Государь. Обратный отсчёт – 4

Глава 1

— Аминь! — на автомате отозвалась толпа, хотя мы были не в храме и не на литургии.

Я расправил плечи, словно сбросил с себя тяжкий груз.

Испанский стыд, так давивший меня все месяцы в теле Николая, больше не мучил. Осталось много незаконченного, но этим займемся позже.

В том числе указом о вольности частновладельческого крестьянства. Это будет, как я надеялся, первый документ, который подпишет Александр в качестве нового Хозяина Земли русской. Земельная реформа по польскому варианту, то есть с полной передачей надела и без грабительского выкупа. Все проговорено накануне.

Твердо ступая по узорчатому паркету, подошел к группе офицеров и каждому крепко пожал руку. Глядя прямо в глаза. Не прожигая свинцом, но с любовью.

Не похлопывание по плечу, не подача руки для поцелуя и не короткая похвала — именно крепкое рукопожатие как знак особого расположения.

Адмиралы и генералы оценили. Справились с растерянностью, с неприятием моего решения об отречении. Мне отвечали как боевому товарищу, вкладывая в свое рукопожатие все уважение, которое заслужил в их глазах.

— Вот и кончилась твоя служба, казак, — обернулся к бывшему сотнику, а ныне есаулу Данильченко. — Теперь твое место за плечом сына.

Матвей с глазами на мокром месте дернул кадыком и, не сказав ни слова, направился к новому императору, к которому уже потянулась вереница поздравляющих. Тех, кто спешил застолбить себе место в тени верховной власти.

Мне захотелось на воздух. Взглянуть на синее море, подставить лицо ласковому осеннему солнцу, вдохнуть запах апельсинов, которым пропахла вся Одесса.

А как иначе? Апельсин в павловские времена спас этот город, и многочисленное греческое население даже во время войны как-то умудрялось завозить этот ярко-оранжевый привет из далекого Средиземноморья. А уж когда кончилась блокада Черного моря…

Распахнулись двери Воронцовского дворца.

Я вышел наружу в тень колоннады. Замер на лестнице.

Парадный двор и сад за невысокой оградой был заполнен людьми. Человеческое море колыхалось и за чугунной решеткой.

Спустился по ступенькам и направился в сторону высокой ротонды над крутым обрывом. Вчера мы там ужинали с губернатором, любуясь лунной дорожкой на темной морской глади. А сейчас хотелось повосхищаться лазурным цветом искрящейся под солнцем одесской бухты и грациозным полетом белых чаек.

Передо мной расступались. Кланялись. Приветствовали громкими криками.

— Благодетель! Защитник!

Ожидаемо. Пока слова покаяния не пошли в народ, светлый образ воина-победителя, былинного богатыря намертво приклеен к образу Николая.

Поможет ли все, что я сейчас сделал? Или людская молва все перевернет?

Море, ожидаемо, было прекрасным. По нему плыли шаланды под белыми парусами.

Точнее серыми, но кому какое дело? Для меня они навечно белые, и точка!

Кефаль, контрабанда?

Контрабанда вряд ли. Одесса — город порто-франко, так что контрабанда сюда не плывет. Ее отсюда тащат за черту города.

Мне захотелось просто прогуляться по мирным улицам. Послушать звуки мирной жизни, а не пальбы и ружейной трескотни. Вдохнуть запах сваренного на песке кофе, ароматы свежего хлеба. Услышать вместо тяжких стонов искалеченных людей непередаваемый одесский говорок.

Имею право?

Кажется, заслужил.

На мне мундир без знаков отличия, простая белая фуражка. Да если и узнают, какие проблемы?

И я пошел гулять.

Бульвар, он же Променад. Фланеры, дамы с зонтиками, много военных. И побитые ядрами пышные кроны сирени.

Дошел до зеленого герцога Ришелье, оценил размер ущерба пьедесталу.

Все восстановимо.

У отеля «Петербург» важные, как генералы, кельнеры в белых мундирах с золотыми пуговицами выносили креманки с мороженым для гуляющей публики.

Свернул вглубь городских кварталов.

Дерибасовская.

Одни магазины и вывески на французском и итальянском. А чуть дальше, если миновать входы в многочисленные кантины в подвалах, из которых звучали песни на французском и итальянском, магазины с колониальным товаром. Опять же итальянского и французского происхождения.

Космополитичная Одесса, она как вечный укор Жакам и Леонардам. Что вы забыли на русской земле, взяв руки оружие? Мы же любим вас, зачем с нами воевать? Мы радуемся вашим песням, театру, поэзии…

Даже макаронам!

Кстати, вот и они, в немного пыльной витрине. По соседству с пармезаном, оливковым маслом, каперсами, маслинами и анчоусами. И с горами апельсинов и лимонов. Все бочки в гости к нам!

Я проголодался.

Ноздри уловили дразнящий аромат барашка на вертеле.

Ноги сами собой вынесли меня ко входу во дворик, превращенный в греческую таверну.

Сглотнув слюну, замер у входа, сообразив, что в кармане шиш да ни шиша.

Мою заминку заметил хозяин.

Он меня узнал!

Тут же подлетел и слезно попросил быть его гостем.

Ну как устоять, если глаза приковал очаг, в котором мальчик крутил нанизанного на длинный вертел поросенка!

Поддавшись искушению, позволил себя уговорить.

Не прошло и нескольких минут, как стол был уставлен тарелочками с мезе и с кусками исходящего паром мяса.

И, конечно, запотевший кувшин с вином. Прямо из «мины». Не той, что взрывал Тотлебен. Из катакомб под домом, которыми Одесса пронизана как сыр Маасдам.

Николай не пьет вина?

Да пошел он! Больше нет императора Николая.

Может, дойти до телеграфа и отправить жене телеграмму?

«Моя птичка! С сегодняшнего дня я на пенсии. А не махнуть ли нам в Ниццу?»

Интересно, Александра Федоровна подумает, что я сошел с ума, или будет прыгать от счастья?

Ницца… База в сардинском королевстве нам не нужна, мы свои отстояли в Черном море, но Лазурка великолепна и без Андреевского флага в бухте Виллафранка.

Не будем спешить, времени у меня достаточно. Но как говорил Гёте, «жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино».

Я кивнул трактирщику, чтобы налил мне в кружку.

Винишко оказалось так себе, зато мясо… О, это было что-то с чем-то!

Осоловевший от еды и вина, с лоснящимися от внутреннего жара щеками, я потащился обратно в Воронцовский дворец.

Пару раз на глаза мне попался на глаза плотный пожилой человек в темном. Он то обгонял меня, украдкой заглядывая под козырек фуражки, то отставал.

Перестав обращать на него внимание, дошел к Потемкинской лестницы.

Остановился, любуясь знакомой картиной.

— Государь!

Меня так часто окликали во время прогулки, что я лишь лениво повернул голову.

Снова тот старик в темном.

Проситель?

Нет, у него пистолет!

Последнее, что я разглядел, — яркая вспышка на зарядной полке…

Глаза не желали открываться. Виски давило. В уши лезли слова на незнакомом языке. В них слышалась тревога.

Я с трудом разомкнул глаза и обнаружил себя лежащим на низкой кушетке в тесном каменном дворике, в который едва проникало солнце. Одну неоштукатуренную стену украшало непонятно как вцепившееся в кладку узловатое дерево с редкими листочками, а другую, принадлежащую жилому дому, — несколько стрельчатых окошек в восточном стиле, забранных медными решетками. Из-за них выглядывали хорошенькие, но очень бледные женские личики.

— Ваше Величество! — окликнул меня молодой голос с заметным акцентом.

С трудом повернув голову, обнаружил стоявшего рядом чернобрового мужчину в высокой двухцветной шапке. Щегольские усики, козлиная бородка, миндалевидные встревоженные глаза. Красный камзол, зеленое бархатное нижнее платье и медаль «За усердие».

Что-то до боли знакомое. Где я его видел?

— Ты кто?

Мужчина часто заморгал и плаксиво зачастил:

— Вот же горе! Ужас! Чума на мои дома! Чем я прогневал небеса?

Голову пронзила вспышка боли. Я схватился за виски и обнаружил над левой бровью набухающую шишку.

След удара от пули?

Да не может быть! В меня стреляли из «Лепажа», и пуля из такой «дуры» не могла не разнести мне голову.

— Что произошло? — постарался спросить как можно спокойнее.

Мой собеседник скрючился в глубоком поклоне и глухо ответил:

— Вы выходили со двора и ударились головой о низкую притолоку. Я и мои слуги перенесли вас на оттоманку. Благословенный! Разрешите омыть ваше драгоценное чело прохладной водой. Вам станет легче.

Благословенный?

Уж не в тело ли Александра Первого меня забросило?

Руки зашарили по лицу и не обнаружили усов. Зато нашлись бакенбарды. Скорее бачки, «щекоуши», а не мощные щекобарды. И пухлый гладкий подбородок.

Выходит, я погиб в Одессе, причем был убит наповал, ибо не помню ни мгновения после выстрела.

Но почему Александр? Почему не Павел? Мне казалось, что «обратный отсчет» работает от сына к отцу. Или все дело в золотом порфире, как предупреждала караимка Айбике?

Караимка! Караимы!

Меня осенила догадка. Передо мной — Симка Бобович, только на тридцать лет младше, без окладистой бороды. Но уже с медалью!

— Сима Соломонович?

Гахам — или он еще не гахам? — всплеснул руками.

— Мои молитвы услышаны! Память вернулась к вам, государь. Да, это я, Хаджи-Ага, сын Шоломе Чабака-Бобовича. Вы в моем доме, в Чуфут-Кале.

В Чуфут-Кале? Что я тут позабыл? Вернее, что тут делает Александр?

К сожалению, караим ошибся: доступа к памяти Александра не было. «Винчестер», как обычно, не желал сходу открываться

Очень отвлекала боль в голове. Я зажмурился, чтобы сосредоточиться.

Это покушение, оно застало меня врасплох. Все планы — мимо кассы.

Лишь один плюс. Надеюсь, Саша теперь всерьез задумается об организации личной безопасности.

Но кто же меня убил?

Вариантов множество, и теперь не узнаешь.

Бесит!

Англичане, месть за Ост-Индские колонии?

Меншиков? Решил меня убрать, чтобы договориться с сыном о снятии ареста с имущества? С тем же успехом руку убийцы могла направить семейка Адлербергов.

Или информация об указе о даровании вольности крестьянам дошла до какого-нибудь упоротого крепостника, возжелавшего не допустить краха устоев?

Все может быть.

Так зачем ломать голову? Все равно ничего изменить уже нельзя. Вернее можно, но уже на новом поприще. В теле Благословенного. Того, кто в моем понимании заслуживает не больше уважения, чем его брат Николай.

За что его уважать?

Все его царствование — замах на рубль, удар на копейку.

Участие в заговоре против отца. Минус в карму.

Аустерлиц. Допустил французов до Москвы. С барского плеча махнул не глядя и простил им разорение страны во время нашествия, не взяв с них ни копейки контрибуции. Минус, минус, минус.

Дурацкое послевоенное устройство, территориальные уступки австрийцам, Священный союз монархий против революций — настоящий подарок англичанам. Это уже за гранью, почти как предательство национальных интересов.

А аракчеевщина? А бездарно прожитое послевоенное десятилетие? Потерянные на мистику годы, упущенные возможности для страны — внешне- и внутриполитические, экономические…

Еще и, не решаясь действовать, фактически проспал заговор — обширнейший, с ужасными последствиями для общественной жизни страны. Так Николаю подсуропил своим ожиданием неизвестно чего, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Благословенный… Скажете тоже! За что благословлять? За незаслуженно присвоенную славу спасителя Европы, победителя Наполеона? Одно лишь оправдывает: к настоящим героям у него было трепетное отношение, им также слава досталась.

Не всю украл. Создал галерею героям. Ну и что с ними стало?

Единственный плюс — не путался под ногами у Кутузова, отсиживаясь в Петербурге, пока гремели пушки на Бородино, под Малоярославцем, на Березине, когда горели Смоленск и Москва.

Так, стоп! Ругаться на бедного Сашу неконструктивно. Можно многое исправить.

Декабристы, их разветвленный заговор. Вот с этого стоит начать.

Потом флот. Я же в Крыму. И вице-адмирал Грейг здесь или в Николаеве. Тот самый, под чьим крылом свилось змеиное кубло воров. Или только свивается?

Еще бы Ермолова с Кавказа вызвать. Нам есть что с ним обсудить.

Это для начала, для затравки.

— Царь-батюшка! Полотенце!

Я открыл глаза.

Бобович, льстиво улыбаясь, протягивал мне рушник.

Забрал у него полотенце. Пристроил на лоб.

Стало легче.

Надо отсюда поскорее убираться.

— Твои женщины? — кивнул на оконца, из которых продолжали пялиться девицы.

— Мой гарем! — еще сильнее улыбнулся караим. — Вы же изволили дать ему высокую оценку и просили передать, что в восторге от знакомства с дамами. После того, как отведали всех сладостей Востока.

У него свой гарем, и он меня в него пустил?

— Где моя свита? Почему я один?

— Вы отпустили свиту и татарских мурз обратно в Бахчисарай после посещения кенассы.

— То есть никого из русских нет?

— Нет, Ваше Величество. Но если вы желаете, могу лично вас проводить в ханский дворец.

Я отмахнулся:

— Как-нибудь доберусь, — протер лицо и лысину полотенцем и отложил на кушетку.

Очень хорошо, что всех отправил. Знать бы еще, зачем? Как же плохо не иметь доступа к памяти! Снова нужно ключик подбирать.

Почувствовав, что слабость прошла, встал.

Голова не кружилась.

Подмигнул гаремным девицам.

Они захихикали и отпрянули от окон, прикрывая лица широкими рукавами платьев.

— Где мой конь?

Симка взмахом руки указал на низкую калитку в стене:

— Ожидает вас на улице.

Он подал мне с поклоном черную фетровую двууголку, украшенную страусиными перьями, кружевом и золотыми нитями.

Только сейчас я понял, что на мне темно-зеленый военный мундир, белые лосины и сапоги-ботфорты. На шее — шарф, на бедре шпага. На груди — не россыпь орденских звезд, а скромная колодка из медалей и знаков. Шинели не было — на улице достаточно тепло.

Пристроив шляпу на голове и чувствуя себя в ней и ботфортах несколько по-дурацки, словно актер погорелого театра, направился к выходу.

Бобович семенил рядом и с приклеенной улыбкой на лице что-то бормотал о привилегиях татар, которые желательно бы распространить на караимов.

Да уж, этот парень своего не упустит.

Мне пришлось сильно нагнуться, чтобы проскочить под злополучной притолокой. Даже снял, чтобы не мешала, двууголку.

Когда распрямился, снова надел.

На узкой улице действительно обнаружился прекрасный конь в дорогой сбруе. Его держал под уздцы босой мальчик в нарядной курточке и шароварах.

Поблизости, прижавшись к стенам, толпились караимы — мужчины в чалмах и халатах, женщины в белых покрывалах с открытыми лицами. Они не спускали с меня глаз и оживленно переговаривались.

К нам приехал, к нам приехал, Александр Павлович, дорогой… Тоже мне, нашли себе развлекуху!

— Прощай, Бобович! Кстати, какое сегодня число?

— 20 октября, если считать по-вашему. А по нашему календарю…

Не дослушав, запрыгнул в седло. Уточнять год не было нужды. Конечно же, на дворе 1825-й. Год междуцарствия — таким он войдет в историю.

Значит, мне, если не ошибаюсь, 47 лет. Тело великолепно слушалось и было в прекрасной физической форме. Только тянуло правую ногу.

Я провел рукой по бедру и почувствовал скрытую лосинами повязку. Старая травма? Или свежая рана?

