Государь. Обратный отсчёт – 3

Глава 1

Громкие звуки оркестра ворвались в уши, заставив меня очнуться.

Полонез!

Какой полонез?

Я тряхнул головой, прогоняя сонную муть, и открыл глаза.

Передо мной скакали пары. В масках! Домино и цветные. Маскарад?

Дамы почему-то щеголяли головными уборами в форме уланских и гусарских киверов и отважно шуршали пышными юбками по паркету.

Мужчины в гражданских мундирах, и военные — без масок — в форме разных полков, но без эполет и погон. И те, и другие шпаг и сабель не носили, но на левом плече у каждого коротенькая черная мантия из шелка, в испанском стиле отороченная кружевом и подбитая красным.

И в башмаках. С пряжками. В светлых чулках!

Глаза невольно опустились. На мне были блестящие антрацитовые сапоги без шпор, а ноги туго обтягивали белые лосины.

Как же неудобно! В паху жмет. Хозяйство потеет…

Кресло.

Я в кресле. На балу.

Догадка, словно смачная оплеуха, заставила дернуться. Воротник, застегнутый на все крючки, вдавился в горло.

Все ожидаемо, просто как ни настраивай себя, а переход — всегда немножко шок. Да, я в теле Николая Первого!

Чтобы привести чувства в порядок, сжал глаза и притворился, что все еще сплю.

Перед глазами замелькали картинки недавнего прошлого, которое для окружающего мира будущее.

Полутемная комната в Большом Ливадийском дворце. Запах лекарств. Жалкие попытки втянуть в легкие воздух. Резь под ребрами, будто туда кинжал воткнули. Заплаканное, застывшее лицо княгини Юрьевской. Бледный Саша, вернее император Александр III, сживающий в отчаянии руки. Священник, читающий молитву.

Картинка сменилась. Последний разговор с сыном. Когда еще не свалился.

Мы обсуждали, стоит или нет идти на союз с французами. За окном пышным цветом цвела Крымская весна 1886-го года, в Европе царил мир, и, кажется, разговор еще зашел о будущей поездке Ники по наступлению совершеннолетия.

— Хочу его к микадо отправить, чтобы укрепить союз, — сказал тогда Саша.

А я взорвался криком:

— Нет!

И удар в сердце. И воздух исчез, не вздохнуть.

Последнее причастие.

Отходная молитва.

Спасительная темнота.

… Но как же надоело умирать!

Рука метнулась к воротнику, чтобы его расстегнуть.

«Нет! Нельзя! Николай — человек в футляре, вечно застегнутый на все пуговицы. Будто ты не читал и не готовился», — отругал себя и на всякий случай, чтобы окончательно удостовериться, коснулся подбородка.

Гладко выбрит. Все верно. Николай батькович собственной персоной.

Снова открыл глаза и внимательно огляделся.

Сидел я в нечто вроде алькове, скрытый от танцующих царившей в нем полутьмой.

Сразу вспомнил, что Николай на балах-маскарадах требовал ото всех делать вид, что его не узнали, и не дай бог какому-нибудь военному отдать честь. Он любил прятаться от танцующих. Забавлялся без всякой помехи интриговавшими его женскими масками.

Лев Толстой в «Хаджи-Мурате» зачем-то еще наврал, что с таких балов император часто уезжал в обществе приглянувшейся барышни, рискнувшей обменять честь на достойный подарок.

Нет, классик соврамши. Николай I был глубоко верующим человеком, твердо сопротивлявшийся лицемерию эпохи. Честно, без колебаний соблюдал «Закон сакральный» и законы гражданские, стараясь подать пример подданным. И исповедовал идеалы рыцарства. Что, впрочем, не мешало ему вечно попадать впросак в оценке действительных намерений своих оппонентов.

Оступившись лишь раз, с фрейлиной Нелидовой, глубоко раскаивался в случившемся. Измена горячо любимой жене, императрице Александре Федоровне, была глубоко чужда его нравственным идеалам (мимолетные увлечения не в счет). У супругов не было сексуальных отношений из-за запрета врачей где-то с середины 30-х, и это обстоятельство позволило Герцену, вслед за маркизом де Кюстином, запустить гнусную клевету. А Лев Николаевич продолжил. Увлекся, чтобы, как он объяснил, «донести позицию». А ведь за такие увлечения нужно звать к барьеру.

— Знал бы барон Вревский, какой запас дружбы и снисходительности храню еще в глубине груди моей, воздерживаясь официально сообщить военному министру о его неблагородстве. Присвоить чужие заслуги…

Я скосил глаза на говорившего.

Флигель-адъютант. Единственный в зале в эполетах и с аксельбантом. Вещал кому-то, делая вид, что не заметил, как я очнулся от дремы.

Классика жанра. Очередная запущенная интрига. Тонкая. С желанием вызвать у меня расспросы и гнев.

Рыба гниет с головы, даже будучи благороднейших кровей и идеалов. Наушничество света, ближайших придворных — результат снисходительности царя к подобного рода вещам. Я это понял, готовясь к своему «путешествию».

А вот причин потворствовать такой атмосфере не понял. То ли Николай искренне не мог поверить, что ему могут солгать. То ли так боялся повторения декабрьских событий 1825 года, что старался держать уши всегда открытыми.

Но ведь ему лгали — бесконечно!

— Говори безусловно, как понимаешь собственным умом, и как тебе видно из общего положения дел, — всегда требовал Николай от каждого, с кем встречался, не взирая на чин и регалии.

А в ответ слышал не то, что думал собеседник, а то, что приличествовало ему по табелю о рангах, дабы не поколебать положения старших начальников. Или не погубить свою служебную будущность. Или чтобы ненароком, как бы случайно выставить в дурном свете кого-то по чьей-то просьбе. Или желая награды. Или еще зачем.

Множество «или», и ни слова правды. Вот и варился царь, полагающий, что все на свете знает, в этом бульоне из лжи, лести и подсиживаний ближнего.

— Рассуждать о «неблагородстве» в петербургской гостиной весьма практично. Особенно когда не нужно вшей в траншеях кормить, — не выдержал я и резко встал.

Флигель-адъютант виновато опустил глаза. Впрочем, так делали всегда. Даже когда не знали за собой ничего дурного. Эту хитрую житейскую науку новичкам доходчиво объясняли мудрецы, поднаторевшие в общении с царем. И запустили байку о его тяжелом, всепроникающем взгляде. О страхе, который он внушал.

Я заметил большое зеркало на стене поблизости. Подошел. Оценил свой внешний вид, не решившись снять черно-белую маску.

Никакого свинца в глазах, снова враки! Зрачки были голубого, ближе к синему цвета. А фигура как у настоящего атлета. Подтянутая, тонкая в талии (спасибо утягивающей повязке на животе). Широкая грудь, прямая осанка. Сюртук семеновского полка без эполет сидел как влитой.

А рост-то, рост какой! Вылитый гвардеец!

И парик на голове!

Неожиданно.

— Ваше Величество, — подобострастно окликнул меня собеседник получившего по шее флигель-адъютанта. — Хотел напомнить, что жду в субботу на свадьбу дочери.

Внешне он напоминал аристократа эпохи Людовика XIV, но сколько патоки в голосе! Неприятный тип в генеральском мундире без регалий.

— В субботу меня не будет в Петербурге! — отрезал я.

— Чем заслужил такую немилость? — всплеснул он руками, как актер погорелого театра.

— Завтра отбываю в Крым, — отчеканил я.

— Но… Эээ… Я… Распорядиться подготовить поезд? — сбитый с толку генерал, или кто он там такой, мямлил, не сообразив, как реагировать.

— Распорядись, голубчик, — милостиво ему кивнул и рявкнул флигель-адъютанту. — Домой!

В ту же секунду меня накрыла паника. Нет доступа к памяти императора! «Винчестер» не открывался!

Что делать? Как быть?

Все планы под угрозой! Они расписаны буквально по часам, есть жесткий график, выбиться из которого означает крах всему!

А я даже не знаю, с кем только что говорил. И как зовут флигель-адъютанта, провожающего меня к двери.

Наш уход спровоцировал нечто вроде мини-шторма. Толпа, держась в почтительном отдалении, устремилась за мной, перетекая из зала в зал. Росла. Мне старались попасться на глаза.

Я шел, никого не замечая. Все время пытаясь как-то разблокировать доступ к файлам памяти. Пробовал и так, и этак. Рождал добрые мысли о жене, о детях, о Зимнем, о фигурках дам, что пытались выставить себя передо мной в выгодном свете…

Ничего. Зеро!

Быть может, всему виной, что мне не импонировала личность Николая, что я изначально испытывал к нему чувства, граничившие с презрением? Цеплялся за провалы и вообще считал, что умри он году этак в 1837-м, вошел бы в историю как лучший император, а не жалкий неудачник?

Сорвал с лица надоевшую маску. Мне подали шинель. Каску с перьями.

Вышел на улицу.

«Был сильный мороз».

Дыханье перехватило студеным воздухом. Одежда на мне явно не по сезону. Хорошо хоть паричок голову под каской греет.

Лосины в обтяжку зимой? Шинель тонкого сукна? Ну уж нет, впредь будем утепляться. Болеть мне никак нельзя.

Подлетели сани. Краснорожий бесстрастный, как сфинкс, кучер, закутанный в шубу мехом наружу, свесился с облучка.

— Куда, государь? Аничков или Зимний?

Я быстро огляделся. Сориентировался. Дом Энгельгардта, Невский, здание благородного собрания.

«Снова посетил я унылый уголок».

Что ж меня так на Пушкина потянуло? Впрочем, понятно. Угол Екатерининского канала. Того самого, где случилось и не случилось рокового взрыва. Когда думаешь о существовании нескольких векторов исторической реальности, ум за разум заходит.

— Зимний!

— Но, залетные!

Сани дернулись. Каска качнулась. В нос шибануло уже привычным лошадиным духом и чуть-чуть кислой овчиной от тулупа кучера. Как его звать-величать?

Понеслись, набирая ход по суетливому, будто и не шла тяжелая война, Невскому проспекту.

Свет от газовых фонарей мягко ложился на заснеженную мостовую. Навстречу скользили экипажи. Из распахивающихся дверей модных заведений доносились смех, музыка, а с тротуаров отрывистые звуки иностранной речи. Ладно французской. Но английской?

До Дворца долетели быстро.

Пользуясь памятью Александра II, прошел через Салтыковский подъезд, машинально кивнув дворцовому гренадеру. Другой охраны кроме инвалидной роты, прозванной «золотой», не было — к этому был готов. И к Нижнему кабинету со спартанской обстановкой на первом этаже — его Александр Николаевич неплохо освоил в эпоху романтических свиданий с дусей.

Навстречу бросился старик-слуга, молодецки соскочив с зеленого дивана в первой комнате малого кабинета. Нет, кажется, не камердинер, а камер-фурьер. Принял шинель и каску.

Как же к тебе обращаться, любезный?

Весь в холодном поту, дрожа от нелепого, совершенно нежданного поворота событий, ворвался в знакомую комнату со сводчатыми потолками. Скользнул взглядом по узкой железной кровати, стоящей поперек комнаты, дивану, картинам в тяжелых рамах. По Андрониковской иконе Божией Матери в стеклянном футляре на темно-зеленой стене, по горящей лампадке.

Зажег спичкой три свечи в стеклянном выдувном колпаке на письменном столе. Уселся, уперевшись локтями в бумаги. Обхватил руками голову.

Что же делать? Как найти ключ?

Взгляд скользнул на стол, будто в надежде обнаружить отрывной листок с паролем, оставленный беспечным пользователем.

Бумаг масса. Но без подсказки.

Сразу на ум пришел Милютинский рассказ, как Николай Павлович вникал в каждую мелочь военной службы, умудряясь раздавать приказы батальонам.

