Гость из будущего. Том 2

Глава 1

«Пить надо меньше, меньше надо пить, будешь трезвым и красивым, будут женщины любить», – бубнил я про себя, лёжа на диванчике в кабинете нашей киногруппы, который находился на четвёртом этаже главного корпуса «Ленфильма». Рядом хлопотала заботливая ассистентка режиссёра Любочка, прикладывая к моему лбу мокрое и холодное полотенце. Чуть поодаль решали, что делать с моим нетрезвым телом, главный режиссёр кинокомедии «Зайчик» Леонид Фёдорович Быков и директор той же кинокартины дядя Йося Шурухт. Причём оба почти беспрерывно курили. Кстати, эта пагубная привычка 60-х годов испортит многим представителям советского кино голос, легкие и подсократит творческую жизнь.

А вообще в этот 1964 год я из будущего «зашёл в гости» совершенно случайно. Как сейчас помню, сидел в кинотеатре и готовился созерцать «Аватар: Путь воды», и пока на экране мелькала реклама мне, старому и больному пенсионеру, стало плохо. Потом началась какая-то чепуха с перемещением во времени и пространстве, и вдруг я уже не пенсионер, а сильный и молодой человек. И сижу не в современном кинотеатре, а в стареньком ленинградском общежитие киностудии «Ленфильм». И теперь моё имя - Ян Игоревич Нахамчук, к которому прицепилось громкое киношное прозвище - Феллини. А ещё у меня алкогольная непереносимость, скорее всего, приобретённая после антинаучного переноса во времени и пространстве. Кстати, сигаретный дым я тоже не очень хорошо перевариваю.

– Откройте окно, дышать нечем, – простонал я.

– Лежи, лежи, – шикнула на меня Любочка, – не шевелись.

– А давай сдадим его в психушку? – предложил дядя Йося, не обращая внимания на мою вполне законную просьбу. – У меня есть знакомый врач, так он нашему «гению кино» за 25 рублей легко выпишет справку о частичной шизофрении головного мозга.

– Хорошая идея, – закивал головой Леонид Быков. – У нас ведь сегодня четверг 18 июня? Значит завтра уже зарплата, то есть деньги на подкуп эскулапа найдутся.

– Ну, конечно, все кругом нормальные, только я - дурак? – проворчал я. – 25 рублей за справку, обалдели что ли? Этот ваш психиатр случайно сам не сошёл с ума? Насколько я помню, у нас в стране медицинское обслуживание осуществляется бесплатно.

– Да, 25 рублей - это многовато, – поддержала меня ассистентка Любочка.

– Ты мне лучше скажи, придурок, зачем ты бросил коробку с киноплёнкой в голову директора киностудии?! – накинулся на меня Иосиф Шурухт, почувствовав, что я уже немного пришёл в себя. – Что тебе Илья Николаевич плохого сделал?

– Воды, – простонал я и закрыл глаза, чтобы не отвечать на неудобный вопрос.

Во-первых, металлическую коробку с кинокартиной в голову товарища Киселёва я не бросал, это наглая клевета. Я метился в настольную лампу, которая почти не пострадала. Ну, может быть, чуть-чуть поцарапалась при падении на пол. Во-вторых, я и сам теперь не понимал, как такое могло произойти? Возможно, на мою нервную систему повлияла бессонная ночь, во время которой я монтировал дебютный короткометражный фильм. А в-третьих, Илья Николаевич, надо сказать прямо, сам повёл себя не совсем красиво. Сначала дал мне добро на самостоятельную работу, а затем «включил дурака», дескать я не это имел ввиду. Как будто мне 24 года, как будто я - простой зелёный пацан. А ведь я уже прожил жизнь, и отлично знаю, как грамотно запудриваются мозги.

На этих невесёлых мыслях Любочка поднесла к моим губам стакан воды, и я приоткрыл один глаз, чтобы живительная влага не расплескалась мимо рта. Однако дядя Йося, заметив этот жест, вдруг побагровел, замахал руками, как курица-наседка и «закудахтал»:

– Ты на него, Лёня, только глянь, он над нами ещё и издевается! Вставай, обалдуй! Пойдём к директору прощенье выпрашивать. Если потребуется, встанешь на колени. А ещё лучше, как только войдём в кабинет, так сразу падай на ковёр и кайся. Илья Николаевич - человек отходчивый, может быть простит.

– Хорошо, согласен на временную шизофрению, – закряхтел я и, очень медленно приподнявшись, зафиксировал своё тело в сидячем положении. – Предлагаю такой план будущей операции по реабилитации: как только войдём в кабинет Ильи Николаевича, я сразу прыгну на четыре конечности, завою, зарычу и брошусь кусать директора киностудии за ноги, за руки и вообще за всё то, до чего дотянутся мои зубы.

– Кретин, – обиделся дядя Йося Шурухт.

– Может быть и кретин, но не дурак и подхалим, – пробурчал я и схватился за голову, почувствовав как она кружится и куда-то всё время летит, а ещё нечто незримое громко заухало прямо в мозговых извилинах.

«Пить надо меньше, меньше надо пить, будешь трезвым и красивым, будут женщины любить», – снова запел я про себя, чтобы головные боли немного утихли.

– Бедный, – сказала Любочка и посмотрела на меня, словно сестра милосердия. – Давай я тебе сделаю кофе?

– Правильно, Люба, сделай ему кофеёк! – рявкнул дядя Йося. – Только добавь туда крысиного яда, чтобы наш дорогой Феллини долго не мучился и не расшатывал наши нервные клетки. Ты же, идиот, всех нас подставил!

Шурух махнул на меня рукой, отошёл к приоткрытому окну и закурил по ещё одной сигарете с молчаливым и задумчивым Леонидом Фёдоровичем Быковым. Дядя Йося - невысокий и немного склонный к полноте мужчина, своим длинным и горбатым носом чем-то смутно напоминал режиссёра Марка Захарова, киноактёра Зиновия Герда и нашего американского коллегу Стивена Спилберга. Правда, он не имел соответствующих творческих способностей, зато легко заводил полезные деловые связи. Именно с его подачи на следующей неделе фирма «Мелодия» должна была выбросить на прилавки магазинов миньон с песнями как бы моего сочинения. И продажи пластинок сулили неплохой заработок, что для меня голодранца было архи важно. А как я отблагодарил дядю Йосю? Заявился к директору киностудии и устроил скандал почти на ровном месте. Одним словом - идиот.

– Ладно, пошли каяться, – брякнул я и встал с дивана.

Однако пол перед моими хмельными глазами тут же зашатался как палуба корабля в непогоду, но уже через несколько секунд качка сменилась на вполне приемлемый штиль.

– Молодец, – обрадовался Шурухт и затушил недокуренную сигарету.

– Но, – я поднял указательный палец вверх, – руку целовать не буду и на колени тоже не встану. Скажу, что, находясь в состоянии аффекта, заметил в глянцевом отражении плафона лампы призрак проклятого капитализма. Поэтому тут же бросил в него единственную дорогую сердцу вещь, которая оказалась под рукой, то есть коробку с собственным кинофильмом.

На последних словах я громко шмыгнул носом и смахнул невидимую слезинку со скулы. И дядя Йося, догадавшись, что со мной нормальной каши не сваришь, произнёс:

– Ладно, как только зайдём в кабинет Ильи Николаевича, молчи, словно рыба на льду, говорить буду я. А ты будешь молчать, кивать и соглашаться.

– Отличная идея, – улыбнулся Леонид Быков и пожал руку моему очень дальнему родственнику.

– Что вы ещё придумали? – неожиданно спросил сам Илья Николаевич, который очень тихо открыл дверь кабинета и теперь, стоя на пороге, внимательно разглядывал всю нашу маленькую компанию заговорщиков.

– Призрак капитализма бродит по Европе, – пролепетал я и добавил про себя: «А вас, товарищ Киселёв, разве стучаться в детстве не учили?».

– Что? – скривил недовольное лицо Илья Николаевич, который держал в руках коробку с моей короткометражкой.

– Я говорю, что у нас плановая политинформация, – уже по привычке соврал я, – обсуждаем, чем ответить Голливуду на их провокационный фильм «В джазе только девушки». Товарищ Шурухт, например, предложил снять «В джазе только слесаря». Сюжет такой: бригада слесарей выезжает на природу и джазит, то есть играет джаз. И заодно, под песни и пляски, помогает органам госбезопасности обезвредить очень опасного шпиона, Остина Пауэрса. Ну, ведь бред же?

– Почему? – вдруг заинтересовался директор киностудии Киселёв.

И так же неожиданно директору строчкой из Маяковского ответил Леонид Быков:

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы ноктюрн сыграть могли бы

на флейте водопроводных труб?

– Вот именно! – выкрикнул я. – «В оркестре только слесаря»! Вот чем мы ответим разнузданному и распущенному Голливуду.

– Очень смешно, – пролепетал Илья Николаевич, – и я бы даже вам поаплодировал, но у меня руки заняты, – он показал коробку с кинофильмом и добавил, – через полтора часа всем быть в просмотровом кинозале, будем разговаривать. А с тебя, Феллини, я вычту из зарплаты за разбитую лампу.

– В том смысле, что за лампочку накаливания? – спросил я для уточнения.

– Кхе, посмотрим, – крякнул директор киностудии.

***

Удивительное дело как иногда бывает переменчива судьба. Ещё четыре часа назад я посыпал голову пеплом, а теперь: во-первых - почти протрезвел, во-вторых - уже никто не вынуждает увольняться по собственному желанию, а в-третьих - появился зверский аппетит. «Осталось только дотянуть до завтрашней зарплаты», – подумал я, пересчитав оставшийся в наличие рубль с мелочью, когда стоял в очереди столовой. Кстати, зал нашей киношной столовки примыкал вплотную к кафе, из-за чего запах готовящихся блюд часто долетал до людей, которые просто зашли выпить чашечку кофе и рюмочку коньяка.

Да уж, съёмка короткометражного кино знатно подкосила мою финансовую состоятельность. Я раскошелился на авиабилеты и гостиницу, дал взятку, чтобы мои отснятые плёнки проявили и напечатали с них копии раньше остальных режиссёров, оплатил ночную работу монтажёру Костику, занёс деньги в цех комбинированных съёмок, где мне нарисовали начальные и конечные титры. И наконец, приплатил двум звукорежиссёрам на самой площадке и в студии озвучания.

«Триста рублей как корова языком слизала, – пробухтел я про себя, отдав последнюю наличность за тарелку супа, макароны и компот. – А с другой стороны, если бы я не полез напролом, то ещё года три бегал бы у разных режиссёров на побегушках. Писал бы сценарные заявки и сценарии, получал бы отказы и складывал их в стол. А сейчас у меня есть свой готовый 10-минутный фильм с говорящим названием «Так не бывает». И директор «Ленфильма» Илья Николаевич, судя по выражению его лица, это кино посмотрел, а это уже большой плюс к карьерному росту. Кстати, что у нас написано про карьеру в моральном кодексе строителя коммунизма? – задал я риторический вопрос, присев за свободный столик. – Что-то нехорошее про непримиримую борьбу с этим пережитком капитализма? А кто из членов ЦК не делал карьеру всеми правдами и неправдами? Кто из первых лиц государства не бегал, не унижался и не пресмыкался, карабкаясь к власти?».

– У вас не занято? – вдруг прервал мои размышления хрипловатый голос, который принадлежал актёру Евгению Павловичу Леонову.

На киностудии в эти дни ударными темпами шёл монтаж и озвучка кинофильма «Донская повесть», где Леонов снялся в роли красноармейца Якова. Однако с будущей легендой советского кинематографа я столкнулся нос к носу впервые, поэтому немного растерявшись, пробормотал:

– У нас в стране всё общее, только заводы принадлежат рабочим и земля крестьянам, а стул в столовой, если пустует, значит свободен.

– А я вас знаю, – захихикал актёр, поставив поднос на мой столик. – Вы - Феллини. Поговаривают, что вы директору киностудии пробили голову, – прошептал Леонов, протерев салфеточкой ложку и вилку.

От этих слов я застыл с открытым ртом и, не донеся ложку с супом до конечного пункта назначения, одними глазами посмотрел по сторонам. «Ну как я мог пробить голову товарищу Киселёву, если он десять минут назад бегал по коридорам «Ленфильма» живой, здоровый и без кровоточащей повязки на лбу?» – пронеслось в моей голове.

– А ещё рассказывают, что вы у каких-то бандитов в карты выиграли нашу советскую актрису, – шепнул Евгений Павлович. – И потом этим, боксом, положили всех на лопатки. Говорят, что раскидали не меньше десяти человек, хи-хи. Но это ещё не всё, мне тут по секрету сказали, что вы сняли и смонтировали целый фильм за один день. Врут, наверное, так не бывает. – Евгений Леонов снова захихикал.

– Короткометражку я действительно сделал за один день, – пробурчал я, – а всё остальное - это сплетни в виде версий.

– Интересно было бы посмотреть, – чуть не захохотал актёр, но увидев моё серьёзное лицо, крякнул и сосредоточился на супе.

Я тоже усиленно заработал ложкой, чувствуя, как мою спину сверлят взглядом многие посетители столовой. От чего у меня внезапно стал пропадать аппетит. «Если сейчас ещё кто-нибудь спросит про то, как я пробил голову директору киностудии или поинтересуется количеством раскиданных мною хулиганов, то я не знаю что сделаю», – зло подумал я и «прикончил» суп за считанные секунды.

– Познакомься, Людочка, это наша местная достопримечательность, наш местный Феллини, – гордо произнёс режиссёр «Полосатого рейса» и «Донской повести» Владимир Фетин, который подошёл к нашему с Евгением Леоновым столу в обществе очень высокорослой актрисы Людмилы Чурсиной. – Говорят, что снял и сделал кино за один день. Интересно, что за абракадабра из этого получилась?

– Не совсем за один, – недовольно буркнул я. – Ещё день я потратил на сценарий и подробные раскадровки.

– А почему вас зовут Феллини? – улыбнулась актриса, которая сыграла в «Донской повести» Дарью, и которая скоро выйдет замуж за режиссёра Фетина. – Он ваш отец? Хи-хи.

– Я, как и все, сын своего отца, – ответил я, еле сдерживаясь, чтобы не зарычать, и, отодвинув в сторону недоеденные макароны, встал, залпом выпил компот и громко на всю столовую произнёс, – товарищи, пользуясь случаем, ровно через час приглашаю всех в просмотровый кинозал на свою кинопремьеру! Вы увидите кино, сделанное за один день. Спасибо за внимание! Приятного аппетита, – кивнул я Леонову, Чурсиной и режиссёру Фетину, после чего с гордо поднятой головой покинул наш киношный пункт общественного питания.

– Я приду, любопытно будет посмотреть, – хохотнул Евгений Леонов мне вслед.

***

Просмотровый кинозал «Ленфильма» находился на третьем этаже главного корпуса и вмещал в себя не больше сотни человек. Но сегодня народу в помещение набилось почти в два раза больше. Кроме нашей съёмочной группы, сюда зарулили: «Рабочий посёлок», «Донская повесть» и «Государственный преступник». Хорошо хоть коллеги кинодеятели не пожаловали на премьеру в полном составе, а иначе пришлось бы сидеть на головах.

– Что за Дунька Распердяева? – удивлённо пролепетал директор киностудии Илья Николаевич, появившись в кинозале одним из последних.

– Это фокус-группа, товарищ Киселёв, – отрапортовал я, встретив директора у самого входа. – Прогрессивный метод, опробованный в Голливуде на этапе постпродакшена.

– Знаю, что-то такое читал, – важно кивнул Илья Николаевич и, пройдя на оставленное ему место в самом центре первого ряда, отдал команду киномеханику, чтобы тот начал показ моего фильма.

Я же так и остался около входной двери. Во-первых, здесь было больше кислорода. Во-вторых, вглубь кинозала всё равно протиснуться уже не представлялось возможным. А в-третьих, меня разбирало любопытство - как встретят малознакомые люди мой «киношедевр». Лично я, пока монтировал фильм, посмотрел его несколько десятков раз, и объективно оценивать качество получившейся киноленты не мог. Наконец погас свет и приятным, успокаивающим нервы, звуком затрещал кинопроектор.

Глава 2

«Гоп со смыком - это буду я, братцы, посмотрите на меня, – напел я про себя, когда на экране по длинному и узкому коридору конвоир, в исполнении артиста Алексея Кожевникова, повёл вора Федю Косого, в исполнении Савелия Крамарова, а за кадром зазвучал мотив этой старинной блатной песни. – Ремеслом я выбрал кражу, из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

Затем на экране пошли начальные титры: автор сценария, режиссёр, роли исполняли и наконец, выплыло название самого фильма - «Так не бывает». Я искоса посмотрел в кинозал и отсвет от горящей на экране картинки выхватил лица зрителей, которые ютились на первых четырёх рядах. Как встретит мою короткометражку остальной народ, мне оставалось только гадать и слушать. Кстати, коллеги по киношному ремеслу первый раз громко проявили себя, когда конвоир подвёл Федю Косого к тюремной камере.

– Заходи-заходи, как и обещал, двухместный номер со всеми удобствами, – сказал охранник, а Федя, скорчив недовольное лицо, стал возмущаться:

– Чё сюда что ли? В клетку? Ну, вы даёте. Да я только неделю назад как из санатория выписался!

На этих словах вплотную к решётке подошёл дядя Лёша Смирнов и так мощно отыграл лицом, изобразив на нём крайнюю степень возмущения и одновременно детское любопытство, что зрители, не выдержав, дружно захохотали. Кстати, и второй взрыв гогота не заставил себя долго ждать.

– Иду значит, смотрю, а навстречу идёт …, – произнёс Федя Косой, сидя уже на нарах напротив своего сокамерника.

– Участковый? – спросил дядя Лёша Смирнов, чем снова привёл в восторг собравшуюся публику, которая почти весь дальнейший диалог двух нарушителей закона встретила на ура.

А техники, которые также как и я, смотрели фильм, стоя в проходе, ржали, вообще не переставая, после каждого слова главных героев: «Иностранка? Ха-ха-ха. Инвалидка что ли? Ха-ха-ха. Сам ты - инвалид. Это памятник без рук, а она с руками! Ха-ха-ха». А мой армейский дружок, Генка Петров, согнувшись пополам, выдавливал из себя короткие звуки похожие на всхлипы: «хе, хе, хе, хе».

– Красивая девчонка, – шепнул кто-то из техников, когда на экране появилась актриса Нонна Новосядлова, с которой Савелий Крамаров встретился около комиссионного магазина.

– А браслетик со змейкой и одним изумрудным глазком, тоже у вас? – спросила девушка, удивлённо похлопав огромными ресницами.

– И браслет тоже у меня. Хи-хи-хи! – хохотнул Косой.

– Ты что на овощной базе работаешь? – в следующем кадре спросил Федю Косого дядя Лёша Смирнов, когда действие резко перенеслось в тюремную камеру.

– Сам ты - овощебаза, – ответил Савелий Крамаров, чем вновь довёл всех зрителей до истерического гогота.

– Хи, хи, хи, не могу, – трясся рядом со мной Генка Петров.

Даже, державшийся до поры до времени, директор киностудии Илья Николаевич, поддавшись общему настроению, громко загоготал. Лично я, на всё экранное действие взирал, лишь немного улыбаясь, так как каждую фразу знал наизусть. И чувствовал я себя в эти мгновенья поваром, который больше не может смотреть на еду. Наконец герои моей короткометражки оказались в ресторане «Нева», куда Федю Косого пригласила сотрудница милиции Зина, в исполнении актрисы Нонны Новосядловой.

– Маэстро, я неделю назад из командировки приехал в отпуск, сыграй нашу, пионерлагерную. Ха-ха! – издал короткий смешок Федя Косой, сунул десять рублей в раструб саксофона и начался дикий танец.

С этим эпизодом на монтаже я промучился больше всего, потому что делал очень короткие монтажные склейки. Вот в кадре появилось на крупном плане комичное лицо Крамарова, затем замелькали ноги киноактёра, выделывающие что-то среднее между твистом и рок-н-ролом. Потом на четыре секунды я показал музыкантов и Эдуарда Хиля, певшего: «вода-вода, кругом вода». Следом пошёл танцпол ресторана общим планом. И в этот момент, за отжигающим в танце Федей Косым, совершенно случайно попали в кадр посторонние посетители, которые были немного навеселе и тоже решили поразвлечься. А чего стесняться? Подумаешь, снимается какое-то кино. Я их специально не вырезал, с выпивохами эпизод получился гораздо смешнее.

Следующим кадром я пристыковал крупное лицо красавицы Нонны, которая, сидя за столом, смотрела на всё это танцевальное безобразие и загадочно улыбалась. А дальше, отыграв один куплет и припев, барабанщик на ударных выдал барабанную сбивку: «Ту-ту-ту, бац!». И довольный собой и немного уставший, Федя Косой плюхнулся за столик, где его уже поджидал официант, в исполнении Леонида Быкова.

– 144 рубля? – удивлённо вскрикнул Крамаров-Косой, увидев принесённый счёт. – Откуда взялись такие цены, дядя? Что это за цифры такие подозрительные?

– Довожу до вашего сведения, молодой человек, что 144 - это статья УК РСФСР, – усмехнулся Быков.

– Вы обвиняетесь в краже вещей гражданки Никаноровой, – Нонна показала Феде красные корочки, в которые Крамаров буквально упёрся взглядом.

В этот момент в кинозале народ как-то резко перестал улыбаться. Но когда Федя Косой, кинувшись наутёк, выбежал из кадра, а затем через секунду его кто-то силой вернул в согнутом виде обратно, зрители вновь громко захохотали. Ведь лицо Савелия Викторовича мало того что было удивлённым и смешным, в его глазах застыл страх, обида и внезапная растерянность.

– Спокойно, гражданин Косой, здесь кругом наши люди, – произнёс Леонид Быков и кивнул музыкантам головой.

– Гениальный актёр, – кто-то громко пробурчал в зале.

А Эдуард Хиль и его музыкальная группа на сцене запели: «Наша служба и опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна». И хоть музыкальный фрагмент продлился всего один куплет, я отметил про себя, что внимание зрителей вновь пошло на спад. Зато когда на экране появились, сидящие в тюрьме актёры Смирнов и Крамаров, народ вновь захихикал.

– Враньё. Так не бывает, – протянул дядя Лёша Смирнов.

– Какое враньё? Век воли не видать! – возразил Крамаров под оглушительный хохот собравшихся на просмотр моих коллег.

«Всё! Кина не будет. Электричество кончилось», – буркнул я про себя, когда появился финальный титр: «Конец». В зале включили свет. Директор киностудии «Ленфильм», товарищ Киселёв, с вопросительным видом обвёл задние ряды, как бы спрашивая: «ну, как вам эта ерунда, сделанная на коленке за один день?». И тут кто-то с самой галёрки гаркнул:

– Включай по второму разу! Что-то как-то пока не понятно!

– Правильно! – поддержали этого товарища техники, которые рядом со мной ржали весь фильм, и часть слов главных героев элементарно не слышали.

– Слушай, Феллини, это что-то с чем-то, – зашептал, пожимая мне руку, мой армейский дружок Генка. – Признаюсь честно, не ожидал.

– Да, Геннадий, кино - это тебе не мелочь по карманам тырить, – хохотнул я и вышел из просмотрового кинозала в коридор, потому что мне всё стало окончательно ясно: «если простые техники мою работу оценили по высшему разряду, значит, короткометражка без сомнений пойдёт в широкие народные массы».

Вдруг следом из дверей кинозала показался директор «Ленфильма» Илья Николаевич Киселёв. Невысокий, полненький, кучерявый 50-летний мужчина, который пять лет отсидел в «Каргопольлаге», глянул на меня как на «неведому зверушку». «Понимаю, я бы тоже сильно удивился, если бы молодой парень без профильного образования за один день снял такую вещицу», – подумалось мне.

– Что же мне с тобой делать, Феллини? – пролепетал он, почесав свой мощный затылок.

– Если можно - выпишите премию, если нет, то дайте «засраку», то есть заслуженного работника культуры, – коротко и внятно ответил я.

– Нет такого звания, как твой «засрака», – проворчал Илья Николаевич. – В субботу вместе поедем в Москву, покажем твою фильму и будем думать дальше, как нам жить?

– Кому покажем?

– Дуньке Распердяевой! Идиот! – психанул директор. – Все фильмы снятые в СССР сдаются в Госкино. Оформим твою «Такнебывайку» как сюжет из киножурнала «Фитиль». Если картину примут для кинопроката, то будет тебе и премия, и гонорары актёрам. Гоп со смыком - это буду я … тьфу, привязалась гадость, – отмахнулся от меня Илья Николаевич и пошёл на второй этаж в свой собственный кабинет, а в просмотровом кинотеатре, где кино запустили по второму разу, вновь раздался весёлый и дружный гогот.

***

Гулянка по поводу моей дебютной короткометражной ленты на четвёртом этаже главного корпуса «Ленфильма» шла уже второй час. В кабинете съёмочной группы кинокомедии «Зайчик» было душно, тесно, накурено, а алкоголь в виде дешёвого вина и портвейна разливался по кружкам с необычайной щедростью, часто переливаясь за ободок. В углу трещал проигрыватель с маленькой пластинкой фирмы «Мелодия», которую дядя Йося Шурухт привёз из Москвы.

«Выпросил, стоя на коленях», – несколько раз похвастался он, показывая обложку, где был коллективный снимок актёров «Зайчика», ибо песни на виниловых дорожках были именно из этой ещё не снятой картины. На одной её стороне заливался Эдуард Хиль, исполняя «Королеву красоты». Далее шла замечательная и красивая песня «Любовь настала» в исполнении Хиля и Нонны Новосядловой. А на обороте красавица Нонна пела уже сольно легкую и беззаботную вещь «День на двоих», и завершала крохотный музыкальный марафон «Любовь настала» в одном инструментальном исполнении.

– Эта пластиночка скоро будет звучать из каждого открытого окна! – периодически, когда разливался алкоголь, возбуждённо выкрикивал дядя Йося. – Выпросил стоя на коленях!

– Есть к чему стремиться, – подмигивал я собравшемуся народу. – Следующая пластинка должна зазвучать из каждого утюга!

– Товарищи, какая замечательная идея - утюг с динамиками! Давайте за это выпьем! – радовался как ребёнок дядя Йося Шурухт, мысленно подсчитывая будущую прибыль.

Кстати именно он проспонсировал сегодняшнюю творческую пьянку, взяв небольшую сумму на мелкие расходы из бюджета комедии «Зайчик». Мои же карманы в этот прекрасный ленинградский вечер были до невозможности пусты. И я даже хотел было с данного сабантуя аккуратно соскочить. Но, во-первых, в меня мёртвой хваткой вцепился Евгений Леонов, который заявил, что ничего не желает знать и требует отметить удачный режиссёрский дебют «накрытой поляной».

Во-вторых, с другой стороны насели актёры и актрисы из «Рабочего посёлка»: Гурченко, Доронина, Добронравова, Виктор Авдюшко. А когда мою руку сжал Станислав Чекан, сыгравший в 1957 году Ивана Поддубного в фильме «Борец и клоун», то я понял, что деваться некуда: либо проставлюсь, либо вывихнут кисть, либо перестанут уважать. Пришлось «накрывать поляну». Хотя стоило признать, гуляли мы интеллигентно: много пели, рассказывали анекдоты и травили актёрские байки, а танцы начались уже тогда, когда коллеги по киношному ремеслу как следует подогрелись вином и портвейном.

По переулкам бродит лето,

Солнце льется прямо с крыш,

В потоке солнечного света

У киоска ты стоишь, – звучал из колонок оперный баритон Эдуарда Хиля.

– Не ожидала, что ты, кроме того, что боксёр, врун и хвастун, ещё и интересный режиссёр, и автор песенник, – хмыкнула Елена Добронравова, которая в отличие от коллег не бросилась отплясывать под заводной ритм песни.

– К сожалению, на этом мои таланты исчерпываются, – улыбнулся я. – Топориком работать не умею, лобзиком не выпиливаю, на швейной машинке строчить не могу, крестиком не вышиваю.

– Всё ради этой своей девчонки стараешься? – актриса кивнула на обложку миньона, где шире всех улыбалась Нонна Новосядлова.

– Кино, Елена Борисовна, это занятие интимное. Поэтому каждый режиссёр собирает свою команду актёров, и ищет свою главную актрису. Кстати, скажу по секрету, в Голливуде творится то же самое безобразие, такой же семейный подряд.

– Меня-то в свою команду возьмёшь? – насупилась Елена Добронравова.

– Считай, что яркая роль второго плана уже твоя, – хохотнул я и бросил короткий взгляд на круглые настенные часы, где стрелки показывали ровно десять ноль-ноль.

На проигрывателе закончилась «Королева красоты» и после короткой паузы разлилась по кабинету красивая мелодия следующей медленной композиции. Народ по обоюдному согласию стал разбиваться на танцующие парочки. Елена Борисовна также попыталась меня вытащить на медлячок, но я подбежал к проигрывателю и безжалостно приподнял головку звукоснимателя.

– Уууу, – разом завозмущались танцующие люди.

– Товарищи дорогие, прошу всего тридцать секунд тишины! – крикнул я. – У меня важный разговор с Москвой.

– Ноннке своей собрался звонить, – хмыкнула ассистентка Любочка.

Я же, не теряя ни единого мгновения, действительно набрал номер коммунальной квартиры, где проживала Нонна Новосядлова. В этот момент часть гостей сабантуя деликатно вышло покурить в коридор, но остались и те, кому интересно было послушать чужой любовный разговор. А актёр Евгений Леонов вообще подошёл почти вплотную.

– Алло, – раздался знакомый голос из Москвы.

– Привет с берегов Невы! – захохотал я.

– От нас тоже передай привет, – подсказал Леонов. – Скажи, что нам понравилось ваше кино.

– Евгений Палыч, ну? – возмутился я и спросил Нонну, – как идут репетиции к отчётному спектаклю?

– Плохо, – захныкала на том конце провода актриса. – Роль не получается.

– Роль не получается, плачет, – объявил я всем гостям, которые притихли, словно по радио передавали важное правительственное сообщение.

– Скажи, чтоб глубже погружалась в образ, – подсказал Леонов. – Дай я сам скажу. – Евгений Палыч вырвал трубку и заголосил на весь кабинет, – копай глубже, девочка! Подумай о том, кто твои папа, мама, бабушки, дедушки. Вспомни детство золотое!

– Деревянные игрушки, прибитые к полу, – подсказал я.

– Игрушки к полу! – выкрикнул в трубку Леонов и все кто был в кабинете, дружно захохотали.

И в этот момент трубку перехватил я:

– Нонна, никого не слушай! Вы же Тургенева ставите? Значит, тебе и играть-то ничего не надо, будь сама собой, обычной тургеневской девушкой! А если тебе кто-то из зависти что-то нашептал, наплюй и забудь! Поняла?

– Поняла, – всхлипнула московская актриса. – Ты в субботу на спектакль приедешь?

– Считай, что я уже приехал! – крикнул я, потому что связь была отвратительная. – На счёт три целуем трубку!

– И от нас её тоже поцелуй, – подсказал Евгений Леонов, из-за чего я отвлёкся и на том конце провода раньше времени послышались короткие гудки.

– Евгений Палыч, ну как же так? – я развёл руки в стороны.

– Молодец, уважаю, – буркнул он и загорланил на весь кабинет, – давайте танцевать! Эх, хорошо-то как братцы! Королева кра-со-тыыы!

***

Примерно в половину двенадцатого после танцев и песен под гитару гости стали медленно расходиться по домам и гостиницам. Кого-то лично я сам усадил в такси, так к алкоголю даже не притронулся и был сейчас в прекрасной физической форме, в отличие от некоторых. Но нашлись и те товарищи, которые из-за врождённого упрямства решил добираться до гостиницы, находящейся на Адмиралтейском острове, на метро или вообще на своих двоих. Ведь на улице было светло как днём, да и температура держалась в районе 20 градусов Цельсия.

