Государь. Обратный отсчёт – 2

Глава 1

В карете долговязый Михаил Тариэлович сидел скрючившись, словно желал стать невидимкой. Что такого нашел в нем настоящий Александр II? Как мог уверовать, что Лорис-Меликов спасет страну от язвы террора? Для него же общественная безопасность совершенно второстепенна.

— Как МВД намерено реагировать на трагедию на Тележной улице? — строго спросил я министра.

Лорис-Меликов замер.

— Обычно мы, чтобы не пугать обывателя, стараемся такие вещи замалчивать… — объяснил он, тщательно подбирая слова.

Я мысленно выругался. Вот же недотепы! Щелкать клювом даже в такой простейшей ситуации. Конечно, проще делать вид, будто ничего не случилось. Страусы хреновы!

— Нет, Михаил Тариэлович. Мы с вами поступим по-другому. Случившееся несчастье открыло отличную возможность ославить на весь свет бомбистов. Хватит называть их лавочку революционным муравейником. Какие из них революционеры? Хладнокровные убийцы, вот и весь сказ. Уголовники, а не политики!

— Но они… — Лорис-Меликов заколебался, подбирая выражения. — Они выпустят листовку, информируя столицу, что в происшествии виновата полиция.

— Ну так и чудненько! Припрем их фактами. Динамитная мастерская в жилом доме — факт первый. Живописуйте последствия, упирая на страдания жильцов, особенно женщин и детей. Красок не жалейте. Факт второй: хозяйка квартиры — беременная. Это какими же нужно быть извергами, чтобы подвергать угрозе жизнь еще нерожденного дитя? Акцентируйте внимание на этом. И обязательно найдите бойкое перо.

— Полемика? — Лорис будто своим ушам не поверил.

— Именно. Хватит топтаться на месте, пора бить по всем направлениям. Беспощадно. Пусть владельцы доходных домов лучше проверяют и следят за своими квартиросъемщиками.

— Но в листовках «Народной воли» напишут, что погибшая принадлежала к подполью и что вина на нас…

Я остановил его взмахом руки.

— Тем хуже для них. Прикрываться беременной женщиной — какое скотство! Такие трагедии нужно воспринимать не только сердцем, но и сквозь призму общественного резонанса. До образованной публики не может не дойти, что мы имеем дело еще с одним Нечаевым. Даже хуже. Никакой пощады убийцам женщин и детей! Каждый, кто им помогает, замаран до бровей в дерьме!

— Боже…

— Да-да, вы не ослышались. Именно в дерьме!

Когда я изложил свои соображения, во взгляде Лорис-Меликова явно промелькнуло уважение. Хотя мог бы и сам в своем МВД допетрить до очевидного. Битва за умы, информационная война. Лично я не собирался сидеть сложа руки и ждать, пока меня не ухлопают. Запустить газетную утку, обличающую террористов — что может быть проще?

Министр задумчиво ответил:

— Думаю, это может сработать. Они-то себя в средствах не стесняют. Трубят, на весь мир, что мы применяем жестокие пытки.

— А вы применяете?

— Упаси Господи!

— То есть вас шельмуют, а вы обтираетесь?

Министр бросил на меня подозрительный взгляд. Чего ждал? Что я прикажу использовать пытки?

— Ладно, — махнул я рукой, успокаивая министра. — Их вранье — не повод для дискуссий. Начнем на эту тему оправдываться — все решат, что мы лжем. Что на воре и шапка горит. Так что если спорить, то только там, где имеем твердые позиции. Как в случае с взрывом в жилом доме.

Кажется, Лориса смутил мой будничный тон вместо разноса.

— Не растрачивай себя на ненужные эмоции, Михаил Тариэлович. Просто прими как данность. Делать вид, что подполья не существует — не самая умная тактика в нынешних обстоятельствах. Куда практичнее и действеннее выставить его исчадьем ада. А не так, как получилось с револьвером для Соловьева, из которого в меня стреляли. Его помог приобрести сочувствующий народовольцам доктор. Доктор! Тот, кто обязан спасать жизни! Кстати, тему с оборотом личного оружия давно пора взять под контроль МВД.

Я говорил о том самом случае на Дворцовой площади в 1879 году. Террорист с револьвером и царь, петляющий как заяц. Шесть выстрелов — и все мимо. Так вот тот револьвер для покушения был приобретен в «Центральном депо оружия» с помощью доктора Веймара, который жил этажом выше магазина. Целую корзину пистолетов тогда к нему притащили. Выбирай не хочу.

С этим бардаком в торговле оружием нужно заканчивать. И не заставлять полицейских приобретать револьверы за личные деньги. У них и так зарплата мизерная.

Карета въехала во внутренний двор Зимнего дворца.

Здесь я решил Лориса отпустить. Все основное сказано, пусть немедленно приступает к информационной атаке на террористов.

Остался лишь один незакрытый вопрос.

— Кстати… Кто придумал этот налет на квартиру? Неужели Судейкин? Моя дворцовая полиция?

Глаза министра заметались. Он словно не знал, что ответить.

— Ну же! — поторопил его.

— Я уточнял. Георгий Порфирьевич тут не причем. Постановление об обыске выносилось трижды: Секретным отделением градоначальника, начальником Санкт-Петербургского губернского жандармского управления генералом Комаровым и следователем.

— Это кто же такой умный? Теперь и концов не найти, и виновного не назначить, и спросить не с кого. Все будут друг на дружку валить?

Лорис-Меликов потупился, не зная, что ответить.

— Судейкина ко мне! И фон Плеве! Немедленно!

Я не очень верил, что Георгий Прокофьевич и Вячеслав Константинович раскроют мне глаза на случившееся. Хотел их увидеть по другой причине. У меня была возможность дать новую ниточку, за которую можно потянуть, если трагедия на Тележной улице спутала сыщикам карты. Я знал, где террористы имеют все шансы быстро разжиться взрывчаткой. Осталось лишь придумать, как это преподнести Плеве и Судейкину.

Долго их ждать не пришлось. Оба примчались в Зимний по первому зову. Однако мой вопрос о трагедии на Тележной и странных маневрах руководства столичной полиции не то, чтобы застал врасплох — скорее вызвал неоднозначную реакцию.

— Этот генерал Александр Владимирович Комаров — та еще штучка… — голос Судейкина звучал устало и слегка расстроено. Его красивое лицо посерело, под глазами висели мешки. Сидевший рядом Плеве выглядел не лучше. И тем не менее оба светились каким-то азартом, бесшабашностью и даже уверенностью в своих силах.

Я смотрел на эту парочку и раздумывал над тем, понимают ли мои защитники, что рискуют не только карьерными перспективами, но и могут в любой момент получить пулю в спину? Сообразили, что на сцене появились новые актеры? Не то чтобы более опасные, но не менее зубастые, чем бомбисты. Просто у них методы другие. Они сами не нажимают на курок, а поручают это другим. Или бьют ресурсом. Полагаю, Плеве и Судейкин, как люди, знакомые с Системой, уже догадались, какой это гадюшник — царствующий град Петербург. Сколько мозолей они оттоптали и еще оттопчут.

Да, оба — два сапога пара, прожженные карьеристы, это видно невооруженным взглядом. И теперь, когда открылись такие перспективы, не растерялись, но воспарили.

Судейкин дерзко улыбнулся. А следом вкрадчиво и настороженно оглянулся на Плеве, обменялся с ним взглядом. Было в нем что-то неприятное, какое-то актерство и не особо скрываемое нахальство. А мой кабинет — не место для демонстрации актерских талантов. Кажется, Георгий Порфирьевич часто об этом забывал.

А Плеве другой. У него не голова, а арифмометр. Уже начал просчитывать, чем дело обернется, какие лавры пожать, куда вознесет или обрушит. И в моем обществе чувствовал себя совершенно спокойно. И вел себя без капли подобострастия. Очень по-деловому.

— В свои игры будете играть за порогом Дворца, — осадил жестко обоих, чтобы не думали, будто незаменимы. — Докладывайте по существу.

— Извините, Ваше Величество, зарапортовался, — тут же пошел на попятную Судейкин. — Итак, генерал Комаров. Мне никак нельзя было уклониться от встречи с ним. Он же столичную охранку возглавляет. Филерская служба, приставы, околоточные, архивы — все через него. Надеялся на помощь. Так сперва думал. Но как встретился, понял, что каши с ним не сваришь.

— Я же выдал тебе бумажку, любые двери открывающую. «Податель сего действует в силу совершенно исключительных полномочий». Так сформулировано? Что тут не ясно?

— Так-то оно так. И Комаров, когда я к нему пришел, был сама любезность. Два часа меня продержал в кабинете. Говорили ни о чем. Расспрашивал о киевских делах, и ни слова о петербургских. В общем, я в один момент понял, что он взбешен вторжением в свою епархию, хоть и тщательно скрывает. Вот я и поостерегся рассказывать о подкопе на Малой Садовой. А он в свою очередь догадался, что недосказываю. На том и расстались. Результат от встречи — ноль. Или даже с отрицательным знаком.

— Поясни.

Майор крутить хвостом не стал и сразу поделился обидой:

— Против моих людей выставили контрнаблюдение! Не от террористов. От полиции. Мы-то своего брата-филера мигом опознали.

Я устало поморщился.

— Георгий Порфирьевич, говори понятнее.

Судейкин подобрался. Мигом изобразил из себя ревностного служаку. Начал «есть» меня глазами и… ловить нюансы реакции. То, что он так легко себя чувствовал в обществе царя, не стушевался, не мямлил, говорило в его пользу. Но какой артист! Меня не оставляло ощущение, что он в ходе беседы постоянно пытается нащупать мои слабые стороны, болевую точку, с помощью которой можно мною манипулировать.

— Группу свою из Киева вызвал. И еще несколько знакомых и родственников. Всего двенадцать человек, но каких! Орлы! Взяли под контроль сырную лавку супругов Кобозевых. К слову, из хозяйки магазина такая же купчиха, как из меня ученый-ботаник. Курит! Дворники уже косятся…

— Ближе к делу, — одарил я жандарма гневным взглядом.

— Пардон! Итак, сделали наблюдательный пост. За несколько дней выявили лиц, посещающих лавку, и начали отрабатывать их маршруты. Среди посетителей лавки безоговорочно опознали нескольких копателей. Тех, кто на ночь остается, а не за сыром пришел. Установили их личности. На сегодняшний момент нам известны десять человек. Мартин Ланганс, неоднократно арестовывался. Михаил Тригони, адвокат, единственный из этой шайки, кто живет по своему паспорту. Самый опасный из них — Михаил Фроленко. Разыскивается за организацию нескольких побегов из тюрем и за участие во взрыве свитского поезда в Москве. Остальные — рабочие, выпускник ремесленного училища, парочка студентов.

— А Желябов?

— Один раз мелькнул похожий типаж. Здоровенный. Но он хорошо обучен методам конспирации. Из лавки ушел, сбросив «хвост».

Ожидаемо. Я с самого начала понимал, что легко не будет.

— Как связан взрыв на Тележной, генерал Комаров и ваше расследование?

— Напрямую. Одним из копателей предположительно являлся Саблин, хозяин взорванной квартиры. Мы ее установили. Хотели выставить наблюдение. Вот тут-то мой человек и попался на глаза людей Комарова. То ли сами следили за квартирой, то ли пришли по нашим следам. И решили действовать на опережением силами 1-го участка Александро-Невской части. Топорно сработали. Видимо, спешили. Хотели все лавры себе присвоить.

Понятно. Сколько веков существуют службы, столько же существуют их межведомственные и внутриведомственные игры. Вывески меняются, а суть остается. «Особистов» хлебом не корми, дай провернуть оперативную комбинацию, замазав или опередив коллег. А лучше и то, и другое одновременно.

— Я могу дополнить. Про Комарова, — вмешался Плеве. — Георгий Порфирьевич человек в Петербурге новый, не все еще понимает.

— Рассказывай, Вячеслав Константинович.

— Про генерала ходят слухи, что он еще в 79-м году навербовал кучу осведомителей из арестованных по делу «193-х». Тогда сотнями гребли народ, и многие дали слабину на следствии и в заключении. Так что слухи самые верные. Комаров бахвалился в узком кругу, что хочет создать «карманную» террористическую организацию. И в удобный момент разом всех прихлопнуть. Так что за квартирой на Тележной могли давно наблюдать. И тут появляются люди Судейкина, офицера с личным заданием от императора.

Слушавший этот рассказ Судейкин изобразил восторг. Поспешил отдавать дань широте замысла генерала, вовсю пользуясь предоставленной мною возможностью излагать свои мысли спокойно и не спрашивая разрешения:

— Я бы тоже так действовал. Даже предоставил типографию. И паспорта казенные, настоящие. Чтобы легче было контролировать. А потом распространил бы ложные слухи, компрометирующие революционную среду. Наиболее опасных выставил бы продажными тварями. А с помощью активных агентов возбудил бы ссоры и склоки…

— Это все прекрасно, Георгий Порфирьевич, — остановил я поток мечтаний профессионального провокатора и гения сыска. — Но почему этого не делает Комаров?

— Сам задаюсь этим вопросом, — признался прокурор.

— По-моему, он заигрался во всесильного сыщика, — выдал я свою версию. — А столичная крамола чувствует себя в полной безопасности и спокойно готовится нанести по мне удар. Вон, лавку на самом видном месте сняли, в двух шагах от Невского. Недешево, поди, обошлось?

— Тысяча двести рублей, мы навели аккуратно справки, — на автомате ответил Судейкин и скорчил злобную мину. — Огромные деньги для неработающих людей и вынужденных скрываться. И одеваются они вполне прилично. Не в драные пледы, а как благородные господа.

Неплохо он обложил «народовольцев». Да еще за столь короткое время. Впрочем, я догадывался, что своим успехам террористы обязаны странному бездействию полиции. Ведь чудес не бывает: стоило чуть тронуть эту не столь уж глубоко законспирированную сеть, и вот вам взрыв динамитной мастерской.

В истории последнего покушения на Александра много загадочного. Взять ту же лавку Кобозевых. Ведь ее осматривал накануне нападения аж целый полицейский генерал-инженер. Его потом, правда, судили, лишили чинов. За «злоупотребление неисполнением служебных обязанностей». А что с жандармами, с руководителями политического сыска? Что-то я не припомню, чтобы кого-то наказали. Пожалуй, нужно встретиться с этим Комаровым.

Ночь уже ломилась в окна кабинета. Я чувствовал, что безмерно устал, что нуждаюсь в передышке. Но вопрос с потенциальным заговором силовиков был настолько важен, что хотелось хоть что-то прояснить.

— Вернемся к рассказу Вячеслава Константиновича. Хочу понять, с чем мы столкнулись. С саботажем? Или с реальным противодействием расследованию. Что на это скажите?

Судейкин оторопел. Для него такая постановка вопроса показалась чем-то чрезмерным. А вот Плеве меня понял. Не отводя задумчивых глаз, тихо произнес:

— Сама мысль, что кто-то из облеченных доверием власти желает вам смерти на первый взгляд кажется безумной. Но если хорошо подумать, то невольно приходишь к мысли: события последних месяцев вызвали в определенных кругах резкое недовольство. Но что бы заговор…

— Было бы болото, а черти найдутся, — резко пресек я возможные возражения и постарался изобразить льва, очнувшегося от спячки. — Будем исходить из того, что против меня играет группа высокопоставленных лиц, а Комаров действует не сам по себе, а заодно с ними или выполняя их указания.

Георгий Порфирьевич нервно сглотнул. Не его уровень. Одно дело — раскрутить недалекого студента на предательство, и совсем другое — бодаться с важными «шишками». Вплоть до великих князей.

Плеве тоже растерялся. Он, как прокурор, пусть и наделенный мною особыми полномочиями, не тянул против сиятельств и высочеств. Тут же начал прикидывать, на кого ему опереться. Или задрожал? Уже прикидывает, как ему отвалить в сторону, чтобы жирок карьерный не растрясти?

— Лорис-Меликов, — подсказал я. — Ваш главный начальник и самое заинтересованное в моем спасении лицо. Как полагаете, у него есть компрометирующие сведения на начальников из МВД? На ближайших сотрудников в генеральских чинах? Своя сеть агентов, присматривающих за ними?

Немая сцена. Похоже, я слишком увлекся знаниями из будущего о работе спецслужб. Этак я своих конфидентов до нервического расстройства доведу.

— Ладно, будем считать, что это вам пока не по плечу, — попытался разрядить обстановку. — Давайте обсудим, как действовать дальше. Излагай свои соображения, Георгий Порфирьевич.

Судейкин приободрился и начал докладывать с легким оттенком хвастовства. Тут он был в своей стихии.

— Безусловно, взрыв на Тележной вызовет среди бомбистов некоторый разброд и шатание. Вопрос в том, погиб ли Кибальчич? Если да, то им потребуется время, чтобы найти нового химика. Если нет, то они быстро оправятся и продолжат подготовку. Я попробую установить судьбу Кибальчича, задействовав двойного агента. У меня есть уже один перспективный юноша.

Настал момента для моей «цыганочки с выходом».

— Если Кибальчич погиб, я знаю, где террористы могут быстро найти динамит.

Лица у моих собеседников вытянулись. Если бы не крайнее напряжение ситуации, мог бы над ними посмеяться. Наверное, со стороны я сейчас выглядел, как всезнающий начальник, ловко подловивший своих подчиненных. Но все было куда проще. Послезнание мне в помощь.

— Каменный мост, — подсказал я. — В прошлом году его опоры были заминированы. Желябов с подельником опустили гуттаперчевые мешки, набитые динамитом. Планировали подрыв во время моего проезда. Почему-то у них не вышло. С тем пор динамит преспокойно покоится в мутных водах Екатерининского канала.

Мой рассказ потряс и Судейкина, и Плеве. Они не решились спрашивать, откуда такая информация. Более того, расскажи им кто-то другой, могли и не поверить. Но от меня все приняли за чистую монету. А поведай я им, почему взрыва не случилось, могли решить, что шучу. Подельник Желябова проспал. Да-да, вот так все просто. Почему не решились повторить в другой раз, это так и не выяснили. Но динамит остался на месте, полиция извлекла его через год. Целый год жители столицы ходили по заминированному мосту! Мне только этого факта достаточно, чтобы считать народовольцев бешеными собаками, подлежащими немедленному уничтожению.

Мои безопасники подумали также, судя по нахмуренным лицам.

— Мерзавцы! — вырвалось у Плеве. — Хотя чему тут удивляться? Если они взорвут Малую Садовую, людей пострадает не меньше.

Судейкин продемонстрировал большую практичность.

— Канал замерз. Достать динамит совсем непросто. Практически невозможно. Решаться ли они так рисковать, полезут в ледяную купель? Но наблюдательный пост поставлю обязательно.

— Если работы в минной галерее продолжатся, можно будет предположить, что вопрос с взрывчаткой революционеры решили, — продемонстрировал Плеве дедуктивные способности.

— Вячеслав Константинович, — скривился я, как среда на пятницу, — не называйте их революционерами. В их действиях с каждым новым шагом прослеживается больше уголовщины, чем политики.

Я встал. Мои собеседники тут же вскочили.

— Господа! События выходят на финишную черту. Нельзя терять ни минуты. Надеюсь на вас, на ваше усердие. На карту поставлено слишком много.

Меня искренне заверили, что будут приложены все усилия.

Однако ночное бдение с безопасниками оставило у меня странное послевкусие недосказанности и… дурного исполнения мною роли царя.

Проводив гостей, долго не мог уснуть, ворочая в голове детали беседы и все больше на себя злился.

Кого видели те, кому поручил свое спасение? Насмерть перепуганного человека или самодержца?

А еще мой тон, весь характер совещания… Разговаривали почти как равные, хотя я то и дело «включал начальника».

Успокаивало лишь то, что ни Плеве, ни Судейкин не имели опыта царских аудиенций и вряд ли могли уловить серьезные перемены в психологическом портрете императора, в его привычках, в манере принимать доклады.

То же и с семьей. В ней считали, что царь переродился, что он ведет себя как восемнадцатилетний юнец после женитьбы на княгине Юрьевской. Это было таким шоком для всех, что новый виток изменений в личности Александра Николаевича, то есть мое появление в его теле, даже для Александра Александровича прошёл незаметно.

А вот с Лорис-Меликовым и другими приближенными все иначе. Уверен, пойдут разговоры. И недалек тот час, когда меня могут объявить сумасшедшим и по этой причине потребовать передачи престола наследнику. Странные действия генерала Комарова натолкнули меня на мысль о зреющем заговоре. А то и о нескольких. С чего я решил, что «консервы» едины? Вполне возможно существование нескольких групп.

Еще слуга все время спрашивает, не позвать ли арабов-кальянщиков. И смотрит так, словно о чем-то догадался…

Измучив себя подозрениями, спал кое-как, а утром не смог подняться с жесткой походной кровати. Поездка на охоту и волнения, вызванные взрывом, спровоцировали приступ ревматических болей. Пришлось через Степана Подтягина вызывать лейб-медика доктора Боткина.

Я не первый раз получил горькое напоминание о том, что тело настоящего Александра принадлежало человеку немолодому и склонному к разным старческим болячкам.

Ладно астма — от нее помогали кислородные подушки. Один приступ меня уже накрыл, но Катя оказалась рядом и вовремя помогла.

Были и другие проблемы. Во второй половине 1870-х годов состояние здоровья императора резко ухудшилось. Ближайшее окружение отмечало, что он быстро уставал от работы, исхудал, а его самочувствие было, как выразились врачи, «в неблагоприятном санитарном состоянии». Они изящно выразились, что причиной являлись «излишества в общении с женщинами», намекая на бурные отношения с Долгоруковой.

Я бы посмеялся над таким диагнозом, если бы обстоятельства позволяли. Шутники! Какие излишества, если налицо явная кислородная недостаточность?! Одышка, сухой кашель, стеснение в груди, хроническая усталость, нарушение сна, потеря веса — это же все признаки эмфиземы легких.

Пусть я сам себе доктор, но думаю, угадал все верно. Недаром мне так полегчало во время поездки в Лисино.

Свежий лесной воздух подействовал тогда как целебный бальзам. Мне бы гулять почаще, а не сидеть в четырех стенах, пусть и позолоченных и увешанных дорогими картинами.

А теперь новая напасть. Любая попытка встать отдавалась резкой болью в нижнем отделе поясницы. Высокое изголовье, практически полулежачее положение, в котором я спал, превратилось в ловушку. Ни малейшего шанса повернуться на живот. «Не вздохнуть, не пернуть», — как любил говорить мой дед, который за острым словцом в карман не лез.

Первой прибежала Катя, захлопотала как наседка.

Следом появился и Сергей Петрович Боткин. Да-да, тот самый Боткин, чьим именем названа знаменитая больница в Москве, и медицинский светило нынешнего времени. Встреча с ним была бы мне в радость, если бы не обстоятельства, которыми она была вызвана.

Его умное лицо с проницательными глазами немного портила неряшливая борода, но сам он, спокойный, вежливый, немного барственный, внушал доверие своим видом. Круглые очки, тяжелая золотая цепочка на жилете, элегантный костюм-тройка, осанистая фигура — одним словом, преуспевающий профессор, знающий себе цену.

Я отдался в его руки без малейших колебаний.

С помощью слуг меня аккуратно переложили с кровати на пол, на живот. Эта нехитрая операция вызывала у меня несколько болезненных вскриков.

Сергей Петрович ласково меня успокаивал. Произвел, как он выразился, аускультацию и пальпацию, пройдясь теплыми пальцами по всей спине.

— Жить буду? — с трудом, отдуваясь, выдавил я со смешком, после того как несколько раз сильно застонал при надавливании на определенные точки моей спины, особенно в области левой части таза.

Нерв что ли мне защемило?

— Ваше величество, я всегда рассматриваю боль не как изолированное явление, а как симптом, который может быть связан с различными заболеваниями. В данном случае вижу, что нервическое напряжение вызвало натяжение мышц спины, а оно в свою очередь привело к смещению крестцово-подвздошного сустава. Снять отеки, выпрямить позвоночник — и вы станете как огурчик.

Как точно он поставил диагноз! Мне такая клиническая картина была хорошо знакома по прежней жизни. А что у нас с методами лечения? Диклофенак-то, мильгамму и «заморозку», в которую я совсем не верил, еще не изобрели.

— Массаж? — предположил навскидку.

Этот вопрос поставил, к моему несказанному удивлению, Боткина в тупик.

— Вы имеете в виду модную нынче механотерапию? Поглаживания, растирания, разминания, поколачивания и вибрации или сотрясения вместе со шведской врачебной гимнастикой — этот комплекс, предложенный австрийцем Теодором Бильротом? Или варварские методы банщиков из серных тифлисских бань?

Глава 2

Я сообразил, что мы говорим о разных вещах. Мануальную терапию еще не придумали, остеопатия существует пока в виде частных практик, не принятых научным сообществом. Пришлось согласиться с термином «механотерапия».

Боткин не стал меня разубеждать. Наоборот, пустился в долгие рассуждения.

— Боль мы уберем медикаментозно, это несложно. С помощью морфина или белладонны. Попробуем согревающий компресс из парафина. Подберем мазь, улучшающую кровообращение — что-нибудь на основе стручкового перца. Массаж же я предлагаю использовать в области живота, с целью возбуждения и усиления перистальтики кишечника. Или в случае смещения или подвижности печени. Что же касается вашей проблемы, то наши предки давно придумали лечение. Русская баня! Веник! Насколько мне известно, в подвале под покоями цесаревича такое ванное заведение устроено, и ваш наследник — большой любитель угощать баней.

— А как же моя астма? Я уже забыл, что такое хорошая парилка из-за проблем с легкими.

— В этом-то и беда… — задумчиво произнес лейб-медик и наморщил лоб. — В Петербургской военно-медицинской академии молодой приват-доцент Заблудовский готовится к защите диссертацию «Материалы о действии массажа на здоровых людей». Можем позвать его для консультации. Но Ваше Величество! Нельзя же августейшую особу превращать в кролика для опытов!

— Готов рискнуть!

— Нет-нет, не упрашивайте! На такой риск я пойти не могу.

— А что если совместить? Небольшой сеанс в горячей ванне, а потом расслабляющий массаж руками опытного медика? Хотя бы позовите его, чтобы он меня посмотрел.

Отправили за Заблудовским.

Исидор Вениаминович оказался интересным типажом. К идее массажа как средства лечения он пришел во время войны с турками, когда работал в полевом госпитале и наблюдал за восстановительной техникой болгарского монаха Макария. После этого добился, чтобы его отправили за границу «для усовершенствования себя в массаже». Посетил с этою целью Вену, Мюнхен, Париж, Амстердам и Берлин. И теперь готовил научное обоснование теории, что массаж возвращает мышцам способность сокращаться, когда они крайне утомлены. Об этом он рассказал, когда осматривал мою спину.

Волновался он необычайно. И все время оглядывался на Боткина. А в Сергее Петровиче явно боролись два противоположных начала — ответственность лейб-медика и огромный интерес научного исследователя.

— Ну что ж, доктор, — с легкой усмешкой соблазнял я приват-доцента. — Теперь у вас есть уникальная возможность заполучить в свои руки самого важного пациента Российской Империи.

— Я боюсь, — честно признался Заблудовский.

— Смелее! Лично я в массаж верю.

Профессор Боткин побледнел и вздернул руки.

— А как же заповедь «Не навреди!»?

— А мы аккуратно. Да, Исидор Вениаминович?

Это предупреждение Заблудовский понял настолько буквально, что слишком уж осторожничал со своим массажем. А потому боль никак не хотела уходить.

На ноги меня поставили лишь через три дня, к выходным.

Я с ужасом представлял себе, что бы со мной было, если б разбил ишиас, защемление седалищного нерва.

— Избегайте физических нагрузок, переохлаждения и длительного пребывания в одном положении, — рекомендовал мне Боткин, когда убедился, что острая фаза миновала. — Умеренная двигательная активность, но без резких движений. И ваш корсет — зачем вы хотите от него отказаться?

С этим корсетом смех один. Для меня стало открытием, что настоящий Александр с молодости утягивался в корсет, чтобы иметь стройную осанку и узкую талию. Гвардейцы даже копировали его стиль. Побочным результатом стало ослабление мышц спины, она превратилась в слабое место царского организма.

В принципе, на короткое время корсет мог мне помочь, но куда важнее и действеннее в моем случае лечебная гимнастика. Из прошлой жизни я помнил комплекс щадящих упражнений и начал их втихаря выполнять. Втихаря — потому что не знал, принята ли в это время подобная гимнастика, а спрашивать об этом Боткина и Заблудовского поостерегся. Возможно, напрасно. Сергей Петрович отдавал должное «мототерапии», то есть лечебной физкультуре, как средству, укрепляющему сердечно-сосудистую и дыхательную системы. Даже настоял на появлении во Дворце тренажеров. Загадка для меня, почему он, столь выдающийся физиолог, упускал из виду иные возможности лечебной гимнастики.

В общем, действовал я на свой страх и риск, поставив перед собой задачу максимально восстановить мышечный корсет и избавиться в будущем от проблем со спиной.

Оклемавшись, возобновил утренние прогулки с детьми от Юрьевской по залам Зимнего дворца. Они наслаждались, Катя цвела и окружала меня нежной заботой. За это готов был многое ей простить.

Странная она женщина. В ней удивительным образом сочетались повадки хищницы и глубокая любовь ко мне, ненаигранная, искренняя. Она высоко взлетела, но ежесекундно боялась упасть из князи в грязи. Часто напоминала мне, что в ней течет древняя кровь Рюриковичей и основателя Москвы. Зачем? Чтобы я продолжал капать на мозги старшим детям? Этот страх все потерять в случае моей гибели — не такой уж иррациональный с учетом всех обстоятельств — здорово влиял на мотивы ее поступков.

Одним из его проявлений стала ее забота о моей безопасности. Катя превратилась в ярую поклонницу Ширинкина и горячо одобряла все его действия по укреплению безопасности дворца и моих выездов.

— Лучше бы ты вовсе от них отказался!

Ее слова отвлекли меня от созерцания «Данаи» Рембрандта, той самой, которую через сто лет обольет серной кислотой спятивший антисоветчик.

Мы как раз дошли до Картинной галереи Эрмитажа, и я с интересом, чувствуя себя словно на экскурсии, разглядывал детали игры светотени на шедевре.

Этот состояние туриста меня постоянно преследовало во Дворце. Особенно, когда попал в висячий Зимний сад, утерянный в будущем. Он располагался на уровне второго этажа между галереями, соединяющими Северный и Южный павильоны Малого Эрмитажа, и представлял собой оранжерею с экзотическими растениями под стеклянным шатровым перекрытием. Мы возвращались именно оттуда.

— Что ты сказала?

От того, что я ее не слушал, Катя ответила слегка обиженно:

— Я говорила тебе об опасности покидать дворец. Но какое счастье, что ты так резко изменил свою позицию. Твой фатализм, эти твои слова… «Господь единственный защитник, который бодрствует надо мной и может меня спасти! Если он не захочет более хранить меня, то и все остальные окажутся бессильны меня уберечь!» Как можно столь безответственно мыслить!

