Гость из будущего. Том 4

Глава 1

В конце лета 2008-го года в подмосковный дачный посёлок Абрамцево въехал большой чёрный внедорожник, за рулём которого сидела миловидная крашеная блондинка примерно 30-летнего возраста. Каким ветром занесло в этот «заповедник бывших советских академиков» гламурную «фифу» можно было только гадать. Но та версия, что авто-леди перепутала поворот, смело отметалась, ибо автомобиль уверенно проследовал к одной из крайних академических дач и, припарковавшись около обветшалой калитки, остановился.

– Здравствуйте, Василий Николаевич! – раздался мелодичный голос блондинки, когда незнакомка грациозно вышла из внедорожника и приветливо помахала рукой пожилому и седовласому мужчине, который в этот момент граблями собирал нападавшие на газон после ветки и пожухлые листья.

– Здравствуйте, – скрипучим голосом ответил хозяин скромной бревенчатой дачи.

– Это я вам звонила из редакции журнала «Мулен Руж», – всё тем же медовым голоском защебетала она. – Моя фамилия - Токарева, а зовут - Маргарита Павловна. Ха-ха-ха. Помните, наверное, такой замечательный фильм «Покровские ворота»? Так вот я тёзка Маргариты Павловны Хоботовой. Ха-ха-ха.

– Фильм помню, – настороженно кивнул головой Василий Николаевич, – и звонок ваш припоминаю. Но я не могу взять в толк: на кой я сдался вашему журналу? В современной моде я не разбираюсь, дорогой «Виски» не пью и кубинскими сигарами тоже, извините, не балуюсь. Я когда-то занимался наукой, но теперь всё это в прошлом. Вас, наверное, по моему поводу кто-то ввёл в заблуждение?

– Скорее всего, – мило заулыбалась незнакомка. – Признаюсь честно, я вас представляла несколько иначе. Но раз я столько времени ехала из Москвы, то, может быть, попьём чаю? У меня и торт с собой. Или вы ждёте сегодня каких-то важных гостей?

– Я уже давно не жду никаких гостей, – заворчал хозяин дачи. – Ладно, добро пожаловать, – тяжело вздохнул он. – Проходите, я сейчас поставлю самовар.

– Сто лет не пила чай из самовара! – весело захихикала миловидная гламурная «фифа», войдя в калитку.

Услышав про сто лет, Василий Николаевич язвительно хмыкнул, но от того, чтобы сказать вслух, что вы, барышня, для ста лет очень хорошо сохранились, воздержался. И вообще, бывший сотрудник секретного НИИ сразу же решил, как можно быстрее выпроводить симпатичную незнакомку за порог. С юных лет он не доверял красивым женщинам, припоминая старую поговорку советских сотрудников госбезопасности, что настоящий разведчик красивую женщину должен уметь игнорировать.

Однако когда по кружкам был разлит чай и разрезан дорогой кремовый торт, Василий Николаевич внезапно почувствовал такой прилив сил, что ему захотелось петь, читать стихи и осыпать гостью легкомысленными комплементами. А затем в голову полезла такая чертовщина, что бывший академик невольно вздрогнул. Он даже в какой-то момент представил, что сейчас подхватит эту очаровательную Маргариту на руки и унесёт прямо в спальню, на своё одинокое, но очень просторное ложе. И вдруг Василий Николаевич поймал себя на мысли, что ему что-то такое подсыпали в чай, когда он ходил маленькими серебряными ложечками. И теперь в ушах зашумело, а окружающий мир перед его глазами стал преображаться в картину, написанную акварельными красками.

– Василий Николаевич, вам нехорошо? – сделала большие и удивлённые глаза московская заезжая «фифа».

– Мне кажется, вам уже пора, – еле-еле выдавил из себя Василий Николаевич.

– Конечно пора, – улыбнулась незнакомка и, пощёлкав перед остекленевшими глазами академика пальцами, выложила на стол миниатюрный цифровой диктофон. – Расскажите о проекте «Посланник»? – спросила она совершенно другим, властным голосом. – Какое вы в нём принимали участие и почему испытания были свёрнуты?

– Пос, – закашлялся пенсионер, – пос анник. Не имею. Сек рет. – Василий Николаевич беспомощно помотал головой и информация, которую он не имел права разглашать, полилась сама собой. – В начале 80-х годов я защитил докторскую диссертацию по теме «Математический анализ развития разных экономических систем». И меня практически сразу пригласили работать в один из секретных отделов КГБ. Там был предложен хороший оклад и решение жилищных и прочих бытовых проблем. Я должен был, используя обширную архивную информацию, высчитать год, когда наш Советский союз мог бы совершить самый большой рывок в своём экономическом развитии.

– Дальше, – раздражённо зашипела на него приезжая блондинка. – Меня это не интересует. Отвечайте коротко и по существу: в чём заключалась суть эксперимента? Что вы делали в лаборатории?

– Идея была проста и вместе с тем оригинальна, – усмехнулся бывший академик. – Нами были отобраны пять кандидатов на перемещение в прошлое страны. А именно в 1964 год, когда был снят Никита Сергеевич Хрущёв.

– Теперь поподробнее, как вы собирались их послать в прошлое? – задавая этот вопрос, неизвестная гостья буквально зашипела.

– Методом регрессивного гипноза, – еле-еле, по словам произнёс Василий Николаевич, и по его вспотевшему лбу покатились маленькие капельки пота. – Кандидаты подвергались ежедневному гипнозу. И от них требовалось там, в прошлом, перехватить управление собственным телом сначала на минуту, затем на час и, наконец, на день. И за этот день они должны были сделать посылку в будущее.

– Что за посылка, конкретнее! – блондинка неожиданно стукнула кулачком по столу.

– От них требовалось написать название определённой книги, запаковать записку в бутылку и закопать её около старого дерева, в той местности, где в 1964 году они проживали. И на третий год работы лаборатории каждый из пяти испытуемых сделал такую посылку. Это был большой успех. Мне подарили «Волгу» последней модели, – на этих словах из глаз академика потекли слезинки.

– Как ваши «подопытные кролики» попадали именно в 1964 год?

– Каждый из наших «посланцев» в 1964 году пережил некую серьёзную травму. Кто-то в том году сломал ногу, кто-то руку, кто-то очень сильно отравился, а кто-то чуть-чуть не утонул. Травмирующий эпизод - это точка в биографии человека, которая максимально чётко фиксируется в памяти.

– Боле-менее понятно, – улыбнулась блондинка. – Что вы планировали передать в прошлое?

– Это яснее ясного, – криво усмехнулся академик. – Последние достижения науки и техники. Экономические рекомендации. После снятия Хрущёва новое правительство СССР было готово для больших перемен. Ему только не хватало чётких знаний и нужного вектора развития.

– Бред, кто бы поверил вашим чудикам? – захохотала гостья. – Кто бы их стал там слушать, кроме врачей в дурдоме? Ладно, это лирика. Почему были свёрнуты опыты?

– На пятый год существования нашей научной группы и лаборатории произошло одно крайне странное событие, – произнёс Василий Николаевич и, сильно закашлявшись, начал задыхаться.

– Что случилось?! – закричала ему прямо в ухо незнакомка. – Быстрее!

– Старые испытуемые пропали, а вместо них появились но … вы … е …, – пробормотал академик и его безжизненное тело рухнуло на пол.

***

То, что комедия - самый сложный жанр, догадались ещё на заре зарождения кинематографа. Шаг влево - не смешно, шаг вправо - пошло, а за прыжок на месте могут и по шапке врезать. Даже знаменитому Чарли Чаплину за картину «Великий диктатор» так в Соединённых штатах врезали, что тот перелетел через Атлантику и от греха подальше поселился в нейтральной Швейцарии. По этой причине режиссёров-комедиографов во всем мире раз, два, три и обчёлся. И все они, словно канатоходцы, танцуют на проволоке надо рвом, который усеян шипами, кольями и разными ползучими гадами. И поэтому характеры у этих режиссёров-комиков с годами становятся всё хуже и хуже.

И Леонид Гайдай не был таким исключением. В понедельник 31-го августа 1964 года во второй половине дня Леонид Иович с таким лицом ходил по съёмочной площадке кинопавильона №7, что многие его подчинённые старались лишний раз не отсвечивать. Первым после обеда он отчитал художника декоратора. По его мнению обстановка в студенческой аудитории, где профессор «Лопух», в исполнении актёра Владимира Раутбарта принимал экзамены, выглядела недостаточно правдоподобно.

– Где колбы? Где электрические приборы? Где эта самая кристаллическая решётка? – прошипел он.

– Спокойно, Лёня, всё уже в пути, – хитро усмехнулся многоопытный ветеран «Мосфильма» Артур Семёнович Бергер. – В пути, всё в пути.

– Как чего-то не хватает, так это обязательно в пути, – проворчал Леонид Гайдай, посмотрев по сторонам в поисках новой «жертвы».

«Сейчас сцепится с главным оператором, что камера не так стоит, что света в аудитории мало, и прощай съёмочная смена до завтра», – тут же подумалось мне, поэтому, не теряя ни секунды, в дело спасения знаменитой советской кинокомедии «Операция “Ы”» вклинился я.

И вообще, если смотреть глобально, то я вклинился в этот 1964 год из далёкого, но не совсем светлого будущего. Зашёл в кинозал глянуть одним глазом на фантастический «Аватар: Путь воды», а очнулся в общежитии киностудии «Ленфильм». И что характерно очнулся молодым, здоровым, полным сил, с другой фамилией, именем, отчеством и в другом теле. И теперь я не старый занудный душнила-пенсионер. Теперь я - 24-летний перспективный кинорежиссёр Ян Нахамчук, по прозвищу Феллини, которое приклеилось как-то само собой. И кстати, до сих пор не понимаю: как такой фантастический перенос сознания из будущего в прошлое мог произойти?

– Леонид Иович, я что-то не уловил, а наш Шурик по какому предмету сдаёт экзамен? – спросил я у Гайдая, показав ему сценарий.

– Какая разница? – шикнул на меня мэтр легендарного советского кино.

– Вообще-то большая, – пробурчал я. – Колбы и кристаллическая решётка - это химия, электрические приборы и электрофорная машина, где возникает искра - это электротехника. А синхрофазотрон, о котором говорит студент Дуб в общежитие - это физика элементарных частиц.

– Ну и что? – зло вперился в меня Гайдай.

– Как что? – всплеснул я руками. – Если Шурик и Лида читают конспект по Сопромату, где изучается сопротивление материалов на кручение, изгиб, сжатие и растяжение, то зачем нам ещё три разных дисциплины? И кстати, старая студенческая присказка: «сдал сопромат - можно жениться», нам как раз будет в тему.

– Белиберда какая-то, – по-стариковски закряхтел 40-летний режиссёр. – Ну, допустим. Что ты предлагаешь?