Как же трудно без доступа к памяти!

Мальчик тут же повел лошадь вниз по кривой улице. Конь громко цокал по древним, в трещинах плитам и иногда слегка оступался, когда копыто попадало в продольные канавки для сбора воды, прорезанные в камне.

Миновали нечто вроде крепостной стены, полупустой базар, коновязь, поилку для лошадей.

Караимы отстали.

Мальчик отпустил поводья и замер в ожидании награды, требовательно глядя на меня.

Надо бы ему дать монетку, да где ее взять?

Охлопал мундир, понимая, что в карманах искать бестолку.

На груди нащупал небольшой мешочек с завязкой-застежкой, висевший на цепочке. В нем обнаружилась мелочь.

Развязал. Выбрал гривенник, бросил мальчишке.

Он поймал на лету, сунул монету за щеку и радостно замахал руками на прощание.

Конь уверенно двинулся вниз по дороге, пробитой в скалах и накатанной множеством арб. Немалое их число двигалось вниз, увлекаемое ишаками и мулами.

За одной из скрипучих двухколесных телег я и пристроился, не имея желания куда-либо торопиться. Наверняка, едут в Бахчисарай. Так что нам по пути.

Передо мной расстилалась залитая солнцем Иософатская долина, окруженная горами со срезанными вершинами, с тенистыми темными рощами, возделанными полями и странным человеческим муравейником у подножия Чуфут-Кале. Чем ближе, тем отчетливее эта странность проявлялась — не селение, а множество дыр в земле и скалах, у которых копошились люди.

У самого спуска загадку дополнила новая необычная и абсурдная картина. Мне навстречу выступил большой оркестр из оборванцев. Смуглые, черноглазые музыканты — кто в дырявой солдатской шинеле, кто в матросской крутке, кто в старом сюртуке, кучерском кафтане с оторванной полой или непонятной хламиде, но все в татарских бараньих шапках — выстроились в три шеренги и двинулись в атаку. Скрипки, зурны, флейты, барабаны, литавры — все вместе это создавало нестройную какофонию.

Это были цыгане! Цыганский оркестр!

Мой конь задергал ушами, заржал, затанцевал стройными ногами. Местные аранжировки ему явно пришлись не по нраву. Как и мне.

Я бросил несколько гривенников, чтобы от меня отвязались, и постарался побыстрее объехать необыкновенный концерт.

Далее пришлось пробираться через тот самый поселок из землянок и пещер. Окружающие их навесы и плетни облепили любопытные. Попрошайки пытались меня догнать, но не тут-то было — я бросил коня в легкий галоп и быстро миновал цыганское селенье. Но гам из песен, криков и нестройной музыки словно гнался за мной по пятам, разносясь далеко по горам.

Фух! Кажется, проскочил.

Я разжал пальцы, сжимающие эфес шпаги в черных ножнах. Когда успел схватиться?

Придержал коня.

— Искандер!

Мне наперерез бросилась тонкая женская фигурка.

Босоногая девушка, скорее, молодая женщина, очаровательная черноглазка, в темно-синей шапочке-фесе с вышитыми жемчугом звёздами и лунницей и наряде, напоминавшим многослойную пеструю капусту, нагло вцепилась в поводья.

Еще одна попрошайка?

— Искандер! — требовательно повторила она, сверкнув белоснежными зубками-жемчужинами. — Сколько мочь я ждать! Куда пропадать?

Говорила она по-русски плохо, но за озорные ямочки на щечках можно простить такую мелочь. Похоже, она знала Александра и даже ждала его.

Но зачем?

Девушка, не выпуская поводьев, потащила коня в сторону от дороги. К редколесью из можжевельников, над которыми возвышалась серая, будто срезанная ножом высокая скала.

— Эй, послушай! Остановись! — окликнул я девушку, но она проигнорировала мой возглас.

Провела коня по неприметной тропинке, вьющейся между мохнатых густых лап, и мы оказались на укрытой от глаз очаровательной полянке. На редкой пожухлой траве был расстелен потертый тонкий ковер, поблизости журчал ручей, и сильный можжевеловый аромат кружил голову.

Райское местечко!

Романтичное. Томный день входил в права, обещая пикантное приключение.

Ай да, Саша! Вот-вот стукнет полтинник, и седина в бороду, бес в ребро? На молоденьких потянуло?

А мне-то что делать?

Действия девушки полностью подтвердили мои предположения.

Она зацепила, потянув на себя, поводья за разлапистый куст и, не став дожидаться, пока слезу с коня, направилась к ковру, призывно вихляя бедрами.

Утвердившись на подстилке ногами, начала раздеваться. Нисколько меня не стесняясь. Доказывая каждым движением, что это свидание не первое, что изначальная робость давным-давно пройдена и забыта.

В сторону полетела короткая кофточка с широкими короткими рукавами и нагрудная сетка, украшенная монетами. Следом пояс с круглой пряжкой из серебра, передник с вышивкой и тесьмой. Потом пришел черед верхнего длинного платья до пят, потом — нижнего, полосатого, из синего атласа.

Все детали одежды разлетались в разные стороны, образуя вокруг озорницы художественный беспорядок.

С сексуальным подтекстом!

Когда на девушке остались лишь шаровары и нижняя рубашка из шелка с отделкой из золотой нити, стриптиз закончился. Она с вызовом уставилась на меня, не понимая, почему я все еще в седле.

Даже притопнула сердито пяткой. Тряхнула крепкой грудью, натягивающей тонкую ткань. Спелые полушария попрыгнули и чуть не выскочили через низкий разрез на рубашке.

Вот же засада!

Судя по богатой одежде и белоснежной коже, она точно не цыганка.

Но кто же ты, прекрасное создание?

Вспомнив, как прикосновение дуси-Юрьевской открыло мне доступ к памяти Александра II, я слез с коня и направился к девушке.

Она победно засмеялась и протянула мне руки.

Я подал свои.

Девушка громко вскрикнула, когда наши пальцы встретились, и отпрыгнула спиной назад. Не удержавшись на ногах, рухнула на колени.

Ее глаза вспыхнули, прищурились, пальцы ухватили первую попавшуюся под руку деталь сброшенной одежды — за кофточку. Она прижала ее к груди, пряча отделанный кружевом вырез на нижней рубашке.

Секс явно отменялся. Да и не очень-то хотелось.

Я сделал шаг назад и спокойно спросил:

— Кто ты?

— Кто я? — вскрикнула девушка, не вставая с колен. — Ты кто есть?! Ты не Искандер Благословенный!

Глава 2

Передо мной стояла Айбике.

Юная, прекрасная, а не та сморщенная, как абрикосовая косточка, старуха. Она сказала мне в конце века, что мы снова встретимся, и не обманула.

Я не сомневался в своей отгадке, хотя между первой и второй нашими встречами прошло почти семьдесят лет. Кто еще, кроме нее, мог открыть мою тайну? Но на всякий случай спросил:

— Айбике? Это ты?

Она зашипела как кошка и потребовала, чтобы я отвернулся.

В ответ хмыкнул:

— Чего я там не видел! Ты не ответила на мой вопрос.

— Да, я Айбике. А ты не Искандер, — сердито цедя слова и облачаясь в обратном порядке, ответила красавица.

— Где твой отец, Исаак?

Караимка испуганно на меня посмотрела.

Задумалась. Тонкая морщинка пролегла по чистому лбу. Одежда на время была забыта.

— Значит, он смочь выполнить просьбу Искандера, — утвердительно вымолвила, глядя на меня искоса.

— О чем ты? Какая просьба?

Наглая девица, игнорируя мой вопрос, принялась снова за одежду.

— Я спросил, — с долей угрозы надавил и для убедительности похлопал по эфесу шпаги.

— Пугать меня вздумать? Протыкать свой сабля ту, которую ласкал?

В ее словах логика отсутствовала, что не сильно удивляло. Девицы. Все они такие.

— Хватит! Одевайся, и спокойно поговорим, — уселся на ковер и демонстративно отвернулся.

Память не открывалась, и это беспокоило больше, чем выкрутасы темпераментной караимки. Наш мимолетный контакт ничего не дал.

Что делать? Ехать в Бахчисарай и ссылаться на ушиб головы, чтобы объяснить провалы в памяти?

Солнце спряталось за тучами, и сразу немного похолодало.

Мысли свернули на обстоятельства смерти Александра. Он простудился или подцепил инфекцию, как намекал Каррель?

Глупо вышло. Я настолько был не готов к неожиданной смерти в Одессе, что не успел подготовиться к дальнейшему путешествию. Кроме фамилии лейб-медика Виллие практически ничего не знаю.

Кто слуга? Кто кучер? Кто входит в свиту?

Бабкин! Точно! Данила Григорьевич был с Александром в Таганроге. Привез его тело в Петербург.

Зацепка, но крайне слабая.

— Прошу меня простить, — неожиданно проявилась Айбике.

Я повернул к ней голову.

Она, уже полностью одетая, сидела, прижав попу к пяткам и покорно сложив руки на коленях. Дерзость и вызов исчезли из глаз.

— Проехали, — отмахнулся.

Словечко вырвалось само собой, но караимка поняла, что не сержусь.

— Ты спросить, я ответить, — покорно предложила она.

— Твой отец Исаак Шайтан, — Айбике энергично закивала. — Он колдун? Ему по силам организовать переселение душ?

Девушка потупила глазки. Долго молчала, не решаясь на признание.

— Нет смысла отрицать очевидное, — пришлось ее подбодрить. — Я перед тобой, и ты знаешь, что произошло.

— Я не понимать, как отец сделать. Знать, что Искандер хотеть все исправить.

— Исправить? — удивился я. — Что исправить?

— Он очень страдать.

— Давно?

— Два года. Мы знакомы два года. Он говорить мне про своя беда, я знакомить его с мой отец.

— Беда? Что за беда?

Мысли заскакали бешеными кабанчиками.

23-й год. Что тогда могло случиться? Липранди-старший мне говорил о докладе своего шефа, графа де Витта, императору, случившееся именно в том году. То есть триггером стало сообщение о заговоре? Декабристы, которые еще не декабристы?

Но что значит «исправить»?

Тут не исправлять нужно, а хватать за шкирку прохвостин — и в казематы. Военный заговор, перерастающий в вооруженное восстание, — что может быть более опасным для государства? Разве что такой же мятеж, но в военное время.

Сто прапорщиков хотят изменить государственный быт России. Так сказал о декабрьском восстании Грибоедов. Писатель-дипломат упустил из виду, что у этих офицеров под рукой привыкшие подчиняться приказам солдаты. В них палками вколотили это послушание, превратили в автоматы. Тысячи безвинных жертв окажутся на совести господ пестелей и рылеевых.

— Искандер мне сказать, что все напрасно, — непонятно объяснила Айбике.

Ее слова оказались подобны удару молнии. Сознание озарила вспышка, и это было так ярко и болезненно, что я не сдержал стона. Схватился за голову — ее снова пронзила мигрень.

Память Благословенного открылась.

Лучше бы не открывалась.

Александр предстал передо мною во всей «красе» — жалкий слабак, истеричка, рефлексирующий страус.

Из-за страха покушения два года управлял Россией «из коляски», постоянно пропадая в Европе на разных конгрессах.

Но это не все!

Бог ты мой, он прожил два года, терзая себя мыслью, что заговор против отца, вылившийся в его убийство, оказался напрасным! Консенсуса с обществом создать не получилось, а именно этим желанием, именно этой целью он руководствовался в страшные мартовские дни 1801 года. Точнее, эти мысли вложил в его голову граф Петр Пален.

«Я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения. Не мне их карать», — таковой была его первая реакция на доклад о зреющем заговоре. Что еще более идиотское он мог выдать? Представляю, что подумал про себя его собеседник, услышав эти слова.

И как вообще это понимать?

Это возмездие за вольнодумство, сиречь за либерализм, которому Александр поддался в первые годы своего правления? За его заигрывания с обществом до 1820-х?

Тогда он подумывал о конституции. Знал о существовании тайных союзов, и в душе надеялся, что эти конспирации переродятся в открытые политические партии. В русских вигов и тори.

После череды революций в Европе — в Испании, Португалии, Неаполе, Греции — царь отказался от либерально-реформаторского курса. И ничего не сделал с порожденными этим курсом общественными настроениями.

И что в итоге? Новые тайные общества и даже мысли о цареубийстве.

Он боялся заглянуть в душу заговорщиков и разглядеть в ней, как в зеркале, самого себя? Палача родного отца и законного монарха?

В прошлом году в Петербурге случилось ужасное наводнение. Александр отправился посмотреть разрушения.

Народ с рыданиями обступил его.

— Бог карает нас за грехи наши! — с рыданиями кричали из толпы.

— Нет, — отвечал он, — не за ваши, за мои.

Ну так отрекись от престола и подайся в монахи.

Так ведь нет! Не отрекся! Единственное «умное», что придумал, — два года лелеять обиду!

«Чудовища! Неблагодарные!»

Вот тут я запутался.

С чудовищами сражаются, а не бегут в Таганрог. И все же царь выбрал бегство.

Неблагодарные?

С этим вообще ничего непонятно. За что русские офицеры, подавшиеся в заговорщики, должны быть благодарными Александру Первому? За то, что он не раздавил конспираторов железной рукой? За то, что до сих пор на свободе?

Трудно разобраться в мотивах любой личности, а с Благословенным тем паче. Сфинксом называли его современники. Скорее приличный путаник. Из-за этого его то и дело бросало в крайности. Тут либерал, а тут реакционер. Тут гуманист, а тут жестокий правитель. Он не любил человека, но боготворил человечество.

Чего стоила одна лишь идея прийти к освобождению крестьян через организацию военных поселений. Уникальный в своей бессмысленной жестокости социальный эксперимент!

А еще одни бабы на уме! Одна, вон, рядом сидит. Утешительница.

По дороге в Бахчисарай император заехал в Карасубазар, чтобы поклониться праху баронессе Крюденер, своего близкого друга, недавно скончавшейся в Крыму. Очень переживал. Много плакал. И мечтал забыть свое горе в объятьях юной красотки.

Стоп-стоп! Это еще тут причем?

Я пытаюсь докопаться до причин череды своих переселений, а память Александра мне подсовывает переживания из-за авантюристки, заразившей русского императора мистицизмом. В какой «файл» последнего десятилетия не ткнись, всплывает эта Юлиана.

Они познакомились десять лет назад, сразу после Венского конгресса. Баронесса была известна как пророчица и миссионерка. Александр заинтересовался.

Встретились.

Она подсказала царю идею Священного союза. Он забрал ее в Петербург, очарованный религиозным экстазом и женскими прелестями Юлианы.

Разрыв случился в 1821-м, когда баронесса открыто вмешалась в политику, требуя от Александра поддержать греческое восстание. Он сослал ее в Крым.

Однако связь не прервалась. Каждый раз, приезжая в Крым, император встречался с Крюденер и делился с ней своими переживаниями.

Именно она рассказала ему о неком таинственном караиме, способным не только общаться с духами, но и на нечто большее. Например, заговаривать перстни, даруя им мистическую силу. Один такой перстень оказался на пальце сосланного на юг поэта и подарил ему неисчерпаемый запас творческих сил.

Император догадался, что речь шла о Пушкине. У того был роман с женой наместника Новороссии, и как раз по его просьбе царь отправил поэта из Одессы в Михайловское. В новой ссылке Александр Сергеевич в отчаяние не впал. Наоборот, принялся творить шедевр за шедевром. Это послужило доказательством могучего потенциала Исаака Шайтана.

Поэзия, творчество — это прекрасно, но царю было нужно иное. С возрастом он все глубже погружался в черную меланхолию, мучаясь от своей роли в убийстве отца. Чем старше он становился, тем глубже осознавал преступность содеянного.