– Решено! – заявил будущий Винни-Пух советского союза, – идём в «Асторию» пешком! Прямо через Неву.

– Гулять - так гулять! – поддержали его последние гости моего импровизированного праздника: Людмила Гурченко, Елена Добронравова и Станислав Чекан.

Кстати Чекан прихватил на студии дежурную гитару и теперь, перекинув ремешок инструмента через плечо, громко горланил «Гоп со смыком» на весь Кировский проспект, которому после перестройки вернут прежнее название - Каменноостровский. Я, конечно, попытался как-то урезонить, разгулявшихся артистов, сказал им, что народ хочет спать, завтра трудовая пятница.

– Спокойно, Феллини, мы тоже хотим спать, у нас тоже завтра пятница, – хохотнул Леонов и вторым голосом заорал «Гоп со смыком»:

Сколько бы я, братцы, не сидел,

Не было минуты, чтоб не пел, – хулиганистым актёрам принялись подпевать Гурчено и Добронравова:

Заложу я руки в брюки и пою романс со скуки,

Что же, братцы, делать, столько дел?!

– Что же, братцы, с вами делать? – всплеснул я руками. – Можно же петь как-то душевней что ли, потише? Что вы орёте как бригада пьяных грузчиков?

– А мы и есть пьяные грузчики! – захохотала Людмила Гурченко. – Если я неправедно живу - попаду я к черту на Луну …

– Признаюсь тебе как родному, – шепнул Евгений Леонов, – пообещай, что снимешь нас всех в своём новом кине, тогда и перестанем хулиганить.

– Станислав Юлианович, дай-ка мне бандуру, – проворчал я и отнял гитару практически силой у актёра, который несколько лет назад играл Поддубного. – Песня режиссёрская, печально-завиральная, – объявил я в наступившей тишине и заорал как ненормальный, тренькая на трёх блатных аккордах:

Режиссёр, как на параде,

Не жалеет голоса,

Весь к утру в губной помаде,

Даже ниже пояса!

– Если Госкино выдаст моей короткометражке прокатное удостоверение, – немного отдышавшись, сказал я, – то я торжественно обещаю, что всех вас сниму в следующем своём кине! Только не надо больше петь про гоп со смыком, умоляю.

– Да уж, – протянула Людмила Гурченко, – сдать кино в прокат дорогого стоит. Три года назад я снялась в «Человеке ниоткуда». Когда его смотрели своей компанией, так же смеялись как сегодня на студии. А в результате фильм до сих пор на полке валяется. И Эльдар Александрович Рязанов чуть инфаркт не получил.

– Нужно было дать кому следует, и не было б проблем, – буркнула Елена Добронравова.

– Ты, мать, на что намекаешь? – округлила глаза Гурченко.

– На взятку она намекает, на взятку, – вступился за коллегу Станислав Чекан.

– Это всё ерунда, – похлопал меня по плечу Леонов, – Феллини у нас счастливчик. Я это первый почувствовал. Ха-ха. Всё будет тип-топ! Ха-ха. Вот увидите.

Глава 3

В субботу 20-го июня я и директор «Ленфильма» Илья Киселёв прибыли в бывший московский особняк нефтяного магната Лианозова в Малый Гнездниковский переулок. Именно здесь теперь располагалось всесильное Госкино, и здесь подчас решалась судьба каждой кинокартины снятой в СССР. Но такое положение дел было не всегда. До 1961 года кинематографисты непосредственно подчинялись Министерству культуры. Однако двум отважным режиссёрам Ивану Пырьеву и Михаилу Рому удалось какими-то невероятным способом вырваться из цепких лап Екатерины Фурцевой и создать свою независимую организацию - Союз кинематографистов.

Но недолго мучился киношник в высоковольтных проводах. В 1962 году фильм Марлена Хуциева «Застава Ильича» объявили идеологически вредным и кинематографическую вольницу прихлопнули одним мощным приказом от 1963 года, в котором говорилось, что с этого дня советским кино управлять будут исключительно чиновники. И хоть Госкино формально осталось независимым от Минкульта, но негласно Екатерина Фурцева могла легко наложить вето на любое произведение советских киноделов.

Кстати, в 90-х годах опальный фильм Хуциева я совершенно спокойно посмотрел на видео. Как сейчас помню финальную речь главного героя: «Я отношусь серьезно к революции, к песне «Интернационал», к солдатам, и живым и погибшим, к пацану, который растет у моего друга, и к картошке, которой мы спасались в голодное время».

«Алло, Минкульт, где там идеологическая вредность? – подумал я, удобно устроившись в кресле маленького и уютного просмотрового кинозала Госкино. – Если «Застава Ильича» - это антисоветский фильм, то я - марсианский шпион, рептилоид, загримированный под человека разумного. Просто нужно было Пырьеву и Рому перекрыть кислород, вот и докопались до телеграфного столба».

– Волнуешься? – спросил меня Илья Николаевич, когда я возмущённо заёрзал на кресле.

– Есть немного, особенно чешутся кулаки, – прошептал я.

– Тогда сиди и молчи, – испуганно прошипел директор «Ленфильма», когда с небольшим опозданием в зал вошли трое серьёзных мужчин.

Кто из них кто я догадался интуитивно. Самым важным чиновником со скучным лицом в очках был знамо дело председатель всей мощнейшей госструктуры Алексей Романов. Следом за ним семенил круглолицый с кустистыми бровями товарищ без очков - первый заместитель Владимир Баскаков. Последним вошёл в помещение, высокий и худой, ещё один зам. Романова Владимир Головня. Бывший фронтовой кинооператор, заведовал сейчас кинопрокатом всего огромного Советского союза. Именно на Головню, который преподавал экономику кинопроизводства во ВГИКе и отвечал за выполнение важнейшего финансового плана, и была моя основная надежда. Я думал, что его опытный взгляд запросто распознает коммерческий потенциал моей короткометражки.

– Включайте кино, у нас сегодня мало времени, – вяло махнул рукой киномеханику председатель Алексей Романов, при этом удостоив меня и Илью Николаевича такого взгляда, что я почувствовал себя бесправным гастарбайтером из средней Азии перед очень важным начальником.

***

«Бессодержательная, никчёмная, балаганная и безыдейная галиматья, не отвечающая высокому призванию советского искусства, – повторял я про себя эпитеты, которыми «наградили» мою работу чиновники из Госкино, когда спустя час в обществе Ильи Николаевича брёл в направлении ГУМа. – А почему главный герой фильма - вор? Почему ваш Фёдор не сеет, не пашет, не получает высшего или среднего профессионального образования? Какой пример он подаёт подрастающему поколению? Вы лучше снимите короткометражку про комсомольца-строителя, который после трудовой вахты работает дружинником на танцплощадке и скручивает опасного преступника. Вот тогда и будем разговаривать».

– Чего раскис? – засмеялся директор «Ленфильма», когда мы шагали по Тверской улице, неожиданно попав в плотный людской поток.

«Лето - пора отпусков, – зло подумал я, когда какой-то раззява с пакетами наступил мне на ногу. – Наверное, тут больше половины людей - приезжие, которые бегут сейчас смотреть Красную площадь, Кремль, мавзолей, собор Василия Блаженного. А потом они же, выполнив культурную программу, с чистым сердцем бросятся за покупками в ГУМ. Всё видел, всё посмотрел, всё по списку купил. Жене - серьги, сыну - солдатиков, дочке – куклу, любовнице - духи».

– А ты думал, тебя с цветами встретят? – попытался подбодрить меня Илья Николаевич, своей лапищей беспардонно взлохматив мою причёску. – Скажи спасибо, что твою киноленту не приказали утилизировать. Положили на полку, уже хорошо, потому что с полки кино всегда можно достать.

– Может быть, стоит кому-нибудь дать на лапу? – спросил я, похлопав себя по карману, где грела душу вчерашняя зарплата. – Деньги имеются.

– Ладно, подумаем, кому дать, – захихикал Илья Киселёв. – Давай, Феллини, прибавим шаг, а то мне до отъезда надо ещё кое-куда забежать.

– А что вы хотите найти в ГУМе? – поинтересовался я, когда мы вместе с толпой вышли на Манежную площадь.

– Жене - серьги, сыну - солдатиков, дочери обещал купить грампластинку со сказками, – ответил директор киностудии.

Я хотел тут же спросить: «а любовнице?», но вовремя прикусил язык, ибо заглядывать к чужим людям под одеяло - это признак плохого воспитания. Затем мы быстро проследовали мимо красивого здания из красного кирпича, где размещался Государственный исторический музей, и моему взору открылась знаменитая Красная площадь. Сразу же со всех сторон послышались мегафонные голоса «зазывал», которые приглашали совершить увлекательную экскурсию по Москве. И к толпам «диких зевак», которые хаотично бежали по своим делам, добавились организованные группки людей, которые слушали экскурсоводов.

– Всё равно, это какая-то тупость, – брякнул я, устав от плохих мыслей в своей голове. – В Голливуде если режиссёр снял удачное кино, на которое валом пошёл народ, то он мгновенно получает новую работу. А у нас почему-то надо непременно поползать на коленях, поунижаться, помучиться, дать взятку. Почему мы обязательно должны жить по принципу, чтоб жизнь мёдом не казалась?

– Потише, милиция кругом, – прошипел Илья Николаевич. – И кстати, с чего ты решил, что снял что-то путное?

– А вы значит, про вчерашний скандал в кафе ничего не слышали?

– Некогда было, – проворчал Киселёв.

– Значит, стою я вчера в очереди за кружечкой кофе. И народ вокруг весёлый, расслабленный и возбуждённый от того, что в кассе выдали деньжата. Как вдруг подбегает ко мне Иосиф Ефимович Хейфиц и начинает реветь, грубо выражаясь по матери. У меня уши просто повяли. Потом оказалось, что товарища режиссёра не пустили в просмотровый кинозал, заставили его, бедолагу, полминуты потерпеть в коридоре, потому что там по шестому разу крутили мою фильму.

– Для кого? – рыкнул директор.

– Для простых рядовых сотрудников киностудии и их многочисленных родственников, – хмыкнул я, когда мы подошли к ГУМу и людей, которые вползали в этот торговый муравейник, стало ещё больше. – Сработало сарафанное радио, Илья Николаевич, картина уже пошла в народ.

– Безобразие, – пробурчал он и, схватив меня за рукав пиджака, потащил в главный магазин страны.

А в ГУМе по трём линиям и трём этажам неслась необузданная людская лава, которая шумела, гудела и иногда смачно материлась. Кроме того люди стояли в длиннющих очередях. Кстати, самые пронырливые бегали из очереди в очередь, занимая места сразу в нескольких подобных самоорганизованных человеческих группах. А ещё с мостика третьего этажа я заметил презабавный большой плакат, который гласил, что телевизоров в 1965 году будет произведено в 4,6 раза больше, чем в 1958. «Идиотизм, – буркнул я себе под нос, – вы ещё напишите: на сколько их будет больше произведено, чем до 1913 года».

– Чёрт, – вдруг выругался разочарованный директор киностудии, выскочив из магазина грампластинок, – выбросили какой-то дефицит и к прилавку просто не пробиться.

– Учитесь, Илья Николаевич, как надо работать, пока я жив, – усмехнулся я и, вынув из внутреннего кармана синюю корочку «Ленфильма», сам ринулся в магазин. – Спокойно, товарищи! – заголосил я, нагло расталкивая людей и размахивая корочками. – Работает московская милиция, будем изымать контрабандный товар! Свидетелей попрошу не расходиться! После изъятия контрафакта придётся проехаться с нами на Петровку 38, это много времени не займёт!

– Сколько? – поинтересовался какой-то мужичок, обвешанный сумками.

– Часа два-три, – буркнул я.

– Может быть, пять! – крикнул из-за моей спины товарищ Киселёв, также размахивая синей корочкой.

И людское столпотворение мгновенно стало рассасываться в разные стороны. Желающих провести пять драгоценных субботних часов в милиции не было практически ни одного.

– Правильно, так их спекулянтов! – пискнул лишь один какой-то дядя, который полез к прилавку вместе с нами. – Разворовали страну! Сталина на вас не хватает!

Однако ретивого гражданина дёрнула за плечо какая-то мощная и крупная женщина и за шиворот без лишних разговоров вытащила в коридор. А когда примерно через полминуты я и Илья Николаевич добрались до пластинок, моя нижняя челюсть медленно опустилась вниз, потому что на полке в самом центре стоял новенький миньон фирмы «Мелодия» с песнями из кинофильма «Зайчик».

– Это что за Дунька Распердяева? – пролепетал директор киностудии. – Я спрашиваю, что это такое?! – рявкнул Илья Николаевич.

– Пластинки, – буркнул я.

– Я вижу, что не мартеновская печь! – заорал он. – Я говорю, это что такое?! Как это называется?!

– Спокойно, товарищи милиционеры, у нас все документы в порядке, – перепугалась продавщица музыкального отдела. – Эту партию пластинок привезли только сегодня утром, песни из кинокомедии «Зайчик». Кстати, практически всё уже раскупили. Я и сама себе одну взяла.

– Ясно, – козырнул я, приложив руку к пустой голове. – Ошибочка вышла, гражданочка, извините. Нам просигнализировали, что здесь продаётся «Битлз», музыка, которая растлевает нашу прогрессивную молодёжь. Кстати, дайте одну пластинку «Зайчика» на экспертизу, и выпишите счёт, чтобы всё было по закону.

– И мне дайте на экспертизу вон ту пластинку со сказками, – пробормотал Илья Николаевич, держась за сердце.

***

Примерно к пяти часам дня я, весело насвистывая «Королеву красоты», наконец-то добрался до училища имени Бориса Щукина. Можно было прийти и на два часа раньше, но, во-первых, с товарищем Киселёвым мы съездили в редакцию газеты «Известия», где наш директор переговорил с Алексеем Аджубеем. И Аджубей, зять первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва, уверил, что если в моей короткометражке нет идеологической диверсии, то обязательно поможет выпустить её в прокат. Кстати, мне по этому поводу вспомнилась старинная поговорка: «Не имей сто друзей, а женись как Аджубей». Хотя близость к первому лицу государства скоро главному редактору «Известий» выйдет боком. Зато появится новая народная мудрость: «Не имей сто баранов, а женись как Чурбанов».

А во-вторых, я не хотел дергать Нонну перед её отчётным спектаклем. Ещё вчера вечером во время телефонного разговора было понятно, что актриса находится на каком-то ненормальном взводе. «Ничего страшного, – думал я, поднявшись по бетонным ступенькам и войдя в прохладное фойе учебного заведения, основанного ещё при Николае Втором кровавом. – Сейчас подарю цветы, обниму, успокою, вручу дебютную пластинку, и всё будет тип-топ. И вообще, подумаешь отчётный спектакль? Вышел на сцену, гаркнул в зал: «кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста», ушёл за кулисы, получил зачёт и можно готовиться к товарищескому застолью. Зачем ради смешной оценки трепать себе нервы?».

– Куда? – остановила меня бдительная бабушка на проходной.

– На спектакль.

– К кому? – прицепилась бабуля.

– Курс Анатолия Борисова, – буркнул я, мысленно добавив, что вроде не на экзамене, чего зря цепляться?

– Проходи, – разблокировала вертушку вахтёрша.

Мне почему-то сразу захотелось чуть-чуть поскандалить, но я мирно прошёл внутрь здания. В коридорах «Щуки» между тем оказалась так же многолюдно, как в ГУМе. Ибо посмотреть студенческие спектакли спешили друзья и знакомые юных актёров, много было здесь и приглашённых лиц из других театральных учебных заведений. Кстати, в коридоре при входе в Большой зал я сначала столкнулся с Андроном Кончаловским и Никитой Михалковым, здороваться с которыми не стал. А потом буквально налетел на ещё двух будущих звёзд кино, на Олега Видова и Савелия Крамарова. Савелий Викторович, увидев меня, гордо отвернул голову в противоположную сторону. После съёмок в Ленинграде мы не очень хорошо расстались, актёр всё ещё дулся на меня за финальную сцену в ресторане «Нева», когда я ему выкрутил руку.

– Здорова, – поздоровался я с Крамаровым, – Нонна пригласила?

– Если знаешь, то чего спрашиваешь? – Савелий нехотя сунул мне свою ладошку для рукопожатия.

– Кстати, можешь поздравить, сегодня сдали в Госкино нашу киноленту, – соврал я. – Сам председатель госкинохи, товарищ Романов, хохотал как ненормальный. Пришлось вызвать врача, чтобы сбить кровяное давление.

– Уже сдали? – опешил Крамаров, очень смешно сведя два зрачка к переносице.

– Почти, осталось кое-какие бумажки подписать, и будет тебе премия, будет гонорар, – хохотнул я, хлопнув Савелия по плечу.

– Кстати, познакомься - мой друг Олег, учится во ВГИКе, – сказал Савелий Крамаров, кивнув на высокого светло-русого парня. – Между прочим, недавно снялся у Басова в «Метели».

– Знаю-знаю, наслышан, – я пожал руку Олегу Видову, одетому в модную рубашку. – Там ещё снялись Валентина Титова и Гера Мартынюк, так?

– Да, только премьеру всё откладывают, – пролепетал актёр, который в 80-е годы так же как и Савелий Крамаров уедет в США. – Обещали показать картину в начале года, а всё нет и нет.

– После праздника великого Октября и прочих торжественных перемен покажут, – улыбнулся я.

– А у меня, между прочим, рука до сих пор болит, – напомнил о себе Крамаров. – И кто-то мне обещал роль Джеймс Бонда?

– Будет тебе роль лучше Бонда, – хохотнул я. – Сам председатель Госкино меня сегодня уговорил осенью снять детектив про будни работников милиции. А потом, зимой, я такой проект закручу - весь мир ахнет. Пока не имею права разглашать.

Тут в коридоре прозвенел первый звонок, и народ стройными рядами стал заходить в зал.

– А может и для меня роль найдётся? – придержал меня за руку Олег Видов. – Я кроме «Метели» сыграл ещё в нескольких эпизодах. И тут ещё на киностудии Горького со мной сделали кинопробы для сказки.

– Найдётся-найдётся, – кивнул я, – скоро работы будет много.

Я хотел было двинуться следом за последними, вошедшими в зал, зрителями, как меня вдруг придержал уже за другую руку Савелий Викторович.

– Подожди, – сказал он, – это чего получается? Осенью ты снимаешь детектив, а где в нём роль для меня?

– Ты же только-только на краже погорел, какая тебе роль? – возразил я, и тут прозвенел второй звонок. – Отсидишь одну серию, тогда поговорим.

– А меня выпустили по УДО, за хорошее поведение, – вцепился в мою руку как клещ Савелий Викторович.

– Сава не на …

Я хотел сказать: «не наглей», как вдруг в дальнем конце коридора раздался истошный женский вопль: «Помогите!». И мы все втроём разом повернули головы ту сторону, где показалась женская фигура, которая неслась прямо на нас.

– Этюд, наверное, репетируют, – пролепетал Крамаров.

­– Спасите! – опять завопила девушка, в которой я разглядел младшую сестру Марианны Вертинской Анастасию, а следом за ней, размахивая кухонным ножом, летел какой-то безумный парень.

– Очень натурально играют, – добавил Видов.

– Что-то тут не то, – буркнул я и бросился на помощь.

Расстояние между мной, Вертинской младшей и каким-то психом растаяло за считанные секунды. Анастасия мгновенно юркнула за мою спину, а я выставил перед собой букет цветов, который сжал в левой руке. Безумные глаза психованного парня, бешено вращались, и не предвещали для меня ничего хорошего.

Глава 4

– Мужик! Мужик! – заголосил я, отмахиваясь от ножа букетом цветов. – Давай спокойно покурим, выпьем вина, я угощаю, и поговорим!

– Отойди, зарежу! – прорычал сумасшедший молодой человек с грязными всклокоченными чёрными волосами. – Сначала её зарежу, а потом себя!

При этом псих сделал два резких выпада и махнул ножом перед моими глазами. «Сука!» - выругался я про себя, сначала резко отскочив назад, а затем, атаковав безумца цветами, которые полоснули его по щеке. Кстати, букет был завёрнут в бумагу и состоял из нескольких роз и какой-то зелени, поэтому у придурка на лице появилась первая кровавая царапина.

– Наверное, надо вызвать милицию? – испуганно пролепетала Анастасия Вертинская, обращаясь к Савелию Крамарову и Олегу Видову.

– Убью! – рявкнул псих и снова попытался меня достать кухонным ножом.

И я, сделав ещё один шаг назад, заорал:

– Погоди-погоди! Давай наоборот! Сначала ты зарежешь себя, а потом Вертинскую! От перемены мест слагаемых сумма не меняется! Тебе в школе об этом разве не рассказывали?!

Псих замер на какое-то мгновенье, вспомнив школу и учителя математики, а я резко пошёл в атаку, размахивая букетом колючих цветов. И придурок с ножом, не ожидая такой наглости, попятился назад.

– Получи! – изо всех сил заорал я и бросил букет в безумную рожу психованного молодого человека.

Психованный парень как-то нелепо пригнулся, прижав к телу обе руки. И в этот момент я, разорвав дистанцию, выбросил стремительную троечку. Сначала моя правая рука шибанула по кулаку, который сжимал нож, затем левым прямым я шлепнул по носу, и мой правый боковой опустился точно в подбородок. Нож из руки идиота вылетел, а сам, ненормальный поклонник Анастасии Вертинской, грохнулся на задницу. И только в этот момент я почувствовал, как больно защипало моё левое предплечье. По всей видимости, этот мудак всё же успел зацепить меня лезвием ножа. Поэтому от накатившей злости я врезал с ноги по башке придурка словно по футбольному мячу. Псих жалобно ойкнул и, разбросав руки в разные стороны, без сознания растянулся на полу училища имени Бориса Щукина.

– Вот теперь вызывайте милицию, – тяжело дыша, пролепетал я и, вытащив носовой платок, зажал кровоточащую рану на наружной стороне левого предплечья.

– Я сейчас позвоню с вахты, – пискнула Анастасия Вертинская и тут же побежала на проходную.

– Сильно он тебя? – выйдя из оцепенения, спросил Крамаров.

– Мелочи, но зелёнка и бинт мне не помешают, – пробурчал я и, пошевелив пальцами, с облегчением убедился, что мышцы и сухожилия не задеты.

– Ну, ты даёшь, сработал как в кино, – присвистнул Видов.

– Кстати, хорошая идея, в следующий фильм обязательно вставлю драку с букетом цветов, – хохотнул я.

– Вот падла, нехороший человек, – высказался Савелий Крамаров, легонько пнув по ноге, отдыхающего в обмороке психа. – И куда только бабушка на вахте смотрит? А если бы он кого-нибудь зарезал? Что тогда?

– Одним словом - редиска, – буркнул я.

***

К счастью вечер этого длинного и суетного дня, я встретил без нервных потрясений. Наряд милиции, который приехал через полчаса, быстро разобрался - кто здесь преступник, кто потерпевшая, а кто ненормальный рыцарь Дон Кихот, которому не следовало лезть с голыми руками на нож. По милицейской логике, мы должны были спрятаться в какой-нибудь учебной аудитории и ждать спасительного прихода людей в форме.

«Ты хоть понимаешь, парень, что если бы ты превысил пределы допустимой самообороны, то сам бы загремел в тюрьму?» – сказал мне товарищ старший лейтенант. «Есть такое понимание, – кивнул я. – Только и вы, товарищ милиционер, объясните мне: почему при проклятом царизме этого ненормального бандита можно было бы спокойно и безнаказанно убить, а при советской власти я перед этим разбойником вдруг оказался беспомощен? Почему я должен думать, как бы не проломить ему голову, когда он угрожает жизни моим друзьям и другим законопослушным гражданам?». «Если хочешь поспорить, можем забрать в отделение», – недовольно пробурчал милиционер, закончив небольшую дискуссию.

Когда же милиция уехала, составив протоколы и проведя прочие формальные следственные мероприятия, отчётный спектакль курса, который возглавлял Анатолий Борисов, уже закончился. Так я и не увидел, как на сцене играет свою роль красавица Нонна Новосядлова. И хоть постановку по тургеневскому роману «Накануне» зрители встретили более чем тепло, почему-то за кулисами Нонна собой была крайне недовольна.

– Всё ужасно, всё ужасно, – шептала она, нервно теребя в руках кисет 19-го века.

– Ерунда, всё было великолепно, – приобнял я любимую актрису. – Лично мне всё понравилось. Если бы театральная общественность присуждала премию за лучшую тургеневскую девушку, то она бы, несомненно, была твоей.

– А почему я тебя не видела в зале? – Нонна посмотрела на меня огромными глазами, в которых читалось недоверие.

– Так мест не было, – тут же соврал я. – Я стоял у входа, у самого края. Я тебе так скажу, мне от дверей смотреть привычней всего. Сцену видно - это раз, зрителей - это два.

– Говорят, милиция в училище приезжала, ты ничего такого не слышал?

– И правильно, что приезжала, – хмыкнул я, – а то у вас тут проходной двор. Мало ли что? Кстати, у меня для тебя подарок.

Я вынул из внутреннего кармана пиджака миньон, который во время поединка с психом не пострадал. А вот цветы пришлось выбросить в мусорную корзину. Какой был смысл от букета, когда от него осталась одна зелень и обёрточная бумага? И тут кукольное личико Нонны наконец-то озарила широкая белозубая улыбка.

– Это же я! – взвизгнула девушка, увидев своё фото на конверте пластинки.

И она уже готова была броситься мне на шею, но тут за кулисы вбежали сёстры Вертинские, сверкая огромными глазищами. Кстати, старшая Марианна, пока сумасшедший поклонник носился с ножом за младшей сестричкой, тоже участвовала в спектакле и видеть безобразной драки не могла, но услышав рассказ Анастасии, расчувствовалась и кинулась мне на шею вперёд моей девушки.

– Если бы Настю порезали, то мама бы этого не перенесла, – буквально зарыдала Вертинская старшая.

– Не поняла? – топнула ножкой Нонна.

– Ты что, ничего не знаешь?! – возбуждённо вскрикнула Анастасия. – Ты бы видела, как твой ленинградец сейчас дрался! Этот придурок с ножом, с такой хлеборезкой, на него: «ха!», а твой цветами тоже: «ха!». Потом тах, бах, бац, здорово! – заголосила младшая Вертинская, встав в позу, как на занятии по сценическому фехтованию, и стала размахивать почему-то правой рукой, когда в реальности я отбивался левой.

– Умоляю девушки, больше никому не слова, – смущённо пролепетал я, но тут появились актёры Видов и Крамаров.

– О! Ха-ха! Вот он наш герой! – заорал Савелий на всё закулисье. – Люди, это дело надо отметить! Делай раз! – актёр распахнул пиджак и из двух внутренних карманов выглянули две бутылки красного вина, а из карманов брюк две бутылки водки. – Делай два! – скомандовал он, и уже Олег Видов приподнял авоську с целым десятком бутылок лимонада. – Это для трезвенников, – прокомментировал детский напиток непьющий Крамаров.

– И три для прекрасных дам, – галантно произнёс светловолосый красавчик Видов, показав из-за спины букет белых роз.

– Мерси, – захихикала Анастасия Вертинская, взяв одну розочку себе.

– А вы слышали, что у нас в коридоре какой-то супермен побил двух хулиганов с ножами? – спросил, появившись в нашем закутке, актёр Евгений Стеблов. – Правда-правда, пока мы играли спектакль, там кто-то дрался.

– Это дрались из-за меня, – гордо произнесла Анастасия Вертинская. – Кстати, а что мы здесь стоим? На втором этаже в аудитории уже стол накрыт.

– Годится! – загоготал Крамаров. – Пошли!

«Ну, всё, через пару часов хулиганов уже станет трое, число ножей также увеличится до трёх штук, и милиционеров будет не меньше трёх с одной собакой», – тяжело вздохнул я.

***

Гуляли студенты «Щуки» с истинно студенческим размахом. Водку, вино, пиво и лимонад будущие звёзды кино и театра закусывали плавлеными сырками, килькой в томатном соусе, хлебом, на который мазали горчицу, и конфетами. Надо сказать, что компания собралась примерно в человек сорок. В аудитории праздновали окончание учебного года и студенты на курс моложе и так называемые «вечерники».

А какие мелькали лица: Николай Бурляев, Борис Хмельницкий, Александр Пороховщиков, Евгений Стеблов, Никита Михалков, Андрон Кончаловский. Кстати, братья активно ухаживали за сёстрами Вертинскими. Каким-то макаром в компанию затесался и Лев Прыгунов. Он с кем-то из студентов водил дружбу и тоже был на отчётном спектакле. Кстати, женская половина по звёздности не уступала мужской: Валентина Малявина, Наталья Селезнёва, Любовь Корнева, Татьяна Егорова, Галина Яцкина, Марианна и Анастасия Вертинские и моя красавица Нонна Новосядлова.

– Слушай, а правду говорят, что ты сейчас троих уделал? – вдруг спросил меня Пороховщиков, высокий, физически мощный и широкоплечий парень, который в будущем будет исполнять роли боксёров, штангистов, следователей и прочих волевых и сильных людей.

В этот момент врубили магнитофон и начались танцы под западную запрещённую музыку, и студенты разделились на несколько небольших групп по интересам. Кто-то пошёл танцевать под медленную композицию, кто-то продолжил выпивать дальше. Кстати, Крамаров и Видов пригласили сестёр Вертинских, уведя их из компании Михалкова и Кончаловского.

– Сплетни, – поморщился я. – А ты сейчас у кого снимаешься?

– Как бы тебе это получше сказать? – криво усмехнулся будущий народный артист России. – Мебельщиком я работаю в театре Вахтангова.

– Правда?! Тогда пиши свой номер телефона, будет тебе работа по специальности, – я вынул записную книжку с карандашом и протянул их актёру.

– А что за фильм?

– Я надеюсь, детектив, – недовольно буркнул я. – Сейчас в Госкино решается мой вопрос. Но в любом случае, я смогут твою кандидатуру порекомендовать другому режиссёру. Сам директор «Ленфильма» со мной за руку здоровается.

– Правда, порекомендуешь? – опешил актёр, который в будущем блестяще отыграет множество замечательных ролей.

– Мой Феллини почти никогда не врёт, – захихикала Нонна. – Только иногда слишком много фантазирует. Вот смотри, – девушка протянула Пороховщикову пластинку, – на одной стороне я пою песню вместе с Хилем, а на другой моя сольная композиция. И всё благодаря ему, – актриса приобняла меня за руку и положила голову на моё плечо.

И вдруг Никита Михалков и его старший брат Андрон Кончаловский на пустом месте устроили скандал. Будущим метрам отечественного кино не понравилось, как Савелий Крамаров в танце обнимает Марианну Вертинскую, а Олег Видов Анастасию. Парни начали кричать, толкаться, доказывать свою правоту.

– Чёрт, – выругался я и поспешил к месту разборок, ведь мне как всегда было больше всех надо. – Что случилось?! – рявкнул я. – Объясняем быстро, коротко, без эмоций, из-за чего сыр-бор? Давайте не будем портить праздник!

– О, вы посмотрите, ленинградский держиморда прибежал, – криво усмехнулся Никита, 19-летний высокий и худой паренёк. – Кто ты такой? Я узнавал: ты работаешь простым ассистентом у Максима Перепелицы! Ты - четвёртый гриб во втором составе! Понял кто ты?

– Размахивать кулаками не советую, будут большие неприятности, – поддакнул младшему брату Андрон, который к своим 26-и годам уже снял одну короткометражку и написал несколько сценариев.

– Знаю вашего знаменитого папу, наслышан, – кивнул я, еле задерживаюсь, чтобы не сломать чью-нибудь челюсть и свою карьеру. – А ещё я в архиве читал секретный документ про вашего дядю, где он служил и какие песни сочинял. Будем продолжать неприятный разговор?

После моих слов братья Михалковы заметно сникли. Им было неловко признавать, что их родственник служил в СС и сочинил гимн танковой дивизии «Великая Германия», когда у большинства ребят отцы и деды погибли на фронте, защищая Родину. История про то, как Михаил Михалков оказался на службе у немцев, была тёмная. Был ли он разведчиком или просто испугался, попав в плен, неизвестно, однако Андрон почему-то предусмотрительно взял фамилию матери.