– Во-первых, колбы и электрофорную машину отставить, – я начал загибать пальцы. – Здесь требуются гири, зажимы, противовесы. Перекладина, на которой что-нибудь тяжёлое болтается. Плакат с эпюрами моментов. И третье, надо чтобы после экзамена приятель Шурика спросил: «Как сопромат?». А тот ему ответил: «Отлично. Сдал. Могу жениться». И тогда на крыльцо института вполне по логике сюжета выплывет наша красавица студентка и комсомолка Лида.

– Хе-хе, а парень-то дело говорит, – поддакнул мне художник-постановщик Артур Бергер.

– Делайте, что хотите, тащите свои гири, перекладины и эти - купюры моментов, – отмахнулся Гайдай и тут же скомандовал, – товарищи актёры, все на исходную. Репетируем!

И как только голос Гайдая, усиленный мегафоном, разлетелся по студийному павильону, техники, осветители, актёры первых и вторых ролей, ассистенты оператора и режиссёра тут же забегали, словно дело происходило на плацу перед построением. «Лихо, – присвистнул я, – у меня на съёмочной площадке такой дисциплины не было». Однако затем началась репетиция сцены, где студент-картёжник безуспешно сдавал экзамен, и народ, не задействованный в эпизоде, снова расползся по кинопавильону куда попало.

А между тем картёжник в исполнении Валерия Носика и профессор «Лопух», Владимир Раутбарт, с поставленной задачей пока не справлялись. Небольшой текст сценария они отыгрывали без запинок, но то, что происходило в кадре было совсем не смешно. Хуже того - этот актёрский этюд выглядел просто нелепо. Представьте: сидит суровый преподаватель, а перед ним стоит студент и, постукивая себя то по одному плечу, то по другому, затем три раза хлопает в ладоши и вытаскивает якобы счастливый билет. Лично я, такой цыганочки с выходом ни на одном экзамене никогда не видел.

– Нет правды жизни, – тихо проворчал Леонид Гайдай, когда актёры отыграли эпизод в третий раз. – Ты что примолк, Феллини? – покосился на меня главный режиссёр. – То трещал без перерыва, а тут воды в рот набрал.

– Да вроде живенько получается, – высказался главный оператор Константин Бровин.

– Живенько, но не смешно, – прошипел Гайдай. – Смех, товарищи, дело серьезное. Что-то тут не то, я печёнкой чувствую.

– Леонид Иович, у нас на «Ленфильме» поговаривают, что вы за каждую удачную шутку или идею платите бутылку шампанского? – спросил я, припомнив одну актёрскую байку, рассказанную большим шутником Юрием Никулиным.

– И кто тебе ляпнул такую ересь? – прошипел Гайдай, у которого от возмущения тут же запотели очки.

– Пёс Барбос на хвосте принёс, – крякнул я. – Хорошо, поработаю без шампанского.

После этой реплики вокруг раздались тихие и робкие смешки. Затем я встал со своего стульчика и прошёл к экзаменационному столу, где находились актёры Носик и Раутбарт. В принципе, как срежиссировать данную сцену мне было известно давным-давно, с того самого момента, как «Операцию Ы» принялись ежегодно крутить сразу по нескольким телеканалам в праздничные дни. Но для приличия и хоть какой-то конспирации момент творческого озарения я чуть-чуть попридержал.

– Принести, кто-нибудь, чай! – обратился я одновременно к нескольким ассистентам режиссёра.

– Слушай, Феллини, давай без чая, – заворчал Леонид Иович. – Есть, что сказать по существу? Говори. Нет - нет, да - да.

– Нет-нет и да-да будут исключительно по существу, – хохотнул я и уселся на место преподавателя. – Значит так. Сначала профессор вписывает фамилию студента Носика в ведомость и произносит: «Берите билет». А после, взяв в руки стакан с чаем, он встаёт из-за стола и, чтобы размять ноги, уходит за спину студента. И именно в этот момент студент-картёжник стучит себя по плечам и прихлопывает в ладоши. «Профессор», – шепчет он, вытащив билет. Профессор «Лопух» в этот момент подходит к студенту и тот от волнения отпивает чай из его чайной ложечки. «Можно еще?» – робко спрашивает он. «Пожалуйста», – не возражает преподаватель. «Ещё», – уже требует наш картёжник, посмотрев на билеты, как на игральные карты. «Бери», – азартно отвечает «Лопух». «Себе, вскрываемся», – предлагает Носик. «Что значит себе? Что значит - вскрываемся?» – удивляется профессор, тем не менее, схватив один билет себе. Ну и дальше всё по тексту.

– Перебор, – хохотнул актёр Валерий Носик.

– Логика есть, – кивнул головой актёр с колоритной профессорской внешностью Владимир Раутбарт.

– С чаем - это хорошо придумано, – закряхтел Леонид Гайдай. – Перерыв пять минут, и будем снимать.

– Есть ещё такое предложение! – брякнул я, пока народ не разбежался по курилкам. – Входит в аудиторию наш длинный студент, который сидел в коридоре, вытянув ноги вперёд. Профессор его спрашивает: «Признайтесь, вы к экзамену готовились или как всегда?». «Учил всю ночь», – бурчит наш верзила. «А это у вас что?» – профессор вытягивает из нагрудного кармана длинную метровую, сложенную гармошкой шпаргалку. «Пиджак не мой», – тут же отнекивается студент. «А тут у нас что?» – «Лопух» вытаскивает из галстука точно такую же «шпору».

– Хе-хе-хе, – захихикали все вокруг меня, а я продолжил:

– «Галстук одолжил в общежитии», – врёт студент. «А где вы одолжили это?» – профессор вытягивает третью шпаргалку из рукава. «Подсунули за подкладку враги», – отнекивается он. «Ну, хорошо, тяните билет», – пожимает плечами профессор «Лопух». «Профессор, а можно я приду в следующий раз, когда получше подготовлюсь?» – жалобно просит верзила. «Можно», – тяжело вздыхает профессор, а на переднем плане лежит целая гора разных разнообразных шпаргалок.

– Ха-ха-ха! – опять громче всех загоготали техники и осветители.

– Хе-хе, –­ крякнул Гайдай. – Чествую печёнкой, сработаемся. Перерыв!

Глава 2

Первый съёмочный день на «Мосфильме» для меня закончился в буфете с говорящим названием «Софит», куда я зашёл с главным оператором Константином Бовиным. Мне требовалось перевести дух, пораскинуть мозгами и выпить чашечку горячего и ароматного кофе. За эту первую рабочую смену наша съёмочная группа проделала поистине титаническую работу. Были отсняты все планы в коридоре института, и три эпизода в самой экзаменационной аудитории: первый - со студентом-картёжником, второй - со студентом, у которого в ухе наушник и дополнительный третий эпизод, где на экзамен пришёл студент с кучей шпаргалок. Кстати, мой экспромт получился ничуть не хуже первых двух. И Леонид Гайдай пометил в своём сценарии, что сначала из аудитории выходит Раднэр Муратов, который возмущается, что профессор - зверь. Потом идёт эпизод со шпаргалками. И затем уже появляются картёжник Носик и радиолюбитель Дуб, которому преподаватель говорит, что профессор конечно Лопух, но аппаратура при нём, при нём, как слышно?

­– Мы с такой скоростью ещё никогда не работали, – признался мне Константин Бровин, которого я по случаю своего дебюта угостил коньячком. – Теперь молись, чтоб плёнка оказалась без брака. А то завтра всё будем переснимать по новой.

– Безобразие, – проворчал я, – и куда только смотрит наше Госкино? На те сверхдоходы от кинопроката уже давно можно было закупить всю технологическую цепочку фирмы «Кодак» и переоборудовать наши заводы, а «Свему» запретить навсегда, как самую дефективную в мире плёнку.

– Да нашим чиновникам начхать, – прошептал Бровин, покосившись по сторонам. – Кино ведь как-то снимается, деньги в кассу капают. А то, что мы по три раза переснимаем одно и то же, так повторение - мать учения. Ладно, если в студии пересъёмки, а если на натуре? А если у тебя в кадре танки или самолёты? Одним словом - жуть.

– Не то слово, – кивнул я и тут же подумал, что придёт время, и эту проблему решу, чего бы мне этого не стоило.

– Здорова, Феллини, ха-ха! – хлопнул меня по плечу кинорежиссёр Владимир Басов, который зашёл в кафе вместе с Валентиной Титовой. – А мне тут натрещали на ухо, что Феллини на «Мосфильм» приехал. Ха-ха. Я спрашиваю: «итальянский?». «Нет, – говорят, – ленинградский». Ха-ха.

– Между прочим, Ленинград - это тоже в чём-то Венеция, только чуть севернее и на Неве, – усмехнулся я и, пожав руку режиссёру, кивнул его супруге Валентине.

– Отойдём, надо бы поговорить, – шепнул Басов.

– Пошли, – пожал я плечами, тем более кофе был уже давно выпит.

Коридоры самой большой киностудии СССР, лично для меня, не подготовленного человека, представляли самый настоящий лабиринт, состоящий из лестниц, подземных ходов и неожиданных поворотов. Благо Владимир Павлович, прежде чем начать секретный диалог, вывел меня на знакомую уже площадь перед главным корпусом «Мосфильма». А еще сюда, словно по заказу подъехало два автобуса: один с киношной аппаратурой, а второй с целой толпой шумных киноактёров. И поэтому вокруг стоял такой гам, что любые тайные беседы можно было вести не таясь.

– Я слышал, что твой детектив в Госкино приняли без просмотра? – спросил Басов, прежде чем перейти к сути секретного разговора.

– В какой-то мере - да, – пробурчал я.

– Это отчего же такие преференции? Тебе - новичку?

– Да какие преференции? – отмахнулся я. – Если фильм уже крутят для всех сотрудников КГБ, так за что его запрещать?

– Мало ли где и что крутят? – не поверил мне Владимир Павлович. – Я ведь - «воробей стреляный». Если у тебя там, на самом верху, появился заступник, то помоги и мне. Мою «Метель» Госкино который месяц мурыжит. А это деньги, премии мне и актёрам. Новая работа, в конце концов.

– Метель-метель, экранизация Пушкина, – проворчал я. – Ладно. Порешаю этот вопрос. Но раньше ноября результата не будет. Есть ещё какие-то просьбы и пожелания?

– Пока нет, – ошарашенно крякнул кинорежиссёр.

– Только никому не слова, что у меня наверху кто-то сидит, – шепнул я и улыбнулся, так как пушкинскую «Метель» и без моего заступничества должны были запустить в прокат, после снятия Никиты Хрущёва.

