Гость из будущего. Том 1

Глава 1

Этот майский весенний день не задался с самого начала. Во-первых, закончился кофе, во-вторых, я безбожно срывал все сроки окончания статьи для одной простенькой газетёнки, где кроме кроссворда и нескольких сплетен из жизни звёзд шоу-бизнеса больше ничего и не печатали. И в-третьих, в десять утра, в самое плодотворное писательское время, во всём доме взяли и отрубили электричество. «Да будет свет», – сказал электрик и перерезал провода. А в нашем бешенном и стремительном мире без электричества как без воды и ни туды, и ни сюды. Поэтому я, потыкав клавиши своего старенького ноутбука, разрядившегося через пять минут и погрозив кулаком в окно, за которым меланхолично пробегали кучевые облака, направился к ближайшему гипермаркету.

Кстати, в этом «гипере» мне уже не раз доводилось работать. Вроде бы, кажется, что писать в общественном месте не с руки. Но тут есть небольшая хитрость - главное на фудкорте, где продают разные вкусности, занять столик поближе к розетке и желательно где-нибудь с краю, чтобы дамочки с соблазнительными формами не сбивали с умных и содержательных мыслей, потом взять двойной «американо», и тогда за час три тысячи знаков сами собой нарисуются на белом листе текстового редактора на любую тему и по любому поводу. Конечно, это будет далеко не «Война и Мир». Да и мне под старость лет Льва Толстого не переплюнуть.

– Мужчина, не проходите мимо! – окликнул меня в холле огромного универсального магазина парень, стоящий за тумбой, разрисованной разными подарками и призами. – Поучаствуйте в беспроигрышной лотерее!

– В беспроигрышной для кого, уточните? – хитро усмехнулся я. – Для вас, организаторов лохотрона, или для меня, простого наивного пенсионера?

– А почему вы не верите в чудо? – спросил, не растерявшись, молодой наглец.

– Потому что я прожил жизнь, – шикнул я на этого пацанёнка. – На моём веку Хрущёв обещал чудо номер раз - коммунизм к 1980 году. Горбачёв к 2000 году сулил чудо номер два - каждому по отдельной квартире. Ельцин в 91-ом году говорил, что ляжет головой на рельсы, если повысятся цены. Цены взлетели в десятки раз, а голова Бориса чудесным образом никуда не делась. А сегодняшние многотомные собрания чудесных обещаний, я уже давно пропускаю мимо ушей.

– Тогда, – смутился парень, – возьмите один бесплатный билет. Вдруг он изменит вашу судьбу.

– Ерунда, – отмахнулся я, – моя судьба уже предрешена и дальше будет только хуже.

Однако бесплатный билет от лохотронщика я всё же сунул в карман и направился к эскалатору, который увозил людей на второй этаж. И мысли снова вернулись к нереализованным мечтам прошлого. Так как в своё время, когда трава была зеленее, солнце ярче, воздух чище, а девушки сговорчивее, я работал на областной кинокомпании и разные сценарии документальных, просветительских и прочих фильмов писал недурственно. Один раз даже был отмечен на каком-то фестивале почётной грамотой за лучший учебный фильм о правилах дорожного движения. Правда, в тот же день, после фуршета, я её где-то посеял, зато память на всю жизнь осталась. Может быть, если бы в молодости не разменивался на пустяки, то пусть не «Войну и Мир», а «Мир и Мир» я бы осилил наверняка. А ещё лучше бы снял свой собственный игровой фильм, и не сочинял бы сейчас очередную проходную статейку на тему «Есть ли жизнь во Вселенной?».

«Кстати, это то, что надо», – подумал я, остановившись около афиши, с которой на меня взирали инопланетные существа с голубовато-зелёной кожей.

– «Аватар: Путь воды», – прочитал я название кинофильма и тут же по-стариковски заворчал себе под нос, – в открытую над людьми издеваются. Наснимают лабуды и обзовут её путём воды. По сюжету - это же типичный унылый вестерн, только актёров вместо ковбоев и индейцев переодели в космодесантников и в диких инопланетян, детей природы. Н-дааа. Глянуть что ли одним глазком для вдохновения? Или не стоит в очередной раз чувствовать себя обманутым зрителем, у которого вытащили деньги из кармана?

«Что ж делать-то? – засомневался я, крутясь около афиши, – кино, что ли посмотреть, пока писательского куража нет или перекусить чего-нибудь? Ибо сочинять без куража для настоящего творца - это самое распоследнее дело. Кстати, а почему бы не спросить у лотерейного билета?».

Я вытащил цветную бумажку из кармана, потёр ноготком блестящую поверхность, под которой прятался либо приз или либо нулевой сюрприз. И о чудо, под старость лет мне привалила удача - бесплатный билет в кино. «С паршивой овцы - хоть шерсти клок», – решил я и пошагал в кинотеатр. Тем более и идти-то особо никуда не пришлось, ведь по новым современным веяниям у человека теперь всё под рукой - поел на фудкорте, по соседству в бутике купил башмаки и тут же завернул в кино. Проще говоря: сытно, быстро и удобно. Общество потребления во всей красе.

Однако в кинозале, куда на утренний сеанс, кроме меня, старого дурака, пришло ещё человек десять, идея смотреть фильм, сразу разонравилась. И вообще, когда замелькали первые кадры рекламных роликов, появилось неумолимое желание бежать, куда глаза глядят. Я даже принюхался, подумав - мало ли пожар? Но кроме запаха попкорна, который с шумом грызла парочка студентов на заднем ряду, мой нос больше ничего не учуял. Вот только ощущение опасности с каждой секундой нарастало, и через минуту сердце стало бешено колотиться!

– Нужно бежать, – пробормотал я себе под нос и попытался встать с кресла.

Но ноги вдруг онемели, резко похолодели и абсолютно перестали слушаться. Руки повисли словно плети, а в глазах всё так же продолжало мелькать какое-то расплывчатое изображение на экране. «Если я умираю, то где кадры с лучшими моментами моей жизни?» – подумал я, вспомнив фильм Калатозова «Летят журавли», когда главный герой сражённый пулей видит свадьбу со своей любимой женщиной.

– Это обман! – попытался безуспешно закричать я. – Так умирать нельзя! Это не по правилам! Так и знал, что бесплатный билет бывает только в мышеловку.

И вдруг экран кинотеатра сам приблизился к моему лицу на расстояние вытянутой руки, а за его плоскостью появился молодой человек. И этот странный парень напомнил меня в молодости: подбородок волевой, волосы чёрные, глаза карие, брови широкие, телосложение спортивное. Когда-то я был неплохим спортсменом, это сейчас меня разнесло вширь. А ещё нос у незнакомца оказался моим собственным. Мне этот орган обоняния ещё в школе, когда я занимался боксом, так отрихтовали, что он перестал расти и чем-то стал похож на меленький плоский клювик, который, в принципе, внешность не портил. Наверное, поэтому у незнакомца на пухленьких губах играла белоснежная и беззаботная улыбка.

«Эх, где мои двадцать с лишним лет», – подумал я и протянул руку, чтобы коснуться своей молодой копии. Однако далее произошла ещё одна странность. Пальцы руки неожиданно нащупали холодную бетонную поверхность стены, экран моментально испарился, оставив взамен кусок старого пошарпанного зеркала, через которое я всё так же видел своё молодое изображение.

– Яныч, ты чё, перепил? – вдруг окликнул меня чей-то незнакомый мужской голос.

Вообще-то, меня зовут Ян, так как родители при рождении проявили креатив. Простой Андрейка или Сашка их почему-то не устроил. Из-за чего как только моё имя не склоняли во дворе, в школе, в университете и на работе: и Янычем звали, и Янчиком, и Янцом, и даже Янусеком, и лишь в редких случаях просто Ян или Ян Игоревич.

Поэтому, оглянувшись на ещё одного незнакомца, мне захотелось выкрикнуть: «Я для вас, молодой человек, Ян Игоревич! И мы с вами на брудершафт не пили и нечего мне тыкать!». Что в принципе я и сделал.

– Я вам не Иричь, – пробурчал я, заплетающимся языком.

И это оказалось странным, так как после инфаркта я уже пять лет как не употреблял спиртного. Но ещё сильнее удивило то, куда перенёс меня киноэкран гипермаркета. В данную секунду я стоял в продолговатом помещении, держась одной рукой за стену перед железным умывальником, над которым крепилось маленькое зеркальце. Кстати, в этой комнате с жуткой туалетной плиткой на полу, кто-то установил не одну обшарпанную временем раковину, а целых четыре штуки.

– Чё перекушал? Ха-ха-ха! – загоготал невысокий коренастый парень, одетый в широкие штаны и клетчатую рубаху. – Держись за меня, я тебя выведу на чистую воду, ха-ха-ха!

Незнакомец подошёл ко мне, приобнял за талию и повёл на выход из этой умывальной комнаты, где белой краской на синей стене кто-то нацарапал: «уходя, выключи воду».

– Стой, – возмутился я. – Мы оду ыкли или не?

– Выключили, ха-ха, – снова развеселился паренёк. – Тебе, Яныч, пить совсем нельзя, а то с работы попрут, ха-ха. На завод что ли пойдёшь токарем? Ха-ха-ха! Не умеешь пить, не берись, ха-ха. Янычу больше не наливать! – заорал он, когда мы в обнимку появились в коридоре, который мне чем-то напомнил общагу.

Из ближайшей распахнутой двери гремела старинная рок-н-рольная музыка, и слышался звонкий девичий смех. Правда, если это и было общежитие, то высокие потолки говорили о том, что здание возвели либо при товарище Сталине, либо при самодержце всероссийском Николае Втором. Следовательно, получалась какая-то чушь - современный гипермаркет никак не стыковался со старенькой общагой.