— Дуся, не начинай! Разве ты не заметила, сколько сделано за последнюю неделю, чтобы меня защитить?

— Мунечка, мне страшно! Прости, что все время давлю, но как представлю, что тебя убили…

Она побледнела и покачнулась.

Я подхватил ее, нежно обняв за талию. Она тесно прижалась.

— Когда же твой бингерле снова передаст мне комплименты? — шепнула она с лукавой улыбкой.

Этот «bingerle» был особым словцом, придуманным настоящим Александром для частной переписки и интимного общения в постели. В единственном числе оно означало пенис, во множественном — любовные ласки. Царь был еще тем затейником на ниве сладострастия.

— Боткин запретил мне физические нагрузки, — выкрутился я.

— А мы осторожненько. Давай, как раньше, пока мы были любовниками, спрячемся ото всех в кабинете твоего покойного отца и затеем легкий бингерле. Что скажешь?

Она прижалась плотнее, обвила меня руками.

Я покосился на сновавших мимо нас слуг, на мастера, чинившего подставку из красного дерева, на печника, тащившего вязанку дров. Все артистично прикидывались ветошью, делая вид, что ничего не слышат.

— Катя!

— Если ты все еще так слаб, обещай мне, что не поедешь в воскресенье в Михайловский манеж!

— Не поеду, — буркнул я, не став объяснять, что карета с Кохом внутри все же промчится по Малой Садовой, как заведено. Плеве и Судейкин мне доложили, что работы в минной галерее возобновились после небольшого перерыва.

— Какой ты у меня умница!

— Я устал, пошли завтракать.

По дороге в дусины комнаты, где наш ждал накрытый стол, Катя наседала на меня по поводу предстоящей Сырной недели, с 16 по 22 февраля, поездок детей для прогулок «под горами».

Эти высокие, широкие и длинные ледяные горки будут возведены прямо на льду Невы за два-три дня перед началом праздничной седмицы. И начнется потеха! Как такое пропустить?! Дети жили предвкушением красочного ярмарочного веселья.

Петербург уже готовился к «масляничным беснованиям», в городе одну за другой играли свадьбы, и беспрестанно стучали молотки. Мешали мне спать, ибо прямо под моими окнами, на Адмиралтейской площади, возводился огромный балаганный городок.

Еще восемь дней, и центр столицы заполнят многочисленные толпы горожан. Простой народ будет кучковаться около временных деревянных театров, цирков и, каруселей, сходиться в кулачных боях стенка на стенку и предаваться безудержному пьянству. Купцы затеют соревнования в поедании блинов. А светский Петербург погрузится в пучину удовольствий и развлечений — в маскарады, визиты, парадные выезды, игру по-крупному в клубах. Город уже накрыла эпидемия загула, официальная жизнь замерла, министры не являлись с докладами.

Но только не мои безопасники. Эти отчитывались ежедневно. Даже когда я валялся овощем в своем кабинете.

— Докладывайте, — окинул Плеве, Судейкина и примкнувшего к ним Ширинкина благосклонным взглядом. — Надеюсь сегодня у вас найдется, чем меня порадовать?

Нашлось.

Первым начал Ширинкин.

— Ваше величество, прошу принять мой план усиления вашей охраны.

— Излагай.

— Предлагаю увеличить число Охранной стражи до семидесяти человек и разделить ее на два отряда. Первый отряд будет выполнять агентурные сыскные обязанности в местах высочайшего присутствия, включая загородные резиденции. Второй займется непосредственно личной охраной государя.

— Очень хорошо! И не забудь назначить людям достойные оклады.

Ширинкин расцвел:

— Сыскарям собираемся выдавать по восемьдесят рублей в месяц, наружникам по шестьдесят. Каждого лично отберу.

Я с трудом сохранил на лице бесстрастное выражение. Люди, готовые меня защищать, рады даже таким копейкам, в то время как подпольщики ворочают тысячами.

Ширинкин продолжил:

— Наряду со штатной секретной агентурой хочу привлекать для сбора сведений прислугу гостиниц и ресторанов и даже слуг в частных домах. Еще нам нужны свои извозчики и несколько хороших верховых лошадей. Вооружить секретных агентов предполагаю револьверами и кастетами.

— А снайперы?

Полковник меня не понял.

Пришлось растолковать:

— Отличные стрелки, вооруженные дальнобойными ружьями, которые будут вести огонь на поражение в случае появления рядом со мной вооруженных людей с агрессивными намерениями. Снайпер — это английский термин. Еще в викторианской армии применяются термины sharpshooters или marksmen.

Моя идея оказалась слишком революционной для нынешней эпохи.

В этом-то и была проблема. Террористы не желали идти в ногу со своим временем, а хотели его опережать. И у них получалось. Все время придумывали что-то новенькое, активно использовали достижения современной науки — «гремучий студень», ручные бомбы-гранаты, электродетонаторы, водонепроницаемые мешки. Их бы энергию да в мирных целях. Вон, Кибальчич, взял да нарисовал проект воздухоплавательного аппарата незадолго до казни. Талантище!

А охрана действовала по-старинке — точно также, как сто и более лет назад. Введение казачьего конвоя — уже это оказалось шоком для аристократического Петербурга. Пошли глупые разговоры, кое-кто даже возмутился. Будто и не было нескольких покушений на царя. Поразительное недомыслие. Я его отказывался понимать.

— Евгений Никифорович, вспомни покушение Соловьева на Дворцовой площади во время моей прогулки. А теперь представь, что на крыше Дворца сидела бы парочка таких стрелков. Смог бы террорист со своим револьвером ко мне подойти и сделать шесть выстрелов? Да его бы нашпиговали свинцом после первого. Неужели у нас в армии не найдется отменных шарпшутеров?

— Охотник на двуногую дичь. Снайпер, — задумчиво протянул Ширинкин, словно лаская на языке новое для него слово. — Я понял, Государь. Немедленно займусь.

— Еще нужна оперативная группа антитеррора.

Похоже, я сегодня решил добить Ширинкина новыми терминами. Он снова ничего не понял.

— Группа отличных бойцов, готовых к штурмам явочных квартир или к открытому противостоянию с террористами. Таких людей нужно специально готовить, а не брать первых попавшихся солдат из ближайшей части. Как пришлось пустить Георгию Прокофьевичу в Киеве. Вот вообрази ситуацию. Твой отряд сыскарей вычисляет динамитную мастерскую. Что ты будешь делать? Напомнить, как сработала полиция на Тележной?

К чести Ширинкина он не стал бросаться грудью на амбразуру и заверять меня, что все решит щелчком пальцев.

— Я все понял, Государь. Подумаю. Поищу людей. Сделаю предложение. Штатная структура, оклады, вооружение. Боевой отряд нам точно не помешает.

— Торопись, полковник. Может так статься, что мне такая группа понадобится в самое ближайшее время.

Евгений Никифорович подобрался, застрочил карандашом в блокноте.

— Так, с охраной пока разобрались. Что у нас с расследованием?

Безопасники отчитались о своих успехах.

— Копают, сволочи! — радостно отчитался Судейкин.

— Значит, все по плану?

— Так точно!

Георгий Прокофьевич сумел установить, что Кибальчич не пострадал во время взрыва на Тележной. Не считая хозяев явки, погибли еще один химик «Народной воли», некто Исаев, и его подручный.

Эту информацию жандарм получил, завербовав Владимира Дегаева — семнадцатилетнего юнца, отчисленного из Морского корпуса и на короткое время помещенного под стражу в доме предварительного заключения.

— Я его купил не самым хитрым приемом, — делился со мной майор подробностями оперативной комбинации. — Сразу понял, с кем имею дело. Романтик без фанатизма, без твердой основы. Говорю ему: «правительство желает мира со всеми, даже с революционерами. Оно готовит широкие реформы. Нужно, чтобы революционеры не препятствовали деятельности правительства. Нужно их сделать безвредными. И помните, ни одного предательства, ни одной выдачи я от вас не потребую».

— Неужели поверил? — удивился я.

— Скорее посчитал себя самым умным. Задумал перехитрить меня и весь департамент полиции. Вообразил себя новым Клеточниковым.

— Много ли толку от молодого повесы? Кто из своих его будет слушать? И тем более делиться сведениями о подполье.

— Не скажите, — хитро улыбнулся Судейкин. — У него есть брат Сергей, отставной морской офицер. Как я понял, этот субчик связан с бывшими коллегами в Кронштадте. То есть появилась ниточка к пресловутой Военной организации.

Хм… О существовании среди военных поклонников идей «Народной воли» полиция знала. Но никакой конкретики не было. Измена присяге всем казалась настолько кощунственной, что в Военную организацию не особо верили. И напрасно. Насколько я помнил, такая организация была, но участия в терроре не принимала. Исполнительный комитет рассчитывал на офицеров-революционеров на случай народного восстания. В общем, очередная завиральная идея подполья.

— Еще немного поиграю с Дегаевым-младшим, но времени на него много тратить не стану, — сказал Судейкин. — Спроважу за границу, чтобы не путался под ногами, и примусь за отставного моряка. Этот намного перспективнее для долгой игры.

— Нет у нас времени для ваших игрищ. Покушение на носу, — я специально провоцировал собеседников.

— Позвольте с вами не согласиться, Ваше Величество, — вдруг вторгся в разговор Ширинкин. — Задержанием небольшой группы террористов дело не закончится. У них сотни подручных. Так что очень быстро боевое ядро может быть восстановлено. И мы вернемся к тому, с чего начали.

— Именно так, Государь! — хором подтвердили Плеве с Судейкиным.

Вот молодцы! До чего же верно подмечено! Не в бровь, а в глаз. Предотвращение покушения 1-го марта будет лишь началом конца «Народной воли». Как же верно я выбрал себе безопасников.

— Похвально, что вы мыслите на перспективу. Но это не снимает с повестки вопрос экстренных действий против сложившегося на сегодняшний день боевого ядра. Не пора ли переходить к жестким мерам? Как вы сами понимаете, я говорю не об арестах.

Все смутились. Больше всех Плеве.

— Ваше Величество, половину этой группы составляют женщины… — поморщился он.

Ох уж эти благородные нравы нынешнего века! Женская жизнь бесценна — и весь сказ. А то, что эти народоволки самые безжалостные, самые фанатичные, что у них хватит энергии и организационно-лидерских талантов заменить выбывших мужчин — как с этим? В бирюльки с ними играть? Пылинки сдувать?

Между прочим, именно история русского террора научила большевиков забыть о гендерном делении. И они давили женскую часть своих противников с не меньшей яростью, чем мужскую.

Вон, с Фанни Каплан, стрелявшую в Ленина, никто не церемонился. Прибили в кремлевском дворе и труп сожгли в бочке у стены Александровского сада. И никто им и слова не сказал, что так поступать — нехорошо. Может, и были стенания, но за давностью лет забылось. Пропаганда все спишет!

В тоже время я чувствовал, что и сам не готов переступить черту.

Могу отдать приказ на физическую устранение персонажей вроде Желябова, но не готов расправиться с той же Перовской.

Особое отношение к женщине — вечная наша мужская слабость. И она же наша сила. В минуту страшной опасности всегда говорим: защищаем в первую очередь женщин и детей. На том и стоим испокон веку и стоять будем.

— Государь, — пришел на помощь Плеве, заметив мои колебания. — Я предлагаю срочно принять Положение о чрезвычайной охране Империи. Объявлять некоторые губернии на особом положении в том случае…

Он достал из папки исчерканный пометками черновик и начал читать по бумажке:

— …Когда проявления преступной деятельности лиц, злоумышляющих против государственного порядка и общественной безопасности, принимают столь угрожающий характер, что вызывают необходимость особых мероприятий, направленных к прекращению сих проявлений…

Я поморщился и вскинул руку, останавливая его нетерпеливым жестом:

— Что предлагается конкретно?

Хорошо, что Плеве пытается подогнать законную базу под предлагаемый мною государственный беспредел. Но от такой казенщины аж скулы сводит.

— Передавать дела злоумышленников в военные суды, чтобы не дать присяжным и адвокатам возможность их освобождать. Налагать секвестр на недвижимые и арест на движимые имущества, если доходы с них употреблялись на преступные цели. Подвергать заключению в крепости, тюрьме или аресту на срок до трех месяцев в административном порядке при наличии подозрения.

— При арестах разное случается, — подсказал Судейкин с невинным видом.

Мы переглянулись как соучастники. Плеве промолчал.

Ситуация с подготовкой покушения на меня сковала по рукам и ногам. Вместо того, чтобы заниматься серьезным государственным строительством, я был вынужден все свое время, мысли и энергию тратить на решение вопроса, как уцелеть в схватке с террористическим подпольем. Пора с этим заканчивать.

— Так что с женщинами? Чем поможет твое Положение? Публичные казни я отказываюсь применять.

Плеве спокойно пожал плечами.

— Тайное арестование. Заключение в крепость. Военный суд. Отправка в бессрочную ссылку или заключение в каторжную тюрьму в Нерчинский округ. Между прочим, сам министр внутренних дел еще осенью издал циркуляр об ужесточении режима содержания ссыльно-каторжных. В том числе лишить осужденных злодеев права переписки. Полное выпадение из общества. Абсолютное забвение. О них очень быстро забудут.

— А если сбегут по дороге?

— Создать особые полицейско-конвойные команды. Отобрать туда лучших.

— Толково. Готовь свое Положение, я одобрю без рассмотрения в Совете министров. А чтобы оно не встретило сопротивления со стороны Лориса, мы сделаем следующее.

Мой план состоял из трех пунктов.

Первый — это подготовка общественного мнения к усилению репрессий.

Второй — взбодрить столичную полицию.

И третий — масштабная провокация.

По первому предложению возражений ни у кого не было.

По второму Плеве подкинул хитрую идею, как использовать генерала Комарова. Попробуем сдать ему одного из фигурантов и посмотрим, что из этого получится.

По третьему сомнения были, да еще какие. То, что я выдумал, не лезло ни в какие ворота с точки зрения даже жандармов, поднаторевших в сложных оперативных играх. Но я был непреклонен, и Судейкин взялся все выполнить.

Мы будем бить народовольцев их же оружием. Ну как, господа бомбисты, готовы оказаться на моем месте?

Нет, не на троне, конечно. А в роли жертвы, против которой все меры хороши.

Глава 3

Первый завтрак. Неофициальный. В самом узком кругу.

С удовольствием отведал барановскую кашу и запил ее кумысом. Простые вкусы императора мне были по сердцу, и я ничего менять не стал. Да и кто откажется от вкуснейшей каши из сечки со сметаной и молоком в сопровождении теплого хлеба прямо из печи?

И кто бы мог подумать, что императору всероссийскому по сердцу придется блюдо из ячневой крупы? Откуда вообще взялась версия о гурманстве Александра II? Он, как и его отец, а потом сын, в домашней обстановке предпочитал неизысканную, но здоровую кухню. И, к слову, на проблемы с утробой не жаловался. Хотя «травился» на официальных приемах разными разносолами-излишествами.

Теперь газеты.

Имея мой прямой приказ, Лорис-Меликов начал информационную войну. Не сказал бы, что слишком удачно. В первых статьях насчет происшествия на Тележной мелькало нечто вроде скрытого извинения. Перед кем? Перед обществом, за то что нарушили его счастливый сон? За то, что обывателей призвали помогать правительству, чтобы защитить самих себя?

Народовольцы в ответных листовках радостно окрестили поворот политики МВД доказательством изначального лицемерия диктатора сердца и обозвали его диктатором лжи.

Министр утерся и промолчал. И даже не стал выносить предупреждений ряду газетенок, позволивших себе в передовицах во всем обвинять правительство, которое, по их мнению, занято лишь одним — колоссальным казнокрадством.

Он словно превратился в игрока у стола для рулетки, который с маниакальным упорством ставит на зеро, не замечая ни красное, ни черное. Все что угодно — лишь бы прославиться как политику, заложившему в России основы конституционализма. Последствием такого двуличия станет моя смерть, с чем я был категорически не согласен.

Пришлось его вызвать к себе и накрутить хвост. Но недоверие уже проросло во мне пышным цветом, и поэтому я потребовал, чтобы ко мне доставили штатных эмвэдэшных борзописцев.

Удачное решение.

Прибежали ко мне облысевшие «акулки пера». Послушали мой наказ. Поняли, что их теперь никто не сдерживает. Что не нужно ни угождать либерализму Лориса, ни рассыпаться мелким бесом перед «широкой общественностью». И вдарили от души, доказав, что хватки не утратили и перьев свои не затупили.

Отныне слово «революционер» оказалось под запретом. Народовольцев называли исключительно душегубами, готовыми на все. Стращали, что, если их не остановить, они пол Петербурга на воздух поднимут. Намекали, что полиции известны злодейские планы подполья — планы кошмарные, кровавые, без жалости к простому и чиновному люду.

«Ужасные события на Тележной улице в Петербурге побуждают нас вспомнить о прошлогодних несчастных жертвах в Зимнем Дворце. Об 11-ти убитых, 56-ти изувеченных геройских солдат-финляндцев, — взывал один из авторов газетной статьи. — Динамит был заложен прямо под комнатой отдыха часовых, Государю ничто не угрожало, в столовой, где он собирался обедать, пострадала лишь люстра.

Зачем тогда взорвали честных воинов, проливавших кровь на полях Турции? Нас уверяли, что злодейская рука снова поднялась на жизнь священной особы Царя-Освободителя. Но так ли это? Черты этого ужасного и позорного дела со временем обозначились ясно. Одна лишь гордыня и желание доказать свое могущество — вот что двигало отщепенцами, лукаво объявившим себя выразителями народной воли. Преступление для преступления, злодейство для злодейства! Почему же образованный класс позабыл о своем ликовании по поводу чудесного спасения Царя и глубокой скорби о мучениках и страдальцах? Отчего не спешит протянуть руку помощи правительству в деле обеспечения общественной безопасности сейчас, когда снова раздаются взрывы?»

Это была моя идея — ошельмовать мерзавцев, вспомнив трагедию 5 февраля 1880 года и сместив акценты с покушения на царя на трагические последствия для простых солдат. Почему Лорис-Меликов не воспользовался печальной годовщиной для контрреволюционной пропаганды — вот вопрос вопросов.

Другой газетчик с моей подачи выдал следующее:

«Не самые умные люди из числа наших коллег тратят время на доказательство правомерности доносов. Какие доносы, вы о чем? В слове „донос“ изначально заложено нечто скверное, пачкающее. Разве можно считать доносом рапорт дворника, что в такой-то квартире укрылись изготовители бомб? Или сообщение домовладелицы, что на ее площади собрались те, кто решает, в кого бросить эти бомбы? Пока наш обыватель не сообразит, что они угрожают лично ему, он не почешется.

Так очнитесь, люди! Именно вам они и угрожают! Те, кто мирволят этим бессмысленным злодеям или хотят соблюдать нейтралитет в отношении к ним, очень скоро ощутят на своей шкуре, каково терять близких и имущество. Как случилось с потомственным почетным гражданином г-ном Пироговым, чей доходный дом на Тележной разрушен до основания».

Остальные писали в таком же духе. И дело пошло.

Подключился Катков и руководимые им «Московские ведомости». В выражениях не стеснялся. Он даже «нейтралов» окрестил изменниками и предателями, а либерализм — умственным развратом.

Журналист писал:

«Злоумышленная крамола не уймется, пока государственная власть не покажет ей свою силу и тем не отнимет у нее надежды поколебать государство. Попытки прекратятся, когда крамола убедится в их безнадежности».

Если призывы к гражданской ответственности оставили интеллигенцию почти равнодушной, то намеки на грозящую потерю имущества крепко зацепили купцов и мещан. Особенно владельцев доходных домов. Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге и губернское жандармское управление завалили доносами на жильцов. Городская контора по сдаче жилья внаем сетовала на внезапно возникшие трудности в подборе свободных квартир. Они были, только снять их стало намного сложнее. Арендодатели требовали от потенциальных арендаторов кучу документов, подтверждающих их личность и благонадежность.

Об этом мне доложил вызванный ко мне генерал Александр Владимирович Федоров, градоначальник Санкт-Петербурга.

Он ничего не понял. Жаловался, что город понесет убытки, ведь наплыв гостей на Сырную неделю столкнулся с непредвиденной проблемой.

Вместе с ним прибыл и его тезка — тоже Александр Владимирович. Главный питерский жандарм генерал Комаров. Этот держался скромно и отмалчивался. Ждал разноса за Тележную.

Но у меня были иные планы.

— Что стоишь как в рот воды набрал? — хмуро спросил его, не повышая голоса. — Где успехи в поимке злодеев?

Жандармский генерал показано возмутился:

— Нашими усилиями обезврежен предатель с Фонтанки!

— То, что Клеточникова поймали, это вы молодцы. Но то было в январе. А сейчас февраль. Где новые аресты? Или всех переловили?

— Никак нет!

— Тогда в чем дело? Мне доложили, что вы вышли на цепочку квартир, разыскивая Кибальчича. Но он до сих пор на свободе. А ведь в колоде подполья, если пользоваться образным выражением, этот химик такой же туз, как Желябов, Перовская и Фигнер. Я не прав?

— Истинная правда, Государь!

— И?

— Ищем... — уныло развел руками жандарм.

Оценив мой скепсис, он переглянулся с Федоровым и выдал на голубом глазу:

— Граф Лорис-Меликов последние месяцы настаивал на смягчении чрезвычайных мер. Он дал понять, что не стоит задевать благомыслящую часть общества.

Экий молодец! Как он ловко подставил своего главного начальника! Ну да не на того напал.

— «Благомыслящие», то бишь либеральная интеллигенция, бомбы по подъездам не прячут. Наша цель — потерявшие все берега радикалы. Так что ты мне, Комаров, арапа не заправляй. Не то усомнюсь в твоем профессионализме. Есть чем похвалиться?

Комаров неохотно признался:

— Есть, но одна мелочевка. О ней и докладывать стыдно. Такие только в перевербовку и годятся.

Чего-то я не понимал. Про генерала говорили, что он опутал своими сетями подполье. Сейчас же он признавался мне в своем бессилии. Впрочем, это было ожидаемо, именно такой вариант и предвидел Плеве, когда предложил идею, как использовать столичную полицию.

— К тебе мой человек приходил? С особыми полномочиями.

— Так точно!

— Почему же ты с ним не стал работать?

— Я?! — генерал выпучил глаза. — Как можно-с?! Если он нажаловался, то ввел вас, Ваше Величество, в заблуждение. Я был лучшего мнения о майоре Судейкине. Грешно на начальство старшее хулу возводить.

— Не спеши с оценками, генерал. Он не ябеда, а опытный сыскарь. И кое-что полезное для тебя нашел.

Комаров тут же изобразил крайнюю заинтересованность. Очередной артист больших и малых театров. С такими талантами ему бы на сцену.

Прежде чем запускать оперативную комбинацию, я в соответствии с планом Плеве четко расставил акценты.

— Если вы, господа генералы, не поняли, разъясню суть выданных мною майору Судейкину исключительных полномочий. Это значит согласовывать с ним обыски, аресты, следственные действия, вплоть до передачи ему части местной агентуры и выплат ей денежных вознаграждений.

У Комарова и Федорова отвисли челюсти. Они многого ожидали, но такого…

Генералы в качестве мальчиков на побегушках у майора — неслыханно! И агентуру свою, прикормленную, с большим трудом набранную, просеянную через сито проверок и перепроверок, отдай за здорово живешь — ведь кто платит, тот агента и танцует. А еще толстый намек на тонкие обстоятельства: петербургские охранители выпали из зоны доверия царя. И ведь и слова не скажешь, не поспоришь. Его императорское величество приказало, генералы ответили «Есть!»

А что они хотели? Самодержавие и фаворитизм — это как причина и следствие, одно вытекает из другого, и никакими законами от этого не избавиться. Ну так все карты мне в руки!

Федоров машинально вытянул из кармана платок и начал вытирать покрасневшее лицо.

Комаров удар выдержал более достойно. Лишь в глазах его блеснул на мгновение холодный яростный огонь. Судейкин сейчас нажил себе смертельного врага.

— Коли возражений нет, — вовсю ерничал я, — перейдем к самому интересному. Известна ли вам, господа генералы, фамилия Тригони?

Градоначальник испуганно покосился на Комарова. Столь мелко он в сыскных делах не плавал. Все его надежда на жандарма, что весьма опрометчиво. Если я правильно помнил, Федоров слетел со своего поста после удачного покушения на Александра II. А Комаров, к гадалке не ходи, выкрутится.

И он тут же доказал, что не лыком шит.

— Означенный Михаил Тригони, грек дворянского происхождения, сын генерала, присяжный поверенный при Одесском окружном суде. Подозревается в связях с недавно упомянутым господином Желябовым. Об этой связи лично мне сообщил осужденный Иван Окладский. Тот самый, кто в обмен на замену смертной казни бессрочной каторгой, выдал нам квартиры, на одной из которых был арестован известный Вашему Величеству Клеточников. Вам должны были докладывать.

— Доложили, — я изобразил иезуитскую улыбку. — Но кое-что упустили.

Комаров замер, почувствовав ловушку. Федоров продолжал беспомощно на нас пялиться.

— Если бы вы работали чуть-чуть усерднее, могли бы установить, что этот Тригони в Петербурге.

Генералы стали похожи на больших рыб, вытащенных на берег. На очень испуганных рыб. Оба сообразили, что где-то крупно прокололись.

— Адресный стол при 2-м департаменте петербургской управы благочиния, созданный аж в 1842-м году согласно «Положению о производстве дел исполнительных петербургской полиции», — выдал я домашнюю заготовку Плеве. — Вам известна такая организация?

Федоров выдавил, дав петуха:

— Известна, Ваше Величество. В моем подчинении пребывает.

— Тогда что вам мешало проверить домовые книги за последний месяц? Дело выеденного яйца не стоит. Чего молчишь, Александр Владимирович?

— Проверкой книг занимается Отделение по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге, — попытался отмазаться Комаров.

— Ах какой ты молодец! На все-то у тебя готов ответ. И где тогда хваленое графом Лорис-Меликовым объединение усилий полиции и жандармов?

Комаров дернул кадыком. С усилием выдавил из себя:

— Надо понимать, что Вашему Величеству известен адрес, угадал?

Я улыбнулся с видом победителя.

— Конечно, угадал. Меблированные комнаты квартиры № 12 по Невскому проспекту. Тригони живет по своему паспорту.

Генералы изобразили высочайшее наслаждение оказанным доверием. Даже животы подобрали. Словно собрались немедленно бежать, чтобы хватать и тащить в кутузку раскрытого злодея.

— Не спешите действовать, — предостерег их. — Прошу согласовывать свои шаги с майором Судейкиным. Чтобы не получилось, как на Тележной, — не удержался от шпильки.

— Мы уже поняли, Государь, — тут же поспешил уверить меня Федоров. — Никакой самодеятельности!

— Замечательно! Жду от вас потрясающих результатов.

Комаров впервые изменил своему актерству. По лицу его скользнула тень. Он вовсе не желал таскать каштаны для ненавистного майора, которому теперь достанутся награды, а ему новый разнос.

— Это будет ваша операция, столичной полиции, — решил я слегка погладить его по шерстке.

Жандарм приободрился. Его картина мира, в котором главная награда достается заслуженным генералам, а не провинциальным обер-офицерам, восстановилась.

— Но схему операции разработает Георгий Прокофьевич, — снова мокнул его мордой в грязь. Все-таки Комаров мне не нравился категорически. — Ступайте, господа.

Федоров радостно закивал и собрался на выход.

— Александр Владимирович… — несколько панибратски тормознул его Комаров.

Градоначальник замер, мучительно соображая, на что намекнул жандарм.

— Ах, да!.. Ваше Величество! Какие будут приказания насчет полицейского оцепления в воскресенье? Будет ли выезд в Михайловский манеж? Маршруты не поменялись?

Этот вполне законный вопрос вызвал во мне волну подозрительности. Почему Комаров интересуется, да еще и через градоначальника? Почему не сообщает, что Малая Садовая вызывает тревогу? Не знает? Или знает, но молчит? Известно ли ему, какой объект главный в расследовании Судейкина, что его люди следят за сырной лавкой именно на этой улице?

Мы специально постарались навести тень на плетень, и с этой целью я сослался на адресный стол, а не на результаты слежки. Именно так Георгий Прокофьевич вычислил квартиру Тригони. Но об этом лучше вслух не говорить.

Постарался не подать вида и ответил спокойно:

— Выезду — быть! Маршруты те же.

Генералы ушли, откланявшись.

Я тут же вызвал к себе Ширинкина. У него уже имелась своя агентура, и это хорошо. Наверняка навербовал еще в бытность сотрудником III Отделения, а не просиживал там штаны и казенный харч проедал.

— Евгений Никифорович! Ты говорил, что создаешь собственную службу сыскных агентов. Есть надежный человек, причем такой, которому откроются двери даже в аристократические салоны и клубы?

Полковник долго не думал:

— Есть! Редкий проныра! Но жадный до ужаса. Рублей двести пятьдесят попросит.

— Плати, — отмахнулся я. — Тогда вот тебе поручение. Установи-ка наблюдение за генералом Комаровым из губернского жандармского управления Санкт-Петербурга.

— Ооо! — округлил глаза Ширинкин, но тут же поправился. — Слушаюсь установить наблюдение!

— Справишься?

— Приложим все усилия, государь!

И уже на следующий день полковник принес мне крайне интересный доклад.

Обнаружилось, что генерал Комаров встречался в Яхт-клубе с князем Сергеем Дмитриевичем Шереметевым.

Во время их разговора Комаров был очень откровенен. Он не распространялся о служебных делах и о моем поручении, но много говорил о странных метаморфозах с моей личностью.

Упирал на то, что обычного Государь, когда недоволен, сильно горячился, глаза становились круглыми, а голос раздражительным и крикливым. Раньше не всегда держался меры, и многим приходилось от него выслушивать брань… Теперь же в корне переменился. Распекал, но спокойно, с видом превосходства. Ни одного худого слова. И все по делу.

Шереметев, докладывал агент, упомянул слухи о моем сильном нервическом расстройстве и позволил себе вопиющую бестактность, назвав меня «коронованной полуразвалиной» и «бодрилой».

Комаров же объяснял изменения появлением новых фаворитов из числа людей, имеющие прямое отношение к сыску. Но и состояние здоровья не сбрасывал со счетов.

Самое интересное было в конце.

«Нам стоит чего-то опасаться?» — спрашивал Шереметев, а Комаров отвечал: «Навряд ли. Мое положение поколеблено, но не настолько».

Этот доклад заставил меня глубоко задуматься.

Комаров, снимаю шляпу — не мог я не отдать ему должное. Все ж таки как «особист» ты очень даже неплох. Почти меня раскрыл. Но «почти» не считается, так что пропустим. Пока интересней для меня выглядит твой собеседник.