– В самом деле, ерунда какая-то, – захохотал Кончаловский. – Праздник ведь, давайте веселиться!

– Верно! Давай музыку, даёшь шейк, твист и рок-н-рол! – обрадовался я, так как мне проблемы с семейством Михалковых были ни к чему.

В моей голове уже копилось множество интереснейших задумок, которые могли советский кинематограф вывести на мировой уровень, чтобы наше кино от разовых побед на международных фестивалях для избранной публики перешло к широкой международной популярности. И распыляться на борьбу с Михалковыми было глупо и непозволительно. У них своя жизнь, со своими скелетами в шкафу, у меня своя.

***

А после того, когда часы пробили полночь, и когда бабушка вахтёрша нас, бездельников и обалдуев, выгнала на улицу, мы небольшой компанией пошли гулять по ночной Москве. Я держал за руку Нонну, рядом сыпали шутками Крамаров и Видов, которые сопровождали сестёр Вертинских, а за спиной о чём-то секретничали Пороховщиков и Селезнёва. Мы медленно вышагивали по проспекту Калинина в сторону Красной площади. Ночь была светлая и тёплая.

И кстати, подобные нам группы молодых людей встречались буквально повсюду. Разгуливали школьницы-выпускницы в белых платьях в форме колокола и парни-выпускники в белых рубашках и цветастых галстуках. То тут, то там слышались песни под гитару и звонкий смех. И я подумал, что сейчас эти парни и девчонки, которые прощаются с волшебной беззаботной школьной порой, наверное, рисуют в своём воображении фантастической и чудесное будущее. Они, счастливые, ещё не знают какие передряги их ждут в перестроечные 80-е и в бандитские 90-е.

– Придёт время, и этот проспект Калинина опять переименуют, – вдруг ляпнул я, ибо мне сейчас захотелось поговорить о будущем. – Улицу, которую мы только что прошли, назовут Новым Арбатом, а эту, под нашими ногами, Воздвиженкой.

– Откуда такие сведения? – проворчала Марианна Вертинская, которая сегодня поругалась с Андроном Кончаловским, и назло ему пошла гулять именно с нашей компанией.

Кроме того, её младшая сестра Анастасия из-за какого-то пустяка поссорилась с Никитой Михалковым. Всё-таки Михалков серьёзно приревновал свою подругу к Олегу Видову, и, не имея возможности разобраться с этим актёром на кулаках, психанул.

– У вас, Феллини, наверное, родственник работает в генплане? – захохотала Наталья Селезнёва.

– Отнюдь, – хмыкнул я, – это всё элементарная логика. Люди, которые сейчас управляют страной, не бессмертны. На их место придут другие управленцы и скажут: «Если Москва основана давным-давно, то, наверное, стоит вернуть улицам их исторические названия? Это же справедливо».

– Ну и что, подумаешь? – опять проворчала Вертинская старшая.

– Я это сказал к тому, что если рассуждать логически, то можно многое предсказать из событий будущего.

– Например? – Марианна Вертинская от возмущения остановилась и сложила руки на груди.

– В будущее смотреть непросто, – ответил я, тяжело вздохнув. – Оно не всегда напоминает страну розовых пони.

– Договаривай, – сквозь зубы произнесла Марианна.

– Хорошо, – я с большим трудом улыбнулся. – Начну с того, что вы, все здесь присутствующие, станете звёздами советского кино, но не всё в карьере будет гладко. Будут взлёты, падения, народная слава и периоды, когда режиссёры перестанут снимать. Такова жизнь.

– И я стану звездой? – недоверчиво посмотрел на меня Саша Пороховщиков.

– С такой прекрасной фактурой и такой тягой к кино, обязательно, – кивнул я.

– А я? – спросила Наташа Селезнёва.

– Когда пойдёшь на кинопробы к Гайдаю, надень купальник, Леониду Иовичу эстетически нравятся фигуристые девушки в купальниках, – хохотнул я.

– А я? – спросил Олег Видов.

– Ты себя в зеркало видел? – хмыкнул я. – Учи языки, будешь сниматься в Югославии, в ГДР, в Польше, в Италии.

– А я? – заинтересовался Савелий Крамаров.

– Извини, Сава, тебя в Италию не возьмут, зато в СССР работы будет хоть отбавляй, – хохотнул я. – Вот скажи: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят, и тишина».

– Ха-ха-ха! – дружно захохотала вся компания.

– Да идите вы, – обиделся Савелий.

– И всё же, ты что-то ещё хотел сказать обо мне? – упрямо произнесла Марианна Вертинская.

– Твой Андрон скоро поедет в Среднюю Азию снимать какое-то кино, и вернётся в Москву с новой молодой женой, – буркнул я. – И вообще, у Андрона будет много женщин, такой он человек. А знаешь, кто в тебя по-настоящему влюблён? Боря Хмельницкий, который сегодня раньше всех сбежал с сабантуя.

– Правда? – спросила Марианна, у которой сами собой покатились огромные слёзы из глаз.

– Сто процентов, – улыбнулся я.

– Почему ты ничего не сказал про меня? – спросила Нонна Новосядлова.

– Потому что уже в понедельник у нас съёмки «Зайчика», – я приобнял девушку и добавил, – а вообще, ребята, я вам так скажу: «Будущее может и измениться, если упорно работать, верить в мечту и идти к ней не смотря ни на что».

– Ясно, буду учить языки, – заявил Савелий Крамаров. – Я тоже хочу в Италию и в ГДР. Пошл гулять, – закончил он под дружный хохот всей компании.

Глава 5

Утро пятницы 26-го июня для меня началось с привычной зарядки, холодного душа и приготовления гречневой каши. И вроде бы только вчера гулял с Нонной по ночной Москве, как уже незаметно пронеслось шесть дней. Я не успел и глазом моргнуть, как моя комната превратилась в один большой гардероб моей любимой актрисы. Теперь в моём шкафу висели в основном вещи Нонны, вешалку тоже занимали её плащи, курточка и ещё пару платьев. В кресле у Нонны был разложен постиранный и поглаженный брючный костюм для съёмок. Единственный предмет мебели, который в комнате остался за мной - это был письменный стол. На нём возвышалась груда бумаг, которую я гордо именовал сценарием нового детективного сериала.

– Можно я сегодня на работу не пойду? – спросила Нонна Новосядлова, выглянув из-под одеяла и приоткрыв один глаз, когда я быстро расправлялся с гречневой кашей, запивая её горячим кофе.

– А сегодня съёмок и не будет, – хохотнул я.

– Как? – тут же на кровати подскочила моя девушка, обнажив соблазнительную фигуру.

– А так, считай сама, – я стал загибать пальцы, – врачебные кабинеты мы отсняли, эпизоды в твоей квартире и квартире Зайчика тоже сделали. Эпизоды в кабинете бюрократа Шабашникова закончили вчера поздно вечером. Сегодня рабочие наш павильон начнут разбирать под ноль и строить в нём панельную новостройку с забором, где проживают твоя героиня, Зайчик и другие работники театра.

– Неужели отстроят целую пятиэтажку? – удивилась Нонна.

– По эскизу запланированы три этажа, два подъезда, два бутафорских балкона и два балкона настоящих, чтобы выдерживали вес одного человека. Поэтому раньше вторника съёмки не продолжим, – буркнул я, допив кофе. – Сегодня садимся за черновой монтаж отснятого материала. Кстати, можешь съездить к родителям.

– Я лучше погуляю по Ленинграду, – промурлыкала Нонна и снова спряталась под одеяло. – Кстати, а как продвигаются дела со сценарием детектива?

– Замечательно, – соврал я, выбежав с грязной посудой на кухню.

На самом деле со сценарием была просто беда, я бы даже сказал, что беда в квадрате. Ещё в понедельник на киностудию из Госкино прилетела изумительная по содержанию телеграмма: «Доводим до вашего сведения короткометражка «Так не бывает» принята к прокату». Директор «Ленфильма» Илья Николаевич в тот же день пожал мне руку и нехотя произнёс: «Давай, Феллини, неси сценарий своего детектива, может быть из тебя действительно выйдет толк». «Будет бюджет, будет и толк», – ответил я тогда и с удвоенной силой навалился на сценарий «Знатоков».

Но вчера перед сном, перелистывая исписанные листы, я чётко осознал - никаких «Знатоков» у меня и в помине нет. Я наобещал такому количеству разных актёров снять их в своём новом кино, что от «Знатоков» не осталось и следа. В моём фильме появились: начальник уголовного розыска подполковник Петренко - роль отошла Леониду Быкову. Лейтенант милиции, следователь Знаменский - эту роль я отдал Александру Пороховщикову, так как грех, когда пропадает такой талант, работая в театре мебельщиком. Два юных оперативных работника милиции - любимец женщин Олег Видов и «ходячее недоразумение» для создания комичных ситуаций актёр Евгений Стеблов. Начинающая и очень талантливая следователь прокуратуры - Нонна Новосядлова. Криминалист широкого профиля - Ирина Губанова. Заведующая картотекой - Марианна Вертинская, чтобы можно было органично вписать в детектив небольшую любовную линию. И наконец, сотрудник КГБ, который работает под прикрытием, косит под вора и спекулянта - Лев Прыгунов. Есть в этом актёре какое-то двойное дно, есть у Льва своя «фирменная фига в кармане».

– Ну, какие это «Знатоки» без актёров Георгия Мартынюка, Эльзы Леждей и Леонида Каневского? – пробурчал я себе под нос, когда появился на проходной киностудии «Ленфильм». – Это у меня получаются какие-то «Тайны следствия». Кстати, замечательное название, которое не привязано к определённым актёрам.

– Что ты сказал, Феллини? – спросил меня охранник на вахте, когда я показал свой пропуск.

– Я говорю, что пора вам, блюстителям порядка, зарплату поднимать за вредность, – хохотнул я.

– Верно говоришь, – заулыбался шустрый дедуля. – Кстати, тебя срочно просил зайти Илья Николаевич. Где-то ты опять начудил, паря, ха-ха-ха. Товарищ Киселёв сегодня утром был дюже злой. Даже пару раз по матери выругался.

– Это почему он злой-то именно из-за меня? – всплеснул я руками. – Голова у человека после вчерашних шахмат пухнет, вот и нет должного настроения.

– От каких таких шахмат? – заинтересовался дед.

– От таких, от которых пахнет водкой и коньяком. Ха-ха! – я помахал вахтёру ручкой и поспешил на второй этаж, так как монтажная комната может и подождать, а вот начальство ждать не любит.

***

– Ты хоть понимаешь, что теперь начнётся?! – закричал громкоголосый товарищ Киселёв, как только я появился в его директорском кабинете. – Ты хоть соображаешь, что мы натворили?!

– Сигнал услышан, больше такое не повториться, – равнодушно пробурчал я, так как мне даже не хотелось вникать в то, чем озабочен директор киностудии.

– Чего не повториться?! – выскочил из-за стола Илья Николаевич.

– Первая любовь, звонкие года, в лужах голубых - стекляшки льда, не повторяется такое никогда, – ровным и спокойным голосом ответил я.

– Дурак!! – заорал директор «Ленфильма» и, схватив со стола какие-то письма и телеграммы, сунул мне их под нос. – Вот смотри, прошло всего несколько дней, как твоё проклятое кино вышло в разных городах советского союза. Ты посмотри, что к нам на студию пишут! – Илья Николаевич выхватил первую попавшуюся телеграмму и зачитал её текст, – Федя Косой - честный вор, только попробуйте его посадить. Приеду, разберусь. Вот ещё, – директор выдернул следующую бумажку, – за Федю Косого приедем, отомстим. Или вот: «Если посадите Федю, подожжём вашу киностудию».

– Я эту публику знаю, на понт берут. Выпьют пива и успокоятся, – хмыкнул я. – Всё, могу идти выполнять свои служебные обязанности?

– Ещё не всё, – зло прошипел Илья Николаевич. – Вчера, ко мне домой позвонил директор московского кинотеатра «Родина» и пожаловался, как из-за твоего фильма сорвали целый сеанс. Люди сначала посмотрели журнал «Фитиль» с короткометражкой, посмеялись, поржали, всё хорошо. А потом, когда началось настоящее кино, они стали топать и требовать повтора твоей проклятой киноленты. Точно такие же случаи произошли в Рязани, в Калинине, в Новгороде и в Выборге.

Директор «Ленфильма» бросил стопку писем и телеграмм на стол, налил из графина в гранёный стакан воды и залпом осушил всё содержимое. «Скандалы - это плохо, сначала полетят жалобы в Москву, затем прилетит по шапке мне», – подумал я и тут же внёс дельное предложение:

– А давайте позвоним в Госкино и предложим нашу короткометражку показывать в конце сеанса, что бы народ сидел, смотрел идеологически правильные картины и ждал «вкусного десерта». Таким образом, мы убиваем сразу двух толстых кроликов! Народ будет перевоспитываться и развлекаться.

– Думаешь, самый умный?! – рявкнул Илья Николаевич, но помолчав пару секунд, добавил, – а если подумать, то идея-то не плоха. Ха-ха.

– Могу идти? У меня с Леонидом Быковым монтаж.

– Подожди, – товарищ Киселёв вновь сел за стол. – После обеда поедешь со мной в обком, там хотят с нами серьёзно поговорить. Догадываешься из-за чего?

– Раньше времени голову ломать не привык. Кстати, а этот обком в какой области находится? – скорчил я очень серьёзную физиономию.

– В Воркутинской, Дунька Распердяева!! – заорал Илья Николаевич. – Уйди с глаз, а то я за себя не ручаюсь!

– Так до Воркуты далеко, за день не обернёмся, – буркнул я и быстро выскочил из кабинета, в дверь которого прилетело что-то большое и тяжёлое.

***

– Товарищи, смотрите, что я придумала! Это гениально! – в монтажную комнату, заваленную обрезками киноплёнки, где уже второй час я, Леонид Быков и монтажёр Костик отрезали и склеивали хорошие куски, влетела художница постановщица Белла Маневич-Каплан.

Белла Семёновна выложила на монтажный стол эскиз, на котором были изображены главные герои кинокомедии: Наташа и Зайчик. Они шли на фоне предрассветного неба, а справа от героев был выстроен целый ряд горящих уличных фонарей. К тому же Зайчик нёс на плече металлический лом. То есть влюбленные люди по ночному Ленинграду предусмотрительно гуляли с ломиком. «Умно, ведь против лома нет приёма», – улыбнулся я про себя.

– Представьте, – затараторила Белла, – молодые люди идут, останавливаются на переднем плане, Зайчик что-то рассказывает, объясняет, поворачивается и ломиком задевает ближний к нам уличный фонарь, который гаснет. А потом по цепочке гаснут остальные фонарные столбы и резко восходит солнце. Красиво?

– И этот кадроплан мы опять снимаем в павильоне на фоне синей тряпки? – спросил для уточнения Леонид Быков.

– Да, два уличных фонаря сделают рабочие, остальное подрисуем на комбинированных съёмках, – кивнула Белла Семёновна.

– Как считаешь, Феллини? – толкнул меня в бок Леонид Фёдорович.

«Я считаю, что наша многоуважаемая Белла желает всю кинокомедию снять, не вылезая из павильона, – подумал я. – Так как чем больше художник нарисует, тем больший он получит гонорар. Конечно, в этом что-то есть, но Гайдай всегда старался снимать на натуре, которая психологически ближе человеческому восприятию».

– Я считаю, что красиво, но не смешно, – проворчал я.

– Всё тебе не смешно, – обиделась художница. – Снял всего одну короткометражку, а уже нос задрал, как настоящий Феллини.

– Всё-всё, мир! – я поднял две руки вверх. – А давайте сделаем так. Зайчик ломиком ударяет по уличному фонарю. И фонарь такой, фьююю, сгибается в дугу. Тогда наш герой, фу, дует на него, и столб под звонкий смех Наташи распрямляется обратно. А уже потом по очереди гаснут остальные фонари.

– Ха-ха-ха! – заржал монтажёр Костик, но прикрыв рот, тут же добавил, – извините, вырвалось.

– Делайте, что хотите, – обиженно заявила Белла Семёновна и выскочила из монтажной комнаты.

– Нервная она какая-то стала, – пробубнил Быков и скомандовал монтажёру, – ставь следующую плёнку. Слушай, Феллини, по студии поползли нехорошие слухи, что с нашей короткометражкой случился какой-то скандал. Это правда?

– Злые языки, Леонид Фёдорович, способны сочинять только злые сказки, – отмахнулся я. – Поверьте моему слову, нас скоро кое-куда вызовут и наградят за заслуги перед отечественным кино. Кому-то вручат премию, кому-то орден, а кому-то новенькие часы или старенький фотоаппарат, на выбор.

Вдруг дверь в монтажную комнату отварилась, в помещение заглянула хорошенькая головка секретарши директора киностудии и крикнула:

– Феллини, давай на выход! Вас с Ильей Николаевичем срочно кое-куда взывают!

– Вот, что я говорил? – улыбнулся я. – Уже вызвали.

– Аха, с вещами на выход, – усмехнулся Леонид Быков. – Учти, передачки носить не буду, мы так не договаривались.

– Тогда щас спою, – буркнул я и, пощёлкав перед ухом пальцами, вспоминая подходящую частушку, заголосил:

И за шкурку от арбуза

За решетку упекут,

А растащат пол Союза

Виноватых не найдут!

Опа! Опа! Вот тебе и по-па.

– Чую, что когда-нибудь ты, Феллини, точно допоёшься, – хмыкнул на прощание Леонид Фёдорович.

***

Кабинет первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Василия Толстикова, куда меня и Илью Киселёва любезно пригласили на разговор, роскошью не впечатлял. На паркетном полу лежали унылые красные ковровые дорожки, один длинный стол был для совещаний, другой столик меньших размеров в форме буквы «тэ» служил первому секретарю персональным рабочим местом. А на стене кабинета, прямо над кожаным креслом товарища Толстикова висел большой портрет товарища Хрущёва. И руководитель нашей страны, сжимая правой рукой большую жёлтую кукурузину, с портрета как бы намекал: «Вот вам вместо коммунизма, накося выкуси». Это конечно была шутка, портрет Никиты Хрущёва имел самый стандартный вид, без царицы полей - кукурузы, но что-то такое хитрое читалось в глазах первого лица нашего государства.

– Проходите товарищи, – кивнул нам хозяин кабинета Василий Толстиков, круглолицый мужчина плотного телосложения, с большим умным лбом и мясистым носом. – Присаживайтесь, – он указал нам на два кресла около его персонального рабочего стола.

«Ху, – выдохнул я, – значит, расстрел на сегодня отменяется. Вот если бы товарищ Толстиков пригласил бы нас за длинный стол для совещаний, то, скорее всего, выволочка, о которой всю дорогу твердил Илья Киселёв, была бы гарантирована». Я и директор киностудии скромно проследовали к добротным кожаным креслам и присели. При этом Илья Николаевич выдавил из себя такую улыбку, словно он маленький нашкодивший школьник, который ещё не знает: будут ли его хвалить и гладить по голове или начнут безжалостно драть за ухо?

– Леночка, сделай нам кофе, пожалуйста, и десять минут никого не пускай, – распорядился первый человек Ленинграда и Ленинградской области, и я облегчённо выдохнул про себя второй раз. – Я вас долго не задержу, товарищи.

– Да мы особенно и не спешим, – брякнул Илья Киселёв.

– Точнее, мы пока никуда не опаздываем, – добавил я, словив на себе гневный взгляд директора киностудии.

– Тоже верно, – кивнул Толстиков, когда его секретарша внесла на подносе три кружечки кофе. – Работы у нас, товарищи кинодеятели, невпроворот. Город требует капитального ремонта, новых жилых кварталов, новых фабрик и заводов. И вы со своей стороны должны нам производственникам помогать.

– Делаем всё, что в наших силах, – высказался Илья Николаевич. – Если где произошла ошибка, то вы подскажите, мы исправимся. Кого надо накажем. – Директор опять выразительно посмотрел на меня. – Если вы нас пригласили по поводу короткометражки «Так не бывает», то я вам ответственно заявляю - сигнал получен, и соответствующие выводы уже сделаны. – Илья Николаевич показал папку, в которой был приказ о моём увольнении задним числом, потому что ему партбилет и должность директора киностудии была важнее, чем моя мутная и подозрительная личность.

– Правильно! Спасибо Илья тебе за работу! – громко, словно прораб на стройке, крикнул Василий Толстиков. – Два дня назад с родными на даче посмотрел ваш киношедевр, хохотал как ребёнок. Второй день пою: «вода-вода, кругом вода». Молодцы, товарищи кинодеятели, вот так надо работать! Ты снял это кино? – не то спросил, не то утвердительно сказал Толстиков и, перегнувшись через стол, пожал мою руку. – Что заканчивал?

– Учился, как и все, – смущённо буркнул я.

– ВГИК? Молодец! Всё-таки хорошие у нас кадры готовят во ВГИКе! – громко заголосил первый секретарь обкома. – Но вот, что я хочу сказать: маловата ваша кинокартина оказалась. Только включил, уже конец. Поэтому от всей души я вас, товарищи кинодеятели, прошу к празднику Великого октября сделать продолжение. Но уже в нормальном формате.

– Василий Сергеевич, – забубнил, побелев лицом, Илья Николаевич, – фильмы так быстро не снимаются. У нас сначала требуется утвердить сценарий в Госкино. На это может уйти до трёх месяцев. Затем делаются кинопробы. Вот вам и ещё месяц. Потом идут съёмки, монтажи, озвучание, редактура, правки и досъёмки. Раньше весны следующего года результата не будет.

– Всё сказал? – товарищ Толстиков мгновенно вышел из благостного настроения. – Значит, слушай меня сюда! С вашим Госкино я вопрос решу сам. Кинопробы делайте уже на следующей неделе и начинайте снимать без промедления. Что потребуется от города, сразу обращайтесь к моему помощнику. Если надо, поможем финансово и организационно. Потребуется для съёмок перегородить Невский проспект? Сделаем. А то с той скорость, с которой вы раскачиваетесь, мы коммунизм никогда не построим. – На этих словах Василий Толстиков посмотрел на портрет товарища Хрущёва.

«Ураганный и деловой мужик, – подумал я, когда мы прощались. – Почему же его тогда через шесть лет Брежнев отправит послом в Китай? Неужели Ленинград при Толстикове заживёт лучше, чем Москва? Или Василий Сергеевич кому-то что-то нелицеприятное скажет? С таким взрывным характером очень может быть».

Глава 6

Во вторник 30-го июня 1964 года в отделе кадров мне выдали новые корочки, в которых значилось, что с этого дня я, Ян Игоревич Нахамчук по прозвищу Феллини, теперь режиссёр «Ленфильма». Естественно директор киностудии Илья Киселёв решился на этот рискованный и авантюрный шаг не от хорошей жизни. Сам первый секретарь Ленинградского обкома пригрозил ему небесными и земными карами, если к октябрю не будет снято продолжение моей короткометражки. Поэтому Илья Николаевич пошёл на все мои требования: срочный сбор всего актёрского ансамбля для читок и репетиций, строительство в павильоне декораций отделения милиции и предоставление мне отдельного кабинета, где я мог бы спокойно решать всевозможные рабочие вопросы.

Кроме того мне требовались: главный оператор, звукорежиссёры, гримёры, костюмер, декоратор, собственный ассистент и директор картины. Кстати, с директором картины вопрос решился быстрее всего, им стал дядя Йося Шурухт, который сам напросился совмещать работу на кинокомедии «Зайчик» и на моём детективе «Тайны следствия». Он же привёл за собой пышнотелую блондинку гримёршу Лидию Сергеевну. А я в ассистенты перетащил своего армейского дружка осветителя Геннадия Петрова, рукастого, расторопного и башковитого парня. Остальные должности были пока вакантны.

– Что будем строить, Феллини? – спросил меня в пустом павильоне №2 бригадир рабочей бригады, широкоплечий и бородатый мужик лет сорока. – Где чертежи?

«Чертежи, чертежи, какие чертежи? У меня от недописанного сценария голова пухнет», – подумал я и, кисло улыбаясь, уверенным голосом произнёс:

– Бери мел, верёвки и землемерный метровый циркуль. Сейчас разметим всё прямо здесь на бетонном полу.

– Чую, весёлое будет кино, – хмыкнул бригадир, но взяв мел, пошёл рядом со мной.

Сначала я при помощи бригады наших рабочих-универсалов разделили всю площадь квадратного кинопавильона на четыре равных квадрата. Затем ровно по центру справа налево разметил четырёхметровый коридор будущего отделения милиции. И наконец, вдоль линию коридора на одинаковом расстоянии поставил три засечки.

– Вот, собственно говоря, и всё, – сказал я, смахнув пот со лба.

– Не понял? – опешил бригадир.

– Смотри, – я прошёл к началу коридора, – здесь построите вход в милицейский участок. Слева от входа до первой засечки установите дежурную часть. Напротив «дежурки» сделаете помещение с лавками и решёткой.

– «Обезьянник», – брякнул какой-то «знаток» из рабочих бригады.

– Обезьянник в зоопарке, у нас будет комната для административно задержанных граждан, – поправил я товарища рабочего. – Пошли далее. Справа и слева, на длину двух засечек, стройте две большие комнаты. С одной стороны мы обустроим кабинет для оперативных работников, с другой - спортзал с матами на полу, который можно будет легко переделать в тир. И у нас остались последние не занятые квадратные метры - это кабинет начальника милиции и кабинет экспертов криминалистов. И ещё раз напоминаю, что в коридоре будут установлены рельсы, камера и светильники, значит все «четвёртые стены» должны легко отодвигаться и так же легко придвигаться обратно. Окна в камеру для задержанных и в спортзал вставлять не надо. Вопросы?

– Суть ясна, – брякнул «знаток» милицейского жаргона. – Для ускорения производственного процесса авансик бы?

– Для ускорения процесса могу врубить по волшебному рубильнику между ушей, – громко отчеканил я каждое слово. – Я же чётко дал понять, что аванс и премия будут уплачены сразу по окончанию всех работ в субботу. Бюджет на кино выделен хороший. Не обижу.

– В эту субботу? – присвистнул бригадир.

– Нет, через месяц, – рыкнул я. – Если на следующей неделе не начнём снимать, то директор положит партбилет на стол. Но пока он будет его класть, прилетит и мне, и вам по головам. Илью Николаевича потом, конечно же, простят и восстановят, а вот нам в трудовые книжки такого понапишут, что мало не покажется.

– Чую, весёлое будет кино, – тихо под нос пробубнил бригадир рабочих-универсалов.

– Совсем ты, Феллини, обнаглел, забурел, – опять подал голос «знаток».

– Бурый, зато справедливый, – рыкнул я, покидая пока пустой съёмочный павильон.

А как иначе? Сегодня дашь слабину бригаде рабочих, завтра они же сядут на шею, налепят криво-косых стен, врубят окна на уровне колена или под потолком, и ещё потребует к премии банкет с закуской. А между тем пустые стены нужно будет ещё покрасить приятной мышиной светло-серой краской. Расставить в кабинетах сотрудников соответствующую мебель, и добавить небольшого повседневного беспорядка, чтобы придать мёртвым декорациям жизни и натурализма.

***

«А вдруг к октябрю не успею? – подумал я, купив в нашем киношном кафе кружечку кофе и бутерброд с сыром. – Пока строиться отделение милиции пройдёт десять дней, за которые я должен проделать большую подготовительную работу. А это уже 10-е июля. В сценарии 25 эпизодов. И чтоб не было в голове каши, лучше снимать фильм по порядку. К сожалению, каждый день по эпизоду отрабатывать просто нереально, значит, прибавляем ещё 35 дней. Получаем 15-е августа. Даже если монтажи делать параллельно съёмкам, то ещё целый месяц займут: домонтаж и озвучание фильма. А потом могут появиться правки и редактура. Выходит, что даже при самых благоприятных раскладах финал всей истории - это первые числа октября. Ох, с огнём играю».

– Здравствуй, Феллини, – вдруг за мой столик присели две легендарные личности нашей киностудии: Иосиф Ефимович Хейфиц и Григорий Михайлович Козинцев.

Оба этих маститых режиссёра в данный момент руководили Первым творческим объединением «Ленфильма» и вели между собой незримый бой за то, кто снимает лучшее кино. Козинцев стал известен всей стране после трилогии 30-х годов про простого работягу Максима, который боролся за идеальные идеалы революции. Хейфиц же прославился уже в 50-е, когда на экраны вышли подряд две киноленты с мелодраматическим уклоном «Дело Румянцева» и «Дорогой мой человек». Надо сказать прямо, что снявшийся в главной роли Алексей Баталов просто покорил сердца миллионов советских женщин.

Кстати, и в этом году Иосиф Ефимович выпустил в прокат очередную мелодраму с Баталовым «День счастья». А Григорий Михайлович вместо банальной мелодрамы выдал классическую классику «Гамлета», где главную роль сыграл Иннокентий Смоктуновский. К сожалению, и «Гамлета» и «День счастья» народ встретил прохладно, без сумасшедшего ажиотажа. В эти дни люди буквально ломились, скупая билеты в три дорога у спекулянтов, на знаменитые «Парижские тайны», где в главной роли просто блистал Жан Маре.

– И вам доброго времени суток, – буркнул я, дожёвывая бутерброд.

– Правда, что тебе в обход нашего худсовета доверили съёмку какого-то детектива? – процедил сквозь зубы Иосиф Хейфиц, который щеголял по киностудии в больших заграничных квадратных очках.

– Правда - это понятие субъективное. Волк, который гонится за добычей тоже прав, ему семью надо кормить, – ответил я, не понимая, чего от меня добиваются товарищи режиссёры.

– Я смотрел твою работу, – задумался на несколько секунд Григорий Козинцев, – ну, есть в ней что-то такое. Тебе же элементарно учиться надо. Я проверял, у тебя кроме среднего образования нет ничего за душой.

– Откажись от этой работы пока не поздно, – насел на меня с другого бока Хейфиц. – Сам опозоришься и наш «Ленфильм» опозоришь.

– Вы мешок писем сегодня видели на проходной? – пробурчал я, еле сдерживаясь, чтобы не испортить отношения с мэтрами кино. – Вчера там тоже был мешок. Люди со всей страны требуют: «Свободу Юрию Деточкину, то есть Фёде Косому». Потому что герой моего фильма не оставил простых зрителей равнодушными. Мне сам первый секретарь сказал: «Феллини, друг, смотреть нечего, прошу тебя - снимай».

– Демагогия, – прошипел Козинцев.

– Значит демагогия? – стал заводиться я. – А вы знаете, что такое на самом деле позор? Это когда «Парижские тайны» спасают план наших кинопрокатчиков. Позор, это когда реальную статистику «Парижских тайн» воруют и переписывают её нашим маститым режиссёрам. Вы по Невскому мимо кинотеатра пройдите, когда там демонстрируется французская картина. Очередь длиннее, чем за колбасой.

– Твои «Тайны» - это банальная дешёвая и развлекательная клюква, – Григорий Михайлович стукнул по столу кулаком и все посетители кафе, разом оглянулись на наш столик. – Там же всё сплошная ложь. Сначала один бездельник и богач ради развлечения на карете гонит по улицам Парижа и убивает ни в чём неповинного человека. А потом он же вдруг становится благородным человеком. Берд! Он не маленький ребёнок! Был бы изначально порядочным человеком, никогда бы не стал гнать по улицам наперегонки, сбивая с ног прохожих, которые для него мусор.

– Всё в порядке, у нас творческая дискуссия, – сказал я коллегам, мирно сидящим за другими столиками. – Согласен, моральный облик маркиза дэ Самбрей автором слишком приукрашен, – кивнул я Козинцеву, – тем более стыдно снимать хуже. Поэтому я сниму лучше.

– Наглец, – фыркнул Хейфиц.

– Спасибо за высокую оценку, – хмыкнул я, оставив мэтров отечественного кино в одиночестве.