Тут как тут — сообщения о зреющих заговорах в военной среде с целью его устранения от власти вплоть до физического устранения. Аналогия с событиями 1801 года напрашивалась сама собой. «Все напрасно» — это крик души сына, погубившего отца.

Его обуяла идея-фикс все исправить.

Но как? Как изменить прошлое?

Баронесса Крюнедер знакомит его с Айбике. Та, в свою очередь, сводит Александра с отцом. И колдун берется помочь. Без подробностей. Сообщив лишь, что Павел I за месяц узнает о роковом дне.

Александр дает согласие.

Теперь мне стало понятно, за каким шайтаном император осенью 1825 года отправился с женой в Таганрог. Забота о ее здоровье (это в сыром-то зимнем Приазовье, продуваемом степными ветрами!) была лишь предлогом. Главное — оказаться в Крыму в назначенный час и назначенном месте. Исаак уведомил Александра, что ему необходимо очутиться возле кенассы в Чуфут-Кале 20 октября, что император и проделал. Не подозревая, что случится смена сознаний.

Обратный отсчет!

Черт побери! Выходит, все мои переселения нужны лишь для одного? Для спасения Павла?

«Будь осторожен, путник. Не задерживайся надолго в чужом доме. Уходи, когда придёт твой срок. Иначе дом этот станет твоей могилой».

Так пугала меня старуха Айбике. Я же поступал иначе. Боролся и побеждал. И снова перерождался. Занятый чужой «дом» не превращался в могилу.

Зачем она мне тогда соврала? Наверное, отец поручил. Не хотел, чтобы я надолго задерживался в теле очередного императора. Все во имя главной задачи — добраться до «дома» по имени Павел?

Головная боль отступила. Я оторвал руки от лица и обернулся к юной Айбике.

— Что ты знаешь о проделках своего отца? В чем его интерес? Личный?

Девушка испугалась моего вопроса. Она молитвенно сложила ладони.

— Клянусь, я не знать ничего! Ты спрашивать отец.

— Где он?

— Удалиться в Гезлев. Его там не найти, если он не хотеть. Но если он объявится, я рассказать ему, что случилось. И что ты его искать.

Кажется, не врет. Дрожит. Глаза на мокром месте.

Вполне можно допустить, что Исаак не посвящал ее в свои планы и все подробности открыл ей позже, когда она повзрослела, а его жизненный срок подошел к концу. Есть тайны, которыми не стоит нагружать юные сердца. Даже имеющие дар.

— Ты можешь снимать боль наговорами? — спросил, чтобы убедиться в своих предположениях.

— Нет, господин. Только учусь. Отец сказать, что войду в полную силу очень нескоро. Когда не зачать. Совсем-совсем.

Я с трудом удержался от улыбки. Никогда бы не подумал, что климакс как-то связан с пробуждением мистического дара.

— Где ты сейчас обитаешь?

— Дом Бобович, — не таясь, призналась девушка. — Через год пожениться с его племянник.

— Ни в чем себе не отказываешь, пока свободна? — хмыкнул я, припомнив недавнюю сцену соблазнения.

— Моя тело — моя дело! — сердито воскликнула эта эмансипэ, на двести лет обогнав бодипозитивистов, противников запрета абортов и ковид-диссидентов.

Я громко засмеялся, вызвав презрительное фырканье у девушки.

Смех помог справиться с нервным напряжением.

Вскочил на ноги и покачнулся — бедро пронзила боль.

Обретенный доступ к памяти выдал подсказку. Старая травма — на военном смотре лягнула лошадь. Через несколько лет на том же месте возникло рожистое воспаление, чуть не перешедшее в антонов огонь. Организм справился без всяких антибиотиков. Так что тело мне досталось крепкое — например, Александр, встав на рассвете, мог полдня проводить в седле, а потом, вечером, танцевать на балу. За ногой ежедневно присматривал врач, но опасности не было.

Что ж, коли силы есть, нужно всего лишь поберечься и сразу приступать к делам. Тем более, что меня сопровождают очень нужные люди — Воронцов, Дибич, Чернышев и министр двора князь Волконский. Есть с кем запустить операцию контрзаговора.

Неделя, максимум дней десять (осеннюю распутицу не стоит забывать), и фельдъегерь будет в Петербурге с приказом немедленно начать аресты в гвардейских полках. Фигуранты все известны. «Северное общество» будет обезглавлено в считанные дни. Петропавловка заждалась многих, особенно мерзавца Каховского, готового на все ради личной выгоды.

Этот персонаж прославился не только убийством героического Милорадовича (этого я точно не допущу), но и тем, что пьянствовал в оккупированной Москве с французскими офицерами. Славного себе подобрал содержанта Рылеев.

Еще быстрее курьер доберется до Белой Церкви. Вырежем нарыв «Южного общества» точным хирургическим ударом. Местные заговорщики не имеют права на милосердие.

По моему мнению, братья Муравьевы-Апостолы с товарищами — отпетые мерзавцы. Для чего они подняли восстание в Черниговском полку, уже зная, что в Петербурге все провалилось? Подставили под картечь и следствие несчастных солдат, понимая, что обречены. Бесчестный поступок, подлый. У меня не укладывалось в голове, как можно было ими потом восхищаться. Тоже мне, мученики за идею свободы!

Решено! Ни секунды нельзя терять. В Бахчисарай! Аллюр три креста!

— Ежедневно в Чуфут-Кале будет приезжать от меня офицер. Как только появится отец, дай мне знать, — попросил девушку на прощание.

— Скажи мне, путник, кто ты? — взмолилась Айбике, поняв, что сейчас уеду.

— Позже. Все позже. Когда увижусь с твоим отцом, — пообещал я, освобождая повод своего коня и забираясь в седло.

Вороной жеребец быстро донес меня до ханского дворца в Бахчисарае.

Меня ждали.

Не в главном здании, а во флигеле, который специально отремонтировали к царскому визиту в Крым.

Сам дворец пребывал в запустении и требовал восстановительных работ. Этим ныне занимался англичанин Эльсон, сменивший архитектора Колодина, который, по мнению Воронцова, отделывал дворец в европейском стиле, жертвуя азиатскими мотивами.

Слуги бросились ко мне, как только подъехал. Приняли лошадь и повели ее поить к бассейну, окружающему фонтан в виде четырехугольной башенки с фигурным навершием.

Я поднялся наверх по новенькой лестнице из тесаного камня и вошел в большую комнату. Узкие окошки были закрыты решетчатыми ставнями, и освещение давала массивная люстра со множеством хрустальных подвесок — французская гостья на потолке, украшенном восточным орнаментом. Вдоль стен стояли диваны, обитые шелком.

На них восседала теплая компания офицеров, попивавших по турецкому обычаю кофе в преддверии обеда.

Меня приветствовали радостными криками. Предложили присоединиться.

Я присел на диван и принялся анализировать, кого сразу подключать, а кого — придержать в стороне.

Граф Воронцов, Михаил Семенович. Красивый мужчина, отважный генерал, талантище как администратор — глыба, на которой держалась Новороссия. Александр доверял ему безоговорочно.

А вот я — нет. Память Александра выдала целый букет компромата, который для него компроматом не был — он и сам, как тогда говорили, «не сопротивлялся красоте».

Компромат против графа заключался не в том, что он был известен либеральными взглядами. В конце концов, Воронцов всегда стоял на позиции государства и брался за самые трудные дела.

Проблема была в том, что он крутил шуры-муры с Ольгой Нарышкиной, урожденной Потоцкой, а это такая семейка, от которой лучше держаться подальше, особенно от ее мамаши.

Чего там только не было! И связь с сыном мужа, и борьба за наследство, и семейные кражи драгоценностей, и аресты с высылками. Порочная и ненадежная семья. Нет никакой гарантии, что граф не проболтается в постели Ольге, а та в свою очередь — родне, и пошло-поехало.

Нет, пусть Воронцов и дальше занимается Крымом и Одессой. В планы борьбы с заговором посвящать его не буду.

Князь Волконский, Петр Михайлович. Этого сразу вычеркиваем. Александр был о нем невысокого мнения, называл «старой бабой», которому и поручить ничего нельзя. К тому же он друг и покровитель своего шурина Сергея Волконского, единственного из действующих генералов, примкнувшего к заговору. Есть подозрение, что знал о планах Южного общества.

Барон Дибич, Иван Иванович. Пока не Забалканский, всего лишь начальник Главного штаба. Этот самый надежный. Станет не только победителем турок, но и опорой Николая. Тот ему настолько доверял, что оставлял за себя править страной, когда уезжал за границу.

Берем!

Генерал-адъютант Чернышев, Александр Иванович. Бесстрашный разведчик, обдуривший самого Наполеона, и лихой партизан-кавалерист с кудрявым чубом. Политически благонадежен, порочащих связей не имел.

Пока не имеет. Пройдут годы, он станет военным министром, и под его крылом совьет гнездо шайка воров. Но это еще полбеды. Куда хуже его кавказская политика и влияние на армию. Именно он виновен в техническом отставании наших вооруженных сил.

И вот вопрос: давать ли ему трамплин для последующего возвышения?

Вот не хочется, а придется, на безрыбье и рак рыба.

А еще под рукой Соломка. Не та, которую стелят, а полковник Афанасий Данилович, обер-вагенмейстер Главного штаба, главный по обозам. Тоже сгодится. Ему иногда поручались отдельные важные поручения, не связанные с интендантскими поставками.

— В Европе кофием принято застолье заканчивать, а на Востоке начинать. Никак не могу решить, способствует ли сей обычай пищеварению, — выдал с умным видом присутствовавший в комнате лейб-медик Тарасов. Он следил за состоянием ноги Александра и поэтому отправился с ним в Крым. А Виллие остался с императрицей.

— Коли решили отобедать по-татарски, то не изменять же принятой подаче блюд? — разъяснил Волконский. — Государь, прикажешь начинать?

Когда эта спаянная компания находилась в приватной обстановке, все общались запросто, без чинов. Так повелось со времен походной жизни, а ее на долю Александра выпало немало.

— Пусть подают, — разрешил я.

Татары-прислужники начали заносить блюда, не забыв поставить перед каждым гостем пиалы для омовения рук. Первым номером шел пилав, за ним форель «бек-балык» и пирог «саурма берек» из тонкого теста с сочной мясной начинкой. Затем сладкое рассыпчатое печенье курабье из муки и меда. А следом «кумак кебан борит» — нечто вроде пудинга из масла и меда на сковородке.

Ждал чебуреков, но так и не дождался. Название «саурма» вызвало ассоциацию с шаурмой, но нет — это оказался именно пирог из скрученных улиткой «колбасок» из теста с мясным фаршем, похожий на те, что пробовал в Турции в прежней жизни. Вообще, как заметил, турецкое влияние на крымско-татарскую кухню очевидно.

— Какие у нас планы на ближайшие дни? — спросил, когда в конце трапезы нам подали зеленый чай.

Волконский тут же откликнулся:

— Завтра остаемся здесь, смотрим танцы дервишей и обряд обрезания. Потом — Евпатория, встреча с мусульманским и караимским духовеством и купцами. На третий день возвращаемся через Симферополь в Ореанду, ночуем в Гурзуфе, в доме Ришелье, где обитает наш гостеприимный крымский хозяин, — он поклонился графу Воронцову. — После едем смотреть его владения в Алупке.

— Я там дворец хочу построить, — сообщил граф Михаил Семенович. — И еще один, выше, в Массандре. Только нужно выкупить земли у тамошнего владельца. Еще можно визитировать Голицыну в Кореизе. Что до Симферополя, то местное дворянство мечтает устроить бал.

— Мы не принимаем приглашения на балы по причине известия о смерти короля Баварского, государева родственника. Так и сообщите дамам, дабы уменьшить их разочарование, — возразил Волконский.

Дервиши, обрезание, визиты, экскурсии, балы, дамы — о чем только думал Александр, отправляясь в Крым! У него на столе пачка доносов с перечислением имен и планов заговорщиков, а он собрался осмотреть участок в Ореанде.

— Что у нас с Севастополем?

— Вскорости ожидается спуск на воду катера «Жаворонок».

— Грейг будет?

— А как же!

— Так, Севастополь точно включай в программу. Что же до остального, то все отменяем. Кроме Евпатории. Туда выезжаем рано утром.

— Но…

Я не дал ему договорить.

— Дибич, Чернышев! За мной!

Проследовал в комнату, служившую мне и спальней, и кабинетом. Мельком отметил походную кровать и развернулся к генералам, следовавших за мной гуськом.

Дождался, пока Чернышев прикроет дверь и полушепотом сообщил:

— Россия на пороге большой беды, товарищи мои.

Глава 3

Генералы вздрогнули.

Обращение «товарищи мои» было как бы под запретом самого Александра: он не позволил Ермолову так начать свой приказ о взятии Парижа.

Значит, случилось действительно нечто такое, после чего их жизнь уже никогда не будет прежней.

Не говоря больше ни слова, я подошел к рабочему столу и принялся перебирать портфели с документами.

Нашел нужный, из тисненой кожи.

О, это был знаменитый портфель. Он напоминал Александру о жертве, которую ему пришлось принести ради России накануне вторжения Наполеона.

Раньше портфель принадлежал Сперанскому, получившему отставку в марте 1812 года и отправленному в ссылку. Его ненавидело все общество за опасные, как оно считало, конституционные иллюзии. А еще больше — за финансовые реформы, мешающие воровать у казны. Падение реформатора позволило преодолеть раскол. В тот злополучный для государственного секретаря день он вернулся домой и был настолько раздавлен нежданной переменой в своей судьбе, что попытался запихнуть в портфель шляпу вместо бумаг.

Александру рассказали об этом комичном случае. Царь приказал найти сей предмет в арестованном архиве и оставил его себе. В последние годы он складывал туда доносы.

Доносы. Снова это странное слово. Изначально нейтральное, оно превратилось из сообщения о преступлении в нечто постыдное, противоречащее чести дворянина. В поступок, противоречащий моральному кодексу «порядочного человека».

В этой перемене, на мой взгляд, отразилось противостояние дворянства и самодержавия, скрытая борьба привилегированного сословия, защищавшего свои права. В том числе, право считать рабами миллионы крестьян. Или право ограничить абсолютную власть царя веревкой, офицерским шарфом или табакеркой.

Де Витт, командир кавалерийского корпуса во 2-й армии и начальник над всеми военными поселениями на юге, провел по собственной инициативе обширное расследование, выявил заговор среди офицеров и сообщил о нем в рапорте царю.

Да, методы расследования генерала-разведчика нельзя назвать «благородными». Он действовал, как привык, — через полицейских шпионов, подкупленных слуг и провокаторов. Выполнил грязную работу, не ища награды или повышения. Разве можно назвать доносом отчет, вдохновленный долгом и ответственностью старшего офицера?

— Полюбуйся, Иван Иванович, — я протянул Дибичу последний виттовский доклад, поступивший к императору за несколько дней до отъезда из Таганрога в Крым.

Невысокий Дибич, тяжело, по-кавалерийски ступая короткими ногами, приблизился и принял бумагу. Вчитался. Его некрасивое лицо исказила злоба.

— Можно ли верить сему доносу? А если извет? Генерал утверждает, что нити заговора буквально опутали 2-ю армию.

Чернышев издал негодующий возглас, тряхнув непокорным чубом и энергично хлопнув кулаком об ладонь:

— Как такое возможно? Уже три года, как действует рескрипт о запрете тайных обществ, под каким бы наименованием они не существовали. Всех масонов обязали подпиской, что они впредь тайных обществ составлять не будут.

Я тяжело вздохнул. Похлопал по портфелю.