Итак, кто у нас князь Шереметев? Человек, очень близкий к цесаревичу. Был его адъютантом еще до турецкой войны. С ним же и воевал в составе Рущукского отряда. Очень богат, влиятелен, интригует против Лорис-Меликова. А еще эта его фраза: «нам стоит чего-то опасаться?». Попахивает заговором… Вдруг «мы» — это тайная организация? Нет ли тут связи с моим поручением сыну, великому князю Владимиру Александровичу, о создании частной охраны для семьи?

Глава 4

Я решил уточнить этот момент на ближайшей семейной встрече. На этот раз в Аничковом дворце, у Саши. В том самом, где в будущем разместится Дворец пионеров.

Поехал один. «Женсовет» семьи Романовых продолжал выпускать коготки на ненавистную Катишь. Накануне у Владимира состоялся небольшой бал-маскарад, который с блеском провела его жена Мария Павловна, Михень. Княгиню Юрьевскую пригласить «забыли».

За столом только и было разговоров, что о прошедшем бале. Танцевали до упаду, аж до половины шестого утра, так что за завтраком многие зевали. А молодой Сижик, то есть сын Сергей Александрович, был бодр и свеж. Все делился впечатлениями о веселье и совсем не был похож на того, каким я его видел в 94-м — уставшим от власти, но твердо и непоколебимо занимавшим свой пост хозяина Москвы. А еще удивился, что больная спина не помешала ему всю ночь танцевать. Вот она сила молодости!

— Помнишь, папа, последний свой костюмированный бал, когда ты нарядился Петром Великим и расхаживал с дубинкой? — взахлеб делился он. — Тогда было восхитительно, но в этот раз ничуть не хуже. Михень нарядилась жрицей солнца. Минни была в розовом домино. Саша великолепным гетманом, Леша витязем, Владимир кавалергардом Елизаветы Петровны. А дядя Костя… Ни за что не угадаешь!

Дядя Костя — это мой брат, генерал-адмирал Константин Николаевич. Ответ напрашивался сам собой.

— Моряком?

— Да, моряком Екатерины Второй, — неохотно признался Сергей, разочарованный моей догадливостью.

— Володя, пойдем пошепчемся, — позвал сына, когда закончили с едой.

Мы прошли в комнату, выходящую в Аничков сад.

Я встал у окна, разглядывая играющих в снежки детей в шубках и теплых платках. Их пускали в сад для прогулок с родителями и няньками или боннами. Ярко светило солнце, сугробы рассыпали искры, и, казалось, на улице все дышало грядущей Масленицей. Но на сердце лежал камень.

— О чем ты хотел поговорить, отец? — окликнул меня Владимир.

— Ты подумал над моим поручением насчет усиления безопасности семьи?

— Да! — голос сына был полон энтузиазма. — Поговорил с Победоносцевым. Константин Петрович горячо поддержал эту идею. Он считает, что меры охраны Саши весьма недостаточны. И он же подсказал создать настоящую организацию — Союз «Добровольная охрана».

Бинго! Все, как я и думал. После смерти Александра II эта тайная организация преданных престолу монархистов получила название «Священная дружина». В мою смену все пойдет иначе. Немного усилий, и у меня окажется в руках оружие, чтобы снести Победоносцева. С этим гадом нужно обязательно покончить до воцарения сына.

Слегка резанула досада, спровоцированная случайной оговоркой сына. Охрана у Саши слабая? А что ж вы раньше бухтели, что царь себя казачьим конвоем окружил?

Постарался тут же подавить в зародыше негативное чувство.

— Ты же не будешь возражать? — с легкой тревогой спросил Владимир, почувствовав неоднозначность моей реакции.

Для волнения у него были основания. Каждый офицер или чиновник Российской империи при поступлении на службу подписывал особую бумагу, в которой клялся не вступать в масонские ложи и другие тайные организации. Какая разница, для какой цели они созданы — для личной охраны царской семьи или для заговора против нее. Низя! Точка!

— Это прекрасно, сын, — соврал я, окончательно меняя досаду на радость.

— Не помешаю? — в комнату заглянул Александр, заполнив своим телом дверной проем.

— Нет, заходи. Ты же здесь хозяин.

— Как твоя спина, папа?

— Все прошло. Очень помог массаж. Рекомендую. Продолжаю сеансы доктора Заблудовского.

— Чудесная новость. А Сижику он не поспособствует?

Я вздохнул.

— Нет, Саша, у Сергея все куда хуже. Он обречен на боль и корсет навечно. С костным туберкулезом массаж не справится.

Сыновья досадливо крякнули. Все любили молодого брата и очень за него переживали. Крепкая семья, спаянная, образец для подражания. Ей бы Катю принять, чтобы дальше жить в любви и радости. Но не тут-то было! Не примут. Что-то с этим нужно делать.

— Как дела с проектом Лорис-Меликова? — сменил тему.

— Дважды обсуждали, — откликнулся наследник.

— И как?

— Без принципиальных возражений. Предложено лишь несколько изменений. О количестве выборных от губерний. О представительстве их от Сибири и национальных окраин — от Кавказа и Царства Польского. Этот вопрос оставили открытым. И…

— Что?

— Совещание отказалось включать 10-15 выборных в состав Госсовета, — цесаревич внимательно следил за моей реакцией и поспешил оправдаться. — Ты сам напротив этого пункта поставил знак вопроса.

Я усмехнулся. Конечно, высшая бюрократия не желает делить кресла в Государственном совете с какими-то общественными деятелями. Вполне ожидаемо.

— Ты не сердишься? — уточнил Саша.

— С чего бы? Разве я тебе не сказал, что смотрю на эту историю с большим скепсисом. Как на необходимый маневр.

— Сказал! — он облегченно выдохнул и посветлел лицом.

Его робость выглядела забавно. Все-таки уже давно не мальчик, командовал большой группой войск на войне и последний год активно участвовал в государственной жизни. На медведя один вышел! А тут засмущался.

Я не стал ему говорить, что буквально в считанные дни все кардинально поменяется. Что вот-вот в Петербурге последуют новые взрывы и будет введено чрезвычайное положение. О каких конституциях тогда говорить?

— Саша, представь на секунду, что меня завтра взорвут. Бросят под ноги бомбу, и через несколько часов меня не станет. Что ты будешь делать? Не в первый день, а в ближайший месяц, полгода, год.

Моделирование кризисной ситуации и путей выхода из нее — так это будет называться в будущем.

Ну что ж, посмотрим, что ответит будущий Александр III.

Однако воображение у него серьезно подкачало. Он отвергал саму мысль, что до меня могли добраться террористы.

— Сколько раз Проведение тебя спасало!

— Все мы когда-нибудь умрем, — я плюхнулся в кресло и вытянул ноги. — В меня трижды стреляли, пытались подорвать поезд и столовую в Зимнем. И трудно сказать, сколько еще было попыток, о которых неизвестно жандармам и полиции. Отчего же не предположить, что в следующий раз будет ручная бомба или кинжал, как с несчастным Мезенцевым. Сколько веревочки не вится, конец один.

Мезенцева, бывшего шефа III Отделения Канцелярии Его Величества, заколол мерзавец Степняк-Кравчинский. Убил на улице и сбежал за границу. А теперь пописывает книжонки, в которых славит террор и рассказывает всей Европе, какие чистые души — его подельники, оставшиеся в России. На его счет у меня есть кое-какие задумки, но пока об этом говорить рано.

— Садись, Геркулес, и спокойно поговорим, — «бычком» не назвал, Саша не любил этого детского прозвища.

Старший сын послушно сел, а Владимир, замерший столбом после моих откровений, продолжал стоять.

— Итак, просто представь, что очередная попытка удалась. Я плохо понимаю, почему они так упорствуют, ведь ничего хорошего им не сделал, — позволил себе шутку, чтобы немного снять напряжение.

У братьев вырвался нервный смешок.

— Вероятно, я постараюсь отомстить, — наконец выдал хоть что-то похожее на ответ Александр.

— Намерение понятное, но… — я сокрушенно покачал головой. — Но полагаю, все правительство окажется в таком смятении, что трудно будет ожидать от него толковых действий. Страх и паника — вот что будет. Пойдут разговоры о том, что нужно уступить террористам и дать конституцию, чтобы не потерять тебя, еще не венчанного на царство монарха. Уверен, что найдутся особо одаренные личности, которые начнут тебя специально запугивать. В итоге ты сбежишь куда-нибудь в Гатчину и будешь там сидеть, окруженный войсками, как узник.

— Я?! Сбегу?! — Александр был вне себя.

— Сбежишь, сбежишь, — уверенно подтвердил свое предположение, ибо точно знал, что именно так и случится. — И, как ты сам понимаешь, не сможешь уверенно направить государственный корабль по нужному курсу, ибо страх выест тебе все мозги!

В этом заключалась настоящий сюрреализм — наставлять человека, в теле которого ты побывал, чьи чувства и воспоминания тебе известны. Да, настоящий Александр III все свое правление прожил, испытывая стыд за малодушие, проявленное в марте 1881 года. И мне хотелось его от этого избавить.

Удивительно, но факт — я затеял этот разговор не только ради высших интересов, но и по личным мотивам. Как отец, которым я все ж таки не являлся. Точно так же я не мог себя заставить злиться на Минни за ее выходки против Кати. Ее жертвенность оставила глубокий след в моем сердце. Я испытывал к ней глубокое уважение, хотя видел перед собой совсем другую Марию Федоровну, немного взбалмошную, непоседливую. До чистки картошки ей еще далеко, не нагулялась.

— Саша, я постараюсь в ближайшее время отрубить несколько голов гидре террора. Поставить его в куда более сложные условия. Но и ты не должен сидеть на месте. Займись разработкой личных охранительных мер заранее, назначь ответственных. Чтобы тебя не застали врасплох в страшный момент.

— Мы не сидим на месте! — вклинился в разговор Владимир.

— Не встревай, — резко его одернул, внимательно отслеживая реакцию обоих сыновей.

Она мне ничего не открыла. Точно также, как и изученные ранее файлы памяти Александра III. Для него смерть отца оказалась неожиданностью и большим горем.

Но вопреки этому, во мне набирало силу смутное подозрение. Не существовал ли заговор правых, задавался я вопросом. Или даже несколько. Факты говорили в пользу такого предположения.

Слишком «своевременное» покушение — буквально накануне принятия решения о реформе Лорис-Меликова. Кому выгодно?

Странное поведение столичной полиции и особенно генерала Комарова, его связь с близким к цесаревичу человеком.

Подозрительная осведомленность метальщиков бомб о возможных изменениях маршрута императора в злосчастный день 1-го марта. Они почему-то упорно игнорировали такие улицы, как Садовую и Михайловскую, хотя по ним столь же просто выехать на Невский.

Люди любят говорит о теории заговора с сарказмом, но это не повод утверждать, что заговоры не существуют. Если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят.

— Итак, подытожим. Ты должен в самом скором времени обзавестись настолько надежной охраной, что встретишь мою гибель от рук террористов во всеоружии.

— Нет! — хором вскричали братья.

— Да! — отрезал я. — Что дальше? Какие твои шаги после того, как ты справишься с растерянностью?

Александр замялся. Начал переглядываться с братом. Тот после моей резкой реплики опустил глаза в пол и молчал.

— Если ты хочешь не бояться за свою жизнь, нужен громоотвод, — многозначительно подсказал я.

— Ты о конституции?

— Далась всем эта конституция! Чем больше я читаю и слушаю разговоры на эту тему, тем больше ощущение какой-то комедии. Конституция — это прежде всего гарантия прав и обязанностей подданных. Какие права, если у нас, через двадцать лет после отмены крепостного права, 15-20% крестьян остаются временнообязанными? Но нет же: все подряд говорят «конституция», а на самом деле подразумевают парламентский образ правления. Говорили бы честно: мы, так называемые общественные деятели, хотим принимать участие в решении государственных вопросов. Хорошо, разрешу. Во что все выльется? В верховную говорильню!

— Победоносцев говорит то же самое, — признался Александр.

Ага, вот и вылезли уши Константина Петровича. Значит, я прав. В ближайшем кругу Александра идет обсуждение глобальных вопросов, и кто знает, что еще им в голову придет.

— Какое право имеет обер-прокурор Синода лезть в область высшего государственного управления? — зашипел я. — Его дело — это церковь и все, что с ней связано. Много о себе возомнил.

Александр на мою злую реплику отреагировал ожидаемо. Промолчал, но набычился.

— Вернемся к вопросу о громоотводе. Если учредить в стране парламент под давлением страха перед террором, то она скатиться в анархию. Всегда останутся недовольные. Они начнут говорить: парламент у нас плох, а посему давайте продолжим политические убийства — глядишь, добьемся новых уступок. И так без конца. Снова и снова будут рваться бомбы и трещать револьверные выстрелы.

— И какой же выход?

— Ты мне скажи.

Цесаревич откровенно поплыл, услышав мой вопрос. И не потому, что застал его врасплох. И не потому, что его поразили мои слова о смерти в результате покушения. Все оказалось куда хуже. Он явно был плохо образован. Чему только учил его Победоносцев, которому было поручено подтянуть знания Александра, когда он неожиданно стал наследником после смерти старшего сына Николая?

Он замямлил нечто вроде «оберегать веру отцов, незыблемость устоев», «развивать патриархальные начала русского народа». То есть все та же примитивная формула николаевского царства «православие, самодержавие, народность». Нет, от Константина Петровича нужно избавляться и как можно скорее.

Саша также уверил меня, что продолжит реформы, опираясь на преданных министров. И кажется, верил в свои слова. Как он собрался скрещивать ужа с ежом, то бишь либерализм с консерватизмом?

Не скрестит. Выберет последний. И добьется серьезных успехов.

Вот только теперь мне открылось, что успехи эти не его заслуга. Разве что во внешней политике, где он продемонстрировал много здравого смысла.

И что мне делать? Была изначально мыслишка, что умного учить — только портить. Ан нет, все сложнее. Получается, он удачно подобрал министров. Державники вместо либералов оказались куда ценнее. Взять того же Лориса. Я разочаровывался в нем все больше и больше.

Но не все либералы плохи. Уйдет Милютин — это потеря.

Еще Александр поменяет дядю Костю на Алексея. Эта замена — вообще за гранью понимания. Одни личные мотивы, негодование из-за открытой связи великого князя с балериной. «В Петербурге у меня казенная жена, а здесь собственная», — так любил эпатировать брат знакомых в Крыму. Цесаревич от этого бесился. Ему подобный образ жизни слишком напоминал о долгой связи отца с Долгоруковой. А что в итоге? В итоге пострадает флот.

Хотя... Хотя флот вопреки Алексею все же создали и очень неплохой для своего времени. Так что тут не все так однозначно.

А вот Бунге вместо Абазы, министра финансов, — очень удачный выбор. Хитрого молдаванина будущий император вскоре обзовет государственным вором и поспешит от него избавиться.

Кто еще?

Время Витте придет нескоро, хотя его неплохо привлечь для консультаций по железнодорожным вопросам. Сейчас «чугунка» — это локомотив экономики. И… главная тема для махинаторов всех мастей. Интересно, нынешний министр путей сообщений замазан или нет? Тут стоит покопать, после того как развяжу себе руки с бомбистами.

Краеугольная проблема — это, конечно министр внутренних дел. Лорис что-то бормотал про завиральные идеи графа Игнатьева. Николай Павлович был блестящим дипломатом, на счету которого множества великих побед. Может, он и с МВД справится? Нужно с ним встретиться и плотно пообщаться. Революционеры революционерами, но неплохо бы заняться и ворьем в золоте и орденах. Чувствую, тут такие дали откроются.

Что же касается громоотвода, с ним не все ясно. Взять ту же дореволюционную Думу. Много же она нарешала…

— Папа, ты меня не слушаешь. Дремлешь? Может, приказать принести плед?

— Что? — переспросил я.

— Плед, — повторил Александр.

— Зачем? Я не спал, а думал. Все прикидывал, как тебе помочь. Помнишь, что твой дед сказал мне, когда умирал?

— «Сдаю тебе мою команду, но, к сожалению, не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот».

— Вот и я хочу тебе сдать команду, но только в полном порядке.

— Папа, откуда такие мысли?

— Все под Богом ходим.

Александр и Владимир испуганно перекрестились.

— Наберитесь терпения, скоро все поймете.

Состоявшийся разговор произвел тяжелое впечатление. А тут еще на обратном пути в Зимний натолкнулся на похоронную процессию. Тоже настроения не добавило, хотя зрелище попалось на глаза занятное. Даже попросил кучера не торопиться, чтобы все разглядеть.

Хоронили моряка в больших чинах (заметил на гробе кортик — так и догадался).

Похоронная процессия была обставлена пышно, по первому разряду.

Впереди шли «факельщики» в белых сюртуках почти до пят, цилиндрах и белых же перчатках. Держали в руках фонари, напоминающие по форме факелы.

За ними двигалась нарядно убранная лошадь с плюмажем на лбу, волочившая небольшую тележку. С нее человек, одетый, как и «факельщики», разбрасывал еловые ветви на шестигранные дубовые шашки мостовой Невского проспекта.

По этой рукотворной зеленой тропе двигалась основная процессия — катафалк, оркестр, провожающие, в том числе моряки в форме и те, кто нес шелковые подушки с орденами.

Катафалк с гробом, в черных и серебряных тонах, резной, с богатым балдахином, декорированным парчой и кистями, везла тройка лошадей, с шорами и украшенная в том же стиле, что и первая лошадь.

За ним тянулась длинная вереница карет, которую мы объехали по утопленным в мостовую рельсам конки.

Я перекрестился. Говорят, что обогнать похоронную процессию — навлечь на себя большие неприятности. Черта с два! Неприятности ждут не меня, а тех, кто замыслил меня взорвать.

Ждать, когда сбудется мое предупреждение, сыновьям долго не пришлось. Через два дня, аккурат в середине недели, на Малой Садовой прогремели взрывы.

И понеслось…

Глава 5

В ночь с 11-го на 12-е февраля, когда, как говорят в народе, «все доброе ложится, тогда недоброе встает», группа Судейкина совершила налет на сырную лавку Кобозева.

Они выбрали точный момент, когда копальщики приступили к работе и скрылись в минной галерее. В лавке находилась лишь хозяйка и толстый лоснящийся кот.

Еле дождался Судейкина с докладом. Вместе с ним явился и Плеве. Я просто изнывал от нетерпения, желая узнать подробности, как же все прошло.

Явившийся жандарм выглядел очень усталым — глаза красные, лицо со следами плохо отмытой земли, под ногтями грязь. Правда, успел переодеться в чистую «гражданку». Я ведь запретил шастать во Дворец в мундире, чтобы не засвечивать его до поры до времени.

— Как вам удалось так удачно подгадать момент? — поинтересовался я.

— В окошко подсмотрели, — довольно улыбнулся Судейкин. — Крамольники его тщательно завесили, но маленькая щелочка осталась.

— И что же было дальше, майор?

— Не ждали они нас. Уверовали в собственную маскировку, — продолжил он рассказ.

Его люди выбили два окна и дверь и быстро ворвались внутрь. Тут же скрутили «купчиху» Кобозеву.

Приступили к осмотру.

Лавка состояла из нескольких помещений. В ней ощутимо пахло сыростью. На полках были небрежно разложены головки сыров, на полу кадки и бочки. Деревянная обшивка стены, смотревшей на Малую Садовую, была снята и отставлена в сторону. Под первым от входа окном виднелось пробитое отверстие, а далее темная галерея, обшитая досками. Из нее нестерпимо воняло канализацией и слышались приглушенные голоса.

Судейкин рассказывал сочно, не скрывая подробностей. Немного хвастаясь, немного бравируя. То и дело приглаживал безукоризненно зачесанные назад волосы или трогал кончики лихо закрученных кверху усов — эти жесты выдавали его волнение.

Картина случившегося вставала как наяву. Сумрачное помещение, коптящая керосиновая лампа. Растерянная женщина, слегка косящая глазами, в наброшенном на плечи полушубке, бордовой юбке и пестрой купеческой шали. Ее оборвавшийся крик. Черный лаз, из которого ядрено шибает нечистотами. Тусклый блеск револьверных стволов и отрывистые команды.

— Мы сразу начали стрелять внутрь минной галереи. Нам ответили. Тогда, как и было договорено, унтер-офицер Максимов закинул в лаз два армейских динамитных патрона. Прогремели взрывы. Дом тряхнуло. Мостовая частично провалилась. Из-под булыжника вырвались сливные воды и разлились, образовав лужу. Из лаза тоже плеснуло прежде, чем его завалило. Можно смело утверждать, что все копальщики уничтожены. Кто не погиб от взрыва, те задохнулись, засыпанные землей. Или захлебнулись в дерьме. Под улицей, если помните мой прежний доклад, проходила деревянная канализационная труба. Вот ее взрывом и разорвало.

За окном стучали молотки, и в свете нашего разговора можно было подумать, что сколачивается виселица. Но нет, это всего лишь возводили городок к Масленице. Жизнь текла своим чередом, а я чувствовал глубокое удовлетворение, что идея «мочить в сортире» получила столь зримое воплощение.

— Официальная версия: террористы вели минную галерею под улицей, по которой часто проезжала карета Государя, но что-то у них пошло не так при установке мин. В результате все погибли по неосторожности, — отчеканил Плеве, нисколько не смущенный нашей общей ложью.

Рискованную операцию провела группа Судейкина. Был шанс, хоть и крохотный, что в подкоп уже помещен динамит, и тогда последствия для штурмовой группы могли оказаться самыми трагическими.

Однако Георгий Прокофьевич считал, что мину установят в последний момент, и особо не волновался. К счастью, он оказался прав.

— Сколько копщиков уничтожено?

— Пять человек, включая Михаила Фроленко. Оставшиеся в живых члены ИК теперь голову сломают, гадая, что произошло.

— Что с Тригони?

— Его не было. Удачно все сложилось.

— А «купчиха»? Сильно ее помяли?

— Больше напугали. Мы ее быстренько во внутреннее помещение уволокли. По завершении штурма препровождена в Петропавловку и помещена в одиночную камеру Алексеевского равелина. Опознана осведомителем на очной ставке как Анна Якимова-Диковская. Разыскивалась за устройство аналогичного подкопа в Одессе. Молчит, от показаний отказалась. Кстати, ее косоглазие — результат несчастного случая с первым подкопом.

Я отмахнулся. Лишние детали.

— Осмотр что-то показал?

— Все, как ожидали. Динамит отсутствовал. Бочки, набитые землей. Деревянная перегородка, за которой та же земля. Еще под диваном грунт нашли. Все в пятнах от сырости. Вонь от сыров. Она служила для маскировки.

— Всех участников операции представить к наградам — денежными и медалями, — приказал я. — Подкоп вскрыть. Тела опознать. И сделать официальное сообщение о готовящемся злодействе. Подстегнем уцелевших террористов.

Безопасники закивали, обмениваясь довольными улыбками.

— У тебя все готово? — обратился я к Плеве.

— Так точно!

— Давай!

Прокурор протянул мне красиво оформленный именной указ правительствующему сенату об одобрении мною «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». То есть о возможности введения чрезвычайной или усиленной охраны в отдельных генерал-губернаторствах.

Вторым Плеве мне подал распоряжение Цесаревичу установить в Петербургском генерал-губернаторстве исключительный режим.

Я подписал: «Быть посему» на обоих документах.

С этого момента «положения» обретали силу закона. Руки у моих безопасников были развязаны. Можно было, например, арестовывать подозреваемых на три месяца без наличия нужных доказательств.

Мы специально подобрали этот момент. В любое другое время так называемое «общество» встало бы на дыбы. Но за несколько дней до Сырной недели? Я вас умоляю — все будут думать лишь о том, как петь- гулять-веселиться.

Но только не Лорис-Меликов. Этот сразу взовьется.

— Вячеслав Константинович, — сказал я, возвращая документы Плеве. — Отправляйся к министру внутренних дел и ознакомь с указом и распоряжением. Скажи, что готов его принять в любой момент. А ты, майор, время не теряй. Начинай аресты.

Судейкин азартно потер руки. Он уже в мыслях унесся далеко — на конспиративные квартиры, которые вычислил, пока следил за визитерами сырной лавки. Но ломится наобум не будет. К каждой подкрадется на мягких лапах. Без этих глупостей в духе «Откройте, полиция!»

— Обратите внимание на состояние окон перед проникновением на явки. Могут выставить знак тревоги, если успеют. Какой-нибудь горшок с цветком или приметную тряпку, — подсказал я.

Жандарм с уважениям на меня посмотрел.

А ты думал! Тоже кое-что могу! И не только потому, что смотрел фильм про Штирлица. Насколько помню, народовольцами такие меры практиковалось. Они вообще были весьма искусны в деле конспирации, вплоть до собственного тайного шифра.

Откуда только научились всему? Считается, что все придумал уже арестованный Михайлов. Я лично скорее предположил бы след иностранной спецслужбы, но в будущем это доказать так не смогли.

— Теперь ход за людьми Комарова, — Судейкин не скрывал скепсиса. — Я предупредил генерала, чтобы начинал операцию не раньше пополудни. Тригони первым узнает о случившемся на Малой Садовой. Наверняка к нему кто-нибудь прибежит за советом. Тут-то их и надо брать тепленькими. Лишь бы «столичники» снова не напортачили.

Закончив беседу, я распрощался с безопасниками.

Теперь предстоял обычный рабочий день. Никто с меня обязанностей не снимал, и прервать рабочий процесс из-за контртеррористической операции не вышло.

Первым на очереди был Адлерберг.

Быстренько обсудил с ним церемониальные торжества по случаю 20-летней годовщины отмены крепостного права. Они намечались на 19-е февраля — день, когда Александр II подписал указ об освобождении крестьян. Ожидался большой прием во Дворце и мой выход к народу. На балкон, а не на Дворцовую площадь, к огромному облегчению Ширинкина.

— Саша, меня преследует княгиня Юрьевская, настаивая на своем участии в царском выходе, — пожаловался граф.

Я рассмеялся, живо представив себе такую картину: грузный Александр Владимирович носится по залам Зимнего дворца и пытается прятаться от Кати, а та его неизменно находит. И твердит, дергая за орденскую ленту: «я царица, а значит выйду с мужем к русскому народу!»

— Что тут веселого? — уязвленно спросил Адлерберг. — Протокол…

— Черт с ним, с протоколом! Пусть постоит со мной на балконе.

Граф удалился, шипя как рассерженный гусь.

Я позвал в кабинет военного министра Милютина, а с ним еще одного барона — Эмилия Карловича Шернваля, статс-секретаря Великого Княжества Финляндского.

Мне показалось, что в 94-м постаревший Милютин выглядел бодрее, чем сейчас более молодой. Печать забот, постоянное напряжение сказывались на нем не лучшим образом. Кроме того, его явно беспокоила нога, он на нее с трудом опирался.

А голощекий, как актеришко, и безусый дворянчик шведского происхождения мне сразу не понравился. Был в нем что-то отталкивающее. Какое-то превосходство во взгляде. Или вызов. Еще и морду бреет, гад, вопреки принятой при дворе моде. Впрочем, я бы тоже не отказался, мне пышные баки уже поперек горла — чешутся, заразы. Но приходится терпеть. А этот что, особенный?

Сперва я слушал вполуха, не особо прислушиваясь, весь в мыслях о происходящем на улицах столицы. Еще и повод для доклада был совсем дурацкий — какой-то спор о деньгах для военного министерства. Ничтожная сумма в сорок тысяч марок на покрытие его издержек на делопроизводство финской армии.

Потом вслушался.

— Что?! Какая финская армия?

Милютин ядовито объяснил:

— Ваше величество, проект положения о финляндских войсках составлен без участия военного министерства.

Я пораженно замер.

— Кому пришла в голову такая завиральная идея? Отдельная финская армия — это уму непостижимо!

Барон-докладчик замер, покрылся пятнами.

— Но как же… Вы же утвердили… Временно… на десять лет.

Посмотрел на этого идиота испепеляющим взглядом. Он вообще соображает, что несет? Учить финнов военном делу в составе национальных частей? Или его купили с потрохами Суомилайнены? Или за своих играет? Неужели настоящий Александр пропустил такой бред?

— Никакой отдельной армии! Финнов брать только на флот и в общем порядке. Точка.

Демонстративно взял в руки проект «положения о финляндских войсках» и разорвал пополам.

— Это немыслимо! — разбрызгивая слюну, заголосил Шернваль. — Отставка! Я подаю в отставку!

— Скатертью дорога. Не задерживаю, — кивнул растерянному статс-секретарю на дверь.

Милютин победно осклабился, удовлетворенно затряс чахлыми бакенбардами. Кому-кому, а ему они точно не шли.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не спеши радоваться. Задержись. Сейчас Лорис-Меликов примчится, и будет у нас настоящий концерт. Пошли пока перекусим.

За столом сидели молча, избегая пустых реплик, каждый в своих мыслях. Я — в ожидании новостей от генерала Комарова. Милютин гадал, что случилось такого экстренного. Дамы, Катя и Вава, заметили наше напряжение и не отвлекали пустой болтовней. И даже Милорд, всегда тонко чувствовавший настроение хозяина, уловил, что лучше сейчас не отсвечивать. Улегся у ножек моего стула и не клянчил подачку.

Когда покончили с едой, Милютин, переглянувшись с княгиней Юрьевской, первым нарушил тишину:

— Осмелюсь поинтересоваться у Вашего Величества, чем вызвано ожидание министра внутренних дел?

Я не стал наводить тень на плетень.

— Ночью обезврежена группа террористов, готовившая взрыв на Малой Садовой в момент воскресного проезда моего кортежа. Сейчас по всему городу идут аресты. Я подписал указ о введении в петербургском генерал-губернаторстве положения чрезвычайной охраны.

Катя и девица Шебеко вскрикнули. Жена сжала в пальцах салфетку и смертельно побледнела.

— Господи, я буквально на днях записал в своем дневнике, что в политике царит тишь и пустота, — растерянно пробормотал Милютин. — Граф Лорис-Меликов прибудет просить отставки? Нас ждет крутая перемена государственного курса?

Как и ожидалось, Лорис-Меликов в этот момент был уже во дворце. Отирался с видом нашкодившего пса в моей приемной, делал вид, что разглядывает картины. Что там нового для себя нашел? «Николай Первый въезжает в Вену», «Николай Первый въезжает в Берлин». Крайне содержательная живопись, не оторваться.

Приветствуя меня, Лорис еще угрюмее, чем обычно, ткнулся губами в мое плечо и замер в ожидании дальнейшего развития событий.

— Заходи, — указал я ему на дверь кабинета. — И ты тоже, Дмитрий Алексеевич.

Министры гуськом вползли в мой кабинет с таким видом, будто брели на Голгофу.

Милютин, как я знал, был яростным сторонником либеральных проектов Лорис-Меликова. Еще к ним примыкали Абаза и мой брат Константин. Именно эта группа толкала вперед реформы. Все они дружно подадут в отставку, когда после моей смерти победит партия Победоносцева. Нет, вру — Костю мой сын выгонит еще раньше.