Батальонам!

Сколько их было в России, не счесть!

И они получали приказы от императора — часто в тот момент, когда выполнить их не было никакой возможности.

Эта дурацкая мелочная опека, стремление командовать всем и вся в итоге нагромоздили невероятную кучу несуразностей, бардака, безответственности, что разгрести ее в одиночку невозможно.

Мне — невозможно! В роли императора!

Абсурд?

Нет. Как устранить все, что понаварочено за тридцать лет?! Приказ верховного начальника может отменить его смерть. Чудится мне, что Россия вздохнула с облегчением, когда император умер.

Достал!

Именно поэтому я и придумал свой план.

Не менять Россию, освобождать крестьян, вводить либеральные законы и разгонять шоблу воров и лжецов. Во время войны? Когда мы терпим поражение? Безумие.

Есть лишь один выход. Почти невыполнимый. Крохотный шанс.

Разгромить союзников в Крыму, пользуясь своим послезнанием. Реализованной возможностью оценить понедельно ситуацию на фронте с высоты, так сказать, птичьего полета, все тонкие места обороны союзников под Севастополем.

Диванный стратег подготовился. Любителя натаскал тренер самой высшей лиги. Осталось посмотреть, что из этого выйдет.

А тут такой афронт с самого начала.

На календаре ожидаемая дата — 18 января, четверг. Время не ждет, часики тикают, в Крым плывут корабли с пополнениями для союзников, провизией, боеприпасами, и задержка смерти подобна.

Пальцы, оторвавшись от висков, бездумно коснулись небольшого конверта. Он лежал отдельно и выделялся на фоне серо-синих папок и бумаг на официальных бланках военного министерства.

Завещание? Вроде того, что нашел на столе Александра II, в котором содержалась просьба к наследнику, как распорядиться деньгами для княгини Юрьевской?

Вытащил листок. Неподписанное письмо.

Вчитался, чувствуя, как глаза лезут на лоб. Крайне неожиданно. Автор обращался к императору, но каким тоном!

«После маленькой неудачи вы достигли успеха. Вы устроили дело, как вам было угодно, не поссорившись с Францией и при одобрении Англии. Почему вы на этом не остановились?

Все, что сделано вами после, было неудачно. Вы имели вид, как бы вы желали большего, чем говорили сами; вы не делали того, что хотели; вы зашли вскоре далее, чем желали; вы соединили всю Европу против вас и толкнули Турцию в объятия Европы. Зачем?

Я еще раз не понимаю. Я бы понял, если бы я видел в вас решимость поставить крупную и последнюю ставку и, несмотря на риск, захватить Константинополь.

Но так как я ее не вижу, то продолжаю думать, что для вас важно лишь достигнуть скорого окончания положения, которое имеет троякие последствия: оно изолирует вас в Европе, оно соединяет Европу против вас, оно все более и более ставит Турцию под охрану европейского концерта.

Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.

Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?»

Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!

Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.

Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.

Сам виноват. Нет у меня жалости к этому рыцарю печального образа. Имел столько возможностей и так бесславно ими распорядился!

То Османскую империю спасал от краха, то Австрийскую. Зачем?

На Кавказе избрал наихудший путь замирения края. Столько жертв, столько потерянных жизней!

Мог Наполеона III сделать своим союзником, тем более что русские агенты помогли ему совершить переворот. И что в итоге? Толкнул французов в объятия англичан, в союз немыслимый, противоречащий исторической памяти, многовековым обидам.

Сделанного не воротишь. Плевать на переживания величайшего в мире неудачника. Займемся делом.

«Кто автор письма?» — задался вопросом для проверки.

Франсуа Гизо, бывший дипломат, экс-премьер-министр, а ныне просто историк. Именно он так отчитал русского царя как мальчишку. Мне на него плевать, не об этом стоит думать. Все предупреждения уже яйца выеденного не стоят.

Письмо полетело в сторону.

Старик-камер-фурьер. Кто он? Ага, это Иван Гримм. Начинал службу еще при бабушке, при Екатерине II. У Николая нет камердинера, вроде Степана Подтягина у Александра II, эту роль играют служители дворца, лейб-рейкнехты, и Гримм среди них самый доверенный, самый близкий. Ночью спит в соседней комнате, чтобы подскочить по малейшему зову.

— Иван!

Камер-фурьер заглянул в кабинет. Осторожно на меня взглянул и с подлинной заботой в голосе пожурил:

— Снова ночью начнете вставать и псалмы Давидовы петь перед киотом? Так жалобно поете, сердце заходит. Себя не жалеете, меня пожалейте.

— Нет, псалмы отменяются. Ступай узнать, готова ли императрица меня принять. И флигель-адъютантов позови.

Гримм закивал, подхватился и быстро убежал, неловко шаркая ногами.

Я встал и подошел к окну.

Не замечая зимнего пейзажа, все глубже и глубже погружался в личность Николая. Не без внутреннего сопротивления, словно натягивая тугую лайковую перчатку.

Меня, к примеру, бесила его снисходительность к «моим немцам». Еще одно последствие кровавого начала царствования. Результат — все воруют, а всякие фон-бароны пуще прочих. «У нас в России только один честный человек — это я», — недавно вырвалось у императора, узнавшего об обширных хищениях из казны, о махинациях с поставками для воюющей армии.

Что ж ты, царь-батюшка, до такого довел? Еще и графа Клейнмихеля облизывал до последних своих дней, зная, что на нем пробы негде ставить.

Боже! Да ведь тот тип, что про свадьбу толковал, это и был атаман шайки лакеев-грабителей Отечества, граф Петр Андреевич Клейнмихель. Хорошо, что я его сразу не узнал, а то мог бы по сусалам заехать.

В кабинет сунулся после стука тот самый флигель-адъютант из дворянского собрания, полковник барон фон Мирбах.

— Звали, Ваше Величество? — спросил как ни в чем не бывало. Привык, понимаешь, что царь вспыльчивый, но отходчивый. — Все в сборе.

— Заходите.

Вместе с бароном в комнату зашли кавалергард Ахматов и лейб-улан Гербель. В узком кабинете сразу стало тесно.

— Сколько сейчас свободных офицеров? — сразу уточнил.

— В настоящее время состоит без особых поручений 33 флигель-адъютанта, — тут же доложил полковник. — Остальные большей частью разъехались наблюдать за проведением рекрутских наборов.

Мог бы и не уточнять, я уже в курсе. В распоряжении царя был огромный отряд флигель-адъютантов, больше пятисот человек было пожаловано этим почетным чином за все время правления. Отбор проводился среди штаб- и обер-офицеров по самым разным критериям, вплоть до личной симпатии. Эти баловни судьбы или страдальцы — смотря как посмотреть — были пальцами Николая, исполнителями его воли, инструментом ручного управления страной. Не их вина, что с их помощью громоздилась гора бюрократических нелепостей и закрывались глаза на настоящие преступления против государства. Нельзя ругать смычок, извлекающий мерзкие звуки из скрипки.

— Свистать всех наверх, как говорят моряки. Завтра отбываю в Крым разделить опасность с нашей армией. Рады?

— Мы уже догадались, Государь, — блеснул глазами Гербель. — Вы только скажите, где умирать, и мы как один, в первых рядах…

— Умирать не нужно. Нужно побеждать. А пока вызвать ко мне главных министров, несмотря на вечернее время. Не медля ни секунды, отправить вперед фельдъегерей с наказом подготовить царский проезд.

— Так мы за вами не угонимся, Ваше Величество, — притворно всплакнул Ахматов.

— Догоните, — отмахнулся, получив в ответ скептические взгляды.

Все знали, с какой феерической скоростью путешествовал император в зимнее время. Поездка проходила по санному пути — лучше дорожного покрытия для бешенной скачки на санях не придумать. На почтовых станциях без единой задержки подавали самых лучших лошадей. Их не жалели, гнали во весь опор. Где проносился император, там оставалось лошадиное кладбище. Большой падеж был нормой. Зато 20 верст пролетали за час и нигде не останавливались, пока выдерживал венценосный ездок.

А он был двужильным. Его рекорд — от Петербурга до Москвы за 38 часов. Если из действующей в Крыму армии курьеры добирались на перекладных за неделю, то мне сам бог велел уложиться в этот срок. А лучше в пять дней. Это от Москвы. До Первопрестольной доберусь на царском поезде, чтобы поработать с наследником. Все это учтено в плане.

В глазах офицеров читался вопрос: с чего вдруг такая гонка? Новости страшные пришли? Командующий занедужил?

Нет, все куда сложнее. Мне предстояла гонка со временем.

В одном пункте я уже почти опаздывал. Русские войска готовились к штурму Евпатории, но через десять дней, то есть 28 января, в городе высадится корпус Омер-паши. Атаковать нужно немедля. Или вообще не атаковать.

Генерала Хрулева, командовавшего наступлением, ждали. В русской армии действовали шпионы, и я был практически убежден, и Милютин со мной был согласен, что разведчик окопался при штабе адмирала Меншикова, главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами в Крыму. На эту гипотезу работала история со сражением на Черной Речке, состоявшемся в августе 1855 года, уже после смерти Николая. Тогда наши войска попали в подготовленный огневой мешок, и вышла натуральная резня.

Так что поимка шпиона — одна из приоритетных задач. И я знал, кому ее поручить.

Глава 2

Я сурово посмотрел на флигель-адъютантов.

— Найдете генерала Липранди и объявите ему, что он завтра отправляется со мной в Крым. Чтоб как штык был на вокзале к назначенному часу.

— Так он же в Крыму, — изумился Ахматов.

— Не генерал-лейтенант Павел Петрович, а его брат, генерал-майор Иван Петрович, — подсказал фон-Мирбах.

— Тот самый?! — ахнул Гербель и побледнел.

Реакция понятна. Вряд ли кто-то мог вообразить, что я выберу в спутники этого человека. Личность настолько скандалиозную, авантюрную, обросшую самыми невероятными слухами и настолько сотканную из противоречий, что разгадать ее оказалось не под силу даже будущим историкам. Ивана Липранди называли гением разведки и сыска, блестящим аналитиком, знатоком Османской империи. А еще двурушником, доносчиком, провокатором без стыда и совести.

Все было — и гений, и злодейство, и буйство натуры испано-мавританских кровей. Где только не успел отметиться Иван Петрович. В Париже, во время его русской оккупации, работал вместе со знаменитым сыщиком Видоком и многому у него научился. Донес на декабристов — чтобы выкрутиться на следствии, а не по велению долга. Дружил с Пушкиным. Сфабриковал дело петрашевцев, чуть не отправив на эшафот Достоевского. Блестяще поставил военную разведку перед русско-турецкой войной 1828–1829 гг.

Он-то мне и нужен. Жандармы следили за политической обстановкой, совершенно забросив контрразведку. Славная Особенная канцелярия времен Заграничных походов была давным-давно упразднена, все ее наработки по выявлению шпионов пропали. Российская империя могла лишь похвастать серьезными успехами в плане международного шпионажа, внедрением в высший европейский свет агентов влияния. В основном, как ни странно, женского пола. В общем, Липранди придется начинать практически с нуля.

— Еще мне нужен генерал-лейтенант Лабынцев. Кто-то знает, где он?

Полковник фон-Мирбах кашлянул, привлекая внимание.

— Его недавно отстранили от командования 5-й дивизии. Где сейчас, не могу сказать. Это нужно в инспекторском департаменте военного министерства интересоваться.

— Ну так узнайте!

— Уж ночь почти на дворе…

— Исполнять! Всех нужных чиновников разыскать и навести справки!

— Слушаюсь! — быстро сказал барон.

— Действуйте! — гаркнул я и на всякий случай продублировал, что нужно сделать:

— Отправить фельдъегерей. Министров призвать во дворец, да за компанию с ними Орлова с Дубельтом, главных наших жандармов. Липранди передать мой приказ и разузнать, где Лабынцев. Ах да, еще распорядитесь, чтобы подготовили мой поезд.