«Ну, почему я должен оказываться от работы? – думал я, поднимаясь с третьего этажа, где было кафе, на четвёртый, где мне выделили собственный кабинет. – Это же просто подло - лишать человека возможности проявить себя».

– Феллини, подожди, – услышал я за спиной голос с небольшим грузинским акцентом.

Из-за чего я притормозил на лестничной площадке и обернулся. И в человеке, который сейчас поднимался мне навстречу, я узнал оператора Дмитрия Месхиева, который снял с настоящими тиграми и львом «Полосатый рейс». Широкоплечий 40-летний мужчина с большой головой и характерным орлиным грузинским носом, остановившись рядом и пожав мою руку, вдруг зашептал:

– Дурак ты, Феллини, зря с ними поссорился. Выживут они тебя со студии, поверь моему слову. Ты ведь для них кто? Мотылёк. Фу и нет тебя. А короткометражка у тебя смешная получилась. Сам два раза смотрел.

– Спасибо друг, сигнал принят, – я ещё раз пожал руку оператору, который в будущем снимет «Два билета на дневной сеанс» и «Звезду пленительного счастья». – Если честно, то мне теперь не Хейфица и Козинцева нужно бояться. Вот если я в октябре не сдам фильм первому секретарю Ленинградского обкома, то вылечу быстрее пули без посторонней помощи.

– Вай-вай-вай, – смешно закачал головой Месхиев. – Кто хоть у тебя оператор - Василич?

– Сергей Васильевич Иванов над «Зайчиком» работает, – тяжело вздохнул я. – Может, посоветуешь кого?

– Сценарий покажи, – хитро улыбнулся оператор.

– Пошли, – махнул я рукой и пошагал по ступенькам вверх. – Хронометраж детектива - 80 минут. 25 эпизодов, среди которых постановочные драки с элементами бокса, самбо и восточных единоборств. Погони на машинах, катерах, вертолётах, мотоциклах и прыжки с пятиэтажного дома отсутствуют.

– Это ещё почему? – спросил Месхиев, когда мы вошли в мой кабинет, на котором пока отсутствовала соответствующая табличка.

– Дорого, опасно, да и тематика не подходящая. Смотри, – я без ложной скромности обвёл рукой кабинет, где на одной стене висели портреты актёров и роли, которые они будут исполнять, а на другой была наклеена примерная и схематичная раскадровка каждого эпизода.

– Вай-вай-вай, – покачал головой оператор и стал вслух читать название детектива, которое было написано над раскадровкой крупными буквами. – Тайны следствия. Возвращение «Святого Луки».

– «Святой Лука» - это картина Хальса, – сделал я небольшое пояснение. – Сейчас она выставляется в Эрмитаже, но мы кражу картины перенесём в Русский музей, за которым есть кинематографичный Михайловский сад.

– Эпизод первый: кража в музее, где в соседнем зале готовится новая выставка, – Дмитрий Месхиев подошёл вплотную к раскадровкам, – преступник с рулоном картины поздно вечером идёт по саду и натыкается на патруль из двух милиционеров и спрашивает у них: «скажите, пожалуйста, который час?». Лицо преступника скрыто от объектива кинокамеры. Эпизод второй: оперативники тренируют приёмы бокса и самбо в спортзале и их срочно вызывают к начальнику уголовного розыска. Аха. Слушай, у тебя тут камера практически ни на секунду не останавливается. Почти всё в динамике. Как ты это хочешь снять?

– Как «Заставу Ильича», – улыбнулся я. – Мне хочется, чтобы зритель подумал, что этот детектив - реальное документальное кино о тайнах следствия, которые запечатлены на ручную камеру.

– А ты видел фильм Хуциева?

– Видел рабочие материалы, ­– соврал я. – Кстати, в киноленте «Я шагаю по Москве» есть очень много эпизодов, которые подсмотрены у Марлена Хуциева. А так же скопирована и манера съёмки.

– Слушай, Феллини, я что-то не понял? – подвис Месхиев, когда досмотрел все раскадровки. – Двадцать пятый эпизод: следователь прокуратуры Анастасия Абдулова, она же актриса Нонна Новосядлова, в отделении милиции рассказывает, как было совершено преступление. Камера медленно переезжает на преступника, и мы видим …. А кто преступник-то? В предыдущем эпизоде вор задержан, но лицо его опять не показывают зрителю. Кто спёр Луку?

– А это пока секрет для всех, – хмыкнул я. – Конечно, догадаться можно, но сложно. Во время кражи картины, в музее готовили новую выставку шесть человек: директор музея, актриса Людмила Гурченко, и три научных сотрудника, актёры: Анастасия Вертинская, Алексей Кожевников и Елена Добронравова. И ещё работали два реставратора, актёры Георгий Штиль и Евгений Леонов. По описанию милиционеров патруля преступник был с усами, невысокого роста и плотного телосложения. Однако никто из сотрудников музея усов не носит, кроме мужа директорши музея - плотного невысокого мужчины, который трудится слесарем седьмого разряда в НИИ. Кстати, при осмотре пожарного выхода из музея установлено, что дверь недавно открывали отмычкой.

– Преступник - муж директорши! Верно?! – выкрикнул Дмитрий Месхиев. – Хотя Штиль и Леонов тоже могут быть преступниками, если наклеят усы.

– Дмитрий Давыдович, а давай так, – я протянул руку оператору, – ты соглашаешься поработать на моей картине, а я тебе по очень большому секрету скажу - кто преступник?

– Эээ, неее, – протянул Месхиев. – У меня в Калининграде этой осенью съёмки. Извини друг, – тяжело вздохнул он и, пожав мою пятерню, добавил, – когда кино своё сделаешь, тогда и узнаю. Бывай.

– Пока-пока, – махнул я рукой и тихо буркнул короткое слово: «жаль», когда захлопнулась входная дверь.

***

Вечером к двери моего кабинета наконец-то прибили табличку: «Х/ф «Тайны следствия», режиссёр - Ян Нахамчук». «Лёд тронулся», – подумал я, открывая первое официальное рабочее совещание. В это время за столом с суровыми сосредоточенными лицами сидели: мой ассистент Генка Петров, директор моей первой полнометражной картины дядя Йося Шурухт, гримёрша Лидия Сергеевна, которая чем-то напоминала Мэрилин Монро, но была чуть шире в объёмах, и смотрела на меня огромными серыми глазами актриса Нонна Новосядлова. Кстати, Нонна пришла сразу со съёмок «Зайчика», за что я был ей крайне благодарен.

– Товарищи мои дорогие, – начал я заседание, – есть у меня такое неосязаемое предчувствие, что мы с вами снимем настоящую бомбу.

– Это за три-то месяца? – с сомнением хмыкнул Шурухт. – Снять бы просто добротное кино.

– Да уж, сроки какие-то нереальные, – поддакнула Лидия Сергеевна.

– Ну и чё? – возразил Генка. – Вон, короткометражку сделали вообще за день, а её уже взяли на конкурс.

– На какой конкурс? – спросили мы почти хором.

– Объявление у входе читать надо, – заворчал мой бравый ассистент. – С 1-го по 7-е августа в Выборге пройдёт Первый всесоюзный фестиваль советского кино. Мы участвуем в разделе короткометражных фильмов.

– Правильно, Геночка, надо говорить: «у входа», – поправила моего армейского дружка Нонна. – У меня вопрос, – девушка подняла руку как в школе. – Почему у моей героини имя Анастасия Романовна Абдулова, а не Зина, как в короткометражке? Мы ведь как бы снимаем продолжение.

– Потому, что ты Феде Косому представилась чужим именем, – буркнул я и добавил про себя: «И потому что «Знатоков» я снимать не намерен, пусть этим занимаются супруги Лавровы, когда придёт их время».

– У меня тоже вопрос, – поднял руку дядя Йося, который вёл себя как-то уж слишком вежливо, следовательно, ему опять что-то требовалось. – Почему Марианна Вертинская у нас в сценарии сначала была сотрудником милиции, где она заведовала картотекой, а теперь стала преподавательницей иностранных языков из Университета?

– Вопрос хороший и по существу, – улыбнулся я. – По сценарию наша Марианна должна несколько раз изображать иностранку, демонстрируя прекрасные знания немецкого и английского языков. Для заведующей картотекой - это перебор. Более того в новом варианте сценария у Марианны появляется и младший брат: старший лейтенант Володя Казанцев или «Казанова», которого играет Олег Видов. Он же её и уговаривает помочь в расследовании. Вот так будет логичней. И вообще сценарий не догма, что-то не понравится - перепишем. Ещё вопросы?

– Кто преступник? – спросили вразнобой все участники нашей молодой киногруппы.

– У тебя, Феллини, 25-ый эпизод почему-то не прописан? – возмутился Генка Петров.

– Эта информация пока закрыта, – упрямо произнёс я. – Теперь по существу. К субботе к 4-у июля нужно обзвонить и собрать всех актёров первого и второго плана на студию. Проведём читку, пару небольших репетиций и устроим культурное товарищеское застолье.

– Это правильно! – хлопнул в ладоши дядя Йося. – Бюджет позволяет. Где заказывать столики?

– Гулять будем в Неве, – сказал я, как отрезал.

И вдруг дверь чуть не отлетела в сторону. На пороге стоял оператор Дмитрий Месхиев. Лицо Дмитрия Давыдовича выражала крайнюю степень озабоченности.

– Я догадался! – выпалил он. – Преступник - это сотрудник музея, которого играет Алексей Кожевников. Он конечно высокий, но если немного согнуться, то он сразу будет низкий. Он, просто подлец! Он тайно украл картину, а потом специально спихнул вину на своих товарищей: Леонова и Штиля!

– Скорее всего, он, – неопределённо пробурчал я. – Дмитрий Давыдович, ты работать с нами будешь или как? К середине августа съёмки закончим - это я гарантирую. Твой Калининград не пострадает.

– Если Калининград не пострадает, то поработаем, – кивнул Месхиев. – Я человек слова. Я там уже пообещал.

– Вот и замечательно, – теперь я хлопнул в ладоши, ведь мне такой физически крепкий оператор, который легко мог отработать смену с ручной кинокамерой был просто необходим как воздух.

– Что замечательно? – спросил Леонид Быков, который незаметно показался в проёме приоткрытой двери, в руках у актёра-режиссёра была шестиструнная гитара. – Извиняюсь, что опоздал. Я тут как бы в первом павильоне тоже кое-что снимаю. Ха-ха. Феллини, я полистал сценарий и не понял …

– Картину со святым Лукой украл Кожевников, – захохотал Дмитрий Месхиев, – заходи, дорогой, гостем будешь. Правда, на столе пока пусто. Но можем и организовать.

Оператор, который всего лишь секунду назад стал членом нашей съёмочной группы, моментально почувствовал себя хозяином моего кабинета. «Ладно, потом с глазу на глаз проведу отдельную беседу», - подумал я, пропуская к столу Леонида Фёдоровича.

– Не надо ничего организовывать, у меня вопрос другого плана, – смущённо сказал Быков. – В сценарии написано, что мой персонаж - это подполковник Юрий Александрович Петренко, бывший фронтовик и бывший спортсмен автогонщик, который выступал за общество «Динамо».

– Можно переписать и на футболиста, правого полусреднего, – улыбнулся я. – Не принципиально.

– Нет-нет, я автомобили люблю, – замах руками Леонид Фёдорович. – В 21-ом эпизоде мой персонаж во время посиделок с коллегами у костра поёт какую-то песню автогонщиков. А в сценарии нет ни слов, ни аккордов.

Быков протянул мне гитару и все собравшиеся в кабинете киношники разом уставились на меня, как будто я пророк, который сейчас родит некую непреложную истину.

– Песня остаётся с человеком, песня - верный друг твой навсегда, – пробухтел я себе под нос и взял гитару. – Да, по сценарию подполковник Петренко поёт. Однако эта песня не так проста для исполнения. Это вам не «ромашки спрятались, поникли лютики». Эта вещь жёсткая и динамичная, чтобы музыку можно было ещё подложить и под драку сыщиков с бандитами. Кстати, гитару в 21-ом эпизоде можем легко заменить на радиоприёмник или магнитофон.

– Пой, давай, – недовольно буркнул Леонид Фёдорович.

Честно говоря, я просто сломал голову, когда думал какой музыкой украсить детектив. Взять бы Виктора Цоя, но его время ещё не пришло. Да и на худсовете меня просто расплющат за «Группу крови на рукаве». И буквально два дня назад я вспомнил детский фильм «Большое космическое путешествие», которое в детстве засмотрел до дыр. «Ну что ж, врежем рок в этой дыре», – подумал я и на двух басовых струнах заиграл песню Алексея Рыбникова из 70-х годов:

Наши лица ветром

Скорость обжигает,

Мчится нам навстречу

Трека полотно.

Тот, кто не рискует,

Тот не побеждает,

В жизни ли, на гонках -

Это все равно!

Скорости не сбрасывай на виражах.

Па-па-па па-бу-па!

Только так научишься побеждать.

Побеждать.

– Ну, что звёзды кино в шоке? – усмехнулся я, когда после одного припева и куплета увидел широко открытые и выпученные глаза абсолютно всех свои коллег.

- Ох, ёёё, – почесал затылок Леонид Быков. – Слушай, Феллини, а давай я эти слова просто спою, на унца-унца, как блатную песню. Хорошо получится. Как наша пионерлагерная. Ха-ха! Давай слова.

Я протянул Леониду Фёдоровичу свою записную книжку, куда записывал умные мысли и удачные фразы для диалогов, и отдал гитару. И товарищ Быков за пять минут забойную песню из будущего превратил в «изгиб гитары жёлтой, ты обнимешь нежно», которую тут же с удовольствием принялись подпевать и остальные члены съёмочной группы. «Ничего, для боевой сцены я запишу музыку в стиле рок, – подумал я. – Как здорово, что все мы здесь, сегодня собрались».

Глава 7

В замечательное субботнее утро 4-го июля 1964 года я, как и во все предыдущие дни, переступил порог киностудии «Ленфильм». И хоть на улице накрапывал вредный и тягомотный дождь, настроение было превосходным. Во-первых, сегодня мне предстояло увидеть весь актёрский ансамбль дебютного полнометражного фильма в сборе. Во-вторых, я наконец-то полностью закончил сценарий, переписав некоторые диалоги и последний 25-ый эпизод, который решил держать в секрете до последнего съёмочного дня. В-третьих, моя любимая актриса Нонна, которую я держал за руку, тоже выглядела счастливой. А для мужчины это немаловажно.

– Зайдём в кафе? – спросила она, когда я остановился напротив объявления о Первом всесоюзном фестивале кино.

Официально фестиваль считался ленинградским, однако в Ленинграде было запланировано всего-навсего открытие и закрытие этого съезда честных тружеников советского кино. Вся остальная рабочая программа, обсуждения и круглые столы, были перенесены в санаторий «Красный холм». Эта бывшая финская здравница «Канкала» располагалась под Выборгом на берегу живописного озера, что могло нанести непоправимый вред здоровью всех киношников. «Это же семь дней непрекращающейся и необузданной коллективной пьянки! Хорошо хоть медицинские работники под боком», – подумал я и пробурчал вслух:

– А неплохие фильмы заявлены в программу: «Живые и мёртвые», «Тишина», «Живёт такой парень». Кстати, это дебют Василия Шукшина.

– Ты с ним знаком? – спросила Нонна Новосядлова.

– Никогда не видел, зато много слышал.

– А я слышала, что лучше один раз увидеть, – улыбнулась актриса.

Я тихо хохотнул и, взяв девушку под руку, направился к лестнице, ведущей на третий этаж. И тут, словно из-под земли вырос дядя Йося Шурухт. Он уже четыре дня осаждал меня, как средневековую крепость, и буквально требовал записи нового миньона. Кстати, наша первая мини-пластиночка разлеталась по всему необъятному СССР огромными тиражами. По слухам, которые мне сообщил Эдуард Хиль, песни: «Королева красоты» и «Любовь настала» крутили даже в соседней Польше. Какой-то друг ему рассказал, что слышал нашу музыку в Варшаве. К сожалению, деньги с этого многомиллионного бизнеса пролетали мимо моего кармана. Моей интеллектуальной собственностью распоряжался кто угодно, но не я сам.

– Когда будем писать новые песни? – зашипел дядя Йося, встав на моём пути.

– Этот вопрос будем решать завтра, – буркнул я и, отодвинув навязчивого делового дальнего родственника, продолжил с Нонной путь в сторону кафе.

– Ты мне это говорил ещё вчера, – увязался он следом за нами.

– И позавчера, и три дня назад, – я остановился около лестницы и, два раза стукнув себя кулаком в грудь, добавил, – пока бьётся это неравнодушное сердце - склероз не пройдёт.

– Ну, допустим, значит, завтра скажешь точно? – дядя Йося больно ущипнул меня за руку.

– Завтра скажу точно, но если буду уверен на все сто процентов, – хмыкнул я, смахивая ладонь дальнего родственника.

– Издеваешься? – криво усмехнулся он.

– И в мыслях не было, – соврал я. – Просто я - пламенный борец за стабильность.

– И поэтому ты мне, старику, стабильно обещаешь каждый день одно и то же, так? – дядя Йося держался из последних сил, чтобы не устроить скандал.

– Между прочим, на востоке, где верят в переселение души, есть такое старое проклятие: «Чтоб жить тебе в эпоху перемен», – сказала Нонна. – Но вы, Иосиф Федорович, не расстраиваетесь, как только появится гонорар за первую пластинку, мы тут же запишем вторую.

– Вот, – я многозначительно поднял указательный палец вверх, – устами красавицы глаголет истина.

– Я же сказал ещё вчера, что деньги скоро будут переведены на книжку, – обиженно проблеял дядя Йося Шурухт.

***

– Чтоб я так жил в эпоху перемен, – пробормотал я, когда спустя 15 минут в обществе Нонны Новосядловой и дяди Йоси Шурухта поднялся на четвёртый этаж к своему временному кабинету.

Дверь в мой «киношный командный пункт» была распахнута настежь, а внутри уже кипело бурное обсуждение: актёры будущего детектива громко спорили о том персонаже, который украл картину. Но не это вызвало у меня состояние близкое к параличу лицевых мышц. С дверью всё было ясно - её открыл ассистент Генка Петров. А вот к группе творческих товарищей в количестве четырёх человек, которые в данный момент курили в коридоре около открытого окна, один животрепещущий вопрос наклёвывался. Так как в компании Олега Видова, Льва Прыгунова и некурящего Савелия Крамарова дымил папироской молоденький Владимир Высоцкий. «Что за прикол? – подумал я. – Владимира Семёновича, я на роль не приглашал».

– О, товарищ режиссёр! – обрадовался моему появлению Савелий Крамаров, – здравствуйте, ха-ха. Я тут, вот, это, кхе.

Крамаров покосился на Высоцкого, с которым они на днях начинали съёмки в Юрмале. И хоть картина под названием «На завтрашней улице» была о строительстве сибирской электростанции, режиссёр «Мосфильма» Фёдор Филиппов подходящую натуру для съёмок нашёл только на берегу Рижского залива. Море, солнце, благоустроенная гостиница, «Рижский бальзам» и красивые девушки оказались гораздо приятней, чем мошкара, комары и вагончики с туалетом в маленьком покосившемся деревянном домике.

– Привет, Сава! Как народная слава? – захихикала Нонна Новосядлова.

– Да ну их всех! – отмахнулся Савелий. – На улицу уже спокойно выйти нельзя. Как увидят, так со всех сторон орут: «Привет, Косой!». А один тип в ресторане подбежал и давай обниматься: «Федя! Косой! Кореш! Помнишь, как мы с тобой в Магадане чалились?». А я ему: «Помню, только забыл, упал недавно в поезде со второй полки». А он мне: «Погоди, сейчас у лабухов нашу закажу, пионерлагерную». Жизни ведь никакой не стало, – пожаловался он мне и вновь искоса одни глазом посмотрел на Владимира Высоцкого.

– Тяжела и неказиста жизнь советского артиста, – понимающе кивнул я и, обращаясь к Видову, Прыгунову и Крамарову, сказал, – товарищи актёры, попрошу пройти в кабинет на читку сценария. Напоминаю, что время - это новенькие рубли, десятки и двадцатьпятки. Прошу.

– Тут такое дело, – промямлил Лев Прыгунов, – это наш хороший друг - Владимир Высоцкий. Я с ним снимался в «Увольнении на берег».

– Знаю, смотрел, отличное кино, – улыбнулся я и задумчиво произнёс, – Высоцкий? Высоцкий? Если я не ошибаюсь, то вы играли матроса, который напильником точил якорь, чтобы тот лучше входил в воду. Я угадал?

– Я там ещё и палубу драил, – хриплым голосом поддакнул Владимир Семёнович.

– Слушай, Феллини, – вновь затараторил Савелий Крамаров, – мы в фильме появляемся в пятом эпизоде. Вот, – актёр ткнул пальцем в предварительный сценарий, – на блатхате под музыку Элвиса Пресли танцуют: Федя Косой, Ванька Кот и две смазливые девчонки, а их кореш Наум разливает по стаканам лимонад. Ха-ха. Федя Косой - это, стало быть, я. Ванька Кот или агент КГБ под прикрытием Иван Андреевич Крылов - это у нас Лёвка Прыгунов, так? Девочки у нас из массовки, а кто играет спекулянта валютой Наума? Зачем брать кого-то из массовки, когда есть готовый актёр? Между прочим, из театра на Таганке, – Крамаров хлопнул Высоцкого по плечу.

– Спекулянта по кличке Наум сыграет кто-нибудь из самбистов-каскадёров, – ответил я. – Потому что в 13-ом эпизоде, когда оперативники берут банду вора-рецидивиста Кумарина, Наум единственный кто спасается бегством. А спасется он, потому что владеет приёмами русской народной борьбы по названию буза. Подними ладонь на уровень плеча, – сказал я Савелию Крамарову и, отдав бумаги со сценарием Нонне, сделал маленький шаг назад.

Из кабинета тут же высунулись любопытные лица остальных актёров будущего детектива. Савелий Викторович криво усмехнулся, крякнул и приподнял ладонь чуть выше собственного плеча. Конечно, японским каратэ я занимался исключительно ради расширения кругозора, но благодаря врождённой хорошей растяжке кое-какими ударами овладел вполне профессионально. Кстати, у моего теперешнего тела растяжка была ничуть не хуже. И способность махать ногами я уже проверял дома, делая по утрам зарядку. Поэтому после резкого выкрика: «кия!» моя пятка хлестко и без членовредительства шлёпнула по ладони актёра. Удар мог бы выйти и сильнее, но я намерено выбрал безопасную дистанцию.

– Ооо! – выдохнули невольные зрители небольшого представления.

– Есть ещё порох в пороховницах, – захохотал я. – Вулкан погас, но дым ещё идёт! Ха-ха. Значит, предлагаете мне взять актёра с Таганки?

– Да ладно, не надо, – тяжело вздохнул Владимир Высоцкий, – я так махать ногами не смогу.

– Допустим, махать будет каскадёр, – пролепетал я, ломая голову, брать Владимира Семёновича или не брать: «Сейчас не возьму, а потом в разных актёрских байках будут вспоминать, как режиссёр Нахамчук по прозвищу Феллини зажимал и душил великого советского барда и поэта. Да и сам товарищ Высоцкий на встрече со зрителями будет рассказывать историю о том, как его не взяли в одно знаменитое кино из-за неправильных ног». – Хорошо, роль Наума твоя, – я протянул руку Владимиру Высоцкому, а когда он её пожал, добавил, – но у нас на съёмках сухой закон. После с устатку не возбраняется, непосредственно до и во время съёмочного процесса алкоголь вне закона.

– Согласен, – кивнул будущий кумир миллионов.

– Товарищ режиссёр, скажите, в конце-то концов, кто в нашем детективе преступник? – почти хором заголосили актёры, когда я вошёл в кабинет. – Где заключительный 25-ый эпизод?

– Молодцы! – гаркнул я. – Молодцы, что прочитали весь сценарий, а не только свои эпизоды. Рассаживайтесь кто где может, сейчас не это самое главное, – сказал я и, уступив кресло Нонне, присел на подоконник. – Если я скажу, кто преступник, то вы мне подсознательно испортите кино. Ибо настоящий детектив - это ребус, который интересно разгадывать. И загадка должна открываться в самом финале, как в романе Агаты Кристи «Десять негритят».

– Интересно, а где этот роман можно почитать? – заинтересовался Евгений Леонов.

– Не знаю, я читал, когда служил в Германии, – соврал я, так как моего армейского друга в кабинете не было, в эти минуты Генка спустился во второй павильон, где должны были сегодня смонтировать стены киношного отделения милиции. – Товарищи, хватит шуметь! – прикрикнул я, из-за начавшегося шума и гама. – Давайте знакомиться с вашими персонажами. Леонид Фёдорович, вы - начальник уголовного розыска, с вас и начнём.

«Не кино, а россыпь звёзд», – улыбнулся я про себя, когда Леонид Быков, громко кашлянул и начал читать первую страницу сценария:

– Всем здравствуйте. Я - начальник уголовного розыска подполковник Юрий Александрович Петренко, подчинённые между собой называют Саныч. Бывший фронтовик, служил во фронтовой разведке, имею боевые награды. После войны несколько лет занимался автогонками, играю на гитаре. Женат, двое детей.

– Маловато настругал! – выкрикнул актёр Станислав Чекан.

– Мне хватает, – под хохот собравшихся артистов буркнул Леонид Фёдорович.

«Вот и отлично, первый шаг к фильму «В бой идут одни старики» сделан, – подумал я. – Иначе после череды комичных персонажей играть роль капитана Титаренко долго не разрешат. Помнится, как-то Петра Алейникова сняли в роли Александра Пушкина. Так народ в зале, видя великого русского поэта на экране, сразу же начинал хохотать. Я помню чудное мгновенье, ха-ха-ха».

– Товарищи, давайте потом разберёмся с проблемами демографии! – прикрикнул я на актёров, которые стали предлагать добавить подполковнику Петренко ещё парочку детей. – Дальше у нас на очереди капитан Ларин. Поехали.

Высокий и фактурный Александр Пороховщиков, который ещё секунду назад выглядел уверенным плейбоем, вдруг среди окружающих его звёзд кино заметно задёргался и разволновался. «Ну, ё-моё, соберись тряпка! – мысленно гаркнул я на актёра. – Сейчас снимешься, и новые роли хлынут как из рога изобилия».

– Здравствуйте, – после пятисекундной паузы выдавил Пороховщиков, – я - капитан милиции, старший оперуполномоченный Андрей Васильевич Ларин. Кандидат в мастера спорта по боксу и самбо. В данный момент холост, разведён, детей не имею.

– Хорошо, – кивнул я. – Почему развёлся, какие у твоего героя недостатки?

– Так тут не написано, – буркнул Александр Пороховщиков, чем вызвал гром хохота.

– Чудак человек, – похлопал его по плечу Евгений Леонов, – так в этом и заключается работа актёра - придумать своего героя. Кто он? Что он? О чём мечтает? Чего боится? Какое у него было детство, где учился? Используй собственный опыт, и тогда каждый человек в кинозале поверит, что твой капитан Ларин - это не выдумка сценариста.

– Всё нормально, пусть Александр подумает ещё, – улыбнулся я и вспомнил, что Нонна меня предупреждала, что Пороховщиков может зажаться и не вытащить роль.

«Ничего, ничего, расшевелим. Не за красивые же глаза Александр Шалвович стал народным артистом России?» – подумал я и тут в кабинет буквально ворвался Генка Петров и, протиснувшись к окну, на подоконнике которого я сидел, сделав большие и испуганные глаза, зашептал:

– Тебя срочно вызывает Илья Николаевич. В общем, «копает под тебя» кто-то из наших великих режиссёров.

– Разберёмся, – проворчал я. – Что у нас происходит в павильоне?

– Сегодня рабочие закончат сборку, но требуют ящик коньяка за старательность.

– Не проблема, скажи дяде Йосе, пусть купит, – буркнул я и, встав с подоконника, обратился ко всем актёрам. – Товарищи звёзды советского кино, меня вызывает директор киностудии, поэтому за старшего остаётся Леонид Фёдорович Быков. Следующие у нас по списку идут: старший лейтенант милиции, оперуполномоченный Володя Казанцев - актёр Олег Видов. Лейтенант милиции Слава Волков - актёр Евгений Стеблов. Криминалист Ольга Ушакова - актриса Ирина Губанова. И следователь прокуратуры Настя Абдулова - актриса Нонна Новосядлова. Продолжайте пока без меня.

***

– Что у тебя там происходит? – пренебрежительно произнёс Илья Киселёв, не предложив мне ни присесть, не выпить ни кофе и ни какао с чаем, когда я появился на пороге директорского кабинета.

– Идёт нормальный рабочий процесс, – ответил я и сам уселся за стол директора «Ленфильма».

– Где кинопробы?! – взревел Илья Николаевич и грохнул кулаком по столешнице. – Где нормальный сценарий?! – второй кулак директора опустился примерно на то же самое место. – Ты хоть знаешь, что в последних числах июля из обкома приедут смотреть черновой материал? Кто-то из наших уже успел туда наверх кляузу накалякать, – устало пробормотал он.

– Может по кофейку? – улыбнулся я.

– Какой кофе?! Где кинопробы?! Где сценарий?! Что это за х…ня?! – Илья Киселёв швырнул на стол старый вариант моего сценария, где было множество ошибок, опечаток, среди которых милиция иногда вдруг становилась полицией, а ещё там не хватало некоторых диалогов.

Я лично этот замызганный экземпляр выбросил в корзину. Каким образом эти бумаги попали в руки нашего нервного директора, оставалось только гадать. Кому же я дорогу перешёл? Кому наступил на больную мозоль? У кого отобрал последний кусок хлеба? На мэтров Григория Козинцева и Иосифа Хейфица думать не хотелось.

– Нет, в целом, конечно, неплохо, только нет последнего эпизода, не ясно кто преступник, – немного успокоившись, сказал директор. – Что мы покажем в конце июля? Я из-за тебя лишаться партбилета не хочу. Ну, что ты всё улыбаешься, как Дунька Распердяева?! – товарищ Киселёв опять грохнул кулаком по столу.

– А давайте перенесём показ чернового материала на 8 августа, – предложил я. – С 1-го по 7-е у нас ведь ленинградский Всесоюзный кинофестиваль. Позвоните в Смольный, скажите, что в последних числах июля все заняты на подготовке к фестивалю.

– И что это изменит?

– Много чего. Во-первых, в моём детективе всего 25 3-минутных эпизодов, – я зажал большой палец. – Во-вторых, если работать в режиме: утром и днём съёмка, вечером обработка исходных киноплёнок, на следующий день монтажёр сам из исходников вырезает хорошие планы, а вечером уже со мной склеивает черновой эпизод, то мы получим к 5-ому августа готовый черновой монтаж всего фильма. Начнём снимать 10-го июля, 3-го или 4-го августа закончим.

– Хочешь сделать кино за 30 дней? – опешил Илья Николаевич.

– Черновой вариант - да, чистовой с нормальным звуком к сентябрю, – улыбнулся я. – Есть только одно большое «НО», лишь бы актёры меня не подвели. Не люблю, когда на площадке пьяный артист изо всех сил делает вид, что трезв. А что касается погоды, то это меня не пугает. Небольшой моросящий дождь для детектива даже лучше.

– А если твой актёр где-то ещё параллельно снимается и не сможет приехать в нужный день?

– Значит не судьба, его слова отдадим исполнителю из массовки, и чуть-чуть перестроим сцену. Кто не успел, то опоздал, – я встал из-за стола. – Извините, Илья Николаевич, мне работать надо.

– Где кинопробы? – устало, произнёс он.

– Сейчас после обсуждения главных героев и героев второго плана мы все идём в костюмерный цех, сделаем там шикарные фотопробы, а остальное будет потом когда-нибудь.

– Стой! – рявкнул Илья Николаевич, притормозив меня в дверях. – Кто украл картину?