– Стой, - я опять притормозил своего странного моралиста. – Иде мой оутбук? – спросил я о судьбе своего старенького ноутбука.

– Оутбук, курил бамбук! Ха-ха! – загоготал парень и, втолкнув меня в комнату, где весёлой молодёжи было словно кильки в бочке, объявил, – вот, нашёл беглеца, ха-ха. Стоял с огромными глазами и пугал собственное отражение в зеркале. Передаю из рук в руки.

Затем этот недоделанный «Шерлок Холмс» передвинул мое тело чуть-чуть вперёд, где меня тоже подхватили, подтолкнули, передали как эстафетную палочку дальше, наступили на ногу и, дёрнув вниз, усадили на кровать, прижав с одной стороны акустической гитарой. «Сумасшедший дом, – подумал я, глупо улыбаясь, потому что алкоголь всё ещё гулял по моим ненормальным мозгам. – Что за танцы прошлого века? Что это за сборище странных парней и девчонок? Почему они оделись, словно снимаются в кино про 60-е годы прошлого столетия? Раритетный проигрыватель где-то надыбали, пластинку, нарезанную на рентгеновском снимке, где-то откопали, которая сейчас шумела и скрипела голосом Бига Джо Тёрнера. Кстати, Тёрнера любил слушать мой старший брат, который умер несколько лет назад. Обалдеть».

– Выпьешь ещё чего-нибудь? – спросила, натанцевавшись и плюхнувшись рядом со мной на кровать развесёлая круглолицая девушка, одетая в старомодное платье в горошек, напоминавшее по форме колокол.

– Тонька, отстань от Яныча! – заступился за меня «Шерлок Холмс» в клетчатой рубахе. – Имей совесть, ему завтра на работу.

– Сам отстань, – зашипела на моего защитника нахрапистая подруга, – он обещал меня самому Леониду Фёдоровичу Быкову показать, чтобы мне дали роль в новом фильме.

– Так ты, поэтому решила его сегодня напоить и рядом с собой уложить, чтобы он не отвертелся? – шикнул на девушку парень. – А если его завтра уволят прямо со съёмочной площадки? Что тогда?

– А что мне делать? – захныкала вдруг эта нахрапистая барышня. – Я сниматься хочу у Быкова. Это такая возможность, которой больше может и не быть.

Тут музыка закончилась, так как Биг Джо Тёрнер дорычал своим характерным негритянским вокалом последние ноты, и в разговор вмешался какой-то хмурый худой парень в пиджаке и с галстуком в форме шнурка:

– Ой, подумаешь Быков, подумаешь легендарный Максим Перепелица! Да этот его дебютный фильм - редкостная проходная дрянь. Я читал сценарий, ничего смешного в нём нет, хотя и написано, что комедия. И название какое-то идиотское - «Зайчик».

– Ну, кончено, вот ваши «Весенние хлопоты» - это что-то стоящее, ха-ха, – опять вступился за меня «Шерлок Холмс». – На территории завода главная героиня высаживает деревья в течение полутора часов экранного времени. Обосра...ся не встать!

– Мальчики, ну хватит ругаться, давайте танцевать, – заныла какая-то низенькая, но симпатичная барышня, и затем обратилась ко мне. – Кстати, Янчик, а в вашем фильме много женских ролей? Я бы тоже у Быкова снялась.

– Я не знаю, – пробурчал я, неожиданно овладев собственной артикуляцией и почувствовав, что опьянение постепенно проходит. – И честно говоря, молодые люди, я ничего не понимаю. Где я?

– Ха-ха-ха! – дружно захохотала вся компания из более чем десяти человек.

– А с платформы говорят, это город Ленинград! – голосом Левитана пошутил какой-то остряк, что вызвало новый приступ смеха.

– То есть, это сейчас город на Неве? – пролепетал я, поразившись тому факту, что ещё несколько минут назад находился за две тысячи километров отсюда.

– Нет, это город на Днепре, ха-ха, – опять сострил «Левитан», повеселив собравшуюся компанию.

– Ну, допустим, – упрямо пробубнил я. – Тогда вы, может быть, скажете кто я такой?

– Ты - первый человек в космосе, Юрий Гагарин! – загоготал «Левитан».

– Тебя зовут - Ян Нахамчук, ты работаешь ассистентом режиссёра на «Ленфильме», – сжалился надо мной защитник «Шерлок Холмс». – Ну, вспомнил?

– Юрий Гагарин, мне больше нравилось, – хмыкнул я и, приподнявшись с кровати, протиснулся к зеркалу, висящему около выхода из комнаты.

«Боги мои!» – вскрикнул я про себя, увидев своё отражение, которое принадлежала молодому человеку, точь-точь похожему на меня, времён учёбы в универе.

– Какой сейчас год? – вырвалось из моего рта, пока я лихорадочно ощупывал собственное лицо.

– Ну, хватит ломать комедию! – психанул хмурый парень в пиджаке. – Сегодня воскресенье 17-е мая 1964 года. Включайте музыку. А этому чудику больше не наливать!

Затем затрещала новая пластинка «на рёбрах» и из динамиков зазвучал гитарный проигрыш Чака Берри из знаменитой композиции «Джонни Би Гуд». Но мне на историю деревенского парня Джонни, про которого запел американский рок-музыкант, было начхать с большой колокольни. Потому что случилось то, чего не могло произойти никогда! Куда делся гипермаркет? Почему я в какой-то ленинградской общаге, если, конечно, ребята мне не врут? И потом в далёком 1964 году мне исполнилось всего 4 годика, а не 20 с лишним лет, на которые я сейчас выглядел.

Я больно ущипнул себя за руку, но не проснулся. А парни и девчонки, как ни в чём не бывало, резво принялись отжигать этот древний рок-н-рол, словно только что выскочили из машины времени. Хотя не так - это я, скорее всего, каким-то неведомым образом провалился во времени, и за время переноса в прошлое помолодел, поменял фамилию и получил место работы на «Ленфильме» в качестве ассистента режиссёра. Как тебе такое, Илон Маск?

«А кто же такой этот Ян Нахамчук? – подумал я, почесав свою черную шевелюру, – что-то я такого режиссёра не припомню. Хотя по истории советского кино я специалист, каких ещё поискать. «Зайчик», «Зайчик»? Знаю я эту работу Леонида Быкова - крепенькая комедия, есть, где улыбнуться, есть, где погрустить. Хотя помнится, после неё Леонида Фёдоровича так затравили коллеги по киношному цеху и козлы-кинокритики, что он получил первый инфаркт. Редкостная и бездарная мразь - эти кинокритики, испоганили человеку жизнь и здоровье. А сами, то они кто? Полные нули! А Леонид Быков - это две бессмертные кинокартины в «Бой идут одни старики» и «Аты-баты, шли солдаты». Как писал Борис Васильев: «Убивает не только пуля, не только клинок или осколок - убивает дурное слово». Кстати, затем в Киеве Быкову досталось не меньше, чем в Ленинграде».

– Янчик, ты как? – выскочила из рок-н-рольного танца та самая круглолицая Тоня и повисла на мне. – Тебе уже лучше?

– Воздухом хочу подышать, – пробурчал я, выбираясь из душной комнаты в коридор.

Следом, конечно же, выскочила и моя случайная подруга, которая так хотела в кино, что готова была абсолютно на всё. По крайней мере, именно это читалось в глазах девушки.

- Пойдём ко мне, - потянула она меня за руку к лестнице, ведущей на другой этаж.

– Стой, стой, стой, – заупрямился я. – Скажи ещё раз, какой сейчас год и как меня зовут? Только честно, без шуточек. Иначе я тебя Леониду Быкову не покажу.

– Сейчас - 17-е мая 1964 года, а зовут тебя - Янчик Нахамчук, – захихикала Тоня и впилась своими губами в меня словно рыба ремора в тело огромной акулы.

***

Профессий много, но

Прекрасней всех - кино.

Кто в этот мир попал -

Навеки счастлив стал.

Фильм, фильм, фильм!

Напевал я про себя, возвращаясь в 5 утра из общежития «Ленфильма», которое находилось по адресу улица Мира дом 1 корпус 9 в свою комнату на Малую Посадскую улицу дом 4 «А». Из того, что поведала мне начинающая актриса Тоня, выходило, что я - завидный жених. Так как имею свою жилплощадь, которая мне осталась от покойных родителей. Кстати, моя мама работала в цехе реквизита, поэтому после службы в армии меня и взяли в ассистенты режиссёра с испытательным сроком. А ещё я - красивый, талантливый и смешной. В общем, со слов любвеобильной барышни меня ожидало большое будущее, но лишь в том случае, если я не будут так пить и терять память, как на вечеринке.

«Легко сказать - не терять память», – думал я, вышагивая по пустынной улице и насвистывая мелодию песенки про кино, которое волшебный сон. Вопрос - как я оказался в другом времени, всё ещё висел на повестке дня. Что я помнил про 1964 год? Вроде бы в этот год запустили корабль «Восход» и открыли нефтепровод «Дружба». И, конечно же, совсем скоро, уже в октябре, снимут Никиту Хрущёва и посадят на его место Леонида Брежнева. Близок конец «оттепели» и приход так называемого «застоя».