— Здесь еще один доклад. О 1-й армии и в особенности о гвардейских полках в Петербурге. 33 имени. Список не полный. В политические конспирации вовлечены сотни офицеров, преступно нарушивших присягу.

Дибич передал доклад Чернышеву и почесал рыжие волосы, приведя их в еще больший беспорядок. За внешностью своей он не следил, давно решив, что не красавец.

— Предлагаю действовать самым энергичным образом по поиску бумаг и полного списка членов «Тайного общества».

— Довольно расследований! — рассерженно бросил я в ответ. — Сколько можно выявлять? Завтра ты с Александром Ивановичем отправишься со мной в Евпаторию. И оттуда, немедля ни минуты, на первом попавшемся корабле — в Николаев. Далее Белая Церковь, штаб 8-й дивизии. Поставишь командование перед фактом — Чернышев прибыл для ареста главных злодеев. И двинешься дальше, в Петербург.

Чернышев недовольно запыхтел. Среди офицеров 2-й армии у него было много приятелей. Кое-кого он нашел в списке.

— Трудно, понимаю, но иначе никак, — надавил я голосом, подавляя слабое сопротивление генерала, и он послушно склонил голову. — Твоя задача — тихо изъять полковника Пестеля из Вятского полка и обезвредить Черниговский полк, обер-офицерский состав которого практически поголовно замешан в тайном обществе. Действуй осторожно, но решительно. Собери офицеров в штабе под предлогом отправки полков на Кавказ для усиления корпуса Ермолова. У него с персами война на носу.

— Война? — удивился Дибич. — Вечно Ермолов паникует.

— В этот раз никакой паники. Все очень серьезно. Его нужно срочно подкреплять войсками.

Тут я немного лукавил. Толчком к выступлению персов послужили как раз события на Сенатской площади 14-го декабря. Не факт, что они решатся, если восстание не состоится.

Ну а вдруг?

— Так зачем мне тогда ехать в Петербург? Я бы параллельно занялся переброской войск, — удивился Иван Иванович. — Может, просто оповестить Милорадовича? Он военный губернатор, в войсках его обожают…

— Милорадович окружен людьми, участвующими в заговоре или приверженными ему. Сам он не справится. Будешь действовать совместно с моим братом Николаем.

— У его высочества Николая Павловича домашняя прислуга равняется, марширует и блюда к столу подает учебным шагом, — усмехнулся Дибич, намекнув, что особого толку от брата ждать не придется.

— Известишь его, что в планах заговорщиков уничтожение всей нашей семьи, включая детей, — генералы вытаращились на меня, не веря своим ушам. — Да, то, что слышали. Мерзавцы готовы на все!

— Безумие! — вырвалось у Дибича.

— Невозможно! — скорчил страшную рожу Александр Чернышев.

— Еще как возможно. Следствие потом все докажет. Вот тебе список имен.

Я отдал Дибичу старую записку Грибовского, библиотекаря Гвардейского генерального штаба, и свежие дополнения к ней.

— Особое внимание Московскому и Гренадерскому лейб-гвардии полкам, а также Гвардейскому морскому экипажу. Хоть карантин в них объяви на время арестов. На списке Грибовского дело не закончится, всплывут новые имена. И имей в виду — у заговорщиков везде глаза и уши. И в деньгах нет нужды.

— Да что же они хотят?! — не выдержал Чернышев.

— Республики, гражданских свобод, отмены крепостного права, — спокойно пояснил я. — Одного не понимают. Если у них выйдет захватить власть в Петербурге, Россия утонет в крови, в гражданской войне. Никто им без сопротивления не отдаст своих имений, своих крестьян. Я в самом начале царствования издал указ о вольных хлебопашцах, предложив помещикам самим освобождать крепостных. На любых условиях. За выкуп, с землей, без нее. Итог? За четверть века меньше полпроцента. Капля в море.

Дибич осторожно фыркнул. Выходец из небогатого прусского рода, он неплохо обогатился на русской службе и деревеньки имел, и мужиков.

Все они, даже декабристы, даже те, кто считал себя просвещенными, почему-то крестьян освобождать не спешили. Эта глубококорыстная составляющая русской истории — и ее трагедия, и грязное пятно на «людях чести», как они себя называли.

— Начитались умных книжек, посмотрели, как Европа живет, вот и заболели французской революцией, — сердито заметил Дибич. — Помню, Денис Давыдов в разговоре со мной сравнивал Тильзит с земным раем. Нешто возмечтали о нем на матушке-Руси?

— Тильзит ты удачно вспомнил. Я тебе, Иван Иванович, так скажу: будь готов к последующим рассказам, что заговорщики руководствовались благими побуждениями, благом Отечества. А на самом деле не могут забыть Наполеона. Как он, маленький человек в треуголке и сером сюртуке, бывший простой лейтенант, а теперь делатель и разделыватель королей, обнимался со мной в Тильзите. Наши офицеры, переодевшись в партикулярное платье, бежали на него смотреть. Глазенками жадными пожирали его и думали: «а мы чем хуже? у нас тоже может получиться — пробиться в Олимпийцы».

Чернышев пренебрежительно засмеялся. Уж он-то на Наполеона налюбовался в Париже, пока служил там русским военным агентом и выпытывал тайны. Да так успешно, что французский император не поверил, когда его разведка предоставила неопровержимые доказательства Сашиного шпионства.

Лихой был, отчаянный. Почему же при Николае так скурвился?

— Аракчееву написать в Грузино, чтобы срочно возвращался в Петербург? — Дибич, как истинный начальник штаба, уже набрасывал в уме диспозицию, расставляя людей по нужным местам.

Он знал, что у моего фаворита случилась какая-то беда, и он срочно отбыл из столицы в Новгородскую губернию. И не ведал, что Александр поручил ему следить за заговором, а он своими личными делами начал заниматься

— Поступай, как считаешь нужным, — не стал с ним спорить, хотя сталкиваться с Аракчеевым не имел никакого желания. — Ступайте, господа, готовьтесь, — напутствовал генералов, чувствуя, как валит с ног усталость. День выдался слишком насыщенным.

Погруженный в раздумья Иван Иванович вышел, а Чернышев задержался.

Нас связывали намного более тесные личные отношениях, чем с Дибичем, генерал всегда был рядом со времен Венского конгресса. И поэтому я не удивился, когда услышал его вопрос:

— Государь, смею ли я надеяться, что вы избавились от хандры, и мы снова в седле?

— Откуда ты взял хандру?

Генерал взвился, сверкнул глазами.

— Я же не слепой. Будто не видел, что вы с императрицей жили в Таганроге, как простые помещики, забыв о светском этикете. А кто постоянно мне говорил: «я, как рекрут, свой 25-летний срок отслужил»?

— И ты решил, что я собрался на покой?

— Ходили такие разговоры, — уклончиво ответил Чернышев.

Тут он прав. Были не только разговоры, но и прямые намеки, исходящие от самого царя. В частности, он сказал красавице Александре Федоровне, жене брата, что видел сон, как стоит в толпе и приветствует императора Николая.

Было и другое.

Конечно, не придуманные ему мысли об отшельничестве. «Я скоро переселюсь в Крым», — часто повторял он последние годы своим соратникам.

Интересно, как он себе это представлял?

Ответа в его «файлах» я не нашел — только планы строительства роскошного дома в самом красивом месте ЮБК и покупки участка в Ореанде у графа Кушелева-Безбородко. Его он планировал еще раз посмотреть во время этой поездки.

Она, кстати, не должна была исчерпываться путешествием в Крым. В планах съездить в Грузию, Астрахань, в Сибирь, даже до Иркутска.

Получается, император решил надолго исчезнуть из Петербурга в надежде загнать заговорщиков в тупик? Мятеж в отсутствии царя выглядит как абсурд, обреченным на поражение. Да и не рискнуть офицеры ввязываться в безнадежное дело, когда верховная власть по-прежнему в руках царя.

Хитро (если оставить за скобками вопрос, как страна должна жить, если самодержец подался в бега). Александр, хороший актер, многим мозги запрудил. Нет, от власти отказываться он не собирался. Решил выждать.

Ну а я предпочитаю бить!

— Нет, Саша, отрекаться я не буду, не мечтайте — покой нам только снится.

Чернышев нахально хмыкнул и пожелал мне хорошего отдыха.

— Пообещай мне, что никогда не займешь пост военного министра.

Генерал-адъютант состроил обиженно-удивленное лицо, но спорить не посмел. Пообещал.

— Тарасова позови, — попросил на прощание.

Вместе с хирургом в комнату зашли камердинер Анисимов, а также слуги Завитаев и Архиереев — приготовить постель и справиться насчет завтрашней поездки.

— Я настоятельно рекомендую походную коляску, — заявил лейб-медик Тарасов, меняя повязку на моей ноге. — Все выглядит прилично, однако ж напрягать бедро нежелательно.

— Пусть будет коляска, — покорился я.

Анисимов тут же предложил выбрать назавтра лейб-гусарский сюртук и гусарские сапоги от миланца Ронкетти.

Согласился и с этим.

А вот от предложенного на ночь чернослива без кожицы отказался.

— Тарасов пусть ест, — решил пошутить.

— Благодарю, государь, — склонился в поклоне лейб-медик. — Приятного сна!

— Я предупрежу Байкова насчет коляски, — ласково сказал Завитаев, укрывая меня верблюжьим одеялом.

Илья Байков — бывший крепостной, бессменный лейб-кучер Александра и самый известный и уважаемый слуга в Российской империи. Его знал в лицо весь Петербург. Через него даже генералы подавали прошения.

Как-то раз вице-президент Академии Художеств в ответ на предложение сделать министра Кочубея академиком пошутил: «А давайте и Байкова, он не только ближе всех, но ещё и впереди государя сидит».

У него всегда был полный порядок — и с экипажами, и с лошадьми, и со сбруей. А хозяйство-то царских конюшен было немалым. «Личный гараж» одной только вдовствующей императрицы Марии Федоровны насчитывал 19 экипажей — кареты, ландо, фаэтоны, дрожки, линейки, садовая колясочка, сани. Следить нужно было за состоянием не только «ходовой» части, но и за богатой декоративной отделкой — позолотой, бархатными и суконными «обоями».

Много путешествуя по стране, император предпочитал экипажи попроще и понадежнее. Непременно открытые (так повелось с Павла I, запретившего офицерам ездить в каретах), на крепких рессорах, с высоко посаженным кузовом. И обязательно слуга на запятках.

Ездили быстро, на тройках, четверках. Лошадей на почтовых перегонах обязывали готовить заранее, да выбирать самых лучших. Из Царского Села до Азовского моря домчались за 13 дней, избегая военных смотров, парадов и обязательных представлений в больших городах.

«Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге», — Пушкин неслучайно написал эти простые слова. Александр I исколесил и Россию, и Европу. Нон-стопом — риск опрокинуться в коляске, тряска, пыль, дождь, чужие дома и постели, мимолетные романы. Незавидная царская судьба, врагу такой не пожелаешь.

Доставалось и спутникам. Несчастные происшествия в таких поездках были не редкостью. Чернышев сломал ключицу в Германии. Баронет Виллие — левую ногу под Новомиргородом.

Вспомнил Александра Сергеевича, и мысли перескочили на его судьбу.

Как помочь? И можно ли человека спасти от самого себя? Он же все время нарывался.

Запретить ему драться на дуэли? Очень он меня послушает.

Издать указ, объявляющий государственным преступником любого, кто решиться выйти против него к барьеру?

Взбесится, как пить дать полезет на рожон с его-то темпераментом.

Да и снова не сработает. Будет драться тайно. Как случилось дважды с Лермонтовым.

Да и как обуздать дворянскую вольницу, особенно после того, как врежу по тайным обществам? Вся бешеная энергия молодежи тут же найдет выход в дурацких выяснениях отношений. А где еще, если нет возможности проявить себя на политическом поприще? Делом заняться, белые ручки испачкать? Нет, это моветон!..

Я не заметил, как заснул.

Разбудил меня шум в комнате. В ней копошились слуги.

Сквозь ставни пробивалось рассветное солнце.

— Завитаев! — сердито буркнул, протирая глаза. — Вы что тут устроили?

— Господи! Вас же обычно из пушки не разбудишь, — нисколько не испугавшись, оправдался слуга. — Вот, сапоги вам принес.

Он потряс сверкающими сапогами с фигурными вырезами вверху голенища.

А Анисимов — темно-зеленым двубортным сюртуком. Не красным. Красной была только выпушка на воротнике-стойке и рукавах.

Почему тогда гусарский? Где доломан, ментик, золотые шнуры — вся эта красота, на которую только глянешь, и сразу представляешь себе или Давыдова, или Лермонтова?

Память Александра мне в помощь — передо мной походный сюртук для повседневной носки, чтобы поберечь дорогущую парадную одежду.

К слову сказать, я всегда находил военную форму времен Александра одной из самых великолепных. Фрачный силуэт приталенного короткого мундира отлично смотрелся на людях стройных и с хорошей фигурой. Он, вероятно, побуждал многих избегать греха чревоугодия и следить за размером брюшка.

Слуги разложили одежду и засуетились, готовя царское умывание.

— Лед тает, — немного сердито подсказал Завитаев, занося в комнату таз на вытянутых руках.

Вот же напасть!

Новое испытание! Александр по утрам обтирался льдом.

Пришлось пройти эту пытку, но закаленное тело не подвело. Мне даже понравилось. Бодрило!

Потом самостоятельно побрился, а заодно изучил доставшееся мне круглое, как у кота, лицо.

Александра считали очень красивым мужчиной. Женщины его боготворили. Николай I называл его Ангелом.

Конечно, возраст брал свое. В белокурых волосах появилась проседь, залысины выросли, кожа не идеально гладкая, мелкие вертикальные морщины поселились у губ и в уголках глаз. Но небесно-голубые зрачки никуда не делись, а мягкий овал лица не обрюзг. Знаменитый круглый подбородок сохранил четкие контуры.

Было что-то фатовское, манерное в его чертах. И одновременно грустное, как осенний лист. Красота увядала, несмотря на все ухищрения.

Я облачился в одну сорочку. Время завтракать.

Мне подали зеленый чай, поджаренные гренки и густые сливки. Я бы и от черной икры не отказался, но чего нет, того нет. А жаль.

Память Александра подарила недавнее яркое воспоминание. Как он, отъехав от Таганрога в земли войска донского, под Ростовом, побывал на хуторе у одного рыбопромышленника.

Тот захотел угостить царя свежей икрой. Приказал работникам тут же завести невод. Когда его притянули к берегу, в сетях бились до 150 осетров и севрюг. И это за один заброс!

Рыбаки зацепили багром и вытащили на берег матерого икряного красавца. Тут же выпотрошили. За десять минут особой машиной очистили икру, посолили и подали к столу. Александр нашел ее отменного качества.

Он вообще черную икру уважал. Ему ее фельдъегерями доставляли даже в Вену и позже, на конгрессы Священного союза.

Решено! Вернусь в Таганрог и попрошу, чтобы икру регулярно подавали к столу.

Ждать недолго. В мои планы не входило надолго задерживаться в Крыму. Встречусь с Грейгом и, если сложится, с Шайтаном. И поскорее отсюда, чтобы не подхватить лихорадку, о которой говорил Каррель.

Я бы и с Дибичем и Чернышевым сегодня не поехал. Но вся штука в том, что упомянутый Айбике Гезлев — это и есть Евпатория или Козлов, как его переиначили на русский лад наши солдаты, когда захватили. Луноликая меня уверила, что Шайтана там не найти, если он того не захочет. Что ж, посмотрим. Караимов там много, вполне может так получится, что кто-нибудь сдаст мне Исаака. Или он сам придет, поняв, что скрываться нет смысла.