– Американский шпион, которого тайно забросили в Ленинград враги, чтобы он съел всю советскую колбасу и испортил всю советскую туалетную бумагу. Как вам такой поворот? – усмехнулся я.

– Балабол, – отмахнулся директор киностудии.

Глава 8

В кинопавильоне №2, куда я заглянул после содержательного разговора с директором всего этого беспокойного киношного хозяйства, дела на самом деле двигались к финалу. Оставалось только покрыть стены из деревоплиты серой шпаклёвкой, и можно было заносить мебель из мебельного цеха. Дежурка и «обезьянник» вообще получились как настоящие, любо дорого посидеть. Поэтому бригадир рабочих-универсалов, как официально назывались парни, труд которых использовался по самому разному профилю, с гордостью мне показывал дело рук своих подчинённых.

– Это кабинет, гражданина начальника, – сказал он, когда мы вошли в комнату, похожую на квадрат.

– Нормально, – кивнул я. – Здесь поставим шкаф, где разместим кубки, медали и грамоты. Тут стол, на этой стене повесим портрет.

– Никиты Сергеевича? – заинтересовался бригадир.

– Нет, Феликса Эдмундовича, – буркнул я, при этом подумав, что портреты Никиты Хрущёва очень скоро будут снимать абсолютно везде, и что характерно не в кино.

– Четвёртая стена крепится и сверху, и снизу большими болтами, но дверьми лучше не хлопать, конструкция может не устоять, – проинструктировал меня деловой дядька.

– Точно. Разболтаются болты, и пойдёт жизнь от балды, – пробубнил я себе под нос. – Пошли смотреть кабинет криминалистов. Здесь всё ясно, как божий день.

Мы тут же переместились в другое помещение, которое в данный момент ничем не отличалось от своего собрата. Поэтому я, немного покрутившись на месте, пробормотал:

– По центру установим лабораторный стол с полками. И расставим на нём разные колбы, пробирки и баночки с реактивами. Тут встанет шкаф с вытяжкой, тут центрифуга, на эту стену повесим портрет.

– Товарища Хрущева?

– Можно и Хрущева, но лучше Менделеева. Химия - это наше всё. Пошли дальше, – махнул я рукой.

«Коридор какой-то невыразительный, неживой, – подумал я, пока мы топали в кабинет оперативников, – придётся задействовать реальные коридоры «Ленфильма». Да и здесь все стены нужно будет украсить наглядной агитацией. Например, плакатами: «Ты - написал чистосердечное признание?» или «Болтун - находка для эстрады» и «Сегодня пьян и завтра пьян, а в результате по посадкам сорван план». И ещё что-нибудь о правилах дорожного движения. Что-нибудь такое: «Соблюдай дистанцию, а то поцелуемся». Хотя у нас цензура без чувства юмора, лучше повесить графики раскрываемости преступлений: и бессмысленно, и полезно».

– Ой, ёёё? – крякнул я, когда мы вошли в кабинет оперов, так как в лицевую стену товарищи строители вместо стандартного большого окна впендюрили окно с балконной дверью. – Это кто же до такого додумался? Вы бы ещё сюда панорамное окно с видом на Нью-Йорк пришпандорили. Капитан Ларин откидывает полог, а там сияет огнями неоновой рекламы Бродвей.

– А я может быть, в милиции за всю жизнь никогда не был, – обиделся бригадир. – Что теперь, переделывать?

– Зачем переделывать? – прошипел я, стараясь изо всех сил в голос не заржать. – Тащи топор, я сейчас сам эту стену на щепки разнесу. Кто у меня сегодня хотел ящик коньяка за перевыполнение пятилетнего плана?!

На этих словах в кабинет оперативных работников милиции заглянули любопытные лица рабочих-универсалов.

– Значит так! – рявкнул я на работяг. – За эти художества, за этот импрессионизм на рабочем месте, коньяк незаметно превращается в один очень слабоалкогольный напиток, в кефир. Где топор? Где топорище и колун?! – прокричал я и в поисках какой-нибудь монтировки или ещё какой-нибудь мощной железяки ринулся из кабинета оперов в коридор, где лежали разные инструменты.

Перепугавшийся бригадир рванул следом и как правильный хороший начальник запричитал:

– Слушай, Феллини, не дури. Зачем же в щепки ломать? Ребята честно отпахали. Мы стенку и подоконник немного нарастим, зашпаклюем, и никто ничего не заметит. Да постой ты! – гаркнул он, когда я схватил двумя руками тяжёлую кувалду.

«Ладно, пошутили, пошумели и хватит, – улыбнулся я про себя. – Парни на самом деле поработали на совесть. Но спектакль нужно доиграть до конца, чтоб в следующий раз головой соображали, а не другим местом».

– Хорошо, ломать стенку не буду, – я опустил «стальной ударный инструмент» на пол. – Значит, шпаклевать стены будете тоже вы?

– Ясное дело, мы же универсалы, – пробурчал бригадир.

– Тогда, чтоб к 8-у июля закончили шпаклёвку, шалопаи, – я погрозил кулаком всей бригаде.

– А коньяк? – спросил меня кто-то из-за спин «горестроителей».

– Выдам три бутылки, остальное пол литражу получите кефиром, – ответил я. – И, кстати, балконную дверь можно не заделывать. Мы её на съёмках длинной шторой завесим. Вот так, товарищи Сизифы.

***

«Владимир Высоцкий без гитары - это всё равно, что брачная ночь без невесты», - улыбнулся я, когда вошёл в собственный кабинет. Актёры, по всей видимости, уже обсудили сотрудников правоохранительных органов и сейчас они пили кофе и слушали, как Владимир Семёнович своим хриплым баритоном ведёт сказ про того, кто с нею раньше был.

Но тот, кто раньше с нею был,

Меня, как видно, не забыл,

И как-то в осень, и как-то в осень

Иду с дружком, гляжу - стоят.

Они стояли молча в ряд,

Они стояли молча в ряд -

Их было восемь.

Высоцкий допел куплет, краем глаза заметил моё появление и, дважды рубанув по струнам, сказал:

– Товарищ режиссёр, у нас в 13-ом эпизоде идёт задержание банды вора-рецидивиста Кумарина. Сначала камера показывает, как мы, воры и бандиты, сидим в хате и выпиваем. А давайте я там спою?

– Ну, не знаю, – протянул я, хотя идея мне сразу понравилась, так как песня Высоцкого привносила в эпизод дополнительный драматизм.

Я моментально представил, как сначала зритель прослушает пару хороших куплетов песни, проникнется к ворам некой симпатией и уважением, а потом, когда мои опера начнут с бандитами драться, в душе человека, пришедшего в кинозал, возникнет самый настоящий эмоциональный всплеск. Случится то, ради чего люди слушают сказки, читают книги и смотрят кино.

– Феллини, это же гениально! – загудел актёр Станислав Чекан, который в моём детективе играл роль авторитетного вора Владимира Кумарина, по кличке Кум. – Ты только представь: стол, закуска, грибочки, лучок, банка самогона, тут мужики из моей банды сидят, пригорюнились, тут девочки присели, призадумались. А тут Володя поёт: «И тот, кто раньше с нею был, он мне грубил, он мне грозил». А я такой хлобысь рукой по столу. Выпил стакан, встал и толкнул твой монолог про воровскую жизнь о том, что власть над простым народом глумиться, обманывает его, обирает, рвёт из него последние жилы и при каждом удобном случае втаптывает в грязь, и только мы, воры, живём как свободные люди. Мне кажется - это гениально.

– Стас, это очень сильно! – тут же поддакнул Евгений Леонов. – Вот так, Феллини, и надо снимать. Вот это и есть настоящее кино.

– Я могу ещё что-нибудь исполнить, – моментально предложил Владимир Высоцкий. – У меня вообще много песен.

– Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг - а так, – неожиданно для себя произнёс я и быстро прикусил язык. – Владимир Семёнович, оставляем эту песню, которую вы сейчас исполняли. Она годится. И вот ещё что. Заменим твоему персонажу кличку. Наум - не то и не сё. С этого дня в сценарии появляется спекулянт валютой по прозвищу Паганини.

– Почему Паганини? – почему-то возмутился Савелий Крамаров.

– Как-то раз, Сава, этому итальянскому скрипачу враги порвали струны, и он сыграл на одной струне так, что никто в зале не заметил, – хмыкнул я. – Вот и наш Паганини после какой-то драки, когда на его гитаре осталась одна струна тоже сбацал: «Пошёл ты лесом дорогой».

– Ха-ха-ха! – дружно захохотала вся компания актёров.

– А что? Вор Паганини - звучит, – улыбнулся Владимир Семёнович Высоцкий.

– Хватит, товарищи! – я хлопнул три раза в ладоши. – Поехали дальше. Марианна Вертинская, пожалуйста.

– Здравствуйте, – поздоровалась старшая из сестёр Вертинских, – я, Анна Казанцева, старшая сестра оперативника «Казановы», преподаю немецкий и английский в Университете и одновременно пишу диссертацию по Германским языкам. По сюжету у меня завязываются романтические отношения с капитаном Лариным. – Марианна с сомнением покосилась на Александра Пороховщикова. – Этот момент мне не совсем понятен. Неужели интеллигентная девушка с широким кругозором не могла найти себе кого-нибудь из преподавателей или из представителей творческих профессий?

– Интересный вопрос? – кивнул я. – В принципе симпатия и романтические отношения на короткий срок могу возникнуть спонтанно, где угодно и с кем угодно. А вот почему возникают более серьёзные отношения? Кто мне ответит?

– А чёрт его знает, – пробурчал Евгений Леонов. – Встретились на гастролях, выпили кофе, потянуло друг к другу. А потом не успели и глазом моргнуть, как появились дети. Всё, понимаешь, деваться некуда, живи и радуйся.

– Браки совершаются на небесах, – добавила Анастасия Вертинская, наверное, вспомнив своих знаменитых родителей.

– Не думаю, что на небесах есть ЗАГС, – я с сомнением покачал головой. – Но Бог или Творец всего сущего, как кому угодно, если он есть, наверняка на ближайшие годы прописал некий сценарный план, схематичную канву событий. Следовательно любовь - это способность почувствовать этот божественный план и сыграть в нём свою роль. Встретить своего человека и прожить с этим своим человеком и в горе, и в радости столько серий, сколько прописано в сценарии.

– И нельзя эту роль поменять? – спросил Пороховщиков.

– Можно, – буркнул я, – в американских сериалах есть такая практика: вводят в картину маленького персонажа на две или три серии. Потом смотрят, как на него реагирует публика. Если он цепляет зрителя, то актёру дописывают ещё роль, добавляют диалогов и экранного времени. Но бывает и наоборот - одного из главных героев убивают как можно скорее. С глаз долой из сериала вон. Я думаю, Творец поступает так же.

– А если, допустим, Творец не прав? – возмутился Высоцкий. – Я, конечно, атеист, ну мало ли.

– Бог - не фраер, – ухмыльнулся я. – Поверьте мне, он такие сценарные ходы заворачивает, что лучшие из лучших мастеров печатного слова нервно курят в сторонке. Вот у меня сейчас такое предчувствие, что один из нас женится на звезде французского кино. Каков сюжетец?

– Фантастика, – проворчал Лев Прыгунов, – ерунда.

– А на ком женится-то? – пискнул Евгений Стеблов.

– На Брижит Бардо, когда ей стукнет 60, – пробурчал я, под дружный гогот актёров и актрис. – Поэтому, Марианна, – я посмотрел на Вертинскую старшую, – если автор написал в сценарии, что у твоей Анны Казанцевой завязываются романтически отношения с капитаном Лариным, то так тому и быть. И лучше поискать то, что вас объединяет, чем ждать принца на белом коне. Товарищи дорогие! – я захлопал в ладоши, чтобы прекратился галдеж, и гадание - кто на какой французской кинозвезде женится. – Предлагаю сейчас пообедать. А после у нас на очереди: директор музея Наталья Суркова – актриса Людмила Гурченко. Научный сотрудник и экскурсовод Майя Добрынина – актриса Елена Добронравова. Реставратор Геннадий Маслов – актёр Евгений Леонов, и ещё один реставратор Сергей Дьячков – актёр Георгий Штиль. Старший научный сотрудник, археолог Павел Гурьев – актёр Алексей Кожевников, научный сотрудник и экскурсовод Маргарита Фомичёва – актриса Анастасия Вертинская. Спекулянт и коллекционер икон Виктор Ситников – актёр Игорь Горбачёв, а так же иностранный турист и коллекционер картин Питер Баткин – актёр Игорь Дмитриев. Затем у нас поход в костюмерный цех на фотопробы. Актёров, которые играют в фильме воров, спекулянтов и фарцовщиков будем обсуждать в спортзале.

– В каком спортзале? – спросили меня сразу несколько человек.

– А когда поход на экскурсию в ресторан «Нева»? – заинтересовался Лев Прыгунов.

– Спокойно, – хохотнул я, – наш коньяк, вино и лимонад никто без нас не выпьет. Закуски тоже не пострадают. И в спортзал поедут только те, кто задействован в разных потасовках и драках. Мы там познакомимся с постановщиком трюков Александром Массарским. И я ещё посмотрю, кто из вас на что способен.

– Форму и перчатки дадут? – спросил боксёр разрядник Пороховщиков.

– Считай, что уже дали, – кивнул я.

***

Странное дело, но в маленьком спортзальчике, который находился в Аптекарском проспекте, нас уже ждали. Обычно бывает наоборот: приехал, поздоровался, удивился, поскандалил, и лишь дали пройти. К тому моменту, как нашу киношную делегацию встретил каскадёр Массарский, широкоплечий мужчина с волевым круглым лицом, число актёров заметно порядело. На дикий и грубый мордобой отказались смотреть: Игорь Дмитриев, Игорь Горбачёв, Алексей Кожевников и вся женская половина нашего актёрского ансамбля, которая предпочла перед походом в ресторан отдохнуть и привести себя в надлежащий для культурного отдыха вид.

– Кто из вас режиссёр? – спросил каскадёр, пожав первым делом руку Леониду Быкову.

– Потом приедет, – соврал Леонид Фёдорович, – показывайте, как надо драться, а то у нас мало времени.

– Финансовые условия обговорим чуть позже, – добавил дядя Йося Шурухт, проходя в зал, где кроме самодельного татами, по углам стояли снаряды для занятия гимнастикой.

Я же, войдя в помещение, сначала окинул взглядом группу парней, которые под руководством Александра Массарского занимались дзюдо и самбо. Именно этим парням предстояло сыграть роли рядовых бандитов, именно они должны были на общих планах бегать, прыгать, драться и красиво кинематографично падать.

– Как тебе подручные? – спросил я у Станислава Чекана.

– Нормально, усы подклеим, наколки нарисуем, – кивнул актёр. – У меня тут в сценарии запланирована драка со старшим лейтенантом Казанцевым, когда я из «малины» ухожу огородами. Я же вашего Видова зашибу.

– Драться будем строго по сценарию: удар, блок, падение, со спины кувыркаться будут подготовленные спортсмены, – ухмыльнулся я.

– Так что, начинаем? – спросил бригадир первых советских каскадёров, который тоже куда-то спешил. – Странный у вас какой-то режиссёр, задумал какой-то кипишь-микишь, актёры на месте, а его нет.

– Начинай Александр Самойлович, – распорядился высокий и представительный Чекан. – В 13-ом эпизоде у меня бой на кулаках с этим белобрысым пареньком. – Станислав Юлианович показал на Олега Видова. – Значит, я ухожу задами, перескакиваю через забор, и тут меня встречает опер, который сидел в засаде.

– На сколько секунд драка? – поинтересовался Массарский.

– Секунд на 20, – пожал могучими плечами актёр.

– Толя, иди ко мне, – засуетился бригадир каскадёров. – Я, значит, преступник, выбегаю на дорогу, а ты меня бьёшь из-за спины, так как прятался в засаде. Потом я падаю, ты ко мне подходишь, а я хлоп по колену ногой, и набрасываюсь на тебя, и начинаю душить. Давай-давай, работаем.

– Феллини, а я догадался - кто преступник, – зашептал мне на ухо Евгений Леонов, когда на татами Массарский и его ученик стали разыгрывать сценку больше похожую на схватку двух алкашей за бутылку пива около общественной бани. – Я - этот преступник, то есть мой реставратор Гена Маслов. Я ведь по сценарию влюблён в героиню Лены Добронравовой, предлагаю ей уехать в Одессу, где мой друг обещает место главного инженера мебельной фабрики. А она мечтает переехать в Москву. Мне деньги нужны для кооперативной квартиры.

– Ну и что? – хмыкнул я и улыбнулся, так как на борцовском помосте каскадёры потешно катались из стороны в сторону. – Директрисе музея тоже деньги нужны. Она с мужем стоит в очереди на машину - это раз. Второй реставратор, которого играет Гера Штиль, имеет картёжный долг - это два. Археолог в исполнении Кожевникова ухаживает за молоденькой Настей Вертинской. И ему деньги нужны, чтобы устроить своё личное счастье. А Вертинская могла своим бывшим однокурсникам проболтаться, что во время создания новой выставки на полчаса будет отключена сигнализация. Кстати, у вашей зазнобы Добронравовой сосед по коммуналке отсидел, правда по политической статье. Но вдруг у него злость на советскую власть проснулась?

– То есть мы все под подозрением? – тяжело вздохнул Леонов.

– Все, – кивнул я, но вздохнул с облегчением, так как каскадёры закончили свой номер боевой самодеятельности.

– Ну, как, Стас, годится? – с гордостью спросил у актёра Чекана бригадир каскадёрской группы.

– Нормально! – громко высказался я. – Мне понравилось. Разрешите представиться, Феллини, режиссёр этого самого кипиша-микиша.

Я вышел на борцовское татами и пожал руку товарищу Александру Массарскому, который ещё прославится работой в «Белом солнце пустыни», в «Стрелах Робин Гуда», в «Золотой мине» и во многих других отечественных кинокартинах.

– Родственник что ли? – хмыкнул бригадир каскадёров.

– Как и все, сын своего отца, – протараторил я. – Поединок получился хороший, но мы будем снимать чуть-чуть другое кино.

Затем я подтащил к краю самодельного татами гимнастический подкидной мостик, выбрал из молодых каскадёров самого крепкого парня и дал ему в руки большую боксёрскую подушку.

– Встань на маты в трёх метрах от мостика, – попросил я паренька под тихие шёпотки своих актёров. – Подушку держи перед грудью.

– Хотите с разбегу боднуть меня головой? – усмехнулся смышлёный ученик Массарского, чем вызвал смех остальных молодых и крепких спортсменов.

– Я разве бык, чтобы бодать? Держи крепче, герой Шипки! – хохотнул я и отбежал к самой стенке спортзала.

«Ну, родной, не обделайся у всех на виду», - пробурчал я про себя и резво рванул, как на пожар. Сначала в зале раздалась барабанная дробь от топота моих ног по паркету, затем громкий хлопок от соприкосновения ступней с деревянной поверхностью откидного мостика. И наконец, в стремительном и молниеносном полёте я громко закричал: «кияя!» и со всей силы шибанул двумя ногами по боксёрской подушке.

– Б…! – выкрикнул каскадёр и, отлетев вместе с подушкой на три метра назад, вполне профессионально брякнулся на спину.

И тут же раздались аплодисменты моего актёрского ансамбля.

– Вот так, товарищи каскадёры, мы и будем работать, – сказал я, поднявшись с татами.

– А это сейчас что такое было? – почесал мощный затылок Александр Массарский.

– Можно назвать и японским каратэ, – улыбнулся я, - но, по сути, это обычное боевое самбо или если угодно рукопашный бой, основанный на русской народной боевой забаве - буза. За работу товарищи. У меня ещё много интересных задумок.

Глава 9

– Феллини, друг! Дай я тебя обниму! – закричал Эдуард Хиль, как только наша компания актёров и актрис вошла в фойе ресторана «Нева».

– Здравствуй, Эдик, – пробурчал я и подумал: «Развод на запись новых песен начался. Ну, дядя Йося, всё просчитал, прохиндей от искусства. Вот не сойти мне с этого места, сейчас Эдуард полезет с комплиментами к Нонне, а потом вдруг поинтересуется - когда мы будем писать новый миньон?».

– Нонночка, выглядишь великолепно! – выкрикнул певец и поцеловал руку немного раскрасневшейся девушке.

– Спасибо, Эдик, – смутилась актриса.

Но тут в фойе ресторана вошёл Савелий Крамаров, который спорил о чём-то с Владимиром Высоцким и Львом Прыгуновым. И Эдуард Хиль, сделав большие глаза, гаркнул:

– Федя! Косой! Дай я тебя обниму! Я сейчас из Минска с гастролей приехал, дал двенадцать концертов за три дня, так народ в зале пищал, но требовал «нашу пионерлагерную»! Оказывается, весь Минск нашу короткометражку смотрит.

– Москва тоже смотрит, – проворчал Крамаров. – На улицу выйти нельзя. Понимаешь, Эдуард, жизни ведь никакой не стало.

– У нас на Таганку тоже билеты не достать, – ревниво буркнул Высоцкий.

– Да-да, – закивал головой Хиль, – Таганка, все ночи полные огня. Сава, – певец схватил за руку Савелия Крамарова, – хоть ты скажи этому узурпатору, – кивнул он в мою сторону, – что пора писать новую пластинку. Народ ждёт новых песен, которые строить и жить помогают.

– А я с этим узурпатором больше не разговариваю, – заворчал Крамаров. – Сейчас в спортзале договорились побоксировать вполсилы. А он как даст без предупреждения в бок. Я теперь вообще сниматься не буду.

– Я и ударил вполсилы, – виновато буркнул я. – Просто после Пороховщикова чуть-чуть не рассчитал. И вообще, хватит ныть. Рёбра целы, остальное до съёмок заживёт.

– Молодцы, что договорились! – к нам спустился из зала довольный собой дядя Йося Шурухт. – Сегодня у нас 4-е июля, значит 8-го добро пожаловать в «Дом радио», я уже договорился. Так же сделаем четыре песни: «Вода-вода» и ещё что-нибудь.

– Аха, «Вода-вода», – прорычал я, загибая пальцы, – «Земля в иллюминаторе», «Небо в клеточку, друзья в полосочку» и мани, мани, мани, маст би фани ин зэ рич мэнз уёрлд!

– А мани - это у нас что? – почесал затылок дядя Йося.

– Мани - это свободно конвертируемая валюта, – рыкнул я и, взяв под руку Нонну, пошёл в зал ресторана, где уже были накрыты столы.

Конечно, спустя примерно два часа, пока шёл весёлый банкет, я поддался настырным уговорам дяди Йоси. Да, денег от фирмы «Мелодия» в своём кармане я пока не ощущал. Но сотрудничество с этим монополистом советского музыкального рынка, давала мне несколько неоспоримых бонусов. Во-первых, как поэт-песенник я получал официальный признанный цензурой статус. Во-вторых, в новый миньон можно было вставить две песни из своих же «Тайн следствия». Чем это не реклама детективу? И в-третьих, Нонна уже настроилась на бурную гастрольную деятельность, поэтому репертуар популярных песен следовало постепенно расширять.

– Итак, какие песни попадут на пластинку? – спросил дядя Йося Шурухт, вытащив записную книжку.

В этот момент наш длинный стол, который стоял в отдельной нише, опустел, так как актёры решили немного потанцевать.

– Хиль споёт «Вода, вода, кругом вода», – кивнул я. – Затем запишем «Позови меня с собой».

– Нонночка споёт? – хмыкнул Шурухт.

– Нет, Алла Пугачёва, – буркнул я и, увидев вытянутое лицо дядя Йоси, добавил, – шутка. Петь будет Маша Распутина.

– Юмор у тебя, Феллини, стал ещё ниже ватерлинии, – заворчал он. – Ты ещё придумай какого-нибудь несуществующего Андрея Разина и …

– И Веру Брежневу, – помог я раскрыться богатой фантазии своего дальнего родственника.

Однако услышав фамилию члена ЦК, дядя Йося мгновенно переменился в лице и, двинув локтем меня по руке, тихо прошипел:

– Запомни, Феллини, в нашей стране хорошо шутит тот, кто не шутить про ЦК КПСС. Поехали дальше. Какая будет третья песня?

– Песня гонщиков. Я думаю, что Нонна и Эдик Хиль споют её дуэтом. Но сделаем композицию не в бардовской манере, как исполняет Леонид Фёдорович Быков, а в танцевальном стиле диско. Туц, тац, туц, тац, туц, тац. В общем, молодёжи понравится.

– Диско-диско, – криво усмехнулся дядя Йося Шурухт, – и чего только люди не придумают. А стиль копья или ядра есть? Или метательной гранаты? Ха-ха. Ладно, пусть будет диско. Какая у нас четвёртая вещь?

– Пока не знаю, – пожал я плечами, встав из-за стола, потому что музыканты в ресторане заиграли медленную композицию, и оставлять в такой момент Нонну одну на танцполе мне не позволила вполне естественная ревность.

«Что же мне придумать ещё? – медленно соображал я, пока пробирался к танцующим парочкам. – Была идея запустить в массы «Черного кота», но буквально на днях эту задорную песенку я услышал на магнитофоне у наших киношных звукорежиссёров. Михаил Танич и Юрий Саульский меня, гостя из будущего, уже опередили. Можно сказать - увели чёрного кота из-под самого носа».

– Девушка не танцует, – рыкнул я, когда какой-то подвыпивший гражданин схватил крайне недовольную Нонну за руку.

– А ты кто такой? – проревел детина, который фигурой чем-то смахивал на медведя.

И мне по толстой глумливой харе, которая крепилась к телу практически без шеи, тут же захотелось от души врезать. А потом в воспитательных целях добавить по печени и по сопатке.

– Я - твоя героически сломанная челюсть от несчастного случая на танцах, – буркнул я и, толкнув плечом в плечо детину, увёл Нонну в самый центр танцпола.

– Я так испугалась. Наши вон там, не видят, я шла к столу, а этот как схватит, – прошептала девушка, пока музыканты на эстраде играли что-то смутно знакомое из западной музыки.

– Ничего не бойся, я с тобой, – улыбнулся я. – В следующий раз кричи: «спасите, пожар». Тогда бы ты этого кабана своим меццо-сопрано вмиг довела бы до «медвежьей болезни».

Я приобнял в танце актрису, а у самого в голове крутилась только одна мысль: «Какой советский музыкальный хит явить миру? Конечно, люди этих 60-х годов мало чем отличаются от своих потомков, но кое в чём разница всё же была. Сейчас практически у всех на лицах читалась вера в светлое будущее. Мы - первые в космосе. Партия и правительство в кои-то веки затеяло масштабное гражданское строительство. Люди постепенно стали перебираться из подвалов и бараков в собственные малогабаритные квартирки. Значит завтра, будет лучше, чем вчера! А когда народ в большинстве своём видит, что быт налаживается, то появляется огромное желание жить, творить, рожать детей, писать стихи, петь самодеятельные бардовские песни. Тут всякие дебильные «муси-пуси милый мой» не пройдут».

– Ты меня не слушаешь? – спросила Нонна.

– Извини, задумался. Не знаю, какую песню подобрать для второй нашей пластинки.

– В смысле подобрать? – опешила девушка. – А у тебя их много?

– Много, только в голову лезет всякая чушь. Ты смотри? – удивлённо пролепетал я.

Потому что в этот момент музыканты сделали небольшую паузу и Савелий Крамаров, который танцевал с Настей Вертинской, снял чёрные очки и пошёл в сторону нашего стола. И вдруг к нему выстроилась целая очередь поклонников. Кто-то просто хотел его похлопать по плечу, кто-то просил автограф, а одна настырная дама прижала Саву к своей объёмной груди и оставила на щеке огромный след от красной губной помады.

– У нас на Таганке некоторые поклонницы тоже бывают слишком импульсивны, – недовольно проворчал Владимир Высоцкий, который сейчас потанцевал с Ириной Губановой и также шёл к столу. – Кстати, Феллини, будете в Москве, могу сделать вам контрамарочку.

– Спасибо, Владимир Семёнович, – улыбнулся я, – я с Нонночкой обязательно приду, когда вы поставите Гамлета. Гул затих. Я вышел на подмостки. Прислонясь к дверному косяку, я ловлю в далеком отголоске, что случится на моем веку. Спросите товарища Любимова: «А не взяться ли нам за Вильяма нашего Шекспира?».

– Кстати, Гамлета с гитарой ещё никто не играл, – захихикала Нонна и прочитала ещё одно четверостишие из стихотворения Бориса Пастернака:

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

– А это мысль, – засмеялся Высоцкий. – Давайте за это выпьем.

– Но в пределах разумного, – буркнула Губанова, которая рассталась с актёром Гурзо как раз из-за пристрастия к «зелёному змию».

– Между прочим, Крамаров совсем не пьёт, и вот результат, – кивнул я в сторону актёра, на котором опять повисла какая-то посторонняя женщина.

***

Во вторник 7-го июля по просьбе Леонида Быкова я пришёл на киностудию к 9-и часам утра. Леонид Фёдорович попросил, чтобы я свежим незамыленным взглядом посмотрел на съёмку эпизода, где Зайчик и Наташа разговаривают по телефону. Точнее немного пьяненький Зайчик говорит в трубку телефон-автомата, а Наташа отвечает ему, сидя рядом на скамейке. «Сама ситуация вроде комичная, – сказал Быков, – но нет какой-то легкости, как-то не смешно. А надо чтобы зритель хохотал, как на твоей короткометражке».

«Хохотал, хохотал, – думал я, рассматривая декорацию трёхэтажного дома, которую возвели в кинопавильоне. – Чтобы народ хохотал, диалоги должны быть острые как бритва, без постороннего словесного мусора». И пока главный оператор Сергей Василич руководил осветителями, а гримёры укладывали последние мазки тонального крема на лица Леонида Быкова и Нонны Новосядловой, я полистал сценарий. Диалог главных героев был в целом неплох, если сравнивать с тем материалом, который будут писать сценаристы сериалов в следующем веке, но до уровня Гайдая текст явно не дотягивал. Воду из него требовалось выжать, а комичного абсурда добавить.

– Что, переписал текст? – спросил через десять минут Леонид Быков.

– Переписал, – кивнул я. – Вы тут в оригинале три раза спрашиваете, хорошо ли вас слышит Наташа, а это стопроцентный брак. А у Наташи вообще все фразы унылые как у воблы вяленной.

– Молодец, – хитро улыбнулся Быков, – не зря я тебя позвал. Нонночка, держи новый текст.

Тут в павильон впорхнула Нонна в белых брючках и бежевом свитере и, взяв мои бумаги, защебетала:

– Совсем другое дело. А то в старом сценарии я была какая-то размазня. Кто молодец, что посоветовал позвать Феллини?

– Так вы сговорились? – догадался я, видя хитрые и довольные лица актёров. – Ладно, репетируйте, схожу в кафе. Василич, без меня не начинайте!

– Топай-топай, стажёр-практикант, – хохотнул главный оператор Сергей Иванов и опять стал командовать осветителями, так как по сценарию на улице была ночь, и на актёров требовалось направить точечные источники света, что довольно непросто.

А в кафе же, как всегда решались творческие вопросы глобального значения. То тут, то там обсуждались новые сплетни, и всё чаще разговор шёл о надвигающемся Первом всесоюзном кинофестивале. Кстати, до этого первого фестиваля съезд лучших работников кино проходил уже трижды: в Москве, в Киеве и в Минске, но на регулярной основе его решено было устраивать только сейчас.

– Феллини, кто получит главный приз: «Живые мёртвые», «Тишина» или наш ленфильмовский «Гамлет»? – окрикнул меня Женя Татарский, который пил кофе с Алексеем Германом и двумя неизвестными мне юными актрисами.

– Все фильмы достойны, – ответил я обтекаемо, чтобы меня не втянули в напрасный и бесполезный спор. – Но лично для меня показатель силы кинопроизведения в том, если оно будет востребовано и актуально спустя десятилетия.

– «Гамлет» вечен, – прорычал Герман. – А Григорий Козинцев - гений.