– Плевать, – сплюнул я в урну, остановившись на пустынном перекрёстке. – Что «оттепель», что «застой» - те же яйца, только вид с боку. Ничего, я пережил перестройку, дефолт, развод, инфаркт, как-то устроился в эру обнуления ВВП, и теперь здесь и сейчас выкручусь. Мы, российские пенсионеры, самые приспособляемые люди на планете Земля, и где только наша не пропадала. Главное никому не трепать языком, что я гость из будущего, а то сразу же упекут в дурдом. Вот куда точно не тянет, так это в психбольницу. Я хочу снимать кино, гулять с красивыми барышнями и жить на полную катушку, а дальше видно будет, дальше жизнь сама покажет и рассудит.

Глава 2

Первый рабочий день на киностудии «Ленфильм» начался для меня, как для упёртого поборника здорового образа жизни, с зарядки и физкультуры. Целый час я носился по четырём этажам, подгоняя техников, рабочих, осветителей, костюмеров, искал дополнительного гримёра, чтобы к кинопробам привести в порядок лица всех трёх актёров, которые задействованы в кадре. Сгонял в другое здание в мебельный цех, чтобы выдали для съёмок медицинскую кушетку и медицинскую ширму. Кстати эти предметы пришлось притащить на себе. И лишь где-то к часам одиннадцати я, найдя укромное местечко в огромном съёмочном павильоне №1, засел читать сценарий сегодняшней сцены.

«И так, что же у нас тут такое, – пробубнил я про себя. – Главный герой по фамилии Зайчик приходи к доктору жаловаться на то, что все кругом орут и ругаются. Помню я этот эпизод в фильме. Скучно, девушки, очень скучно».

– Привет, – вдруг послышалось над головой.

Я оторвал глаза от бумаг и обомлел, так как никогда в жизни не видел Леонида Быкова живьём в натуральную величину. Рост знаменитого актёра и режиссёра был низенький, нос длинненький, волосы кучерявые, глаза умные и пронзительные.

– Напомни ещё раз, как тебя зовут? А то мне в дирекции сунули кого-то на помощь, я ещё не до конца разобрался кого, – сказал Леонид Фёдорович.

– Здрасте, – кивнул я, – зовут Ян, можно просто товарищ Нахамчук или ещё проще Ян Игоревич.

– Давно на киностудии работаешь? – насмешливо спросил меня Быков.

«Здесь первый день, а так, меня киношными рельсами, тележкой, кинокамерой и кучей осветительных приборов не напугать», – подумалось мне, но я решил с первой секунды знакомства в бутылку не лезть, поэтому ответил расплывчато:

– Всю сознательную жизнь или стажёр с испытательным сроком, как вас больше устроит?

– Чувство юмора устраивает, – улыбнулся режиссёр. – Что читаешь?

– Сценарий, – буркнул я, – вот решил ознакомиться с сегодняшней кинопробой.

– Запомни, ассистент режиссёра сценарий должен знать назубок.

– Зарублю это на своём распрекрасном носу! – выпалил я, вскочив с табуретки и вытянувшись в струночку.

– Кхе, н-да, это ты сейчас хорошо сказал, – снова заулыбался Леонид Фёдорович. – Сработаемся, ха-ха. Объяви всем получасовую готовность, и начинаем работать.

– Считайте, что уже сделано, – кивнул я.

После чего Быков ещё раз осмотрел приготовленную «выгородку», то есть воссозданный в павильоне кабинет доктора с соответствующей мебелью, поцокал языком и пошагал в гримёрку. Я же снова углубился в сценарий. Однако почитать диалоги главных героев мне не дал ещё один странный человек, который, по всей видимости, знал меня чуть ли не с пелёнок.

– Пил? – резко прошипел 30-летний невысокий мужчина с характерной внешностью потомков Моисея.

– Никак нет! – снова пришлось изобразить бравого служаку. – Помогал техникам протирать контакты. Случайно надышался парами спирта!

– Аха, скажи ещё несчастный случай на производстве, – захихикал мужчина. – Я твоей покойной матери, что обещал? Забыл?

«Как можно забыть то, чего никогда не знал?» – усмехнулся я про себя и тут же, скорчив скорбное лицо промямлил:

– Этого я никогда не забуду. Вы обещали сделать из меня достойного строителя коммунизма и развитого социализма! – рявкнул я в конце.

– Клоун! – хмыкнул «благодетель». – Ладно, иди, работай. Стой! Завтра вечером встретишь из Москвы актёра Сергея Николаевича Филиппова. Отвезёшь его домой и делай что хочешь, но на следующий день мы с ним должны записать кинопробу. Лёня, конечно, пробы снимать не любит, но порядок есть порядок. Тем более дирекция желает весь процесс контролировать от и до.

– Ясно, – выдохнул я, соскочив с неудобной темы. – Кто музыку платит, тот и девушку танцует.

– Хорошо сказано, – засмеялся мужчина. – Что читаешь?

– Детектив Агаты Кристи «Смертельное убийство под светом софитов», – я показал сценарий сегодняшней съёмки.

– Если завтра актёр Филиппов будет не в форме, то я тебя сам под этими софитами закопаю.

«Кажись этот надоедливый мужик - директор кинокартины Иосиф Шурухт, – догадался я, вспомнив, кем были подписаны бумаги для мебельного цеха. – Ничего, день другой и меня скоро здесь все будут считать своим в доску парнем».

– Хорошо, – хохотнул я, – убивайте, но с одним условием - похороны и некролог в центральной прессе за ваш счёт: «Сгорел на работе под софитами раб божий Ян Нахамчук, царствие ему небесное, аминь».

– Клоун, – растеряно пробормотал Шурухт и, ещё немного покряхтев, не зная, чем возразить, пошёл по своим делам.

«Чёрт, а вот сейчас для страны победившего атеизма был перебор», – подумал я и решил перебраться в другой конец огромного павильона, чтобы меня никто никуда не послал и дал нормально почитать сценарий. Поэтому, захватив с собой табуретку, я потопал мимо техников и операторов, которые всё ещё на площадке выставляли осветительные приборы. Однако и здесь меня перехватили. Ко мне обратился, сидящий на тележке около кинокамеры, Сергей Иванов, 60-летний лысоватый мужчина, лауреат Сталинской премии и один из самых опытных операторов «Ленфильма»:

– Эй, парень, как тебя?

Сергей Васильевич оператором был первоклассным, профессионалом с большой буквы. Кстати, несколько лет назад он снял «Ссору в Лукашах», где как раз и играл простого деревенского парня наш Леонид Быков. «Но если я сейчас дам слабину, то вся киногруппа на мне будет ездить, словно на верблюде», – подумал я и, набравшись наглости, съязвил:

– Обращайтесь ко мне по-простому - господин итальянский кинорежиссер Федерико Феллини.

– Ха-ха-ха! – дружно загоготали осветители и ассистенты главного оператора.

– Если ты - Феллини, то я - Жан Габен. Ха-ха, – парировал Иванов. – Слышь, Феллини, слетай-ка в кафе за пивом, пока мы здесь свет ставим.

«А раков с воблой вяленой вам к пивку не притаранить?» – тут же промелькнуло в моей голове, из-за чего я, сделав загадочное лицо, зашептал:

– Скажу вам по секрету, как иностранный режиссёр иностранному актёру, вчера в кафе травили тараканов, поэтому пиво пить не советую. Кстати, закусывать тоже. И вообще, для походов за пивом у вас, как у главного оператора, есть свои ассистенты. Вон, пошлите фокус пуллера, чтобы фокус не замыливался! – громко добавил я.

– А парень дело говорит, – загоготал один из осветителей и вся компания технических работников снова засмеялась.

– Ну, Феллини, ты у меня ещё побегаешь, – прошипел в спину Сергей Иванов.

«Это как же я вспомнил про фокус пуллера? – подумалось мне, когда я спрятался со сценарием за маленькую ширмочку. – Ведь эта профессия, крутить плавно фокус кинокамеры во время съемки, давным-давно отмерла. То есть в той моей жизни отмерла, так как появился автофокус и прочие компьютерные прибамбасы. А в этой она всё ещё актуальна. Память что ли какая-то возвращается от того человека, вместо которого я вселился из будущего? Как бы сказал доктор из «Формулы любви»: “Голова - предмет тёмный и исследованию не подлежит”».

– Нахамчук, ты где?! – через секунду окрикнула меня, появившись из гримёрки Белла Семёновна Маневич-Каплан, наша художница-постановщица, женщина с приятным лицом примерно 40-ка лет отроду. – Ян?!

– Тут я, вот сценарий …

– Ноги в руки, – не дослушав меня, скомандовала художница, – и бегом в реквизиторский цех. Возьмёшь там шприц, стетоскоп и макет человеческого мозга.

– Клизму захватить? – улыбнулся я.

– Болтун, – захихикала женщина. – Давай быстрее, через десять минут снимаем.

– Слухаю, ваше высочество, – пробурчал я и снова полетел в другое здание.

«Кино ещё не началось, а у меня уже попа в мыле», – подумал я, на ходу засовывая бумаги со сценарием в карман брюк.

***

Спустя два часа, один из которых ушёл на разные мелкие доработки внутри искусственной «выгородки», ещё час потратился на репетицию актёров, мы не сняли ни одного кадра. Поэтому вся съёмочная бригада напряжённо молчала, а Леонид Быков по воссозданному врачебному кабинету нервно вышагивал взад и вперёд. Так как сцена, где главный герой пришёл на приём к врачу, получалась до безобразия не смешной. Никакой комедией положений в ней и близко не пахло. Хотя партнёры по площадке у Леонида Фёдоровича подобрались просто отменные.