Затем, прощаясь с Басовым, я пожал его руку, и вдруг меня что-то больно кольнуло прямо в затылок. Словно невидимая иголка вошла в мой мозг и обожгла всё внутри. Естественно никакой иголки не было и в помине, просто кто-то неведомый в данный момент сверлил меня взглядом полным ненависти и злости. Из-за чего я резко оглянулся, но кроме толпы разодетых по моде 19-го века киноактёров никого не увидел. Однако ощущение присутствия странного незнакомца никуда не делось. И тут же появилось огромного желание этого незнакомца вычислить и взять.

Поэтому я двинулся прямиком на шумную и пёструю актёрскую братию. «Сейчас ты занервничаешь, дёрнешься, побежишь, а я тебя поймаю, и уши так оттяну, что мама родная не узнает», – подумал я, вклиниваясь между киноактёрами, которые после трудного съёмочного дня потянулись либо в столовую, либо в буфет. Но смешавшись с толпой, что вползла внутрь главного корпуса, мгновенно появилась мысль, что мне пора бы подлечить нервишки. Какие-то невидимые иголки в мозг, какие-то кривые взгляды - всё это может закончиться манией преследования и паранойей. Между тем у меня ещё полно самых разных грандиозных планов и важнейших дел, и эта глупая параной мне ни к чему.

«Ерунда какая-то, ради чего я гонюсь за каким-то человеком? Бред», – проворчал я про себя, уже намереваясь повернуть обратно, на улицу. Как вдруг мои глаза случайно наткнулись на странного парня в рабочей спецовке техника. Он стоял примерно в двадцати метрах от меня, повернувшись спиной, и усиленно делал вид, что читает газету. И я готов был поклясться, что незнакомец вздрогнул, как только мой пристальный взгляд зацепился за его ничем не примечательный затылок. К сожалению нас разделяли десятки человек, которые сновали туда и обратно. И при всём желании, я не мог, как на футбольном поле свободно разогнаться, и поймать его за руку или плечо. Из-за чего мне пришлось, сталкиваясь с другими сотрудниками киностудии, медленно продвигаться в нужном направлении. И тут незнакомец буквально рванул в один из бесконечных коридоров «Мосфильма». Я, конечно же, побежал следом, но через четыре метра врезался в какого-то мужчину в старомодном пиджаке и еле-еле устоял на ногах.

– Ты что, Феллини, ошалел? – прорычал на меня Василий Шукшин. – Я тебя зову, кричу, а ты - ноль внимания, фунт презрения. Зазнался?

– Извини, Василь Макарыч, задумался, – буркнул я.

– Пошли, надо бы поговорить, – подхватил меня под руку Шукшин и потащил на то самое место, где мы несколько минут назад секретничали с Владимиром Басовым. – В общем, зарубили мою сценарную заявку в редакции киностудии, – сказал он, когда мы снова оказались на площади перед главным корпусом.

– Это про «Варраву»? – спросил я для уточнения. – Про разбойника, которого отпустил Понтий Пилат?

– Про него, про кого же ещё? – проворчал Василий Макарович. – Тут слух прошёл, что у тебя появился какой-то высокопоставленный заступник, – прошептал он. – Так ты давай, как соавтор сценария, подсоби.

– Я думал, что это у нас на «Ленфильме» слухи распространяются чересчур быстро, со скоростью звука, – криво усмехнулся я. – А оказывается на «Мосфильме» скорость слухов ещё выше и равна скорости света, 300 тысяч километров в секунду.

– Ну, так ты поможешь или как? – насупился Шукшин.

– Чтобы мне легко решать такие и прочие подобные вопросы, – пробурчал я, – требуется в ближайшее время отработать по самой настоящей системе «игрек».

– Какой системе?

– Игрек, – усмехнулся я. – Представь: идёт поезд, на пути - река, а моста нет. Однако поезд не встаёт на запасный путь, он плавненько на воздушной подушке поднимается в воздух, перелетает реку и снова опускается на рельсы. И этот поезд - я. Вот такие печки-лавочки, Василь Макарыч.

– Ерунда какая-то, – занервничал Шукшин. – Ты мне лучше ответь без вечных своих выкрутасов, без этих своих пижонских аллегорий: поможешь?

– Помогу, но не раньше ноября, – тяжело вздохнул я. – Если мой «игрек» сработает, то я ещё и не таких дел наворочу. Только это между нами. Планы, Василь Макарыч, любят тишину.

***

Приблизительно к 9 часам вечера в легендарном московском ресторане ВТО, где любил ужинать Михаил Булгаков и где Владимир Высоцкий ещё только познакомится с Мариной Влади, веселие, как говориться, дошло до точки. Сегодня в это заведение, словно пчёлы на мёд, слетелись представители почти всех театров Москвы. Поэтому между столиками постоянно шло что-то наподобие броуновского движения. Это когда все всех приблизительно знают, и каждый с каждым норовит чокнуться, выпить и перекинуться парой незначительных фраз. И громче всех праздновали завтрашнее открытие театрального сезона художественный руководитель и актёры «Современника».

В отличие от самого передового театра страны за моим столиком все держались в рамках приличия. Никто пьяных песен не горланил, пытаясь перекричать играющий на маленькой эстраде джаз-бэнд, и лицом в салат пока никто не нырял. Хотя компания у меня подобралась не маленькая и не такая уж и безобидная. Олег Видов неожиданно пришёл в обществе Татьяны Иваненко и Виктории Лепко. Я привёл в ресторан свою любимую Нонну Новосядлову, её однокурсницу Наталью Селезнёву и Анастасию Вертинскую. А тройка товарищей: Савелий Крамаров, Владимир Высоцкий и Лев Прыгунов пришла сама по себе.

– Бездарно отработали, бездарно, – жаловался Высоцкий на съёмки фильма, которые на днях закончились в прибалтийской Юрмале.

– Лично я, сделал всё что мог, и к себе претензий не имею, – не соглашался с ним Крамаров. – Кстати, Феллини, а ты чего молчишь? Мы все ждём, а ты как воды в рот набрал.

– Да, как там наш детектив? – поддакнул Прыгунов.

– С детективом всё хорошо, – тяжело вздохнул я. – «Тайнам следствия» выдали первую прокатную категорию. Но, – сделал я многозначительную паузу, – окончательное решение, когда фильм выйдет на экраны, будет принято в ноябре. И в ноябре я обещаю всем вам много большой и интересной работы.

– А что нам делать сейчас? – заинтересовалась Вертинская.

– А сейчас у нашего Феллини всё замечательно, – затараторила болтушка Селезнёва. – Он с сегодняшнего дня с Гайдаем работает. Да-да, сегодня уже был первый съёмочный день.

– Вот это поворот, – присвистнул Видов, с которым мы рано утром в общежитие пили чай с бутербродами и ни о каком Гайдае тогда речи не шло.

– Спокойно, – буркнул я, – на съёмочную площадку к Леониду Иовичу я попал совершенно случайно. Пришёл посмотреть, как работает мэтр советской кинокомедии.

– Пришёл, посмотрел и всё по его предложениям переделали, – похвасталась моими достижениями Наталья Селезнёва. – И завтра, между прочим, будем снимать постельную сцену.

– Не поняла? – пихнула меня в бок Нонна.

– Спокойно, – занервничал я. – Шурик и Лида по сценарию читают вдвоём один конспект. И они так увлечены этим процессом, что оказываются на одной кровати. Так что постельная сцена есть, а интимных отношений нет.

– И на что только впустую тратится плёнка? – загоготал Владимир Высоцкий. – Давайте уже выпьем за то, что детектив принят худсоветом Госкино. Вам, вина или шампанского? – поинтересовался он у Татьяны Иваненко, на которую уже давно положил глаз, не смотря на двух жён и двух детей.

– Шампанского, – скромно ответила Татьяна.

– И ещё у меня для всех есть небольшое объявление, – сказал я, встав с фужером, наполненным минералкой. – На этой неделе запланированы творческие встречи со зрителями в городе герое Ленинграде. В пятницу и в субботу пройдёт по одной встрече. А на воскресенье намечено сразу три подобных выступления, поэтому всем у кого есть желание подзаработать - добро пожаловать.

– Отличная новость, – обрадовалась Анастасия Вертинская.

– Да, деньги лишними не бывают, – кивнул Лев Прыгунов, прежде чем вместе со всеми чокнуться.

А далее празднование открытия завтрашнего театрального сезона пошло в автоматическом режиме. Кто был голоден, тот поел, кто хотел немного выпить - выпил, а кому не терпелось потанцевать, пошёл на танцпол. Лично я с большим удовольствием кружился под медленный фокстрот, прижимая к себе красавицу Нонну. Высоцкий ожидаемо принялся обихаживать Татьяну Иваненко. Олег Видов старался как можно больше ухаживать за актрисой Викторий Лепко. А Лев Прыгунов приглашал на танец то Анастасию Вертинскую, то Наталью Селезнёву.

Но больше всех меня удивил Сава Крамаров, который каким-то образом уговорил потанцевать с ним актрису Нину Шацкую. И выглядели они вместе очень комично - высокая и статная красавица Шацкая и низенький и смешливый Крамаров. Кстати, Нина, насколько это было известно мне, уже была замужем за Валерием Золотухиным. Но сегодня она в обществе режиссёра Элема Климова и других членов съёмочной группы праздновала сдачу детской кинокомедии «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», и поэтому пришла в ресторан без супруга. Впрочем, никаких вольностей она Саве Крамарову не позволяла.

– Привет, старик, – вдруг присел за мой столик, сильно подвыпивший Олег Ефремов, когда я и Нонна пили кофе с пирожными. – Тут слух прошёл, что ты уже освоился в Москве. Уже снимаешь на «Мосфильме»?

– «Всё течет, всё меняется», – как сказал Гераклит, если конечно Платон нам не врёт, – пробурчал я, не имея никакого желания ссориться в этот приятный театральный вечер.

– Ясно, – язвительно усмехнулся Ефремов. – Значит, ты и здесь будешь снимать свою звенящую пошлость? А ведь как режиссёр ты - никто.

– Николаич, пошли, пошли-пошли, – вырос за спиной худрука Евгений Евстигнеев, который мгновенно почувствовал, что сейчас можно запросто «отхватить по щам».

И в тот же момент в мою руку с другой стороны вцепилась Нонна. Моя подруга тоже не хотела скандала и напрасного кровопролития.

– Подожди, Женя, я дело говорю, – упёрся Олег Ефремов.

– Вы мелите чепуху, Олег Николаевич, – пророкотал я. – И потом вы не знаете последних новостей.

– Каких ещё новостей? – спросил, насторожившись, Евстигнеев.

– Есть мнение среди руководителей нашей родной партии, что управление «Современником» требуется передать в более трезвые руки, а именно в мои, – соврал я. – Я даже название новое придумал для театра: «Физкультурник». Хватит с вас ночных пьянок до утра, хватит совращать молоденьких актрис и вообще среди советского народа имеется большой запрос на спортивно-театральные постановки.