— Что слышно о сезонной крымской лихорадке, Дмитрий Климентьевич? — спросил Тарасова, когда он пришел менять повязку.

— Свирепствует, — признался доктор. — В имении княжны Голицыной объявлен карантин.

— А в Евпатории? В Севастополе? Нет ли там вспышки какой-нибудь страшной болезни? — спросил я, опасаясь услышать положительный ответ.

Глава 4

Тарасов равнодушно пожал плечами:

— Насчет опасности в Евпатории или Севастополе не слышал. Но вы не волнуйтесь, государь, у меня есть хинная соль.

Хинин против инфекции лихорадки вроде гриппа? Это же примерно то же самое, как антибиотик против ковида. О времена, о нравы!

Немного успокоило лишь сообщение, что противоэпидемические меры приняты пока лишь на ЮБК.

Приступил к одеванию. Сперва серые рейтузы с красными лампасами, потом сюртук с белым подбоем. Сапоги сели как влитые. Я даже с удовольствием притопнул по полу каблучком.

— Хороши, да? — догадался Завитаев. — Молодец этот Ронкетти, хоть и итальянец. Сказывали мне, был такой случай. Прохудились у маршала Мюрата сапоги, и стал он кричать везде, что придется ждать, пока из Парижа новые привезут. А дело было в родном городе Ронкетти. Рассердился мастер и отослал королю один левый сапог. Тот примерил, пришел в восторг и потребовал правый. А Ронкетти отказался отдавать: «я вам один сапог прислал, чтоб доказать, что наши мастера не хуже парижских. А шить вам сапоги не буду».

— Хороший анекдотец, — усмехнулся я. — Ты еще скажи, что сапожник обозвал Мюрата трусом и подлецом.

— Чего не слышал, того не слышал. Говорю все как есть взаправду, — надулся слуга.

Я поймал себя на мысли, что мне пока трудно исполнять роль Александра. Никак не мог поймать нужной тональности в общении со слугами.

И вообще, слишком много противоречивого сплелось в этом русском царе — и перманентное желание нравиться, и лукавое византийство, и потребность в близком друге, которому хотелось излить душу. Таковыми в разные периоды стали его первый учитель, республиканец Лагарп, позже ректор дерптского университета физик-философ Паррот и, наконец, Юлиана Крюденер. Довольно странный набор, к которому следует прибавить тоскливое одиночество последних лет жизни, состояние, близкое к глубокой депрессии.

— Байков коляску уже запряг, — доложил Завитаев. — И запасная готова. Также ожидает фельдъегерь Масков. Его превосходительство генерал-лейтенант Дибич, как всегда, с вами?

— Хорошо, — согласился я.

Он подал мне походную фуражку, пояснив, что переоденусь в парадное на хуторе перед Евпаторией.

— Гоф-фурьер Бабкин с метрдотелем уже выехали вперед спозаранку, чтобы все подготовить.

Данила Григорьевич? Снова свидимся?

Я вышел из опочивальни-кабинета в обеденный зал, где вчера пировали.

Меня ждали.

У зевающего Дибича уже были готовы все бумаги, включая письмо Аракчееву. Видимо, все ночь работал.

Я присел подписать.

Пришлось изрядно помучиться. Царская роспись была изрядно витиеватой. Впрочем, я уже привык решать такие проблемы, и гусиные перья не были помехой.

Офицер из канцелярии Дибича запечатал конверты и один, для Аракчеева, вручил фельдъегерю. Он тут же убрал его в нагрудную сумку.

Мы вышли. Попрощались с Воронцовым, уезжавшим к себе на ЮБК.

У коляски, запряженной четверкой лошадей, стоял высокий и статный Байков. Из-под густой бороды сверкнула ласковая улыбка, а в глазах — лукавая хитринка. Этот богатырской силы русский мужик был себе на уме, но преданным государю до гроба. В прямом смысле слова, увы. Это он привез его тело в Петербург.

Он помог мне взобраться в немалой высоты коляску на хитро изогнутых рессорах, а потом Дибичу.

Мы расселись. Завитаев устроился на запятках. Ему предстояло ехать стоя.

Чернышев с Тарасовым заняли второй экипаж, а Маскову досталась телега, запряженная тройкой.

— Царь-батюшка, можно трогать? — обернулся ко мне Байков с высоченного кучерского насеста.

— Дорогу знаешь?

Илья сдвинул на лоб кучерской цилиндр, из-под которого по бокам выбивались загнутые кончики густых волос.

— Сами говорили, мне положено лошадей знать, а все остальное не моего ума дело. Скажу «знаю», а вы меня снова под арест.

Дибич поморщился и одернул моего персонального водилу:

— Илья, нам сейчас не до шуток.

— Понял, — кивнул Байков и, лихо засвистев, погнал четверку лошадей на север.

Наш ждала Евпатория, а меня, как надеялся, — свидание с Исааком Шайтаном.

Степной ветер в лицо, пыль из-под копыт.

За нашей коляской стелился густой столб желто-красной пыли, не спеша оседать.

Бедные Чернышев с Тарасовым, все им досталось. Представляю, какие у них будут лица по приезду.

Мы с Дибичем тихо обсуждали будущую операцию по обезвреживанию тайных обществ.

— Если в Петербурге дело дойдет до открытого вооруженного противостояния, опирайся на Бенкендорфа и Алексея Орлова, они не подведут, — посоветовал я, припомнив, как события 14-го декабря на Сенатской площади способствовали взлету этих двух главных соратников Николая Первого.

Где-то через минут сорок гнавший на полных рысях Бабкин начал притормаживать, уверенно натягивая вожжи сильными руками. Перед нами была река с большим мостом, к которому дорога поворачивала под крутым углом, спускаясь с высокого берега.

Илья мастерски справился. Коляска взлетела на противоположный берег и остановилась. Кучер ждал, пока нас нагонят запасная коляска и курьерская тройка.

Чернышев и Тарасов натерпелись страху, но и их благополучно перевезли. Запасной экипаж шагом поднимался к нам.

А вот Маскову не повезло.

Мне было видно все в подробностях. Как его телега наскочила на твердую глиняную кочку. Как ее подбросило. Как высоко взмыл в воздух фельдъегерь. И как он полетел вниз и ударился головой об дорогу.

У нас вырвался крик.

Чернышев с Тарасовым обернулись. Выскочили из коляски и побежали обратно.

— Едем? — равнодушно спросил Байков. Он к подобным несчастьям выработал иммунитет. Насмотрелся за долгие годы, проведенные «за рулем».

— Давайте дождемся известий о несчастном курьере, — приказал я.

Вскоре наши спутники вернулись.

— Я ничего не мог поделать, — развел руками доктор. — Мертв. Трещина в основании черепа. Нашел его на месте уже без дыхания, и всякое врачебное пособие оказалось тщетным.

Боже, кто-нибудь считал, сколько погибло фельдъегерей за все время существования их корпуса?

Чернышев молча протянул письмо из курьерской сумки. Дибич забрал и пообещал, что отправит его из Николаева вместе с адмиральской почтой.

Это происшествие выбило всех из колеи. В нем увидели дурное предзнаменование.

Знали бы мы, что ждет нас дальше. Беда, как известно, не приходит одна.

За пятнадцать верст до Евпатории заехали на хутор к местному помещику. Наш ждали гигиенические процедуры и фриштык, приготовленный моим метрдотелем Миллером.

Ботвинья, пирожки с ноготок, желированный террин с кусочками дичи и трюфелей, пирамида фруктов. Все легкое, все в точном соответствии с меню, установленным Тарасовым. Эх, не зря известный обжора-баснописец, отобедав как-то у Александра, утверждал: «Плохо царей наших кормят — надувательство кругом».

Распоряжался старый знакомец Данила Григорьевич.

Бабкин прослужил у Александра даже больше Байкова, попав в штат слуг еще при «бабушке». Не такой старый, каким его запомнил, но и не вьюнош горячий. Суровые складки вокруг рта, взгляд суровый, одет с иголочки — истинный сын ушедшей эпохи, когда слуг школили так, что мало не покажется. Костюм с иголочки, хоть мы в походе, шею стягивал белоснежный платок. Слуга "бабьего века" — этим многое сказано.

У него все было под контролем, все отлажено. Меня ждал парадный мундир, двууголка, ботфорты и шпага с златоустовским клеймом.

Он же принес новую печальную весть.

— Фельдъегерь нас нагнал. От Аракчеева.

Наш символ реакции, человек, пробудивший, можно сказать, запрос на общественные перемены, временно выпал из игры. В его имении в Грузиново случилось несчастье. Любовницу всесильного фаворита, Анастасию Минкину, зарезал кухонный работник. Аракчеев пребывал в глубочайшем горе и сообщал, что временно отошел от дел.

Я вспомнил эту премерзкую историю. Плакать там следовало не по Аракчееву с возлюбленной, а по несчастным крепостным, которых довела до ручки жестокосердная Настя при полном попустительстве любовника.

Минкина, девица красивая и поворотливая, выбившаяся в люди простая крестьянка, не только сумела увести мужа-генерала у законной жены, но и оказалась настоящей садисткой. Она мучала крестьян и дворню, вызвав настоящую злобу у привыкших к нелегкой жизни крепостных.

Кровавую точку в ее судьбе поставил очередной зверский поступок. Ревнуя к красоте дворовой девки, она жутко обезобразила ей лицо горячими щипцами для завивки. Несчастная бросилась на кухню, ища спасения у работавшего там брата. Тот кинулся на Минкину и отправил ее на тот свете несколькими ударами поварского ножа.

На имение обрушились массовые репрессии. Часть дворни насмерть запороли, часть сослали на каторгу. Усердствовали новгородский губернатор Жеребцов и неофициально помогавший ему Петр Клейнмихель (да-да, тот самый, «усердный»).

Позже, уже при Николае, разобрались более объективно и часть приговоров отменили. Но людей с того света не вернешь.

— Бедный граф Алексей Андреевич! — пожалели Аракчеева мои спутники.

Бедный? Ты же солдат! Как ты мог бросить государственный корабль в столь ответственный момент, если тебя оставили им рулить? Николай ему не простил самоустранения во время декабрьских событий.

По моему мнению, эта история — как портрет эпохи, как приговор крепостной системе. Одной ее достаточно, чтобы понять, как все прогнило в «датском королевстве». И крах Аракчеева из-за жестокости, которой он поклонялся, — это очень символично.

— Считаю его поступок бегством во время сражения. Иван Иванович! Подготовь рескрипт, увольняющий Аракчеева от заведования императорской канцелярией и делами Комитета министров.

Дибич удивленно покрутил головой, но припомнив обстоятельства, сообразил, что я не намерен никого жалеть. Слишком многое поставлено на карту, чтобы удивляться исчезновению у царя традиционной личины дипломата и шарманта.

— Кто же вместо него?

— Позже разберемся!

— А заведование военными поселениями?

— Гнать отовсюду!

С помощью Чернышева Дибич кое-как накидал проект рескрипта.

Я подписал.

— Время, Иван Иванович! Опаздываем!

Мы быстренько переоделись и тронулись дальше в путь.

Верст за двенадцать до Евпатории, начал ощущаться невыносимый серный запах — чем ближе к городу, тем сильнее. Мы проезжали Саки.

— Воронцов хочет построить здесь грязелечебницу, — сообщил я морщившему нос Дибичу.

— Михаил Семенович не удержим как в атаке, так и на гражданском поприще, — отдал должное наместнику генерал и хохотнул: — Даже вонючие грязи готовы ему покориться.

О нашем скоропалительном визите заранее никого не предупредили. Не было ни пышной встречи, ни праздничных толп на улицах.

Город жил обычной жизнью — с восточным колоритом. То бишь с грязью, нечистотами, смрадом и неутихающим гомоном. Узкие кривые улицы заполняли фески, чалмы и бараньи шапки, из-под которых раскаленными угольями сверкали глаза караимов, армян и греков. Полунагие, загоревшие до черна татарские мальчишки, развалившись в пыли у пирамид из арбузов и дынь, криком призывали покупателей. Их отцы дремали в тени у стены. Рядом прямо на мостовой жарили шашлык или пекли на песке кофе.

— Нам нужен городской глава, — подсказал Дибич.

Сложные переговоры Байкова с местными «таксистами» выдали неожиданный результат. Нам требовалось попасть в имение «Ган-Яфа», принадлежащее… Хаджи-Аге Бобовичу! Именно Сима Соломонович, с кем виделся буквально вчера, оказался городским главой.

— Вряд ли мы его застанем, — огорчился я.

— Вы жидовинов не знаете, царь-батюшка, — успокоил меня Байков. — Это ж такой ушлый народец!

— Караимы не евреи, они талмуд отвергают, — с некоторым сомнением запротестовал я.

— Ну-ну, — не согласился со мной кучер.

И оказался прав в том смысле, что Бобович нас ждал. Прямо на пороге.

Как он сумел добраться раньше нас, он не признался. По моим прикидкам, его могли уведомить бахчисарайские татары. Они незримой тенью кружили вокруг моего флигеля в ханском дворце и наверняка шпионили. Их ласковые улыбки и подобострастие могли ввести в заблуждение настоящего Александра, но не меня.

— Мой дом в вашем полном распоряжении, государь, — низко кланялся Сима Соломонович. — Отдохните с дороги, а завтра покажу вам все, что захотите.

— Отдохнуть с дороги не помешает. Но дело прежде всего. Мне тотчас же нужно отправить в Николаев моих спутников.

— Я немедленно все устрою, государь. В порту есть турецкий корабль, готовый к отплытию. Его капитан не посмеет мне отказать.

Он отдал распоряжение слугам.

Нас проводили в дом, обставленный в восточном стиле низкими диванами и коврами на полах. В нем также имелся сераль, и Симка предложил навестить его женщин.

Сколько же у него жен и наложниц? Или гарем — это, как у турецкого султана, прежде всего жилая часть дома его хозяина?

— Давай на этот раз обойдемся без сложных визитов, — попросил я. — Не будем нарушать покой дам и давать повод для злословия в твой адрес. Я и без этого тебе доверяю.

Бобович расплылся в признательной улыбке, уловив искренность в моих словах.

А что? Разве он не доказал своей жизнью, что является другом России? Я нисколько не лукавил, когда сказал о доверии.

Слуги — или рабы? — подали кофе и длинные черешневые чубуки. От трубки я отказался, а Дибич с Чернышевым охотно согласились.

Не успели их раскурить, как из порта пришла весть о согласии капитана немедленно отплыть.

Кофе и чубуки были забыты. Пришло время прощаться.

Я крепко обнял на прощание своих эмиссаров и напомнил, как многое от них зависит.

Они ушли, заверив меня, что приложат все силы.

Что ж, карающая стрела царского гнева запущена. Теперь осталось только ждать результата.

И не заболеть!

— Не желает ли, государь, осмотреть завтра карантин? — предложил Бобович, когда мы остались одни.

Чур меня, чур! Только карантина мне не хватало! Я бы туда и носа не сунул, даже не существуй лично для меня угроза смертельно заболеть.

Эти санитарно-карантинные кордоны — неизбежное зло и великая защита России. В Османской империи, как на Балканах, так и в самом Царьграде, постоянно вспыхивали то чума, то холера, а торговые корабли развозили эпидемию по всему Черному морю.

Всю первую четверть века на Северном Кавказе свирепствовала чума, занесенная из Турции. Особенно досталось Кабарде, где она выкосила от половины до двух третей ее жителей. Прежде роскошное и сильнейшее княжество обезлюдело, что позволило Ермолову довольно легко его подчинить.

Так что без карантинных меры — никак.

Хочешь попасть в Российскую империю, изволь отсидеть две недели в специальной зоне. Все равно, кто ты есть — торговец, путешественник, паломник, чиновник, отправленный за границу по делам службы, или знатное лицо.