– Тогда почему на просмотр нашего «Гамлета» чуть ли не в принудительном порядке ведут школьников, половина которых в кинотеатре спит? – завёлся я. – А рядом люди штурмуют кассу на «Парижские тайны».

– Потому что твои «Парижские тайны» для средних умов, а «Гамлет» - это для избранных, – отмахнулся Алексей Герман.

– Гений тем и отличается от среднего ума, что его киноязык и его работа понятны любому человеку, – заметил я и с кружкой кофе поспешил перебраться подальше от Германа и Татарского.

Я всё ещё не мог определиться с песней для завтрашней записи. В своей голове я перебрал десятки исполнителей и ансамблей: «Верасы», «Синяя птица», «Самоцветы», Валерий Леонтьев, Юрий Антонов, но всё было не то. Нужна была песня до безобразия простая и заводная.

– Чем тебе не понравился «Гамлет»? – опять спросил Алексей Герман, усевшись напротив меня.

– Лёша, давай потом, – пробубнил я.

– А когда?

– Ну, хорошо, – сказал я, тяжело вздохнув. – Первые пять минут картины Козинцева - это какие-то волны, какой-то замок, какой-то перекидной мост. Потом мужики в чёрных балахонах о чём-то бухтят. Если не читал «Гамлета», то уже хочется взять ноги в руки и бежать.

– Ну, ты бы конечно снял лучше? – усмехнулся Герман.

– Для начала я бы поменял способ, которым Клавдий убил отца Гамлета. По пьесе он его втихаря отравил, но для кино - это убого. Кино - это не театр. У меня бы в первые пять минут на экране разыгрался бой рыцарей враждующих королевств. И в вовремя битвы Клавдий всадил бы отравленную стрелу прямо в грудь короля. Красиво, эффектно и кинематографично. И вечный бой, покой нам только сниться. – Я сжал свой мощный кулак. – Зрителя нужно «брать за грудки» с первой же секунды и не отпускать его внимание ни на минуту.

– Глупости и пошлое заигрывание с обывателем, дурновкусие, – пролепетал Алексей Герман. – Лично я всю ночь уснуть не мог, после премьеры. Такие меня переполняли эмоции.

– Как ты сказал? – я буквально подскочил на стуле. – Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна?

– Я не знаю, – буркнул Герман и, посмотрев на меня как на сумасшедшего Гамлета, отсел за свой столик.

«Почему в семнадцать лет песня немногого грустна? – допел я про себя хит конца 60-х годов, который назывался «О чём плачут гитары». – Вот что завтра буем записывать в «Доме радио». Просто, доступно, душевно, никакого принца Датского и самое главное не пошло».

***

В кинопавильоне №1 создавалось полное ощущение, что действие происходит поздно вечером или ночью. Леонид Быков, играя пьяненького гримёра Зайчика, усиленно колотил рукой по рычагу телефон-автомата и дул в трубку.

– Алло? Аллё? Ап-чи! – громко и очень натурально чихнул Леонид Фёдорович.

– Будьте здоровы, – сказал голос Нонны Новосядловой, которая оставалась в данный момент за кадром, ведь камера на крупном плане держала нашего нелепого Зайчика.

– Наташа - это вы? – широко улыбнулся Быков-Зайчик. – А это я - Зайчиков, то есть Кроликов. Ну, в общем, вы меня должны узнать, мы с вами вместе работаем в театре и живём на одной лестничной площадке.

На этих словах камера медленно отъехала от нашего гримёра и в кадр попала и Нонна-Наташа, которая сидела на скамейке.

– К сожалению, я вас очень хорошо узнала. Кто была та женщина, с которой вы сидели в ресторане? – грозно выпалила актриса.

– Я вам, Наташа, сейчас всё объясню, – пьяно засмеялся Зайчик. – Меня сначала арестовали в милицию, а там сказали, что нечего здесь просиживать штаны и послали охранять общественный порядок.

– Куда? В ресторан? – сказала Нонна-Наташа и в этот момент моя любимая актриса не выдержала и громко захохотала.

– Нет, ха-ха-ха, сначала в другое место, ха-ха-ха, – загоготал Леонид Фёдорович.

– Камера стоп! – заорал я. – Хватит, в конце концов, ржать! Что вы как дети? У нас плёнка кончается. Василич, скажи им.

– Лёня, плёнка кончается, ха-ха, – захихикал главный оператор. – Имейте совесть, ха-ха.

– Василич, ты - взрослый человек, ты-то чего хохочешь? – я погрозил оператору. – Сними на крупном плане вопрос Нонны, а остальной диалог сделаем на «общаке». Безобразие. Бондарчука на вас не хватает! Он из вас сейчас бы верёвки свил, две штуки.

– Всё, я готова, – пролепетала Нонна, сделав серьёзное лицо.

– Камера, звук, хлопушка, начали, – махнул я рукой, проклиная себя, что согласился на сегодняшнюю съёмку, так как мне требовалось готовиться к своему дебютному детективу.

– Куда послали? Сразу в ресторан? – спросила Нонна-Наташа, похлопав огромными ресницами.

– Нет, сначала в другое место, – ответил Быков-Зайчик, дважды дунув в трубку, из которой слышались гудки. – А потом уже в ресторан. Там самый большой процент …

– Кого? Незамужних женщин? – Нонна опять похлопала ресницами.

– Нет этих … правых нарушений. Давайте не будем о грустном. А вы знаете, Наташа, какая сейчас на небе Луна? – Леонид Фёдорович задрал голову к потолку кинопавильона.

– Знаю, круглая. Кто была эта женщина? – прорычала Нонна-Наташа.

– Понятия не имею, мы с ней не успели познакомиться, – Леонид Быков тяжело вздохнул. – У неё муж сидел по соседству.

– И это всё, что вы хотели мне сказать? – Нонна вскочила со скамейки и сжала свои маленькие кулачки.

– Нет, я хочу сказать, что я вас очень …. Да что же это за гудки? – Быков-Зайчик несколько раз дунул в трубку. – Почему в трубке постоянно что-то гудит?

– Потому что вам нельзя пить! – Нонна-Наташа топнула ножкой.

– Это вышло как-то стихийно.

– Спокойной ночи, товарищ Зайчиков, – сказал актриса, и решительно пошагала в подъезд.

– Я не Зайчиков, я - Кроликов, – виновато пролепетал Быков-Зайчик. – Ап-чи. То есть Кролик.

Актёр повесил трубку, посмотрел на круглую луну и, пошатываясь, вышел из телефонной будки и одновременно за пределы кадра. Затем Леонид Быков, устало плюхнулся на скамейку и скомандовал:

– Стоп, снято. Что-то, братцы, я устал. Совсем запарился.

– Тогда сейчас быстро выпили по кофейку и пишем второй технический дубль, – заворчал я. – Париться в бане, отдыхать на природе и гулять по берегу Черного моря, товарищи киносъёмщики, будем потом, когда сдадим кинокомедию в Госкино.

Я нажал кнопку на пульте, которая выключала табличку «Тихо, идёт съёмка» на входе в павильон, и буквально через секунду в помещение влетел ещё один «запаренный» товарищ, дядя Йося Шурухт:

– Феллини, срочно к директору Илье Николаевичу! – закричал он, распугивая технических работников. – Будут ругать - кайся, будут критиковать - не выступай.

– А если станут унижать, можно не вставать на колени? – пробурчал я.

– Балабол! – рявкнул Шурухт.

Глава 10

Директор «Ленфильма» Илья Киселёв родился в Каховке, в городке, основанном на месте крымскотатарской крепости Ислам-Кермен. Из-за чего каких только кровей не было намешано в нашем руководителе. И иногда в гневе Илья Николаевич напоминал цыганского барона, который сейчас схватится за нож и с криком «зарежу» бросится в бой.

– Ты посмотри, что наделал? – прорычал Киселёв, ткнув пальцем в угол кабинета, где лежал новый мешок писем.

Кстати, тот факт, что народ со всей страны слал по поводу моей короткометражки целые килограммы писем, выводил из себя не только директора киностудии, но и многих маститых режиссёров, к которым никто не писал.

– Марки хорошие есть? – спросил я, пытаясь держать постную мину на лице. – А что, вдруг что-нибудь редкое к конверту пришпандорили? У нас народ талантливый, он может всё, – я подошёл к бумажному мешку и схватил первое попавшееся письмо в руки, которое прислали из Челябинска. – Между прочим, в мире есть такие редкие экземпляры, которые из-за печатного брака были изъяты из обращения, но кое-что люди уже успели приклеить к конверту. И теперь эти раритеты стоят огромных денег.

– Отцепись от почты! – рявкнул Илья Николаевич. – Сядь! Ведёшь себя, как Дунька Распердяева.

– Почта России - жди, пока рак на горе свистнет, – пробурчал я и, вернув письмо на место, присел напротив Ильи Николаевича. – Если есть ко мне какие претензии, то я не виноват. Ничего не знаю, ничего не видел, веду здоровый образ жизни, перед сном читаю Энгельса в переводе на белорусский язык.

– Не тарахти. И без тебя голова гудит.

– И вам значит, Энгельс не зашёл?

– Не перебивай! – заорал Киселёв, стукнув кулаком по столу так, что закачалась его любимая настольная лампа.

– Я за вашу лампочку больше платить не буду, – буркнул я.

Тогда Илья Николаевич наградил меня таким взглядом, что я решил больше человека не нервировать. Директор же тяжело вздохнул, выдвинул верхний ящик стола и выложил на столешницу ещё одну телеграмму. Какого она была содержания, мне разглядеть не удалось, но подпись я прочитал моментально, так как там было напечатано: «Н. Хрущёв». «Ну, всё, допрыгался, – подумал я. – Теперь отправят в Нарьян-Мар снимать про тяжёлую жизнь оленеводов и нелёгкую судьбу ездовых собак. Дошутился, Феллини».

– Эта телеграмма пришла сегодня утром, – со скорбным лицом произнёс Илья Киселёв. ­– Сам товарищ Никита Сергеевич Хрущёв посмотрел твоё кинопроизведение, – он ещё раз тяжело вздохнул. – Теперь сам должен понимать - дело твоё табак. Готовь, эх, готовь карман шире, премию тебе выписали! Ха-ха-ха, – загоготал он. – Что, сморишь как Дунька Распердяева? Ха-ха! Госкино с твоей безделушки, которую ты состряпал за один день, напечатало полторы тысячи копий. Вот ознакомься.

Илья Николаевич вынул из бумажной папки ведомость, по которой всей съёмочной группе были начислены солидные суммы денежных вознаграждений. Всех меньше, по 700 рублей, получили звукорежиссёры и технические работники. Остальным членам группы причиталось разовое вознаграждение от тысячи рублей и более. Исполнителя главной роли Савелия Крамарова поощрили премией в две тысячи целковых. А мне как автору сценария и режиссёру постановщику выписали больше всех - две с половиной тысячи.

– Не зря мы в Москве заехали к Аджубею, – довольный своим розыгрышем произнёс товарищ Киселёв. – Теперь ты осознаёшь, что детектив, над которым ты работаешь, не должен получиться хуже короткометражки?

– Ху, – выдохнул я, и непроизвольно схватился за бок, так как в той жизни при стрессах у меня кололо именно в боку. – Считайте, что уже снято гениальное кино. Актёры - звезда на звезде, и звездой погоняет. Я ручаюсь, что мы просто порвём советский кинопрокат.

– А вот у меня есть сомнения. – Илья Николаевич открыл ещё одну бумажную папку и показал мне фотопробы моих актёров. – Это кто такой?

Директор протянул мне фотокарточку Александра Пороховщикова, который позировал в чёрной водолазке и свето-серой куртке.

– Замечательный актёр, боксёр, лучший кандидат в советском союзе на роль капитана Андрея Ларина, – хмыкнул я. – Хоть кто-то у меня в кадре будет драться без дублёра.

– Драться без дублёра, – проворчал Киселёв. – Ему 25 лет, а он нигде пока не засветился. А вдруг не потянет роль? Вдруг он просто смазливый парень?

– Не засветился? Значит, мы его засветим, – хмыкнул я. – Это жизнь, Илья Николаевич, кто-то выстреливает в раннем возрасте, кто-то в позднем, а кто-то, увы, никогда. Я за Пороховщикова ручаюсь головой.

– А сёстры Вертинские? – директор протянул мне ещё две фотографии.

На одной Марианна была в чёрных брючках, серой блузке и в белом пиджачке. На этом фото она изображала иностранную туристку из Западного Берлина. На второй фотографии, тоже чёрно-белой, Анастасия позировала в облегающем фигуру платье до колена и в коротком жакете. В реальности жакет был красный, а платье молочного цвета, но для моего черно-белого кино это не имело никакого значения.

– Сёстры Вертинские - это наше национальное достояние, они собой легко украсят любую даже самую бездарную киношку, – буркнул я. – Не вижу никаких проблем.

– А я вижу, – рыкнул Киселёв. – Зачем ты напихал в картину одних красавиц? Добронравова, Гурченко, Ноннка твоя, сёстры эти. Устроил из детектива цветник! – директор неожиданно грохнул кулаком по столу. – А если в Смольном твои художества не понравятся? И где ты только такие «тряпки» нашёл? Это же преклонение перед западом!

– Какое преклонение? Они же у меня не голые, – завозмущался я. – И новые женские заграничные «тряпки» получились перешиванием старых отечественных, благодаря золотым рукам талантливого костюмера. Кстати, за сестёр тоже ручаюсь головой. И вообще, если мне не доверяете, то ищите другого режиссёра. А я поеду в Москву, и после поздравительной телеграммы от Хрущёва меня на «Мосфильме» с руками и ногами оторвут.

– Сволочь, – тихо выругался Илья Николаевич. – Черновой монтаж покажешь мне 25-го числа, понял?

– Считайте, что вы его уже посмотрели, – на автомате выпалил я и с виноватым видом добавил, – в том смысле, что я его уже сделал.

– Пошёл прочь! – вновь закипел товарищ Киселёв, у которого взыграли цыганские гены. – Выделываешься, как Дунька Распердяева! Уйди с глаз! А то я за себя не ручаюсь!

Именно эти выкрики услышал дядя Йося Шурухт, который всё это время топтался в приёмной нашего нервного и впечатлительного директора. И когда я вылетел пулей из кабинета Ильи Николаевича, лицо дяди Йоси напоминало выжитый лимон.

– Что? – прошептал он, выскользнув следом за мной в коридор. – Что там случилось?

– Дядя Йося, дай я тебя обниму, – я обхватил своего перепуганного дальнего родственника богатырскими руками. – Поздравляю, сбылась наша идиотская мечта.

– Какая мечта? – проворчал мужчина, освободившись из объятий.

– Нас с тобой повысили, – улыбнулся я. – С этого дня вы - директор целой киностудии, а я главный режиссёр.

– Какой киностудии?

– Нарьян-Мар, – гордо объявил я во всеуслышание. – Две с половиной тысячи километров от Москвы. Зато рядом Печора и Баренцево море. Ты только представь, какой это просто для творчества: олени, северное сияние, собаки. Одним словом - тундра.

– Какой Нарьян-Мар? Какая тундра? – сквозь зубы процедил дядя Йося.

– А что? Не надо было за тебя просить? – буркнул я, сделав один шаг назад. – Извини, приказ уже подписан.

И вдруг бумажная папка с важными документами, которую держал Шурухт в руках, внезапно с короткого замаха полетела в мою голову. Я резко нырнул вниз, сработал навык, наработанный годами упорных тренировок. Но дядя Йося эту папку не выпустил и, как только она просвистела над макушкой моего головы, взмахом от себя он попытался рубануть по лицу второй раз. Но и теперь реакция моих юных мышц была быстрее.

– Какой Нарьян-Мар?! – заорал Шурухт. – Да я тебя сейчас разорву на части!

– Спокойно! – отскочил я ещё на несколько метров. – Там, у Баренцева моря, хороший незагазованный воздух, который полезен для нервной системы.

– А мне нравится дышать газами! – заревел дядя Йося и ринулся размахивать папкой направо и налево. – Я люблю ленинградскую загазованность!

– Стой-стой-стой! – затараторил я, чтобы немного перевести дух. – Хорошо, так и быть. Как приедем на Печору, с меня свободная выхлопная труба.

И в этот момент папка с бумагами всё-таки вылетела из руки Шурхута, но из-за упрямого сопротивления воздуха вместо моей головы воткнулась в дверь ближайшего кабинета. Тогда дядя Йося сжал кулаки и пошёл врукопашную.

– Товарищи, что за шум? – стали возмущаться коллеги, выглядывая в коридор, пока мой дальний родственник пытался меня нокаутировать.

Надо сказать, что это получалось у него неважно, потому что я порхал как бабочка и жалил словами, как пчела. А тем временем мой противник уставал всё сильнее и сильнее. «Вот что значит, по утрам не делать зарядку и холодного обтирания», – захохотал я про себя и выкрикнул вслух:

По «Ленфильму» слух прошёл -

Наш Шурухт с ума сошёл!

Завязал с большим кином,

Чтоб торговать сухим вином.

– Не в рифму и не смешно, – остановился и тяжело задышал дядя Йося.

– Всё, мир, – я поднял две руки вверх. – Не поедем мы к Баренцеву морю, поднимать местное кинопроизводство. Я отказался. Теперь пошлют кого-нибудь из корифеев.

– Кого? – поинтересовалась чья-то любопытная голова, выглядывающая из дверей.

– Не знаю. Хейфица или Козинцева, – соврал я. – Там хорошо, там олени и северное сияние. Но это не точно. Скорее всего, поедет кто-то из москвичей.

– Болтун, – обиделся на меня Шурухт.

– Дядя Йося, – шепнул я ему на ухо, – нам премию выписали за короткометражку. Мне - два с половиной рубля, тебе - рубль, умноженный на тысячу.

– С этого и надо было начинать, – устало улыбнулся мой дальний родственник.

***

Вечером после съёмок «Зайчика» Нонна, получив в кассе полторы тысячи премиальных рублей, вместе с гримёршей Лидией Сергеевной поехала по магазинам. И хоть мне тоже требовался новый костюм, я от этой дурацкой затеи наотрез отказался. Я вообще пока не мог привыкнуть к советским очередям и магазинной толкотне. Потому что к хорошему привыкаешь быстро, а отвыкаешь медленно. Вместо охоты за шмотками я, оставшись в рабочем кабинете один, ещё раз принялся перелистывать сценарий, мысленно прокручивая в голове слабые места.

Однако долго скучать не пришлось. Сначала, на три минуты забежал декоратор дядя Юра Куликов, мой сосед по коммунальной квартире из комнаты напротив. Он показал два портрета Святого Луки. Первый портрет был выполнен с хорошей деталистикой, и состоял из двух аккуратно соединённых больших фотографий, второй схематично намалевали большими грубыми мазками краски. На этом вольном эскизе Святого Луку можно было разглядеть лишь при очень большом желании.

– Этот будет висеть до резки ножом, – дядя Юра приподнял качественный портрет. – Этот холст преступник безжалостно разрежет в темноте. Как?

– Круто, – кивнул я. – Дядя Юр, премию получил?

– За что?

– За короткометражку. Ты же мне декорировал «камеру смертников». Беги, пока кассир не ушёл.

– Ну, Феллини, не ожидал, спасибо! – сосед пожал мне руку и, оставив портреты, буквально трусцой выскочил в коридор.

«Двоих ребятишек народишь, ещё не так запрыгаешь», – усмехнулся, и в этот момент в кабинет зашла соседка по коммуналке, которая жила в комнате наискосок. Галина Васильевна трудилась в реквизиторском цехе, но узнав, что я снимаю детектив, попросилась костюмером, где зарплаты и премии были гораздо выше. Она мне дома показала несколько своих старых платьев, перешитых на дочь, и я решил, что лучшего специалиста для картины не найти. Именно из-за Галины Васильевны директор сегодня удивлялся «модным тряпкам», в которых щеголяли на фотопробе мои актёры. Кстати, следом за Галиной Васильевной в мой кабинет вошла и дочь Анюта. Девушка этим летом сдала выпускные экзамены в школе и по идее должна была готовиться к поступлению в ВУЗ, а не разгуливать по киностудии.

– Здравствуй, Феллини, – замялась Галина Васильевна. – Вот не хочет никуда поступать. – Кивнула она на дочь. – Хочет как ты, сразу идти работать в кино.

– Правильно, чему хорошему могут научить разные профессора, разговоры разговаривать? – криво усмехнулся я, не зная как объяснить девушке, что я учился и очень много, а ещё больше работал и повышал квалификацию на разных операторских и режиссёрских курсах, где мы разбирали и анализировали сотни лучших кинолент со всего Мира. – Почему не хочешь продолжать учёбу в институте? – проворчал я, уставившись на немного смешную и нелепую девушку, которая сегодня надела праздничное выпускное платье в форме колокола.

– Не интересно, – буркнула она. – Хочу снимать кино.

«Хорошо, хоть не рвётся в артистки, в которые попадают лишь единицы наивных девчонок, а затем из этих единиц на регулярной основе снимается ещё меньшее число девушек. Остальные в лучшем случае играют кроликов или зайчиков в ТЮЗе», – подумал я и, тяжело вздохнув, произнёс:

– Имеется вакантная должность «хлопушки». Пусть поработает, может быть поумнеет. А там глядишь, и учиться захочется.

– Шалопайка, – пробурчал Галина Васильевна на дочь. – Спасибо, Феллини.

– Пока не за что. И ещё тут вам двести рублей просили передать, – я выложил деньги на стол, которые взял из своей сегодняшней премии. – Это премиальные за использование кота Чарли Василича в съёмках «Зайчика». Если картина хорошо выстрелит в кинопрокате, дирекция заплатит дополнительно.

– Я же говорила, мам, что кино - это дело перспективное, – захихикала Анюта.

– Всё равно надо получать образование, на «хлопушке» всю жизнь не проработаешь, – проворчала соседка и почему-то с виноватым видом взяла, честно заработанные котом, деньги.

«А ведь Галина Васильевна права, – подумал я, когда мои соседки покинули кабинет. – Мне срочно нужны какие-нибудь хорошие корочки. Это там, в Голливуде, всем до «звезды», есть у тебя образование или нет. Ты главное снимай классное кино, которое будет собирать хорошую кассу, остальное вообще не важно. К примеру: Джеймс Кэмерон был водителем грузовика и техником на съёмочной площадке, Люк Бессон - ассистентом режиссёра, Стэнли Кубрик - фотографом, Квентин Тарантино - продавцом видеокассет, Дэвид Финчер - разнорабочим на киностудии. У нас же в СССР без бумажки ты - букашка, лишь с бумажкой - человек. Пройти бы какие-нибудь курсы и желательно экстерном. Заплатить бы кому-нибудь за красивую корочку и забыть про эту неприятную формальность».

На этих унылых мыслях я снова разложил на столешнице листки со сценарием детектива. И вдруг дверь в кабинет снова кто-то открыл.

– Товарищи дорогие, можно я поработаю?! – вспылил я. – Завтра всё порешаем!

– Нет, сегодня, – возразил режиссёр Григорий Михайлович Козинцев, который неожиданно оказался перед моим столом. – До меня дошли слухи, что ты, неуч и бездарь, мало того, что критикуешь моего «Гамлета», так ты посылаешь меня работать в Нарьян-Мар. По какому праву, мальчишка?! Кто ты вообще такой?!

– Про Нарьян-Мар я слышал в Москве, когда ходил в Госкино, – соврал я, а что ещё мне оставалось делать? – Но по последним слухам ставку главного режиссёра в две тысячи рублей в месяц сочли чересчур высокой. Да и вообще, пока этот проект решили закрыть до лучших дней. А что касается вашего «Гамлета», то я лишь кулуарно высказал своё предпочтение другой картине, а именно «Живые и мёртвые».

– Что ты можешь в этом понимать, мерзавец?! – рявкнул Козинцев. – Снял какую-то мерзкую кинокомедию про дурака, и ещё имеешь наглость высказывать свои глупые предпочтения?!

– Вы же, Григорий Михайлович, сделали себе имя, сняв трилогию про Максима? – усмехнулся я. – А он у вас тоже вроде не профессор, не кандидат наук, не лётчик-космонавт. Обычный парень, молодой рабочий с заводской окраины, который близок простому народу. Где эта улица, где этот дом? – запел я, подражая актёру Борису Чиркову, – Где эта барышня, что я влюблён?

– Хватит паясничать! – режиссёр хлопнул кулаком по моему столу, чуть не разметав листки с раскадровками. – Учти, я этот разговор так не оставлю. Ты начал снимать очередную бездарную дрянь без худсовета, без кинопроб, без утверждённого сценария. Я знаешь, куда дойду, чтобы прикрыли твой балаган?

– Зря, – я встал из-за стола и так как ростом был выше Козинцева, ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я не хочу с вами воевать и ругаться, но в обиду своё кино не дам. Я собрал замечательную команду актёров и замечательную киносъемочную группу. И никому не позволю угробить этот коллектив.

– Да что ты можешь? Ты - никто, – захохотал Григорий Михайлович.

– Ну, во-первых, я могу доказать, что ваш «Гамлет» - это плагиат на одноимённый фильм 1948 года, который снял Лоуренс Оливье. Вы скопировали типажи почти всех актёров, скопировали все режиссёрские решения, скопировали киноязык и общую атмосферу английской картины, которая выиграла четыре Оскара. Вы даже сняли почти те же ракурсы.

На этих словах товарищ Козинцев заметно сник, схватился за сердце и медленно присел в кресло.

– Где ты смотрел Лоуренса Оливье? Этот фильм не шёл на наших экранах, – тихим голоском простонал режиссёр.

– В Германии, я там служил, – соврал я, вспомнив как в той жизни с коллегами разбирали эти фильмы. – Вы хоть понимаете, как будут смеяться над нашим советским кино, когда вы пошлёте своего «Гамлета» на какой-нибудь международный фестиваль? Каждый будет улыбаться вам в лицо, а за спиной нашёптывать, что мы, советские люди, воры и ничего не можем снять своего. Что, сердце? – перепугался я, так как Козинцев закрыл глаза. – Вызвать врача?

– Что ты хочешь? – пролепетал он.

– Не мешайте мне работать, а я буду нем, как могила, – пожал я плечами. – Мне некогда воевать и ссориться.

– Ладно, – ещё раз простонал Григорий Михайлович и, приподнявшись из кресла, пошёл к двери, – посмотрим, что ты наснимешь сам. Удачи желать тебе не буду.

– Ничего, справлюсь как-нибудь своими силами, – сказал я вслух, а про себя добавил: «без Лоуренса Оливье».

Глава 11

В пятницу 10 июля ближе к закату солнца, благодаря протекции первого секретаря Ленинградского обкома, из Михайловского сада сотрудниками милиции был вежливо выпровожен весь праздношатающийся народ. В конце концов остограмиться, поиграть в шахматы или домино, а также познакомиться с прекрасными ленинградскими девушками можно было и в другом месте. Взамен к зданию Михайловского дворца, где располагался Русский музей, главный оператор моего детектива Дмитрий Давыдович Месхиев с помощью техников натащил всевозможной киношной техники.

– Первый кадр «Тайн следствия» такой, – сказал я, пританцовывая около оператора. – Камера по рельсам медленно наезжает на бывший дворец великого князя Михаила Павловича. За кадром на низких частотах слышится гул ветра: «хуууууу».

– А сквозь дымку тумана через ветки деревьев парка пробиваются лучи заходящего солнца, – закончил за меня предложение Дмитрий Давыдович. – Знаю! Ты мне это в восьмой раз рассказываешь.

– Захлопотался, – пробубнил я, – я думал, что в шестой.

– В шестой, седьмой, какая разница? Дай спокойно поработать! – вспылил главный оператор. – Шевчуков, ну что ты мнешься как девочка? Больше напускай тумана, больше! Криворукий. Мужики, тащите два прожектора на восток. Дадим пару лучей с противоположной от солнца стороны.

– Ладно, через пятнадцать минут снимаем, а то упустим земное светило, – проворчал я и пошёл к группе киноактёров, которые над чем-то весело потешались.

И хоть в этих первых кадрах никаких актёров не предполагалось на съёмку приехали почти все действующие лица будущего детектива, кроме Леонида Быкова, Игоря Дмитриева и Игоря Горбачёва. Быков и Горбачёв сегодня в павильоне «Ленфильма» заканчивали снимать «Зайчика», эпизод, где бюрократ Шабашников принимает иностранную делегацию. А Игорь Борисович Дмитриев сказал, что в приметы не верит, так как давно вышел из юношеского возраста. Остальные же с живым интересом собрались на торжественное мероприятие, на котором после первого отснятого кадра будет разбита тарелочка с голубой каёмочкой. Затем кратковременный фуршет и продолжение работы, ибо с этого часа каждый съёмочный день будет на вес золота и бриллиантов.

– Феллини, есть разговор, – перехватил меня дядя Йося.

– Давай завтра, а лучше послезавтра, – отмахнулся я. – Мы, как ты хотел, второй миньон два дня назад записали? Теперь дай на фильме сосредоточиться. Потом обговорим гастроли.

– А я как раз по фильму и хочу поговорить, – зашептал мой дальний родственник, который после записи нового песенного материала, стал одолевать идеей концертов под вывеской творческих встреч с актёрами «Ленфильма».

Сама по себе задумка была замечательная, но раньше октября невыполнимая. Во-первых, на мне висел детектив, заказанный в Смольном. Во-вторых, нужно было подождать, пока песни разлетятся по стране. И третье - кто будет петь, кто играть, в каком составе ехать по городам и весям, как всё это грамотно оформить, чтобы не прицепилась ОБХСС? Нонна в сентябре вернётся на учёбу. У Эдуарда Хиля договор с Ленинградской филармонией. Гораздо реальней выглядела перспектива заключения Нонной контракта с той же филармонией. После чего она могла вполне легально выступать и с Хилем, и без. Правда, тогда деньги пролетали мимо загребущего кармана дяди Йоси. Вопросов было множество, а ответов пока никаких.

Кстати, запись миньона в «Доме радио» прошла на удивление мирно и оперативно. Сначала Хиль сольно спел «Вода-вода», затем Нонна исполнила «Позови меня с собой», а потом они дуэтом записали «Песню гонщиков» и «О чём плачут гитары». Только руководитель оркестра Александр Владимирцов, когда прощались, сказал, что в следующий раз гонорар придётся удвоить. Ведь, по его мнению, мы деньги лопатой гребём, а они, простые музыканты, перебиваются с хлеба на воду. И хотя дядя Йося распинался, что деньги лопатой гребёт за продажу дисков государство в лице фирмы «Мелодия», а мы пока не видели ни рубля, товарищ Владимирцов всё равно остался непреклонен.

– Я сегодня заключал договоры с актёрами, расписывал, кому какую категорию присудить …, – затараторил Шурухт.

– Короче, без подробностей? – не выдержал я.

– Короче Высоцкого нужно отчислять, – шепнул он. – Никакой он не актёр театра на Таганке. Его недавно за пьянку из театра имени Пушкина турнули. Он простой безработный махинатор.

– Ну, допустим, Высоцкий пока не в штате, его Любимов на «постоянку» возьмёт в сентябре? – пробурчал я. – Допустим Высоцкий - врун? Вот мы его сейчас уволим, а завтра он станет всесоюзной знаменитостью, что тогда?

Шурухт недоверчиво покосился на Владимира Семёновича, который сейчас громко хохотал, рассказывая какие-то байки своим коллегам актёрам.

– Шутишь? – пролепетал дядя Йося. – Кому он, хриплый горлопан, нужен?

– А сколько у нас на эстраде хриплых горлопанов? – спросил я. – Ни одного. Ты понимаешь, какая слава ждёт первого? Высоцкий уже сейчас кое-что хорошее пишет, а через пару лет его песни зазвучат из каждого окна.

– Да? – Шурухт растерянно почесал затылок и, тяжело вздохнув, буркнул, – ладно, тогда пусть снимается. Слушай, а может его тоже записать?

– Можно, но лучше годик подождать, – кивнул я. – Пока и писать-то особенно нечего. И вообще, воротила шоу-бизнеса, дай на фильме сосредоточиться.

