось вне правового регулирования. Архаичный язык, неопределенность и казуистичность формулировок — и с этим чемоданом без ручки Российская империя умудрилась прожить до революции 1917 года.

Я склонялся к мысли попросту украсть плоды труда французских законников, тем более что работа над гражданским кодексом уже шла полным ходом, проекты публиковались. Но адаптировав под российские реалии. Некоторые моменты, как, например, секуляризацию семейной жизни, в патриархальной России просто не поймут.

— Воспользоваться опытом и практическими наработками столь уважаемых правоведов, как французская школа, зело полезно, — возбудился Сперанский, когда я изложил свой план. — Сие позволит не тратить даром время на определение, какой указ отменяет другой и какой считать правильным. Но наших старцы в Сенате будут в ужасе. И никогда на это не пойдут.

— Сейчас у меня есть фора. После поражения заговора многие попритихли, рот на замок и ключик в форточку. А как пройдет суд на виновными, снова заголосят о деспотизме власти. Всего несколько месяцев у нас есть. И это время нужно потратить с пользой и по другому вопросу. По крестьянскому.

Сперанский подался вперед, навострив уши.

— Мне нужен указ о запрете передавать государственных крестьян в частные руки. Больше никаких пожалований деревнями!

— Такой указ существует, просто не исполняется, — пожал плечами Сперанский. — Издан в 1731 году при правлении Анны Иоанновны и ею же был нарушен в момент коронации.

Я еле-еле удержался, чтобы не чертыхнуться. Практика награждения живыми душами расцвела особо пышным цветом при матушке-царице, а сын продолжил — триста тысяч раздал за четыре с половиной года. Оказывается, закон нарушали.

— Указ подтвердим, и укажем, что щедротами царскими впредь не желаем Россию разорять. И дабы пример подать человеколюбия частным владельцам, повелеваем создать комиссию по улучшению быта казенных и удельных крестьян, облегчению их податного состояния, помощи в медицинском вспомоществовании и развитии школьного дела.

Сперанский вздрогнул так, будто его сперва сунули в кипяток, а затем в купель с ледяной водой. Переход от теории к практике никому легко не давался. Болтать о преобразованиях проще пареной репы, а ты пойди сделай!

— Ох, завоют дворяне, — предрек он. — Они же клонят к упразднению государственных крестьян, неосновательно толкуя, что мужику хорошо под помещичьей рукой. Ежели на казенной земле жизнь станет лучше, число беглых возрастет многократно…

Ага, так хорошо под помещиком, что целыми деревнями удирают на Кавказ. Беглецы, Иваны, родства не помнящие, это они заселяли и осваивали юг России.

Можно и Пугачевщину вспомнить, и Дарью Салтыкову. Салтычиха еще жива, сидит в монастырской подземной камере уже 33-й год.

— Казенный поселянин не крепостной мужик. Мы ему землю разрешим покупать. А также купцам и мещанам. Нам нужен крепкий собственник в деревне. И закон, его защищающий.

Кабинет-секретарь отер лицо платком и осторожно осведомился:

— Неужели вы, государь, желаете, чтобы рабство уничтожилось само собою и без потрясений основ государства?

— Поживем — увидим, — ответил нейтрально.

Я не стал объяснять конечную задумку — через расширение числа государственных крестьян постепенно уменьшать частновладельческий сектор.

Каким путем? Конфискация и секвестр.

Уже, кстати, апробированный метод. Именной указ от 19 февраля 1800 года о частичной конфискации и полном секвестре (казенном управлении) имений графа Семена Романовича Воронцова, посла в Лондоне. Такая же судьба ждет имущество всех заговорщиков.

А прочие лихоимцы, кои попадутся Фемиде — чем они лучше?

Украл у государства — распрощайся с поместьем вместе со свободой, чинами, орденами и дворянским достоинством.

На что будет жить семья, если кормится от имения? Пенсию дадим — такую, чтобы на паперть не гнать. Не больше.

Может, тогда воровать будут меньше? Ну, это вряд ли. Так что источник пополнения государственных крестьян практически неиссякаемый.

Потом займемся заложенными имениями. Давно существует практика взятия их в опеку с последующей продажей с публичных торгов. Торги отменяем, забираем в казну, крестьян переводим в разряд государственных.