И молись, чтобы за это время у тебя не выскочили пятна в паху или подмышках. Прежде чем тебя выпустят из карантина, нужно пройти осмотр. Всем, даже женщинам. Да еще поклясться на Евангелии, Библии или Коране, что ты не болен.

Так что лезть в здания карантина по доброй воле мне казалось полным безумством. Зачем? Чтобы потешить любопытство? Выполнить представительские функции? Не в этот раз.

— Нет, дорогой Бобович, у меня другой интерес в Гезлеве.

Сима Соломонович не смел присесть в моем присутствии и остался на ногах. Протянул тарелку с царьградским рахат-лукумом и поинтересовался, не желаю ли я посетить кенассы и встретиться со старшим газзаном Иосифом-Соломоном Луцким, известным доброй нравственностью и широкими познаниями.

— Вы проявляли интерес к особенностям караимского вероучения. Он бы мог вам многое объяснить.

Я покачал головой, отмахнувшись от лакомства. От сладкого уже рот слипался, даже кофе не помогал.

— Снова не угадал. Знаком ли тебе человек по имени Исаак Шайтан?

Когда я задал такой же вопрос в 55-м, реакция была странной. Испуг, даже паника. В этот раз все выглядело иначе.

Реакция оказалась вполне спокойной.

— Всемилостивейший Государь! Могу я, ваш презренный раб и слуга, проявить дерзость и спросить, что вызвало ваш интерес к этому человеку?

Да уж, Сима может иметь гарем, носить разноцветные платья, уверять царя, что караимы не имеют отношения к любым поклонникам Торы, но не ответить вопросом на вопрос он не в силах.

Возникла пауза. Я ждал.

Первым не выдержал Бобович, сообразив, что перегнул палку.

— Конечно, я знаю Исаака. Он не купец, не духовник, не книжник. Всего лишь странник, имеющий некоторые таланты.

Я не выдержал и расхохотался.

— Сима, ты в Одессе бываешь?

— Конечно. И по делам общины, и по торговой надобности.

— Ну так сходи там на Привоз, купи себе петуха и крути голову ему!

Мои слова, вовсе не подобающие величию Благословенного, вышибли из городского главы дух, а заодно и броню спокойствия. Он в ужасе смотрел на меня, не понимая, что со мной произошло.

Что?

Да мне надоели эти игры. Я хотел получить ответы на вопросы, и если их придется выколачивать силой, то могу и шпагу из ножен достать. Он же сам мне признался через тридцать лет, что Александр приезжал в Чуфут-Кале, где встречался с обоими караимами.

И вот что странно. Как я ни напрягал память настоящего Александра, как ни пытался узнать, что это были за встречи, что обсуждалось, какие условиях были поставлены обеими сторонами, ничего вспомнить не мог.

Ничего!

Ноль!

Зеро!

Будто кто-то стер нужные воспоминания. И я догадывался, чья в том вина.

— Я знаю, что Шайтан в Евпатории. Хочу его увидеть. Немедленно.

Бобович снова склонился в поклоне.

— Как будет угодно Вашему Величеству! Я постараюсь завтра все устроить.

— Ты уж постарайся, — сардонически хмыкнул я.

Он засуетился, отдавая приказания, как разместить меня и царских людей на ночевку.

Подключились мои слуги.

Метрдотель Миллер получил от меня указание не спускать глаз с воды и еды, которую будет мне подавать. Ни то чтобы я ожидал, что меня попробуют отравить, — скорее намек Бобовичу, что тонкая нить доверия готова вот-вот порваться.

Да и есть особо не хотелось после всех сладостей, что слопал. Ограничился стаканом простокваши и улегся в походную раскладную кровать с красным сафьяновым матрасом и такой же подушечкой. Попросил Завитаева укрыть меня кабинетной шинелью.

Он не удивился, такое практиковалось. Да и почувствовал мое напряжение, потому с расспросами не лез.

Не спалось.

В голове крутились разные мысли — от текущих дел до предстоящего разговора с Исааком. Почему-то я был уверен, что он состоится.

Правда, насчет него — одни догадки. Поэтому постарался сосредоточиться на программе действий на ближайшее время.

С декабристами справлюсь. Это на самом деле несложно. Они же не народовольцы, по конспиративным квартирам не прячутся. Вхожи в высшее общество, многие из них не раз бывали при дворе. Только непонятно, почему их так боялся Александр.

Но это уже не важно. Гораздо труднее понять, в каком направлении двигаться.

Отставание в технике, в средствах передвижения, в вооружении — всё это вскоре станет причиной огромных людских потерь и вынужденных уступок на международной арене со стороны России. Вплоть до стратегического поражения в Крымской войне. Есть возможность с этим справиться? Что первично — вернуть к власти Сперанского, чтобы двинуть реформу государственного управления, навязать дворянству поэтапную отмену крепостного права или заняться промышленностью?

Одно цеплялось за другое, и я опасался, что одной воли тут окажется мало. Общественный резонанс от разоблачения заговора и предотвращения вооруженного восстания будет мощным. И сыграет на руку консерваторам. Как с этим бороться?

Так ничего не придумав, задремал.

Глубокой ночью что-то меня разбудило. Утверждение Завитаева, что меня, если заснул, из пушки не поднимешь, оказалось ложным.

Я навострил уши, но скорее не услышал, а почувствовал чужое присутствие.

— Кто здесь? — спросил тихо.

— Ты хотел меня видеть, и я пришел, — ответил голос на прекрасном французском.

Глава 5

Я скосил глаза в темный угол, где густилась чернота и откуда раздался голос. Там стояла местная разновидность дивана — низкая скамья-татами с пристенными подушками и матрасом, еле различимая в свете от единственной горевшей в комнате свечи.

— Шайтан, это ты?

Моя фраза, адресованная человеку, свободно говорящему на прекрасном языке Вольтера, прозвучала как дурацкая шутка.

Ответом стал довольный смешок. Ночной визитер своего добился — разговор, едва начавшись, пошел по его правилам.

А как насчет такого?

Шинель упала на пол. Скрипнула раскладная постель. Сверкнуло лезвие шпаги.

Я положил ее рядом, когда укладывался спать — без ножен, рискуя случайно пораниться. И вот сейчас она пригодилась.

Одним слитным движением, будто всю жизнь тренировался, вылетел из койки с клинком в руке. Сделал подшаг — и острый наконечник замер, направленный в сторону мужчины, сидевшего на диване. Контуры его головы очертились четче при сближении. Достаточно сделать глубокий выпад — и шпага пронзит либо шею, либо лицо.

Александра сложно назвать дуэлянтом, но уроки фехтования входили в программу его обучения, мышечная память не подвела. Угроза была продемонстрирована более чем откровенно.

Исаак это понял. Он не вскрикнул, не шевельнулся.

— Спокойно, пришелец! Я не напрашивался в гости, ты сам меня позвал.

А голос-то дрогнул.

В комнате пахло медом и розой — от восковой свечи турецкой работы. Сквозь этот цветочный аромат явственно пробился резкий запах человеческого пота.

Визитер боялся!

Счет сравнялся.

— Ты не караим, но ты человек, — уверенно произнес я, опуская шпагу. — Кто ты?

Шайтан оценил жест миролюбия.

— Было бы лучше вообще убрать оружие, — попросил он.

— Как скажешь. Но при условии, что ты выберешься из тени.

— Можешь переставить свечу. Когда еще доведется, чтобы мне прислуживал сам царь? — с насмешкой уточнил он, доказав, что юмор ему не чужд.

Махать клинком больше не имело смысла.

Я отошел к кровати, убрал шпагу в ножны и, бросив ее на простынь, подхватил подсвечник. Поднял его повыше и приблизился к дивану.

Всмотрелся в Исаака.

Чалма, темный халат.

Прямой нос. Черные, похожие на пуговицы глаза. Мефистофельская бородка.

Я искал сходства с Айбике.

Но вот, что странно. Мой взгляд словно скатывался с его лица, не выхватывая ни отдельных черт, ни их совокупности. То ли игра теней, то ли магия. Спроси меня через минуту, как он выглядит, и ответить не смогу.

Загадочный тип.

Впрочем, другого я и не ждал.

С тихим стуком подсвечник опустился на пол, а я — на диван, рядом с Исааком. Места хватило.

Он не возразил против моего соседства.

— Можешь не приставать с вопросам обо мне, ответа не услышишь. Как и спрашивать, о чем я договорился с Александром. Это останется между им и мной. Не трать даром время, его у нас с тобой не так уж и много, — по-деловому сообщил Шайтан.

— Александр мертв, — хмуро возразил я.

— Ты так думаешь? То есть ты считаешь, что раз ты в его теле, то исчез тот Благословенный, который по неосторожности скоро отправится в Георгиевский монастырь без шинели, продрогнет, подхватит пневмонию и скончается в Таганроге на руках безутешной супруги?

— А разве это не так? Я помирать не собираюсь. Бомба не оторвала ноги Александру II. Николай I умер не в Петербурге, а в Одессе. И так далее.

Исаак рассмеялся — негромко, жутковато и отчасти язвительно:

— Ты же человек не XIX века и мог слышать о пространственно-временном континууме, теории относительности и множественности миров. Так почему же решил, что переписал учебники?

Вот шайтан, этот Шайтан! Ничего себе терминология! Дядька в чалме и халате рассуждает о высоких материях, опираясь на Эйнштейна и прочих! Что еще от него ждать?

— Хочешь сказать, что, появляясь в телах разных императоров, я каждый раз создавал новый, параллельный реальному вектор истории? — спросил я.

Очередной смешок в ответ.

— Кто может объяснить, что такое реальность? Разве сейчас мы не в ней? Ущипни себя за ногу, чтобы убедиться.

— Воздержусь, — поморщился я, не переставая удивляться повороту нашего диалога, который, не успев начаться, пошел так, будто мы были сто лет знакомы. — Столько раз уже умирал, испытывая жуткую боль, что в этом нет нужды.

Шайтан перестал хихикать.

— Страх смерти оказался мощным стимулом для тебя, да? Именно поэтому ты так упорно ей каждый раз сопротивлялся?

— Вообще об этом не думал, — запротестовал я. — Мне хотелось изменить будущее.

— Да кто тебя просил? — неожиданно взвился Шайтан. — Тоже мне — стратег! Разве так трудно было покориться неизбежному? Ты вообще понимал последствия? Ты поступал крайне необдуманно, безответственно. Даже не задавшись вопросом, чем это грозит человечеству. Вот уж правда, этот авантюризм чистой воды оказался для меня полной неожиданностью.

Последствия! О, это меня интересовало больше всего на свете. Если в теле Николая II мне не удалось сделать ровным счетом ничего, то дальше все было иначе. Но во что все вылилось?

— Исаак! Ты противоречишь сам себе, — с подковыркой сказал я. — Насколько понял Айбике, череда моих переселений имела конкретную цель. Избавить Александра от мук совести. Иными словами не допустить смерти его отца в результате заговора. И как вы оба себе это представляли? Что я в теле Павла утоплюсь в мартовском пруду? Куда логичнее, представить, что буду бороться.

— Утопиться — неплохая идея, — хмыкнул Шайтан. — Многое бы упростила. Но нет, я, безусловно, понимал, что все выльется в кровавую драму. Но не впутывай в нее сына. В конце концов, он не столь уж виновен, как себе нафантазировал. Матушка помогла. Ежедневно навещая её, он видел окровавленные сорочку и походную кровать своего отца, которыми вдовствующая императрица «украсила» свои покои. Такие экспонаты кого хочешь доведут до ручки.

Вот тут я его поймал:

— Ну и где тут логика? Если изначально было задумано изменить историю при Павле, то какая разница — менялась она или нет при следующих императорах?

— Вопрос в масштабах изменений, — вздохнул Шайтан. — Мир духов трещит и шатается. Слишком много всего ты наворотил. Куда было бы проще, если бы принял неизбежное. Но нет, тебе захотелось переписать историю. Трижды!

— Четырежды! — рассмеялся я.

— Что?! — Исаак схватился за чалму. — Ты и здесь успел отличиться? Всего за день???

— Откуда же я могу знать? Ты мне скажи.

— Будущее этого мира еще не написано, — прохрипел Шайтан, опуская руки.

— Тогда расскажи мне о том, которое написано.

— Месяца не хватит все рассказать, — возразил он.

Я обрадовался не на шутку. Знания! Он может со мной поделиться знанием будущего тех векторов истории, которые появились благодаря мне.

— Скажи главное. После моего пребывания в теле Александра III революция в России произошла?

Исаак скептически хмыкнул:

— Многие твои советы были вскоре забыты. К мнению смертельно больного далеко не все захотели прислушиваться…

— Не может быть! — я всмотрелся в его глаза, пытаясь понять, насмехался ли он или говорил правду. — Мне сказали, что кресты на церквях не упали.

— Кресты не упали, — неохотно признал Шайтан. — Но революция все равно случилась, только на семь лет позже, не в 17-м, а в 25-м. И без большевиков.

— Почему? Из-за войны с Германией?

— Войны не было, Вильгельм испугался твоего предсказания. Хватило внутренних конфликтов. Такой конец был неизбежен — Россия опоздала с индустриализацией. Да и царь Николай слишком сильно тянул одеяло на себя.

Сердце ухнуло вниз.

— Не может быть! — повторил я. — А после Александра Освободителя?

— Конституционная Российская империя стала частью Соединенных штатов Европы. Лидером этого союза. После того как разгромила австро-германский блок. Ее ВВП сравнялся с американским и превышал общеевропейский. Дальше не знаю, так все сложно пошло с Китаем.

Я приободрился. Выходит, вовремя заданный мною импульс не прошел бесследно.

— А после победы в Крымской войне? Россия воссияла? Сын меня не подвел?

Шайтан замер, не спеша отвечать.

Пауза затягивалась.

Заметив мое растущее нетерпение, Исаак шевельнулся. Распахнул халат.

Под ним скрывалось нечто вроде боевого пояса с несколькими пистолетами, кинжалом и ножами.

— Не хватайся за свою шпагу. Я вооружен, — резче, чем до этого, выдал он, и в его словах обозначилась явная угроза, вызвав во мне остолбенение.

Так хорошо говорили — и вот на тебе, как все повернулось!

— Зачем мне прерывать столь интересный разговор? Что такого страшного ты намерен мне сообщить, что начал угрожать?

Мой визави демонстративно положил руку на украшенную вязью рукоять пистолета с шарообразным тыльником.

— Ты столько всего натворил в Крыму, что мне пришлось вмешаться. Иначе всемирная история изменилась бы так, что все процессы уже навсегда вышли бы из-под контроля. Тебя нужно было остановить.

Я моргнул. В голове мелькнула догадка.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это был ты тем стрелком у Потемкинской лестницы?

Шайтан несколько раз кивнул, не спуская с меня глаз. Напрягся.

И уж точно он не ожидал моего негромкого смеха.

— Надо же! — веселился я. — Чего только не придумал! Больше всего склонялся к обвинению англичан, а все оказалось куда проще. «Я тебя породил, я тебя и убью». Тебе, Исаак, нужно отрастить оселедец и завести себе трубку-люльку.

Мы обменялись долгими взглядами — моим насмешливым и загадочным у Исаака.

Он убрал руку от пистолета и аккуратно поправил халат.

Можно ли ему верить? Все эти россказни о последствиях… Отсутствие доказательств… Признание в убийстве… Меньше всего доверия у меня вызвали слова о причинах смерти Александра I.

А вот про убийство, похоже, не соврал. Но все остальное — тут бабушка надвое сказала.

— Что ты от меня хочешь, Исаак? Не думаю, что ты заявился сюда, как тать в ночи, только потому, что я начал тебя разыскивать и наехал на Бобовича.