— Ваше Величество! — тут же начал погребальный плач Лорис, не успев упасть в кресло. — Плеве привез мне ваш указ. Надо ли это понимать как отмену всей предварительной работы по привлечению широких слоев общественности к успокоению страны?

— О как ты заговорил! А кто мне вещал в конце января об умиротворении умов?

Лорис-Меликов не нашелся с ответом. Непроизвольно его долговязая фигура согнулась, словно попытавшись уменьшиться в размерах.

Милютин пришел ему на помощь.

— Михаил Тариэлович, давай смотреть правде в лицо. Мы напрасно тешили себя иллюзиями, что крамола подавлена, что прежние злодейские покушения на цареубийство постепенно изглаживаются из памяти.

Министр внутренних дел жалобно всхлипнул и не сказал ни слова.

— Ты, Дмитрий Алексеевич, не в курсе, что две недели назад я предупредил графа о готовящейся на меня атаке? — обратился я к Милютину, игнорируя раскисшего Лориса.

— Нет, — удивился он.

— Предупредил. И кое-какие события в столице подтверждали мою правоту. Полагаю, граф не спешил делиться новостями со своими коллегами. Ни об активности так называемого Исполнительного Комитета Народной воли, ни о затеянной нами битве за умы, ни о сыскных мероприятиях.

Милютин укоризненно посмотрел на Лориса.

Михаил Тариэлович выпрямился, вздернул подбородок.

— Все, указанное Государем, относится к текущей работе МВД, и министрам о сем знать необязательно. Если же толковать в общем смысле, то я полагал необходимым создать известный простор для общественной жизни. Уменьшить полицейские придирки, жандармские облавы. Показать, что мы готовы к послаблениям в политике по отношению к печати, студентам, земству. Все для того, чтобы лишить крамольников народной поддержки, сделать их отщепенцами. Об этом мои коллеги были уведомлены.

— Ну и как? Получилось? — накалил я ход беседы.

— Очередное закручивание гаек в виде указа о чрезвычайной и усиленной охране сведет на нет все мои усилия, — попытался выкрутиться Лорис.

— Это чем же? — чуть не вышел я из себя.

— Как проводить выборы в земствах для особых комиссий?

— Ой ли? Разве Петербург это вся страна? Особый режим охраны будет применен только для столичного округа.

— Исключительные меры воздействуют на народное воображение. Я бы рекомендовал действовать с осторожностью…

— В сложившихся условиях чрезвычайный характер правового регулирования общественных отношений есть объективная необходимость, — отрезал я.

Министры пораженно уставились на меня. Моя лексика стала для них неожиданностью. Логика — тем более.

— Ну правда, Миша, — вдруг поддержал меня Милютин. — Если все так серьезно, не стоит упорствовать. Нельзя подвергать угрозе драгоценнейшую жизнь нашего монарха.

— Ты не понимаешь! — почти взвыл от отчаяния Лорис-Меликов.

Ага! «Вы не понимаете, это другое» — где-то подобное я уже слышал. И оттого окончательно вышел из себя:

— Вы, господа генералы, смотрите на реальный мир сквозь призму навязанных вам смыслов и не видите его. В какое время мы живем! Все, кому не лень, изобретают новые смыслы, объяснения, рецепты, теории, пророчества и вербуют единомышленников. Вот и вы поддались искушению. Очнитесь!

— Я в недоумении, Государь… — растерялся Лорис.

Милютин молчал, напряженно разглядывая портрет Николая I на стене. Его будто загипнотизировали глаза покойного императора.

— Что ж тут непонятного? Сходите в морг и посмотрите на тела погибших террористов, — дал я жесткий совет моим либералам. — Они более чем реальны, хоть и мертвы. Отправляйтесь в Алексеевский равелин и поговорите с арестантами. Быть может, тогда до вас дойдет, что эти господа сотрудничать с вами не желают. И не остановятся.

Я сделал паузу и откашлялся. Обратился к Лорису:

— Знаешь, почему на тебя больше не было покушений?

— Теряюсь в догадках…

— Потому что ты им удобен. Ты создал подполью комфортные условия для организации и пропаганды.

Мои слова прозвучали как оскорбление. Лорис-Меликов побледнел и схватился за воротник мундира.

— Ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

— Мне подать в отставку?

— Несвоевременно!

Услышав такой ответ, генерал приободрился.

Меня так и тянуло сказать про крыс, бегущих с корабля, но удержался. Не хватало еще в столь трудную минуту министерской чехарды в руководстве МВД.

— Если Особое совещание одобрит твой проект — а оно одобрит, — я наложу резолюцию «Исполнить!» Потом вынесем обсуждение на Совет министров. Следом — на Комитет.

С этим спорить Лорис-Меликов никак не мог. Порядок такой.

Он переглянулся с Милютиным. Военный министр послал ему успокаивающий взгляд.

— Какие будут указания в связи с новым указом? — сдался Михаил Тариэлович.

— Начать с разъяснений в печати. И приструнить левых газетчиков, которые тут же начнут эксплуатировать тему репрессий, уверяя, что они приведут к необратимым последствиям. Очень удобная позиция. Если цареубийцы добьются успеха, скажут «мы же предупреждали»! А если победим мы, они и не вспомнят о своих пророчествах.

Лорис-Меликов обреченно вздохнул. Знал, что я прав, что его заигрывания с прессой создали ему непроходящую головную боль.

— Что касается охранных мероприятий, нужно подождать результатов сегодняшних действий полиции и особой группы Судейкина-Плеве, — продолжал я раздавать указания.

— Я надеюсь, что генерал Комаров нас не подведет, — немного заискивающе предположил Лорис.

И снова он не угадал.

Столичная охранка опять «отличилась».

Глава 6

Стоило мне расстаться с министрами, через Ширинкина начали поступать доклады.

Картина складывалась противоречивой.

Волкодавы Судейкина провели несколько очень удачных задержаний. В ходе обысков были конфискованы секретные архивы, нелегальная литература, удостоверения личности, фальшивые паспорта, снимки с печатей присутственных мест и шифрованные записки. Появился шанс выйти на так называемую «небесную канцелярию» — подпольную мастерскую, изготавливающую поддельные документы. А также на «летучую» типографию где-то на Подольской улице.

Крытые возки с арестованными один за другим прибывали в Петропавловку. Алексеевский равелин, в котором недавно содержалось всего несколько человек, включая негодяя Нечаева, быстро заполнялся. Стражники, местные жандармы, тюремные надзиратели — все на ушах. Прихожане-богомольцы, спешащие на службу в собор, недоумевали — что за толчея в Иоанновских воротах?

Вход в тюремный корпус разрешен только по особому императорскому дозволению. Но у Судейкина мой «вездеход», он уже приступил к допросам. И к вербовке. Прикинется сочувствующим революционерам или простаком — лишь бы разговорить собеседника. И обязательно предложит денег и свободу. По принципу «Коготок увяз, всей птичке пропасть». Он мне о своей методе много рассказывал.

— За спрос денег не берут, авось кто клюнет, — майор, не стесняясь, бил по площадям.

Бок о бок с ним работал и Плеве. Брал самых сложных, самых упертых. И колол, пользуясь первым ошеломлением после ареста. Никто пока не поддавался, но Вячеслав Константинович не унывал:

— Мы теперь можем сделать с вами все что угодно, законы нам не указ, — стращал прокурор подследственных и показывал текст «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». — Кончилось ваше время. Не разглядели, что протокола не веду? И о вашем пребывании здесь никто не знает. Умрете — родственникам и слова не скажут.

Каменная келья, где проходил допрос, давила. И мертвая тишина равелина, такая страшная, как в склепе. Только тихий шорох шагов в коридоре, их слышно, когда Плеве прекращал говорить.

Оценив упадок духа подследственного, переходил к увещеваниям.

— Зачем вам, такому молодому, терять здоровье в этих стылых стенах? Начнете сотрудничать, переведу вас в Трубецкой равелин, в теплую светлую камеру. Свидание с матушкой разрешу. Книги. Не стоит упорствовать.

Все эти страсти — игра моего воображения. На самом деле я плохо представлял себе и процедуру допроса, и условия содержания заключенных. Помнил только, что многие из тех, кого не казнили, умерли в тюрьме от невыносимых условий содержания. Насколько невыносимых? Тот же Нечаев, секретный узник № 5, умудрился прожить в Алексеевском равелине около десяти лет. Что-то в корне поменялось после 1-го марта?

«Кстати, там же была какая-то фантастическая история с подготовкой побега, связанная с командой солдат-охранников, — пришло на ум воспоминание. — Надо подсказать Судейкину, чтобы занялся».

— Ваше Величество, — вернул меня в реальный мир флигель-адъютант. — Генерал-майор Комаров прибыл с донесением и просит всемилостивейшего разрешения его принять.

— Ну слава богу! Столько ждать!

В сизом мареве за окном уже истаивало холодное февральское солнце, когда Комаров зашел в кабинет. Один его вид, печальный и робкий, мне подсказал — новости не порадуют.

— Кого упустили? Тригони?

— Желябова! — повесил голову генерал и тут же попытался оправдаться: — Мы точно не уверены, но предполагаем.

Дело вышло так.

Получив наводку на меблированные комнаты и согласовав свои действия с Судейкиным, Комаров подселил к Тригони «соседа». Тот прикидывался отставным флотским капитаном, ходил в морской форме и несколько дней отслеживал визитеров квартиры № 12, пускал по следу филеров да и сам несколько раз преследовал «клиентов».

С его помощью, а также благодаря внешнему наблюдению были зафиксированы несколько контактов одессита в Петербурге. В частности, проследили за одной девушкой лет двадцати, блондинкой, с круглым, как бы опухшим лицом («бархатная шляпка с серым пером, пальто коричневое с отделкой вроде котиковой», — докладывал «капитан»). Филер прошел за ней от Невского до дома в 1-й Измайловской роте, но квартиру установить не смог. Помешал высокий брюнет в очках, беседовавший с дамой на лестнице. Помимо этой особы Тригони встречался с молодым субъектом с грязными руками, похожим на наборщика или кузнеца (личность не установлена). Этот объект изрядно помотал агента по городу.

Все эти сведения Комаров нудно зачитал по бумажке.

— Что с Желябовым, не томи? — не выдержал я.

Комаров снова растекся мыслью по древу:

— Как было заранее договорено, рано утром мы усилили меры наблюдения за квартирой Тригони. Ждали нового визитера, и тот появился около четверти второго пополудни. Тот самый высокий брюнет, которого агент встретил в доме на 1-й роте. Случайность то или нет, но он, по всей видимости, как-то заметил засаду, когда проходил по коридору мимо комнат «капитана». Не став заходить к приятелю, развернулся и бросился наутек. Наша группа разделилась. Одна часть немедленно произвела арестование Тригони, а вторая попыталась перехватить беглеца в проходном дворе. Он начал отстреливаться из большого револьвера марки Смит-Вессон. Тяжело ранил помощника пристава, а дворника Фистулова, бросившегося ему в ноги, пырнул большим ножом. Нож обоюдоострый, английский, с революционным девизом.

Я наградил Комарова недовольным взглядом. Он сообразил, что за словесной чепухой прятаться не стоит, и выложил полный расклад.

— Высокий брюнет выбрался на Невский и взял пролетку. Руководивший операцией подполковник жандармского корпуса Никольский не смог организовать быстрое преследование. Но сообразил отправиться вместе с подчиненными на улицу 1-й Измайловской роты, полагая, что злоумышленник побежит спасать свою сообщницу. Расчет оказался верным. Полицейские прибыли в тот момент, когда искомое лицо подсаживало даму в пролетку. Удрать решил с напарницей!

— И вы?..

— А что мы? Стрелять, коли присутствует дама?

— Ваш высокий брюнет в черном ботинке, вероятно, не обременил себя моральными терзаниями? Стрелять на улице ему ничто не помешало?

Комаров замер, изобразив удивление.

— Про ботинки я не говорил. Как вы догадались?

Я сделал неопределенный жест рукой — мол, не бери в голову. Вот же на нервяке полезли ассоциации!

— Увы, Государь, мы их упустили. Лезть под пули агенты не захотели. Да, злоумышленник открыл сразу огонь, как появилась полиция, и скрылся.

Прям не Петербург, а Чикаго с погонями и городскими перестрелками. А еще робкие сыщики, изображающие из себя галантных кавалеров. Готовый сюжет для блокбастера.

Я наставил на Комарова палец, изображая пистолет.

— Пах! В вас стреляют, а вы терпите?

Генерал поежился и замер в ожидании августейшего разноса.

— С чего вы решили, что вам встретился Желябов?

И в ту же секунду в голове как щелкнуло. Высокий брюнет, девушка с круглым лицом, как у куклы…

— Спутница была невысокого роста? Вы этот момент не озвучили.

Комаров растерялся. Похоже, я попал не в бровь, а в глаз.

— Именно так! Как вы догадались, Ваше Величество?

— Перовская маленькая, почти карлица, блондинка. И сожительствует с Желябовым. На этом основании плюс приметы вы и поняли, кого упустили.

— Ваши дедуктивные способности!.. Великолепный анализ!.. — главный столичный жандарм впал в восхищенное удивление.

То ли наигранное, то ли нет — не поймешь. «Крутит, явно что-то крутит. — пришел я к выводу. — Но из-за оплошки с Желябовым расстроен искренне. Как же, такой повод отличиться!»

— Мы рассуждали в точности также, — заливался соловьем генерал. — Этот Желябов, как и многие другие из их шайки, ведет распущенный образ жизни. Имеет жену, детей, а сам живет с этой Софьей. Он представлял ее в доме на 1-й роте как свою сестру, но все опрошенные соседи были уверены, что они не родственники, а любовники. Люди не слепцы, многое замечают. А после недавних публикаций в газетах об опасности террористов охотно дают показания.

— Тем не менее эту парочку никто не заподозрил ни в чем предосудительным, кроме разврата.

— Увы, они неплохие конспираторы.

Они не просто опытные подпольщики. Они готовят мое убийство. И им удалось скрыться. А это значит… Волки вышли на охоту — вот что это значит. И непонятно, где нанесут удар. Хотя один вариант могу предположить. То самое место, где воздвигнут храм Спаса на крови. Или не воздвигнут, если все сделать грамотно.

Но на помощь столичной полиции рассчитывать не придется. Сейчас я в этом окончательно убедился.

Эта гнида, не моргнув и глазом, откровенно мне врал. Рассуждали они — держи карман шире! Да Перовскую с Желябовым уже арестовывали, их карточки должны быть в картотеке. Зачем столь сложные телодвижения, о которых он мне поведал? Шерлок Холмсы недоделанные! И, кстати, Перовскую именно по карточке моментально найдут после убийства царя. Буквально в считанные дни, как только станет известно о ее роли в покушении. Так что мешает это сделать сейчас? Для кого старается Комаров?

Как узнать? Если ткнуть в очевидное противоречие в рассказе, обвинит агентов, начнет болтать про то, что не хватает грамотных людей.

Подожду.

С трудом сохранил на лице маску недовольного начальника, а не взбешенного и готового пинками выгнать генерала не только из своего кабинета, но и со службы.

— Есть и хорошая новость, — прозвучало жизнеутверждающе. В самой дерьмовой ситуации так умеют вещать только генералы, а в будущем — дикторы телевидения. — На квартире в 1-й роте мы нашли окровавленную рубашку, а на лестнице следы крови. Предположительно Желябов ранен. Скорее всего, его зацепил помощник пристава во время перестрелки во дворе на Невском. К сожалению, точно установить мы не можем. Обер-офицер был доставлен в больницу в бессознательном состоянии.

— Теперь ниточка оборвана, — для вида сокрушался я. — Рана мало что дает. У террористов хватает добровольных помощников среди врачей. Остается надежда на Тригони.

И на Судейкина с Плеве, мог бы добавить, но к чему откровенничать с Комаровым?

Он как-то почувствовал мое отношение. И торопливо добавил:

— Тригони секретно показали осведомителю, и он уверенно опознал в нем лицо, известное в революционных кругах как Милорд. Теперь не отвертится.

Дремавший в алькове ньюфаундленд насторожился при звуках своей клички. Он вскочил, подошел к Комарову и исполнил «прыжок радости» — встал на задние лапы, а передние взгромоздил на генеральские плечи. Не сказав ни слова, жандарм мужественно терпел.

— Милорд, фу!

Как же мне хотелось сказать «фас!»

— Ничего страшного! — заверил меня Александр Владимирович.

— Он испачкает вам мундир.

Я кликнул слугу, чтобы увел пса наверх, в комнаты Кати.

— На чем мы остановились? Тригони…

— На его квартире оставлена засада. Есть шанс, что еще кто-то попадется.

Больше ничего жандарм добавить не смог.

Негусто.

Отпустил его, напутствовав, чтобы шибче шевелил мослами. Не так грубо, конечно, но с намеком на царево недовольство.

Начал анализировать ситуацию и пришел к неутешительному выводу: мое активное вмешательство в ход событий серьезно поменяло историю с покушением. Насколько я помнил, Желябов был арестован буквально за пару дней до взрыва бомб на Екатерининском канале. А теперь он на свободе — жесткий лидер, нацелившийся на мое убийство. Получается, я сделал только хуже? Нужно было дать событиям идти своим чередом и попытаться взять метальщиков на месте преступления?

И да, и нет. Плохо то, что мое послезнание теперь мало поможет. Хорошо то, что подполью нанесен серьезный удар, многие обезврежены, а оставшиеся на свободе будут метаться, совершать ошибки…

В кабинет спустилась Катя, нарядная и радостная.

— Обед готов.

Живот отреагировал на предложение легким урчанием, пришлось его обломать.

— Не хочу есть, — соврал не моргнув глазом и был награжден суровым материнским взглядом С учетом нашей разницы в возрасте это было забавно, я слегка сдал назад. — Пусть позже принесут что-нибудь легкое. И бутылку пива.

— Давай, скажу Степану, чтобы соорудил в камердинерской нечто вроде маленькой кухни. Спиртовка, чтобы быстро разогреть или разжарить… Он умеет, — я помотал головой. — Ты себя в гроб загонишь! — в ее голосе звучала тревога.

— Как раз пытаюсь этого избежать.

— Что случилось? — вспыхнула княгиня.

Я коротко рассказал ей о событиях сегодняшнего дня, опуская подробности.

Дуся спала с лица. Заламывая руки, начала слезно умолять, чтобы я поберегся. Никакой конкретики, сплошные бабские эмоции. Но честные, подлинные. В ее повлажневших глазах металась нешуточная тревога. Мне бы ее успокоить, но сейчас точно не до нее.

— Ступай, Екатерина, в столовую. Мне нужно подумать.

— Зачем ты так меня называешь?

Я погладил ее по плечу.

— Иди!

Оставшись один, подошел к окну. Уперся лбом в холодное стекло.

На Адмиралтейской площади кипела работа. В холодном, зеленовато-белом свете газовых фонарей проступали очертания потешных деревянных теремов с острыми шпилями. Кое-где горели костры, вокруг них мелькали черные тени.

Мысли, что делать с подпольщиками, как противостоять подготовке покушения, буксовали. Но кое-что проклевывалось.

Ключ ко всему не Желябов с Перовской, а Кибальчич. Теперь, когда минная галерея потеряна, у террористов остается только одно — ручные бомбы, которые разработает или уже разработал этот тип.

Талантливейший изобретатель, серб по происхождению — мог бы столько пользы принести приютившему его предков Отечеству. А вместо этого все свои яркие способности он использовал на орудия убийства.

Потом им будут восхищаться, улицы в его честь называть, памятные доски на стены лепить. За какие заслуги?

Гений, гений! В чем гений? Придумал в тюремной камере проект космического корабля! Да, придумал. Неосуществимый проект с билетом для экипажа в один конец. А куда деть, что на Екатерининском канале от его бомб погибнут казак и мальчик-разносчик, а еще двадцать человек получат ранения?

Момент!

Покушению будут предшествовать испытания бомб в пригороде. Они не могут пройти бесследно, кто-нибудь да услышит. То есть нужно обязательно обратить на это внимание моих безопасников. Узнаем о взрывах в окрестностях Петербурга — получим сигнал, что террористы готовы к атаке.

Я отошел от окна и заметался по комнате, упорно стараясь придумать что-то еще.

Не выходило.

Принесли ужин. Расправился с ним, даже не заметив, что ел, и какое на вкус выпитое пиво.

Прилег на кровать.

Как-то сам собой переключился на разговор с Лорисом и Милютиным.

Непростая беседа.

Вообще все непросто. Я поймал себя на мысли, что прежний шапкозакидательский настрой претерпел серьезную коррекцию. Все оказалось куда сложнее, чем себе изначально представлял. Не только поимка преступников, но и политика. Есть множество неучтенных факторов. Что-то я явно упускаю. Знать бы что…

Зевнул до хруста в челюсти. Выпитое пиво дало о себе знать, потянуло в сон.

Отогнал дремотную муть, проложил думать.

Хорошо, допустим, примем проект Лориса. Чем все закончится? Невозможно с уверенностью предсказать, каким путем пойдет страна в долгосрочной перспективе. Осторожные, но поступательные преобразования, предложенные МВД — это правильно или потеря темпа? По-моему, граф до конца не понимает, куда лезет.

Выборы… А ты к ним готов? В том смысле, что если ты власть, то должен их корректировать, продвигать нужных тебе людей. «Карусели», агитация, подкуп избирателей, прямое давление на кандидатов — вот как работает демократия в хваленой Европе и особенно в САСШ. Уж я-то знаю. А что будет у нас? Все бросят на самотек?

И такое проходили. В первой половине 1990-х. Чем закончилось? Кровью и танками. Оно нам надо?

А еще либерализм может привести к подъему национально-освободительных движений на окраинах и внутренним конфликтам. То есть снова к крови. В Польше уже пролилась. Кто дальше на очереди? Кавказ? Финны? Того гляди в Сибири самостийники народятся!

Нет. Если и браться что-то изменить, то нужно начинать с главного. С крестьянского вопроса.

Беда в том, что я в нем как свинья в апельсинах. Общую теорию понимаю, но тут столько всего наворочено за годы реформы! Выкупные платежи, отрезки, недоимки, залоги, цены на хлеб — черт голову сломит. Нужны специалисты. То есть все те же экспертные советы. Почему Лорис прямо не указал, что его «комиссиям» нужно в первую очередь поручить разработку направлений дальнейшей крестьянской реформы? Как довести до конца тот процесс, который Царь-Освободитель запустил ровно двадцать лет назад без одной недели?

Ломал-ломал голову и не заметил, как заснул.

Проснулся довольно рано. Что-то разбудило. Какой-то слабый шум.

С трудом проморгался. Огляделся.

Уже светло. Относительная тишина. На Адмиралтейской все также тюкали топоры. Я так привык к этому звуку, что уже не обращал на него внимание.

Я поднялся и подошел к окну. И замер, покрывшись мурашками.

Снаружи, на подоконной доске, лежал маленький трупик.

Глава 7

Я отпрянул от окна и заорал, призывая слугу:

— Степан! Степан!

В кабинет влетел взмыленный Подтягин.

— Что?! Что случилось?

— В окно посмотри. Видишь? Откуда здесь взялся труп птицы?

Слуга подбежал, замер у подоконника, с ошарашенным видом разглядывая окровавленного мертвого голубя. Подергал окно. Оно было плотно закрыто. Посмотрел на форточку. Оглянулся на меня, будто подозревая, что это я закинул трупик.

— Что ты на меня смотришь?! — взревел в ответ, не скрывая гнева. — Все ночь был в кабинете. Вечером на подоконной доске было пусто. Откуда взялся голубь?

Подтягин испуганно затряс головой, всплеснул руками. Принялся что-то бормотать про чертовщину.

Поднятый мною крик услышала Катя. Прибежала с третьего этажа.

— Это знак! Саша, это знак беды! Срочно зови охрану!

— Тьфу ты! Ты ещё пятницу тринадцатое вспомни! Хм… Кстати, сегодня как раз пятница и тринадцатое…

Дуся меня не поняла, захлопала глазами и продолжила нести околесицу про знаки. Ее лицо, милое и дышащее обычно весельем, исказила гримаса. Из-под личины княгини и без пяти минут царицы проглянула простая русская баба.

Посмотрел на нее с легким подозрением. Как раз из ее комнаты над моим кабинетом можно как-то исхитриться и спустить тушку на веревочке. Непросто, но можно.

— А у тебя за окнами пусто?

Жена ойкнула. Убежала наверх проверять состояние своих подоконников.

— Степан, — дернул слугу, когда Катя испарилась. — Поднимись следом, проверь не открывали там окна.

— Пусто там, — доложил хмурый Степан через пять минут. — И окна заклеены. Если только через форточку. Но это крайне сложно.

— Меня разбудил шум. То есть все случилось, когда было светло.

— Да какому же нехристю могла в голову прийти такая гадость?!

— Какие версии?

— Ума не приложу.

— Вот и я в недоумении. Мистика. Или кто-то осознанно меня пугает.

Последнее предположение не было лишено смысла. Очень ко времени возник мертвый голубь. Сразу после введения чрезвычайного положения в Петербурге. Прилетела ответка от неизвестных сил? Но кто они и как умудрились? Загадка.

С трудом выбросив из головы мучившую мозг тайну, поспешил на завтрак. Степану приказал избавиться от трупика. Как? Что-нибудь придумает, бездельников во Дворце хватает.

После еды углубился в газеты. И понял, что лучше момента для закручивания гаек не нашлось. И дело не во взрыве на Малой Садовой. Все проще. Масленица грядет! И всем не до политики. Леворадикальная печать, конечно, принялась возмущаться, технично «запамятовав» о трагических происшествиях в столице. Правая, наоборот, начала тыкать в Лорис-Меликова, обвиняя его в том, что он заигрался в уступки и дал простор крамольникам. Но и те, и другие писали без огонька, как повинность отбывали. Скукотища, а не передовицы!

— Есть новости от Судейкина? — спросил у дежурного флигель-адъютанта.

— Никак нет!

— А от градоначальника?

— Пока тишина.

Я вздохнул.

— Будут курьеры с докладами, сразу ко мне.

Зашел в кабинет. Убедился, что мертвого голубя убрали. Наверное, через форточку чем-то скинули вниз. Сразу же выбросил его из головы.

Больше часа маялся ожиданием.

Ничего. Словно все позабыли про меня.

Попытался поработать с документами, посмотреть дипломатическую почту, проект договора с Китаем. В голову ничего не впихивалось, строчки расплывались перед глазами. Сегодня по плану два совещания, и откуда зачерпнуть сил, чтобы на них отсидеть?

Съездить что ли в Петропавловку? Это же невыносимо — ждать, ждать, ждать!

— Ваше Величество, — поскребся в дверь Ширинкин, получивший от меня право являться без доклада.

— Что у тебя, Евгений?

— Отчитаться по поручению.

— Ты о чем?

— О штурмовой группе, о снайперах.

Я заинтересовался.

— Рассказывай.

— Может, лучше покажу?

— Даже так?

— Посоветовавшись с дворцовым комендантом, а также с генералом Черевиным из МВД, понял, что нужно создать сводно-гвардейскую роту Почетного конвоя. Особую охранную команду. Отбою от желающих не было. Гвардия прислала самых лучших — обер-офицеров, фельдфебелей, рядовых. Тех, кто характеризуется самым положительным образом и показал лучшие результаты на стрельбах.

— Отличников боевой и политической подготовки? — рассмеялся я.

Ширинкин юмора не понял, а потому добавил:

— Самого благонамеренного поведения.

— То есть непьющих, — уточнил я.

— Так точно! И не замеченных в связях с революционерами. Все командированы под личную ответственность полковых командиров.

— С террористами, Евгений. Забудь слово «революционер». Не нужно врагу подбрасывать положительных баллов.

— Слушаюсь!

— Так что ты хотел показать?

— Роту. Она построена во внутреннем дворе перед главной гауптвахтой.

— Быстро ты, — удивился я. — Молодец.

Ширинкин радостно вспыхнул.

— Кто назначен командиром роты?

— Флигель-адъютант, капитан Богаевский, Иван Венедиктович. Все обер-офицеры будут задействованы как ваши телохранители, а в свободное от дежурства время займутся ротой. Служить будут по полтора года, чтобы не терять навыков строевой подготовки и связей со своими полками.

— Терять навыки? Мы вроде самые что ни на есть боевые задачи хотели поставить перед этой командой.

— Так точно! Но помимо учений солдаты будут задействованы в постовой службе.

— Так, стоп! Почему постовой? Есть же караулы от гвардейских полков. И рота дворцовых гренадеров.

— Позвольте с вами не согласится, Государь, — Ширинкин упрямо тряхнул головой. — Во-первых, предполагаются ваши выезды в резиденции под Петербургом. Другие поездки. Хоть на охоту. Рота будет все время вас сопровождать — пора заканчивать с хаотическим отношением к вашей охране. Непроницаемая оболочка — вот мой идеал. Не парадная служба, а тяжелая, подчас грязная работа.

Он замер, ожидая моей реакции.

— Все правильно! — кивнул я.

Полковник обрадованно продолжил:

— Во-вторых, осмотр мною входов в Зимний дворец вскрыл много фактов небрежения. Особенно в части черных входов для прислуги. Они, несмотря на все меры, принятые после прошлогоднего взрыва, продолжают вести себя безответственно. Бывает, тайком приглашают собутыльников в свои каморки в дворцовых подвалах. Свадьбы справляют. За ними глаз да глаз. А будет бал или еще какая важная церемония. Например, через неделю по случаю годовщины отмены крепостного права. Тысячи гостей! Как за всеми уследить? Считаю, одной Дворцовой полиции недостаточно.

— Вижу, ты все продумал. Изъявляю тебе свою монаршую благодарность!

Ширинкин вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками так, что шпоры зазвенели. Кавалерист!

Впрочем, оно и понятно. Жандармы же исторически произошли из кавалерии, а предшественником ОКЖ были полицейские драгуны, выполняющие схожие функции со времен Петра Великого.

— Ну пошли посмотрим на твоих гвардейцев.

Я был рад до соплей возможности покинуть опостылевший кабинет. Да и стало интересно, кого мне подобрал в охрану Ширинкин. К таким людям нужно с лаской, причем не наигранной, не фальшивой, а искренней.

Сегодня на мне был мундир доблестных финляндцев. Я попросил Степана подать шинель и каску с плюмажем.

Вместе с Ширинкиным спустились в помещение охраны, где недавно встречался с арестованным Клеточниковым. Отдыхающая смена дворцового караула тут же начала строиться.

— Вольно! Отдыхайте, ребята.

Распахнулись большие стеклянные двери, ведущие во внутренний двор.

Дыхнуло морозом.

Я вышел из жарко натопленного помещения на высокое крыльцо.

Ниже с помощью раскрашенных косой шашкой столбиков, соединенных перекладинами, была выгорожена прямоугольная площадка, и стояла будка часового. Рядом колокол. Пост № 1. Финляндец в тяжелом тулупе с поднятым воротником и винтовкой.