– Враньё, – пробурчал Ефремов, помотав головой.

– Увидим, – прошипел я. – А тех, кто будет возмущаться, пошлю в гастрольный тур по «Золотому кольцу Сибири»: Норильск, Иркутск, Якутск и Магадан. Так что недолго вам, товарищ Ефремов, осталось гулять по московским барам и ресторанам.

– У меня отобрать мой «Современник»? – пролепетал Олег Николаевич. – Во тебе, Феллини! – заорал он, показав мне свою маленькую дулю. – Воооо!

– Пошли-пошли, – актёр Евстигнеев, наконец-то, сдёрнул со стула своего буйного худрука и от греха утащил в другой конец зала.

– Я надеюсь, что ты пошутил? – прошептала Нонна.

– Пока пошутил, а дальше поглядим, – проворчал я.

И тут же на конфиденциальный разговор меня позвал Владимир Высоцкий, ради чего мы вышли на улицу, где уже зажглись вечерние фонари. И я впервые стал свидетелем того, как в полусотне метров от меня, около памятника Пушкину, собирается народ, чтобы послушать стихи современных поэтов.

– Это ещё ничего, – усмехнулся Высоцкий. – Ты бы видел, какое здесь было столпотворение в дни Всемирного фестиваля молодёжи и студентов.

– Дааа, – задумчиво протянул я, – глоток свободы, дети фестиваля, джинсы, джаз и рок-н-ролл. Слушаю тебя, Владимир Семёнович? Нужно кому-то позвонить? Кого-то попросить?

– Да нет, – засмущался будущий кумир миллионов. – Завтра еду в театр на Таганке буду показываться Юрию Любимову. Поехали со мной?

– Не понял? Ты же говорил, что уже на Таганке чуть ли не ведущий актёр?

– Я такое дело, чуть-чуть насвистел, – повинился Высоцкий. – Предварительный разговор с Любимовым конечно уже был, но прослушивания пока ещё нет. Поехали за компанию. Мне поддержка теперь во как нужна, – прохрипел Владимир Семёнович, постучав себя ладонью по горлу.

– Во сколько будет твоё прослушивание? – обречённо пробурчал я.

– В 10 утра.

– А у меня завтра съёмочная смена на «Мосфильме» в 10 утра, – пробурчал я, но видя в каком смятении находится будущий «Гамлет с гитарой», добавил, – хорошо, съездим, посмотрим на твоего Юрия Любимова. А Гайдаю что-нибудь совру про «пробки» на улицах.

– Это дугой разговор! – выдохнул Высоцкий. – Пошли, выпьем твоей минералки. Может, полегчает.

– Может и полегчает, если не потяжелеет, – хмыкнул я.

***

Этой ночью, в первый день осени, мне совершенно не спалось. Возможно, бессонница была связана с тем, что в съёмной комнатушке моей любимой Нонны, как и на любом новом месте плохо спиться по определению. А возможно на мою нервную систему подействовал тот странный незнакомец, встреченный на «Мосфильме». И хоть разглядеть его не удалось, но злость, исходившая от этого странного типа, ощущалась буквально на физическом уровне, чего со мной не было никогда в жизни.

А в те короткие промежутки времени, когда моё сознание всё же уносилось в царство Морфея, я видел страшные и непонятные сны. Например, мне снился не то подвал, не то какая-то полутёмная и пустынная больница. Я видел нескольких незнакомых парней, которые сидели, привязанные ремнями, в медицинских креслах, а над ними поочередно нависал человек в белом халате и что-то шептал. Затем мне снилась какая-то больничная палата без единого окна, в которой эти же незнакомые молодые ребята беспомощно отлеживались. Кого-то из них била сильнейшая дрожь, кого-то тошнило, а кто-то плакал и безуспешно колотился в закрытую дверь.

«Либо концлагерь, либо психбольница», – догадался я, когда в пять утра окончательно проснулся и аккуратно, чтобы не разбудить Нонну, вылез из-под одеяла. Затем из чайника на столе я налил полный стакан воды и жадными глотками принялся поглощать эту живительную влагу, словно вода волшебным образом способна растворить кошмары моего тревожного сна. Потом я подошёл к окну и уставился на пустынную улицу, по которой шальной ветер гнал одинокий скомканный кусок рваной газеты.

– Не было печали, – прошептал я.

Как вдруг с кровати встала и моя Нонна. Она тихо подошла ко мне со спины и нежно приобняла мою хорошо прокаченную спортивную фигуру.

– Что случилось? – шепнула она.

– Сам понять не могу, – буркнул я. – Сны какие-то ненормальные. Какая-то больница, какие-то катакомбы. Люди снятся, которых никогда в жизни не видел.

– В народе говорят, что на новом месте - жениху приснись невеста, – захихикала Нонна. – Ну-ка признавайся, кого ты там разглядел?

– Врача в белом халате, – усмехнулся я. – Кстати, я весь день хотел тебе предложить окончательно переехать ко мне в Ленинград.

– А учёба?

– Переводись на заочное отделение, – пожал я плечами. – Будешь сниматься, и получать диплом. Реальная практическая работа полезней, чем ученические актёрские этюды.

– Допустим, – хитро улыбнулась Нонна. – Но ты же сам сегодня сказал, что раньше ноября больших съёмок не предвидится.

– Ляпнул, не подумав, – буркнул я. – Будет работа. На следующей неделе я обязательно что-нибудь придумаю.

– И что же? – захихикал моя подруга.

– А увидишь, – улыбнулся я и, легко подняв Нонну на руки, понёс её на кровать.

***

В маленький и скромненький театр на Таганке я и Высоцкий приехали к назначенным 10-и часам утра. Почти всю дорогу Владимир Семёнович причитал, что у него трясутся руки и ноги, а ещё голос дрожит, словно у молоденького менестреля, судьбу которого сейчас решит безжалостный и сумасбродный феодал. Я же со своей стороны несколько раз попытался втолковать, что бояться решительного нечего, что это он нужен Любимову, а не наоборот. И что без его диссидентской хрипоты Таганка никогда не выберется из обычного худосочного деревенского балагана.

– Скажешь тоже, – впервые усмехнулся будущий кумир миллионов, когда какая-то девушка попросила подождать режиссёра Юрия Любимова в зрительном зале, где почему-то пахло опилками и человеческим потом, словно на сцене кроме репетиций проходили тренировки римских гладиаторов. – Зря я сюда приехал. Не возьмут.

– Значит так, – зашипел я Высоцкому в ухо, – мысли о неудаче выбросил, волю сжал в кулак, прокашлялся, прохрипелся и вперёд. Выходишь на сцену, здороваешься и с достоинством говоришь, что согласен на роль Гамлета без дополнительных проб и просмотров. Далее выдаешь уже отработанную миниатюру «Гамлета с гитарой». А потом после короткой паузы показываешь Хлопушу и поёшь «Коней привередливых». И этого достаточно. Ну а если Любимов попросит ещё что-то спеть, то исполнишь: «Где мои семнадцать лет» и «На братских могилах не ставят крестов».

– Не могу, колотит меня что-то, – зашептал Владимир Семёнович. – Не хорошо мне, Феллини. Провалюсь. Облажаюсь по полной морде.

На этих словах в зал вошёл, одетый в клетчатую рубаху, человек выше среднего роста с пышной копной светло-русых волос. Он обвёл нас насмешливым взглядом и спросил:

– Ну, молодые люди, кто из вас рвётся работать в мой театр? Вы хоть в курсе, что у нас ставка - 90 рублей в месяц?

– На двоих или каждому? – пробурчал я, чем вызвал снисходительную улыбку на лице Юрия Любимова, который уселся на третьем ряду.

– На троих, – хохотнул он. – Давайте быстрее, молодые люди, у меня всего 5 минут времени.

– Иди первым, я не могу, – зашептал Высоцкий.

– Обалдел? – опешил я. – Я тут как бы за компанию. Хотя … Ладно, учись, студент, – тихо прорычал я и решительно пошёл на сцену.

Глава 3

«Если не знаешь, что говорить, то молоти любую глупость, но делай это уверенно, пусть считают тебя сумасшедшим гением, – подумал я, выходя на сцену пока ещё малоизвестного театра на Таганке. – Пикассо тоже мог малевать в классической манере. Однако он быстро сообразил, чтобы тебя заметили нужно рисовать всем наперекор. Нужно ошарашить народ вывернутым наизнанку миром. И сейчас тебе, товарищ Любимов, я покажу, что такое мир наизнанку». И рассуждая примерно в такой манере, я первым делом вытащил на центр сцены обычный квадратный стол, сделанный из грубых досок.

– Ну, что же вы ждёте, молодой человек? Хотите удивить меня столом? – засмеялся Юрий Петрович. – Это наш предмет реквизита и я его видел тысячу раз.

– Не выходи из комнаты, не совершай ошибку! – рявкнул я и сделал на столе стойку в позе крокодила. – Зачем тебе солнце, если ты куришь Шипку? – после чего я ловко уселся на стол и продолжил выкрикивать в зал знаменитые стихи Иосифа Бродского, которые, правда, тот пока ещё не написал:

За дверью бессмысленно всё, особенно - возглас счастья.

Только в уборную - и сразу же возвращайся!

Далее я вскочил на ноги и прямо на столешнице принялся маршировать, читая стихотворные строчки:

Не выходи из комнаты, не вызывай мотора.

Потому что пространство сделано из коридора

и кончается счетчиком. А если войдет живая

милка, пасть разевая, выгони не раздевая!

Голосил я, стуча громкими ударами своих шагов по столу. А затем, резко спрыгнув вниз, я залез под стол. Так как где ещё читать такое пронизанное депрессивным психозом произведение, как не под столом?

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером

таким же, каким ты был, тем более - изувеченным?

Однако на последних строчках четверостишия мне захотелось выбросить этот предмет реквизита к чёртовой матери. И я молниеносным рывком разогнулся и с громким грохотом отбросил стол себе за спину. После чего Юрий Любимов не на шутку перепугался и вскочил с кресла. А из-за кулис высунулись немного озадаченные звуками скандала или драки актёры. Но меня уже было не остановить, поэтому я продолжил орать как резанный:

Не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову

в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.

В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.

Ты написал много букв; еще одна будет лишней!

И тут мне в голов пришло, что неплохо было бы показать элементы силового брейк-данса. Я сделал сальто назад и, снова сделав стойку на руках в позе крокодила, начал поворачиваться вокруг своей оси продолжая читать Бродского:

Не выходи из комнаты. И пускай только комната

догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито

эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.

Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция!

Затем я перешёл во вращение на спине, и финальное четверостишие стал читать, ползая по грязному театральному полу, словно червяк или перебравший алкоголя пьяница.

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,

слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся

шкафом от хроноса! Космоса! Эроса! Расы! Вируса!