— Уверен, Петр Андреевич уже занимается, — польстил Клейнмихелю фон-Мирбах. — Вы же его знаете: когда надо, он стальным тараном стенку пробьет.

Да уж, этого у графа не отнять. Если еще государственные деньги умел бы считать, цены бы ему не было.

— Ваше Величество! — сунулся в дверь Гримм. — Императрица изволит вас принять в своих апартаментах.

Цукнув еще разок флигель-адъютантов, поспешил за камер-фурьером. На второй этаж в покои императрицы.

Карабкаясь по лестнице, неожиданно для себя ощутил боль в ногах. Не такое уж крепкое тело мне досталось. Может, по этой причине Николай переехал с третьего этажа, где кабинет был куда просторнее и светлее? До шестидесятилетия осталось чуть больше года, и это чувствовалось.

С элегантной осенью рассталась и Madame Nicolas, как царь в шутку называл свою любимую супругу. В этом прозвище отражалось его страстное желание доминировать над хрупкой красавицей, которую не пощадило безжалостное время. Над той самой прусской принцессой Шарлоттой, увидев которую впервые придворные дамы воскликнули:

— Какая прелесть! Кто это такая? Мы будем ее обожать.

Обожать, оберегать, баловать, потакать прихотям, дарить роскошные апартаменты — все для нее, для этой кокетки, любительницы танцевать до упаду, наряжаться в дорогие платья, сорить деньгами, веселиться и всех очаровывать. Мало кто догадывался, что творилось в душе этого воздушного существа.

Николай знал.

Она жила в тени смерти, и с каждым годом эта тень сгущалась все больше и больше.

«Гений чистой красоты», как назвал ее Жуковский, увядал на глазах. Одиннадцать беременностей за двадцать лет — и только семь выживших детей — не прошли бесследно. Последняя, в 1836-м, и вовсе завершилась выкидышем. Тяжело пережила она и смерти дочери и двух внуков. Но больше всего на нее влияли проблемы со здоровьем. Сохранив хрупкость, изящество и благородную величавость, она выглядела изможденной, лишенной жизненных сил. Потускнел матовый нежный цвет кожи. Черты лица как будто «осели», стали заметны нервные конвульсии. Только недавно перенесла настолько тяжелую болезнь, что из Крыма примчались сыновья, Николай и Михаил. Думали, что все, конец. Но она выкарабкалась.

Тень смерти. Кто бы мог подумать, что она на пять лет переживет любимого Никсу?

Александра Федоровна встретила меня в Малиновой гостиной. Белое платье, украшенное кружевом и лентами, воздушная вуаль на голове, и все это на фоне «пурпурно-королевских» стен. Императрица стояла, опустив руки и создавая своим обликом ощущение достоинства и некоторой неприступности. Маленький белый цветок в красно-золотой клетке. Сравнение вполне уместное, если вспомнить ее детское прозвище «Бланшфлер».

— Моя птичка! — обратился к ней, воспользовавшись памятью царя. — Как твое самочувствие сегодня?

Невольно поймал себя на мысли, что испытывал чудовищную неловкость. Эта маленькая женщина, Александра Федоровна Первая, вызвала у меня чувство глубокого уважения, даже трепета. Ее грациозные манеры, глаза, полные любви и печали, какая-то врожденная царственность — на ее фоне я чувствовал себя мужланом. И самозванцем, коим и являлся. С Алекс, Минни и дусей ничего подобного не было.

Семья считала и будет считать ее своим ангелом-хранителем, воплощением добра. По праву. Она никогда не лезла в государственные дела, но всегда была готова прийти на помощь. Николай I даже не подозревал, какие силы в ней таятся. При нем держалась в тени, но после его смерти показала себя во всей красе, в моще хрупкой женственности, способной горы свернуть. Стоило лишь сыну ее попросить.

После Крымской войны возникла проблема с базированием русского флота в Средиземном море, когда его пришлось убрать из Чёрного моря по решению Парижского конгресса. До чего же изящно и элегантно вдовствующая императрица решила этот вопрос! Щелчком пальца! Раз — и в сардинском Виллафранка нашим морякам отвели стоянку. За одно это деяние ее следовало бы носить на руках.

— Все по-прежнему, Ник, слабость не уходит, — с небольшим усилием ответила императрица. — Чем займемся? Может, помузицируем?

— Нет, — мотнул я головой, а жена повторила. У нее это вышло непроизвольно — проявилось нервное расстройство. — Давай просто посидим вдвоем. Я завтра уеду. Надолго.

«Если не навсегда», — чуть не сорвалось с губ.

Императрица печально вздохнула.

— Ты все-таки решился. Задерживать тебя не имею права. Я буду за тебя молиться.

Она не спросила, куда я собрался. Догадалась.

— Соберу подарки для Никсы и Миши. Надеюсь, Саша и Кости останутся в Петербурге?

Никса — это сын Николай, а Кости — с ударением на первом слоге — это Константин. Он занимался морскими делами, стараясь быть максимально полезным. А Миша и Николай вернулись в Крым, когда убедились, что тревога за маму исчезла.

— Да. Не хочу рисковать наследником. Он лишь проводит меня до Москвы.

Александра Федоровна приблизилась ко мне вплотную и, задрав голову, взяла за руку. Тихо попросила:

— Пойдем в мой Цветник. Посидим в тишине.

Не отпуская моей руки, она повела меня через анфиладу комнат в свое любимое место — в зимний садик или, как его еще называли, Оранжерею. Этот удивительный зал в покоях императрицы на втором этаже появился после пожара 37-го года и последующей перестройки Дворца.

За окнами зима, а тут цвели тропические растения, благоухая яркими ароматами, щебетали канарейки, порхали пестрые попугаи и журчала вода в мраморном фонтанчике.

Последствия тяжелой болезни, они еще чувствовались. Даже этот короткий переход «моей птичке» дался нелегко. Кое-как спустилась с моей помощью по небольшой мраморной лестнице. Доковыляла до уединенного грота, где стоял столик и два кресла.

Я помог ей усесться. Приказал слугам подать горячий шоколад, чтобы подкрепить силы.

Сидели молча. Смаковали густой напиток, слушали шорох листьев, разглядывали игру света от зажженных люстр на мозаичном мраморном полу. Было так тихо, что мы слышали, как в камине на втором уровне зала потрескивали, сгорая, дрова. Их жар вместе с паровыми трубами создавал комфортную для растений температуру.

— Ты помнишь, как впервые напоил меня водкой, заверив, что этот напиток согреет душу? — прервала наше молчание Александра Федоровна неожиданным вопросом.

— Напоил — сильно сказано, — улыбнулся я, быстро все вспомнив.

— Я тогда едва не задохнулась, а ты хохотал до колик, а потом целый час извинялся и целовал мне руки.

— Почему ты сейчас вспомнила?

Императрица замерла. Развернула ко мне восковое лицо. В глазах застыли слезы.

— Если ты уйдешь навсегда, я этого не переживу. Ник, обещай мне, что не будешь рисковать.

Ее слова вогнали меня в краску стыда. Не нашел ничего лучше, как аккуратно и нежно похлопать по ее маленькой ручке.

— Обещаю. Но ты же понимаешь: служение Отечеству превыше всего.

— Понимаю, — вздохнула она, и мы снова погрузились в молчание.

Через полтора часа полковник фон-Мирбах доложил, что прибыли министры.

— Опять будешь полночи работать? — вздохнула жена, погладила по лицу и отпустила.

Тяжело. Находиться в ее обществе — как пытка. Вот такая она удивительная женщина, даром что родом из Пруссии. Один только абрис твердо сжатых губ чего стоит! Высший класс, настоящая «голубая кровь».

Хотя, не исключаю, что многое нафантазировал.

С чувством скверно выполненного долга вернулся в свой тесный кабинет.

За мной гуськом потянулись министры. Они с трудом расселись, заняв диван и все стулья. И съежились под моим расстрельным взглядом.

МВД — Дмитрий Гаврилович Бибиков, инвалид войны 1812 года и пустой, как бутылка из-под «Вдовы Клико» после гусарской пирушки. Бумаги подписывал, не читая, но хотя бы не лез с глупыми инициативами.

Канцлер Карл Васильевич Нессельроде, внешние сношения. Карлик, но глыба как дипломат, хоть и не без греха. Его поносили все кому не лень, но я-то знал, что это именно он подготовил успех нашей дипломатии на Парижской конференции, когда тень Николая перестала на него давить. И это именно ему, а не Горчакову, принадлежит концепция «Россия сосредотачивается» (Горчаков просто облек ее в громкую фразу). Вопиющие ошибки правления Николая на международной арене принадлежали не министру-гурману, а самому царю. За одним исключением. В 1841 году он имел смелость (и глупость!) утверждать, что англичане нам не враги, ибо у нас нет общих границ. И с австрийцами перемудрил. Короче, неоднозначный.

Умница граф Павел Дмитриевич Киселёв, министерство госимуществ. Луч света в этом темном царстве.

Бестолковый военный министр Василий Андреевич Долгоруков, не сделавший ровным счетом ничего, чтобы исправить сделанное — вернее, несделанное — своим предшественником графом Чернышевым.

Пётр Фёдорович Брок. Как наш главный финансист — ни богу свечка, ни черту кочерга. Его масштабная эмиссия кредитных билетов привела к расстройству денежного обращения.

Блистательный граф Алексей Фёдорович Орлов. Опытный и удачливый дипломат, ловкий политик и… полный ноль как глава III Отделения и корпуса жандармов.

За него работал прибывший с ним Леонтий Васильевич Дубельт, пожираемый желанием занять пост шефа. Интриган, пробы негде ставить.

Одним словом, командой мечты это сборище не назовешь.

— Наверное, уже слышали, что уезжаю в Крым.

Министры заерзали. Робко начали возражать. Упирая на то, что в случае неуспеха он будет связан с моим именем.

— Поражение так или иначе будет связано со мной. Все стрелки на меня переведут. И вы будете первыми, кто об этом скажет. Чтобы прикрыть собственную некомпетентность.

— О каком поражении вы толкуете, Государь?! — взвился Орлов.

— По-ра-же-ни-е! — выразительно произнес я по слогам. — Неужели непонятно, что мы проигрываем войну?

Все деланно возмутились. Все, кроме Киселева. Павел Дмитриевич твердо меня поддержал:

— В долгосрочной перспективе всё к этому ведет. Мы не можем конкурировать с промышленной Европой. Они могут себе позволить модернизацию в ходе боевых действий, а у нас казенные заводы работают на износ, чтобы восполнить расход порохов. А скоро и платить будем нечем, дефицит бюджета астрономический, до 700-800 миллионов к концу года дойдет.

Он сердито посмотрел на Брока. Министр финансов виновато развел руками:

— А что мне делать? Вывоз хлеба сократился в тринадцать раз, сала — в четыре, льна — в восемь….

Остановил его резким взмахом руки.

— Ну уж точно не сиднем сидеть! С этого дня жесткий контроль за военными расходами. Никаких сверхсметных ассигнований. Воровство выжигать каленым железом. Урезать до минимума расходы на содержание аппарата, привилегии отдельных учреждений. Придумать, как поддержать критически важные для военного производства отрасли — металлургию и оружейные заводы. Бороться с недоимками, например, брать налог натурой — продовольствием, фуражом для армии. Поднять косвенные налоги — на товары, потребляемые имущими классами. Запомнил?

— Запомнить-то запомнил, но не мне же с казнокрадами и военными интендантами собачиться?

— Это ты верно заметил. Орлов…

Я посмотрел на расплывшееся в улыбке графа и обратился к Дубельту.