— Слушай на караул!

Рота была развернута фронтом к окнам кордегардии за линией столбиков. Построенные в три шеренги солдаты в разномастной гвардейской форме подняли, салютуя, слитным движением берданки с примкнутыми штыками, офицеры — обнаженные сабли. Богаевский, взяв саблю подвысь, подошел с рапортом.

На его груди полный набор орденов, за исключением Георгиевского креста — святой Анны, святого Станислава с мечами, святого Владимира с мечами и бантом. А еще австрийский орден. Боевой офицер, а не паркетный шаркун. Хороший выбор для командира сводногвардейцев.

Я приблизился. Поздоровался с ротой.

Мощное «Ура!» заметалось меж стен внутреннего двора Дворца. Оно не смолкало все время, пока я шел от правого фланга до левого.

— Где квартируют? — спросил Ширинкина.

— Пока в казармах у павловцев. Временно.

— Непорядок. Нужно что-то придумать. И форму ввести единообразную. Что-то неприметное.

Ширинкин и Богаевский смутились. Капитан, явно подбирая слова, осторожно пояснил:

— Солдаты и офицеры не хотели бы терять связи со своими полками. Свою новую службу считают очень почетной, но временной. Так что родной мундир для них важен.

— Подумаю. Роту распустить по квартирам. Офицеров ко мне.

Бородатые фельдфебели с иконостасами из медалей на груди бросились выполнять приказание. Обер-офицеры быстренько построились.

Некоторых я уже знал. Прапорщик Юрьевич, поручики Домерщиков и волоокий князь Вачнадзе, подпрапорщик Савримович — эта четверка ездила со мной на Тихвинское кладбище, а трое первых — в Лисино. Молодые обер-офицеры. И остальные такие же, за исключением штабс-капитанов Миклашевского и Федорова. Эти уже в годах, бородатые, с крестами за турецкую войну. А у Миклашевского еще и медаль за Хиву.

Поздоровался с каждым за руку. Постарался запомнить имена. Это было несложно, память у Александра II великолепная. Я даже припомнил, что встречался с Федоровым в госпитале под Плевной. О чем и сказал.

Штабс-капитан был тронут.

Все были тронуты. Обычно император ограничивался отданием чести. А вот за руку поздороваться — такого не было. Уверен, офицеры потом будут хвастаться этим в гвардейских собраниях и дома.

А что я? Мне не сложно. Меня не смутило название «почетный конвой». Как ни крути, передо мной по сути зародыш ФСО — первая в России силовая структура, в задачу которой входит моя личная охрана. Не отдельные драбанты, а целая рота царевой стражи, способная выполнять боевые задачи. А мне того и надо. В голове уже сформировался целый план, что делать в ближайшее время.

— Господа офицеры, ваша задача подготовить солдат к действиям во внештатных ситуациях, — сразу взял быка за рога. — Хочу поручить вам сложнейшее задание. В кратчайшие сроки, то есть дней за десять, нужно создать боевую группу, способную устроить засаду на террористов. Причем действовать придется в городской черте. Ситуация будет критической. Пленных можно не брать. Главное — избежать потери среди обывателей. И, конечно, среди своих.

Гвардейцы переглянулись.

— Известно точно, где? — по-деловому поинтересовался Богаевский.

— Пока приблизительно. О точном месте вам будет сообщено позже.

Ширинкин вздрогнул. Посмотрел на меня с испугом. Но от вопросов воздержался.

— Значит, засада.

Миклашевский напомнил, что имеет опыт боев в городе. Правда, Хива, которую он имел в виду, значительно отличалась от Петербурга.

Понял, что нужно приокрыть карты, иначе могут быть потери среди солдат и гражданских. Коротко обрисовал, как развивались события на Екатерининском канале. Есть все шансы на то, что встречи с бомбистами-метальщиками в том месте не избежать. Но на моих условиях.

Я как рассуждал? Воскресный развод караулов в Михайловском манеже никто не отменял, как и мое посещение этой процедуры. У Желябова и компании остался только план с ручными бомбами, после того как они потеряли минную галерею на Малой Садовой.

Она теперь временно перекрыта раскопками. То есть закрыта для проезда моего кортежа. Он не может возвращаться в Зимний и по Садовой — после развода она будет забита марширующими батальонами гвардейцев. Остается Итальянская или Инженерная. Если, как в истории с покушением на Александра II, я заеду на чай к кузине в Михайловский дворец, то Екатерининского канала не миновать. А это значит… Все просто — там нужно ставить засаду. И ловить на живца.

— Бомбы, много гражданских, не самая открытая местность, — хмуро перечислил Богаевский и вдруг улыбнулся. — Будем готовиться.

— Вот и славно.

На улицу выглянул Адлерберг.

Желчно, ибо все еще дулся, что не помог ему с деньгами, сообщил, что на совещание о смене руководства в Закаспийской области прибыли цесаревич, великие князья Владимир Александрович и Михаил Николаевич, военный министр Милютин.

— Прощайте, господа офицеры.

Потащился в кабинет.

По дороге обратился к флигель-адъютанту с немым вопросом. Он отрицательно покачал головой. Новостей все не было.

Вопрос, вынесенный на обсуждение, показался мне не особо важным.

Речь шла о замене генерала Скобелева в качестве главного начальника Закаспийского края. Зачем его обсуждать в таком составе?

— Михаил Дмитриевич серьезно болен, поход на туркмен в оазис Ахал-теке пагубно сказался на его самочувствии, — доложил Милютин. — Предлагаю на его место полковника Куропаткина. Отличные боевой офицер и прекрасный администратор.

— Чином маловат, — не согласился Михаил Николаевич и тут же предложил кандидатуру из своих, из «кавказцев».

Завоевание крепости Геок-тепе — не бог весть какое свершение, если хорошо подумать. Какая-то глиняная твердыня в пустыне, пристанище кучки разбойников, терзающих персов. Особых территориальных видов мы не приобрели, лишь дали повод всполошиться англичанам. Несравнимо с покорением Хивы, Бухары, Коканда.

Нефтегазовые запасы? Их открытие — дело далекого будущего.

Скорее Петербургом двигал страх отстать от Лондона в Большой Игре, в колониальной схватке за Среднюю Азию. А теперь и отступать поздно, следовало готовиться к столкновению с бриттами на границе с Афганистаном, поспешить с занятием оазиса Мерв и прокладкой туда железной дороги.

Но я хорошо понимал, зачем так раздули итоги экспедиции Скобелева, почему на него обрушили поток наград — чин генерала от инфантерии и орден Георгия 2-й степени. Пропаганда! Русскому народу подсунули очередного сахарного петушка. Да здравствует Империя, идущая от победы к победе! Слава русскому оружию! В нынешних обстоятельствах, когда общество поражено тяжелым недугом, очень своевременно. И я был бы недотепой, если бы не воспользовался открывшейся возможностью в полной мере.

— Генералу Скобелеву передать от меня ультимативное указание. Немедленно отправиться в Пятигорск и пройти полный курс лечения. Докторам выдать предписание действовать со всевозможной строгостью, опираясь на мой приказ. Знаю я повадки нашего победителя! Начнет вместо целебной водички шампанское в компаниях глушить да по ночам работать. А он серьезно болен, хотя тщательно это скрывает. Мне он нужен живым и здоровым. Поставьте его в известность, что через два-три месяца в Москве мы устроим триумф в честь нашего героя. С максимальной помпезностью! Парад, триумфальная арка, банкет в Кремле.

— Зачем??? — вырвалось у цесаревича.

— Народ любит зрелища.

Участники совещания растерянно переглянулись.

— А что с назначением на место Скобелева?

— Только не Куропаткин, — категорично высказался я.

Не дождется от меня «генерал-отступление» продвижения в карьере.

Собравшиеся видели мое нетерпение, но не догадывались о его причинах. Решили, что случилось нечто важное на русско-китайских переговорах, о которых мне должен был отчитаться Николай Карлович Гирс. Он являлся исполняющим обязанности министра иностранных дел, пока канцлер Горчаков прятался в Ницце от гнева России за Берлинский конгресс.

На докладе будет присутствовать Милютин. Он у императора превратился в «серого кардинала» МИДа, без его участия не решался ни один важный внешнеполитический вопрос. Правильно это или нет, я еще не решил.

Быстро закруглились.

На прощание напомнил сыновьям, что жду всех послезавтра на традиционную утреннюю литургию перед Масленицей, на котором собиралась вся семья. Они ответили мне кислыми взглядами. Ну так понятно: камень преткновения, княгиня Юрьевская, никуда не исчез.

И долго это будет продолжаться?

Александр потребовал указаний для себя как Петербургскому генерал-губернатору в связи с введением положения о чрезвычайной охране. Я попросил набраться терпения. МВД и офис градоначальника спешно готовят инструкции на разные непростые случаи.

Сын принял это как должное. Инструкция у нас, в России, всему голова.

Дела делами, а второй завтрак по расписанию.

Поглощал еду, не замечая ни вкуса, ни страдальческих мин Кати.

Милютин, приглашенный к столу и что-то сообразивший, помалкивал в тряпочку и не лез с разговорами. Обменивался с Гирсом, тоже приглашенным, непонимающими взглядами. Наверное, запишет потом в своем дневнике: «завтрак прошел вяло и бесцветно». Плевать.

— Господа, жду вас через десять минут в своем кабинете, — не став дожидаться кофе, поспешил в свой «офис».

— Ну, есть что-то от Судейкина? — немного запыхавшись, спросил Ширинкина, ждавшего меня в приемной.

— Тишина. От Комарова пришло известие о задержании на квартире Тригони какого-то мастерового.

— Ну хоть что-то. Я буду на своем рабочем месте, — зачем-то оповестил полковника и прошел в кабинет.

Совещание с Гирсом и Милютиным прошло столь же бесцветно, как и завтрак.

Николай Карлович, эта постаревшая копия Клеточникова, то есть такой же бесцветный, только набравший сановного лоску типичный бюрократ, звезд с неба не хватал. Нудно рассказывал, что последние препятствия к заключению соглашения устранены, что китайский представитель готов в понедельник подписать документы.

Я все пялился на его большие уши, пытаясь вникнуть в суть дела.

Речь шла о завершении так называемого Кульджинского кризиса и подписании мирного договора с Китаем. Десять лет назад в Илийском крае, то есть в Синьцзяне, вспыхнуло восстание мусульман против китайских властей. Мы ввели свои войска. Из Пекина последовали протесты. Дипломатические споры тянулись долго, дошло и до ультиматумов и бряцания оружием. Мы даже эскадру свою направили к китайскому побережью, чтобы в случае войны бомбардировать порты. В Петербурге хотели решить дело миром и уступками, наши военные в Туркестане возражали, желали оставить за нами стратегически важный перевал в Тянь-Шане. После долгих препирательств решились на постепенный возврат этих земель без удержания за собой чужих территорий. Но зато получали 9 миллионов рублей серебром и торговые льготы.

Вопрос был весьма важен — что я не помню, что с уйгурами у Пекина будут вечные проблемы? Но сейчас мне было не до мусульманских сепаратистов. Да и быть с Китаем добрыми соседями — это в наших интересах в долгосрочной перспективе.

— Подписывайте, — разрешил Гирсу.

— Мне еще вам нужно доложить о планах военного строительства, — не позволил мне передохнуть Милютин.

Я вздохнул и долго слушал о проектах укреплений Дубно и Киева. Тоже важно, но мысли совсем не о том.

Еле дождался, когда Милютин закончит. Он предвидел споры, возражения, дискуссии.

Мимо.

— Спасибо за отличную работу.

Если министр ждал еще каких-то слов, у меня их не нашлось. Он видел, что я полностью погружен в свои мысли, и поспешил откланяться.

Да уж, террористы скучать мне не дают. Как же хочется побыстрее с ними разделаться и заняться позитивной работой!

Ведь поле же непаханое. За что не возьмись, везде найдется, чем заняться. Главное не распыляться. Бить по направлениям. Собирать команды грамотных спецов, чтобы готовили предложения, что делать. Не мешало бы и Авгиевы конюшни почистить от казнокрадов. И кому поручить? Уверен, вменяемые люди, настоящие патриоты найдутся. Им лишь нужно дать монаршую «крышу» и горы свернут!

Я вздохнул, взял лист бумаги и начал набрасывать план. Постепенно он начал заполняться моими каракулями — мини-схемами, фамилиями и знаками вопроса. Крупными буквами, обведенными в рамочку начертал «Черевин!!!»

Интересно, если мое ближайшее окружение увидит, что я начал фонтанировать идеями, о чем подумает? Что я спятил? А когда увидит, что не желаю их обсуждения в бесконечных совещаниях, советах и комитетах, решит, уверен, что спятили они сами.

За работой не заметил, как пролетело время.

На обед снова не пошел, приказал подать легкий перекус в кабинет. Катя пыталась возмущаться, но была решительно выставлена за дверь. На испуганные глаза лани не повелся, на неприличные предложения ответил смешком. Она ушла сильно подавленной. И задумчивой. Может, сказать Адлербергу, чтобы купил для нее брильянтов?

— Статский советник фон Плеве! — лицо флигель-адъютанта лучилось оптимизмом. Я его сегодня задергал вопросом насчет прибытия безопасников.

— Проси!

На прокурора без слез не взглянешь — выжат как лимон.

— Ну что, Вячеслав Константинович, все трудно? Устали?

— Не то слово! Подвижек пока нет, обрадовать нечем. Судейкин зашивается, не успевая всех допросить. Была у нас надежда, что на самых первых допросах, пока не прошло ошеломление, кто-нибудь из арестованных даст слабину. Но пока не получилось, держатся. Тут ведь как — если сразу наскоком не сломить, приходится подбирать к каждому ключик.

Я разочарованно крякнул.

— У Каменного моста никто не появлялся? Не стали взрывчатку забирать?

— Пока тихо. Лед не тронут. Не полезут в ледяную купель. Им проще новые динамит сделать.

— Да уж! Выпустил господин Нобель джина из бутылки. Напрасно он сделал достояние гласности столь смертельный рецепт. Про Комарова слышали? Про то, что упустили Желябова.

— Слышал. Как ни слышать. Но я бы его особо не ругал. Знаете, в сыскном деле слишком многое зависит от случайностей.

— Не многовато случайностей для столичной полиции?

Плеве повел плечами.

Не стал нагнетать и вываливать свои подозрения. Прокурору и без того нелегко. А я еще его нагрузил. Выдал ему парочку идей для проверки — о возможном заговоре в Алексеевском равелине и о грядущем испытании ручных бомб на городской окраине. А вот фамилии метателей — Русакова и Гриневицкого — называть не стал. В их отношении у меня были свои планы.

Плеве уже ничему не удивлялся. Мои откровения принимал как должное.

— Отработаем, государь. Не сомневайтесь в нас.

— И в мыслях не было, — искренне признался я.

Несмотря на отсутствие результата, настроение поднялось. Проводив Плеве, решил закончить вечер в обществе детей и Кати.

Очень мило посидели. И я остался ночевать в Катиной комнате. Чтобы немного ее успокоить известным способом.

Получилось неплохо.

А утром, когда спустился в свой кабинет, обнаружил на внешней подоконнике очередной трупик.

Глава 8

Растерзанные голубиные трупики продолжали появляться с дьявольской регулярностью. Не только в субботу, но и в воскресенье.

На третью ночь Ширинкин установил в Дворцовом проезде наблюдательный пост, чтобы следить за моими окнами.

Когда рассвело, солдат из сводно-гвардейской роты увидел, как вниз спикировал большой черный коршун. Он приземлился на внешнюю подоконную доску, какое-то время терзал свою жертву, а потом улетел, оставив мне «посылочку» в виде пучка окровавленных перьев и клоков мяса.

Место гнездования коршуна нашли быстро. Он устроился на крыше Дворца, рядом со слуховым окном, из которого постоянно веяло теплом. Там его и подстрелили, не став заморачиваться с капканом. Справился лучший стрелок из только созданной сводно-гвардейской роты. Забрался на крышу, нашел цель, да и бахнул из берданки.

А нечего царский подоконник поганить!

Приказал отправить труп коршуна в Кунсткамеру, когда мой главный безопасник прибыл с докладом-отчетом.

Как птицу не заметили раньше — вот в чем заключалась загадка. Все ж таки не голубок и даже не ворона, кто-то должен был обратить внимание.

Но это ладно, еще можно понять. Куда больше волновала снайперская целкость хищника, выбравшего именно мое окно.

— Степан, — окликнул хмурого слугу, ткнув пальцем в окно, — убери тут все быстро!

Подтягин с глазами по пять копеек после известия о виновнике происшествий засопел и полез открывать форточку.

Ширинкин же был сам не свой. Спал с лица и терялся в догадках. В мистику не верил, подозревал заговор.

— Обычно коршуны улетают на юг зимовать. Иногда остаются, если зима теплая. Но чтобы так целенаправленно! Явно дрессированный, — бормотал он, наблюдая, как Степан через форточку с помощью швабры приводит в порядок подоконную доску.

— Это сколько же времени нужно готовить хищную птицу, чтобы все четко исполнила? — удивлялся я. — Приманили ее чем-то?

Полковника беспокоило другое. Кусая губы, он задал вслух мучивший его вопрос:

— Важнее понять, кому вообще пришло в голову творить такое злодейство? Ведь же вас специально пытались запугать.

Мне нечем было ему помочь. Сам сломал голову, пытаясь найти объяснение.

— Это явно не народовольцы. У этих разговор короткий — пуля, бомба. кинжал. Нет, тут что-то иное. Словно мне послали предупреждение. Знать бы еще, кто…

— Думаете? — усомнился Ширинкин.

— Допускаю возможность.

— Бриться будете? — закончивший с уборкой Подтягин закрыл форточку и замер в ожидании указаний.

— Сейчас подойду, — успокоил слугу и повернулся к полковнику. — Что надумал?

— Запугивание я бы не сбрасывал со счетов, — не унимался он. — Обращусь-ка я к Ивану Дмитриевичу Путилину. Он от дел отошел, часто болеет, но такое дело, уверен, его заинтересует. Вдруг у злоумышленников были сообщники во Дворце? Без них сложновато устроить такую «шутку».

— Это тот, кого называют гением сыскной полиции? Самородком из глубинки?

— Он самый. Начинал с самых низов, часто ходил по краю — правда, не всегда законно — и всегда распутывал сложнейшие дела.

— Интересно было бы с ним познакомиться.

— Озабочусь, Ваше Величество. Только заранее предупреждаю: он старается держаться подальше от политики.

— Разберемся, — распрощался с Ширинкиным и пошел в гардеробную.

Подтягин никак не мог успокоиться. Он не знал, куда деть глаза, воспринимая случившееся как личную обиду, нафантазировал себе выше дворцовой крыши. Так разволновался, что чуть-чуть меня порезал, когда брил.

— Степан, возьми себя в руки! Если меня кто-то хочет запугать, то просчитался.

— Ну как же?! Это ж позор!

— Позор — ходить с порезанным подбородком, — подколол его, когда он обрабатывал ранку квасцовым камнем.

Бедный Подтягин окончательно был добит. Кое-как помог мне одеться.

— Передай Кате, что жду ее в кабинете. И про коршуна ей не говори. Просто скажи, что сегодня трупика не было. Не желаю терпеть бабские сопли. Еще начнет тут пророчества разводить. И сам не вздумай болтать. Знаю я вашу породу — напридумаешь такого, хоть святых выноси!

Степан сердито поджал губы и бурчал под нос о подлейшем святотатстве накануне, затеянно вточь под большой радостный праздник.

— Как думаешь, — примирительным тоном спросил его, — будут в ближайшую неделю чиновники делами заниматься?

— Делами? Упаси бог! Разгуляй же!

«Чувствую, с таким настроением государственная жизнь замрет, и расследование забуксует», — подумал с легким раздражением.

Угадал.

С понедельника под окнами началось светопреставление, воцарился разудалый хаос. Дорогу против Зимнего дворца заполнила непрерывная вереница финских саней, запряженных разукрашенными лентами и бубенцами лошадками, и больших карет, преимущественно с детьми. Они жадно разглядывали красивое и веселое зрелище на Адмиралтейской площади, похожее на большую ярмарку. Сюда даже привозили институток, хотя, убей бог, не пойму, в чем радость смотреть, как другие развлекаются на всю катушку.

В огромной пестрой толпе, запрудившей пространство за моими окнами, активно торговали сбитнем, горячими пирожками и оладьями, разными поделками и, естественно, блинами — прямо с саней и с песнями. Краснощекие бабы весело горланили, не боясь за голосовые связки:

— Ай да блины! Три дня как испечены. А посейчас кипят! Вкусные блиночки! Кушайте, сыночки и мои любимые дочки!

С ними соревновались мужики-разносчики:

— Ну что за блины! И сочные, и молочные, и крупичестые, и рассыпчистые!

Повальное пьянство только начиналось, но все еще впереди — в Сырную неделю, как говорили в народе, «сам бог велел надрызгаться». И подраться!

Люди всех классов и сословий кучковались возле балаганов, слушая «балаганных дедов». Эти отставные солдаты-балагуры с длинной накладной бородой, стоя на специальном балконе, развлекали публику рассказами о своей жизни и двусмысленными непристойностями или вступали в комические диалоги с кем-нибудь из публики.

Рядом с Дедами вертелись пара танцовщиц с ярко нарумяненными щеками. Время от времени из глубины народного театра выскакивали две странные образины, Коза и Журавль. В длинных белых рубахах, с огромными, в сажень шеями, они нарочно пугали детей. У одной бородатая морда с рожками, у другой птичья голова с предлинным клювом.

В народных театрах кто только не выступал — танцоры, певцы, мимы, акробаты, кукольники, канатоходцы, «негры-геркулесы, жонглеры, фокусники. Последние пугали зрителей „рубкой голов с последующим прилаживанием на место“. Представление можно было посмотреть, вертясь на карусели.

Конечно, я был лишен возможности все это увидеть в таких подробностях. О программе прочитал в газетах. А вот из окон третьего этажа, из детской комнаты, глядевший на Неву, можно было рассмотреть и «гуляние под горами», и забеги троек по льду. Народу собралась тьма. С ледяных горок беспрерывно скатывались желающие пощекотать себе нервы.

Мне же не судьба погулять средь честного народа. Всех радостей — поел блинов за завтраком. Разных. Больше всех понравились гречишные. Ажурные и необычные на вкус. Раньше таких не пробовал. Особенно в сочетании с грибной икрой.

Что же касается царской развлекухи, то ее пришлось хлебнуть сполна в среду. Не «Лакомка» — в случае с Юрьевской эта сомнительная опция не предусмотрена, княгиня давно порвала все связи со своей семьей. Вместо поездки к теще на блины мне навязали так называемый Малый выход.

Церемония, символический ритуал, подчеркивающий значимость события, была посвящена 20-летию отмены крепостного права. Думал, ограничусь зачитыванием речи с балкона Зимнего дворца. Но не тут-то было.

— Как ни пригласить ко Двору тех, кто готовил реформу? — разумно напомнил мне Адлерберг. — Если звать почетных гостей, значит, и придворных обойти нельзя. Остается лишь решить, какой делать выход — Большой или Малый.

Выходом при Высочайшем дворе называлось шествие Их Императорских Величеств, с прочими августейшими особами, из внутренних апартаментов в церковь и обратно или, как в нынешнем случае, до балкона, с которого я произнесу речь. На церемонию полагалось являться всем придворным, а также министрам, членам Государственного Совета и Святейшего Синода, знатному духовенству, чужестранным послам и посланникам с супругами и почетным гостям, кому рассылались повестки. Все четко регулировалось просмотренным мною «Положением о выходах при Высочайшем дворе, о входе за кавалергардов, о представлении Их Императорским Величествам, о приглашениях на балы и другие при Дворе собрания и о старшинстве придворных чинов и званий». За его соблюдением следил обер-церемониймейстер князь Павел Иванович Ливен и его помощники, вооруженные особыми тросточками. С их помощью они добывались порядка и тишины — не лупили провинившихся, нет, в пол стучали особым, деликатным образом.

Еле отбоярился от Большого. Это — когда перед членами императорской фамилии шествуют кавалергарды, а позади — статс-дамы. Завершался проход так называемым «безменом», процедурой целования руки императрице. Александр II ее терпеть не мог. Из-за сутолоки и беспорядка, которые устраивали чопорные дамы, чтобы первой пробиться к царице. Поскольку княгиня Юрьевская не коронована, руку ей целовать не по чину. На это и сослался, когда обсуждали с министром императорского двора, как проводить мероприятие.

— Не будем плодить неловкость, — я был непреклонен.

В общем, сошлись на Малом выходе.

Что приятного, затрат на него меньше, хоть и ненамного. Кто-то думает, что прогуляться по залам и позволить приближенным выказать мне знаки почтения, это бесплатно? Как же, держи карман шире. За все приходится платить звонкой монетой. Даже за такую ерунду.

Я немного побаивался. Все эти императорские игры все равно что представление. С большим количеством актеров.

Вернее все участники те же актеры — не только участники шествия, но и собравшиеся. Театр ради театра. Особенно для придворных. Чем ближе они оказались к месту моего выхода, тем почетнее. Зримое подтверждение статуса.

Мне отводилась главная роль, торговать лицом — большего не требовалось, в этом суть одной из главных граней царской работы. Величественно пройтись через несколько залов и обратно, принимая поклоны. Чем их больше, тем крепче трон? Конечно же, нет. Но пустить пыль в глаза — наше все. Монархия жива традициями, и Малый выход — одна из них.

Сходство с театром усиливалось при взгляде на членов Императорской фамилии, ожидавшей начала церемонии в Малахитовом зале. Словно актеры перед началом пьесы, они весело переговаривались, обсуждали свои развлечения на Сырной неделе или случившиеся в городе казусы. Кое-кто из молодых великих князей хвалился, как инкогнито посетил народные балаганы на Адмиралтейской площади. Но стоило князю Ливену запустить процедуру, все как один тут же построились за мной в строгом порядке и нацепили на лица маску торжественности.

Ну что ж, пора на сцену.

Двери распахнулись, стих слабый гул голосов, и я под ручку с княжной Юрьевской двинулся навстречу алмазному сиянию.

Под потолком зала и в следующих ярко горели свечи, разбрасывая световые блики и радужные переливы от хрустальных подвесок. Лак паркета сверкал. Накануне церемонии весь Дворец стоял на ушах, слуги тщательно все вымыли и наполировали.

Я читал, что русский двор имел в XIX веке блестящую внешность, поразившую иностранцев своей пышностью и блеском. Теперь же имел возможность убедиться не только в этом, но и в обратной стороне, которую мемуаристы тактично опускали.

Глаза слепил фантастический поток света и огня — от драгоценных камней, рассыпанных на женских плечах и мужских мундирах. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, топазы и, конечно, бриллиантовые всполохи орденов, диадем и гарнитуров баснословной стоимости. И золото, очень много золота — мундирное шитье, сабли генерал-адъютантов, эполеты…

Да, взор туманила эта мишура, эта ослепительная лучистость, но рожи!.. Боже, какие рожи! Налитые от обжорства, красные от жары и с льстивыми взглядами, за которыми скрывалась скука и настоящие сканирующие аппараты — все подмечающие и очень критические.

Дам было немного, а тех, кто прибыл, нарядившись, как предписано повесткой, «в русское платье», красавицами не назовешь. Быть может, когда-то и были таковыми, но время брало свое. Жабьи подбородки, жирные руки, тусклые волосы. Еще и потом от них ощутимо попахивало. И тем не менее они не особо таили презрение к цветущей Юрьевской, а на меня поглядывали с еле скрываемой ехидцей.

Их спутники из числа высших сановников, камергеров с золотыми ключами в розетке и камер-юнкеров неопределенного возраста, служащих по дипломатическому ведомству и оттого очень гордых собой, склонялись в поклонах, выставляя на показ лысины в пигментных пятнах. Эти вели себя сдержаннее, хорошо прятали за показным равнодушием свое отношение к происходящему. Им было за что меня ненавидеть в этот знаменательный день. Любого возьми и обнаружишь земельные владения размером не меньше десяти тысяч десятин. Годовщина отмены крепостного права, вы серьезно? Да мы почти всего лишились, оставшись без рабов! Чуть не потеряли свое привилегированное положение! Вот что говорили их глаза, в которых случайно проскальзывали злые огоньки.

Концертный зал, Николаевский с одними военными, зал Петра Великого, где меня приветствовали дипломаты, Гербовый, Фельдмаршальский… Я двигался неторопливо и думал о том, что этот прием — не только празднование юбилея реформы, но и напоминание о её неоднозначных последствиях. О том, что, как всякий крутой общественный перелом, она не могла пройти безболезненно. О том, что 19 февраля 1861 года решило одну проблему, но создало десятки новых. О том, что навязанный государством компромисс не удовлетворил ни помещиков, ни крестьян.

Последних особенно. Я помнил, как в Лисино прорвало людей, когда пошел честный разговор. И не забывал о том, что, если отбросить все частности, именно аграрный вопрос похоронил Империю.

Я оказался в теле Александра II, когда старая Русь активно вымирала, а новая только зарождалась, причем в довольно уродливых формах. Мне безумно хотелось задать иное направление этой новой Руси, но как это сделать, понимал плохо. Исторический опыт подсказывал: проникновение капитализма в деревню не проходит без острейших социальных конфликтов. Как их сгладить — вот вопрос вопросов!

Балконные двери торжественно распахнулись словно сами собой. Мы с Катей шагнули в морозную стынь. Но прежде слуга накинул ей на плечи шубку. Я же с шинелью заморачиваться не стал, вышел как был, в мундире, рискуя подхватить простуду.

Дворцовая площадь была заполнена почти до отказа. Даже решетки вокруг Александрийского столпа не видно, как и часового из дворцовых гренадеров — одна лишь высокая медвежья шапка, расшитая золотым галуном, торчала над простецкими треухами и малахаями. Тысячная толпа повалилась на колени при моем появлении, выражая верноподданнические чувства. Это многолюдье дорогого стоило.

Вон, еще кто-то бежит из опоздавших, поскальзываясь и размахивая руками. Таких немало. Десятки. Не может такого быть, чтобы их полицейские силком согнали.

Что привело сюда этих людей, заставило по своей воле на время оторваться от гуляний на Адмиралтейской площади? Природный монархизм? Праздный интерес, желание поглазеть на своего Государя? Или ожидание чего-то великого — например, публичного обещания конституции, о котором только и разговоров последнее время?

В последнее я совершенно не верил. Большинство на площади составляли вчерашние крепостные, которые после реформы валом валили в крупные города в поисках работы. В столицах — что в Петербурге, что в Первопрестольной — уже складывались региональные группы «отходняков», зарабатывавших трудовую копейку в городе, но связи с деревней не терявших. К примеру, в Москве ярославцы оккупировали рынок труда в ресторанном бизнесе, а в Питере финны подмяли под себя дешевые городские пассажироперевозки. Какое дело им, этим простым трудягам, до конституции? Был бы хлеб дешевле, а исправник или околоточный не таким хапугой — вот и все их желания.