– Аааааа! – громко заорал я, прочитав последние строчки, а затем дёрнулся всем телом и затих, распластанный на сцене пока малоизвестного театра на Таганке.

И вдруг из-за кулис к моему телу бросилась какая-то сердобольная девушка, которая тут же принялась неумело щупать пульс на моей руке.

– Он ещё живой? – спросил Любимов. – Может скорую вызвать?

– Пульс в норме, – улыбнулся я, а затем, спокойно встав на ноги, добавил, – примерно так я и играл на сцене нашего сельского клуба. Бабы на сносях рожали, мужики на какое-то время переставали бухать. А одна бдительная бабуля вызвала святого отца для обряда изгнания бесов. Однако отец ей сказал, что церковь тут бессильна, вызывайте санитаров. Правда, не уточнил для кого. В общем, Юрий Петрович, надо меня брать, – на этих словах я спрыгнул со сцены и с жаром пожал руку главному режиссёру театра.

– А он мне нравится, наглый, – хохотнул Любимов, обращаясь в сторону своих актёров, коих в зале собралось около десятка. – Такой может и пригодиться. А что это ты такое читал?

– Поток депрессивного сознания, – буркнул я.

– Нормальный поток, – усмехнулся главный режиссёр Таганки. – Запиши, я его как-нибудь в спокойно обстановке почитаю. Теперь вы, товарищ Высоцкий, покажите что приготовили?

– Отпустило? – шепнул я Владимиру Семёновичу, когда тот, взяв гитару, встал со своего зрительского места.

– Нормально, – криво улыбнулся он. – Ну, ты, Феллини, и навёл шороху.

– Теперь ты давай с Гамлетом пошуми, – прошипел я.

Странно, что с годами стала популярна версия, якобы Владимир Высоцкий являлся слабым актёром. Некоторые люди путают актёрское мастерство и творческий актёрский диапазон, который в очень редких случаях бывает широк. Там где Высоцкому приходилось играть шофёров и трактористов, там у него действительно выходило плохо. Зато в роли Ибрагима Ганнибала или в роли Дон Гуана Владимир Семёнович смотрелся более чем органично. Я уже молчу про Глеба Жеглова, в натуру которого он попал до мурашек чётко и точно. Да если бы Высоцкий был слабеньким актёром, то не ломилась бы вся Москва на его «Гамлета» и «Хлопушу», на которых билеты перепродавались втридорога.

И прямо сейчас на моих глазах будущий кумир миллионов играл и рычал на пределе своих сил и возможностей. А после монолога Гамлета Юрий Любимов буквально затрясся от нетерпения, наверное, уже представив, как будет выглядеть будущий спектакль. Поэтому я покосился на часы, которые показали половину одиннадцатого, и, сочтя свою миссию выполненной, тихо встал и так же почти бесшумно пошагал на выход из этого полутёмного зрительного зала.

– Привет, Феллини, – неожиданно в театральном фойе меня окликнула Нина Шацкая. – Нас вчера в ВТО Сава Крамаров представил, – добавила она, сочтя мою заминку за то, что я её не узнал. – Познакомься, это мой муж - Валерий Золотухин.

«Бумбараш», – буркнул я себе под нос, пожав руку ещё одной будущей звезде театра на Таганке.

– На репетицию приехали? – спросил я.

– Да какая репетиция, – отмахнулся Золотухин. – Я сейчас в театре Моссовета служу, а Нину туда не взяли. Сейчас хотим вместе Любимову показаться.

– Мы на прослушивание пришли, – поддакнула Шацкая. – Говорят, что Юрий Петрович новых актёров набирает. Вот мы и решились. А это ты там, на сцене, стол бросил?

– Да так, пусть не лезут, – улыбнулся я. – Слушайте, а почему вы ждёте здесь? Почему не в зале?

– Мандраж, – пробурчал Валерий Золотухин.

Я снова покосился на стрелки наручных часов, по которым моё опоздание на «Мосфильм» выросло до критических тридцати пяти минут, и, тяжело вздохнув, произнёс:

– У Юрия Любимова сегодня тоже мандраж. Сдаёт старик, сдаёт. За мной, – кивнул я.

Когда я и актёрская семейная пара Золотухин и Шацкая подошли к третьему ряду, где сидел главный режиссёр Таганки, Владимир Высоцкий уже закончил петь своих «Коней привередливых». В зале стояла тишина, а на лице Юрия Петровича чётко читалась крайняя степень культурного шока и потрясения. Чего, кстати, и следовало ожидать. Так как «Кони» и постановка «Гамлета с гитарой» должны были явиться Миру не раньше начала 70-х годов. Сейчас же в репертуаре театра имелся только «Добрый человек из Сезуана», который в лучшем случае тянул уровень простенького студенческого капустника.

– Надо брать, – уверенно брякнул я, кивнув в сторону Высоцкого. – Такие бриллианты с гитарой на дороге не валятся.

– Я сам решу - кого брать, а кого нет? – раздражённо прошипел Юрий Любимов.

– Само собой, 90 рублей - это серьёзный оклад, – хохотнул я. – Однако хочу заметить, что «Кони привередливые» - это афиша, публика, касса, зарубежные гастроли по городам Болгарии и почётная Ленинская премия в перспективе. А теперь вашему вниманию разрешите представить ещё одних восходящих звёзд советского театра и кино: Нина Шацкая и Валерий Золотухин! Айн минут и мы будем готовы.

Далее, не давая опомниться ни Любимову, ни Золотухину, ни Нине Шацкой, я быстро утащил артистов за кулисы. Идея нового актёрского этюда родилась почти мгновенно, когда у одного из сотрудников театра на Таганке я одолжил шестиструнную гитару. Насколько мне было известно Нина и Валерий имели хорошие голоса и оба прекрасно пели. Что касается уровня их сценической пластики, то тут я всецело положился на образование, недавно полученное в ГИТИСе.

– Что ты задумал? – захихикала Шацкая.

– Сейчас вдарим рок-н-ролл в этой театральной дыре, – буркнул я. – Перепоём русские вальсы на новый манер.

– Какие вальсы? – растерялся Золотухин.

– Всякие, по одному куплету, я начну, вы подпоёте, – подмигнул я. – Побольше наглости и уверенности, Юрию Петровичу это нравится. Сегодня старик в хорошем настроении.

– Эй! Где вы там, звёзды кино?! – гаркнул Юрий Любимов, после чего мы втроём вышли на центр сцены.

Между тем посмотреть на новое представление в зал стянулось ещё больше народа. Высоцкий в эти минуты сидел на первом ряду и, получив заряд адреналина от собственного выступления, блаженно улыбался. «Начнём, помолясь», – буркнул я про себя и ударил по гитарным струнам, выбив из них первые рок-н-ролльные аккорды. И начальный квадрат я сыграл без слов, пританцовывая, словно Элвис Пресли на дебютном концерте. Шацкая и Золотухин, которые стояли по краям, тоже начали на нервной почве пританцовывать. Кстати, у Нины это получалось гораздо симпатичней. Наконец, я выдал первый куплет рок-н-ролльного вальса:

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя приводиииил!

И все биндюжники вставали,

Когда в пивную он входил.

Когда в пивную, когда в пивную он входил.

Е-е-е-ееее!

Я выразительно посмотрел на Нину Шацкую, и она тут же красивым и сочным голосом запела:

Вот кто-то с горочки спустился –

Наверно, милый мой идёёёёт.

На нём защитна гимнастёрка,

Она с ума меня сведёт.

Она с ума, она с ума меня сведёт.

Е-е-е-ееее!

А затем включился в наше музыкальное дуракаваляние и её супруг Валерий Золотухин:

Шумел камыш, деревья гнулись,

И ночка темная былааааа!

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

Всю ночь гуляла, всю ночь гуляла до утра.

Е-е-е-ееее!

Далее опять заголосил я:

Ой, мороз, мороз,

Не морозь меняяяяя!

Не морозь меня,

Моего коня.

Не морозь моего коня!

Е-е-е-ееее!

И вдруг Шацкая и Золотухин переглянулись и очень органично запели на два голоса:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волныыыыы!

Выплывают расписные,

Стеньки Разина челны.

Стеньки Разина, Разина челны.

Е-е-е-ееее!

«Гайдай меня убьёт», – подумал я и, выбив последний рок-н-ролльный аккорд, произнёс:

– Забыл сказать: миниатюра называется «Русский народный рок-н-ролл». Надо брать, Юрий Петрович, – тут же добавил я заранее заготовленную финальную фразу.

– Ха-ха-ха, – затрясся от смеха Любимов. – Никогда не думал, что такие разные песни можно легко перелопатить на один мотив, ха-ха. Ладно, завтра несите трудовые книжки. Беру всех. Потом разберёмся, что с вами со всеми обалдуями делать. Предупреждаю, что за опоздание на репетиции буду спрашивать по всей строгости закона!

– Само собой, 90 рублей на дороге не валяются, – хмыкнул я, чем вызвал в зале несколько тихих смешков и множество хитрых улыбок.

***

На киностудию «Мосфильм» я опоздал почти на два часа. Чего только я не нафантазировал, пока от станции метро «Таганская» летел на каком-то грузовике со щебёнкой на Мосфильмовскую улицу. В моём воображении этим утром я из горящего дома под снос спас трёх старушек и несколько бродячих кошек и котов. Потом из Москвы реки выловил одного непоседливого сорванца. И наконец, группу иностранных студентов избавил от банды гопников и вымогателей, надавав уличным хулиганам болезненных шалобанов. Однако когда в кинопавильоне Леонид Гайдай подозвал меня для профилактической беседы, я честно признался, что сегодня помог основать легендарный театр на Таганке, приведя Юрию Любимову будущих звёзд театральной Москвы и всего советского союза.

– Чтоб это было в последний раз, – проворчал он.

– Второму театру на Таганке до 1992 года не бывать, – виновато пробурчал я. – За это я ручаюсь головой.

– Это ещё почему? – удивился Леонид Иович.

– Срок жизни хорошего театрального коллектива 25-30 лет, – пожал я плечами. – Далее актёры и актрисы стареют, теряют форму, начинают халтурить, режиссёр тоже выдыхается, перестаёт фонтанировать идеями и требуется глобальная перезагрузка. А во время перестройки или перезагрузки может произойти всё, что угодно.

– Логично, – крякнул Гайдай. – Пошли смотреть площадку, театрал.

В соседнем кинопавильоне №6 художником-постановщиком была проведена поистине титаническая работа. В одной выгородке была воссоздана квартира студентки Лиды, в другой комната студента по прозвищу Дуб, а посередине небольшая комнатушка, из которой выбегала квартирная хозяйка, в исполнении актрисы Зои Фёдоровой.

– Что скажешь? – с гордостью спросил Леонид Иович.

– Таких просторных апартаментов в Советском союзе нет, – улыбнулся я. – А так, вообще, всё как в фильме. Один в один.