— Леонтий Васильевич, ты уж расстарайся. По инструкции Третье отделение должно выявлять злоупотребления в государственном аппарате, но ни перед одной из экспедиций не поставлена задача борьбы с казнокрадством. В сложившихся обстоятельствах усматриваю в этом преступную халатность. К черту пока политический сыск, кидай на искоренение взяточничества и воровства в крупных размерах первую экспедицию.

— Да как же можно? — послышались недоверчивые возгласы.

— Каком кверху! — рассердился я. — Махинации с армейскими поставками в военное время считаю делом политическим, и странно, что вам это приходится объяснять. Долгоруков не справился, — махнул рукой в сторону военного министра, заставив его отшатнуться. — Поставки в войска нарезного оружия и продовольствия погублены.

— Я подам в отставку, — задыхаясь, выпалил Василий Андреевич.

— Да подавай! Насильно никого не держу. А решишь остаться, изволь крутиться как белка в колесе. Хоть из кожи выпрыгни, но дай результат! — хлопнул ребром ладони по столу. — Распустил всех! Меншиков совсем обнаглел. Не рапорты, а отписки. Что в действительности в Крыму происходит, непонятно. Чего он ждет? Впрочем, черт с ним. Доберусь до Крыма, он первый, кто на выход.

— А кто вместо него? — с жаром спросил военный министр, предчувствуя, что такие пертурбации в действующей армии открывают нехилые перспективы.

— Лабынцев!

— Кто?! — не поверили своим ушам министры. — Генерал-лейтенант?

— Генерал, — уточнил я, — имевший на Кавказе самую блестящую репутацию.

— Он же грубиян редкостный. С ним потому и не сработался светлейший князь Михаил Семенович Воронцов. И по старшинству ниже многих… — принялись меня отговаривать возмущенно-озадаченные министры.

— Мне такой и нужен. Не паркетный шаркун, а тот, кто не постесняется правду-матку в глаза резать. И умеет побеждать в отличие от остальных.

— Невероятно.

— Не спешите пугаться. Может, он еще не согласится.

«Как же, не согласится, держи карман шире», — подсказали мне насмешливо-удивленные взгляды.

— Что будет, если к лету удастся выкинуть войска союзников из Крыма? — задал я самый сложный вопрос.

— Боюсь, война на этом не закончится, — выдал свой приговор Орлов. — Они скорее попробуют перенести боевые действия на Кавказ, как изначально предлагали англичане. Но французы апеллировали к Наполеону, который хотел идти на Крым. Ссылка на такой авторитет оказалась решающей.

— Ооо! — восхитился я. — Откуда знаешь?

— Разведка не всегда даром свой хлеб ест, — самодовольно ответил граф и похлопал себя по упитанному брюшку.

— Сперва по Керчи ударят, — нежданно-негаданно блеснул стратегическим чутьем Долгоруков.

— Точно! Керчь нужно эвакуировать и бросить туда достаточно пионеров и рабочих, чтобы спешно возводили укрепления. Пролив нужно удержать любой ценой. Не провали мне дело, министр!

— А зачем нужна эвакуация? — удивленно сверкнул стеклышками очков Брок.

— Так будет правильней всего, — уклонился от ответа.

А как по-другому? Сказать, что Керчь переживет настоящее военное преступление со стороны «джентльменов»? С насилием над женщинами, повальным мародерством и сожжением домов? Сообщу — не поверят. Русский мир отстал от прогресса на десятилетия — и в дерьмовом его проявлении тоже.

Как легко, барственно Россия простила сожжение Москвы. А потом обдурили нашу аристократию учителя-французы. Внушили благоглупости о превосходстве Европы, материальном и интеллектуальном. Очнитесь! Скоро и до концлагерей дойдет, вот вы удивитесь, романтики!

Предшествовала керченской мерзости сдача города без единого выстрела. Как доберусь до Крыма, нужно не забыть сменить местного коменданта Врангеля. Трус и подлец. В Оренбург его, а лучше на каторгу. Пущай декабристов стережет.

— То есть полагаете, что спасением Севастополя мы решающего успеха не добьемся? И замириться не сможем? Что скажешь, канцлер?

— Непонятно, — честно признался Нессельроде. И без того его брезгливо-жалкое лицо приняло и вовсе страдальческий вид. — Пока Вена играет свою подлую роль, проводит военные демонстрации на нашей границе, в союзниках будет жить надежда втянуть ее в войну. Это все министр Буль, его происки. Ни австрийские генералы, ни император Франц-Иосиф не хотят с нами сражаться. Что не снимает с них вины за презренное двоедушие. И с нас — за то, что понадеялись на благодарность. Моя вина!

Не в бровь, а в глаз. И честно. Изначально министр выступал против Венгерского похода, спасшего Австрию. Но подчинился воле монарха и сыграл ключевую роль в реализации этого курса.

Он вообще был убежденным консерватором и панически боялся любых революций. Что, впрочем, не снимает вины с Николая, возмечтавшего о лаврах спасителя Европы. Карл Васильевич дипломатично взял все на себя. Спасибо, конечно, да только все в курсе, как было на самом деле.

Вообще, оба хороши. Лопухнулись на ровном месте. Ни император, ни Нессельроде не могли вообразить, что Вена, не успев оправиться от потрясений революции 1848–1849 годов, решится поставить барьер русской экспансии в направлении Балкан. Ловко придумали, этого у них не отнять. Заберем Дунайские княжества, решили австрийцы, и привет родителям, то бишь спасителям. Нет общей границы с османами в Европе, воюйте на Кавказе. А с Балканами мы сами разберемся. В своих интересах.

Неплохо, очень неплохо все рассчитали.

Одного не учли. Пруссии, заждавшейся своего Бисмарка. А он придет. Очень скоро. Десяти лет не пройдет. И даст вам по попе под Садовой. И будете вы пятки лизать Берлину. И подставите его точно также, как нас. Фатально.

Ненавижу…

Пришло время домашней заготовки.

— Слабое место Вены — ее финансы. Нужно придумать, как ударить в него побольнее. Есть идеи?

— Можно по дипломатическим каналам тайно намекнуть европейским партнерам, что военный бюджет Австрии трещит по швам. Это может осложнить цесарцам доступ к международным кредитам, — подсказал Нессельроде.

— Толково! Сделай так, канцлер. Как можно быстрее. И намекни, что каждый агрессивный шаг в нашу сторону не останется без ответа, что жизнь долгая и придет время каждого платить по счетам.

— Можно и веселее кое-что придумать, — испросив разрешения Орлова, подключился Дубельт. — Наше главное тайное оружие в Европе, княгиня Ливен. Она может по своим связям намекнуть, что самое умное сейчас — начать играть против австрийских бумаг. То же самое можно сделать через госпожу Колергис. У нее обширные связи среди французских банкиров.

Княгиня Ливен, сестра почившего всесильного Бенкендорфа, много лет работала на русскую разведку в Европе, действуя с успехом во Франции и Англии. Ее усилия трудно переоценить, через ее парижский салон пришла вся элита Франции, включая того самого Гизо, который написал дерзкое письмо Николаю. А Меттерних был ее личным другом.

А племянница Нессельроде, Мария Калергис, участвовала в заговоре Луи-Бонапарта, который превратил его в Наполеона III. В ее доме в Париже весело, мягко говоря, развлекались практически все генералы, воюющие сейчас в Крыму. Включая даже маршала Сент-Арно, командующего французскими войсками и скончавшегося через неделю после битвы на Альме. Мы тогда потерпели первое поражение в Крыму, так что его смерть — слабое утешение.

Тяжелое оружие тайной дипломатии в нежной оболочке, эти две русские красавицы, старая и молодая, вынуждены были покинуть Францию, когда началась война. Но связи сохранили. Именно это и имел в виду Орлов.

Я об этих хитрых возможностях не знал. Память Николая выдала весь расклад. Уже какой-то плюс от совещания!

— Действуй, Орлов! И не брезгуй славянским фактором Австрийской и Османской империй. Нужно попытаться как-то раскачать сербов, болгар, хорватов, русинов, поляков и прочих. Даже венграм намекнуть, что можно и переиграть с их потерянной мечтой о независимости.

— С момента, как война для России из наступательной превратилась в оборонительную, балканцы утратили надежду на успех восстания, — нахмурился граф. — А про австрийских славян мы и не думали.

— И напрасно. Не обязательно восстание. Достаточно пустить слухи, напустить туману в немецких газетах, спровоцировать любое брожение, протесты. По любому поводу. Хоть из-за разбавленного пива. Вена перепугается и оттянет часть войск от нашей границы. А нам этого и надо.

— Но Ваше величество! — возмутился Долгоруков, выразив общее недоумение, куда подевался «рыцарь на троне». — Так не воюют!

— Ты это расскажи французам с англичанами. Интересно было бы послушать, что они тебе ответят, когда ты их упрекнешь за применение пароходов против парусного флота. Или за нарезные ружья.

— Так они и вправду бесчестно сражаются. Все время бегут, не позволяя нашим ребятам их штыком приласкать…

— Ты сейчас серьезно?! — изумился я.

Вглядевшись в Долгорукова, понял, что не шутит. Он искренне считал, что эффективный тактический прием французских зуавов — расстреливать издали наших солдат благодаря превосходству в стрелковом оружии — есть нарушение законов войны.

Ну дурак, а еще военный министр! И сколько еще меня ждет клинических идиотов? Эх, Николай Павлович, что ж ты «понабрал по объявлению» себе генералов?

— Я абсолютно уверен, что на войне все средства хороши. Зарубите себе это на носу. Не перед чем не остановимся!

Как раз об этом и собирался поговорить с глазу на глаз с Орловым и Дубельтом, когда распрошаюсь с министрами. Тема не для посторонних ушей. Даже для ведущих государственных деятелей Российской империи.

Уж больно вопрос деликатный. Чреватый серьезными последствиями. Для романтичных натур, вроде Долгорукова, крышесносный.

Хотел обсудить, как побольнее пнуть английскую корону. Так, чтобы в Лондоне у джентльменов бриджи перепачкались.

Я про жемчужину Британской короны. Про Индию. И про то, как опасно раздавать солдатам-мусульманам пули, смазанные свиным жиром.

Глава 3

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

Сколько раз, вырывая волосы на голове, с трибуны парламента орали «русские идут!» экзальтированные набобы из ост-индской компании или чопорные члены британского истеблишмента. Прямо указывая на Индию, на наше вмешательство в ее дела и не особо веря в то, что произносят. Но так раскачали сограждан, что, когда в 1857-м вспыхнуло восстание сипаев, сразу заголосили о русской мести. Мол, мы им наподдали в Крыму, захваченные пушки домой привезли и памятник из них скоро соорудим. А они в ответ спровоцировали самую жестокую резню белого человека в нашей самой богатой колонии. Расследования проводили, шпионов засылали, чтобы все проверить, историки глаза испортили, копаясь в архивах.

Тщетно!

Не доказали! Не было!

По-моему, жаль. Нашелся бы хоть один след, я бы гордился за свою родину. Но не нашелся. Упущенная возможность.

А значит — что? Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

Рискнем. Я не виноват. Наглы сами идею подсказали. Играем по-крупному.

Свернул совещание с министрами, поняв, что каши с ними не сваришь. Попросил к моему отъезду составить планы действий по намеченной мною программе. И, только вроде как походя, прокинул Киселеву идейку, что неплохо бы подумать о крестьянской реформе. Мол, начал с государственных крестьян, а закончи частновладельческими.

Душа рвалась сказать ему «выкупай помещичьи земли», да откуда денег он возьмет на такое нужное дело? Денег нет, но вы держитесь — скажут через полтора столетия, но мысль-то верная, на все века. Хоть в граните ее высекай перед высшими образовательными учреждениями. Чтобы сразу знали его выпускники, что их в будущем ждет на государевой службе, какие перспективы.