– Я - советский человек, – обиженно пролепетал он. – Просто чуть-чуть деловой.

– Кому ты втираешь? – буркнул я и, еле-еле отвязавшись от дяди Йоси, подошёл к актёрам.

Мой актёрский ансамбль уже второй день в нашем городе на Неве как бы готовился к роли, пропитываясь мистической питерской атмосферой. К примеру, вчера такое вживание в роль закончилось в моей коммунальной комнате. Днём Нонна и сёстры Вертинские, одевшись в сценические костюмы, пошли гулять по Ленинграду, вечером они же встретились в ленфильмовском кафе с компанией: Крамаров, Высоцкий, Видов и Прыгунов. А когда кафе закрылось, то вся компания переместилась в мой дом, потому что в ресторане сидеть дорого, а в гостинице «Астория» никто шуметь не позволит.

Я же вчерашние сутки потратил на общение с дирекцией Русского музея, доказывая им, что детектив снимаем с целью предотвращения подобных краж, а не наоборот. Кстати, для съёмок из «Эрмитажа» привезли настоящий портрет «Святого Луки», который я потребовал повесить рядом с распятием Иисуса Христа кистей Карла Брюлова. Но что такое настоящая живопись, мне довелось узреть, лишь вернувшись в родную комнату. На моём письменном столе были разложены вино и закуска, в воздухе вился кинематографичный сигаретный дым, а в кресле, развалившись, сидел Высоцкий с гитарой, остальные гости с фужерами в руках разместились кто где. «Натюрморт с гитаристом», – пробубнил я про себя.

Вот и сейчас перед стартом съёмочного периода я вновь поймал себя на мысли, что зря взял в картину Владимира Семёновича. Уж слишком у будущей советской звезды характер компанейский. Если так дело и дальше пойдёт, то он мне весь актёрский ансамбль угробит на корню.

– Сава, Володя, отойдём на пару минут, – попросил я Высоцкого и Крамарова. – Вы, голуби сизокрылые, когда в Юрмалу у меня улетаете?

– Так это, как раз по этому поводу и хотели поговорить, – затараторил Савелий Крамаров. – Сегодня у нас пятница 10-е, а наш эпизод снимается по графику во вторник 14-го. Так какой смысл туда и сюда лишний раз мотаться? Логично?

– Допустим, – буркнул я. – Значит, поступим следующим образом: днём во вторник - съёмка, вечером во вторник - билеты на поезд до Юрмалы. Я с «Мосфильмом» ссориться не хочу.

– А если форс-мажор? – усмехнулся Владимир Высоцкий.

– Для форс-мажора имеется всего четыре причины, – буквально прорычал я, – землетрясение, наводнение и смерть. Однако этого в ближайшие дни сто процентов не произойдёт, я ручаюсь.

– А что четвёртое? – спросил Крамаров. – Это дело? – Савелий щёлкнул себя пальцем по горлу.

– Четвёртое - это прилёт инопланетян и торжественная встреча братьев по разуму, – улыбнулся я.

– Феллини, у меня всё готово! – крикнул главный оператор Дмитрий Месхиев.

И действительно первый план детектива получался фантасмагоричным. Туман, созданный дымовой машиной, красиво стелился между деревьев Михайловского парка, а лучи оранжевого заходящего солнца создавали причудливые объёмные узоры. Из-за чего казалось, что дворец, где размещался Русский музей, волшебным образом материализовался прямо из страшной и загадочной сказки.

– Внимание, товарищи! – заголосил я. – Тишина на площадке! Анюта неси хлопушку. Звук, камера, начали!

Актёры и технические работники дружно подошли к камере, за которой колдовал Месхиев. А моя соседка и дочь нашей костюмерши, Галины Васильевны, словно рысь, выскочила перед объективом, направленным на окна Михайловского дворца, и высоким голосом неожиданно заорала:

– Эпизод один! Сцена один! Дубль один!

«Переволновалась бедняга, – подумал я и, мысленно перекрестившись, добавил, – поехали, с Богом».

***

Спустя примерно час в прохладных покоях дворца, где царил полумрак, тихо шумели осветительные приборы, которые дополнительно освещали лишь один зал на втором этаже музея с древними иконами. И в данный момент объектив небольшой ручной кинокамеры «Конвас-автомат» выглядывал из-за угла и смотрел глазами преступника на то, как трудятся музейные работники.

Директриса музея Наталья Суркова, в исполнении Людмилы Гурченко, показывала научному сотруднику Павлу Гурьеву, в исполнении Алексея Кожевникова, куда установить подставку для нового экспоната. А сам экспонат, деревянную скульптуру медведя, держала в руках научная сотрудница Маргарита Фомичёва, роль которой исполняла Анастасия Вертинская. Музейщики о чём-то тихо переговаривались. Гурьев своим недовольным видом давал понять, что в этом месте деревянный медведь не будет сочетаться с иконами, развешенными вдоль стен. И тут неожиданно директриса посмотрела в ту сторону, где прятался вор. И объектив, так называемой субъективной камеры, резко спрятался за угол.

Затем мы глазами преступника увидели, как он пересёк вестибюль второго этажа, быстро пробежал два крохотных зала с какими-то портретами и пейзажами начала прошлого века. И наконец, оказавшись в большом и просторном помещении, где были представлены картины на Библейскую тематику, мы теми же глазами проклятого расхитителя социалистической собственности рассмотрели лик распятого Христа.

«Ты что задумал, поганец? – мысленно вопрошал вора распятый спаситель. – Чего тебе в этой жизни не хватает, сволочь? Жив, здоров, руки и ноги целы, ни дурак, ни урод. Опомнись, остановись!». Но наш преступник включил фонарик и посветил на портрет Святого Луки, на грустного и старенького дедушку, который что-то безмятежно записывал в толстую книгу. И тут же на крупном плане нож безжалостно вонзился в многострадальный холст 17-го века, точнее в простенькую копию дорогущего холста.

– Третий дубль делать? – спросил меня главный оператор Месхиев, при этом немного поморщившись, так как киноаппарат, с которым он сейчас бегал по залам музея весил ни много, ни мало шесть с лишним килограмм.

– Первый дубль - самый лучший, второй - технический, третий для бездарей, – пробурчал я. – Подсними вид ночного Михайловского сада, но в движении, как будто преступник быстро выглянул в окно. И ещё пробеги объективом мимо нескольких мраморных статуй.

– А потом?

– Потом пятнадцать минут перекур и снимаем сцену, где все шесть музейных сотрудников общаются друг с другом. И у нас на сегодня останется проходка вора-преступника по аллее сада, где его встречает милицейский патруль.

– И всё таки я не понимаю, почему вор сам подошёл к патрульным? – тяжело вздохнул Дмитрий Давыдович, смахнув пот со лба.

– Во-первых, чтобы засветить усы, которые носит муж директрисы и ввести следствие в заблуждение, – пожал я плечами. – Во-вторых, это психологический приём, чтобы патруль ничего не заподозрил, подойди к нему сам, спроси уверенно о чём-нибудь и покажи, что тебе нечего скрывать от органов правопорядка.

– Темнишь ты что-то, Феллини, – обиженно пролепетал главный оператор, который чуть ли не ежедневно старался выпытать имя настоящего преступника.

***

– Товарищи дорогие, – всплеснул я руками, – я всё понимаю, время уже половина одиннадцатого, всем хочется принять душ, выпить чашечку кофе, расслабиться в собственной кровати.

– Нам хочется в «Асторию» на продолжение фуршета, – проворчал актёр Георгий Штиль, исполнявший в картине роль реставратора Дьячкова. – Эти вон уехали, а мы всё ещё пашем.

Часть актёров, которые не участвовали в съёмках, выпив по паре глотков шампанского на природе, действительно уехали в «Асторию» и уговорили дядю Йосю продолжить праздник там. В принципе, я не возражал, так как, зная прижимистый характер Шурухта, был уверен, что большой и шумной пьянки он не допустит.

– Тем более, – кивнул я головой, – взяли себя в руки и сжали волю в кулак. Товарищи, сцена снимается ручной камерой, в динамике, поэтому пока вы в объектив не попали реплик не произносить! Давайте, родные мои, третий дубль. А так по настроению - всё хорошо. Претензий нет.

Я тяжело вздохнул и медленно обошёл зал, разглядывая деревянные чучела из карело-финского эпоса «Калевала». Кто создавал этих идолов и где их откопали, история умалчивала. Они до сего дня мирно хранились в запасниках музея, и вот теперь на меня смотрели: воин Вяйнямейнен, который поймал волшебную щуку, кузнец Сеппо Ильмаринен - бог воздуха и погоды, бог-громовержец Укко, который сжимал в одной руке меч со множеством засечек на лезвии, а в другой сокола. А дальше шли уже совсем диковинные персонажи: колдунья Лоухи, лесной хозяин Тапио и жуткая хозяйка леса Миэликки. Почему жуткая? Потому что у этой «красотки» сразу из головы прорастало птичье гнездо.

«Ты посмотри на него, какой важный?» – вдруг раздался женский голос в моей голове, который явно исходил от хозяйки леса с гнездом вместо причёски.

«А давайте я колдуну, и у этого самозванца сначала аппетит пропадёт, а потом и мужская сила?» – предложила скрипучим голосом скульптура Лоухи, которая больше походила на Лихо Одноглазое.

«В ка, в ка, в каком смысле?» – спросил, сильно заикаясь, воин Вяйнямейнен.

«Ты, Ванька, всегда был небольшого ума, – протрубил кузнец Ильмаринен, – одним словом - дерево. Мужская сила - это значит, чтоб женщина под тобой кричала от удовольствия. Соображать же надо».

«Са, са, сам ты Илька - коряга», – обиделся голосом, который всё так же звучал в моей черепной коробке воин Вяйнямейнен.

«Да заткнитесь вы, наконец! – крикнул леший Тапио. – Не видите, что этот хрен с горы нас слышит? В принципе, я не против небольшого колдовства. Лично мне его смазливая морда сразу не понравилась».

«Хватит базлать! – прогремел в моём мозгу голос громовержца Укко. – Лучше скажите ему спасибо, что нас из ящиков вытащили. Что у нас там по сценарию?».

«Стоим и пялимся в пустоту», – обиженно ответила хозяйка леса Миэликки.

«Вот и стойте молча, а то развели базар», – проревел Укко.

– Феллини, – легонько толкнул меня в плечо исполнитель роли реставратора Маслова, актёр Евгений Леонов, – ты чего такой бледный? Давление подскочило?

– Это я от волнения, как-никак первый съёмочный день, – пролепетал я и тут же обратился к актёрам Штилю и Леонову, – Георгий Антоныч и вы, Евгений Палыч, уберите подальше от греха Лихо Одноглазое, и возьмите взамен скульптуру громовержца Укко. Бога грома и молний мы водрузим вот сюда, в самый центр экспозиции. Вот почему первые дубли не получились, не на ту фигуру понадеялся, моя вина. – Я отошёл к дальней стене зала, которая не попадала в картинку, и скомандовал, – внимание, приготовились к съёмке! Камера, звук, начали!

– Эпизод один, сцена три, дубль три, – протараторила соседка Анюта и хлопнула дощечками хлопушки.

Оператор Дмитрий Месхиев поймал в кадр научную сотрудницу музея Майю Добрынину, роль которой исполняла Елена Добронравова. Сцена начиналась с того момента, когда Добрынина из сумрака входила в освещённый зал, неся поднос с кружками, пирожками собственного приготовления и термосом с кофе.

– Кто проголодался? – спросила она, и камера быстро перекинулась на директрису Гурченко-Суркову.

– Майя Андреевна, вы случайно сейчас никого не заметили? – взволнованно произнесла директриса. – Мне почему-то показалось, что по музею бегает какой-то чужак.

– Да, нет, я поднималась с первого этажа и никого не видела, – пожала плечами Добрынина и поставила поднос на табурет. – Может это был сторож?

– Может быть, может быть? – пролепетала Гурченко-Суркова. – Какие-то нехорошие у меня сегодня предчувствия.

– А у меня и вчера были нехорошие предчувствия! – вскрикнул археолог Павел Гурьев, в исполнении актёра Кожевникова. – Вы хоть понимаете товарищи, что мы с вами вытворяем? Здесь на стенах висят православные иконы, а мы устанавливаем сюда языческих идолов. Это не к добру!

– Паша, прекрати, – одёрнул коллегу реставратор Леонов-Маслов, который в этот момент тащил вместе со Штилем-Дьячковым мощную и тяжёлую скульптуру громовержца.

– Да, ладно, – отмахнулся Кожевников-Гурьев.

– А я говорю, Паша, прекрати, – проворчал Леонов-Маслов.

– Как вам не стыдно, товарищ Гурьев, – шикнула директриса. – Что это за дикое средневековье? Мы этой экспозицией крепим дружбу советского и финского народов и точка. Пойду, включу сигнализацию, и заканчивайте товарищи, поздно уже.

Камера проводила директрису до выхода из зала и, не теряя ни секунды, перелетела к паре Павел Гурьев и Маргарита Фомичёва, которые устанавливали таблички перед деревянными скульптурами.

– У нашей мегеры, плохие предчувствия, хи-хи, – хихикнула Фомичёва, в исполнении Анастасии Вертинской. – Ну, ещё бы: стояли с мужем в очереди на «Волгу», а денег хватает только на «Москвич». Хи-хи.

– Дааа, денежный вопрос сильно испортил нас, ленинградцев, – буркнул Кожевников-Гурьев и, моментально нарисовав на лице дружелюбную улыбку, предложил, – Марго, а давайте сходим с вами в кино? Почему мы всё время встречаемся только на работе?

– Хи-хи-хи, – залилась тихим, звонким и немного дьявольским смехом Вертинская-Фомичёва. – А я кино не люблю, хи-хи. Когда достанете билеты в БДТ, тогда и приглашайте девушку, кавалер, хи-хи.

– Эх, БДТ, – тяжело вздохнул Сергей Гурьев и камера перелетела к трём персонажам, которые в данный момент пили кофе с пирожками.

– У меня прабабка финка, – прошептал, сделав круглые глаза, Сергей Дьячков, в исполнении актёра Георгия Штиля. – Я вам так скажу, с этими идолами шутки плохи. Вот был один случай …

– Сережа, прекрати, – дожевав пирожок, сказал Гена Маслов, в исполнении Евгения Леонова. – Хоть ты не начинай. Ты же современный человек, художник. Это же просто деревянная скульптура. И всё.

– Ну как знаете, моё дело предупредить, – обиделся Штиль-Дьячков.

– Замечательные у вас, Майя Андреевна, пирожки, – заулыбался Леонов-Маслов. – Может быть, как-нибудь и в гости пригласите, а я к пирожкам что-нибудь вкусненькое захвачу?

Реставратор Сергей Дьячков тактично кашлянул и, отойдя в сторону, вышел из кадра.

– Мы с тобой Гена уже не дети, чтобы просто так бегать по гостям, – проворчала Майя Добрынина, в исполнении актрисы Елены Добронравовой. – Пора что-то решать.

– А я тебе давно предлагаю, пожениться и переехать, – разволновался реставратор Леонов-Маслов.

– В Москву? – спросила его лоб Добрынина.

– Ну, ты же знаешь мои обстоятельства? – проблеял с виноватым видом актёр Евгений Леонов.

– Так мы с тобой, Геночка, не договоримся, – тихим, но волевым голосом рубанула актриса Елена Добронравова.

Я выждал ещё пять секунд и, наконец, скомандовал:

– Стоп! Снято! Молодцы! Замечательный дубль.

– Можно ехать на фуршет? – спросил Георгий Штиль.

– Да, автобус ждёт около музея, – кивнул я. – А у нас ещё осталась проходка преступника по алле Михайловского сада.

– А кто из нас преступник? – спросили чуть и не хором почти все актёры.

– Похитителем картины Франса Хальса временно побудет ваш покорный слуга, – сказал я, выполнив мушкетёрский реверанс.

***

К съёмке финальной на сегодня сцены мы приступили ровно в одиннадцать часов вечера. Пока велась работа в залах Русского музея, в четырёх метрах параллельно одной из аллей Михайловского сада рабочими-техниками были разложены рельсы и расставлены осветительные приборы, которые должны были заменить собой свет несуществующих уличных фонарей. Туман из дым-машины напустили в самый последний момент. Я надел на себя летний плащ с высоким воротником, шляпу, которая удачно закрывала глаза, и взял в руки картонный тубус для чертежей. При плохом освещении разглядеть лицо в таком наряде было делом нереальным, ибо тень закрывала и нос, и глаза. А когда над верхней губой мне наклеили средней длины усы, напоминающие по форме шеврон, то меня не узнал бы и сам дядя Йося, если бы встретился на пути.

– Феллини, готов?! – громко выкрикнул из-за камеры главный оператор Дмитрий Месхиев.

– Готов! Командуй! – махнул я рукой и как можно сильнее вжал голову в плечи.

– Камера пошла! Звук пошёл! – заорал оператор.

– Эпизод один! Сцена четыре! Дубль один! – долетел до меня голос Анюты и я в среднем темпе двинулся по аллее сада.

И выстроенный с помощью сценического тумана и прожекторов пейзаж живо мне напомнил картинку из фильма ужасов, когда по пустынной дорожке бредёт не совсем адекватный путник, а ему навстречу вскакивает Фредди Крюгер, у которого на правой руке надета перчатка с металлическими лезвиями на кончике пальцев. И я так погрузился в таинственную атмосферу, что чуть не проскочил первую точку около урны для мусора, где должен был затормозить мой персонаж.

Однако я вовремя спохватился, сделал короткий шаг назад, вставил сигарету в рот, зажёг спичку и, всего один раз затянувшись, громко закашлялся. После чего сигарета с тлеющим кончиком полетела в мусор. Потом я резко по-воровски оглянулся, и снова продолжил путь по пустынной аллее. «Сейчас будет вторая точка», – сказал я сам себе и уже более расчётливо остановился точно под уличным фонарём, где посмотрел на циферблат наручных часов. «Сейчас Давыдыч должен снять камеру со штатива и пристроить ко мне за спину, – подумал я, продолжая смотреть на часы, – а дальше идёт съёмка с рук».

И вот через пять секунд я сначала услышал, как Месхиев пролез сквозь кусты, сматерился, потому что ботинком в темноте залез в грязь, и затем тихо шепнул: «Феллини, работаем дальше, я готов». И вот я снова пошагал вперед по аллее. «Ещё четыре шага и сбоку должны показаться два милиционера», – проговорил я про себя, отсчитывая шаги. «Эй, вы где? Куда пропали гаврики?» – мысленно выкрикнул я, скосив одни глаза вправо, чтобы не поворачивать головы. «Балбесы», – выругался я также мысленно, когда два милиционера появились с трёхсекундным опозданием, во время которого пришлось тупо потоптаться на месте.

– Товарищи, подскажите который час? – просипел я, обратившись к стражам порядка. – А то часы встали.

И одни из них, которого играл мой друг и ассистент Генка Петров неожиданно вместо того, чтобы ответить, что сейчас одиннадцать, спросил:

– Что-то вы припозднились, гражданин?

– В институте завал, – сиплым голосом произнёс я и в доказательство показал тубус с чертежами. – Так я успеваю до развода мостов?

– Успеваешь-успеваешь, – также неожиданно закивал головой второй милиционер, которого играл парень из массовки, который вообще должен был всю сцену молчать. – До развода ещё час с небольшим.

– Спасибо, – коротко просипел я, а про себя добавил: «в голове у вас что-то не докрутили, артисты, зазор вам оставили между полушарий головного мозга в сантиметр с небольшим». После чего поковылял в темноту.

– Стоп! Снято! – крикнул мне Дмитрий Месхиев. – Первый дубль есть. Второй делаем?

– Аха, – кивнул я и, испепелив взглядом двух переодетых милиционеров, постучал себя кулаком по голове и добавил, – пишем второй технический дубль с небольшим продолжением.

Глава 12

На следующий субботний день за полтора часа до начала съёмок второго эпизода «Тайн следствия» кулаки капитана Ларина в боксёрских перчатках азартно летали над моей головой. Александр Пороховщиков так вошёл в роль оперативного работника, которой по должности обязан поддерживать спортивную форму, что немного забылся и принялся работать на полную мощность. И хоть 25-летний Александр Шалвович силу имел изрядную и на любительском ринге провёл два десятка боёв, взрывной скорости ему явно не хватало, поэтому я каждый раз успевал увернуться от летящего в лицо хука или джеба.

– Аккуратно, в голову не работаем, – буркнул я, выскочив из угла киношного спортивного зала, в котором у нас по сценарию начинался второй эпизод детектива.

– Извините, задумался, – тяжело выдохнул Пороховщиков.

Я бросил короткий взгляд на актёров, которые в данный момент сидели на низенькой скамейке в ожидании своей очереди на товарищеский поединок с главным режиссёром, то есть со мной, и ехидно улыбались. Возможно Высоцкий, Видов, Прыгунов и Стеблов предполагали, что сейчас я наполучаю оплеух от здоровяка и бывшего боксёра Шуры Пороховщикова и до них дело не дойдёт? А возможно они полагали, что я их сильно бить не буду. Так просто попугаю и пожурю. Только зря они на это надеялись.

«Ничего, смейся Фока, пока целы бока», – ухмыльнулся я про себя. И у меня был повод к подобному непедагогичному режиссёрскому поведению. Так как вчера эта весёлая компания на фуршете напоила до поросячьего визга дядю Йосю, выудила у него из кармана деньги, которые предназначались для подобных корпоративных посиделок, и где-то раздобыла несколько бутылок коньяка. И когда я с остальной съёмочной бригадой появился в банкетном зале гостиницы «Астория», там творилось чёрт-те что. Песни, пляски, коньяк рекой. «Я разрешил», – пролепетал дядя Йося перед тем, как прилечь лицом в салат.

Я тогда сразу вычислил зачинщиков данной шалости. Актрисы, гримёры, технические работники и актёры-ветераны, которые тоже вечером приехали в «Асторию» на такое бы не пошли. Оставалась лишь одна парочка «настоящих буйных»: Владимир Высоцкий и Лев Прыгунов. А вот Олег Видов, Евгений Стеблов и Александр Пороховщиков в этой компании были скорее ведомыми, чем заводилами. Особняком стоял непьющий Савелий Крамаров. Но вина Савы была в том, что он привёз из Юрмалы на съёмочную площадку будущего кумира миллионов - Владимира Высоцкого.

Кстати, Крамаров, который со скорбным лицом тоже сидел в киношном спортивном зале, на боксёрский поединок даже не смотрел. Он сразу сообразил, что я миндальничать сегодня не намерен. И в подтверждении его умозаключений, когда Пороховщиков пошёл в очередную атаку, я пару раз на отходе качнул корпусом и сначала выбросил «двоечку левой-правой» по перчаткам своего противника. А потом резко закончил комбинацию, всадив левый апперкот в район печени. Александр ойкнул, и тут же присел на одно колено.

– Скажите, Шура, кто вчера напоил дядю Йосю до состояния полной невменяемости? – тихо шепнул я, покосившись на компанию актёров, которая тут же притихла.

– Никто, он сам перебрал, – также тихо просипел Пороховщиков, выгораживая товарищей.

– Допустим, – усмехнулся я. – Сейчас примите душ, затем возьмёте у костюмера кимоно и на грим.

– И мы будем сниматься в кимоно? – заинтересовался Евгений Стеблов.

– Майкой-алкоголичкой и черными трусами до колен в наши дни никого не удивишь, – пробурчал я. – Товарищ Высоцкий пожалуйте на боксёрский ковёр. Вы у меня по сценарию должны махать ногами как бабочка и работать кулаками не хуже мастера спорта. Вот и начнём учиться, помолясь.

– А как же дублёры, то есть эти каскадёры? – заворчал Высоцкий, приняв из рук Пороховщикова боксёрские перчатки.

– Улыбнитесь каскадёры, мы у случая прекрасного в гостях, – пропел я, – это наша судьба. Это актёрская судьба, Владимир Семёнович, иногда кое-что делать на крупных планах и без дублёров-каскадёров.

Будущий кумир миллионов о чём-то заворчал себе под нос, пока Шура Пороховщиков помогал ему зашнуровать перчатки. Затем парни немного пошептались и наконец, актёр, поэт и музыкант вышел на центр площадки, которую мы сделали из десятка плотных матов, уложенных поверх деревянного настила. Техники, которые в павильоне перетаскивали осветительные приборы и раскладывали рельсы для тележки долли, мгновенно побросали свою работу. И так как часть четвёртой стены киношного спортзала бала разобрана, они в этом образовавшемся проёме уселись кто куда, словно зрители в кинозале. Высоцкий, одетый в майку и черные спортивные трусы, немного поёжился и протянул мне перчатки для приветственного удара.

– Кто подмешал водку в шампанское дяди Йоси? – тихо спросил я, стукнув по его перчаткам и встав в боксерскую стойку, левая рука впереди, правая прикрывает подбородок.

– Понятия не имею о чём речь, гражданин режиссёр, – усмехнулся Владимир Семёнович, приподняв обе руки к подбородку.

И я тут же осыпал его хлипкую защиту серией стремительных и хлёстких ударов, стараясь, не вкладывая силу, бить по перчаткам и рукам. Не ожидая такого напора, ведь против Пороховщикова я боксировал более осторожно, Высоцкий вместо того чтобы уйти с линии атаки, попятился назад и налетев спиной на своих коллег по актёрскому ремеслу, присел точно на Льва Прыгунова. Техники, как сторонние зрители, дружно загоготали.

– Долго не разлёживаемся, после смерти будем загорать, в могиле освежимся, – прорычал я, отскочив на центр киношного спортзала. – К барьеру, товарищ Высоцкий.

– Это нечестно, у вас - разряд, а у нас - нет, – пискнул Евгений Стеблов.

– А мы и не работаем здесь в фул-контакт, – хохотнул я. – Так, одно баловство.

– Если вам не угодно моё участие в фильме, то так и скажите, – обиженно произнёс будущий кумир миллионов, когда снова вышел на центр помоста.

– Что значит не угодно участие? – рыкнул я и со всей силы пробил в бицепс левой руки Высоцкого. – Твоя кандидатура утверждена в Смольном! Хватит размазывать сопли, бей! Или кишка тонка?!

И Владимир Семёнович, у которого с кишкой всё было в порядке, с большущего замаха выбросил правый боковой удар. Я легко нырнул в левую сторону и отскочил на метр, а поэт и музыкант, так как всю силу вложил в этот хук, потерял равновесие и рухнул на маты, чем ещё раз повеселил технических работников.

– Кто вчера на фуршете подмешал водку в шампанское дяди Йоси? – громко спросил я.

– Я подмешал, – вдруг сознался Лев Прыгунов.

– А идея была общая, так? – буркнул я, исподлобья посмотрев на Высоцкого.

– Общая, – признался Владимир Семёнович.

– Вот что я вам скажу, товарищи дорогие, – произнёс я, стащив с рук боксёрские перчатки, – если вы хотите всю карьеры отработать на уровне высших голливудских стандартов, то запомните: у вас должна быть хорошая физическая форма - это раз, минимуму алкоголя в крови - это два. И вот такие шуточки, как вчера на фуршете, нигде в мире не приветствуются – это три.

– А я допустим, вообще не пью и спортом занимаюсь. Так я что, автоматически дорасту до Голливуда? – захихикал Савелий Крамаров, обрадовавшись тому, что не придётся боксировать.

– Кстати, удачный пример, – улыбнулся я, вспомнив фильм «Москва на Гудзоне» 1984 года, где Савелий сыграет сотрудника КГБ, – запомните сегодняшний разговор, Сава у нас 100% поработает в «Коламбии Пикчерз». А сейчас, товарищи Видов и Стеблов, пожалуйте на грим.

– А мы? – спросил Лев Прыгунов.

– Пока отдыхайте. Завтра вечером собираемся здесь же, в этом же спортзальчике, – совершенно серьёзно сказал я. – Продолжим тренировки, и процесс выбивания дури из головы.

– Ну уж нет, – психанул Высоцкий, – лично я завтра же уезжаю в Юрмалу.

– Владимир Семёнович, – пробурчал я, – а как вам такая песенная тема про друзей-альпинистов? Что парня в горы нужно тянуть рискнуть, не бросать одного его, чтоб он в связке в одно с тобой, чтоб понЯл - кто такой? Как же так, товарищ Высоцкий, появились первые шишки и сразу ховайся кто куда может?

– А я кулаками махать не нанимался, – прорычал будущий кумир миллионов и, вскочив с матов, решительно пошагал на выход из съёмочного павильона.

***

«Ничего, ничего, – думал я, топая в монтажно-тонировочный цех, который находился в противоположной стороне от главного корпуса. – Если Высоцкий уедет, то сниму детектив без его непосредственного участия. Но я ещё не сошёл с ума, чтобы сажать актёров на свою шею. Жаль, что нет у меня солидной фильмографии, нет «Оскаров» и «Золотых пальмовых ветвей», и я не могу надавить на разбаловавшихся артистов всемирно признанным авторитетом. Только и остаётся, что пускать в ход метод силовых переговоров».

Я остановился напротив входа в пятиэтажное здание, где из отснятых плёнок получалось то кино, которое зритель видел на экранах кинотеатров, клубов и белых простынях, которые все ещё использовали уездные кинопередвижки. Директор киностудии пообещал мне опытного, матёрого монтажёра и вот час этого знакомства настал. Если честно, то я бы свой детектив и с Костиком смонтировал, но у паренька начиналась самая жаркая пора: монтажный период кинокомедии «Зайчик», и ему было элементарно не до странного гостя из будущего.

– Доброго дня, – поздоровался я, войдя в кабинет на третьем этаже, на дверь которого была повешена временная табличка «Тайны следствия».

– Здравствуй, – прозвучал немного скрипучий голос 47-летней Раисы Кондратовны Изаксон, одетой в белый медицинский халат.

Обстановка монтажной комнаты по-большому счёту ничем не отличалась от того кабинета, где я сотворил свою первую короткометражку. Основное место здесь занимал звукомонтажный стол, ближе к окну стоял стол для перемотки плёнки, в дополнение к основному оборудованию здесь имелись шкафы, стулья, пару кресел, банкетка и ещё один старенький и обшарпанный стол для разной бумажной отчётности, на котором неизменно пили чай, кофе и резали бутерброды. А на входе в помещение висело асбестовое одеяло, служившее защитой от бдительной пожарной охраны. Ведь по инструкции в монтажном кабинете курить было нельзя, пить нельзя, электрочайник включать также крайне не рекомендовалось.

– Так это ты - Феллини? – усмехнулась Раиса Кондратовна, которая внешне чем-то напоминала двоюродную сестру старухи Шапокляк.

– Нет, Феллини сейчас работает в солнечной Италии, где много красивых и обнажённых женщин, – пробурчал я. – А я его незаконнорожденный сын. График работы у нас с вами, Раиса Кондратовна, будет такой: днём деньги, вечером стулья, то есть днём вы вырезаете из рабочего материала самые вкусные куски, а вечером мы их вместе склеиваем.

– А деньги? – хохотнула женщина.

– Деньгами не обижу, премию за переработку оплачу из своего кармана, – я прошёлся по кабинету и присел на банкетку, где в принципе можно было и подремать, если под ноги подставить табурет. – И вот ещё что, с оригинальной плёнки печатаем одну неприкасаемую копию и остальные копии делаем только с неё. Не хочу, чтобы оригинал ухайдакали во время нескольких копировальных операций.

– А не слишком ли ты деловой для своего нежного возраста? – Раиса Кондратовна вынула из кармана белого халата пачку дешёвых сигарет «Прима» и, пренебрегая правилами пожарной безопасности, с вызовом закурила. – Я между прочим уже смонтировала шесть полнометражных картин: «Улица полна неожиданностей», «Пиковая дама», «Повесть о молодожёнах». Ты вообще в монтаже хоть что-то понимаешь?