– В каком ещё фильме? – не понял меня мэтр советской кинокомедии.

– Так в нашем, будущем, – смутился я. – Я сейчас глаза прикрыл и увидел, как оно всё будет на самом деле. Но на эту полку нужно добавить стихи Ярослава Смелякова.

– Зачем стихи? Какие ещё стихи? – Гайдай почесал затылок.

– Как какие? – буркнул я и начал листать сценарий, где никаких стихов не оказалось. По этому старому сценарию выходило, что студент Шурик нюхает цветочки, видит свою потерянную расчёску, слышит, как Лида включает вентилятор и спрашивает: «Скажите, у вас не бывает такого, что вы приходите куда-то в первый раз, а вам кажется, что вы здесь уже были?».

– Смеляков-Смеляков, – пробормотал Леонид Иович. – Хорошая девочка Лида на улице Южной живет. Отличная идея! – вскрикнул он и стал вносить правки в сценарий.

– Да-да, – кивнул я, – он с именем этим ложится, он с именем этим встаёт. Кстати, а где актёры? Уже первый час дня.

– Да там, в гримёрке, Шурик сниматься отказывается, – отмахнулся Гайдай. – Говорит, что в кровать с незнакомой актрисой не ляжет. Ничего, сейчас мои ассистенты его уломают.

– Я его сейчас сам уломаю, – проворчал я себе под нос и ринулся гасить назревающий конфликт.

В отличие от Леонида Гайдая у меня времени было в обрез: сегодня рабочая смена до темна, и завтра от зари и до вечернего авиарейса в Ленинград. А в маленькой комнатушке, где актёрам между дублями пудрили лицо и поправляли макияж, действительно разыгрался самый настоящий спектакль. Александр Демьяненко сидел, скрестив руки на груди, и все увещевания ассистентов режиссёра Игоря и Татьяны пропускал мимо ушей. Рядом с ним стояла и актриса Наталья Селезнёва, которая подобного поведения от опытного артиста просто не ожидала.

– Ещё раз повторяю, что раздеваться не буду! – прошипел Демьяненко, когда я появился на пороге гримёрки.

– А как мы тогда с тобой ляжем в койку? – спросила Селезнёва.

– Так и ляжем в платьях, то есть ты в платье, а я в штанах и в рубахе! – выкрикнул наш мятежный Шурик.

– Александр Сергеевич, так дела не делаются, – произнесла ассистентка Татьяна.

– Мы будем жаловаться по месту вашей службы, – стал угрожать ассистент Игорь.

– Жалуйтесь сколько угодно, – снова зашипел Демьяненко. – Я - серьёзный актёр, и голой жопой перед камерой светить не намерен.

– Да вы посмотрите, с какой красавицей вам придётся светить, – попыталась пошутить Татьяна.

– По барабану! Не разденусь и точка! – нервно выкрикнул Шурик.

«Жаль, что рукоприкладство в кинопроизводстве запрещено, – подумал я, обозревая всю эту нелепую картину, – сейчас бы как дал один подзатыльник и всё бы сняли с первого дубля. Максимум со второго».

– Хватит! – наконец рявкнул я. – Сниматься будет дублёр. Однако в сценарии внесены изменения.

– Какие ещё изменения? – захихикала Наталья Селезнёва.

– Будем снимать имитацию студенческого полового акта, – прорычал я.

– Какого акта? – хором проплетали ассистенты Гайдая.

– Того самого, после которого родятся близнецы, – я ткнул пальцем в сценарий. – Объясняю в деталях. Сначала снимаем крупно лицо товарища Шурика, по лбу которого стекает капелька пота. Затем крупно довольное лицо студентки Лидочки.

– Это ещё большой вопрос, буду ли я удовлетворена, – хмыкнула Селезнёва.

– Я постараюсь, потому что дублёром будет ваш покорный слуга, – прорычал я, стукнув себя в грудь. – А потом общий план через кусты, то есть через цветы, где всё будет в расфокусе. Но и этого достаточно, чтобы любой догадался, что происходит в студенческой общаге между экзаменами по Сопромату и физике элементарных частиц. А далее звучит такой диалог. «Саша, ты уже кончил?» – спрашивает Лидочка. Ответ Шурика: «Нет, я ещё только на втором курсе».

– Ха-ха-ха! – громко заржал ассистент Игорь.

– То есть сниматься будешь ты, а потом все подумают на меня? – пролепетал Александр Демьяненко. – Да мне потом прохода не дадут! – вскрикнул он.

– Ещё не поздно вернуться к прежнему сценарию, Александр Сергеевич, но решать нужно прямо сейчас, – доверительно прошептал я.

– Хорошо, – крякнул Демьяненко. – Однако играть я буду в плавках и в майке. Майку не сниму!

– Молодец, Саша, я тебя поддерживаю, – протараторила Наталья Селезнёва и, подмигнув мне, чмокнула Демьяненко в щёку. – Мне тоже второй сценарий не нравится. Мне тоже потом прохода не дадут.

– А я знал, что разум когда-нибудь победит, – сказал я, многозначительно подняв указательный палец вверх.

***

Вечером того же беспокойного дня, выжитый как лимон, в кабинете Леонида Гайдая я наконец-то добрался до телефона. Мне требовалось сделать звонок в Ленинград и уточнить расписание гастролей. Всё-таки деньги в моих карманах заканчивались, а творческие встречи и концерты - позволяли вновь почувствовать себя человеком, который легко может подарить джинсы кому-нибудь из друзей.

– Я звякну на «Ленфильм»? – спросил я разрешение у Гайдая.

– Валяй, – выдохнул он. – Что доконал тебя сегодня Демьяненко?

– Не то слово, – проворчал я, вращая диск телефона. – Как Шурик в кадре работает - просто хоть сейчас на страницы учебника по актёрскому мастерству. Каждый мелкий акцент расставляет с точностью ювелира. А как камера выключается, то убил бы. Это не так, то не этак.

– Хорошего актёра можно и потерпеть, – мечтательно произнёс Леонид Иович, вытянув длинные ноги на близлежащий стул. – Если завтра натуру отснимем, то считай - новелла о студентах готова. Лепота.

– Алло! – крикнул я, когда кто-то поднял трубку на том конце телефонного провода.

– Киностудия «Ленфильм» слушает, – послышался в трубке важный голос Генки Петрова, моего армейского друга и товарища.

– Здорова, Геннадий, – выпалил я. – Это Феллини. Дядя Йося далеко?

– Привет! – обрадовался он. – Нет его сегодня. Но для тебя он оставил записку, – далее в телефоне послышалась какая-то возня, потом что-то упало и, наконец, Генка зачитал оставленное мне послание. – Концерты в силе. Билеты раскупаются хорошо. В четверг жду для репетиции. С плёнкой поступил, как и обещал. Успел вовремя.

– То есть вовремя? – пролепетал я, вспомнив, что просил дядю Йосю пять коробок с киноплёнкой, где запечатлён детектив «Тайны следствия» и полёт «Сокола тысячелетия» вывезти с киностудии и припрятать. – Генночка, скажи мне, дорогой мой человек, что в моё отсутствие на студии произошло?

– Кхе-кхе-кхе, – раздалось в трубке. – Не имею права разглашать, дал расписку о неразглашении, – пробурчал он. – Приедешь, сам всё узнаешь. Но есть и хорошая новость. Я женился! Ха-ха!

– Когда это ты успел? – снова удивился я.

– Нужно было срочно расписаться, чтобы получить комнату в коммуналке, – весёлым голосом протараторил Генка. – Надоела общага. Приедешь, сам всё узнаешь!

– Ладно, – буркнул я. – Передай дяде Йосе, что прилетаю завтра вечером. До встречи, пока.

Я с задумчивым видом положил трубку на рычаг телефона и, нервно пройдясь по кабинету Леонида Гайдая, в принципе догадался о том, что произошло на киностудии. Если Генка подписал документ о неразглашении информации, следовательно «Ленфильм» посетили сотрудники госбезопасности. И значит, они что-то вывезли. И это что-то, по словам дяди Йоси - киноплёнка, которую я просил спрятать. Если быть точнее, то сотрудники КГБ изъяли все негативы и копии полёта «Сокола тысячелетия», ибо детектив мой им ни к чему. Они его и так несколько раз посмотрели. Только не понятно - зачем конторе понадобился ролик будущего фантастического фильма?

«В общем, надо срочно лететь в Ленинград, – проворчал я про себя. – И желательно перевезти с собой Нонну. Не очень-то я верю в любовь на расстоянии. Все мы живые и молодые люди, у которых бурлят гормоны, как бы сорваться в пике».

– Что там у тебя, кто-то помер? – спросил Гайдая, видя, как я резко переменился в лице.

– Наоборот, друг женился, хотя иногда - это примерно одно и то же, – улыбнулся я и вдруг рабочий телефон Леонида Иовича сам застрекотал противным и раздражающим нервы звонком.

– Алло, – ответил Гайдай. – Кого? Здесь. Тебя, – протянул он мне телефонный аппарат.

– Кто это? – буркнул я.

– Женский голос, – усмехнулся кинорежиссёр.

– Скажите женскому голосу, что я - женат и у меня пятеро детей.

– Слушай, давай-ка ты разбирайся с детьми и с женскими голосами сам. У меня и без того голова разрывается, – заворчал Леонид Иович и насильно всунул мне трубку в руки.

– Слушаю? – пролепетал я.

– Привет, Феллини, – затараторил приятный голосок Татьяны Иваненко. – Спускайся быстрей на проходную, пока милицию не вызвали. Быстрей! – рявкнула она и в телефоне раздались короткие и тревожные гудки.

– Ни минуты покоя, что же это такое? – тяжело вздохнул я.

Глава 4

Когда я добежал до проходной киностудии «Мосфильм» Владимира Высоцкого и Валерия Золотухина уже упаковали в милицейский УАЗ-450, который в простонародье любовно называли «Буханкой». В данный момент они грустно выглядывали из двух квадратных стёкол задних дверей автомобиля, и, возможно, не совсем осознавали, что происходит. И товарищи из местного отделения милиции давно бы отправили этих будущих звёзд советского кино прямиком в медвытрезвитель, но упрямая Татьяна Иваненко, стоя на пути УАЗика, громко кричала, что она будет жаловаться во ВГИК, и что актёров просто немного укачало, пока они ехали с концерта на съёмки.

– Отойдите, гражданочка, – вежливо требовал от Иваненко один молоденький лейтенант милиции, оттаскивая девушку в сторону.

– Вы не имеете права! – кричала Татьяна. – Актёры приехали на съёмку! Я буду жаловаться в деканат!