Например, врача-психиатра играл Алексей Кожевников, в послужном списке которого значились: Витя Громобоев из кинофильма «Неподдающиеся», радист из кинокомедии «Полосатый рейс» и киномеханик Тарас Шпичко из фильма «Королева бензоколонки». А роль маленькой шустрой бабушки санитарки исполняла замечательная актриса Ленинградского театра комедий Елизавета Уварова. Эта 62-летняя артистка уже пересекалась с Леонидом Быковым в фильмах: «Максим Перепелица» и «Укротительница тигров». Другими словами, в данный момент в павильоне №1 было очень светло от собравшихся звёзд, но нисколечко не смешно.

– Ладно, – наконец выдавил из себя Леонид Фёдорович, – давайте сейчас пообедаем, немного выдохнем и через час снимем, наконец, этот неподдающийся эпизод.

– А где обедать-то? – возмутился главный оператор Сергей Иванов. – Вчера в кафе тараканов травили. Хоть бы объявление повесили что ли.

– Это кто же такое придумал? – спросил директор картины Иосиф Шурухт, почему-то покосившись в мою сторону.

– Спокойно, товарищи, – вскочил я с маленького раскладного стульчика, пока меня не обвинили во всех смертных грехах. – Эту вредную дезинформацию запустил вражеский «Голос Америки». Никаких тараканов в нашем кафе-ресторане не было, нет и быть не может! И кстати, министр культуры Екатерина Фурцева уже выступила с опровержением по центральному телевидению. Кушайте на здоровье!

– Ха-ха-ха! – вдруг загоготала вся съёмочная группа впервые за два часа нашей кинокаторги.

– Ну, Феллини, ты у меня дошутиться, - погрозил мне кулаком главный оператор.

***

В кафе «Ленфильма», которое располагалось на третьем этаже главного корпуса, сегодня было тесно словно на Бродвее в час пик. Кинодеятели разных профессий, специальностей и проектов громогласно обсуждали перипетии своей творческой деятельности и не спешили расходиться. А графинчики с прозрачной алкогольной жидкостью на некоторых столах, тонко намекали, что посетители здесь могут засидеться и дотемна. Поэтому я три минуты топтался с подносом, не зная куда и к кому примкнуться. Так как знакомыми ещё не оброс, врагами, кстати сказать, пока тоже.

– Эй, Феллини, – окликнул меня Леонид Быков, рядом с которым обедали актёр Алексей Кожевников и актриса Елизавета Уварова, – падай сюда, у нас освободился один плацкарт.

«Ну, всё, приехали, приросло «погоняло», – грустно улыбнулся я, пробираясь между столиков. – Теперь Феллини - это моё второе имя. А с другой стороны - как вы яхту назовёте, так она и поплывёт. И это не худшее прозвище для будущего кинорежиссёра. Что-что, а в ассистентах я засиживаться не собираюсь».

– Что скажешь по поводу репетиции? – спросил Быков, когда тарелки с подноса я выставил на стол.

– Пока очень плохо, – буркнул я, не подумав.

– Леня, ты посмотри на него, – завозмущался актёр Кожевников, – ты, сколько лет работаешь на киностудии? Год, два? Удивительней у нас всё-таки народ, все знают, как снимать кино, как играть в футбол и как управлять страной.

– Да дай ты мальчику поесть, – запричитала актриса Уварова, не выходя из образа заботливой бабушки.

– Что конкретно тебе не понравилось? – хитро прищурившись, посмотрел на меня товарищ главный режиссёр.

– Текс слабый, вот, смотрите, – я вынул из кармана сложенные вчетверо листки со сценарием. – Санитарка говорит: «Вы милый не волнуйтесь, у всякого это бывает». Далее врач: «Я абсолютно спокоен. У нас же практика была». Опять санитарка: «Практика практикой, а первый больной запомниться на всю жизнь». Ну и дальше идёт по тексту куча бездарной тупой банальщины. Это не слова, а мусор, фоновый шум. А классные диалоги всегда выверены, ни одного пустого слова, и звучат они как музыка. Если комедия - это смешная музыка, если трагедия, то трагичная. Почти каждая фраза - это удар рапирой в сердце зрителя.

– Ты сколько лет работаешь в кино? Кого ты учишь? – всплеснул руками Алексей Кожевников.

– Ну, допустим, – задумчиво пробормотал Леонид Быков. – Ты взамен можешь предложить что-то иное? Если нет, то и нечего говорить.

– Вот, – я вытащил ещё один листок бумаги, исписанный карандашом, и протянул его режиссёру. – Пока осветительные приборы двигали, пока вы репетировали, я кое-что на коленке набросал. И кстати, я сегодня работаю первый день.

Главный режиссер недоверчиво глянул на меня, затем взял мои бумажки, скорее из вежливости и углубился в чтение.

– Любопытно, очень любопытно, – улыбнулся он, рассматривая мои закорючки, которые я старался делать печатными буквами.

– Так, – придвинулся актёр Кожевников. – Где там мои слова? Аха, вот. Кстати, с чего вы взяли, что я - нервный, ха-ха. А что, вроде весело? С графином - это хорошо придумано, а с халатом - можно сделать классный гэг. Я ногами вот так подрыгаю, будет смешно.

– Н-да, и финал годный. Давайте репетировать, – сказал Леонид Фёдорович, шлёпнув меня по плечу. – Молодец стажёр. Хвалю.

– Только не перехвали, – пробурчал Витя Громобоев из «Неподдающихся».

***

– Сцена в кабинете врача-психиатра, дубль двенадцать, – произнесла вторая ассистентка режиссёра Люба Макарова и щёлкнула «хлопушкой», такой специальной дощечкой, где мелом пишется номер сцены и номер дубля, что намного упрощает последующий монтаж.

– Плавнее кати, – прошипел главный оператор Сергей Иванов на усталого техника, который целый день толкал тележку с кинокамерой по рельсам.

И нашему мэтру с кинокамерой было из-за чего злиться. Ведь мы уже третий час не могли снять ни одного нормального эпизода. А лимит плёнки, которую выдали для сегодняшней кинопробы стремительно подходил к концу. Это в эру цифровой техники не будет иметь значения, сколько гигабайт видео загрузится на жёсткий диск, но сейчас были оттепельные и аналоговые 60-е. К сожалению, актёры, при всём уважении к ним, постоянно путали мой новый текст, и в результате выходило ещё хуже, чем со старыми диалогами. Поэтому Сергей Иванов после каждого ляпа громко на весь павильон объявлял: «Феллини - сволочь, чтоб тебе пусто было!». На что главный режиссер, и он же главный герой фильма Леонид Быков говорил: «Василич, последний дубль, сейчас всё будет в ажуре». Но каждый раз получалось всё хуже и хуже. И вдруг что-то неуловимое на съёмочной площадке переменилось. Такое иногда случается, если долго и упорно мучиться.

– Вы милый не волнуйтесь, у всякого это бывает, – сказала санитарка тётя Паша, в исполнении актрисы Елизаветы Уваровой, держа в руках шприц. – Всем когда-то начинать приходится. Для этого и учились.

Врач-психиатр в исполнении актёра Алексея Кожевникова выпил стакан воды, крякнул и голосом, который дал петуха, произнёс:

– Да, мы все учились понемногу чему-нибудь и где-нибудь. Кстати, с чего вы взяли, что я - нервный, то есть нервничаю? Это обычный предстартовый мандраж. И потом, у нас практика была. Я на ней такого насмотрелся, ха-ха-ха, – врач загоготал как ненормальный и, тут же сделав серьезно лицо, добавил, – что лучше бы не смотрел.

– Ну, практика практикой, а первый больной он на всю жизнь запомнится, – тётя Паша подошла к врачу и поправила ему причёску. – Кстати, доктор у вас халатик на левую сторону.

– Это я нарочно, примета хорошая, – проворчал Кожевников и халат, который был застёгнут на все пуговицы, стал стаскивать через голову, при этом смешно дрыгая ногами.

– Спокойно, не волнуйтесь в случАе чего я тут, – крутясь вокруг доктора, и помогая ему высвободиться из «белого плена», начала приговаривать санитарка.

– А я абсолютно спокоен, у меня всё под контролем! – Выкрикнула взлохмаченная голова врача, которая, наконец, появилась наружу. – Зовите больного, я его сейчас перелечивать стану.

– Ни пуха, ни пера, – тётя Паша перекрестила взволнованного доктора и побежала в приёмную.

А тем временем врач-психиатр вернулся к столу, дрожащими руками поднёс графин ко рту и прямо из горлышка сделал пару глотков, а затем мокрой рукой ещё раз уложил волосы. И наконец, в кадр вошёл главный герой, волосы которого тоже были мокрые и торчали в разные стороны.

– Скажите, вы спокойный, уравновешенный или легко возбуждаетесь? – пролепетал врач. – Или может сразу вызвать санитаров? Тётя Паша, двух человек будет достаточно? – прошептал он санитарке, которая смотрела на двух молодых людей с огромными выпученными глазами.

– Не надо санитаров, я - спокойный, уравновешенный и легко возбуждаюсь, – сказал Леонид Быков, вытащив расчёску из кармана и причесав врача-психиатра.

– Это другой разговор, присаживайтесь, – улыбнулся врач и облегчённо вздохнул. – Курите, – предложил он, тут же сунув сигаретку в рот больного. – Хотя в больнице же нельзя, в больнице же не курят? Сам министр здравоохранения предупреждает - соблюдайте технику пожарной безопасности на рабочем месте, – на этих словах психиатр отобрал сигаретку у больного, скомкал и сунул её в карман халата. – А как у вас дело обстоит с этим делом? – доктор щёлкнул себя пальцем по горлу.

– Понимаете доктор, какое дело, – замялся больной Быков. – Нет с этим делом у меня всё хорошо, то есть всё очень плохо. В том смысле, что нормально, как у всех. У меня другое.