«Эх, если бы не эта убогая плёночная халабуда, то я бы показал, что такое настоящие монтажные склейки, – грустно подумалось мне. – Компьютер бы сюда с соответствующими программами, то я бы и без посторонней помощи сделал всё от и до в лучшем виде. Но времена не выбирают, в них живут и поживают».

– Кое-какие понятия имеются, – улыбнулся я, затем встал с банкетки и вытащил из кармана пиджака небольшой презент в виде шоколада «Алёнка». – Вот - шоколадка, какая ни есть, а всё-таки закуска. Поработайте пока со вчерашними плёночками, попозже принесут ещё несколько сегодняшних коробок, а завтра вечером сядем за монтажный стол. Лады?

– Ну, деловой, – хмыкнула женщина, выпустив клуб сигаретного дыма изо рта. – Жалко тех девок, которым ты мозги запудришь. Я же тебя насквозь вижу.

– Жалко, Раиса Кондратовна, у пчёлки в попке, а насквозь видит только рентген, – ещё раз улыбнулся я перед тем, как попрощаться.

***

Второй эпизод детектива «Тайны следствия» по сценарию начинался у меня со сцены, где оперативники Ларин, Казанцев и Волков с другими сотрудниками милиции занимались рукопашным боем. Для съёмки эпизода подъехал и бригадир каскадёров Александр Масальский с тремя своими дзюдоистами. Александр Самойлович где-то достал чёрное кимоно и перед репетицией расхаживал по площадке с видом обладателя чёрного пояса по всевозможным единоборствам в Мире. «Для инструктора по рукопашке годится, самое то», – улыбнулся я и скомандовал:

– Стройся!

– В каком смысле? – опешил Масальский.

– В том смысле, что по росту, сейчас будем делать комплекс моих упражнений, – сказал я, снимая с себя рубашку и закатывая до колена брюки.

– Зачем? Я уже всё для этой сцены придумал, – махнул рукой Александр Самойлович.

– Похвально, но сначала сделаем мои задумки, а затем ваши, – кивнул я и обратился к главному оператору, – Давыдыч, сейчас мы будем бегать и прыгать, поищи ракурсы поинтересней, чем съёмка с тележки.

– Ты, Феллини, за меня не волнуйся, – буркнул Дмитрий Месхиев, давая последние указания бригаде осветителей.

Я окинул взглядом построившийся как на уроке физкультуры передо мной отряд из актёров и каскадёров и про себя в очередной раз рассмеялся. Потому что по росту сначала шли высокие актёры: Стеблов, Пороховщиков и Видов, а дальше исключительно дублёры-дзюдоисты, которые все как на подбор были крепкие и коренастые. «Ничего, мелочи жизни, на общих планах, когда камера снимает снизу, рост плохо считывается», – подумал я и крикнул:

– Построились в два ряда, три метра дистанция между собой. Александр Самойлович, а вы встаньте рядом. Ваш герой в кадре - это инструктор рукопашного боя.

Я дождался пока актёры и каскадёры разберутся, а Александр Масальский, который впервые в жизни видел, чтобы режиссёр указывал, как ему тренироваться и тренировать, пристроился с правого бока.

– Встали в стойку: левая нога чуть впереди, правая чуть сзади, правый кулак прикрывает челюсть, левая рука выставлена вперёд. Стойка стандартная боксёрская. А теперь пошла первая комбинация: правый прямой, левый прямой, снова правый прямой, а затем акцентированный удар правой ногой в область солнечного сплетения. И снова встали в стойку.

Я несколько раз показал комбинацию медленно и потребовал, чтобы её повторили без моей помощи. Всё это было элементарно, но актёры в училищах изучали только сценическое фехтование, а дзюдоисты привыкли работать совсем в другой манере и с другой кинематикой движений. Ведь задача дзюдоиста провести бросок и вывести противника на болевой приём. А рукопашный бой, хоть и подразумевает болевые приёмы, но в реальной боевой обстановке, когда под ногами нет ровного защитного покрытия, бороться, как правило, просто негде. Совершая бросок своего противника, ты рискуешь упасть сам и удариться головой о кирпич, камень или бетонную стенку. А когда таких противников несколько, то ввязываться в борьбу вообще противопоказано, ведь пока ты ломаешь одного, остальные тебя элементарно забьют насмерть.

– Да что это за клоунада?! – вдруг возмутился один из подопечных Александра Масальского. – Это цирк какой-то! Да над нами все пацаны ржать будут.

– Значит, товарищ каскадёр, это цирк? – тяжело вздохнул я, так как мне снова приходилось доказывать свою правоту кулаками. – Допустим. Тогда предлагаю небольшой дружеский поединок на звание клоуна Карандаша. Товарищи, освободите татами.

– Коля, ты смотри не очень-то, – пробурчал Масальский, прикрыв рот рукой, чтобы я не видел довольную улыбку бригадира наших каскадёров.

– Да я аккуратно, Александр Самойлович, – хмыкнул паренёк, который был примерно моих габаритов: рост - 175, вес около 70 кг.

«Я тоже постараюсь аккуратно, – подумал я, встав в привычную боксёрскую стойку напротив парня. – Наверняка сейчас попытается пройти в ноги и провести болевой, чтобы вышло не только аккуратно, но и больно».

– Бокс! – скомандовал я и начал медленно кружить по воображаемому рингу, вынуждая своего противника тоже постоянно перемещаться, а не стоять столбом и ловить момент для своего рывка в ноги.

Не знаю, как называлась дзюдоистская стойка этого Николая, но внешне она напоминала фигуру медведя. «Медведей бить, конечно, не хорошо, но куда было деваться?» – подумал я и выброси один за другим несколько легких и быстрых джебов левой рукой. И одним даже достал паренька по кончику носа. И только тогда он ринулся, подобно медведю в ноги. От первого прохода я благополучно ускакал в сторону. Второй резкий рывок каскадёра Николая в район моего колена также остался без результата. И вдруг мой противник решил меня ухватить за переднюю левую руку. Ну правильно, дай дзюдоисту тебя только зацепиться и всё - пиши пропало. И тут мне на ум пришёл шикарный приём, которым меня как-то раз отправили в нокаут в той жизни, во время молодой и безбашенной юности: удар в голову с разворота по часовой стрелке вокруг левой ноги. Опасность его в том, что правая пятка весело и незаметно прилетает грустному противнику за правое ухо. И как только «друг мой Колька» дёрнулся, чтобы ухватить меня за левую руку, я, резко гаркнув: «кия!», изобразил шикарную вертушку. И Николай, который смотрел перед собой, так перед собой носом вперёд и рухнул. Хорошо хоть поединок проходил не на асфальте и парень не получил серьёзных повреждений лица.

– Б…ть, – буркнул Александр Масальский и в этот же момент техники, осветители и актёры, которые были на площадке разразились громкими аплодисментами.

– Браво! – громче всех выкрикнул Леонид Быков.

И только сейчас я заметил, что народу в нашем павильоне как-то слишком много. И приглядевшись, рассмотрел, что кроме моей съёмочной группы и моих актёров в зрители затесались: главный режиссёр «Рабочего посёлка» Владимир Венгеров и его многочисленные подопечные. Знакомые мне ассистенты Евгений Татарский и Алексей Герман, актёры: Олег Борисов, Людмила Гурченко, Татьяна Доронина, Станислав Чекан, Елена Добронравова, Виктор Авдюшко и много кто ещё, с кем я не был знаком даже шапочно.

«Ночь, улица, фонарь, гаражи, и куда вокруг не глянь ни души», – пробурчал я про себя и громко произнёс вслух:

– Товарищи дорогие, чем обязан? Попрошу покинуть павильон всех, кто не является членом моей съёмочной группы.

– Это сейчас что такое было? – пролепетал Владимир Венгеров, сняв с носа большие квадратные очки.

– Репетиция балета «Лебединое озеро» в новом прочтении, – улыбнулся я. – Владимир Яковлевич, разрешите я продолжу работу. У меня в сентябре сдача детектива.

– Этого года? – ещё сильнее удивился режиссёр, который стал известен всей стране, когда снял в 50-е годы фильмы: «Кортик» и «Два капитана». К сожалению обе эти картины очень талантливо переснимут в 70-е, и имя Владимира Венгерова со временем отойдёт на второй план.

– Я бы сдал в следующем, но в Смольном хотят в этом, – развёл я руки в стороны. – Сам первый секретарь обкома товарищ Толстиков сказал, что в кино смотреть нечего.

– Авантюра, – коротко бросил Венгеров, прежде чем направиться на выход из павильона.

– Слушай, Феллини, а я тоже так буду махать ногами? – спросил Леонид Быков, одетый в тёмно-синий китель подполковника милиции, так как сегодня после спортзала снималась сцена в кабинете начальника уголовного розыска. – Как бабочка?

– Обязательно, Леонид Фёдорович, – кивнул я. – Подберём только подходящего дублёра. Кстати, а форма-то вам к лицу. Готовьтесь к роли.

Я похлопал киношного подполковника по плечу и подошёл к задумчивому главному оператору. Дмитрий Давыдович Месхиев забылся до такой степени, что даже затянулся сигареткой, хотя курить в павильоне категорически запрещалось.

– Есть идеи? – спросил я, отмахиваясь от неприятного сигаретного дыма.

– Есть, – выдавил из себя оператор. – Сейчас снимаем твою разминку, где они, стоя в ряд, машут руками и ногами, а затем запечатлеем отдельные поединки с твоей вот этой крутилкой. – Месхиев покрутил указательным пальцем перед лицом. – Лихо, не ожидал такого.

– Стой-стой-стой, а кто будет крутить вертушки? – пробормотал я, покосившись на дзюдоистов, которые на такие кульбиты были пока не способны.

– На крупных планах - они, а на общих, спиной к кинокамере - ты, – Дмитрий Давыдович затушил сигаретку и сказал, – давай работать, хватит отдыхать.

– Ну, ладно, – пробурчал я и окликнул паренька, с которым несколько минут назад поспарринговался, он уже пришёл в себя и растерянно тёр рукой мощный затылок, – Коля, снимай кимоно, у тебя сегодня выходной по медицинским показаниям! Товарищи, приготовились к съёмкам!

Глава 13

Весь понедельник 13-го июля я почти безвылазно провел в монтажной комнате в обществе Раисы Кондратовны Изаксон и её ассистентки Лизочки, которая чем-то смутно походила на будущую вдову Олега Даля. Я знал, что Олег Иванович со своей третьей женой, работницей «Ленфильма», встретится вначале 70-х на съёмках «Короля Лира», где он с блеском исполнит роль Шута. Но с кем конкретно познакомится нервный, талантливый и неуравновешенный Даль я не помнил. Мало ли, кто на кого похож?

Да и честно говоря, на разные хитрые повороты чужих судеб мне отвлекаться теперь было некогда. Подходил к концу уже четвёртый день, как я с головой ушёл в будущий детектив. За пятницу, субботу и воскресенье моей съёмочной бригаде удалось отснять целых четыре эпизода, а сегодня был сделан черновой монтаж этих первых 12-и минут «Тайн следствия». И вроде бы получалось очень даже прилично.

– Что, Феллини, смотрим материал целиком? – проскрипела двоюродная сестра старухи Шапокляк, которая меня окуривала дымом дешёвых сигарет весь сегодняшний тяжёлый понедельник.

Кстати, и Лизочка тоже курила не переставая. Я несколько раз возмутился, прочитал женщинам две лекции о вреде никотина не только для человеческого организма, но и для организма крупной ездовой лошади. Однако слова оказались совершенно бесполезны. Тем более, пока Раиса Кондратовна держала во рту сигаретку, работа продвигалась гораздо быстрее и качественней. Поэтому ближе к вечеру на эти вонючие сигареты без фильтра я окончательно махнул рукой.

– Давайте смотреть, – кивнул я и, глянув на часы, маленькая стрелка которых подползала к семи часам, написал большими буквами на белом листе «А» 4-го формата следующие слова: «Никого НЭТ дома, ибо все ушли на фронт». – Лиза, не в дружбу, а в службу, приколи на дверь с той стороны. И закрой наши ворота на засов, – протянул я листок ассистентке монтажёра и, тяжело вздохнув, проворчал, – целый день не дают сосредоточиться.

Раиса Кондратовна включила плёнку на перемотку, а я мысленно вернулся к перипетиям сегодняшнего дня. Ведь с самого утра меня несколько раз выдернул из процесса монтажа ассистент режиссёра Генка Петров, который для завтрашней съёмки не мог отыскать актёра Владимира Высоцкого. После нашей ссоры в спортзале Владимир Семёнович уехал не то домой в Москву, не то на другую кинокартину в Юрмалу, не то ещё куда-то. О том, куда именно пропал будущий кумир миллионов советских людей, упрямо молчала вся подозрительная компашка заговорщиков: Лев Прыгунов, Олег Видов и Савелий Крамаров. Зато постоянно причитал Петров: «Что делать? Что делать? Сушить сухари или как?».

Лишь ближе к обеду я принял единственное верное решение, что роль фарцовщика Паганини сыграю сам, мне же заняться-то больше нечем. «А что ты будешь петь в 13-ом эпизоде на хате, где гуляет банда вора-рецидивиста Кумарина? – прицепился Генка, выпучив возбуждённые глаза. – Если споёшь песню Высоцкого, то будут проблемы. Поверь моему слову. А ведь это самый сильный эпизод детектива». «Вот это совсем не проблема, – отмахнулся я. – Спою, что вдоль обрыва, под-над пропастью, по самому по краю я коней своих ногайкою стегаю. В общем, сочиню что-нибудь в этом роде». «Да, наш народ коней любит, конь - это не осёл, конь - это красиво», – согласился со мной Геннадий, после чего и оставил в покое.

Однако взамен паникёра Петрова прямо в столовой насел на меня другой паникёр и провокатор - дядя Йося Шурухт. Как говорится: «послал Бог родственничка». «Я всё придумал, – зашептал он, – как только закончишь своего Чиполлино, мы едем в Выборг на встречу со зрителями. Сначала покажем твою короткометражку, затем Нонночка споет несколько песен под гитару, а потом на каверзные вопросы кинозрителей ответишь ты сам. Деньги, само собой, делим поровну». «Аха, половину мне и половину нам, – захохотал я. – В целом ход мысли интересный, но чего-то не хватает». «Чего тебе, гад такой, ещё не хватает, когда я всё уже придумал?» – вышел из себя мой дальний родственник. «Гармошки, – кивнул я. – Наденем на тебя, дядя Йося, колпак, сунем в руки порванный баян и выпустим перед концертом бродить по улицам Кронштадта, где ты, изображая городского сумасшедшего, будешь зазывать на представление мирный народ». «Почему на улицы Кронштадта, когда концерт в Выборге?» – опешил мой родственничек. «Потому что я снимаю возвращение Святого Луки, а не приключения Чиполлино», – рыкнул я. «Не придирайся к мелочам», – обиделся дядя Йося, чем и закончил первый раунд наших переговоров.

А после обеда прямо в монтажную комнату потянулись актёры, которым не терпелось увидеть себя на экране. И с каждым мне пришлось переговорить и успокоить, что сыграно всё на высшем уровне. Ведь актёры - это большие дети, нервную систему которых лучше поберечь для будущих поколений. Забежала на пять минут и Нонна с сёстрами Вертинскими. Естественно перед напором такой красоты мне устоять не удалось, и первый смонтированный эпизод, где преступник крадёт из музея холст со Святым Лукой, я девушкам показал полностью.

Кстати, именно этот фрагмент и закончился на маленьком экране звукомонтажного стола, пока я мысленно витал в облаках. Камера после того как я, переодетый в преступника, встретился с милицейским патрулём медленно переместилась на залитый светом круглый уличный фонарь, и тут же встык пошёл кадр из спортивного зала, где по маленькой круглой боксёрской груше колотил перчатками капитан Андрей Ларин.

– Ой, какой хорошенький, – мечтательно вздохнула ассистентка Лизочка, увидев крупный план актёра Пороховщикова, затем на общем плане актёры и каскадёры стали выполнять простенькую комбинацию ударов, которую оператор Месхиев снял в движении с тележки.

– Все ребята красавчики, – не согласилась с подопечной Раиса Кондратовна. – Особенно вон тот блондинчик, – сказала двоюродная сестра Шапокляк про Олега Видова.

А затем на экране начались спарринги, в которые я собрал самые эффектные удары и комбинации из каратэ, рукопашного боя и бокса. Вот Слава Волков, в исполнении Евгения Стеблова, блокирует руками мои удары ногой в голову, а в следующем кадре, снятом сверху, он же на высоком профессиональном уровне выполняет подсечку своего соперника ногой. Само собой на этом ракурсе за Стеблова пришлось скакать тоже мне.

А вот Володя Казанцев, в исполнении Олега Видова, ловко присел, когда я с разбега решил его ударить двумя ногами в грудную клетку. А затем Казанова уже сам выполнил отработанную комбинацию: двоечка руками и удар ногой в челюсть. Только нога, которая прилетела в лицо каскадёра, принадлежала опять мне.

Боевые сцены с Шурой Пороховщиковым, то есть капитаном Лариным, снялись уже без особых затруднений. Так как чувствовалась у актёра хорошая спортивная подготовка. Да, высоко ногами Пороховщиков не махал, зато вполне прилично бил в район колена, бедра и живота. В этом коротком эпизоде мой Андрюша Ларин легко разобрался с тремя нападавшими на него каскадёрами.

«Надо будет под всю эту боевую сцену подложить музыку из песни про гонщиков», – подумал я, развалившись в кресле, когда на экране под руководством Массарского стали производится броски из самбо и дзюдо. Кстати, с бросками и Видов, и Пороховщиков справились боле-менее прилично, а за актёра Стеблова на общем плане, опять пришлось попотеть мне. Кстати, на этом красивая и динамичная нарезка кадров закончилась.

– Всё, – выдохнул на следующем плане Слава Волков, плюхнувшись на лавку, которая стояла около стены спортзала, – хоть застрелите меня, я больше не могу. В конце концов, я - сыщик, а не гребец на галерах.

– Ты, Славка, не гребец и не сыщик, ты - элементарный лопух, – хохотнул, усевшись рядом, старший лейтенант Володя Казанцев. – Я тебе говорю как большой специалист по женским вопросам. Вот недавно после танцев три амбала прицепились к двум очаровательным девушкам. Хоть бы кто заступился, никому и дела нет. Все спешат домой на программу «Время».

– Ясно-понятно, а тут ты такой: «спокойно леди, я - Дубровский», – хмыкнул Волков.

– Вот именно, один удар в бороду, другой по печени, – смахнул пот со лба Казанцев. – Враг бежал, а девушки остались. Учись, студент, ха-ха.

– Вставайте бездельники, хватит байки травить, – усмехнулся капитан Ларин, нависнув над товарищами коллегами.

– Опять кому-то надо двинуть в ухо? Умоляю, разберитесь как-нибудь без меня, – заныл лейтенант Волков.

– Андрюха, не перегибай палку, а то кое-кто из нас сегодня родит, – захохотал Казанова, похлопал Славку Волкова по плечу.

– Не смешно. Подполковник Петренко срочно вызывает на ковёр, – уже без улыбочки заявил капитан Андрей Ларин. – По слухам грабанули какой-то музей и вынесли картину необычайной ценности. Дело взято на контроль на самом верху.

– Вот уж действительно не смешно, – недовольно проворчал Володя Казанцев. – Накрылось сегодняшнее свидание медным тазом. Вы даже не представляете, какие там лучезарные глаза.

– Крепись Казанова. Эээх, ладно, пойдем что ли, поработаем, – пискнул Стеблов-Волков.

– Ха-ха-ха, – загоготал я. – Стоп машина!

Монтажёр Раиса Кондратовна моментально хлопнула по клавише стоп, и картинка застопорилась на середине кадра. Обе женщины с изумлением покосились на меня и, не задавая никаких вопросов, пятнадцать секунд смотрели, как я дико хохочу.

– Уважаемые дамы, фраза: «пойдём, поработаем», бросает тень на нашу советскую милицию, – сказал я, отсмеявшись. – Поэтому после слов: «крепись Казанова», режем к чёртовой матери, не дожидаясь проблем на худсовете.

– Ты, Феллини, такой молодой, а уже перестраховщик, – скрипучим голосом произнесла Раиса Изаксон, вырезая кусок плёнки. – И что с тобой будет дальше?

– А он у нас в начальники выбьется, – язвительно заметила ассистентка Лизочка.

– Клеем без лишних разговоров и необоснованных выводов, – пробурчал я. – И давайте смотреть продолжение.

Раиса Кондратовна поцокала языком, закурила сигаретку, отмотала плёнку немного назад и вдавила клавишу пуск. И сразу же после спортивного зала на крупном плане появился телефонный аппарат с диском. Камера сделала панораму вверх, и в кадре с телефонной трубкой прижатой к уху возник подполковник Петренко, в исполнении Леонида Быкова.

– Да, товарищ генерал, так точно, товарищ генерал, – чётко произнёс Юрий Александрович Петренко, одетый в тёмно-синий китель, который на чёрно-белой плёнке выглядел тёмно-серым. – Категорически не согласен, мой отдел всё ещё ловит мышей. И фруктов покрупнее тоже.

На следующем общем плане в кабинет подполковника вошли Ларин, Казанцев и Волков. А так же на экране появилась Нонна Новосядлова, которая играла роль следователя прокуратуры Анастасии Абдуловой. Нонна сидела за длинным столом начальника уголовного розыска и что-то писала.

– Проходите-проходите, – зажав трубку рукой, тихо сказал сыщикам подполковник Петренко. – Да, товарищ генерал, ответственность осознаю, – ответил он какому-то начальнику на том конце провода. – Не ошибается тот, кто ничего не делает.

– Смотри, какой интересный персонаж, – прошептал Слава Волков своему киношному другу Володе Казанцеву и кивнул в сторону красивой «следачки» из прокуратуры.

– Дааа, такие барышни просто так на дороге не валяются, – протянул Казанова.

– Здрасте, а вы замужем? – Слава Волков, подсел к Насте Абдуловой.

– Пока присматриваюсь, – ухмыльнулась «следачка».

– Присматривайтесь поскорее, а то уведут, ха-ха, – захихикал Стеблов-Волков.

– Кого уведут, а кого и палкой не отгонишь, – проворчала Нонна-Настя.

– Есть отчитаться в трёхдневный срок, – отчеканил Петренко, на которого пять переместилась камера, после чего он положил трубку на телефонный аппарат. – Пятый звонок за последний час, – пожаловался подполковник, окинув взглядом своих подчинённых. – В Русском музее, товарищи сыщики, совершена дерзкая кража картины Франса Хальса «Святой Лука». Кстати, познакомьтесь: для усиления в вашу группу временно командирована следовательница прокуратуры Анастасия Романовна Абдулова.

– Считаете, что мы не справимся своими силами? – недовольно произнёс Пороховщиков-Ларин.

– Считаю, что без уникальных способностей Анастасии Романовны следствие может затянуться на неделю и более. – Быков-Петренко тяжело вздохнул и выложил на стол листки с рисунками. – Эти ваши портреты карандашом Анастасия сделала по моему устному описанию. Как видите, сходство более чем убедительное.

Оперативники разом привстали из-за стола, разглядывая свои изображения.

– Уши не мои, – возмутился Слава Волков.

– Запомните, товарищ Волоков, не уши красят сыщика, а вот это самое серое вещество, – Петренко выразительно постучал пальцем себя по голове.

И тут в кабинет вошла криминалист широкого профиля Ольга Ушакова, роль которой я, как и обещал, отдал актрисе Ирине Губановой.

– Товарищ подполковник, машина ждёт у входа, – сказала Ушакова, одетая, как и Петренко, в милицейскую форму.

А вот для оперативных работников и следовательницы из прокуратуры с гражданской одеждой пришлось немного повозиться. Так как мне хотелось, чтобы фильм смотрелся, словно его сделали в Голливуде. Поэтому при помощи умелых рук моей соседки и костюмерши Галины Васильевны вещи из середины 60-х годов лихо перешивались в модные шмоточки из конца 70-х. Широкие и бесформенные брюки для мужчин преобразовались в брюки-клёш, умеренного не клоунского вида, а мешкоподобные рубашки приобретали приталенную форму. С женскими вещами происходило примерно то же самое. Из обихода убрались платья-колокола и немного кринжовые костюмы. А взамен появились приталенные платья с поясами, юбки в складку, женские брючки и аккуратные жакеты. Мои актёры на зависть остальным ленфильмовцам в данный момент выглядели лучше, чем важные иностранные туристы, которых в Ленинграде было не мало.

– По коням, братцы сыщики, – тихо, но уверенно произнёс Быков-Петренко и добавил, – я сейчас сделаю ещё один звонок и поеду с вами. Времени на раскачку у нас нет.

– А портреты? – спросил Стеблов-Волков, потащив своё изображение к себе.

– Портреты я подошью к вашим персональным делам, – усмехнулся Петренко.

– Ловко, – хмыкнул Казанова.

После этого плана в кадре появился коридор отделения милиции, по которому бодро пошагала пятёрка моих актёров. Миниатюрные девушки в центре, высокие парни за их спинами.

– Здравствуй, Оля, я всё никак не мог дозвониться, – виновато прошептал лейтенант Казанцев, когда камера выхватила его и криминалистку Ушакову на среднем плане.

– Здравствуй, Вова, здравствуй и прощай, – недовольно хмыкнула Губанова-Ушакова, проходя мимо дежурки.

На этих кадрах закончилась плёнка на одной бобине и я, встав с кресла, с задумчивым видом прошёлся по кабинету. Тем временем Раиса Кондратовна начала заправлять второй смотированный кусок фильма, на котором были запечатлены ещё два эпизода будущего детектива. И я не удержался от резонного вопроса:

– Скажите откровенно, милые барышни, интересное кино получается или лабуда?

– Очень, – пискнула Лизочка, – особенно парни красивые.

– Пока не тошнит, – более грубо выразилась двоюродная сестра старухи Шапокляк. – Темпоритм запредельный, провисаний сюжета не наблюдается. И признаюсь честно, что в куске, когда дерутся актёры в спортзале, я первый раз в жизни делала такие короткие монтажные склейки.

– Спасибо на добром слове, – улыбнулся я, снова усевшись в кресло. – Поехали дальше.

Третий эпизод кинокартины начался с того, что камера, закреплённая на кране, отъехала от памятника Пушкину и показала общий план Михайловского дворца, где и размещался наш советский Русский музей. Затем уже внутри музея перед объективом прошла группа туристов в сопровождении экскурсовода …

И вдруг кто-то тревожно затарабанил в дверь нашей монтажной комнаты.

– Пожарная охрана! – всполошилась Лиза и бросилась прятать электрочайник.

– Стоп, – прорычал я и направился к двери, чтобы разобраться с наглецом. – Не минуты покоя! Не секунды покоя! Что же это такое?! – выкрикнул я несколько раз, прежде чем отодвинуть задвижку.

И лишь когда сигареты, пепельницы и электроприборы были надёжно скрыты под, поднимающимся, сиденьем банкетки я открыл дверь. К счастью, на пороге стоял не инспектор пожарной охраны, а какой-то малознакомый работник киностудии из бухгалтерии.

– Феллини, срочно к директору, – прошипел он. – Делать мне нечего, как тебя искать.

– Перекур полчаса, ёжики кудрявые, – выругался я.

***

– Что у тебя на съёмках происходит? – прорычал директор киностудии Илья Киселёв, когда я нарисовался в его служебных апартаментах. – До меня дошли слухи, что ты намерен вставить в фильм какую-то блатную песню. Ты совсем сбрендил? Ты за кого меня и товарищей из Смольного принимаешь, за Дуньку Распердяеву и её подруг?

– Я присяду? – устало выдохнул я, так как сейчас в хорошем темпе пробежался по территории нашего киногородка.

– Обойдёшься.

– Ладно, тогда прилягу.

– Хватит кривляться! – закричал директор, хлопнув кулаком по столу. – Отвечай на поставленный вопрос!

– Илья Николаевич, там просто такой эпизод, где собрались воры и преступники, – буркнул я, – вот у меня и появилась идея вставить шуточную песню советских композиторов.

– Каких композиторов и какая песня? Отвечай конкретно? – немного остыл наш суровый директор.

– Слова Лебедева-Скрипача, музыка Дунаевского-Трубача, – продекламировал я и, отвесив поклон до пола, заорал как на пожаре:

Дождик капал на рыла, и на дула наганов!

ВОХРа нас окружила, «Руки вверх», говорят!

Но они просчитались, окруженье пробито!

Тех, кто любит свободу, пули брать не хотят.

– По тундре, по железной дороге, – стал подвывать мне Илья Николаевич, но тут в дверь влетела его перепуганная секретарша и он, закашлявшись, произнёс, – чтобы этой пошлости я больше никогда не слышал! Понял меня, Феллини? Закрой дверь! – рявкнул он на свою подчинённую.

– ЦУ получен, я пошёл, у меня ещё монтаж? – улыбнулся я, когда секретарша исчезла из кабинета.

– Подожди, – Илья Николаевич снова как будто бы успокоился, – мне тут ещё кое-кто стукнул, – директор три раза костяшками легонько побарабанил по столешнице, – что ты на съёмочной площадке избил актёра, то есть дублёра, подопечного Саши Массарского. Это правда?

– Да чтоб я всю жизнь ел ложкой чёрную икру, врут, ваше высокоблагородие, – хмыкнул я. – Просто показал пареньку удар пяткой в затылок.

– Чееем? – удивлённо протянул Илья Киселёв, привстав из-за стола.

– Ну, пяткой, вот этой, которая растёт из ноги, – сказал я и, приподняв ногу, потрогал ладонью по каблуку ботинка.

– Этого мне ещё не хватало, – прошептал директор и, вдруг хохотнув как простой пацан, произнёс, – с ума сойти, а ну-ка, продемонстрируй, Дунька Распердяева. Пяткой в затылок, ёк-макарк, и чего только люди не придумают, ха-ха.

Илья Николаевич, который начинал свой путь в большое кино службой в театре рабочей молодёжи, где наверняка некоторые творческие споры заканчивались мордобоем, вышел из-за стола и встал напротив моей спортивной фигуры, чтобы получше рассмотреть заковыристый удар в деталях.

– Кого будем бить? – пробубнил я и, покосившись на бюст товарища Ленина, тут же предложил, – а знаете что, вы возьмите в руки канцелярскую папку. Я по ней ударю, и наглядно и для здоровья безопасно.

Директор ещё раз выдал короткий озорной смешок, затем вернулся к своему столу и вытащил из нижнего ящика новенькую пустую кожаную папочку, которой не стыдно было козырнуть на торжественном мероприятии. Потом Илья Николаевич поднял её на уровень плеча и, кивнув головой, произнёс:

– Бей, чего ждёшь?

– Учтите, не я это предложил, – пробурчал я и, резко выпрыгнув, хлёстко пробил по папке для бумаг. – Хаа! – вырвалось из моего рта, когда нога вошла в непосредственное соприкосновение с этим невинным канцелярским предметом.

Надо сказать, что удар с первого дубля вышел на загляденье. Только директор киностудии отчего-то растерялся и выпустил эту злосчастную папку из рук. А она, зараза, просвистев через весь кабинет, с убийственной точностью снесла со стола любимую лампу товарища Киселёва. «Бамс!», – вдруг раздался треск, расколовшейся лампочки накаливания. И в дверь моментально влетела секретарша, которая, скорее всего, подслушивала наш разговор около замочной скважины.

– Что случилось?! – взвизгнула она.

– Ничего, дело житейское, – пролепетал я, – никто не пострадал.

– Ты что натворил, сукин сын?! – заорал Илья Николаевич. – Уйди с глаз, пока я тебя не уволил к чёртовой матери! Учти, если снимешь мне какое-нибудь фуфло, то мало того, что вылетишь с киностудии с волчьим билетом, как Дунька Распердяева, так я ещё и вычту у тебя из жалования стоимость моей лампы!

– Лампочки накаливания? – буркнул я для уточнения и тут же бросился бежать, а товарищ Киселёв ещё долго орал мне вслед, обзывая теми словами, которыми он привык выражаться, отбывая срок в Каргопольлаге.