– Гражданочка, не мешайте работе органов, – стоял на своём милиционер, когда к делу освобождения загулявших актёров подключился и я:

– Товарищ лейтенант, я - режиссёр, вот моё удостоверение, – развернул я свои ленфильмовские корочки. – Спасибо за бдительность, но давайте на первый раз обойдёмся денежным штрафом. Готов заплатить прямо сейчас и без протокола, – шепнул я лейтенанту. – К чему разводить бюрократию. А этих гавриков я потом лично проработаю на партсобрании.

– Мы будем жаловаться во ВГИК! – крикнула ещё раз Иваненко.

Услышав про денежную компенсацию, лейтенант милиции одобрительно кашлянул, а затем, взяв меня под руку, отвёл на четыре метра от служебной машины и тихо пробурчал:

– Двадцать пять рублей. Только из любви к искусству.

«Вас же трое! По пятёрке на брата и договорились!» – хотел возмутиться я, покосившись на водителя и ещё одного круглолицего, похожего на актёра Вячеслава Невинного, милиционера. Однако торг в данной щекотливой ситуации, чуть подумав, счёл неуместным. Не дай Бог, блюстители закона упрутся, отвезут Высоцкого и Золотухина в вытрезвитель, а потом на Таганку полетит соответствующая бумага. И кто его знает, как отреагирует Юрий Любимов на «художества» ещё не состоявшихся артистов. «Хрен с ними, с деньгами, ещё заработаю», – подумал я и последние двадцать пять рублей сунул в ладонь лейтенанта милиции.

– Будут деньги, обращайтесь ещё, милости просим, – с юморочком заявил он.

– Нет уж, лучше вы к нам, – проворчал я и пропел:

Наша служба и опасна и трудна.

И на первый взгляд как будто не видна.

Однако как только мне выдали двух будущих звёзд советского экрана на руки, вдруг вспомнил, что с ними утром была ещё и Нина Шацкая.

– А где третий? То есть третья? – буркнул я. – У нас, вроде как, на двоих пить не принято.

– Сколько приняли, столько и сдали, – хохотнул круглолицый милиционер и, погрозив мне пальцем, добавил, – и в следующий раз, гражданин, не нарушайте правила общественного порядка.

– Да-да, миру мир, – поморщился я.

А когда милицейский УАЗ-450 отъехал от киностудии, то дар человеческой речи постепенно обрёл и Валерий Золотухин, и Владимир Высоцкий, коих я всё ещё поддерживал под руки.

– Нина там, за углом, – кивнул Золотухин в сторону мосфильмовской проходной. – Спряталась.

– Извини, Феллини, хотели сделать сюрприз, – промямлил Высоцкий. – А поехали в ресторан, посидим. Поступление в театр неплохо бы и вспрыснуть. Хоть ты и не актёр. И Любимова обманул.

«Дать бы вам сейчас по лбу, вы бы не только у меня посидели, но и полежали», – прошипел я про себя и сказал вслух:

– Я правильно понимаю, что денежных средств на продолжение банкета у вас больше нет? – на мой резонный вопрос оба актёра, тяжело вздохнув, дружно помотали головами. – А теперь этих денег нет и у меня. Следовательно, праздничные мероприятия объявляются закрытыми.

– А может там денег попросить? – махнул рукой на главный корпус киностудии Валерий Золотухин.

– Там по вторникам не подают, – буркнул я.

– И что теперь? – промямлил Владимир Высоцкий.

– Сейчас проведу вас на «Мосфильм», пару часов отлежитесь в павильоне и с дежурным автобусом, который развозит припозднившихся сотрудников, поедете по домам, – прорычал я. – Погуляли и будет. Таня, приведи, пожалуйста, сюда Нину Шацкую. Не хватало, чтобы за ней ещё одна «Буханка» пришла.

***

К сожалению, у всех больших съёмочных кинопавильонов имелась одна неприятная особенность: под светом прожекторов внутри всё очень быстро нагревалось и становилось жарко как в бане, но стоило лишь обесточить осветительные приборы, как температура почти мгновенно опускалась до уличной. Особенно сильно такой температурный перепад чувствовался зимой. Но и в эти первые дни осени в павильоне №6, где несколько часов назад мы отсняли постельную сцену Шурика и Лиды, было довольно таки прохладно.

Для подсветки я включил два прожектора, которые крепились под потолком, и вся окружающая обстановка приобрела немного сказочный вид. Центр, где стоял стол студентки Лидочки, и где теперь сидели мы, попадал в область света, а всё остальное пространство скрывалось в загадочной тьме. Ну, а чтобы как-то скрасить эти необычные посиделки, в кафе «Софит» я всё же приобрёл в долг винегрет, сосиски, булку хлеба и несколько бутылок лимонада. Ибо деньги у меня ещё оставались, но только на сберкнижке.

– Хорошо сидим, – улыбнулась Татьяна Иваненко, которая буквально спасла этих троих загулявших артистов кино и театра.

– Волшебно, – пророкотал Владимир Высоцкий, перебирая струны на гитаре.

Уж не знаю как, но когда Золотухину, Шацкой и Высоцкому не хватило нескольких рублей, чтобы расплатиться в ресторане, Владимир Семёнович вызвонил именно Татьяну Иваненко. И Татьяна, только-только вернувшись с учёбы, всё бросила и помчалась на другой конец Москвы, словно предчувствуя свою будущую судьбу. А потом она же привезла всю компанию и на «Мосфильм».

«Странно устроен мир, – подумал я, молча разливая по гранёным стаканам лимонад. – Высоцкий и Золотухин в первые годы в театре станут друзьями - не разлей вода, будут сниматься вместе в одних фильмах, вместе гастролировать. Они и сейчас спелись с одного взгляда. А потом Валерий Сергеевич пойдёт своей дорогой, а Владимир Семёнович своей. Юрий Любимов как-то предложит нескольким актёрам Таганки играть Гамлета, пока Высоцкий будет в загуле, за границей или не в форме. И все откажутся, а Золотухин возьмёт и согласиться, чем разрушит долгую и прочную дружбу. Высоцкий сочтёт это предательством, не считая, что своими загулами предаёт весь большой театральный коллектив. Странно устроен мир».

– Постой, Феллини, – вдруг спросила меня Нина Шацкая, – а что мы завтра скажем Любимову, когда принесём «трудовые книжки», ну по поводу тебя?

– На этот случай жизни есть один проверенный и стандартный театральный ответ, – усмехнулся я.

– И какой же? – хмыкнул Владимир Семёнович.

– Аннушка пролила масло, и «подзащитный» попал под трамвай, – засмеялся я, однако шутки юмора никто не понял. – Ах, да, это из Булгакова, – крякнул я и тихо зашептал, – у Михаила Афанасьевича есть запрещённый роман под названием «Мастер и Маргарита». Мистика, чертовщина и прочее такое.

На этих словах что-то в глубине кинопавильона грохнулось на пол. И вся компания разом вздрогнула.

– Там кто-то есть, – пискнула Татьяна Иваненко.

– Я вам так скажу, – пробурчал я, вглядываясь во тьму, – страшнее человека зверя нет. С нечистой силой я уже сталкивался, не страшно. А вот человек может ударить ножом в спину, может шибануть арматурой по голове. А ещё хуже - отобрать в спектакле твою роль, и сказать, что так придумал режиссёр.

– Да нет там никого, – громко произнёс Валерий Золотухин. – Ну и что там, в этом романе?

– В самом начале повествования на Патриарших прудах двое литераторов встречают Мефистофеля, – ответил я, всё ещё пытаясь разглядеть, кого там леший принёс? – И одному из них Мефистофель предсказывает смерть под колёсами трамвая, потому что Аннушка уже разлила на дороге подсолнечное масло.

– Очень страшно, но ничего не понятно, – нервно хохотнула Шацкая.

– Ничего-ничего, – улыбнулся я, – придёт совсем немного времени роман напечатают и даже разрешат театральную постановку. Я даже больше скажу. Ты, Нина, сыграешь Маргариту. Будешь бегать по сцене в чём мать родила.

– Да ну тебя, – захихикал Шацкая, моментально покраснев.

– А кто сыграет Мефистофеля? – прорычал Владимир Высоцкий.

– Ваш коллега, Вениамин Смехов, – хмыкнул я. – Только не Мефистофеля, а Воланда. Булгаков своего сатану в романе называет Воландом.

На этих словах опять что-то грохнулось в глубине кинопавильона. Иваненко и Шацкая тут же подскочили со стульев словно ужаленные, а Валерий Золотухин медленно и растеряно привстал.

– Чёрт возьми! Так и ногу сломать недолго! – вдруг заорал Леонид Гайдай и, потирая ушибленное колено, вышел на размытую границу света и тьмы. – Вы чего тут сидите?

– Я же утром говорил, – пожал я плечами, – что сегодня этим самым ребятам помогал устроиться к Любимову в театр на Таганке. Вот отмечаем данное событие сосисками и лимонадом. Милости прошу к нашему шалашу.

– К вашему шалашу, мать твою, – простонал Гайдай, подойдя к столу. – А я думал, что ты сегодня утром как всегда наврал.

– Леонид Иович, не могу же я всё время врать, – захохотал я, выложив на свободную тарелку одну сосиску и маленькую ложечку горчицы, которую не доели в кадре Шурик и Лида.

– Ладно, поздравляю, – прокряхтел он и, присев за стол, за несколько укусов слопал сосиску целиком. – Проголодался, ждал, когда плёнку проявят, – виновато произнёс Гайдай.

– И как плёночка, без брака? – буркнул я.

– Высший класс, – захихикал он. – Завтра снимаем сцену знакомства Шурика и Лиды около крыльца Энергетического института. Мы, кстати, в этом институте пробовали отработать эпизод сдачи экзаменов - так всё в брак улетело, полностью. Увы, так уж устроена наша жизнь, что многие неприятности в ней случаются к лучшему. А я тебя помню, – сказал Гайдай Высоцкому, – ты на Шурика пробовался.

– Да, только вы меня не взяли, – пророкотал будущий кумир миллионов, который у мэтра советской комедии так никогда и не снимется.

– Извини …

– Володя, – подсказал я Гайдаю.

– Извини, Володя, не тот у тебя типаж, – задумчиво произнёс Леонид Иович. – У тебя волевое лицо сильного человека, а мне нужен был студент-недотёпа, который влипает в разные смешные и нелепые истории. Мы, режиссёры, сами себе не враги. И не из-за вредности одних актёров берём, а других - нет. Ну, что? Сыграй что-нибудь. Смотри, какие здесь с вами красивые барышни сидят.

– Это Нина, моя жена, – ревниво проворчал Золотухин, приобняв Шацкую.

– Почему бы и не спеть? – провёл по струнам Владимир Семёнович и, вперившись в Татьяну Иваненко, с приятной хрипотцой в голосе запел:

Я любил и женщин и проказы:

Что ни день, то новая была, -

И ходили устные рассказы

Про мои любовные дела …

– Апчи! – вдруг громко чихнул Гайдай и Высоцкий на втором куплете, обиженно замолчал.