А потом не отказал себе в удовольствии произнести крылатую фразу:

— Орлов и Дубельт, а вас попрошу остаться!

И когда остались втроем, по-быстрму объяснил им все индийские расклады.

Почти век издевательств, насилия, убийств ни в чем неповинных. Многомиллионные горы трупов из-за искусственно созданного голода — не одного, а множества. Откровенный грабеж. Наглое лишение власти высших каст. Наплевательское отношение к религиозным обрядам. Индия заждалась мести, только спичку поднеси.

А у нас есть ребята со спичками?

К своей несказанной радости, узнал, что со спичками плохо, но поджигатели найдутся.

— Наш оренбургский губернатор давно завел у себя разведывательную службу. Сперва к хивинцам да бухрацам подсылов отправлял. А как обнаружил да разогнал кубло шпионское у себя под боком, что под видом английской протестантской миссии действовало, сильно осерчал. И начал своих людишек в Афганистан и Индию отправлять. Под купеческой личиной. Одна беда — очень долго от них сведения поступают. Все ждем ответа на запрос, собираются ли ост-индийцы свои полки в Крым отправлять, — доложился Дубельт.

Губернатором Оренбурга был Василий Алексеевич Перовский. Личность легендарная. Дважды брал под начало наш фронтир в киргиз-кайсацких степях. Первые десять лет его губернаторства омрачились неудачным хивинским походом и последовавшей за ним отставкой. В 1851-м он вернулся. И продолжил подготовку к движению Империи на юг, навстречу англичанам, уже положившим глаз на Афганистан и Бухару.

Эту гонку сопровождала подковерная схватка дипломатов и разведчиков, получившая название Большая игра. Она уже обросла преданиями, героями и жертвами. Отважный Артур Конелли, придумавший этот термин, лишился головы в Бухаре. Другого шустрого англичанина, Александра Бернса, растерзала толпа в Кабуле. А с нашей стороны такой потерей стала смерть при загадочных обстоятельствах поручика Виткевича.

Так что ничего удивительного в том, что Перовский дотянулся до Индии. И этим не грех воспользоваться. Самый подходящий момент, чтобы взбаламутить полки Ост-индской компании, укомплектованные мусульманами и индуистами из касты воинов.

Для их восстания спусковым крючком станет замена мушкетов «Браун бесс» на дульнозарядные винтовки «Энфилд». В феврале 1857-го года кто-то пустил слух о новых патронах, хранящихся в упаковке, пропитанной свиным и коровьим жирами. Для индуистов корова — священное животное. Для мусульман свинина — харам. А патрон требовалось взять в рот, чтобы его скусить. Двух месяцев не пройдет, как Индия заполыхает. Хватило просто слуха.

— Нашим людям в Индии нужно срочно запустить эту байку, — приказал я своим жандармам, после того как в общих чертах раскрыл уязвимость британской короны. — Нет нужды ждать, когда «Энфилды» начнут поступать в войска. Осаливание патронов — это обычная процедура и для мушкетов.

— Неужели англичане настолько глупы, чтобы играть религиозными чувствами своих солдат? — не поверил Орлов.

— Нет. Бумажные упаковки обрабатывают смесью пчелиного воска с топленым коровьим маслом или же бараньим жиром. Но это не имеет значения. Накал недовольства таков, что поверят любым слухам. А нам нужно их лишь запустить.

— Мы получали сообщения о неспокойной обстановке в ост-индских полках, — подтвердил мою информацию Дубельт. — Такими сведениями со мной поделилось военно-учетное отделение Департамента генерального штаба военного министерства. Девять лет назад оно подготовило очерк на эту тему, когда подводились итоги поражения англичан в Афганистане. Полагаю, за прошедшие годы все стало только хуже.

— Правильно полагаешь. Индия «беременна» мятежом.

— Ваше величество! Но это же провокация международного масштаба! — не выдержал Орлов, пораженный рушившемся на его глазах николаевским образом рыцаря на троне.

— У меня есть семьдесят миллионов причин так поступить, — отрезал я.

Жандармы поняли, что имел в виду. Русских подданных.

Дубельт в отличие от своего шефа нравственными терзаниями не заморачивался.

— Возможность отличная. Осталось лишь решить, ждать ли пока полыхнет? Долго ждать придется, не менее года. Или хитрым образом донести до англичан, что и мы не лыком шиты?

— А что это нам даст? — заинтересовался я. — Они тут же обвинят нас в нечестной игре.

— Можно подумать, их агенты на Кавказе не призывали горцев убивать русских, — злобно выпалил Дубельт. — Что нам даст утечка? Как вариант, англичане крепко задумаются, стоит ли затягивать войну с нами. Но это сработает только в одном случае — если мы добьемся в Крыму очевидных успехов.

— Когда добьемся, вернемся к этому вопросу. Ступайте, господа. И немедленно приступайте к работе.

Отпустив жандармов, тяжко вздохнул. К работе они приступят завтра, а мне предстояла бессонная ночь. Требовалось запустить еще одну важнейшую домашнюю заготовку.

Однако прежде придется крепко помучаться. Нужно научиться писать гусиным пером.

В стаканчике на столе были приготовлены эти гаджеты-мучители. Изящный чернильный набор в неоготической стиле из бронзы и зеленого малахита включал не только картину с молящимися в католическом храме прихожанами, но и две хрустальные чернильницы.

Что ж, будем пробовать. Приспособился же я к перьевой самописке, освою и гусиные перья. Главное, не напрягаться, позволить включиться рефлексам Николая. Точно также, как смог приноровиться к манере письма, будучи в теле Александра III.

После нескольких проб и ошибок стало получаться.

Отыскав в кожанном бюваре конверт, положил перед собой и аккуратно вывел: «Его высокопревосходительству генералу от инфантерии Муравьеву Н.Н., наместнику на Кавказе и командиру Отдельного Кавказского корпуса. Писано в Петербурге, 18 генваря, года 1855».

Написав это обращение и поджидая, пока просохнут чернила, заколебался. Уже в который раз. Пан или пропал? Генерал Муравьев только-только прибыл на Кавказскую линию. Будет готовиться к летней кампании. Вмешиваться в его командование или нет — вот вопрос вопросов.

Есть такое железное правило инженеров, применимое и во множестве других областей — работает, не трогай. В случае с Николаем Николаевичем Муравьевым все сложно. И хочется это правило применить, и колется.

Генерал по сути вытянул Крымскую войну. Именно его победа над Карсом принесла нам достаточно дивидендов, чтобы вернуть обратно Севастополь и более уверенно чувствовать себя на мирной конференции.

Это с одной стороны. А с другой, был и неудачный штурм с многочисленными жертвами. И что еще хуже, у меня нет гарантии, что в случае успеха в Крыму, союзники не попытаются перенести боевые действия на Кавказ. Как предсказывал Орлов. Тогда вместо наступления в азиатской Турции, Муравьеву придется защищать Тифлис.

Вот где собака зарыта.

Мы с Милютиным обсуждали гипотетические возможности, упущенные нашими генералами. И он обмолвился, что решительная атака на Карс могла завершиться успехом. Без осады. Даже без подготовки. Стремительным натиском. Когда турки не ожидают.

Турки — это турки. Долго раскачиваются. Есть у них такая национальная черта, безалаберность и разгильдяйство у них в крови. Еще они очень впечатлительны. Малейшая неудача вызывает панику, упаднические настроения.

Сейчас в Карсе сосредоточены остатки войск, потерпевших поражение в битве при Кюрюк-Дара. Тогда, в конце июля прошлого года, против каждого русского батальона сражался полк отличной регулярной турецкой пехоты низама. И несмотря на численный перевес, османы потерпели сокрушительное поражение. Боевой дух полностью утрачен. Забились в Крас и дрожат от страха.

Но Карс — крепкий орешек. Его укрепления возводились с помощью британских инженеров. Орудий в достатке, как и провианта.

И тем не менее есть шанс. Имя ему — казачий генерал Бакланов. Этот легендарный великан, способный развалить шашкой противника от плеча до паха, сыграет ключевую роль в карских событиях. А Муравьев, который в итоге получит титул «Карский», будет путаться у казака под ногами.

Во время первого штурма Карса генералом Паскевичем в 1828 году именно действия молодого Муравьева обеспечат успех. А через четверть века роли поменяются. Николай Николаевич из тарана превратится в тормоз и не будет слушать умных советов Бакланова. Вот такая ирония судьбы.

Отбросив колебания, я решительно взялся за перо. Строчка за строчкой ложились на бумагу. Буквы выходили округлыми, с правильным наклоном, складываясь в жесткий приказ.

Усиленно готовиться к движению на Карс, собирать войска и распускать слухи, что поход состоится не раньше лета. Меж тем, стянуть все кавалерию под начало генерала Бакланова — и драгун, и казаков, и иррегуляров из местной милиции — и всей этой конной массой ударить на Карс, не дожидаясь подхода пехоты. Штурмовать или нет пусть решает Бакланов. В случае отрицательного решения поручить ему начать подготовительные действия для организации правильной осады и поджидать основные силы. По прибытии отряда штурма не предпринимать ни при каких условиях. Это подчеркнул особо, поставив три восклицательных знака.

«Знаю, что вы, генерал, крайне честолюбивы, водится за вами такой грех, — писал я, обращаясь на „вы“, как всегда делал в письмах Николай. — Но ставки слишком высоки. Наступите на горло своей песне, отриньте мелочную обиду. Слава вас не минует, и победителем Карса вас назову также, как если бы лично возглавили штурм. Беда в том, что штурмом Карс вам не взять, только осадой. А это долго. Так что все надежда на быстрый рейд Бакланова. И на подробный план укреплений крепости, коий к письму прилагаю.

С надеждой на ваше чувство долга, пребываем к вам благосклонны. Николай».

Подпись завершил элегантным с завитушками росчерком, переходящим в «крышу».

Повторил место и число написания послания. И приступил к созданию чертежа укреплений Карса.

Для этого воспользовался простым карандашом. Николай с детства приохотился к рисованию, имел талант к шаржам. Так что карандаш нашелся.

Линия за линией воссоздавал по памяти заученный до мельчайших подробностей план крепости — цитадель Нарын-Кале, редуты и форты по обе стороны реки Карс-чай, сектора обстрела батарей, окружающие город высоты — Шорахские, Чахмахские, Карадахские. Выделил слабые точки — где отсутствовали рвы или не было казематированных построек, или не возведены пороховые погреба. Обратил внимание на растянутость линий обороны, которую не везде мог толково прикрыть тридцатитысячный гарнизон.

Муравьев сможет выделить Бакланову не более шести тысяч конницы. А может не выделить. Скажет, что это безумие — атаковать засевшего за стенами противника, имеющего пятикратный перевес.

Даже если будет думать по-другому. Не захочет делиться лаврами победителя Карса. Такой он человек. Его часто критиковали за жесткость, негибкость, склонность к конфликтам и погоню за успехом. Одна надежда, что не рискнет ослушаться прямого приказа Государя.

Зыбкая надежда, если честно. С Муравьева станется поступить по-своему. Но и ошибки свои умеет признавать, а это ценное качество.

Теперь будь что будет.

Я встал. Хрустнул лопатками.

За окном была глубокая ночь. Нужно отдыхать, пока есть возможность.

Скосил глаза на походную складную кровать. Спать на такой мне не привыкать, у Александра II была похожая, с откидными металлическими перекладинами. А вот тонкий тюфячок, набитый сеном, в чехле из полотна и кожи, а также серая шинель вместо халата — это уже новый опыт.

«Ох, грехи мои тяжкие, что ж вы, цари русские, такие фанаты здорового образа жизни», — подумал я, укладываясь на узкое ложе. И мгновенно отрубился.

Утро началось с завтрака. Такого же здорового и спартанского, как место для сна.