Шайтан тихонько кхекнул, как заядлый курильщик. Сглотнул набежавшую слюну и зловещим шепотом произнес:

— Не тяни время. Уходи. Уходи быстрее, чем отмерено. И не лезь с советами к своим людям. Довольно плодить сложные вектора реальности и хвататься за упущенные возможности, пользуясь послезнанием. Энергии всего мира не хватит, чтобы расхлебать одного пришельца.

Свеча моргнула.

Тени запрыгали по комнате, причудливо меняя очертания предметов.

Я повернул голову и увидел, что фитилек вот-вот погаснет из-за наплывов воска. В желто-оранжевом неровном пламени появился черный дым.

Наклонился снять нагар, зацепившись взглядом за кривые, торчащие вверх носки черных туфель Шайтана, и…

Вместо свечи комнату озаряли красные, желтые, синие «зайчики» — детишки небольших фигурных окошек из цветного стекла в узорных гипсовых рамах. Исполненные в форме стилизованных розеток под самым потолком, они венчали закрытые ставнями окна. На смену магии ночи пришло рукотворное восточное мастерство.

Я полулежал на диване, привалившись к пристенной подушке. Набитая шерстью и украшенная богатым восточным узором, она гармонировала с ковром на полу.

Стоявший на нем подсвечник со сгоревшей свечей подсказал, что все случившееся ночью мне не приснилось

Шайтана не было.

«Он ушел, не обещав вернуться, — хохотнул я и добавил: — Хрен ты угадал, колдунишка. Мы наш, мы новый мир построим!»

Я вскочил и от души потянулся, хрустнув лопатками.

Где там Завитаев?

Пора приниматься за утренние процедуры, завтракать и отчаливать. Моя миссия в Евпатории закончилась.

Прощание с Бобовичем вышло смазанным. С одной стороны, я фальшиво поблагодарил его за гостеприимство. С другой — избегая обсуждать ночное происшествие, мы расстались в атмосфере недосказанности. Скоропалительность моего отъезда ее особенно подчеркнула.

Осадок недосказанности оставило и мое свидание с Шайтаном. Всю обратную дорогу до Бахчисарая я обдумывал не то, что было сказано, а то, что осталось за кадром, то, что не успел спросить.

Искусственно прервав нашей свидание, Исаак лишил меня возможности узнать самое для меня главное. Когда закончится «обратный отсчет»? Точно на Павле? Или на несчастном рогоносце Петре III?

Подсказку в записке Айбике можно трактовать двояко, как и упорно циркулировавшие слухи насчет Салтыкова и его роли в постеле цесаревны Екатерины. Людская молва и так, и этак обсасывала курносый нос Павла.

И что? Про Николая I тоже гадости болтали. Но где доказательства? Тест ДНК на отцовство изобретут еще очень нескоро. По крайней мере, совершенно очевидно, что Николай и Александр — единокровные братья. Были бы они лишь единоутробными, я бы не оказался в теле последнего.

Не меньше меня занимало требование Шайтана поскорее завершить пребывание в теле Александра I.

Что, собственно, мешало ему перерезать мое горло, когда он каким-то хитрым образом меня отключил?

Испугался за судьбу семейства Бобовичей? Или не имеет по каким-то причинам права проливать царскую кровь? Или он уверен, что Крым так или иначе расправится со мной?

На самом въезде в Бахчисарай нас встретила, вопреки ожиданию, не конная толпа татарских мурз, а бравая команда пехотинцев в необычных мундирах. Точнее татары были, но они не решались приблизиться к смуглым усачам в красно-зеленых курточках и жилетах, свободных шароварах и сапогах гусарского образца.

Их головы защищали круглые каски с козырьком и чем-то вроде петушиного гребня. В руках они держали длинные, непохожие на солдатские ружья с прикладом «рыбий хвост», а на боках висели кривые сабли и пистолеты.

Подобное вооружение я видел под Севастополем у греческих легионеров, прибывших из Одессы. Только волонтеры героического 1855-го были куда более экзотично одеты — в национальные костюмы и шапки с крестами. Но ружья были точь-в-точь. Прадедовские.

Так это тоже греки, подсказала память Александра. Балаклавских пехотный батальон. В 1818-м император с ними встречался и щедро наградил землей и деньгами за верную службу.

Балаклавцы несли кордонную и пограничную стражу на обширном пространстве ЮБК. И служили пугалом для местных татар. Они их несколько раз жестко гоняли во время мятежей. Именно по этой причине мурзы держались скованно и в сторонке.

— Ваше Величество! Мы, солдаты греческого батальона, верноподданически припадаем к вашим ногам и молим посетить наше благополучное местечко, дабы дать нам возможность выразить свою признательность за те милости, что пролила на нас ваша монаршая воля, — витиевато выразился полковник Феодосий Ревелиоти.

Он встретил меня у входа в ханский дворец, командуя отрядом почетного караула. Греки прибыли еще вчера, чтобы сменить полуроту севастопольского гарнизона.

Приглашение застало меня врасплох. В мои планы не входило посещение людных мест, когда на побережье отмечены случаи лихорадки. Но балаклавцы…

В ночь с 25 на 26 сентября 1854 года армия союзников, завершая обход Севастополя после альминского сражения, подошла к Балаклаве. И наткнулась на ожесточенное сопротивление. Горстка солдат греческого батальона несколько часов вела жестокий бой с авангардом англичан и их кораблями. Сотня с хвостиком храбрецов против трех тысяч. Четыре мортиры против совокупной огневой мощи эскадры Ройал Неви.

Этот подвиг так восхитил Николая, что он приказал обменять команду английского «Тигра» на попавших в плен греков. Я не мог не поприветствовать их отцов и их будущего командира, полковника Манто. Они это заслужили.

Да и Ревелиоти — фигура, весьма значимая для Романовых. Именно у него будет куплен участок на ЮБК, на котором появится ливадийский дворец.

— Откуда взялось название «Ливадия»? — не мог не спросить я у Феодосия, приглашенного мной на обед.

— Так назывался родной город нашего командира адмирала Ламброса Кацониса, который вывел морийских греков в Крым после войн с турками при матушке Екатерине, — охотно раскрыл мне секрет Ревелиоти.

Я слышал про эту фигуру эпического масштаба. Кацонис — полковник русской службы, пират и несостоявшийся царь Спарты. Какая жалость, что он уже умер и мне не доведется увидеть человека, бывшего сподвижником графа Орлова и князя Потемкина.

— Смотрю, ваши отцы прибыли сюда не с пустыми руками, — улыбнулся я Ревелиоти, намекая на необычное оружие балаклавцев. — А ваша форма? Откуда она появилась? Довольны ли ее твои солдаты?

Взгляд полковника заметался.

Наверное, он решил, что я собрался облачить его бойцов в нелепые ведерки-кивера, столь распространенные в русской армии в александровское время. Или в узкие панталоны. Или в тесные мундиры. Во все то, что выглядело так красиво, но так ограничивало свободу движений и комфорт солдата в реальных боевых условиях

Но нет, спрашивал я по иной причине.

Любимая развлекуха русских императоров — изобретение новых деталей, а то и полная замена армейской формы. Будто в солдатики в детстве не наигрались.

А что в итоге? Что-то реально практичное смогли предложить, кроме солдатского ранца весом в килограммов сорок при полной укладке? Это же истинное наказание для воина!

Взять те же кивера.

Единственной причиной, оправдывающей их введение, помимо сомнительных эстетических экспериментов, являлось удобство для старших офицеров — проще разглядеть на поле боя высокие головные уборы. По этой же причине к киверам приделывали гигантские, полуметровые султаны.

По-моему, чушь собачья. Появилась фуражка — между прочем, тоже весьма неудобная — и что, управляемость в бою резко упала?

Мог хоть кто-то мне внятно объяснить, на кой-ляд сдалась эта нелепая армейская мода на кивера? Зачем на нее ежегодно тратились огромные деньги?

Наверное, услышу в ответ традиционный перечень аргументов. Яркая форма — как система кодов «свой-чужой», а кожаный кивер — хоть какая защита от всадника с саблей.

А вы не слышали про маскировку? Нет?

А про то, что кивера постоянно сваливаются с головы солдат?

Защита головы от сабельного удара? Снова мимо. Проще стальную каску надеть.

— Еще ваш батюшка, государь, император Павел повелели, — Ревелиоти процитировал по памяти: — «Мундиры всем чинам иметь собственные, цвета зеленые с красным, по апробированному образцу, вооружение же и амуницию такие, какие по их обычаю употребляются также, собственные».

— Ну и как? Довольны?

— Очень довольны! Посудите сами. Когда кордон сидит в засаде на контрабандистов, наша форма — милое дело. Козырек от солнца прикроет, торчащий над камнем султан не выдаст, а в широких шароварах весьма удобно по скалам прыгать.

Я признал, что звучит весьма разумно. И наметил себе заняться, не откладывая в долгий ящик, вопросом упрощения форма. И обязательно указать младшим братьям и внукам, чтобы поуменьшили экспериментаторский пыл. А если будет совсем невмоготу, то чтобы думали в первую голову о практичности, а не о красивостях.

— Что слышно про лихорадку на побережье? — задал я следующий, очень интересовавший меня вопрос.

— Если вы, государь, интересуетесь имением «Новый свет», то не извольте беспокоиться. У Султанши Анны Сергеевны все в порядке, никто не умер.

— У Султанши? — удивился я.

— Да, так мы прозвали княгиню Голицыну. А она себя титулует старухой со скалы. Шикарная, скажу вам женщина, несмотря на свои годы. Раньше бывало, носилась на лошади, как угорелая, по нашим скалам в брюках и солдатской шинели. И лично все устроила в своем хозяйстве — виноградники, виноделие, дом, собственную церковь. Желаете ее навестить?

— Нет, полковник. Завтра приеду к вам, потом в Севастополь, и прочь из Крыма. Дела неотложные зовут.

— Будем ждать с нетерпением, — обрадовался Ревелиоти. — И непременно угостим вас нашей кухней. Долмадес, кефте, егурти…

— Договорились, — кивнул я.

В прекрасном настроении и в предвкушении визита в мирную, а не разбитую ядрами Балаклаву отправился отдыхать.

Тарасов, как обычно, пришел позаботиться о моей ноге.

Я развязал тесемки, заменявшие привычные мне пуговицы или молнию на ширинке. Потянул вниз генеральские панталоны.

Под руку в паху попался крохотный чужеродный предмет наподобие выпуклой родинки. Что-то твердое и явно лишнее.

Скосил вниз глаза и… обмер.

В мое тело глубоко впился клещ.

Это наверняка мне подгадил Шайтан, его проделки. И теперь оставалось только молиться, чтоб кровосос не оказался носителем смертоносного вируса.

Глава 6

Клещ разбух, напитавшись моей кровью. От одного его вида мне стало дурно.

Не только из-за опасности заполучить боррелиоз или энцефалит. Существует еще и геморрагическая лихорадка Крым-Конго. Этот вирус тоже передается через укус клещей. При существующем в настоящем времени уровне медицины — смертельный исход гарантирован.

— Ваше величество, — окликнул меня Дмитрий Климентьевич Тарасов. — Что там у вас? Клещ? Неприятно, но нет повода для паники. Осень, укусы этих тварей опасности уже не несут.

Если бы. Ты, эскулап, просто не знаешь, с чем столкнулся. Возбудителя конго-крымской лихорадки найдут лишь через сто двадцать лет. И нет никакого смысла тебе что-то объяснять. Противовирусных лекарств не изобрели, а я не химик и не могу ничем себе помочь.

Конечно, последствия могут оказаться не смертельными. И даже может статься, что я зря возвел напраслину на Шайтана, и он тут не при делах. Но почему-то в голове прочно поселилась уверенность, что все пойдет по худшему сценарию и винить в этом нужно именно Исаака.

Прерванный полет.

Колдун оборвал меня, когда я только разогнался с переделкой мира после ничьей в «нулевой» мировой войне, и не дал совершиться очень многому. В планах-то чего только не было. России не было нужды «сосредотачиваться». И нашим заклятым врагам я запланировал целый букет «радостей» и «подарков». Мое отречение не означало, что выпал из игры. Напротив, видел себя в роли «серого» кардинала.

И вот снова здорово. Когда даже не успел набрать разгон. И нет доступа к ключевым политическим фигурам государства.

Что же остается?

Только завещание Николаю Павловичу. Предостеречь от важнейших ошибок.

От глупостей, вроде миллионных подарков своим фельдмаршалам. Такие деньжищи куда умнее потратить на выкуп частновладельческих крестьян, чтобы потом их освободить. От дурацкий кадровых назначений, от нездоровой тяги к “моим немцам”. И от неверной трактовки тенденций мирового развития.

Особенно что касается Османской империи. Падающего подтолкни.

Про Австрию и говорить нечего. Доктор сказал — в морг, значит, в морг.

Франция. Тут все сложно. Бурбоны обречены, да и бог с ними. А вот реставрация культа Наполеона при Орлеанской династии — это очень опасно. Можно и нужно придавить в какой-нибудь лондонской подворотне будущего Наполеона III, а ныне жалкого эмигранта Луи-Бонапарта. Но еще важнее не дать французам возможности обкатать свою армию в Алжире. Все начнется через пять лет, и к этому моменту мы должны быть готовы. Можно поставить Карла X перед выбором: или забудь про Магриб, или мы идем к вам в гости в компании ста тысяч серых шинелей.

Англичане. С этими еще сложнее.

Пока Британия мирится с нашей гегемонией в Европе, оставаясь владычицей морей. На словах поддерживает Священный союз и нас называет своим союзниками. А сама тихой сапой взяла да и признала в этом году латиноамериканские государства, отколовшиеся от Испанской империи.

Какие еще нужны доказательства, чтобы понять: Лондон откровенно использует Священный союз, когда ему это нужно. А когда не нужно, плюет на краеугольный его камень — на принцип легитимизма, то есть на сохранение существующих монархий в неизменном виде.

Бульдоги чувствуют, что набирают силу, разгоняют промышленный переворот и вот-вот перестанут нуждаться в каких-либо дипломатических уловках. Еще несколько лет, и начнут показывать зубы. А после и вовсе будут делать все, что захотят, вплоть до убийства русских подданных на Кавказе руками своих агентов. Все что угодно для фритредерства!

О союзнических отношениях можно забыть. Так и предупредить Николая, чтобы не тешил себя иллюзиями. И готовился к серьезной схватке.

Первый звонок — война с персами, которых подталкивают англичане. Деньгами и строительством для них пороховых заводов.

Второй звонок — война с турками и угроза появления английского флота в Мраморном море.

Потом придет черед Кавказа. И первое открытое столкновение, спровоцированное Британией в 1836 году и связанное с черкесами, вплоть до угрозы войны.

Кавказ. С этим все еще запутаннее. Многое зависит от того, успею ли встретиться с Ермоловым. Нам совсем не нужны десятилетия кровавой бойни. Но и нужна «крепость Кавказ», это такая же стратегическая задача, как и оборона южных рубежей Новороссии.

Мои мысли снова свернули к англичанам. Вернее, к вине самого Александра в англо-русском охлаждении. К его последнему посещению Лондона вместе с любимой сестрой Екатериной Павловной в 1814 году. К визиту, после которого бритты посчитали себя оскорбленными проявленным царем пренебрежением к принцу-регенту Георгу IV.

Когда русский император прибыл, его боготворили. Когда уезжал — назвали подлым дураком. Роковая ошибка.

Или без разницы — англичане в любом бы случае с нами закусились? Скорее да, чем нет, но как часто многое в человеческой истории зависит от мелких деталей!