– У вас бывают какие-то неприятные ощущения? – психиатр вытащил из-под стола толстую книгу и начал её листать.

– Да, у меня непринятые ощущения, когда кричат и ругаются.

– Кто кричит? – врач оторвался от книги.

– Да есть тут одна, понимаете ли, – Леонид Быков помахал рукой в воздухе, – общественность. Ещё директор кричит, завхоз ругается, соседи по лестничной площадке возмущаются, милиционер на улице свистит в свисток, а в магазине кричат за то, что встал не в ту очередь. А ещё недавно в ателье с ног до головы нехорошими словами обложили по матери. Я им говорю, кто так шьёт, а они скажи спасибо, что пуговицы бесплатно идут в комплекте, шляпа. В том смысле, что шляпа - это я, – на этих словах главный герой нащупал на столе пластмассовый макет головного мозга и разобрал его на составные части.

– Дааа, дело серьёзное, – крякнул психиатр и смахнул остатки головного мозга в ящик стола. – А у вас что - психогенные реакции или галлюцинаторно-бредовой синдром?

– У меня с иностранными языками как-то не очень, – пробормотал Быков.

– Я спрашиваю - у вас не бывает навязчивых состояний, мысли разные не преследуют, воспоминания? – врач вытащил неврологический молоточек и начал водит им перед глазами больного.

– И мысли преследуют, и воспоминания навязываются, – бегая глазами за молотком, пробубнил главный герой.

– Что ж мне с вами делать-то? – доктор встал из-за стола, подошёл к больному и на пару секунд оттянул ему нижнее веко. – Так, так, так. Задерите пиджак.

– Куда? – испугано пролепетал Быков.

– Не куда, а вверх!

Главный герой очень смешно, сидя на стуле, задрал пиджак вместе с рубашкой к подбородку, и наружу показалась майка-тельняшка.

– Моряк? Замечательно, – обрадовался доктор и припал ухом к животу больного. – Теперь не дышите.

– Я долго не смогу.

– А что у вас с языком? – недовольно проворчал психиатр.

– Не знаю. Мне не видно.

– Вот и помолчите! – внезапно крикнул доктор на больного. – Дышите, не дышите, дышите, опять не дышите.

– Сначала полагается фамилию спросить! – не выдержала санитарка, которая всё это время изумлённо смотрела то на врача, то на больного пациента.

– Да, совсем забыл, проклятый склероз, – психиатр перестал слушать хрипы в животе у главного героя, разогнулся и, вытащив из пиджака больного расчёску, причесал опешившего Леонида Быкова. – А фамилия у вас есть? То есть была? То есть, как ваша фамилия, товарищ?

– Была фамилия, кажется, – пролепетал Быков. – Я - Зайчик.

– Так, так, так, с этого и надо было начинать, – врач-психиатр медленно отошёл от больного, и спрятался по другую сторону стола. – Тётя Паша, срочно взывайте санитарный батальон, - прошептал он санитарке. – Хи-хи-хи. Всё хорошо, вы главное не волнуйтесь, зато у вас, наверное, слух хороший, – сказал доктор перепуганному главному герою и, показав заячьи уши, ещё раз выпил прямо из графина.

– Не надо никого вызывать, вот, – тётя Паша показала врачу историю болезни.

– Так вы - Зайчик, а я думал, что это вы - зайчик, – захихикал психиатр.

– Да, не надо санитаров, я - спокойный, уравновешенный и легко возбуждаюсь, – сделав скорбное лицо, промолвил главный герой.

И после финальной фразы главного героя и главного же режиссёра ещё десять секунд стояла гробовая тишина, писался звук, и снимала кинокамера. Наконец Леонид Быков улыбнулся, посмотрел на съёмочную бригаду и громко выкрикнул:

– Стоп! Снято!

И мгновенно раздались оглушительные аплодисменты всего измученного творческого коллектива. Даже ворчун главный оператор Сергей Иванов, погрозив мне кулаком, по-отечески произнёс:

– Ну, Феллини, на сегодня я тебя прощаю, но за тараканов никогда.

– Так тараканам и передам, – пробурчал я.

– Всем спасибо, съемка окончена! – ещё раз прокричал главный режиссёр. – Ничего, будет кино, сделаем. А ты, Феллини, – он ткнул в меня пальцем, – сбегай в кафе за пряниками, чаем и вином. Отметим по чуть-чуть это дело, – после чего Леонид Фёдорович Быков почему-то одной рукой схватился за сердце, помрачнел и тяжело вздохнул.

Глава 3

На четвёртом этаже главного корпуса, в так называемый офис, на котором уже красовалась свеженькая надпись: «к/ф «Зайчик», режиссёр - Л. Быков, директор - И. Шурухт», к концу рабочего дня набилось человек тридцать. Мест на всех не хватало, поэтому многие, как и я, пили чай с баранками, печеньем и пряниками стоя. Само собой на маленьком столике присутствовал и алкоголь в виде бутылок вина и водки. Но для такой оравы этих вино-водочных напитков хватало только-только для настроения. Кстати, некоторые это настроение уже и так подогрели.

– Леонид Фёдорович, какой эпизод снимаем завтра? – спросил я у Быкова, когда пустопорожние разговоры после первой кинопробы постепенно сошли на нет. – Куда мне сгонять завтра поутру?

– Сначала сгоняешь за пивом, – проворчал главный оператор Сергей Иванов.

– Аха, прямо в Жигулёвск, на вертолёте, – хохотнул я и тут же обратился к директору картины, – Иосиф Фёдорович, на вертолёт деньги в бюджете есть?

– Есть, но не про вашу четь, – недовольно пробурчал Шурухт.

– Хороший ты парень, Феллини, но сволочь, – обиделся главный оператор.

– Ну, вертолёт завтра не понадобится, а вот автомобиль будет нужен, – ответил Леонид Быков. – Завтра снимем небольшой гэг из самого начала кинокомедии. Главный герой со свёртком в руках мечется по дороге. Сначала бежит в одну сторону, затем в другую, потом за автобусом, но тот уезжает.

– Значит, кроме автомобиля нужен будет ещё и автобус? – ещё сильнее пасмурнел директор Шурухт.

– Да ерунда, всего один, – отмахнулся главный режиссёр. – А потом наш Зайчик видит такси и бросается к нему. Однако тут появляется женщина с ребёнком, которая просит уступить машину ей.

– Затем выскакивает из-за угла хулиган, который сам вместо главного героя и женщины с ребёнком уезжает на этом такси, – закончил я фразу вместо режиссёра, вспомнив эту сцену из реального фильма.

– Ну, как смешно? – заулыбался Леонид Быков.

«Вот у Гайдая в “Операции «Ы»” гэг с автобусом, в который не может попасть Шурик - это смешно, а тут скорее грустно, – подумал я, попытавшись улыбнуться. – А для начала картины такой эпизод - это просто жопа».

– Что не нравится? – обиделся режиссёр.

– Да, что ты его слушаешь, – заворчал главный оператор. – Я бы на твоём месте, гнал бы этого Феллини обратно в Италию, стажёр, едрён батон, на нашу голову.

– Хорошо, что ты сам предлагаешь? – спросил меня Быков, по-хитрому улыбнувшись.

– Есть небольшая идейка, намёк на тему, – кивнул я. – Где у нас тут была одна деревянная штуковина? – обратился я к нашим женщинам: к художнице Белле Семёновне, к гримерам и ассистентке Любочке, которая после съёмок намекнула, что не плохо бы было с ней как-нибудь прогуляться в кино.

– Ящик что ли какой-то? – заулыбалась художница-постановщица Белла Маневич-Каплан.

– Ну, эта, тили-тили, трали-вали, это вам не тили-тили, – напел я мелодию из детской песенки.

– Проигрыватель что ли? – не выдержал главный режиссёр.

– Точно, проигрыватель, но гитарной формы, – захохотал я, потянувшись к инструменту, который скромно стоял в углу за диваном, где сидели женщины.

– Оказывается, Феллини, у нас ещё и поёт, – ядовито заметил оператор Иванов.

– Подожди, Сергей Васильевич, дай человеку высказаться, – с интересом посмотрел на меня Леонид Быков.

Я же провёл по струнам, после подкрутил первую и третью, которые совершенно не строили. И, немного поковырявшись в памяти, вспомнил простенький твист, который часто звучал в доме моего беззаботного детства. Особенно его любила слушать моя мама, поэтому слова вспомнились моментально. Почему я выбрал именно твист? Да потому что в этом 1964 году в нашей стране вечно зелёных помидоров твист официально признали музыкой, которая не мешает строить коммунизм, не растлевает молодёжь и не пропагандирует чуждый западный образ жизни.

– Начало фильма обязательно должно быть ударным и ошеломляющим, – сказал я самую очевидную вещь, чем вызвал множество усмешек. – Представьте подиум, по которому ходят модели, то бишь красивые девушки в красивых платьях.

– Платья можно взять в костюмерной бесплатно, – поддакнул директор фильма.

– Верно, это дешевле, чем автобус, – кивнул я и заиграл на гитаре:

В самый жаркий день,

В самый сильный дождь,

В самый белый снег

Рядом идешь.

Ты со мной дели

Каждый день земли,

Потому что я -

- Песенка твоя…

– Песенка твоя? – спросил Быков под хохот всего коллектива, когда я закончил припев.