— Ваш фрыштик! — объявил лакей и затащил в комнату подносик с кусками кисло-сладкого хлеба, сухарями и двумя круглыми булочками.

Пришлось фрыштыкать, то есть завтракать, тем, что дали. Обратившись к памяти Николая, выяснил, что в редких случаях он позволял себе сливки. А второй завтрак не обходился без пяти соленых огурцов. Вот и все «радости». Вместо вина — простая вода. Главные блюда — протертый картофельный супчик и гречневая каша в горшочке. И компот.

Три блюда, не больше, предупреждал он метрдотеля. И на все про все полтора рубля серебром, а общий расход на еду для императора и императрицы перед началом войны сократился до тридцати рублей ассигнациями в день или восьми с половиной рублей серебром.

Нет, точнее. Восемь рублей пятьдесят шесть копеек.

Эти копейки он тщательно учитывал. Да что там копейки — склонный к мелочному педантизму, как-то раз потребовал провести химический анализ уксуса, оливок, каперсов, французских фруктов в бутылках и пикулей. Других дел что ль не нашел?

Не курил, не пил вина даже на приемах в свою честь. Какой контраст с жизнелюбом Александром II.

Железная воля у Николая была. Дисциплина, трезвость и умеренность — стиль жизни. Ни в чем себе потачки не давал.

Оттого, может, и умер. Заразившись гриппом, отправился провожать войска, уходящие на фронт. И на мороз вышел в одном конногвардейском мундире. Вот и получил осложнение.

И смех, и грех — все, как в той шутке: кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет.

Нет, болеть мне нельзя. Поменьше контактов, чтобы не подцепить грипп.

По этой причине отказался от всех назначенных докладов и засел писать наставление наследнику.

Зачем? Я отправлялся на войну, а там всякое может случиться. Поднимать полки в атаку не собирался, но никто не застрахован от шальной пули или снаряда. Потому и решил написать своего рода политическое завещание, дать сыну добро на реформы, чтобы не колебался. И предостеречь.

Исписал несколько листов, перечисляя главные ошибки начала царствования, которые Александр еще не сделал и даже не догадывается, что его ждет.

«Что хочешь делай, но крестьян освобождай от рабства, но только с землей, которой они будут владеть на момент освобождения, включая все земли общего пользования. Превратить основную массу населения в собственника, а не пользователя с обязанностями перед помещиком. — вот твоя главная задача. Прогнешься перед дворянством и получишь столько проблем, что за полвека не расхлебать».

Невозможно? А почему в Польше именно так и освободили крестьян в 1864 году? Получилось же. Правда, после большой крови.

Кстати, о Польше. Не забыть предупредить о будущем восстании. И что не нужно освобождать сосланных в Сибирь поляков — от них будут одни беды. Но об этом позже.

Я продолжил писать:

«По возможности скупай помещичьи земли, пока цена дешева. Дойдет до практического освобождения, тебе цену задерут раз этак в пять. А полученные за выкуп деньги разбазарят, прокутят в клубах да за границей. Используй Государственный дворянский земельный банк, забирай любыми путями заложенные имения. Не верь, когда крик поднимут, что казна хочет помещиков разорить. Они сами „справятся“, бросят свою землю, не зная, как с ней без подневольного мужика управиться. И пойдут служить. Только так сохранят свое привилегированное положение».

Далее я подробно остановился на реформах, которые вытекали из отмены крепостного права. Будет ломаться весь уклад жизни огромной страны, включая систему местного управления, суд, налогообложение, даже принципы комплектования армии. На мой взгляд, то, что сделал Александр II оказалось несколько поспешно в одном, и явно компромиссным — в другом.

Среди прочего я написал:

«Не спеши с автономией для университетов. И с увеличением числа студентов. Да, страна остро нуждается в росте числа образованного класса, ей нужны врачи, инженеры, учителя, ученые. Проблема в том, что многие выпускники не смогут найти себя в самостоятельной жизни и бросятся в противоправительственную деятельность. А с этим явлением тебе придется столкнуться. Всегда крупные потрясения поднимают мутную пену. А из этого следует неизбежный вывод: в реформе нуждается и III Отделение. Государство должно научится эффективно себя защащать. И своего монарха в первую очередь!»

Возможно, сын решит, прочтя эти строки, что я призываю продолжить николаевскую политику подавления любого инакомыслия. Вовсе нет!

«Считаю своей ошибкой преследование свободной мысли в России. Истина рождается в спорах, а не в гостиных столичной аристократии. Не бойся дать прессе больше свободы, но заключи ее в четкие рамки. Введи ценз, наказывай рублем, а не закрытием газеты и арестом издателя. Преврати журналистов в своих помощников. Не только пропаганда достижений, но и борьба с казнокрадством — так ты сможешь обуздать тиранию бюрократии, которая придет на смену диктатуре помещиков. Опирайся на здоровые силы общества, на патриотов».

Упомянув последних, набросал список людей, кто будет принимать деятельное участие в будущих реформах. И запнулся на Константине, на сыне. Да, он будет помогать, но не меньше от него будет и проблем. Рассказ о них не решился доверить бумаге. Об этом мы поговорим с сыном с глазу на глаз.

Теперь внешняя политика. Мне сложно было написать что-то определенное, поскольку все, как я надеялся, очень сильно переменится. Но было то, чего не миновать.

«Как только ты завершишь войну на Кавказе — а это случится довольно быстро, — наступит время двинуться в Среднюю Азию. Скажу так: поспешай не торопясь. Будь готов к тому, что присоединение новых территорий вызовет колоссальные затраты и на их покрытие уйдет очень много лет. Но и сидеть нам нельзя, англичане не дремлют. Афганистан не будет вечно для них барьером. В общем, соразмеряй свои возможности с желаниями наших генералов постоянно идти вперед».

Деньги. С деньгами беда. Из-за них продали Аляску, раздав кучу взяток конгрессменам. А зачем? Чтобы купить паровозы, которые достанутся еврейским махинаторам? И лишив себя гигантского дохода от клондайкской золотой лихорадки? Золото уже нашли в Британской Колумбии или вот-вот найдут…

— Ваше Величество! — поскербся в дверь Гримм, отвлкая меня от работы.

— Чего тебе? — раздраженно спросил.

— Гардеробские помощники ваши, Осип Иванов и Иоганн Шпицбарт, вопросы имеют. Им же вас собрать нужно в дорогу.

Отложил в сторону перо и обреченно согласился:

— Хорошо, пусть зайдут. Только быстро.

Увы, быстро не получилось. Эти двое из ларца, то бишь из гардеробной, засыпали меня вопросами. Причем, что забавно, Иванов лицом напоминал прибалта, а курносый Шпицбарт — типичного русака, с окладистой бородой, а не острой, как полагалось при такой фамилии.

— Нужно ли укладывать партикулярное платье? Сколько мундиров? Сколько к ним эполет и ташек? — грузил меня Иоганн.

— Хватит ли одного золотого аксельбанта? Запасной у мастера, исправляющего арматуру на наконечнике. Не нужно ли к нему послать, чтоб успел сегодня закончить? — не отставал от него Осип.

— Положу вам шесть дюжин шелковых чулок и столько же штрипок для панталон, — принялся перечислять мелочи Шпицбарт. — Батистовых платков хватит две дюжины?

Я только головой мотал, не зная, что сказать. И злился, что меня отвлекают от важного. И понимал, что негоже императору в грязный платок сморкаться.

— Рубашек голландского полотна много ли нужно? — влез Иванов.

— Клади с расчетом на месяц, — отмахнулся я.

— Резедовое, миндальное и розовое масло, полотенца, щетки для волос, англицкое розовое мыло — это все в дорожный погребец положу, — доканывал меня Шпицбарт. — А куда накладки для волос? Скажите сами, а то потом ругаться будете, что не нашли.

— Сами все решайте с теми, кто со мной поедет.

Помощники замялись, глаза забегали.

Что-то тут было нечисто.

— А кто поедет? — невинным тоном уточнил Иванов. — Метрдотель Миллер и гоф-медик Каррель — это понятно. А кто из камердинерских, лакеев? И главное, кто старший? Гоф-фурьер Данила Григорьевич уже старенький. Ему такая поездка не по силам.

Данила Григорьевич — это Бабкин, подсказала память Николая. С ним была связана запутанная скандальная история. Но мне с ней некогда было заниматься. В дороге о ней подумаю. Другое сейчас волновало.

— Это сколько ж всего народу собралось со мной в Крым?

Иванов ответил, не скрывая удивления:

— Да как обычно. К тем, кого назвал, добавится четыре лакея и два камердинерских помощника. И старший над ними.

— А вы хотите ехать?

— Хотим, Ваше Величество! — обрадовались слуги.

— Я в армию еду, а не к теще в Германию. Хорошо подумали?

— А что тут думать? Мы завсегда!

Я догадался, в чем их интерес. Не иначе как возмечтали в гоф-фурьеры пробиться. Штаты во дворце плотные, конкуренция бешеная. А тут такая возможность.

Так, стоп!

Если со мной рванет такая толпа, я до Крыма неизвестно сколько буду добираться. На почтовых станциях на такую ораву хороших лошадей не напасешься.

— Иванов! — ткнул я пальцем в «прибалта». — Поедешь со мной. Один. Приготовишь все по минимуму. Остальные пусть догоняют.

Ничего необычного. И такое Николай практиковал. Но на более коротких дистанциях. А чтоб через всю страну, да с одним слугой…

Пока Иванов радовался, а Шпицбарт откровенно тосковал, вспомнил, что забыл спросить важное.

— Что у меня с теплой одеждой?

— Шинель на ватной подкладке готова. Панталоны из тонкого шерстяного трико от купца Мельникова. И меховой плед. Все, как обычно, — перечислил Осип.

— А теплые сапоги?

Вот тут вышла заминка. Оба гардеробских растерянно переглянулись.

— Вы ж их лет пятнадцать как не носите.

— Осип! Нам две тысячи верст по морозу придется проехать. Нужны не только теплые сапоги или валенки, но и шапка меховая.

— Кавалеградскую каску не брать?! — не поверил мне Иванов.

— Каску брать. Но и шапка с сапогами нужны.

— Что-нибудь придумаем, — пообещали слуги.

И не наврали. Пока я дописывал послание для Саши — про Польшу и Аляску, — они расстарались и привезли от сапожника Хейде несколько пар теплых сапог на выбор. Одни подошли.

Разыскали в закромах и бобровую шапку. А также фуражку с меховой окантовкой и каску с шерстяной подкладкой. Три варианта на практически любую минусовую температуру.

Теперь я был полностью экипирован. Можно отправляться.

Меня ждал Крым и большие дорожные приключения в антураже середины XIX века. А еще непростой разговор с наследником. Очень непростой.

Глава 4

Николаевская шинель. Так прилипла к образу царя, что не оторвать, на шубу не сменить. Вот никак!

Вещь статусная, надолго задержавшаяся в мире русской моды. Выглядит щегольски, но для повседневной носки не слишком удобна. Длинная, до щиколоток. Малый воротник бобровый, а большой в виде свободно свисающей пелерины до талии просто суконный, без подкладки — смысла в нем ноль целых, ноль десятых. В груди свободно, чтобы можно носить внакидку.

Но зимний вариант этой шинели вполне защищал от холода, в чем убедился по дороге на вокзал.

Меня вез кучер Яков Кондратьев (вспомнил его имя!). Дальше со мной он не поедет. С тех пор как двадцать лет назад вывернул царя на спуске с горы на пути из Пензы в Псков, Николай пользовался местными ямщиками при поездках по незнакомой дороге.

Беговые однолошадные сани, открытые всем ветрам, быстро домчались до погруженной в сгущающиеся сумерки Знаменской площади.