Мелко? Как бы не так! Если ничего не делать с подобными «мелочами», дети и внуки этих мужиков в 17-м году следующего века придут на эту площадь с винтовками в руках и скажут тем, кто сейчас мечтает о конституции: «Кончилось ваше время!»

Под влиянием этих мыслей взял да и внес изменение в свою речь. Ее подготовило министерство Императорского двора совместно с МВД, умудрившись совершенно выхолостить живую мысль. Не дай бог, прозвучит намек, подтверждающий слухи о новом договоре царя с народом. Общие фразы, бла-бла-бла. Великое свершение, покончили с пережитками старины, подарив крестьянам личную свободу, и все в таком духе. В итоге, я не выдержал и понес отсебятину. О том, что пришла пора завершить начатое. О том, что потребую от правительства в кратчайшие сроки отменить временнообязанное положение бывших крепостных и перевести оставшихся на выкуп. Отменить подушную подать, заменив ее правильными налогами. И придумать меры борьбы с крестьянским малоземельем.

Всего несколько абзацев, но даже это вызвало у стоявших рядом со мной легкую оторопь. Но большинство толком ничего не поняло. Огромная толпа, стоявшая на Дворцовой площади и внимавшая выступлению царя с балкона, ни черта не слышала. То же самое и с вельможами, толпившимися в залах. Завтра и те, и другие прочтут в газетах.

Двинулся обратно, оставив за спиной ревущую от восторга площадь.

Процедура с поклонами повторилась.

Мне попался на глаза благообразный старичок Кавелин, президент Вольного экономического общества. Один из немногих творцов реформы, доживший до ее 20-летнего юбилея. Его голос о выкупе государством крестьянских наделов был если не самым первым, то одним из первых. Он не служил и придворным чином не обладал, на торжество был приглашен в качестве общественного деятеля. Заметно полысевший, с купеческой бородой, в мешковатом костюме и очках, он выглядел среди роскошной публики в дворцовом зале как белая ворона.

Я подошел к нему, поздоровался.

— Рад тебя видеть в здравии, Константин Дмитриевич, — старик был тронут таким знаком внимания и сразу прослезился. — Как оно вам, реформаторам, теперь видится через двадцать лет? Сильно мы напутали тогда?

— Помереть не померли, как пророчили некоторые, — тут же оживился Кавелин и перестал шмыгать носом. — Не читайте, государь, газет. В них пишут о деревне те, кто ни бельмеса не смыслит в сельских делах. Их послушать, так все у нас ужасно. Хозяйственная разруха и оскудение. Помещики, лишившись даровых рук, побросали свои поля. А крестьяне, темные и неразвитые, привыкшие работать из-под палки, поголовно тунеядствуют, работают спустя рукава, пьянствовуют.

— А это не так? Кому тогда верить?

Кавелин снял очки, протер слезящиеся старческие глаза и бодрым тоном возвестил:

— Ежели все так плохо, то откуда взялось зерно на экспорт?

Я чуть-чуть рассердился:

— Не доедим, но вывезем — слышал такой лозунг?

— Слышал, хоть и в иных выражениях, — вздохнул Кавелин, возвращая очки на нос. — Не хватает мужику поддержки при всяких невзгодах. Раз государство взялось дела в деревне устраивать, стало быть, и помогать должно.

— Как помогать? — спросил в лоб в поисках конкретики.

— О том нужно сведущих людей спрашивать, а не слушать прожектеров из МВД.

— Ты на реформу графа Лорис-Меликова намекаешь?

— Именно так. Путаница у него в голове великая. Конституция как равенство всех сословий перед законом — то для нас вещь нужная. А парламент? Поведемся на подражание Западу, получим чиновничье всевластие, кукольную комедию вместе представительского института, а мужику лишний раз докажем, что справедливости нет.

Однако есть еще порох в пороховницах у старикана. Эка он правду-матку режет.

Мы зацепились языками и немного заспорили. Кавелин — тот самый, которого, было время, чуть ли не объявили рупором западников — уверенно мне доказывал, что принцип разделения власти есть обман, а его осуществление отдаст эту власть в руки камарильи, составленной из элиты общества. Из тех, у кого деньги и политический вес. Народ при этом сможет взаимодействовать с монархом только через эти группы.

— Введение конституции закрепит разделение властей и позволит дворянству и связанным с ним банкирам захватить руководство страной. В итоге, получим социальную революцию, — пророчествовал он.

Сперва в первом, а следом в других залах поползли шепотки. Блестящие кавалергарды, сверкая лысинами и беззубыми ртами, трясли бакенбардами разной степени пышности и клочковатости, выражали недоумение задержкой. Им не терпелось вернуться домой и засесть за праздничный стол, блины икоркой украсить, утробу дорогим вином приласкать. Тещи опять же заждались, не всем так по жизни повезло, как некоторым. А тут царь вздумалось лясы точить с не самым важным гостем. Непорядок! Сколько нам еще потеть в золотым шитьем расшитых мундирах? Вы бы, государь, быстренько дошли бы до Малахитового зала, приняв наши поклоны, а там делайте, что хотите, — читалось в их глазах.

Тьфу на вас!

Мне хоть в петлю лезь, но нужно что-то придумать с крестьянским вопросом. Бессмысленное занятие — объяснять собравшимся дуболомам, что их внукам придется зубы положить на полку, а то и с жизнью проститься. Они скорее поверят пустой риторике Победоносцева, чем предупреждениям неглупых людей, коих в Отечестве родном хватает. Как верно пел мой любимый бард, «ясновидцев — впрочем, как и очевидцев — во все века сжигали люди на кострах». Тщетно рассчитывать на помощь тех, кто отирается у трона.

Кавелин уверенно агитировал за сильную власть, где все три ветви — законодательная, исполнительная и судебная — объединены как один кулак.

Я кивал в ответ, в принципе с ним в душе соглашаясь — русская пародия на парламентаризм никогда ничем хорошим у нас не заканчивалась. Но из головы не шли другие его слова.

— Ты сказал, что совета нужно спрашивать у сведущих людей. Да где ж их взять?

Кавелин замер, поколебался и ответил:

— Об этом спросите у Николая Павловича Игнатьева. А еще почитайте тома «Отечественных записок» с «Письмами из деревни» господина Энгельгардта. Зело полезное чтение. А еще лучше поговорите с ним. Если, конечно, смените гнев на милость и отмените ваш приказ о высылки ученого из Петербурга.

— Игнатьев и Энгельгардт, говоришь? — переспросил я, уже внося мысленно изменения в график первой недели Великого поста.

Первое марта все ближе и ближе, но сидеть и ждать у моря погоды уже выше моих сил. Пора хоть что-то сделать полезного.

Тем более что у меня есть целый план, продуманный, комплексный, хоть и постоянно корректируемый по мере поступления новой информации.

Но повторять суету, устроенную мной в роли Александра III, я не хочу и не буду.

Глава 9

Раз! Еще! Еще!

Теперь правая нога. Обхватить ладонями и тянуть согнутую в колене ногу влево, насколько возможно. В три захода. Разработка подвижности тазобедренного сустава.

Лежа на спине, я занимался лечебной гимнастикой. Восстанавливал мышечный корсет. Без резких рывков. От простого к сложному. Не жалея себя. Будто уже всех победил и собрался жить долго и счастливо.

Пот заливал шею, ночная рубашка промокла вдоль хребта.

Раз! Раз!

Лишь бы слуга Степан доктору Боткину не настучал. Выдаст мне профессор на орехи за несанкционированное самолечение.

Или одобрит?

Проверять не буду. На всякий случай. Чтобы не сверлил мне мозг. Лучше его спрошу, какие шансы были выжить с точки зрения современной медицины у папеньки, у Николая I. И у Петра Великого.

Так, с прицелом на будущее. Вернее, на прошлое. Уверен, что цикл перерождений не остановится на Александре II.

Раз! Раз!

Физические упражнения не мешали мне думать. Из головы не шла история с коршуном.

Вчера вечером Ширинкин привел ко мне Путилина, совсем не старого, как думал, чуть за пятьдесят. Внешне привлекательный (с густыми бакенбардами, куда ж без них?), обладающий внутренней силой и внимательным взглядом, сыщик производил в то же время впечатление до крайности изможденного человека. За его плечами сотни раскрытых преступлений. Убийцы, фальшивомонетчики, дерзкие воры. Уголовному миру он внушал ужас.

— Я не щадил своих сил для оправдания важного назначения сыскной полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье постоянному испытанию, — пояснил мне Иван Дмитриевич с явным малороссийским акцентом и малороссийским же лукавым добродушием. — Удаление из общества вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами, не могли быть мною достигнуты без явной опасности для жизни и без крайнего напряжения физических и нравственных сил. Укатали Сивку крутые горки.

Он, безусловно, волновался, но хорошо это скрывал. На прямой приказ заняться делом об осквернении царского подоконника тут же ответил согласием.

— Интересная случилась история. Усматриваю в ней вызов собственным умственным способностям. Конечно, можно все списать на случайность или, тем паче, на сверхъестественное, но… — Путилин замялся.

О-хо-хо! Знал бы этот суперпрофессионал, как много чудес меня окружают.

Я ободряюще улыбнулся.

Ширинкин меня поддержал, поощрительно взмахнув рукой:

— Не журитесь, Иван Дмитриевич!

— Мне понятна вся деликатность вашего поручения, Ваше Величество, — вздохнул он. — Довелось мне, как вам, наверное, ведомо, заниматься изобличением и поимкой убийц австрийского военного атташе князя Людвига фон Аренсберга, так что с высшими сферами отчасти знаком. Однако ж в том деле виновными оказались кухоный мужик и его приятель, а здесь, в Зимнем дворце…

— Забудь про дворец, Иван Дмитриевич. Делай свое дело так, будто позвал тебя простой купец. Пусть хоть мои ближайшие родственники окажутся замешаны, я хочу знать ответ.

Другой бы на месте сыщика разинул бы рот от таких предложений, но Путилин сохранил спокойствие.

— Государь, мой опыт подсказывает, что тут не обошлось без добровольных помощников, хорошо знающих ваши привычки и расположение окон. Как заставить коршуна лететь с добычей на конкретный подоконник? Совершенно очевидно, что там поместили приманку с сильным запахом. Например, кусочек снулой рыбы. Не обязательно, чтобы она осталась. Главное, чтобы запах сохранился. Вы позволите мне осмотреть окно?

— Действуй!

Путилин вскрыл оконные фрамуги, внимательно изучил подоконную доску и, ожидаемо, ничего не обнаружил. Но его это не обескуражило.

— Состояние вашего окна свидетельствует, что его открывали довольно давно. По моему разумению, приманку каким-то макаром спустили сверху, из комнат княгини Юрьевской.

Я поморщился. Такое предположение сразу пришло мне в голову. Допускал, что Катя, маниакально озабоченная моей безопасностью, могла устроить подобную глупость в расчете на то, что я испугаюсь, не посмею и носа показать из Дворца.

Мои участившиеся выезды сподвигли? Вариант. Княгиня, супруга императора, древний род… Ну и что? Русские бабы, хоть княжны, хоть мужички, вечно в мистику с головой ныряют. Знахарки, колдуньи, предсказатели — женский пол наш хлебом не корми, дай заглянуть за горизонт неизведанного, за калинов мост. В гости к бродницам, Живе, Мокоши. Да хоть в зеркале суженного разглядеть. Иголку в дверной наличник воткнуть. Прядь тайком на пуговицу накрутить. Все так. Но как справится без помогаев? Где она нашла таких сообщников? Это же целый заговор!

Сыщик оценил мое замешательство по-своему.

— Ваше Величество! Я пообщаюсь с вашим слугой и с прочей челядью, допущенной в жилую часть Дворца. Господин полковник мне поможет, мы уже договорились, — он кивнул на Ширинкина. — Что же до членов вашей семьи, их пока трогать не стану. Есть куда интереснее ниточка. Сам коршун. Поспрашиваю орнитологов, любителей охоты с ручной хищной птицей. Что-нибудь да всплывет…

Я оборвал воспоминание и проделал последнее упражнение. На часах было почти восемь, и мне следовало торопиться. Сегодня воскресенье, последний день Сырной недели. В преддверии Великого поста намечено семейное мероприятие, святая обедня и совместное принятие Даров причастия — не в Большой церкви, а в Малой, Сретенской.

— Степан! Мыться и одеваться!

Без четверти девять княгиня Юрьевская с сыном спустились ко мне. Все вместе мы направились в Эрмитаж.

— Где дочери? — спросил у Кати.

— Их приведет Вава.

У входа в домовую церковь нас уже ждали великие князья Александр и Владимир с супругами, одинокий Алексей, юные Константиновичи, долговязые и худые как жерди, а также некоторые приближенные. Все женщины, включая Катю, были в белом и с непокрытой головой, как того требовал греческий православный обряд. Лишь Михень, жена Володи, выделялась своим нарядом. Как лютеранка, она не будет допущена к причастию, но присутствовать обязана.

Мы обменялись поздравлениями. И, как принято в прощеное воскресенье, попросили друг у друга прощения.

Прошли в церковь. Здесь, под плоским плафоном с изображением Сошествия Святого духа, в роскошном барочном интерьере, нас ждал священник в полном богослужебном облачении, и я с радостью узнал моложавого отца Янышева. Того самого, кто меня причащал перед смертью в роковом 94-м году в Ливадии.

Войдя в священную пределы, члены императорской фамилии встали справа от меня, а княгиня Юрьевская и ее сын слева.

Началась служба.

Потом приступили к причастию.

Вот тут случилась заминка. Я подошел к ограде священного престола и ждал, что отец Янышев подаст мне Дары. Но он замер. Пришлось срочно копаться в памяти Александра Николаевича.

Ответ был найден. По своему сану помазанника божьего и «внешнего епископа Церкви» я должен был своими руками брать с престола Дары, пройдя через царские ворота. То есть причащаться как священник в алтаре Телом и Кровью Христовой.

Испытывая серьезную неловкость, я это проделал — похоже, довольно неуклюже. Вышел и встал рядом с княгиней Юрьевской около иконостаса. Скосил глаза на родню — ничего не заметили?

Им было не до меня. Они получали причастие в обычном порядке, из рук священника.

Больше всех был воодушевлен цесаревич. Он буквально расцвел, в то время как Михень держалась в сторонке с постной миной. Та еще заноза!

В домовую церковь забежали девочки — дочери Оля и Катя. Я взял их по очереди на руки, чтобы помочь им дотянуться до святой чаши.

В этот момент в храм вошел брат, великий князь Константин, наряженный в мундир темно-зеленого сукна, и всех поздравил.

— Отрадно видеть, Государь, выражение блаженства на твоих чертах!

Вот уж не думал, что он настолько набожен. Впрочем, все это напускное. Открыто живет во грехе с балериной, а законную называет «казенной женой» — точно не святоша.

По завершении обедни мы гурьбой отправились в Желтую комнату, расположенную напротив моего кабинета и выходящую окнами во двор Зимнего дворца. Там был сервирован семейный завтрак.

В прошлом году этот зал немного пострадал после взрыва Степана Халтурина, но его давно привели в порядок. Мой выбор помещения для совместной трапезы таил в себе намек родне, напоминание, что нельзя забывать о неустраненной угрозе.

Кажется, мимо — никто и не вспомнил. До чего коротка человеческая память! Или это издержки воспитания?

Стол ломился — как-никак последний день сыропустной недели. Повара расстарались, перемены следовали одна за другой.

Все радостно обсуждали минувшее масленичное веселье.

Владимир хвастал, что стал чемпионом семьи по поеданию блинов. Алексей не спорил, но кто-то озвучил подозрение, что младший брат Куксу перещеголял.

Все шутили над синяком Марией Федоровной. Она так отчаянно скатилась с ледяных гор в Таврическом саду, что умудрилась расшибиться.

Константин, большой любитель музыки, исполнил за столом отрывок из «Песни Еремки» из оперы «Вражья сила»:

— Велики мои проводы

С бородою кудельною,

С головою похмельною,

С кафтанами пропитыми

Да с носами разбитыми…

Широкая Масленица!

— Браво, дядя Коко! — захлопали сыновья и невестки.

— Если заслужил награду, угостите меня еще порцией ракового плова, пока Кукса все не съел, — подколол брат Володю.

Сын вспыхнул, ожёг Константина ненавидящим взглядом. Но и скосил глаза на сервировочный стол, где слуга раскладывал по тарелкам порции риса, помещенного в раковые панцири и украшенного кусочками раковых шеек.

— Плов однозначно хорош. Думаю, всем хватит, — поспешил я разрядить обстановку.

— Ты поедешь на развод в Михайловский манеж? — поинтересовался наследник.

— Думаю, сегодня пропущу.

Юрьевская, взмахнув пушистыми ресницами, бросила на меня благодарный взгляд. Родня отреагировала на мои слова равнодушно. Будто по столице не ходили слухи о возможном покушении. Будто я не говорил сыновьям, что серьезно озабочен. Каменные истуканы!

Все, кроме брата.

— А следующий? — с легким напряжением уточнил Константин, поправляя очки на носу. Он был близорук и очень этого стеснялся.

Следующий развод должен состояться в страшный день 1-го марта. Во мне вспыхнуло подозрение.

«Почему он спросил? Почему?!» — молнией пронеслось в голове.

— Возможно, поеду, — уклонился от прямого ответа.

— Очень тебя прошу!

Неожиданно. Меньше всего я ожидал от брата, самого яростного сторонника либеральных реформ в России и одного из столпов империи Александра II, участия в заговоре против меня. Особенно сейчас, когда мною формально поддержан доклад Лорис-Меликова. К тому же, брат прекрасно знает, что цесаревич его терпеть не может и поспешит от него избавиться, как только окажется на престоле.

— Дмитрий будет в первый раз представляться «на ординарцах», — объяснил свою настойчивость брат.

Я выдохнул, поразившись, какие порой неисповедимые пути ведут к судьбоносной точке. Подумать только — мой брат, моя верная опора, имел свой маленький интерес в роковой поездке настоящего Александра II в Михайловский манеж. Наверное, и в реальной истории попросил брата оказать любезность сыну. Кто знает, быть может, именно эта просьба убедила императора отправиться на развод вопреки просьбам тех, кто предчувствовал беду?

Катя с укоризной посмотрела на брата, а я с интересом — на смущенного племянника. Юный Дмитрий Константинович покраснел и уткнулся в тарелку.

Рядом с ним сидел его брат Константин, красавчик с выразительным глазами, выдававшими чувственную натуру.

— Как твои поэтические успехи, юноша? — спросил у будущего знаменитого поэта из дома Романовых, который будет скрываться под псевдонимом «К.Р.» Правда, я не знал, афишировал ли он уже свою страсть.

Оказалось, что нет. Юноша вспыхнул:

— Так хочется опубликоваться! Но папа не одобряет. Он человек старого времени и своих взглядов переменить на новый лад не может.

— А ты рискни. Может, прочтешь нам?

Меня поддержали. Сыновья загомонили:

— Давай, Косточка! Блесни!

Константин покосился на отца, по-своему оценил насупленное выражение на некрасивом лице генерал-адмирала. И с вызовом продекламировал:

— Задремали волны, Ясен неба свод; Светит месяц полный Над лазурью вод.

Серебрится море, Трепетно горит… Так и радость горе Ярко озарит.

Я смотрел на Костино вдохновенное лицо, и к горлу подкатывало ком. Очень скоро он заслужит прозвание баловень судьбы. Да, ему и вправду повезет. В смерти. Он умрет до революции, и не увидит, не узнает, как в Петропавловке расстреляют его брата Дмитрия и кучу других родственников.

— Чудесно! — первой откликнулась Катя. — Непременно нужно положить эти трогательные строчки на музыку.

— Баловство! — раздраженно буркнул брат. — Не стишками баловаться, а преданно служить — вот удел великих князей!

— Но это столь невинное увлечение! Право слово, стоит ли…

Катя осеклась, произнеся эти слова. Прозвучали они в высшей степени бестактно и были встречены холодным молчанием. А Костю-старшего так передернуло, он так посмотрел на мою супругу, будто отдал приказ: «Заткнись!»

Я сперва не понял, но быстро догадался. «Невинное увлечение»! Ха-ха! В этой фразе можно при желании считать намек на увлечения другого рода. Вовсе не невинные. На те, к которым склонен старший сын Константина, Николай. Этот шельмец умудрился ободрать бриллианты с семейной иконы, чтобы сделать подарок американской танцовщице Фанни Лир. Скандальная вышла история, до полиции дело дошло. И она же фактически похоронила брак моего брата.

Мы, Николаевичи, еще те ходоки. Все не без греха, за исключением брата Михаила. Этот — кремень. Или подкаблучник?

Ох уж эти семейные тайны! Скелеты в шкафах, от них никуда не деться даже императорской фамилии. Взять хотя бы другого брата, Николая Николаевича Старшего, в кратчайшие сроки погубившего свою репутацию победителя в турецкой войне, на которой он был командующим.

Хорош наш победитель. В 1880-м году у него обнаружилась злокачественная опухоль в деснах, что повлияло на его поведение. Эксцентрические выходки, вплоть до обвинения в измене собственной жены, прикованной к инвалидному креслу, и изгнания ее из собственного дома. Даже драгоценности отнял, негодяй! Расточительность, дошедшая до закладывания в залог Николаевского дворца. Темная история, связанная с интендантскими поставками в армию во время турецкой войны. Требования вернуть в Петербург высланную в Прибалтику балерину-любовницу. Он так измучил настоящего Александра своими выходками, что его попросили с поста командира гвардии и отправили за границу «на лечение».

— Скажите мне, хоть кто-нибудь из вас читал «Письма из деревни» Александра Николаевича Энгельгардта? — спросил я, пытаясь сменить тему разговора.

Ответом мне стали недоуменные взгляды. Обиженный Константин Николаевич промолчал — уж он-то точно, я уверен, был знаком с этим «романом» о пореформенной сельской жизни. Брат слишком вовлечен в общественную жизнь, чтобы не знать о публикациях в «Отечественных записках».

— Зачем тебе эти «Письма»? — осторожно поинтересовался наследник.

— Зачем? Хотя бы для того, чтобы понять, чем дышит глубинка.

— Чем-чем, идиотизмом деревенской жизни, — выдал на голубом глазу сын Владимир.

— Что? — поразился я, чуть не поперхнувшись токайским, которое смаковал. — Ты знаком с «Манифестом Коммунистической партии»?

Кукса сконфузился, покосился на брата.

— Ему Победоносцев об этом рассказывал, — пришел на помощь цесаревич.

— О чем? О Марксе? — допытывался я.

— Ты-то, папа, откуда все это знаешь? — чуть ли не хором воскликнули сыновья.

— Мне все положено знать, — выкрутился. — Пойдемте в сад пить кофе.

— Мы же еще десерт не съели, — возмутился Владимир.

Его горячо поддержал все время молчавший Алексей, заявивший, что позабыл, каковы на вкус стрельнинские булочки и карлсбадские калачи. Глядя на телеса сына, не мог не подумать, что этот перерыв в знакомстве с выпечкой Придворной пекарни мог продлиться и дольше.

Он же напомнил о предмете обсуждения — наверное, чтобы крендельками всласть наесться.

— Зачем? — не понял будущий генерал-адмирал. — Ты, папа, толком объясни, на кой-ляд нам опус этого бумагомараки Энгельгардта? Фамилия знатная, а занятие у него самое низкое, в земле ковыряться. Лучше учебник тактики Драгомирова обсудить, чем нудные рассуждения о пользе клевера, — брезгливо высказался и отправил в рот крошечную булочку.

Ого, фразочка про клевер подсказала мне, что Энгельгардта он все же читал. Или снова Победоносцев напел? Эта сова вполне могла создать кружок контрреволюционеров с программой, включающей изучение теории потенциального противника.

— Вот как? Смотрю на тебя и думаю; нужна ли тебе голова, кроме того чтобы в нее есть?

— Папа! — обиженно возроптал этот обжора.

— Что папа? Найдете «Отечественные записки» и проштудируете все девять писем. Потом спрошу. От первого до последнего!

Лешка подавился сдобой от моего напора. Вовка принялся ловить воздух пухлыми губами. Лишь Сашка, наследник, похоже догадался, что дело нечисто, но и его проняло. Зыркнул сердито, всем видом показав, что давно не пацан и такие пассажи ему в обиду. Он даже позволил себе проворчать:

— Если настроение не задалось, то хоть вспомни, государь наш и повелитель, что сегодня прощеное воскресенье. Грешно!

Смотреть на обиженные физиономии Александровичей было сплошным удовольствием. Я расхохотался.

— Шучу! Расслабьтесь.

На самом деле я вовсе не шутил. Не хотите читать, не читайте. А я — обязательно! И сказать по правде, уже минуты считал в ожидании встречи с томиками «Отечественных записок».

Мне нужен ответ на извечный русский вопрос «что делать?».

Глава 10

Редактируемый в 1870-х сначала Некрасовым, а потом Салтыковым-Щедриным, ежемесячный журнал «Отечественные записки» превратился в рупор леволиберальной и даже леворадикальной интеллигенции. И это в условиях цензуры и схваток с террористами!

Можно сколь угодно плевать в Александра II, обвинять его в колебаниях, в жестоких репрессиях, но только не в ущемлении свободы слова. Небо и земля, если сравнивать с николаевским временем.

Известно, что редакторы «Записок» горько сетовали на ограничения.

Ребята, вы в своем уме? Ограничения? «Давно известная всем дура — неугомонная цензура»? Времена Тютчева прошли. Да вы в 1877 году устроили полемику с буржуазными экономистами и либеральными публицистами по поводу первого тома «Капитала»! Вы год от года публиковали остросоциальную беллетристику и критические статьи по самым злободневным вопросам. Вы, не стесняясь, обличали пороки современного общества, вступившего на путь капиталистического развития. Честь вам и хвала за мужественную гражданскую позицию, но не нужно мазать дерьмом фасад построенного Царем-Освободителем русского дома. В нем вам жилось куда комфортнее, чем вашим предшественникам и тем, кто придет вам на смену.

Об этом я думал, когда распрощался с родней и, вернувшись в свой кабинет, взял в руки и полистал толстый, примерно в сорок печатных листов, томик «Записок».

Какие имена! Какие произведения! Цвет русской интеллигенции. Какой выпуск ни возьми, обязательно найдешь бриллиант отечественной мысли.

Но не будем отвлекаться. Задача моя самая практичная. Энгельгардт, его видение современной жизни русской деревни.

Я уже был поверхностно знаком с его «Письмами из деревни». Ныне нужда заставила проштудировать их более внимательно. Одно дело читать как исторический документ — отвлеченно, из праздного интереса. Зная, что тебя это касается в сугубо познавательном смысле. И совсем другое — как детальный отчет о текущем положении дел. Совершенно иной уровень сопереживания.

Итак, «Письма». Кажется, их было больше девяти. То есть остальные еще ждут своего часа. Десятое анонсировано на февральский номер этого года, так что ждать недолго.

Что же мне подскажет Александр Николаевич?

Его честный рассказ о жизни пореформенной деревни, приправленный доброй иронией, меня не поразил. Он удивительным образом совпал в деталях с сумбурным разговором моим с крестьянами в лесу под Лисино. Но от этого легче не стало. Картина вырисовывалась жуткая.

Эх, русская березка! Наш символ! Символ — чего? Брошенных полей? Да, в экосистеме средней русской полосы береза первой захватывает ниву, которую покинул хозяин. Я на эту печальную картину насмотрелся в своей первой жизни, после развала СССР. И здесь то же самое. Страшное дело: реформа 1861 года привела к резкому падению размеров запашки, ибо обалдевший помещик, оставшись без крепостных, бросил хозяйство и подался в город, чтобы службой добывать себе средства на пропитание.

«Облога» — участок, заросший березняком. Вернуть такой к жизни, «драть облогу» — тяжелейшая работа. Да и вряд ли теперь будут этим заниматься. С появлением «чугунки» вырос спрос на дрова. Барское поле заросло лесом? Не беда! Срубим и продадим, останемся с прибытком.

А то, что хлеб дорожает, ибо его стало существенно меньше? А то, что крестьяне массово недоедают, не имея возможности вырастить нужное количество зерна на своих участках? Что физическое состояние новобранцев все хуже и хуже год от года? Ну и что? Пусть у государства голова болит, ведь это оно реформу придумало.

Сделал себе пометку на эту тему. Энгельгардт прямо об этом не писал, но сквозь строки легко читалось: сменив в деревне власть помещика на власть исправника, государство «забыло» о поддержке крестьян. Озабочено лишь одним — как бы деньги выбить из несчастного труженика. Если и дальше так пойдет, получим оскудение нации, физическую деградацию.

Еще чуть-чуть, и в русской глубинке поднимется плач: сколько ж можно терпеть? До «красного петуха» рукой подать. Ненавистью страна пропитается, как оттаявшая земля вешними водами.

Энгельгардт пишет с легкой издевкой: «мужику не под силу платить повинности, а кто их наложил? Паны, говорит мужик. Продают за недоимки имущество — кто? Опять паны». Так крестьянину легче понять случившуюся с ним беду. И когда он вконец озвереет, пойдет жечь помещичьи усадьбы. Почему здесь, в петербургских дворцах, этого не понимают? Может, оттого, что французской булкой хрустят, а не пушным хлебом? «Пушной» — звучит красиво, если не знать, что готовят его из всякой дряни.

Эта мысль настолько меня поразила, что я выпустил из рук карандаш, а потом долго шарил рукой под столом, пытаясь его нащупать.

Нашел.

Взгляд уперся в текст, и он, как верный товарищ, не скрывая правды, принялся меня просвещать. Очень доходчиво. На простых примерах.

Злоба на помещика, она не на пустом месте родилась. Крепостное право отменили, но мужика по-прежнему держат за горло. Где грибы взять? В барском лесу. А где сена накосить? Дровами разжиться? Скотину на выгон отправить? У пана. А кто все время штрафует за потравы? Все те же паны… Те из них, кто продолжает вести свое хозяйство по-старинке, хоть и вдвое меньшем размере, хотят, чтобы хлеб стоил дорого. А крестьянин — чтобы дешево, ведь ему своего не хватает. Вот и столкнулись два интереса. Чем все закончится, мне хорошо известно. В подробностях.

Капитализм в деревне? Да откуда ему взяться? Крестьяне, большая часть всего населения, выключены из экономики страны, покупают исключительно зерно. От великой нужды идет мужик батрачить на барина и получает за свои труды в лучшем случае корку хлеба. А помещик еще и жалуется: дорога рабочая сила и ее не хватает. И тут Энгельгардт сообщает страшное: жизнь современного крестьянина — это настоящая борьба за выживание, а его благоденствие, если наступит, — смерть для помещичьего хозяйства. Звучит как приговор земле русской. Если все не перестроятся на новый лад, разорятся и мужик, и барин.