– Позже разберёмся с авторскими правами, – отмахнулся я. – Значит, идут красивые девушки, а за ними выходит наш герой, Зайчик в смешном костюме. Брюки у него до колена, и рукава пиджака тоже до колена. Ему кричат из-за кадра: «Товарищ, стойте! Вы куда?!». А он: «Извините, простите, но мне туда». А они: «Стойте! Держите зайца?». Дальше появляется название кинокомедии – «Зайчик». И следующая сцена в ателье. Зайчик говорит: «Кто сшил этот костюм, кто это сделал? Я не буду драться, не буду жаловаться, не буду кричать, я только хочу в глаза его честные посмотреть». Напротив него стоят семь богатырей и хором отвечают: «Мы!». А их дядька Черномор, кстати, которого может сыграть тот самый хулиган из гэга с машиной, говорит: «Я вам сейчас всё объясню, товарищ, у нас узкая специализация. Один пришивает карман, другой проймочку, я лично пришиваю пуговицы. К пуговицам претензии есть?». Зайчик в ответ: «Нет, пришиты насмерть, не оторвёшь. Я спрашиваю, кто сшил костюм? Кто от штанов мне рукава пришпандорил?». «Вы скажите спасибо, что мы к ширинке рукав не пришпандорили», - отвечает один здоровяк, а Черномор добавляет: «И я бы на вашем месте рукава закатал, сейчас так носят». И наконец, главный герой со вселенской грустью в глазах говорит: «Это вы молодцы, это вы хорошо устроились». – Я обвёл взглядом всю притихшую съёмочную бригаду и добавил, – вот такое начало кинокомедии вижу я. А эту беготню с автобусом, автомобилем и вертолётом отправим в мусорное ведро. Суеты много, юмора мало. Ну, как?

– А мне нравится, – поддержал меня директор Шурухт. – И главное на такое начало не потребуется больших денежных затрат.

– Ты что скажешь, Васильич? – покосился на главного оператора главный режиссёр Быков.

– Что тут сказать? – пожал плечами оператор Иванов. – Выгородка в 1-ом павильоне у нас осталась. Медицинскую мебель из неё уберём, там и снимем модный показ. Даже свет двигать не придётся. А для ателье ширму какую-нибудь пришпандорим. Мне, честно говоря, эта идея с автомобилем сразу не очень нравилась. Суеты много, а этого, кхе, мало.

– Слушай, стажёр, а ты точно первый день в кино? – подозрительно глянул на меня Леонид Быков.

– Скоро будет второй, – пробурчал я.

– Тогда слушай задание, – заулыбался он, – завтра к 11-и часам утра обеспечишь массовку на сцену с проходом девушек по подиуму.

– Считайте, что уже сделано, – хохотнул я и пошёл на выход, но тут меня остановили наши женщины и потребовали, чтобы твист «День на двоих», который в том моём времени исполняла Мария Кодряну, был пропет до победного конца.

***

– Куда прёшь?! – рявкнула на меня вахтёрша общежития «Ленфильма», в которое я день назад переместился из будущего.

– Спокойно, я свой, – пробурчал я и «буром» попёр мимо вертушки.

Но не тут-то было. Шустрая бабуля мигом нажала на педаль и вращающиеся лопасти железного турникета в ту же секунду намертво зафиксировались.

– Да, свой я, свой, – хмыкнул я, вытащив из кармана справку, где значилась моя должность и прочие именные реквизиты.

– Если у тебя справка, значит ты - стажёр, верно? – упёрлась грозная бабушка. – А стажёры у нас в общежитие не живут. Посторонись пока милицию не вызвала, хулиган.

– Всё верно, – обнажил я свою белоснежную улыбку, не желая отступать. – У меня справка, потому что я - Фредерико Феллини и приехал сюда по обмену из Италии, перенимать опыт советского реализма.

– Если ты - Феллини, то я - балерина Мая Плисецкая, – нахмурилась бабуля, напомнив мне бабушку-сторожа из «Операции “Ы”», – Ну-ка вышел быстро из дверей!

И только я подумал, что придётся обойти дом с другой стороны и пролезть через окно, как в парадную общаги вошёл тот самый парень, который в этом мире первым увидел моё появление, «Шерлок Холмс» в клетчатой рубахе. Кстати, именно эта рубашка и сейчас была на нём.

– Привет, Яныч! – обрадовался парень, – ты ко мне?

– А к кому же ещё? – я обнял паренька как самого родного человека на свете. – Я тут пряники к чаю принёс, а меня ваш «Карацупа» дальше турникета не пускает.

– Тётя Маша, это же свои люди, – покачал головой «Шерлок Холмс», – это может быть, будущий Феллини. Открывай калиточку, он ко мне.

– Ко мне, ко мне, – заворчала бабуля, но турникет разблокировала. – Чтобы в 23.00 духу этого липового итальянца здесь не было.

– Си сеньора, – сказал я, галантно поклонившись, чем вызвал улыбку на лице бдительной старушки.

После чего мы с «Шерлоком» молча поднялись на третий этаж, и только тут я аккуратно решил порасспросить парня о том, кто он, когда мы с ним познакомились и прочую полезную информацию. Вроде бы этот паренёк производил впечатление человека, на которого можно положиться. По крайней мере, я так чувствовал, а интуиция на людей у меня всегда была на высоте. Тем более мне, гостю из будущего, такой друг нужен был непременно.

– Напомни мне, дружище, – остановился я в коридоре, ­– мы с тобой, сколько лет уже знакомы?

– Года четыре, – опешил «Шерлок Холмс». – Мы же в ГДР вместе служили, ГСВГ, группа советских войск в Германии.

– Целых четыре года, – я многозначительно поднял указательный палец вверх. – Да я почти каждый день вспоминаю, как мы солдатскую лямку тянули, как вместе баланду хлебали, как в караул заступали, как с «дедами» дрались.

– Когда это мы с «дедами-то» дрались? – усмехнулся он. – Правда, было один раз на танцах. Так тебя сразу вырубили. Да и мне нехило накостыляли.

– А это не важно, – я хлопнул армейского друга по плечу. ­– Главное что мы стояли вместе до конца, а это что-то да значит. Правильно? Ты сейчас на каком проекте работаешь?

– Я же уже говорил, у Розанцева в «Государственном преступнике», – пожал плечами паренёк и мы, пройдя по коридору, вошли в комнату, где уже на одной из кроватей безбожно храпел его сосед. – В ноябре должна быть премьера, так мы теперь пашем без выходных. Кстати, я ещё вчера хотел намекнуть, чтобы ты попросился, хотя бы осветителем, в нашу съёмочную группу. У нас один мужик как раз в больницу слёг с аппендицитом. А вашему Быкову всё равно нормально работать не дадут. Во-первых, сценарий - дрянь. Прав Серёга, – «Шерлок» кивнул на спящего соседа. – Во-вторых, многие режиссёры настроены против вашего Максима Перепелицы. Сам подумай, зачем им на студии лишний конкурент? В-третьих, вы сейчас кинопробы свои сделаете, а потом директор Илья Николаевич с худсоветом всё это дело обос…ёт, забракует и назначит нового «режа». А Лёню заставит опять играть разных деревенских дурачков. Понял? Иди, ставь чайник, сейчас мы всё обмозгуем, молодец что зашёл, солдатское братство – это на века.

«Шерлок Холмс» подмигнул мне и сунул в руки потёртый общагинской жизнью, чуть-чуть почерневший снизу эмалированный чайничек. А на кухне тем временем было не протолкнуться. Многие только-только пришли с работы, поэтому кто варил макароны, кто жарил картошку, кто также как и я толкался перед плитой с чайником.

– Привет, Феллини, – поздоровался со мной высокий и крепкий парень из нашей съемочной бригады, который всю смену толкал по рельсам «Долли», то есть операторскую тележку. – Ну, ты сегодня и учудил. Такого насочинял, что я еле держался, чтобы не заржать. Василич такой: «не дёргай телегу, кати плавней», а меня от смеха распирает. Ха-ха.

– Напомни, как тебя? – я протянул руку для рукопожатия.

– Андрюха, – сжал он мою ладонь своей огромной «лопатой». – Только тут по студии слухи гуляют, что Быкова хотят с проекта турнуть.

– Наслышан уже, никому не верь, прорвёмся, – буркнул я и поставил чайник на освободившуюся конфорку.

И пока я ждал на кухне, когда закипит вода, в комнате моего «армейского друга», имя которого всё ещё оставалось загадкой, произошли некоторые перемены. Проснулся некий Серёга, недовольный паренёк в пиджаке со вчерашней гулянки. Он учуял запах свежих пряников и с личной кружкой тоже уселся за стол. Кормить его не очень-то хотелось, ведь его неприятная худая брезгливая физиономия с жидкими сальными волосами настораживала и раздражала. Раздражало занудство и нескрываемое высокомерие, исходившее от него, а настораживало чувство того, что этот тип самый что ни на есть подлец и «стукачок». Однако гнать его из собственной комнаты я не имел никого права.

– По какому поводу прянички? – улыбнулся сосед моего друга. – Проставляешься за первый рабочий день? Так это вообще-то не пряниками делается.

– Слушай, Сергей, а ты часом не заместитель директора «Ленфильма»? – не выдержал я такой наглости. – Нет? Может быть, ты кадрами заведуешь, или я попал на работу по твоему личному рекомендательному письму, и теперь обязан тебе «поляну» накрыть в ресторане?

– Чё начинаешь-то? Пошутить уже нельзя, – забухтел он. – Генка, скажи ему.

– Между прочим, Яныч прав, – недобро прорычал мой друг Геннадий. – Что-то часто ты в последнее время стал «садиться на хвоста». Вчера все скидывались на «сабантуй», а ты «свои кровные зажал». И сейчас чем-то недоволен. У нас дружеский деловой разговор, а не пьянка.