Остановились у здания «пассажирского дома» Санкт-Петербургско-Московской дороги с тускло освещенными арочными окнами. Своей башней с часами по центру оно напоминало европейские ратуши. Вылитый Московский вокзал будущего, разве что правое крыло еще не слились воедино с центральным корпусом, отделенное от него кирпичной стеной.

Я выбрался из тесного кузова, в котором сидел чуть не уткнувшись в спину кучера. Окинул взглядом вокзальную площадь, множество карет и санных экипажей, дождавшихся пассажиров, суетную жизнь города — разносчиков, марширующие воинские команды, куда-то летящую тройку с веселой компанией чиновников морского ведомства, четырехугольные черно-белые столбы фонарей с масляными горелками.

— Прощай, Яков! Дай Бог, еще свидимся.

Кондратьев затряс пышной бородой, скинул с головы свою смешную шапку с развалистой четырехугольной тульей. Поклонился мне в пояс.

— Счастливого пути, Государь! Не поминай лихом!

Только сейчас сообразил причину внутреннего дискомфорта.

Никакой охраны!

Я один как перст. Жандарм с нафабренными, заиндевелыми усами у входа в здание вокзала не в счет.

Разве это охрана? Привык за годы, прожитые в теле Александра II, к постоянному присутствию рядом телохранителей и сейчас чувствовал себя как голый. До чего патриархальные времена! Можно свободно гулять по набережной или вот так, как сейчас, подкатить в одиночку к вокзалу.

Ко мне поспешило встречающее железнодорожное начальство. Замерли в двух шагах в ожидании указаний, отдав честь. Все были в военной форме. Начальник вокзала Николай Ильич Миклуха коротко отрапортовал:

— Ваше Величество, парадный поезд будет готов к отправке с минуты на минуту! Вас ожидают в царских покоях.

— Вольно! Благодарю за службу! — поблагодарил я отца знаменитого русского путешественника.

Затем прошел в просторный двухсветный вестибюль с дубовым паркетом и мраморными шведскими печами. Свернул направо, в жарко натопленные «царские покои», украшенные шкафами с зеркальными стеклами.

Здесь был накрыт стол, и большая толпа родственников, пожелавших меня проводить, бурно приветствовала мое появление. Мелькала в стекляннох отражениях, как тени, готовые набросится на грядущие перемены.

Первым ко мне кинулся цесаревич. Один из немногих, кто готов все изменить.

Я замер.

Ожидаемая, но такая волнующая встреча, наполненная глубоким, понятым только мне мистическим смыслом.

Наследник взял меня за руку и поцеловал ее, как подданный у своего государя. Николай семью держал в строгости, никому не дозволено было на людях нарушать возрастную и династическую субординацию. Что, собственно, Александр сейчас и продемонстрировал.

В момент, когда он коснулся кожи губами, с мягким щелчком промелькнула искра. Цесаревич резко одернул голову.

— Здравствуй, Саша! — поприветствовал наследника, напряженно вглядываясь в его лицо.

Он ответил мне добродушной улыбкой, отчасти смущенный возникшим между нами электричеством.

37 лет. Мужчина в самом соку. Полный сил, энергии, даже задора. Сколь многое ему суждено совершить! Как много разочарований его ждет!

Тяжела царская доля, и, как показала Сашкина судьба, нет в ней ничего приятного. Память Николая мне в помощь, воспоминание, как он сам с супругой рыдали взахлеб, когда Александр I навязал ему роль преемника.

Не одни великие свершения ждут Царя-Освободителя — будет и множество ошибок и подводных камней. Об одних я предостерег в «завещании», о других хотел поговорить с глазу на глаз. Именно для этого и позвал с собой в короткую поездку до Москвы. Двадцать два часа в дороге — это и много, и мало. Смотря как пойдет.

Вереница прощавшихся со мной постепенно подходила к концу. Родня выражала сожаление, что в воскресенье не состоится традционный фамильный обед, на которым присутствоавали все Романовы. Благословляли на ратный подвиг, тщательно скрывая сомнение в глазах.

А оно было — я это чувствовал.

Одной из последних ко мне подошла великая княгиня Елена Павловна.

О, это была невероятная женщина! Красавица, энциклопедистка, хозяйка салона, где ценился талант, а не происхождение. Николай ее боготворил, называл «умом нашей семьи», а ныне гордился, что именно она поддержала академика Пирогова и взяла под опеку наш первый женский орден — Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия.

Редчайший случай, когда России повезло с немецкой принцессой. В девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская, она вышла замуж за брата царя Михаила Николаевича. Брак оказался крайне несчастным, братишка всячески третировал жену, но она мужественно терпела, развивалась как личность и в итоге яркой звездой заблистала в Петербурге, а не коротал свой век «соломенной вдовой».

Именно к ее дочери Екатерине Михайловне я прибыл, когда готовился к бою с террористами на Екатерининском канале. К тому времени великая княгиня уже умерла. И вот довелось свидеться.

— Сир! — немного кокетничая, взмолилась Елена Павловна. — Преподаю к вашим ногам с нижайшей просьбой! Захватите меня с собой в Москву, мне нужно срочно туда попасть по делам общины.

— Ну что ж с вами поделать? Извольте, — согласился я с долей раздражения.

Но потом вспомнил, что Елена Павловна была одним из столпов крестьянской реформы, что своей рукой вписал ее в список соратников, на кого может положиться Александр. И решил, что она сможет быть полезной в поездке.

Короткое чаепитие прощания с провожающими, распивших за мое здоровье немалое количества вина и шампанского. И вот мы, то есть те, кто отбывал в Москву, оделись и вышли под своды декаркадеры, откуда отправлялись поезда.

Это не сохранившееся в будущем здание выглядело весьма пристойно — даже сейчас, в скупом свете масляных фонарей. Его вантовая крыша, большие арочные окна произвели на меня впечатление техническим решением.

«Парадный поезд» уже меня ждал, волнение по случаю убытия «высшего существа» нарастало. Вокруг состава суетились кондукторы в темно-зеленых мундирах и касках с орлами. У моего длиннющего вагона-опочивальни на двух тележках и с тремя дверьми (одна была по центру) замер обер-кондуктор с большим фонарем с красным стеклом, обвешанный футлярами с флагами и петардами. Паровоз с длинной трубой уже пыхал темным дымом, на перроне пахло влажной гарью, маслом и железом, и весь этот предотъездный дурман рвала ожесточенная ругань — вечная наша русская вокзальная кутерьма.

— Генерал Липранди прибыл? — окликнул я флигель-адъютантов, столпившихся у свитской «кареты», когда проходил мимо.

— Я здесь, Ваше Величество! — резко отозвался пожилой, но крепкий на вид генерал с острыми чертами лица и умными, навыкате глазами. В его облике проглядывало что-то проницательное и даже несколько суровое.

— Едешь со мной в Крым! — не оставляя пространства для возражений, отрубил я. — Поговорим по дороге, после Москвы.

— Меня предупредили, — буркнул он, опуская непокорную голову.

— Прошу вас, мадам, — любезно предложил локоть Елене Павловне, чтобы проводить к вагону.

Личный вагон встретил меня знакомой обстановкой — резным деревом и пурпурной, будь она неладна, отделкой стен. А вот система обогрева искренне удивила. Печей не было. Их заменяли «грелки» — металлические ящики с нагретыми кирпичами. В пути их будут менять через каждые три-четыре часа.

Отличалось и освещение, и планировка. Под потолком висели фонари со свечами, а сам вагон состоял из двух частей — моей и императрицы. Каждая зона делилась на три комнаты плюс купе для камердинера и камеристки.

Поскольку Александра Федоровна меня не сопровождала, ее апартаменты были предложены Елене Павловне. Мы же с сыном отправились на мужскую половину.

— Мама не решилась вас проводить? — соблюдая дистанцию даже в личном общении, спросил невзначай сын, когда возникший словно ниоткуда старичок-гоф-фурьер помог нам раздеться.

Тот самый Бабкин, о котором говорил Осип Иванов.

Откуда он тут взялся?

Потом, все потом.

— Мы попрощались во Дворце, — ответил я, опускаясь в кресло. — Ей не по силам покидать его стены. На столе в кабинете я оставил завещание, в котором отписал Александре Федоровне некоторое имущество.

— Завещание? — вздернул брови Александр.

— Да. И не одно. Там же найдешь, если со мной что-то случится, письмо для себя. С подробными инструкциями.

Саша рассмеялся.

— Вы, отец, в своем репертуаре. Все по полочкам. Как тогда, когда провожали Коко в Венгерский поход. 17 пунктов!

— Нет, — покачал я головой. — Там иное. Считай, что это мое благословение на изменение страны.

Я показал сыну глазами на Бабкина, уже активно гревшего уши. Слова возражения, готовые вот-вот сорваться с уст пораженного Саши, так и не были произнесены.

— Данила Григорьевич, передай, чтоб отправлялись, — попросил старого слугу.

— Сей момент, государь.

Он вежливо поклонился и удалился.

— О чем вы говорите? — тут же набросился на меня наследник. — И что за странное настроение у вас? Словно с жизнью прощаетесь.

— Не собираюсь. Но подстраховался. Там ты найдешь мое благословение на коренное переустройство страны. Займешься им после войны, если мне не суждено будет выжить.

Александр протестующе замахал руками.

— Да, переустройство! — надавил я. — Восточная война отчетливо показала, что дальше так продолжаться не может. Унизительное затопление флота! Риск потери Севастополя! Кошмарное состояние дорог, из-за которого снабжение нашей армии сложнее осуществить, чем союзникам, везущим все из-за тридевять земель! А оружие? А отсталость нашей промышленности?

Словно протестующе, громко свистнул паровоз. Состав дернулся. Мимо поплыли стены и высокие окна декаркадера.

Прощай, Петербург и твой смертоносный для меня грипп! Кончина в феврале, надеюсь, откладывается!

Саша не стал приводить способ нашего передвижения в качестве опровержения моих тезисов. Он также понимал, что одна единственная дорога на всю Россию, не считая Варшавской и полуигрушечной Царскосельской, — доказательство не силы, а нашей слабости.

Дождавшись, когда поезд наберет ход, он продолжил разговор:

— Вы считаете положение критическим?

— Куда ни кинь взгляд, всюду запустение, отставание лет на тридцать, — категорично ответил ему, особо не выбирая выражения, пусть даже они звучали как приговор николаевской эпохе. — Я уже молчу о несчастном положении наших подданных, которых вся Европа называет рабами. Ну так она права, хотя сильно преувеличивает. По меньшей мере двадцать миллионов из семидесяти пребывают в похожем положении. Мы объявили, что любой африканский раб, вступивший на землю Империи, тут же получает свободу. Какая жестокая ирония!

— Отец, по поводу освобождения крестьян вы не сказали ничего нового. Я прекрасно помню ваши слова, обращенные к смоленским дворянам. «Не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством — с другой. Этому должно положить конец», — процитировал по памяти сын. — Я с вами полностью согласен.

— Ты забыл конец фразы. «Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли». Я просил подумать. Мое предупреждение не услышали. И не услышат. Эту историю можно закрыть лишь насилием сверху. Я к нему уже готов.

Странное положение, если поразмыслить. Либеральные реформы Александра-Освободителя удалось протолкнуть только благодаря поражению в войне. Оно отчетливо подтвердило, что дальше так жить нельзя, если мы не хотим превратиться в азиатскую державу, удел которой — стать жертвой агрессии соседей. Но ведь я ехал на войну, чтобы ее вытащить, а не слить! И что тогда будет? Торжество духа над промышленным переворотом?

Именно поэтому я завел разговор о насилии сверху, и, похоже, мои слова обескуражили цесаревича.

— Отец, но как же так? Дворянство — наша опора.