Да и какое теперь это имеет значение? Сделанного не воротишь. По сути, все, что сейчас продумывал и собирался перенести на бумагу, есть ничто иное, как признание ошибок Александра I, совершенных начиная с Венского конгресса.

Он хотел стабильности Европы, а к чему привел, руководствуясь абстрактными принципами? К тому, что его, то бишь Россию, начали использовать как «болвана» в преферансе, когда нет третьего игрока.

К черту стабильность! Да здравствует жесткий прагматизм!

Одна передача Далмации цесарцам, включая Котор и Кастельнуово, с их великолепной стоянкой для кораблей и благодарным России населением, — это же уму непостижимо!

Проавстрийский курс — забыть и похоронить. Вена — это такой друг, с которым и врагов не нужно. Никакой им помощи, когда придет время Венгерской революции.

Священный союз — забыть и похоронить. Вместо фактора стабильности европейской системы равновесия он сыграл роль кандалов для Петербурга.

В 1821 году в Греции началось восстание, и во имя надуманных принципов, предавая старых друзей и союзников, Россия должна была смотреть, как на Хиосе и в других местах турки резали греков. Уже четыре года! Только лишь потому, что Александр обещал на весь мир не поддерживать, а бороться с революциями.

Принцип неизменности границ — забыть и похоронить. Какой смысл его придерживаться, если за последние годы те же англичане полностью перекроили карту индийского субконтинента.

Зная, к чему приведет лежание на печке русского богатыря, я хотел, чтобы он, как Илья Муромец, встал и расправил плечи и за короткое время сумел выжать из ситуации максимум. Тем более, когда для этого есть столько возможностей.

Логика развития событий неизменно приводит к одному — к неизбежности войны с Османской империей, которая сама ее объявит. Предварительно выстрелив себе в ногу, уничтожив корпус янычаров. Как говорится, бей — не хочу!

Вот тогда придет наше время!

Не когда Европа сойдет с ума в череде революций, а Николай возьмет на себя роль ее жандарма. Нет! Гораздо раньше. Уже через четыре года. Сперва воспользоваться оплошностью англичан и вместе с ними прикончить англо-египетский флот в Средиземном море. А уже потом нанести удар в самое сердце Османской империи — по Константинополю.

Потом все доделают египтяне, и не нужно им мешать.

Об этом буду говорить завтра с Алексеем Самуиловичем Грейгом.

— Ну вот и все, Ваше Величество! — вырвал меня из раздумий голос Тарасова. — Клеща снял полностью, ранку обработал. Ложитесь спокойно спать.

Я скосил глаза на пах и увидел лишь крохотную красную точку от укуса. Больше никаких припухлостей и покраснений. Может, мнительность сыграла со мной злую шутку, и я напрасно боюсь?

— Дмитрий Климентьевич, ты знаешь, как начинается крымская лихорадка? — все же решил уточнить, не спрашивая про инкубационный период. Если возбудитель неизвестен, то и срок проявления симптомов нельзя вычислить

Врач пристально в меня всмотрелся, пытаясь понять причину моего вопроса. Ответил с заминкой и с беспокойством в голосе:

— Сперва появляется легкое желудочное расстройство. А дней через пять внезапно объявляется сильный лихорадочный пароксизм. Трудность ранней диагностики в том, что, как вы сами понимаете, государь, причиной поносов может выступать множество разных болезней.

Что ж, если я прав, значит, в моем распоряжении имеется минимум неделя.

— Скажи слугам, чтобы принесли письменный прибор. Мне нужно поработать.

— Крым на вас странно действует, — покачал головой доктор, но спорить не стал.

Я работал до рассвета, оформляя свои мысли в четкую внешнеполитическую программу.

Потом немного поспал.

— Зеленоватый у вас цвет лица, — «подбодрил» меня утром Тарасов.

— Не выспался, — буркнул я в ответ. и прислушался к своему состоянию.

Организм был вроде в норме.

По дороге в Балаклаву удалось немного подремать.

— Вы же никогда не спите в коляске! — разнервничался Бабкин.

Ему вторил князь Волконский, не понимавший творящейся вокруг суеты и вдобавок переживавший, что полетела под откос программа пребывания в Крыму.

Я отмахнулся, чтобы не мешали разглядывать милый сердцу, удивительно красивый пейзаж.

Балаклава!

Не тот опоганенный войной оккупированный город, а вполне себе большое греческое селение, состоящее из белых домиков под красными черепичными крышами, вытянувшихся в тонкую линию вдоль береговой линии.

День был теплым, безветренным и ясным. Нежные лучи осеннего солнца ласкали этот настоящий уголок Греции в русской Крыму.

Небольшой храм. Голубые ставни на окнах. Лавки-жилища. Скромные виноградники с не набравшей силы лозой. Сети, сохнущие на берегу. Женщины в национальных костюмах. Поп без креста, как принято в греческой церкви.

Я пересел на коня и подъехал к шеренгам балаклавского батальона — к сверкающим огненными глазами, воинственного вида усачам, потомкам пиратов Ламброса Кацониса, рожденным уже в Крыму, но сохранившим боевой дух морейцев.

— Здравствуйте, греки!

Поблагодарив их в ласковых выражениях за усердную и полезную службу по охране ЮБК, справился о майоре Манто. К сожалению, будущий герой Балаклавы отсутствовал — проверял кордоны в Ялте и Алупке.

Попросил показать, как живут солдаты в военном поселении. Меня отвели в очень чистый и аккуратный домик, в котором жили четыре ветерана. У каждого был свой вход. Крошечные комнатки с земляным полом содержались в образцовом порядке. Солдаты были очень довольны своей жизнью, имея возможность кормиться дарами моря и плодами своих крошечных огородиков.

Разглядывая счастливые лица балаклавцев, понял, что по-новому взглянул на идею военных поселений. Не везде, значит, она оказалась провальной. Домик у моря и гор, рыбалка, огородик, служба — полный комплект счастья для грека.

Почти полный. Виноградников не хватало и домашнего вина. Но они и с этим справятся.

И будут считать эту землю своей родиной, за которую не жалко и жизнь отдать.

В Крымскую отдадут, встретив одним полубатальоном всю союзную армию. И будут биться четыре часа, хорошо зная, что обречены.

Если не эти ребята со смешными петушиными гребнями на касках и лихими усами, то их дети. Те самые мальчишки, что сейчас облепили плетень веселого домика Феодосия Ревелиоти — настолько скромного, что оставалось лишь удивляться спартанским привычкам этого седого, импозантного и богатейшего лендлорда ЮБК, владельца Алупки, Ливадии и части Ореанды.

— Чем еще могу облагодетельствовать геройских греков? — спросил его после приятного обеда.

Жена Феодосия, молодая хлебосольная гречанка, не знала, чем мне угодить, и очень переживала, что мне не понравится долма или домашний йогурти, а ее муж — что останусь недовольным состоянием батальона. Он не решился просить о новых милостях, сказав лишь, что все балаклавцы не устают молить за меня Бога за разрешение устроить школу.

Пришлось изобретать на ходу, опираясь на память Александра.

— Давай так. Всему батальону жалование за год вперед. Отличившимся по службе пенсию. Офицерам прибавка к жалованию. Земельные наделы расширить, у кого нет — обеспечить. Погибшие есть?

Ревелиоти вздохнул:

— Как не быть. Всякое во время несения стражи случается. Бывает, гибнут люди во время столкновения с контрабандистами.

— О детях и вдовах следует озаботиться. Волконский, запиши, чтобы и для них учредили пенсию.

Далее наш путь лежал в Севастополь.

В отличие от Балаклавы, он вовсе не радовал глаз. Не было в нем той изюминки светлого южного города, которая появится как результат усилий адмирала Лазарева. Грейг предпочитал Николаев, а к Севастополю относился как бедному родственнику, и пустые проплешины незастроенных участков пятнали город здесь и там.

Ни следа внешних укреплений против атаки с суши, только береговые батареи. Берега Артиллерийской и Южной бухт утопали в мусоре и навозе. Центральный холм был усеян хаотично возведенным невзрачными лачужками, тесными и сырыми, с закопченными покосившимися стенами, и норами-землянками, пробитыми в мягком известняке.

Этот холм в шутку прозвали Хребтом беззакония. Здесь селилась севастопольская беднота — торговки, перевозчики, мастеровые с верфи, грузчики, инвалиды, отставные унтер-офицеры. Жуткая антисанитария, отсутствие воды, дров. Еще и голод постиг жителей в этом году в связи с неурожаем в Крыму.

Помимо шанхая на холме Севастополь-1825 — это несколько больших казенных каменных зданий, казармы, карантин, склады, мастерские, эллинги, Храм Всех Святых и… Екатерининский дворец.

Ну как дворец? Одноэтажное здание под четырехскатной черепичной крышей, с пристроенными сенями в виде закрытой квадратной террасы. Перед ним несуразная земляная площадь.

На ней выстроился почетный караул, который вместе с местным начальством ожидал моего прибытия, терпеливо глотая пыль. За ними стояли ластовые экипажи, команды артиллеристов, солдаты небольшого севастопольского гарнизона.

Уже вечерело, когда четверка лошадей, управляемая моим верным кучером, влетела на площадь.

Пыль поднялась еще выше, разносимая усилившимся к вечеру прохладным ветром.

Прогремели салютационные выстрелы на далеких батареях. Загремел литаврами, трубами и барабанами морской оркестр. С рейда тут же отозвались залпами линейные корабли, фрегаты и корабли поменьше. Войска оглушающе прокричали «Ура!»

Стоявшая в сторонке толпа обывателей — чиновники, жены офицеров, важные мастера-корабелы, местные купцы — разразилась радостными криками.

Я вылез из коляски.

Как и все офицеры на площади, я был уже в парадной форме — спасибо остановке в доме Ревелиоти.

Эта необходимость постоянно переодеваться то по-походному, то по-парадному меня изрядно бесила, но что ж поделать? Таков порядок, не мною установленный.

Ко мне приблизился настоятель севастопольского храма. Протянул мне серебряный крест.

Я поцеловал крест и склонился, чтобы поцеловать также руку священнику. Он ее испуганно отдернул и собрался благословлять, поставив меня в неловкое положение.

Александр с возрастом стал очень набожным, часто посещал скиты отшельников, подолгу с ними беседовал, получал от настоятелей храмов святые иконы, коими весьма дорожил. И неуклонно следовал установленному самому себе обычаю целовать руку священника, прикладываясь к кресту и после благословения. Если священник из уважения или страха одергивал руку, как случилось сейчас, монарх выражал неудовольствие.

Получив благословение, не стал нагнетать неловкими попытками целования поповской руки. Кивнул Грейгу, дав понять, что готов выслушать доклад.

Командующий Черноморским флотом Грейг, сухой, подтянутый, остроклювый, с легкой проседью на висках, вышел вперед и отдал честь, вытянувшись одновременно во фрунт.

— Ваше Императорское Величество! — с оттенком почтительной сдержанности начал рапорт вице-адмирал, — честь имею доложить о состоянии Черноморского флота и Севастопольского порта.

Он долго и нудно рассказывал, какие корабли еще не вернулись из практического плавания этого года, а какие ждут знаков монаршего благоволения на рейде Севастополя. О готовности присоединиться к эскадре новейшего линкора «Иоанн Златоуст», спущенного на воду в этом году. О горячем желании артиллеристов базы Черноморского флота показать мне свое мастерство. О готовности к моему визиту морского госпиталя.

Я смотрел на него и не мог определиться, как относится к этому очень талантливому флотоводцу, администратору, кораблестроителю и энциклопедисту. К сыну прославленного шотландца Самуила Грейга, который сжег турецкий флот в Чесменской бухте. К крестнику Екатерины II и графа Орлова-Чесменского. К англоману, доблестно воевавшему против французов и турок и отстраненного от активной флотской работы во время обострения англо-русских отношений после Тильзитского мира. К создателю Пулковской обсерватории, удостоенному восхищенным Николаем I брильянтовой табакеркой. К командиру, чьи заслуги перед флотом и государством неоспоримы, но деятельность которого породила весьма спорные моменты.

Вполне возможно, что в рядах офицеров, стоявших за его спиной, стояли и Алексей Казарский, и Алексей Стройников.

Тезки. Оба птенцы грейговского гнезда. Оба в свое время командовали бригом «Меркурий». И, говорят, оба любили одну женщину.

На этом сходство заканчивается.

Очень скоро, во время ближайшей войны с Портой, личный выбор разведет их по разные стороны — во всем. Казарский увековечит себя бессмертным подвигом — схваткой маленького брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями, из которой он выйдет победителем. А Стройников сдаст без боя доверенный ему фрегат «Рафаил».

Следующим актом драмы станет суд над Стройниковым, разжалование в матросы, безвестность и… недоказанное убийство кораблестроительной мафией героического Казарского. Его, произведенного во флигель-адъютанты, Николай I отправит расследовать дела, навороченные окружением Грейга в Николаеве. И 36-летний герой будет отравлен кофе с мышьяком.

Алексей Самуилович как старший командир виновен в обоих непотребствах — и в сдаче «Рафаила», и в смерти Казарского. Таково было мнение Николая, поменявшего в 1833 году Грейга на Лазарева. И я с ним был согласен.

Тем не менее, не подав виду, ответил спокойно, но веско, когда вице-адмирал закончил свой доклад:

— Благодарю, Алексей Самуилович. Ваши труды не остаются незамеченными. Продолжайте в том же духе. Россия должна быть сильна на море, и я знаю, что Черноморский флот в надёжных руках. Благодарю всех за теплый прием.

Грейг удовлетворенно кивнул и предложил мне проследовать во дворец.

Внутри оказалось не так убого, как снаружи. Дом был красиво декорирован панелями орехового деревом, пол застелен темно-зеленым сукном. Во дворце по приказу Александра I тщательно поддерживали тот вид, что был «при бабушке» — Екатерина Великая останавливалась в этом доме, когда приезжала в Крым.

Гоф-фурьер Бабкин и метрдотель Миллер, умчавшиеся в Севастополь прямо с утра, уже все успели подготовить к моему прибытию.

— Поговорим? — обернулся я к Грейгу и его свите, почтительно державшихся сзади, когда осматривал внутреннее убранство. — Всех морских генералов, штаб и обер-офицеров, и местных гражданских чиновников приму завтра в 11 часов.

Вице-адмирал одним взглядом отправил подчиненных на улицу. Дождался приглашения к столу, на котором были сервированы легкие закуски.

— Рассказывай, — милостиво ему кивнул, видя очевидное нетерпение что-то обсудить.

— Ваше Величество, — начал Грейг, и его голос звучал не так уверенно, как при первом рапорте, — По моему указанию в Херсонесе провели раскопки, в ходе которых обнаружили три храма.

Я удивленно вздернул брови. Разного ждал от командующего Черноморского флота, но точно не разговора об археологических древностях и заботе об их сохранности. И насколько заметил, стены древнего Херсонеса усиленно разбирали для строительства домов в Севастополе.

Невольно закралось подозрение, что Грейг умышленно переводит разговор с морской тематики на исторические сюжеты, связанные с Крымом, которым, как он знал, Александр I уделял особое внимание.

Грейг смущенно потупился.

— Понимаю, что мой доклад может показаться необычным, — более уверенно заговорил он, справившись с первым волнением. — Но я стремлюсь к тому, чтобы увековечить не только исторический факт, но и саму память о великом событии, которое стало началом распространения православия на Руси. Один из обнаруженных храмов признан местом крещения князя Владимира. Я предлагаю обозначить это памятное место возведением небольшой, но изящной церкви, которая станет символом преемственности веков и напоминанием о великом подвиге…

— Скажи мне, как на духу, Алексей Самуилович, — перебил его в несвойственной тактичному Александру манере, — как по твоему разумению, сможем ли мы Босфор захватить?