Правда, один выход автор все же предлагает. Довольно неожиданный. Он видит спасение в преодолении разобщенности крестьян. Через… артель! Не то чтобы колхозы, нет. В ней он видел экономическую форму организации труда (не собственности!). И социальный инструмент для развития деревни и формирования «артельного человека» в противоположность батраку.

Между прочим, совсем не завиральная идея, если вспомнить, каких в начале XX века успехов достигла маслодельная кооперация Балашкина, превратившаяся в мирового гиганта. Половину потребностей Европы в масле закрывала!

Тут есть над чем подумать.

А вот над другим пассажем откровенно посмеялся. Зачем, спрашивает Энгельгардт, десятки хозяек каждый день топят печи и готовят на семью? Не проще ли все делать вместе? Ну да, так и вижу полевой стан и кадры из фильма «Стряпуха». Чтобы оторвать хозяйку от своего домашнего хозяйства, нужен такой переворот в головах…

Нет, товарищ Энгельгардт, не нужно трогать личное хозяйство. Плавали, знаем. Давайте остановимся на вашей мысли о том, что нужно, «истратив меньшее количество пудо-футов работы, извлечь наибольшее количество силы из солнечного луча на общую пользу». Умно!

Еще меня восхитило рассуждение Энгельгардта о русской трудовом характере. Наш землепашец, утверждал он, живет порывами, он не приучен к аккуратной монотонной работе. Эта особенность проистекает из климатических условий, из длинной зимы, а не из лени, как привыкли объяснять городские умники. И эту особенность, эту способность к неимоверной работе на коротком разбеге нужно ценить и грамотно использовать. Вот это я понимаю — какая вера в наш народ!

Да, здорово пишет Александр Николаевич, не оторваться. Одного пока не нашел — четкой программы действий. Боится конкретики, цензуры? Или не знает? Еще не дочитав до конца все «Письма», ясно осознал, что нужна личная встреча, разговор по душам.

Взял в руки одиннадцатый номер «Отечественных записок» за 1880 год, с восьмым письмом. Но почитать мне не дали. В кабинет прибежала Катя, взволнованная, какая-то заполошная. Думал, будет звать обедать, но все оказалось куда интереснее.

— Мунечка! Знаю, будешь ругаться. Очень прошу: не отказывай.

— Да что случилось?

— Поднимемся в мои комнаты. У меня в гостях известная спиритистка мисс Кейт Фокс из Северо-американских штатов.

— Вызов духов, левитация и столоверчение? — с усмешкой подколол я.

— Как ты не понимаешь! Этот страшный коршун, он не идет у меня из головы!

Скепсиса в моем взгляде поубавилось. Не потому, что верил в эту ерунду, а потому, что вспомнил слова гения сыска о «добровольных помощниках» с третьего этажа. Катя, узнав о визите ко мне Путилина, задумала отвести от себя подозрения?

— Кто инициатор этой встречи? — сухо обронил после небольшой паузы.

— Вава!

Девица Шебеко? Этой-то что нужно?

И, кстати, что там думал настоящий Александр по поводу этой забавы? Что говорит его память?

Ого! Он тоже не избежал увлечения медиумами в начале своего правления. Участвовал в сеансах Даниэля Хьюма из Коннектикута с подачи супруги Марии Александровны. Дух Николая вызывали, совета хотели спросить по поводу реформ.

Это было нечто! Стол взлетел и принялся отбивать ножками «Боже, царя храни!». Раздавались четкие стуки в ответ на вопросы. Царю чудились прозрачные светящиеся пальцы. Очень яркое переживание, он пронес его через всю жизнь.

Но не все так просто.

— У нас даже спиритическая пресса под цензурным запретом. Ты помнишь результат работы комиссии Менделеева? — неуверенно напомнил Кате историю шестилетней давности.

Тогда, в 1875-м, на фоне всеобщего помешательства из-за сеансов «животного магнетизма» была собрана научная комиссия из физиков.

Спиритов защищали публицист Аксаков, химик Бутлеров и биолог Вагнер. Проведенная проверка доказала мистификацию и сопровождалась постоянными скандалами.

В ответ поклонники спиритизма обвинили комиссию в нечестной игре и невежестве. Ох, сколько было криков!

— Саша, — упорствовала дуся. — Оставь свой скепсис хотя бы на час. Если все получится, мы зададим вопросы. Не только о коршуне, но и о тех, кто тебе угрожает. Ты же пошел навстречу покойной супруге, когда она тебя попросила встретится с Хьюмом. Почему мне отказываешь?

Она была настойчива и честна в своем порыве. Суеверие — последнее прибежище отчаявшейся женщины, ее и танком сейчас не остановишь.

— Хорошо, — согласился, и княгиня просияла.

Глупость, конечно, поддаваться женским капризам. Но ведь в 21 веке я никогда не присутствовал на спиритических сеансах, почему бы разок не развлечься.

Боясь, чтоб я не передумал, Катя схватила меня за руку и потащила наверх.

В её покоях все уже было готово. Темная комната, шторы плотно закрыты. Посредине комнаты спиритический стол с доской, на которой были нанесены буквы английского алфавита. Фарфоровое блюдце с наклеенной чёрной стрелочкой на одном из краев. Свечи, расположенные так, чтобы создавать таинственный полумрак. Несколько женщин, включая особу лет за сорок, в скромном платье, без украшений и с убранными в гладкую прическу волосами.

«Мисс Кейт Фокс!» — догадался я.

— Не будем терять времени, — попросил, когда меня представили американке.

Расселись под шуршание женских юбок.

По просьбе медиума образовали «спиритическую цепь», взявшись за руки.

— Когда я вступаю в контакт с духом, — отрывисто поясняла Фокс, не сводя с меня глаз, — для коммуникации используем условный код. Один стук — «да», два — «нет». Для уточнения применим «алфавит духов»: буду последовательно называть буквы, и в ответ на нужную раздастся стук. Так сложим слова и фразы.

Ожидаемо. Интересно, она имитирует стук, щелкая пальцами ноги? Где-то слышал, что подобное практиковалось.

— Возможна частичная материализация духа, — нагнетала Кейт замогильным голосом. — Не нужно этого бояться. Во время сеанса у мистера Ливермора в Нью-Йорке мы увидели недооформившуюся фигуру его супруги Эстеллы. Все закончилось без драмы.

Дамы ахнули. Катя сжала мои пальцы.

Фокс закатила глаза и глухо объявила:

— Духи не хотят общаться со скептиками. Очистите свой разум от сомнений.

В комнате воцарилась тишина. Лишь звуки напряженного дыхания и слабое потрескивание сгорающих свечей.

Я не отрывал глаз от лица Фокс.

Она будто меня не замечала. Вся ушла в себя.

Секунды складывались в минуты…

Общее молчание. Игра теней…

Но что это?!

Мне показалось, что изо рта Фокс показалась легкая, едва заметная дымка. Нас ждет чревовещание? Или материализация духа, о чем предупредила американка?

Нет, вместо эктоплазмы или загробного голоса мы услышали отчетливый стук. Все вздрогнули. Дамы побледнели.

Стук не прекращался.

Фокс распахнула глаза.

— Дух пришел.

— Кто он? — нарушил тишину дрожащий голос Кати.

— Кто ты? — повторила ее вопрос Фокс.

Снова стук.

— Азбука! Воспользуемся азбукой, — подсказала, капризно кривя губы, Вава и вооружилась блокнотом с карандашом.

Медиум принялась священнодействовать с фарфоровым блюдцем, медленно поворачивая его по часовой стрелке, начав с «Z». Черная стрелочка по очереди указывала на буквы, но в ответ звучало два стука, то есть «нет». Так продолжалось, пока не добрались до буквы «А». Один стук!

Что стоило Фокс стартовать с начала алфавита? Вот же ерунда! Этак мы всю ночь здесь просидим!

Почти угадал. Дело шло туго, но шло. Буквы определялись. До тех пор, пока записывающая Вава с придыханием не воскликнула:

— ALEXANDER!

Все ахнули.

Я почувствовал, как по телу пробежали мурашки.

— Твой дядя? — разволновалась Катя. — Александр Первый?

В отчет раздалось два стука.

— Нет? Какой же тогда? Македонский? Невский? Суворов? Меншиков? — дамы бросились гадать с неподдельным энтузиазмом.

Два стука. Снова и снова. Даже когда Фокс робко предположила:

— Может, Дюма?

Два стука.

— Да что ж такое! — вырвалось у Кати. — Какой Александр?!

Два стука.

Кейт Фокс задрожала, чуть не опрокинув блюдце. У нее вырвался тихий всхлип. С расширившимися от ужаса глазами она выпалила:

— Второй. Александр Второй!

Один стук!

Все в изумлении уставились на меня, и я почувствовал, что волосы вот-вот встанут дыбом.

Атмосфера в комнате сгустилась. Дамы растерянно переглядывались, бросали на Фокс недоверчивые взгляды. Американка не знала куда глаза девать.

Шарлатанка! — так и читалось в напряженных лицах собравшихся. Они, избегая смотреть друг на друга, выглядели подобно людям, совершившим жуткую бестактность. Или пойманными на месте преступления. В каком-то смысле так оно и вышло. Статья 246 «Уложения о наказаниях» Российской империи — оскорбление словом или символически Государя. Наказание — каторга от 6 до 8 лет. А ну как царь-батюшка осерчает и сгноит спиритистку во глубине сибирских руд.

— Ваше величество… — мертвенно бледная мисс Фокс обхватила себя за плечи и затряслась. — Я думаю, это шутки некоего беса… Злые духи любят шутить, выдавая себя за других… Порой они…

— Хватит! — резко оборвал я ее испуганное бормотание.

Хлопнул рукой по столу. Фарфоровое блюдечко задребезжало.

Хотелось громко рассмеяться, но горло словно спазм сковал — я был по-настоящему ошеломлен. Не шутками беса, разумеется, а тем, что меня только что чуть не раскрыла некая сверхъестественная сущность. В существование коих я и вовсе никогда не верил.

— Довольно! — я встал из-за стола, резко отодвинув стул. — Катя, прикажи, чтобы в кабинет подали легкий ужин. Больше меня не беспокоить. Дамы! — попрощался наклоном головы и вышел из комнаты.

Кто бы знал, каких усилий мне стоило сохранить внешнее хладнокровие?! Там, где женщины углядели глупый розыгрыш, я увидел совсем иное. Такое, отчего ум за разум может зайти.

«Что, если это правда? Что, если нам явился именно дух настоящего Александра?» — это предположение совершенно выбивало из колеи.

Мистика?

А разве мое переселение — это так, баран чихнул? Причем не одно, а уже несколько. Совершенно невероятное путешествие.

В чем его цель? Кому это нужно? И какова награда?

«Не о том думаешь», — одернул себя и попытался привести мысли в подобие порядка.

Не очень-то получалось. Слишком велико было потрясение.

А еще нарастало сожаление, что не смог поговорить с «духом». Возможно, он бы мог многое мне открыть. Хотя кто знает, что у него на уме. А ну как застучал бы: а царь-то ненастоящий!

Все равно жаль, что не вышло.

Мелькнула мысль о тайной встрече с Фокс. И тут же ее отогнал. Моя тайна — только моя. Посторонним вход запрещен.

В голову лезло одно сравнение, отдающее ненаучным бредом. Впрочем, наука не в состоянии объяснить происходящее со мной, так что и фантастика сгодится. Это что же получается? Если сравнить попаданчество с компьютером, то «винчестер» памяти настоящего Александра остался в моем распоряжении, к нему добавился еще и второй — мой собственный. А вот его старая «оперативка» улетела в виде духа в неизведанный мир.

Метафора, конечно, так себе, на троечку. И требующая принятия допущения, что мисс Фокс и вправду вызвала дух настоящего Александра II.

Поверил?

Да! Поверил! Не на сто процентов, но поверил. Жуть!

Но кто тогда я?

Тут на вскидку два варианта приходят в голову.

Или я паразит, отнявший у живого человека месяц жизни. Можно тридцать дней бить баклуши, жить по-царски, рассчитывать на авось. И ждать, когда хоть что-то прояснится. Бессмысленно, но допустимо.

Или в моем переселении скрывается очень серьезный императив. Категорический. Кто-то доверил мне высокую миссию — изменить ход истории. Спасти русский народ о неисчислимых страданий. От пафоса сводит скулы, но суть от этого не меняется. Ничто не мешает побыть в роли Творца.

Выбрал второй вариант. И действовал, исходя из этого. Хотя бы по той простой причине, что цель видна ясно. Можно сказать, напрашивается сама собой.

И она мне по душе.

Знать бы еще, кто меня так бесцеремонно, не спрашивая согласия, закидывает в чужие тела.

К черту! Кем доверено — не важно. Важен результат. Дал результат — миссия выполнена. В качестве бонуса получи энную прибавку к жизни.

С Александром III заработал несколько дней бонуса. С Александром II можно получить годы. Чем не стимул?

И вообще, менять ход истории — чертовски увлекательно, если забыть, что по городу бегают свихнувшиеся интеллигенты с револьверами и бомбами в кармане…

— Мунечка! — в дверь посреблась Катя. — Ты сердишься?

«Оставь, старушка, я в печали», — чуть не вырвалось у меня, и я нервно расхохотался.

— Не сердись, пожалуйста! Я же не знала, что так получится. Кейт припадает к твоим стопам и слезно просит прощения. Ты же ее не накажешь? — всхлипывая, с надрывом, молила она.

Бабские глупости помогли. В голове прояснилось, в животе засосало.

— Где мой ужин?

— Немедля распоряжусь. Так что мисс Фокс передать?

— Пусть катиться куда подальше.

— В Сибирь?! Я сейчас разревусь!

— В Папуа-Новую Гвинею! — вышел из себя.

Катя залилась недоверчиво-истеричным смехом и оставила меня в покое.

«А ведь завтра тяжелый день, — подумал я. — Мои особисты, Комаров. Пора бы им хоть в чем-то преуспеть. Время поджимает».

Глава 11

Для царей понедельник — день не тяжелый, а самый обычный, ведь работать приходится без выходных. Но первый после Масленицы, 23-е февраля, — особый. Не потому что накопилось дел, пока все веселились неделю и делами занимались не шатко не валко. А потому, что начался он со встречи с главными столичными охранителями. Сами напросились на доклад.

А я видеть их не могу. Бесят. Счет идет на дни, 1-е марта все ближе и ближе.

— Чем порадуете? — хмуро встретил Федорова и Комарова.

Похоже, что-то у них есть. Из Федорова так и перло самодовольство, круглые очки не могли скрыть горения в глазах. Комаров от него не отставал. Он стоял на месте, а казалось, волчком крутился. Ишь как оперился! Ликует от восторга! В лепешку расшибся — но дал результат?

Градоначальник набрал воздух, чтобы зачитать рапорт.

— Давай сюда, — протянул я руку за докладом.

Получив документ, быстро просмотрел. Мне в витиеватых выражениях доложили о вскрытой сети завербованных среди рабочих потенциальных бомбистах. Десяток имен. Среди них Рысаков, один из метальщиков на Екатерининском канале. Про Гриневицкого, того самого, кто бросит роковую бомбу, не узнали. Впрочем, он из студентов, а не фабричный, руками работать не привык — террорист-смертник, ети его мать.

Я хмыкнул, зацепившись взглядом за одну фамилию из списка. Еще один Михайлов, Тимофей. Другой, Александр, главный вожак, уже сидит в крепости. В огромной компании народовольцев ни одного Иванова, одним Михайловы. С чего бы так?

— Ваши ближайшие планы? — поднял глаза на визитеров.

— Боимся вспугнуть. Какие будут указания? — хитрил Комаров.

Федоров недоуменно на него оглянулся, подслеповато щурясь. С каких это пор жандармам требовались распоряжения относительно оперативной работы?

О, мне-то все понятно. Комаров не мелкий врунишка, не Молчалин в генеральских эполетах — птица другого полета. В его глазах вертелись вопросы. Задавать их не посмел. Как и выражать недоумение моей реакцией. Ждал похвалы, а заслужил…

— Может, тебе, генерал, в отпуск на пару недель съездить? Куда-нибудь в провинцию. Зима, птица-тройка, никаких террористов… Лепота!

Комарова проняло. Он покраснел, надул щеки.

— Не воспринимай как знак немилости, — предупредил его вопрос. — Когда это отпуск стал наказанием?

Он не нашелся с ответом. Лишь выдавил из себя:

— Полагаю, дела надо передать Судейкину?

— Майор во главе жандармского управления? Тем более петербургского? Окстись, генерал! У тебя же заместитель есть? Вот ему и передашь. Скажешь ему, чтобы пока никого не трогали.

Эта идея — ненадолго исключить из смертельного пасьянса Комарова — пришла ко мне внезапно. Сразу, как только увидел в списке подозреваемых фамилию Рысакова. Не хватало только, чтобы в столь ответственный момент генерал путался под ногами и ненароком или специально сломал весь мой план. Рысаков нужен кровь из носа. Если он будет участвовать в покушении и будет задержан, то сдаст всё подполье. Так было! Значит, так и будет! Слабый он человек. Не дай бог его спугнуть!

Столичная полиция будет парализована исчезновением начальника? Велика беда! Будто в той истории, когда покушение увенчалось успехом, она смогла хоть в чем-то отличиться. Или даже не сыграла на руку нападавшим. Взять хотя бы изменение маршрута царского кортежа — как бомбисты, ждавшие царя на Малой Садовой, смогли так быстро сориентироваться и переместиться на Екатерининский канал?

А сейчас вижу больше суеты и показной демонстрации служебного рвения. Где Желябов с Перовской? Динамитная мастерская Кибальчича? Не нашли? Гуляй по холодку!

Федоров так ничего и не понял, лишь степень своей нервозности повысил. А генерал покорно согласился и унес свое недоумение с высоко поднятой головой. Нелепо пятясь — к царю спиной поворачиваться нельзя.

Меня не оставляло ощущение, что он раскусил мою игру. Что догадался если не обо всем, то об очень многом. И сделал выводы.

На сердце стало неспокойно. Убирая одни риски, я создал новые.

Более чем доходчиво показал Комарову, что императорское доверие утрачено безвозвратно. И теперь ему больше всех в этом городе, если не во всем мире, нужна моя смерть. Скорее выиграет от нее, чем потеряет. Если все так и пойдет дальше, ему не сдобровать. Пинок под зад из столицы, и провинциальное жандармское управление за счастье покажется. Когда царь смотрит на тебя, как на пустое место, как на отрезанный ломоть, есть высокий шанс улететь на пенсию без мундира.

Предположение, но не столь невероятное, чтобы сбрасывать со счетов. Но — предположение. Если генерал трус, он скорее затаится, чем решится на активные действия.

Интересный момент. В той реальности, в которой царь погиб, присутствовала еще одна неразгаданная загадка. Священная дружина. Созданная, уверен, раньше 1-го марта, она мгновенно обзавелась собственной агентурой. Откуда дровишки? А что если предположить, что ее передал как раз Комаров? Своей пожертвовал. Именно весной 1881-го восходит звезда Судейкина (я по сути всего лишь ускорил его возвышение на пару месяцев), и начальника жандармского управления оттирают в тень. Вот он и подгадил напоследок. Или его заставили.

Сплошные догадки и подозрения. Не смогли историки окончательно докопаться до истины с покушением на Александра. Так что послезнание мне не поможет. Убрать Комарова сейчас — лучший из худших вариантов.

— Твои люди смотрят за генералом? — уточнил у Ширинкина сразу после аудиенции.

— Смотрят, но близко подобраться сложно.

— Не спускать с него глаз, отслеживать все контакты. Даже если для вида покинет Петербург. Есть новости от Плеве и Судейкина?

— Пашут как проклятые. Сейчас сконцентрировались на подсадных утках в Алексеевском равелине. Есть пара предателей, согласившихся включиться в игру с арестантами. Они активно перестукиваются между собой…

— Можешь не объяснять, что это значит, я в курсе, как общаются заключенные в одиночных камерах, — догадавшись о причине заминки, подсказал я. — Что по существу?

— Ваше Величество! Даже не знаю, как сказать. Ваше предупреждение о возможном заговоре среди охраны Петропавловки полностью подтвердилось, — смущенно доложил полковник.

— Солдаты?

— Да! И один носит в город письма.

Я удовлетворенно кивнул.

— Перспективная ниточка. Потянули?

— Так точно. Проблема в том, что послания зашифрованы. Криптографы уже работают.

— Хорошо. Пусть и дальше действуют в подобном духе. А мы с тобой займемся другим. Про засаду не забыл?

— Как можно?!

— Вот и прокатимся на место. Возьмем с собой Богаевского и… Выбрали, кто будет командовать «засадным полком» из сводно-гвардейской роты?

— Да, штабс-капитан Миклашевский, — отрапортовал мой главный безопасник и пояснил: — У него больше опыта боев в сложных ситуациях.

— Его тоже с собой возьмем.

— Дозволено мне будет узнать, куда поедем?

— Куда? К кузине моей, в Михайловский дворец. Чаю попью.

Ширинкин вымученно улыбнулся. Он не понимал, как связана принцесса крови Екатерина Михайловна Мекленбург-Стрелицкая, прямая внучка Павла I, и место, где ожидается нападение на меня.

Томить его не стал.

— Все покажу и объясню, когда приедем. Отправимся, когда стемнеет. Сейчас набросаю записку кузине, пусть ее отвезут.

«Любезная Екатерина Михайловна, — вывел я на кремовом листе бумаги с царским вензелем. — Полагаю, сегодня ты никого не принимаешь, а значит свободна. Набравшись наглости, хочу напроситься на чай. В пять пополудни, если тебя устроит. Есть небольшой повод для беседы и для одной очень необычной просьбы. Александр».

— Передай флигель-адъютанту, чтобы отправили в Михайловский дворец, — протянул небольшой конверт Ширинкину. — И готовьтесь к выезду.

Он принял и побежал исполнять.

Уверен, что своей запиской так заинтриговал кузину, что она отложит все дела, даже если что-то наметила.

Так оно и вышло. Вскоре от принцессы пришло приглашение.

Еле дождался условленного часа. Опять тягомотина с докладами — Лорис с журналом Особого совещания, одобрившего его реформу с привлечением выборных к совещательному участию в выработке законов, Милютин с проектом «подвижных госпиталей».

Журнал одобрил, Лорису сказал готовить правительственное сообщение. Милютину подсказал идею создать санитарные поезда. Но все это не то, мысли были заняты иным. Еле дождался выезда в Михайловский дворец — тот самый, который в будущем превратится в Русский музей по указу Николая II.

Вдовая принцесса жила не в самом Дворце с его великолепными залами, а в пятнадцатикомнатном западном Герцогском флигеле, выходившим окнами на парадный двор и Инженерную улицу. Меня же куда больше интересовал противоположный Фрейлинский флигель, вернее строения за ним. Именно оттуда, сквозь решетку большого Михайловского сада, просматривался Екатерининский канал и то место, где впоследствии появится Храм Спаса на Крови. Корпус Бенуа еще не был построен, и квадрат дворцового участка на самом углу Инженерной и канала занимали несколько хозяйственных строений и квартиры садовников.

— Итак, господа, диспозиция следующая, — объяснил я офицерам, когда мы выгрузились из карет в просторном парадном дворе светло-золотистого Михайловского дворца. — В воскресенье я, как обычно, еду на парад. Далее навещаю кузину. После возвращаюсь в Зимний. Так все будет выглядеть внешне. Как вы понимаете, отсюда у меня есть лишь одна дорога — по набережной. Малая Садовая до сих пор перекрыта, да и никому в голову не придет, что поеду в объезд. На канале меня будет ждать засада бомбистов, больше негде. Там вы их и встретите.

Офицеры дружно вскрикнули. Негромко. Понимали, что все происходящее совсем непросто.

Старичок-мажордом в пышной ливрее, истинный сын николаевской эпохи, тянул морщинистую шею, силясь понять, чем вызвана задержка и почему я не спешу во флигель. Подойти ко мне ему мешал заранее проинструктированный Кох. Нарушение принятого церемониала приводило маршалка в совершенное замешательство. С неба падал легкий снежок, пятная его вычурный наряд и вызывая у него гримасу досады.

— Как я понимаю, вас в карете не будет? — сразу уточнил Богаевский.

— Именно так. Но кто-то, похожий на меня, нужен. Склоняюсь поручить эту миссию Коху.

— Значит, бомба, — задумчиво протянул Ширинкин.

— Не бомба, а бомбы, — поправил я. — Метальщиков будет целая группа.

Офицеры озабоченно переглянулись. Лица посуровели. Военная косточка, они не стали охать и ахать.

— Свертки, портфели, коробка разносчика, — перечислил тут же Миклашевский возможный приметы нападавших. — Что с казаками-конвойцами? Они будут знать?

— Обязательно! Поедут только добровольцы, зная, чем рискуют.

— Они скорее помешают, — Богаевский уже прикидывал варианты. — Если расставим людей в саду и придется стрелять, можем своих зацепить.

— Без них не выйдет, — возразил Ширинкин. — Все должно выглядеть, как обычно. Пожалуй, можно уменьшить число карет до двух.

— Лучше, если одна, — подсказал я, но на меня посмотрели с легким осуждением. — Все, все! Не стану вам мешать. Думайте, прикидывайте варианты. Главное — абсолютная секретность. Контрзасаду нужно выставить так, чтобы никто ее заранее не обнаружил.

— Понимаем, — ответили офицеры таким тоном, что можно легко прочитать намек: не учи ученого.

Тут-то я их и удивил.

— Солдат советую нарядить в белые балахоны. Сад занесен снегом.

Офицеры удивленно переглянулись.

— Нам бы туда как-то попасть, — не стал комментировать мое предложение Ширинкин.

— Пойду договариваться.

Обрадованный тем, что затянувшаяся пауза закончилась, мажордом, сверкая большим бриллиантом на пальце, степенно ввел меня в дом. Слуги помогли раздеться. Походя отметил, что, несмотря на все старания хозяйки дома шагать в ногу со временем, все они создавали вокруг себя некий оттенок… Трудно подобрать слово. Старорежимности, что ли?

— Его царствующее Императорское Вее-лии-чес–тво Але- кса-а-а-ндр Вто-о-рой! — стукнул в пол церемониальным жезлом и торжественно пропел с легким прононсом маршалёк, когда распахнулись двери в гостиную принцессы. Почти как ринг-анонсер на боксе в Вегасе, очень похоже.

Екатерина Михайловна в строгом темном платье с турнюром поспешила мне навстречу. Протянула руку для поцелуя.

Владелицу Михайловского дворца и мою кузину в молодости считали очень привлекательной, отмечая выразительные голубые глаза, румянец и живость лица. С годами она подурнела, оплыла, но слыла женщиной доброй, деятельной благотворительницей и покровительницей изящных искусств. Ее также называли старомодной, консерваторшей, чей салон не дотягивал до материнского. Впрочем, ее мать, великую княгиню Елену Павловну, даму энциклопедических знаний и острого ума, трудно было перещеголять. Екатерина Михайловна старалась лишь поддерживать уровень, и отчасти ей это удавалось. В столице к ней относились с огромным уважением.

Она потеряла мать, ради которой осталась в России, а не вышла замуж за царствующую особу, горячо любимого мужа, двоих детей. Но держалась. Все свои силы отдавала попечительству — приюты, детские больницы, столовые для бедных, августейшая председательница Санкт‑Петербургского женского патриотического общества.

Смерть настоящего Александра в двух шагах от собственного дома она восприняла как трагедию, оставившую в ее сердце незаживающую рану. Именно ей принадлежала инициатива строительства Храма Спаса на Крови — точно на месте покушения. Она даже отдала часть дворцового сада для устройства объездной дороги вокруг храма, чтобы сохранить проезд по набережной. Я надеялся, что ей теперь не придется страдать и жертвовать парком с деревьями, помнящих императора Павла.

Она усадила меня в кресло с ручками, а сама устроилась на диванчике под огромным зеркалом. Нас разделял большой круглый стол на резных ножках. Лакеи ждали команды подавать чай.

— Попроси слуг удалиться, — попросил ее, после того как мы обменялись дежурными фразами.

— А как же чай? Я приготовила тебя любимые шафрановые печенья, — вскинула брови, но снедаемая любопытством тут же отдала распоряжения.

Мы остались одни.

Наклонился к кузине и приглушенным голосом, коротко, не вдаваясь в подробности, объяснил, что хочу.

Потускневшие от прожитых лет и семейных горестей глаза Екатерины Михайловны чуть не вылезли из орбит. Она прижала к губам ладони, как только объяснил ей, что ожидается в ближайшее воскресенье. Ни слова не вымолвила, пока рассказывал, что задумал. Отмерла, лишь когда сказал:

— Мне нужен от тебя доверенный человек-могила, который поможет незаметно разместить солдат. И покажет офицерам все, что им нужно. Никакой болтовни среди слуг. Самый узкий круг посвященных. Сама понимаешь, что стоит на кону.

— Думала, поговорим о бесплатной столовой, которую устроила во Дворце в связи со страшным неурожаем прошлого года. А тут такое! Голова кругом!

— Еще просьба. Мне бы в воскресенье как-то попасть на чердак — туда, где окна на Екатерининский канал выходят.

— Зачем?! — поразилась принцесса.

— Посмотреть хочу, что выйдет, — вот так просто выразил свое желание.

— Понимаю, — рассеянно отозвалась Екатерина Михайловна.

Про нее твердила молва, что своим видом и манерами она напоминает блестящих дам екатерининского времени. Сейчас она выглядела скорее, как старая помещица, которой сообщили о сгоревшем поместье — растерянной, опустошенной, лишившейся водночас опоры под ногами.

— Дорогая! Мы все преодолеем, — нежно похлопал ее по руке.

Никак не мог избежать этого разговора. Да, я царь, но кузина — полновластная хозяйка Михайловского дворца, без нее никак. И понятно, от чего она впала в ступор. У нее в штате сотни слуг. Это же сколько лишних глаз! Хорошо хоть основные должности заняты старыми соратниками великого князя Михаила Павловича, ветеранами-инвалидами и мекленбуржцами ее покойного герцога-мужа. Эти вряд ли сыграют на руку бомбистам, не те люди. И все же, и все же…

К чести принцессы, она быстро взяла себя в руки, и мы приступили к обсуждению деталей.

— Не доживу до воскресенья! — призналась она.

Как я ее понимал! И сам все будние дни после понедельника не знал чем себя занять. Нет, докладов было много, как и разных встреч — лица так и мелькали перед глазами. Трудно было сосредоточиться, абстрагироваться, переключить голову на текучку.

Помог генерал от инфантерии и генерал-адъютант Игнатьев. Ему было назначено на среду. Мы встретились. И разговор вышел до крайности интересным.

Творец нескольких важнейших дипломатических побед — в Бухаре, Пекине и Константинополе, — он был выбит из седла нашими космополитами, создателями несчастного Берлинского трактата. Нынче не у дел, обретался на странной должности временного нижегородского губернатора. Временного, оттого что таковым являлся лишь во время ежегодной ярмарки. Выгодная, наверное, должность, но не особо почетная. Синекура.