– Подумаешь, – презрительно хмыкнул Серёга и, с гордо поднятой головой, вышел из комнаты.

– Сейчас десять минут по общаге пошураё…иться и вернётся. Не обращай внимания, – пробурчал крупноголовый и коренастый Генка, чем-то немного напоминающий Генку Петрова из фильмов «Кортик» и «Бронзовая птица», которые снимут только в 70-е. – Значит, делай так: завтра с самого утра напишешь заявление на имя директора киностудии Киселёва Ильи Николаевича. А потом с глазу на глаз переговоришь с Быковым. Наври чего-нибудь, у тебя это хорошо получается.

– Ценю, друг, твою заботу, – я разлил по кружкам кипяток. – Только Лёню Быкова не брошу, потому что он хороший. Эта кинокомедия будет сделана и снята обязательно и попадёт в десяток лучших картин следующего 1965 года. Помяни моё слово. До Гайдая, конечно, не дотянемся, Гайдай - гений, но с остальными поборемся.

– И чё ты тогда ко мне пришёл? – обиженно засопел мой армейский дружок.

– Во-первых, сказать спасибо за то, что ты меня вчера, можно сказать, спас. Во-вторых, завтра на кинопробу массовка нужна: пять, шесть красивых девушек.

– Так ты к Тоньке что ли пожаловал?

– Я же говорю, массовка нужна. Да не дуйся ты так, ешь пряники, – я пододвинул свёрток с выпечкой к Геннадию. – Ничего с «Зайчиком» этим отмучаюсь, свою заявку напишу. – Я вскочил из-за стола и встал в боксёрскую стойку. – Пираты двадцатого века, самый кассовый фильм в истории СССР. Драки, перестрелки. Наши парни - боксёры и самбисты уделывают японских каратистов. Ха!

– Ты где для кино японцев-то найдёшь?

– Ясное дело где, ха-ха, в Казахстане! Кия!

Я тут же принялся изображать приёмы каратэ, размахивая руками и ногами, а в заключении, провёл небольшой боксёрский бой с «тенью», выбросив несколько прямых и боковых ударов, при этом уклоняясь корпусом от предполагаемой атаки противника.

– Кия! – наконец выкрикнул я, изобразив удар в прыжке, чем перепугал немного опешившего друга. – Ты в «Государственном преступнике» кем сейчас работаешь?

– Осветителем, но хочу перейти в цех комбинированной съемки, макетчиком. Я же тебе показывал свои модели. Забыл?

Генка кивнул на прибитую к стене полку, на которой стояли два парусника и один самолёт на подставке. Естественно я не удержался и один парусник, скорее всего, это был трёхмачтовый барк, тут же взял в руки и внимательно рассмотрел. Мелкие детали были выполнены с необычайной аккуратностью и любовью к своему делу. В принципе такую вещицу можно было смело снимать для какой-нибудь батальной сцены кинокартины Михаила Рома «Корабли штурмую бастионы».

– Круто, – не удержался я. – Ты это дело не забрасывай. Мы с тобой через пару лет такую кинофантастику наснимаем, весь мир ахнет.

– Скажешь тоже, – смутился мой армейский дружок.

И тут в комнату вернулся Серёга. Он промямлил какое-то банальное извинение и, как ни в чём не бывало, уселся пить чай с моими пряниками.

– Ладно, я на четвёртый этаж, – пробурчал я и пошёл первым делом к Тоне, которой ещё ночью поклялся, что сниму в кино, и вот представилась отличная возможность исполнить обещанное, не дожидаясь трех или более лет.

По дороге же на другой этаж меня четырежды останавливали незнакомые парни и девчонки, жали руку и говорили, что наслышаны о моих «подвигах» на съёмочной площадке. «Ерунда, – отмахивался я каждый раз, – всего-то текст немного причесал». А перед дверью комнаты своей внезапной подружки я поразился тому, с какой скоростью разлетелись слухи и подумал, что если дело так и дальше пойдёт, то завтра в павильон пожалуют авторы сценария этой злосчастной кинокомедии. А мне бы этого очень не хотелось.

Я два раза стукнул костяшками пальцев в дверное полотно и, улыбнувшись своей фирменной открытой улыбкой, принялся ждать выхода в целом симпатичной барышни, фантазируя на тему: «А что будет дальше после хороших вестей?». Однако как только дверь открылась, на меня исподлобья глянул какой-то бугай. Роста он был примерно моего, где-то 178 сантиметров, но гораздо шире в плечах и морда мордоворота была круглой, красной и глупой. «Ну и харя», - подумал я и от неожиданности пролепетал:

– Привет, Тоня дома?

Но похожий на быка гражданин, не дав мне заглянуть в комнату, толкнул в коридор, вышел следом и закрыл дверь.

– Чё у тебя с Тонькой, хорёк грёбаный? – прохрипел мордоворот.

– Выражайтесь интеллигентно, вы всё-таки находитесь в культурном общежитии «Ленфильма», а не в общаге ликёро-водочного завода, – напрягся я, так как давно уже не дрался, да и, честно говоря, не очень-то и хотелось.

– Спишь с ней, сука? – рыкнул он и попытался ухватить меня за грудки.

Но не тут-то было. Я ловко ушёл от захвата и, сделав шаг назад, попробовал уладить конфликт миром:

– Спокойно, у меня разряд по боксу. Давайте держать себя в руках.

– Да я вертел таких боксёров на одном месте, сучонок, – прорычал бугай и с большого замаха выбросил в мою голову свой пудовый кулак.

И вроде я видел момент удара и понимал, что надо делать, но немного позабыв боксёрские навыки, с большим трудом, нырнув вниз, ушёл от кулачища, который просвистел над моей макушкой. Зато в следующее мгновенье чётко сработали мои боевые рефлексы, и я автоматически пробил, завалившемуся на бок мордовороту прямо в подбородок. Шлёпок кулака о красную глупую морду вышел звонкий, но не такой сильный, как хотелось бы. Однако бугай скорее по инерции, нежели от удара, рухнул и очень прилично впечатался головой в капитальную бетонную стену общаги.

– Б…ть! – застонал он и из всех комнат стали выглядывать любопытные жильцы, среди которых превалировали девушки.

Кстати, из комнаты Тони, выглянула она сама собственной персоной. И одета Антонина была в лёгкий короткий халатик, что прозрачно намекало на то, что этот мордоворот либо её парень, либо ещё один любовник, либо вообще муж. Почему бы и нет?

– Всё в порядке, товарищи! – сказал я, улыбаясь, как будто нахожусь на съемках боевика. – Мы с каскадёром отрабатывали элементы сценической драки. И ещё, милые барышни, у меня к вам срочное объявление: «Завтра для кинопробы в 1-ый павильон требуются пять девушек модельной внешности. Всех желающих жду на проходной «Ленфильма» к 9-и часам утра с паспортом. Оплата по договору после съемочной смены, спасибо за внимание».

И как только двери закрылись, бугай снова завёл свою шарманку:

– Чё у тебя с Тонькой было, сука?

– Я за суку, тебя сейчас в окно выброшу, каскадёр недоделанный, – рыкнул я и отвесил, лежащему на полу балбесу смачного пинка под зад.

– Гришенька, – по актёрски запричитала Тоня и бросилась успокаивать ревнивого мужика.

А я, сочтя миссию выполненной, откланялся и пошёл к Генке пить чай.

***

Утром следующего дня, когда солнечный луч упал на моё лицо, и разлепились мои заспанные глаза, голова гудела так сильно, словно я отпахал несколько часов в шахте на обойном молотке, а после выпил с шахтёрами пару бутылок водки на троих. Мышцы тела, кстати, тоже гудели и ныли. Но самым необычным было не это. Комната, где я очнулся, была не моей и не Генкиной. Я разглядел странный низкий потолок, простенькую старенькую мебель и нащупал тело дородной обнажённой женщины, которая прижималась ко мне одним боком.

«Что же вчера произошло? – простонал я про себя, стараясь аккуратно вылезти из-под одеяла, чтобы не разбудить странную незнакомку. – Итак, мы пили чай, затем я ещё раз поругался с этим занудой Серёгой, а потом в гости нагрянули, одетые в красивые платья местные девчонки-актрисы, которые были согласны сниматься у Леонида Быкова прямо здесь и сейчас. А что было потом? А потом кто-то из них принёс бутыль мутной жидкости, и вот дальше я уже ничего не помню».

– Ты куда в такую рань? – пробормотала странная женщина, – ещё только пять часов утра.

– Прости, что разбудил, – замялся я, пытаясь хоть что-то вспомнить. – Скажи, пожалуйста, как я тут оказался? Я помню, что пригубил всего одну рюмку, а дальше большое тёмное пятно в сознании.

– Значит, как ты обещал меня снять в кино, у кого-то Тинто Брасса, ты не помнишь? – хитро улыбнулась незнакомка. – И как мы ночью тут репетировали разные постельные сцены, тоже забыл? Сцена у фонтана, дубль пять, хи-хи. Сцена на сеновале, дубль три, хи-хи. Отдаваться нужно красиво и кинематографично, кажется так, хи-хи.

– Ничего не помню, словно отрезало, – виновато потупился я и стал быстро натягивать на себя одежду. – А ты - актриса? У тебя есть актёрское образование?

– Вот ещё, – сладко потянулась женщина, невольно показав обнажённую грудь четвертого размера. – Я - штукатур-маляр 5-го разряда, я тут недалеко на стройке работаю.

– Так ты меня на стройке нашла? – опешил я.