— Ты уверен? — сощурился я, выдав саркастический смешок. — Тогда вот тебе поручение. Когда вернешься в Петербург, издашь от моего имени указ о создании Государственного подвижного ополчения. Поручи это сделать дворянским собраниям. И посмотришь, что из этого выйдет.

Хороший урок ждет Александра. Показательный.

Дворянское ополчение, вдохновленное примером войны 1812 года, начнется с жарких патриотических речей, а выльется… А выльется в его жалкую копию. Нет, желающих сложить голову за родину хватит. Но еще больше найдется помещиков, вовсе не стремящихся покидать свои имения. Возникает нехватка добровольцев, недобор ратников придется восполнять приказом и прямым давлением начальства, всплывут финансовые злоупотребления, уклонение от службы за взятки. Одним словом, это ополчение станет отличной лакмусовой бумажкой для проверки на вшивость «опоры» самодержавия.

И ради этой сволочи стоило выдумывать реформу 1861 года в том виде, как ее примут?! Кого пожалели? Трутней?

Нет уж, если суждено мне благополучно пройти через войну, я-то церемониться не буду. Никакого пятилетнего вынашивания идеи реформы. Как говорится, бить буду аккуратно, но сильно. И без рассусоливаний.

Александр задумался.

За окнами громко стучали колеса, белел снег за застывших полях, и в вечерней темноте изредка мелькала яркая точка костра — то, наверное, грелись возчики на зимнике, застигнутые в пути метелью.

— Надобно Елену Павловну позвать. Неудобно, — наступил я на горло своему желанию продолжить разговор. Мне требовалась пауза.

Цесаревич пожал плечами: хозяин-барин, делай, как сочтешь нужным.

Я позвал Бабкина. Поинтересовался, откуда он взялся.

— Не мог же вас отпустить, не проводив, — плаксиво вымолвил он. — Хоть до Москвы. И Осипу, дурню молодому, не повредит последний наказ мой, как вам прислуживать в пути.

Отчего-то я чувствовал в его обществе странное смущение.

— Попроси к нам великую княгиню.

Елена Павловна долго ждать себя не заставила.

Изящная, с утонченными манерами, сохранившая стройную фигуру и тонкие черты, она всегда была украшением любого общества. Не только из-за врожденного аристократизма, но и благодаря живому, выразительному взгляду голубых глаз, придававшему лицу доброжелательное выражение. А еще она была в доску своя, как сказали бы о ней в будущем. Вполне усвоив придворные нравы и русские традиции, она давно не просто им следовала — она их создавала.

Елена Павловна проницательно разобралась, что у нас шел непростой разговор. Тонко поинтересовалась, о чем мы говорили.

Я вкратце объяснил.

Наша собеседница, нисколько не смущенная моей критикой дворянства, тут же поведала интересную историю:

— В Москве живет удивительная старушка Янькова, которая застала еще казнь Пугачева. Я, когда бывают в первопрестольной, иной раз ее навещаю. В последний мой визит рассмешила меня брюзжанием, кое-теперь почитаю скорее сигналом, чем вздором много пожившей дворянки.

— И что ж она вам такого поведала? — спросил Александр.

— Ругалась, что нынче все стали ездить в каретах без гербов. Стесняются. «Куда же их прикажете девать, — сетовала она, — в сундуках, что ли, держать, или на чердаке с хламом? На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался».

А ведь божий одуванчик права! Вырождается аристократия, мельчает. Своих корней не ценит.

— Тонкое наблюдение. Если герб родовой стал лишним, то и честной службы от таких не жди, — согласился я. — Скажу больше. Вы помните маркиза де Кюстина?

— Как же не помнить? Принимала этого негодяя в своем дворце, а он гадостей про Россию понаписал.

— Выходит, читали этот пасквиль вопреки запрету? — рассмеялся я.

— Каюсь, читала.

— Вот и другие, уверен, читали. Запретный плод сладок. И знаете, что скажу? Никто не понял, какая бомба заложена между строк. Что русских читателей из высшего сословия взяли на слабо.

— Это как же? — удивилась Елена Павловна. — Он же обвинил наше дворянство в обезьянничанье перед западом. И в том, что оно выступает рабом вашего величества.

— А на то и расчет. Хитрый де Кюстин — хотя, может, кто и подсказал ему — будто предложил пари нашему дворянству. Мол, докажите, что не рабы. Хотите, предскажу, чем все обернется?

— С интересом послушаем, — тут же откликнулись цесаревич с великой княгиней.

— Начнет наше дворянство в скором времени доказывать всему миру, что оно еще о-го-го! Подайте нам парламент, скажут одни. Нет, ответят другие, у нас свой, особый русский путь. А все для чего? Лишь бы снять обвинение в слепом подчинении самодержцу.

— Так не только спор с французом подтолкнет, — не согласилась Елена Павловна. — Иные подсказчики найдутся.

— Снова вы, ваше высочество, признаетесь в преступлении, — рассмеялся я. — Никак на запрещенный к чтению «Колокол» господина Герцена намекаете?

— Так вы тоже его читаете! — парировала Елена Павловна.

Я поморщился, все своим видом показав, что слышать это имя мне неприятно.

— Властитель дум, который сперва продал своих крестьян, а уж потом, сбежав за границу, принялся кричать, чтобы их освободили. Барышник, торгующий краденной лошадью, — желторотик в сравнении с ним. Да и можно ли слушать человека, проживающего в стране, на нас напавшей? Хорошо хоть не призывает, как некоторые наши эмигранты, к поражению родины. Думаю, у нас своих умов в отчестве хватит, чтобы придумать, как его поднять после тяжелой войны. Вот давайте об этом и потолкуем.

Мы принялись с жаром обсуждать, какими путями может пойти освобождение крестьян. Удивительно, эта идея нисколько не смущала моих собеседников. Они ее горячо поддерживали.

Лишь одно было препятствием — страх.

Да, страшно и наследнику, и умнице Елене Павловне представить новый образ России, пугали риски социальных потрясений, сопротивление дворянства. Особенно при варианте с наделением крестьян землей.

Примеры были, в Европе такое практиковали последние сто лет. Но с выкупом наделов. Причем размеры участков и сами условия выкупа зависели от множества факторов.

После долгих обсуждений сошлись на том, что нужно созывать Секретный комитет по крестьянскому вопросу. Причем секретный настолько, что с каждого участника я посоветовал взять расписку о неразглашении. И обязательно привлечь к работе совещания министра Киселева. Никого не было в России лучше его, кто бы так разбирался в процедурах и подводных камнях освобождения крепостных.

Делал я это с умыслом. Хотел, чтобы Александр привык с ним советоваться. И чтобы не получилось, как в реальной истории, когда Киселева выжили из Петербурга, отправив послом в Париж. Оголтелые консерваторы-советчики постарались. Слишком его боялись за смелый либеральный подход.

Этот Секретный комитет — удачная задумка. Пусть Александр заранее проникнется идеей неотвратимости реформ и обзаведется единомышленниками. Меньше будет сопли жевать.

Еще одна закладка на будущее, в дополнение к завещанию.

Мы так увлеклись беседой, что не заметили, как наступил рассвет.

— Скоро Бологое, — напомнила Елена Павловна. — Долгая стоянка. Разрешите мне удалиться, государь?

— Ступайте отдыхать, дорогая! Мы тебя заболтали!

— Нет, Ваше Величество! Это было крайне интересно. Я твердая поклонница искоренения рабства. Как только идея эта встанет на твердые рельсы, немедля покажу пример и освобожу своих крестьян на Полтавщине. И пример подам, и практический опыт приобретем.

Великая княгиня удалилась.

Я налил себе в хрустальный стакан немного воды. Горло пересохло — слишком в вагоне сухой воздух. Слабовата здесь вентиляция.

— Отец! — позевывая, окликнул меня наследник. — Почему вы не назвали Коко в числе участников секретного комитета. Он ведь тоже отличается либерализмом. Вы его даже ругали за это.

Но вот и добрались до разговора, который откладывал. Все никак не мог решиться объяснить сыну, что его младший брат не так уж надежен, как кажется. Что Константину Николаевичу по требованию царя уже пришлось один раз целовать крест, что не будет посягать на права Александра. И мне было известно, что этой клятвой он готов пренебречь

— Он считает себя более законным наследником, чем ты.

Цесаревич не подал виду, что возмущен. Лишь уточнил:

— Это оттого, что я родился, когда вы, отец, были всего лишь великим князем, а наследником считался наш дядя Константин Павлович?

— Именно так. Он называет себя порфирородным и потому имеющим больше прав на престол.

— В отличие от меня, Коко действительно появился на свет, когда вы уже заняли престол. Но что это меняет? — пожал плечами Александр. — Есть закон о престолонаследии Павла I. Там все четко и ясно прописано.

Я с ним был полностью согласен. Даже допуская, что из энергичного Константина мог бы получиться лучший монарх, чем Саша, не представлял, как такое провернуть. Тем более во время тяжелой войны.

— Тебе придется с ним договариваться. Полагаю, чин генерал-адмирала его успокоит, — не очень уверенно подсказал я. — Короче, приглядывай.

Цесаревич выглядел взволнованным, сон вроде как рукой сняло.

Я же собирался духом, чтобы предостеречь его от еще одной ошибки.

И… не знал, как.

Мне не нравился его роман с Долгоруковой. Считал, что он принес много беды стране. Благодаря ему, оказались возможными немыслимые аферы с железнодорожными концессиями и инденданскими поставками во время следующей войны с турками.

Но как предотвратить???

Есть мужчины-семьянины, а есть мужчины-кобели, и ничего с этим поделать нельзя, воспитание пасует, так природа распорядилась. Особенно когда дело касается монархов. Власть — мощнейший афродизиак, равно действующий на ее носители, и на подданных женского пола.

Что мне сказать сыну? Держи на привязи свой bingerle? Очень он меня послушает!

Прочитать ему нотацию? Даже не копаясь в памяти царя, уверен, он их сыну выдал тысячи. В том числе, как вести себя со слабым полом и что позволено русскому самодержцу, а что нет. Всем сыновьям! Повлияло только на младшего, на Мишу. Все остальные, избавившись от отцовской мелочной опеки, ударились во все тяжкие — кто раньше, кто позже. Как черту подвели или того хуже — полностью отринули отцовы заповеди.

В «завещании» оставил предупреждение о связи между железнодорожными махинациями и будущим русским террором. Может, этого и хватит.

Поезд дернулся, начал замедляться.

— Бологое! Смена паровозов! — крикнул из-за мозаичной двери Бабкин.

— Зачем их менять? — выдал вслух, слишком погруженный в мысли, чтобы себя контролировать.

— Всегда так делают, — удивился Саша моему неведению. — Опасаются технической неисправности перед большим подъемом. Потому и свежий ставят, после тщательной проверки.

— Ах, ну да, — только и нашелся. — Ступай спать. Нужно отдохнуть.

Сын благодарно попрощался и отправился на боковую.

Проводив его долгим взглядом, кликнул Бабкина. Приказал приготовить постель и мне. До Москвы еще десять часов. Выспаться успею.

Обрадованный Данила Григорьевич молитвенно сложил руки, приветствуя мое решение. На пальце блеснул бриллиантовый перстень.

Этот перстень — награда, подсказала мне память Николая. За то, что Бабкин сопровождал тело Александра I из Таганрога.

Почему же он меня так тревожит?

Гоф-фурьерский ублюдок!

Ходили слухи, что отец назвал Николая гоф-фурьерским ублюдком и даже хотел издать манифест о признании его незаконным. Вот какое открытие подарили мне дальние закоулки «винчестера», то бишь памяти полученной от императора!

А кто был гоф-фурьером в 1800 году, когда об этом заговорили?

Данила Григорьевич!

Это что же такое получается... Все Романовы после Александра Благословенного не Гольштейн-Готторпские, а Бабкины?