Сообразив, что из Петербурга потянуло не шуточными пертурбациями, примчался, чтобы посмотреть своими на происходящее, поводить носом, почувствовать, чем пахнет. И высмотрел-нанюхал, что под «полуимператором» Лорисом закачался трон. Открылись возможности. А тут мое приглашение! Вперед — с песней!

Своеобразный персонаж. Огромный лоб, бритый вопреки моде подбородок, усы как у кота, честные-пречестные глаза, приклеенная улыбка. Она в заблуждение меня не ввела. Граф с отличием закончил академию лжи под названием европейская дипломатия. Иначе зачем стал передо мной разыгрывать рубаху-парня? Его упрекали его в коварстве, называли интриганом, сам он называл это «деловой сметкой». Крайне честолюбивый, тщеславный — это тоже про него.

Имелся между нами щекотливый вопрос — увольнение в отставку, когда встал выбор между ним и нашим послом в Англии Шуваловым, или правильнее сказать, когда решался вопрос, как закруглить историю с турецкой войной на европейском конгрессе. Настоящий Александр взял сторону соглашателей во главе с Горчаковым. Не самый умный, как по мне, ход, вдобавок возмутивший русских патриотов. Но что вышло, то вышло.

— Садись, Николай Петрович, — я показал ему на стул, сбоку от большого стола, за маленьким круглым. Сам полуразвернулся в кресле, закинул ногу на ногу, и спокойно спросил: — Не держишь зла на царя за Берлинский конгресс?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — хихикнул Игнатьев и аккуратно устроился на расстоянии вытянутой руки от меня, оценив такую рассадку — она говорила о доверительном характере нашей беседы.

— Кавелин за тебя хлопотал. Говорит, толковый ты человек. В дипломатии, знаю, силен, а во внутренних делах, в обустройстве отчизны?

— Высказывал кое-какие мысли в частных компаниях.

— Так ты у нас муж государственный, с размахом, — Игнатьев снова неуверенно хихикнул. — Что думаешь о задумке МВД? — строго задал конкретный вопрос, чтобы долго не размазывать и чтобы завязывал со смешками.

Бывший дипломат напустил на себя серьезность.

— Терзает меня нешуточное предчувствие, Государь, что граф Лорис-Меликов ерунду придумал. Не по-русски оно, все эти выборы и депутаты. На руку тем, в чьих руках банки, биржа, адвокатура, большая часть печати и другие общественные дела. Жалкой кучке людей, собравших немыслимое богатство, — вот кому прибыток, — гулко гоготнул граф.

— Подожди, подожди… В одну кучу все не вали. Пока речь идет только о выборах в местные подготовительные комиссии. Пока доберемся до вызова их в столицу, столько воды утечет…

— А кого изберут? Тех же Чацких — служить бы рад, прислуживаться тошно. А тут — раз и в дамки. Важная персона с неотсиженным в канцеляриях задом, — разошелся Николай Петрович, по-гусарски хватаясь за кончик уса и подкручивая его. Он и был бывшим гусаром. — Кто сказал, что она мудрый совет подаст? А если глупость? Реверанс обществу сделали, а взамен — что? Дырку от бублика?

Я засмеялся. С умным беседовать сплошное удовольствие. Прямо мысли мои прочитал!

— А программа? — продолжал издеваться Игнатьев над Лорисом. — Что граф хочет обсуждать? Паспортный режим для крестьян? «Изучение вопросов о способах ликвидации временнообязанного состояния», — передразнил казенный язык. — Городское самоуправление? Создание продовольственных запасов? Когда идешь к дантисту, зачем весь рот сразу лечить? Дергай больной зуб. Так и с коренными вопросами русской жизни.

— И? Назови «больные зубы».

Игнатьев, привыкший быть в центре внимания, сейчас наслаждался и не скрывал этого. И чувствовал отточенной в дипломатических баталиях интуицией, что его слова падают в благодатную почву. Он выставил вперед пятерню над разделявшим нас круглым столом и принялся загибать пальцы.

— Выкупные платежи, раз! Подушный налог, два! Помочь крестьянам с выкупом помещичьей земли, три! Мужицкая аренда казенных земель, четыре! Крестьянский банк, пять!

Пальцы сложились в кулак. Граф сконфузился и поспешил опустить руку.

Я сделал вид, что ничего страшного не случилось, и продолжил расспросы:

— То есть крестьянский вопрос первостепенный, самый больной?

— А то как же! Подготовительные комиссии ради самих выборов — это ж курам на смех. Но — есть альтернатива!

— Говори!

— В МВД сидят одни медные лбы, на их помощь не рассчитывайте. Совещания сведущих людей — вот что нужно! Не выбранных, а назначенных. Из тех, кто реальный опыт имеет. Кого в стране уважают. Пусть либералы, но с головой. Среди них тоже приличные люди попадаются. Если хорошо поискать.

— Назови хоть нескольких.

— Это мы запросто! Князь Васильчиков. Создал Комитет сельских ссудо-сберегательных товариществ. Выгод не искал, зато скольким уже помог мелким кредитом. Князь Щербатов — Московский городской голова. Больницы для бедных. Григорий Галаган. Активно продвигает начальное образование и щедро жертвует на земскую школу. Нил Колюпанов из Костромы — знаток крестьянского дела…– не унимался граф.

— Хватит, хватит, всех не запомню. Список подготовь.

— Сделаю, — кивнул Игнатьев.

Я удовлетворенно выдохнул. Идея Игнатьева удивительно точно совпала с моими соображениями насчет экспертных советов. Но и предложения Лориса не стоит рубить на корню. В них имелось здоровое зерно, про умиротворение возбужденного общества забывать не следовало.

— Ваше Величество! — Игнатьев резко сменил манеру общения, сбитый летчик почувствовал, что снова можно взлететь. — Без службы жизни не мыслю. Располагайте мною.

Застоялся жеребчик, теперь копытом землю бьет.

— Куда же тебя пристроить? Граф Лорис все еще министр, а товарищем к нему ты не пойдешь, — огорчился я.

— Министерство государственных имуществ. Там же вор на воре! Прикажете — всех разгоню, всех на чистую воду выведу.

Хитер бобер, наш бывший дипломат. В правительство хочет влезть. И ждать, пока Лорис на чем-нибудь споткнется. Грамотно.

— Значит, чистки хочешь устроить?

— Показательные, — злобно ощерился Игнатьев. — Авось польско-жидовская братия, все эти Гинцбурги, Поляковы, Варшавские, Блиохи, хвост-то поприжмут.

Я рассмеялся. Ну вот и докатились до жидо-масонских заговоров.

— Зря смеетесь, Государь, — обиделся генерал. — Многими законными и незаконными путями и средствами они имеют громадное влияние на чиновничество и вообще на весь ход дел. Отдельными своими частями эта группа соприкасается и с развившимся расхищением казны, и с крамолой…

— Что ты сказал? Повтори, — попросил я внезапно севшим голосом. Меня посетило озарение, и на душе стало пакостно-тоскливо.

— Так ничего такого… — испугался Игнатьев моего возбужденного вида. — Это ж всем известно. Они, это ворье, и хотят конституции, на словах объявляя себя нейтральными. Чтоб все в их власти… Как в Европах… Действуют в связки с самыми влиятельными персонами…

Голос генерала звучал громко и отчетливо, но слова ускользали.

Как же я был слеп! Все же на поверхности. Генерал открыл мне глаза, кто заказчик если не моего убийства, то непрекращающейся в стране смуты.

Додумать все, разложить по полочкам, закидать Игнатьева вопросами я не успел.

Только открыл рот, как дверь из приемной, вопреки всем протоколам, распахнулась, и в кабинет вбежала княгиня Юрьевская с перекошенным, залитым слезами лицом:

— Оля! Ольгушенька моя! Убилась! Убилась!

Глава 12

Круглый столик отлетел в сторону. Я снес его, вскакивая с кресла, и Игнатьев не успел его подхватить. Так и замер с открытым ртом и протянутой рукой.

— Что? Где? — из моих уст вырвался какой-то древний, совсем нецивилизованный, то ли крик, то ли рев.

Ребенок! Ребенок в опасности! Дочка в опасности!

— В манеже! Упала с пони!

«В манеже? Причем тут манеж? Как Катя могла туда попасть?» — пронеслось в голове, но тут же пришло осознание: трагедия случилась, не где разводы принимал, а в Малом Эрмитаже. Там на первом этаже располагался манеж Зимнего дворца. В нем дети брали уроки верховой езды.

Я сломя голову рванул к выходу, оставив в кабинете растерянного Игнатьева. Выскочил в забитую людьми приемную. Сидевшие там телохранители вскочили.

— За мной! — бросил на ходу.

Офицеры тут же постарались взять меня в коробочку, громыхая сапогами по бесценному паркету. Сзади поспешала Катя.

— Мы в Манеж! Кто-нибудь, доктора туда!

Прапорщик Юрьевич тут же отделился от общей группы и, обогнав меня огромными прыжками, понесся к лестнице.

Залы исчезали за спиной один за другим. Попадавшиеся навстречу слуги замирали на месте. Но многие устремились за нами, и вскоре большая паникующая толпа почти дышала в затылок моей группе. Катя в своих юбках отставала все больше и больше.

Вот и висячий Зимний Сад, почти добежали. Я уже основательно запыхался, хватал воздух, не желавший проникать в легкие.

Малый Эрмитаж. Антресоль, с которой обычно наблюдали за экзерцициями на лошадях. Она была пуста.

Подскочил к перилам. Бросил взгляд вниз.

На песочной площадке столпилась группа дам — камер-юнгферы, няни, дети. В центре — девица Шебеко. У нее на коленях лежала голова Оли.

— Где лестница вниз? — зарычал во всю мощь сведенных болью легких.

— Туда! — показал направление кто-то из личников.

Спустились вприпрыжку.

Подбежал к расступившимся и громко прочитавшим женщинам.

— Что?

Я упал на колени, возложил руки на тело дочки.

Теплая!

— Без сознания, — подняла на меня заплаканные глаза Вава.

— Дышит?

— Да!

— Как все случилось? — сердце ходило ходуном, и отрывистые слова-вопросы вылетали с трудом.

— Она дурачилась. Захотела встать на седло. Пони дернулся, грум не удержал, и Оля упала спиной назад. И вот — лежит.

«Почему без шлема?» — чуть не вырвалось у меня.

Какой шлем, его еще не изобрели. Надо подсказать, чтобы хотя бы надевали пробковые тропические шлемы. Хоть какая защита для головы. И дать задание, чтобы разработали конный. Там ничего нет сложного. Зато сколько людей спасет от травмы!

Крутил в голове эти мысли, пытаясь отвлечься, пока гладил руки дочери.

— Папа? — девочка открыла глаза.

— Слава Всевышнему! — вырвалось у меня.

— Ты не будешь ругаться? — скорчила хитрую мордочку Оля. — И Ваню не накажешь?

— Кто у нас Ваня?

— Мой грум.

Ответить не успел. Рядом со мной, почти отталкивая, упала княгиня Юрьевская.

— Оля! Оля! — только и повторяла.

— Думаю, всего лишь небольшое сотрясение мозга, глаза не расфокусированы, — попытался ее успокоить. — И, конечно, спина. Ее тоже нужно проверить. Но песок мягкий, не думаю, что есть повреждения.

— У меня ничего не болит! — тут же сообщила Оля.

— Ну и славно! Но ты не спеши вставать. Полежи, — наградил м-ль Шебеко благодарным взглядом. Она ответила виноватым. — У Вавы коленки мягкие?

— Как подушка.

— Ну и прекрасно.

С кряхтением встал. Сделал пару шагов. И вдруг почувствовал, как нехорошо кольнуло под ребрами, и воздуха резко не хватило на вдох. Ноги стали как ватные, и потребовалось усилие, чтобы устоять.

Первым из телохранителей опомнился князь Вачнадзе, сунулся под руку, подхватил. Тряхнув смоляной бородой, страшно закричал:

— Лекаря! Лейб-медика сюда!

Доктор уже был в Манеже — не Боткин, а дежуривший сегодня старичок Каррель. Спешил на помощь к дочке, а занялся мной.

— Это приступ кислородного голодании. Чуть промедлим, получим приступ астмы, — тут же вынес вердикт, оценив синюшность моего лица, и принялся раздавать указания слугам: — Немедленно распорядитесь запустить паровую машину «колокола». Императора — туда! Зачем же вы, ваше величество, подвергли себя таким нагрузкам? Разве Боткин вас не предупреждал, что бег вам противопоказан?

Я виновато развел руками, чувствуя, что стало немного получше.

Про какой «колокол» сказал Каррель?

Память императора подсказала, что речь шла о «кислородной комнате» рядом с моей Гардеробной — о трехметровом металлическом цилиндре, вращающемся вокруг вертикальной оси. В него паровой машиной нагнетался сжатый воздух. Александру предписывалось сидеть в нем подолгу.

Что ж, пришло время познакомится и с этим чудом инженерной мысли.

«Комната» оказалась не лишенной изысков. Ждал увидеть стены из голого металла, а попал в помещение, отделанное стеганной материей с мягкой, пружинящей обивкой, с большим окном в частом переплете. Здесь был даже диван, столик и… телеграфный аппарат.

Герметичная металлическая дверь захлопнулась, отсекая внешние звуки и камеру-шлюз. Лишь откуда-то снизу доносился шум стучавшего «паровика». В «колокол» пошел сжатый воздух.

«Замуровали, демоны», — нервно хихикнул, усаживаясь на диван, и приготовился к долгому ожиданию.

Трудно сказать, был ли толк от моего пребывания в закрытом помещении с повышенным содержанием кислорода. Вроде, барокамеры — штука неплохая. Во всяком случае, позволяют спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. С дочкой, уверен, все хорошо, так что сконцентрируемся на политике.

Мысли вернулись к моменту, когда нас с Игнатьевым прервали.

Когда говорят о революции и упоминают евреев, у интеллигентных людей возникает чувство неловкости. Вроде, и есть прямая связь, но не хочется прослыть антисемитом.

Но причем тут антисемитизм? Народ еврейский тут не при чем. В ситуацию, которую мы обсуждали с Игнатьевым, вовлечена узкая кучка дельцов, сделавшая буквально из воздуха баснословные состояния в 60–70-е годы. Выскочили как черти из табакерки и давай грабить страну всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Покреститься? Запросто. Религия для них лишь рабочий инструмент. Точно также могут рассуждать в отношении спонсорства террора. Когда нет ничего святого, отчего же не подкинуть деньжат на революцию? Для них сотня тысяч — мелочь, даже говорить не о чем.

Для чего?

Все просто. Рыбка ловиться лучше в мутной воде, а в смутные времена легче скрыть свои темные делишки.

А если создать атмосферу страха? О, тут такие горизонты открываются! Чиновники трясутся за свою будущность, даже за жизнь и становятся очень покладисты. Судьи — миролюбивы, жандармы, кому по закону положено бороться, в том числе, с казнокрадством, — слепы.

Общепринятое мнение: бизнес железнодорожных магнатов и банкиров напрямую зависит от стабильности государства и поддержки правительства. Да, так оно и есть, если вы ведете честный бизнес. А если воруете? Да в таких масштабах, что и пером не описать? Кое-что можно придумать, если действовать с размахом. Зачем все время оглядываться и трястись от страха, когда можно всю энергию карательного аппарата перенаправить в другую сторону.

И связи устанавливать недолго. Евреев среди народовольцев полным полном, чуть ли не каждый второй.

«Колокол» медленно вращался, и это неспешное движение обеспечивало равномерное распределение поступающего кислорода. Дышалось все лучше и лучше. Я обрел нечто вроде дзена и мыслил ясно и четко.

Игнатьев прямо сказал: казнокрадство и крамола идут рука об руку. И я ему поверил. Как и прямому намеку на «крышу» на самом верху. Чтобы жить дальше, не озираясь по сторонам, реально что-то изменить в стране к лучшему, нужно лишить террор источников финансирования. И если угадал правильно, то объект атаки определен. За работу, товарищи!

Первое, что сделал, когда меня выпустили из «заключения», — вызвал на субботу генерала Черевина. Потребовал, чтобы он поручил Департаменту полиции подготовить для меня справку о наиболее одиозных случаях расхищения казенных средств за все время моего правления.

Делами такого рода прежде занималась Первая экспедиция III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, ныне превращенная в 1-е Делопроизводство Департамента полиции. Знали ее чиновники много, до только что толку от их знаний? По известной причине все расследования сворачивались.

Мне не нужно объяснять, как устроен мир — насмотрелся в будущем-прошлом на контейнеры с деньгами, принадлежавшие борцам с коррупцией. Но в царской России все устроено несколько иначе. Бывшие жандармы из 1-й экспедиции не раскатывали по Питеру в дорогих экипажах с отборными рысаками. И в Ницце их на набережной не встретишь. Другие люди, куда выше чином, тормозили или сворачивали следствие. Уверен, подобные распоряжения могли поступать даже от членов императорской фамилии.

Как я и предполагал, среди фигурантов числились лица сплошь с еврейскими именами — Лазари, Самуилы, Абрамы, — но не еврейского исповедания. В основном лютеране.

— Почему? — спросил у Черевина, отрываясь от чтения справки.

— Лютеранство помягче с конфессиональными требованиями. Вот они и подались к пасторам.

— Понятно.

Подготовленная для меня справка читалась как захватывающий экономический детектив. Этакий рашенгейт. Беда в том, что отсутствовала доказательная база. Ни свидетельских показаний, ни документальной выемки — только выжимка из материалов оперативной разработки, как сказали бы в моей первой жизни.

Итак, что имеем?

1860-е. В России начинается железнодорожный бум. И тут откуда не возьмись появляются странные личности — бывший винный откупщик, управляющий небольшого винного завода, мелкий банковский клерк. В кратчайшие сроки эти типы превратились в «миллионщиков», владельцев не только русских железных дорог, но и банков.

Взять, к примеру, Яна-Готлиба Блоха, превратившегося в России в Ивана Станиславовича Блиоха из Варшавы. На родине был никем, поехал в Россию, стал мелким подрядчиком Петербургско-Варшавской железной дороги и… дорос до концессионера Либаво-Роменской железной дороги и финансового туза. Буквально за несколько лет. Теперь банкир, магнат, статский советник и… крупный ученый, автор нескольких капитальный монографий. Талант? Не без этого. Что не отменяет тот факт, что в сословном обществе чудес со взлетами не бывает.

«Старые деньги» изыскивали новые возможности, а создали «новые деньги». Думается мне, кто-то влиятельный, целая группа, решил завести себе «полезного еврея» — не только Блиоха, всех из этой когорты. И ни то чтобы просчитался, нет. Скорее упустил момент, когда такой «полезный» сам превратился в столь мощную фигуру, что роли поменялись.

Не ожидал патрон, что протеже начнет грабить с невероятным размахом, наглостью и азартом. И даже достигнет высокого положения, чинов, орденов. Как Самуил и Лазарь Поляковы в Москве. Были без роду, без племени, стали штатскими генералами. Принадлежащую им Курско-Харьковско-Азовскую дорогу называют Каннибальской или Адской, но это никого не волнует. Жертвуют капелюшечку от наворованного, и вот уже «Ваши превосходительства».

Этим типам помогла еще связь с французскими евреями-банкирами, в справке указаны имена. То есть и те руку приложили к расхищению России.

Ну на французов мне плевать, а вот доморощенных «Ротшильдов» очень хочется как следует за шкирку встряхнуть. Березовским и Абрамовичам у них бы поучиться (может, кстати, и учились). Приватизация Николаевской дороги в 1867 году. Главное общество РЖД, на тот момент почти банкрот, заплатило государству облигациями, выпущенными под гарантии государства!

Ой, так это ж я сам, то есть настоящий Александр II, настоял, чтобы эта схема прокатила! Как все запущено! Ведь это никто иной как он, желая обеспечить будущее Долгоруковой и их детей, создал олигархат из Романовых и прочих графьев с евреями, с теми, кого пылью под ногами считали и носы воротили. Уму непостижимо!

Ладно, историю с приватизацией Николаевской дороги за давностью лет ворошить не будем. Есть еще кое-что интересненькое, из свежего. Государство гарантировало частным подрядчикам прибыльность. Что делают концессионеры, чтобы поиметь бюджет, коли так подфартило? Завышают расходы. В справке содержались данные о ценах, по которым приобретались расходные материалы Оренбургской железной дороги. Шкворень для сцепки — стоит 3 рубля 50 копеек, приобретен за 41 рубль. Рессорный хомут — полтора рубля против тринадцати. И т. д. и т. п.

— Кто владельцы?

— Левенсон и Варшавский, — подсказал Черевин. — Последний, хочу заметить, крупно проворовался при транспортных поставках в армию. 20 миллионов. Тысячи частных возчиков разорил.

— Последствия?

— Вы же сами приказали закрыть дело!

Тьфу ты, пропади оно все пропадом! Я вспомнил сильную ссору с наследником, который возмущенно кричал: «жиды во время тяжкой войны взыскали с России громадную контрибуцию самым бесцеремонным образом!» А император посоветовал ему не совать нос, куда не следует. Почему?

Ёкарный бабай! Юрьевская! Ну точно! И не один раз! Она и за железнодорожников-концессионеров просила!

Этого в справке не было. Сам вспомнил.

— Ваше Величество! — обеспокоенно обратился Черевин. — С вами все в порядке?

— Ты о чем?

— Лицо красными пятнами покрылось.

Я отмахнулся. Снова впился в справку.

Глаз зацепил абзац, в котором упоминалась некая компания «Грегер, Горовиц, Коган и Ко». Жуткие воры. Мало того, что заставили армию воевать с турками голодной и босой, так еще нынче судятся с казной. Требуют возмещения убытков на 28 миллионов! И уже выиграли суд первой инстанции.

— Что про этих скажешь? — спросил, уже предчувствуя, что услышу в ответ.

Черевин заерзал, аж стул заскрипел.

— Давай честно и откровенно. Как на духу.

— Не смею!

— Да что с тобой!

— За них ходатайствовал сам граф Лорис–Меликов.

— Лорис?!

— Да. Но его попросили.

— Кто!

Черевин потупил взгляд в пол.

— Кто?!

— Мадемуазель Шебеко.

— Вава? — я потрясенно откинулся на спинку стула.

В висках застучало. Картина не складывалась, распадаясь на мелкие фрагменты. Перед глазами замелькали видения. Эполеты, юбки, толстые пальцы, унизанные перстнями и пересчитывающие деньги, Оля на песке манежа, заплаканные глаза Варвары Шебеко, врывающаяся в кабинет дуся…

— Налей мне воды, — попросил.

Петр бросился исполнять.

Даваясь, выпил стакан.

Чуть успокоился.

Начал анализировать.

Я могу понять, что дуся, пока была Долгоруковой, имела серьезный гешефт с разных дел, действуя через свою протеже, через Ваву, и Александр ей потворствовал. Ее положение до женитьбы с царем было крайне шатко, и он хотел ее обеспечить. Даже таким позорным образом, как откаты.

Эх, Ваше Величество, Царь-Освободитель! Что же вы такая свинья!

Но сейчас-то что ей нужно? Денег мало?

Я вспомнил письмо-завещание для Саши, обнаруженное мной на столе. Три миллиона. Три! Мало ей?!

Бабская душа — потемки. Варвара наверняка действовала по ее указке. Конфидентка и родственница — Вавина сестра замужем за Катиным братом.

Но что же Лорис?

Черт! Я же с первого дня подозревал, что они похожи на сообщников! Он заручился ее поддержкой, чтобы протолкнуть свой проект и иметь доступ к самой тайной информации? Очень похоже.

Но причем тут тогда воры-евреи и террор?

Хотя чему я удивляюсь? Пройдут годы, и новое поколение отечественных тузов начнут щедро жертвовать на революцию. Не ведая, как просчитались. Как своими руками вырыли себе яму…

И эти грегеры и варшавские, подобно морозовым и рябушинским, могли наступить на те же грабли. Выкормили на свою голову волков, а те взяли да грохнули руку кормящую, царя-батюшку. Вот и получили евреи вместо конституции антисемитские законы Александра III. И выкуп в казну железных дорог с параллельным расследованием. Кажется, Полякова тогда уличили в краже сорока миллионов. Сорока! Это при том, что военно-морской бюджет России сейчас не дотягивает до тридцати.

А я все диву давался, отчего Сталину хватило пары пятилеток, чтобы за счет ограбления крестьян провести индустриализацию, а Российская империя и за полвека не справилась? Вот и ответ. Вечный русский ответ. Воруют!

Боже, как все сложно!

— Ваше Величество! — осторожно окликнул меня Черевин.

— А? Что? — с трудом вернулся в кабинет.

Петр смотрел испытывающе. Как человек, поставивший все на одну карту. Хорошо понимая, что ему откровенность может выйти боком.

Я забарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

— Ты вот что, Петр Александрович…

Генерал замер в ожидании приговора.

— О чем я? — мысли не желали подчиняться, ускользали как мышки. — Да, справка, кончено, убойная. Нету слов… III Отделение… Справки писать вы молодцы… Но назову вещи своими именами. Ты, генерал, был назначен шефом жандармов. И не справился. Ни воров не покарал, ни с крамолой не совладал…

Черевин возмущенно вздернул голову и обиженно пояснил:

— Зачем вы так, Ваше Величество? Воров покрывают на самом верху. Как мне действовать, если в расследованиях всплывали имена ваших братьев?..

— Молчи! Не все еще сказал. Назначение тебя товарищем министра внутренних дел и соответствующее снятие с руководства жандармами — это признание твоего провала. Будешь спорить?

Петр Александрович понурил голову. Крыть ему нечем. Он действительно оказался не на высоте задачи обеспечения общественной безопасности. И моей личной — тоже. Взрыв в Зимнем дворце, как и несколько других покушений, предотвратить не смог.

— Хочу поручить тебе сложнейшее дело, — на меня уставились ошеломленные глаза. — Да, да, ты не ослышался. Никто тебя с поста снимать не собирается. Знаю, что ты человек кристальной честности, никогда не искал и не будешь искать для себя личной выгоды. Только ты — и никто другой. Мне нужно всю эту шушеру банкирскую к ногтю прижать. Так по ней вдарить, чтоб только перья во все стороны полетели. Берешься?

— А как же… — он так растерялся, что попроси я сейчас больше не пить, согласился бы без раздумий.

— Ты о покровителях?

— О них, — Черевин будто в прорубь с головой нырнул.

— По каждой персоне докладываешь мне лично. Я приструню. Ох, как приструню! Про княгиню Юрьевскую забудь. Начнет Лорис палки в колеса вставлять, сразу ко мне. Нет неприкасаемых!

— Правда? — не поверил Черевин, напомнив мне персонажа из одного польского фильма. Там сыщик из уголовки также удивился, когда ему разрешили забыть о законах. — Но, государь… Взять ту же девицу Шебеко. На ней же клейма негде ставить, а она крестная ваших детей. О ней давно в салонах судачат, что больно хваткая.

— Думаешь, она может быть связана с этой шайкой?

— Давно и очень крепко.

Я про себя матернулся. Вот вам и кандидат на роль сообщника тех, кто коршуна на мое окно натравил. «Приманка спущена сверху», –утверждал Путилин. И ведь не докажешь.

— Петр Александрович. Все дела, что тебе поручаю, довольно деликатного свойства. Нужна конкретика, а не пересказ слухов из петербургских гостиных. Не прими мои слова за связывание рук. Наоборот. Копай. Копай так глубоко, как сможешь. И отбери себе в команду лучших и перетряхни 1-е Делопроизводство, избавься или изолируй засланных казачков, чтобы не получилось, как с Клеточниковым. Сам понимаешь, дойдет дело до суда, будут нужны железные доказательства. У этих голубчиков денег хватит на лучших адвокатов, на подкуп свидетелей и присяжных.

— Это — да, эти могут, — понурился Черевин.

— Начни, пожалуй, с интендантской истории. Она посвежее, и целая армия в свидетелях. Сам же на своей шкуре испытал.

— Было дело, — генерал грустнел с каждой минутой. — Трону «Грегер, Горовиц, Коган и Ко», вылезет генерал Непокойчицкий, бывший начальник штаба балканской армии.

— Трогай! В камеру его!

— Даже так? — поразился Черевин. — Сразу прибежит великий князь Николай Николаевич Старший, начальник Непокойчицкого.

— И он в доле был?

— Не исключаю.

— Докажешь, посажу его под домашний арест.

— Ой, не сносить мне головы!

— Охрану себе организуй. Где большие деньги, там без киллеров не обойдется.

— Киллеров?

— Наемных убийц.

Вот ни разу не напугал. Все ж таки Черевин боевой генерал и смерти смотрел в лицо чаще, чем в рюмку. Хммм… Нет, в рюмку чаще, я забыл.

— Давай, Петр, запрягай. Извини, что навешиваю такой груз, но других у меня нет. Можешь для затравки Варшавского в кутузку упечь. У нас в городе положение чрезвычайной охраны. Так что можешь не скромничать.

— Варшавский зять Полякова. Который Самуил, а не Лазарь, — задумчиво произнес генерал.

— Ну и хорошо! Прибежит договариваться, денег тебе предложит, а ты и его в камеру. Чтобы зять не скучал.

— А Непокойчицкого? — загорелся Черевин, словно крылья обрел.

— И этого туда же! Я ж тебе сказал.

— Не может быть!

Черевин ушел как бетонной плитой придавленный. Но и с огоньком в глазах. Понял, что красную дорожку ему застелил на самый верх. Если не споткнется по дороге. Тогда костей не собрать — затопчут, здрасти не сказав.

Интересно, а каков здесь процент отката господам в золотом шитье на мундирах? Сомневаюсь, что большой. За долю малую продаются — святые времена!

Что же касается меня, то все так запутано! Эх, дуся, дуся! Что же мне с тобой делать?

— Можно? — попросился Ширинкин.

Думал, будет докладывать о завтрашней засаде, а он с порога меня огорошил.

— Поступило анонимное письмо, что в дворцовую аптеку прислано взрывчатое вещество в виде пилюль доктора Люжажа.

— Кто такой?

— Никто не знает. Перетряхнули все провизорские запасы и ничего не нашли. И этикетки такой нету.

Я вздохнул:

— Та же история, что с коршуном. Пугают меня. Хотят до нервного срыва довести.

— Я говорил!

Отвечать не стал. Если все правильно понял, заказчики этих преступлений мне известны. Доказать не докажу, но капиталов лишу. Посетовал, что не догадался сказать Черевину, как буду оценивать эффективность его работы — по возвращенным в бюджет деньгам. Но еще не поздно.

Эх, мне бы ночь простоять да день продержаться.

Завтра 1-е марта 1881 года. Роковая дата цареубийства. И ровно месяц, как я нахожусь в теле Александра II.

Ничего толком не успел, ни на что серьезно не повлиял. А планов на будущее припас изрядно. Удастся ли их осуществить?

Все решится завтра.