План рабочий, но требует детальной проработки. Тут многое на тоненького. Крупные товарные хозяйства, как быть с ними? А с натуральным характером хозяйства казенного поселянина? А с внедрением в такие хозяйства достижения аграрной науки? Где брать хлеб, если будет большой голод?

— Ваше Величество, как я понимаю, с появлением недворянской собственности на землю встанет вопрос об отмене сословного суда и порядке управления сельской местностью, — догадался умный Сперанский.

— Правильно понимаешь. Одно другое тянет. Но об этом поговорим позже. Пока займись моими поручениями. И подумай, кого на комиссию поставить.

— Я бы рекомендовал адмирала Николая Семеновича Мордвинова. Вы его из опалы вернули, снова к делам государственным допустили. Он почитается нашим Сократом, Цицероном, Катоном и Сенекой, человеком прямодушным и либерального склада. Интересы его не ограничиваются флотом — адмирал увлечен различными экономическими теориями.

Мордвинов?

При Павле был судим по ложному доносу Де Рибаса, отправлен в отставку и лишь в начале года введен в состав Адмиралтейств-коллегии. У Александра I он был первым морским министром. И, кажется, это Николай Семенович был автором указа, разрешившего недворянам покупать землю. Нужно его активно использовать, если только он не увлекающийся прожектер.

Водился за ним один грех: он был, как и Чичагов, женат на англичанке и страстным англоманом. В свете предстоящего столкновения с Ройал Нэви такие порочащие связи напрягают.

Встретиться с ним быстро не вышло. Мордвинов вместе с другим флотским начальством мотался по побережью, готовя отражение предполагаемого английского десанта и пытаясь вытащить нашу эскадру из Ревеля.

Чем все закончится? Кости брошены, заговор против меня не удался, быстро замириться с Лондоном не выйдет, а значит история пойдет иным путем. Я вступал в зону неизвестности, и оставалось только ждать новостей — из Англии, Дании, Швеции, Пруссии.

Новость пришла откуда не ждал.

Причем в знаменательный день — 12 марта. В день, когда исполнился месяц после моего переселения в тело Павла. В день, когда в Петербурге в другой реальности был убит император. И когда природа наконец одумалась, вспомнила про солнце и о весне.

Ничто, как говорится, не предвещало.

Я находился в комнатах великого князя Николая Павловича и вел обстоятельную беседу с его воспитателями, с бывшей и нынешним — с графиней Ливен и генералом Ламсдорфом.

Первая заслуживала только похвалы. Женщина твердая, но открытая и прямая, она смогла заложить в Николае зачатки рыцарского и благородного характера. Так по крайней мере он впоследствии утверждал.

А вот к генералу у меня было много вопросов, ибо память Николая подарила мне малоприятное воспоминание о чувстве постоянного страха, отравившее ему юность. Он, бедняга, думал лишь об одном — как избежать наказания.

Матвей Иванович Ламсдорф приступил к своим обязанностям в ноябре, и я питал надежду, что он не успел еще розгами, линейкой и ружейным шомполом сломать Николая, сделать из него бездушную машину.

— Вы сами, государь, повелели мне применить такую методу, чтобы великий князь не пошел по стопам немецких принцев-повес, — объяснял генерал с напыщенным видом.

Дикий выбор наставника! В нем не чувствовалось ничего, чем должен обладать хороший педагог. Он смотрел на Николая, как фельдфебель на рекрута. На пятилетнего мальчика!

Я уж молчу о воспитании в великом князе качеств правителя земли русской. В 1801 году никому не могло прийти в голову, что Николай Павлович — будущий император.

— Ее Императорское Величество жалуется, что сын от нее отдалился, — осторожно пожаловалась графиня Ливен, с неодобрением косясь на Ламсдорфа.

— Чему тут удивляться? Любой ребенок обидится на мать, если его отдадут в руки экзекутора, — я ожег Ламсдорфа неприязненным взглядом. — Мне сказали, что Ваше превосходительство позволило себе схватить мальчика за грудки и ударить об стену. Это правда?

— Я… — замешкался с ответом растерявшийся Ламсдорф, но договорить не успел.

Дверь в комнату распахнулась и в нее вбежала Мария Федоровна.

Вид ее был ужасен. Лицо перекошено и залито слезами. Глаза обезумевшие. Руки с растопыренными, как когти, пальцами тянулись ко мне.

— Они убили ее! Убили!

— Кто они??? — я отшатнулся, не понимая, что происходит.

— Австрийцы!