– Володя, одолжи инструмент, – попросил я и сразу подумал, что для бывшего фронтовика Леонида Гайдая приятно было бы услышать песенный рассказ о своих однополчанах, полковых разведчиках. И Владимир Высоцкий напишет такую вещь в начале 70-х годов, которая будет называться - «Тот, который не стрелял». И я уже стал перенастраивать гитару, напевая про себя: «Я вам мозги не пудрю - уже не тот завод. В меня стрелял поутру из ружей целый взвод». Как вдруг Татьяна Иваненко попросила:

– Феллини, а спой «Есть только миг». Мне кажется, этой песне в такой волшебной обстановке сейчас самое время и место.

– Почему бы и нет? – буркнул я, а сам мысленно перекрестился, так как Татьяна избавила меня от вранья, что якобы «Тот, который не стрелял» - это малоизвестная фронтовая песня. Я в заключительный раз провёл по струнам, проверив гитарный строй, набрал побольше воздуха в лёгкие и запел:

Призрачно все в этом мире бушующем.

Есть только миг - за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим.

Именно он называется жизнь …

Кстати, каждую вторую строчку куплета я исполнял дважды и вдруг, догадавшись об этой особенности песни, на втором куплете, мне стал подпевать звонким и сочным голосом Валерий Золотухин. А после третьего куплета слова: «Чем дорожу, чем рискую на свете я - мигом одним, только мигом одним» запели уже все, кто был в нашей маленькой разношёрстной компании. У Леонида Гайдая тоже оказался подходящий звонкий вокал и хороший музыкальный слух. «Вроде спелись», – радостно подумал я, заканчивая четвёртый куплет, как вдруг по моей спине пробежал неприятный холодок. И я моментально догадался, что на меня из темноты смотрит давешний странный товарищ, и скорее всего, он здесь прятался задолго до Гайдая, подслушивая всю нашу беседу. «Да кто ж ты такой, мой “чёрный человек”?» – проворчал я про себя, выбив последний аккорд песни.

– Замечательная вещь, – обрадовался Леонид Гайдай. – Отличная песня! Кто автор? Почему не знаю?

– Автор, Леонид Иович, сидит перед вами, – не без гордости ответила за меня Татьяна Иваненко.

– Не может быть, – пробурчал кинорежиссёр, пристально посмотрев на меня через смешные круглые очки.

Я же со своей стороны вернул гитару Высоцкому и, приложив большой палец к своим губам, потребовал тишины. И тут что-то звякнуло на выходе из кинопавильона. Мои ноги, словно две мощные пружины моментально распрямились, и я по-спортивному зло рванул на звук. Однако влетев в тёмную часть студии, мне невольно пришлось сбросить обороты, чтобы глаза привыкли к окружающему сумраку. Зато мой странный оппонент наоборот припустил, уже совершенно не скрываясь. И как только его фигура мелькнула в проёме дверей, я закричал:

– Стой, сука, буду стрелять!

Только кого я хотел обмануть? Этот «чёрный человек» прекрасно знал, что даже бутафорского ружья из чеховской пьесы «Чайка» в моих руках не было, и нет. И когда я появился в длинном коридоре, он уже спокойно, сделав несколько шагов, завернул за ближайший поворот. «Я легко бы забежал за поворот, только гордость от чего-то не даёт», – пропел я про себя, пролетев этот отрезок, словно бегун на короткие дистанции, за рекордные четыре секунды. И вдруг в мою голову из-за этого злосчастного угла полетел деревянный ящик. И я только каким-то чудом успел нырнуть вниз и сделать длинный кувырок.

– Бл…ть! – рявкнул мой противник, когда ящик с громким треском воткнулся в стену и раскололся на две части.

И тут же на моё тело полетел пустой книжный шкаф, который здесь в коридоре так некстати оставили либо реквизиторы, либо художники. И всё что я успел сделать – это прикрыть рукой голову, чтобы избежать сотрясения мозга и прочих неприятных повреждений лица. А мой «чёрный человек» схвати толстую дубину и, сделав шаг навстречу, замахнулся.

– Хаа! – выкрикнул я, ловко двинув его ногой в колено.

И это был единственный приём, который я мог провести лёжа на полу. И на мою удачу попал я чётко и точно, так как этот придурок заблажил благим матом и, выронив дубину, снова принялся спасться бегством, теперь уже чертыхаясь при каждой опоре на больную ногу.

– Эй ты, идиот! – рявкнул я, выбравшись из-под шкафа. – Что тебе от меня надо?! Кто ты такой, чёрт тебя возьми?!

– А ты не знаешь? – ответил он вопросом на вопрос, скрывшись ещё за одним поворотом.

– Я на «Мосфильме» работаю второй день, дебил, – произнёс я, стоя на месте, чтобы не вспугнуть этого странного товарища. – Конечно, я тебя не знаю.

– Может ты и доктора Чернова не помнишь? – захихикал незнакомец.

– Слушай, я в психушках никогда не лежал. И вообще я от природы очень уравновешенный и с крепкими нервами товарищ. Поэтому повторяю первоначальный вопрос: «что тебе от меня надо?».

– Чтоб ты сдох! – захохотал этот ненормальный. – Я только одного не пойму, как ты не окочурился в своей общаге? Ничего, мы ещё встретимся!

– Стоять! – рявкнул я и снова бросился вдогонку, догадавшись, что это были последние слова незнакомца.

Но через пять секунд, выскочив на то место, где стоял этот больной псих, дальше не побежал, ведь кроме коридора передо мной возникли сразу две лестницы: одна вверх на второй этаж, а вторая вниз - в подвал.

– Козёл, – прошипел я, прежде чем вернуться к друзьям.

«Что это такое было? – думал я, шагая обратно в кинопавильон №6. – И кто такой доктор Чернов? Может быть, после службы в Германии или во время неё я, то есть настоящий Ян Нахамчук лежал в больнице? И если это так, то мой армейский товарищ Генка Петров должен быть в курсе. Однако есть одна странность - люди, лежавшие в одной больничной палате, не стремятся при встрече убить друг друга, это очень слабый мотив для крайне серьезного преступления».

И вдруг я вспомнил вчерашний сон: доктора в белом халате и нескольких незнакомых парней, над которыми ставили странные опыты. «Значит настоящий Ян Нахамчук, где-то всё-таки лежал и чем-то всё-таки болел, раз моё подсознание показала подобное кино», – догадался я, войдя в кинопавильон №6.

– Что случилось? – первым спросил меня бывший боец полковой разведки Леонид Гайдай.

– Крысы у вас на студии завелись, – проворчал я. – Надо бы пригласить санэпидстанцию.

– А ещё эти крысы на двух ногах и неплохо бегают, – усмехнулся кинорежиссёр.

– Между прочим, эта самая вредная разновидность крыс, – буркнул я и, взяв полный стакан лимонада, осушил его за несколько больших глотков.

***

Вечером следующего дня, 2-го сентября в среду, я летел в Ленинград на пассажирском самолёте ТУ-104. Честно говоря, зная примерную печальную статистику летающих машин КБ Туполева, о которой в советских газетах не писали, чувствовал себя немного не в своей тарелке. «Хорошо хоть это не ТУ-144», – мысленно успокаивал я свои расшалившиеся нервишки. И кстати, им было из-за чего расшалиться. Вчерашнее неприятное происшествие никак не хотело выветриваться из моей головы.

«Допустим, мы лежали с этим ненормальным в одной больнице, и что из того? – думал я, гоняя одну и ту же мысль по кругу. – Допустим, это была психическая лечебница. И кого этим фактом можно скомпрометировать? Ерунда. А ещё этот псих удивился тому, что я «не склеил ласты» в какой-то общаге. Во ВГИКе что ли? А если, – вдруг дошло до меня, – он имел в виду общежитие «Ленфильма»? Я когда здесь в 1964 году только-только появился, меня неслабо так тошнило. И на лицо были все признаки отравления. Значит, этот мерзавец знает, где я живу? Вот это поворот».

После этой неприятной мысли я примерно 10 минут пялился в круглый иллюминатор, под которым проплывали сказочные кучевые облака. И они своими причудливыми гигантскими формами волей-неволей стали разгонять мою и без того буйную фантазию. И вдруг меня словно током шибануло!

– А если этот псих тоже гость из будущего?! – прошептал я вслух.

Хорошо хоть из-за рёва авиадвигателя этой бредовой идеи никто не услышал. Поэтому я покосился на спящего соседа и мысленно принялся развивать именно эту фантастическую версию: «Допустим, не я первый чьё сознание улетело в прошлое. Звучит дико, но вдруг! И кстати, где-то я эту байку уже слышал, что в СССР как будто бы ставили подобные опыты с перемещением сознания на несколько лет назад. Кто-то мне поведал эту небылицу по секрету всему свету».

От напряжения я непроизвольно обеими руками принялся расчёсывать свои волосы и наконец-то вспомнил. Год 2010 или 2009. Съёмки презентационного фильма одного старенького заводика, где производили военную продукцию. Директор хотел привлечь новые инвестиции на производство, вот и пригласил нашу съёмочную бригаду, чтобы мы запечатлели руины его предприятия как можно более художественно.

Так вот все три дня нас сопровождал забавный пожилой дядечка, который раньше являлся сотрудником КГБ. А когда съёмки подошли к концу нам устроили небольшой банкет: выпивон, музон и закусон. И пока молодёжь веселилась, я с этим мужичком очень душевно дёрнул коньячка. Он сначала плакался, что проклятые демократы развалили его огромный и дружный СССР, а потом нечаянно ляпнул:

– Ты хоть знаешь, что наши советские учёные умели забрасывать людей в прошлое?

– Байка, – пьяно крякнул я.

– Какая тебе байка? – схватил он меня за грудки. – Рассаживали нескольких человек по разным креслам и под гипнозом внушали им, чтобы они вспомнили самих себя в юности. И так чуть ли не каждый день. А через несколько месяцев каждый из них не только смог вспомнить себя молодым, но и прожить какое-то время там, в прошлом. Понял?

– Верю, – так же пьяно усмехнулся я. – Это кажется, показывали в программе «Тайные знаки» на ТВ-3.

– Да, какие знаки?! – завёлся тогда дедуля и тут же сам захохотал и признался, что просто пошутил, и что меня на мякине не проведёшь.

«А вдруг это была не шутка? – подумал я, снова разглядывая облака под крылом ТУ-104. – Наши советские учёные ещё и не на то способны. Помнится, кто-то из них скрещивал обезьяну с человеком, кто-то пришивал бедной собаке вторую голову, а ещё нескольких добровольцев с идеальным здоровьем клали в постель на целый год, чтобы просто позырить за своими «подопытными кроликами». Поэтому в перемещение людей в прошлое, путём гипноза, теперь мне охотно верится».