– Почему на стройке? – захихикала незнакомка. – К тебе на лестничной площадке пристал какой-то парень, здоровый такой, на нашего прораба похож, у него тоже морда красная. А я в этот момент из магазина домой поднималась. Ну, думаю, всё - конец тебе. Но ты вдруг так шустро раз, раз и этот здоровяк уже на полу. А потом ты увидел меня, встал на одно колено и такой: «Дульсинея, а не хотите ли сниматься в кино?». Кстати, Дульсинея – это кто, подружка твоя что ль?

– Дульсинея Тобосская - это возлюбленная Дон Кихота, – буркнул я, – книжный персонаж. Прости ещё раз, мне бежать пора.

– Да ладно, заходи, если что, – незнакомка откинула одеяло и выставила на обозрение все свои объёмные прелести, которые очень любил изображать средневековый художник Рубенс. – Я с тобой постельные сцены, ааах, в любое время готова репетировать. Давно так хорошо не было, – сказала она мечтательно, когда я уже закрывал дверь с той стороны.

Общежитие между тем всё ещё не успело проснуться. Поэтому я в полном одиночестве очень тихо спустился по лестнице и осторожно выглянул на площадку первого этажа, где, сидя на стуле, кемарила бдительная вахтёрша, тётя Маша. «Больше ни капли в рот!» – мысленно обругал я сам себя, и, словно контрабандист через границу, буквально на четвереньках пополз мимо вахты. И всё бы хорошо, но уличная входная дверь оказалась закрыта на защёлку. Поэтому я, почему-то помянув нехорошим словом знаменитого пограничника Карацупу, который со своим верным псом Джульбарсом задержал 247 нарушителей, резко вскочил, откинул защёлку и был таков. И того, что крикнула мне в след тётя Маша, я уже не слышал.

Глава 4

По доброй киношной традиции второй день на «Ленфильме» начался для меня, простого стажёра и ассистента режиссёра, с физических упражнений и с физической нагрузки. Художник-постановщик Белла Маневич-Каплан вдруг решила, что для сцены в ателье непременно нужно несколько швейных машинок на задний план. План-то может быть и задний, а бежать в реквизиторский цех в первую очередь мне и не один раз. Затем Леонида Фёдоровича Быкова посетила гениальная идея: «А что если проход девушек моделей перед камерой сделать под музыку?». Поэтому ещё полчаса мне пришлось помотаться между этажами, чтобы добыть на студии проигрыватель с пластинками.

И уже когда мою рубашку можно было отжимать, я вспомнил, что с минуты на минуту к проходной подойдут пять или шесть девушек модельной внешности. Каково же было моё удивление, когда перед главным корпусом я увидел около тридцати представительниц прекрасной половины человечества, причём параметры некоторых из них выходили далеко за рамки усредненной манекенщицы. «Хрен с ними с 90-60-90, – подумал я, – главное, чтобы ходить умели красиво, остальное - фиолетово».

– Так дело не пойдёт, милые барышни! – громко объявил я собравшейся публике. – Я вчера говорил, что будет сниматься эпизод с показом модной коллекции от Пьера Кардена и Джорджа Армани. А вы?

– Враньё! – возмутилась какая-то боевая малышка. – Ты так не говорил! Правильно девочки?

– Да! – раздался дружный хор голосов.

После чего из окон главного корпуса киностудии стали высовываться любопытные киношники, которые, криво усмехаясь, тыкали в меня пальцами.

– Не было разговора про Армана и Кардана, веди к настоящему режиссёру! – потребовала та же мелкая «баламутка».

– Да! – опять хором выкрикнули все собравшиеся барышни.

– Хорошо! – рявкнул я. – В съёмках примут участие все. Но с одним условием. – Я обвёл взглядом насторожившихся начинающий актрис. – Вы должны показать, что умеете красиво двигаться, то есть ходить, не сутулясь, не горбатясь, не косолапя ноги. Поэтому встаньте в очередь, и от того куста, походкой от бедра с гордо поднятой головой пошли на меня по одному! – я указал рукой на растение в двадцати метрах.

– Ну, Феллини даёт! – гаркнул кто-то из коллег и из окон раздался гогот.

– Сколько будет попыток? – снова влезла вредная «баламутка».

– Одна, – сказал я, как отрезал.

«Н-да, чем только головы девушкам и юношам не забивают на актёрских факультетах, – подумал я, когда гомон недовольных претенденток прекратился, и они стали нелепо вышагивать по ленфильмовской алле в моём направлении. – И историю кино преподают, и вокалу обучают, а так же учат играть разных медвежат, ежиков и зайчиков, чтобы затем этими актёрами наполнить все театры юных зрителей нашей огромной страны. А вот как правильно ходить, никто будущим актёрам не объясняет. Допустим для «Кубанских казаков» и так сойдёт, да и для передовиков заводов и колхозов такие тяжеловесные походки тоже сгодятся. Но для нашей съёмки модельного показа - категорически нет!».

– Что у тебя тут? – спросил меня Леонид Быков, выйдя на крыльцо главного корпуса.

– Парад Венер Милосских с веслом, – тихо пробурчал я. – Нужно было в дом моделей сходить. Сглупил.

– Сам сглупил, сам и выкручивайся, – усмехнулся товарищ главный режиссёр. – И прекращай этот цирк, хватит, уже и так вся студия на ушах.

– Всем спасибо! – крикнул я девушкам и хлопнул два раза в ладоши. – Мы с Леонидом Фёдоровичем посоветовались и решили, что по качеству походки нам подходите: вы, вы, вы, вы и ещё вы.

Быков выдавил из себя недовольную улыбку, так как я его самовольно сделал соавтором нелёгкого и неприятного выбора, в который попали те девушки, кто был повыше и постройнее.

– А я? – ухватила меня за руку мелкая «баламутка». – Я хожу быстрее всех!

– А вам, барышня, надо пробоваться на роль Надежды Крупской. Скоро буду снимать продолжение «Ленина в Октябре», под названием «Ленин в Июле», следите за студийными новостями.

– Я так этого не оставлю, – прошипела она. – Я буду жаловаться.

– Жаловаться на самого Владимира Ильича? Да вы с ума сошли, – прошептал я, – захотели прямиком отправиться в магаданский театр народного творчества? Тсс.

Я приложил один палец к своим губам, затем отстранился от юной революционерки и пошёл оформлять временные пропуска, ещё раз подумав о том, что ходить наши советские актрисы не умеют. Достаточно вспомнить кинокомедию «Три плюс два», где две писаные красавицы отечественного кино Наталья Фатеева и Наталья Кустинская вечно передвигались, сгорбившись и согнувшись. Что уж говорить про остальных. Пожалуй, на этом фоне выделялась Наталья Варлей, которая по первому образованию была актрисой цирка. Хотя надо сразу оговориться, что в будущем актрисы и актёры ходить станут лучше, выглядеть будут эффектней, а играть хуже. Одним словом - парадокс.

***

Ближе к обеду, по ещё одной доброй киношной традиции мы не сняли ни одного кадра. Пока девушек одевали, пока гримировали, пока все мучились на репетиции, ушло часа три минимум. Директор картины Иосиф Шурухт нервничал и выговаривал мне, что задумка с автобусом была бы и лучше, и дешевле. Я же возражал, что получилось бы хуже и дороже.

– Иосиф Фёдорович, мы бы одного бензина столько сожгли, что весь бюджет, выделенный на кинопробы, вылетел в трубу, – отмахнулся я.

– Клоун! – выпалил мне в лицо директор фильма, – бензин стоит всего 10 копеек за литр! Соображать надо!

– Да? – опешил я от таких советских цен на топливо, но, не растерявшись, добавил, – а я не это имел в виду. А если бы бензин вспыхнул, то запылал бы и автобус и часть нашей киностудии. Скажите спасибо, что я вас спас от судебных разбирательств. Или вы думаете, что вам для какого-то кино дали бы машину в полной исправности?

– Дурак, – пробурчал Шурухт, однако осознание, что с техникой иногда можно влипнуть по крупному, директора мгновенно привело в чувство и Иосиф Фёдорович тут же оставил меня в покое.

Но кроме нас на площадке выясняли отношения и главный оператор с главным режиссёром.

– Не нравится мне ракурс, Василич, – ворчал Леонид Быков. – По твоей задумке девушки по очереди выходят из разных углов и идут на нас по диагонали. Правильно?

– Правильно, – кивнул раздражённо оператор и, размахивая руками, принялся объяснять. – Одна идёт так, другая так, потом опять так, потом так, а потом выходишь ты в своём клоунском костюме. Что не так?

– Музыка звучит динамичная, а кадр статичный, вот что не так, – проворчал главный режиссёр и, обернувшись ко мне, спросил, – слушай, Феллини, а может у тебя есть какие-то идеи, чтобы добавить динамики?

– Да легко, – улыбнулся я, подойдя к двум нашим командирам, – сейчас камера стоит на штативе строго по центру. Так? Можно попробовать вернуть её на тележку, выставить рельсы параллельно подиуму, по которому дефилируют модели. И …

– Чё они делают? – проскрежетал сквозь зубы главный оператор.

– Дефилируют, то есть демонстрируют одежду, – буркнул я, – но, это не важно. Главное, что при таком ракурсе можно прокатить камеру параллельно движению каждой отдельной манекенщицы, а затем быстро вернуть её на исходную позицию и поймать в кадр следующую девушку, и так без остановки несколько раз. А в финале камера приезжает обратно, а тут неожиданно стоит наш герой в нелепом пиджаке.

– Что ещё? – прошипел оператор, глаза которого налились кровью.

– Горизонт съёмки надо опустить и установить объектив с фокусным расстоянием в 37 миллиметров, угол нужен пошире, чтобы уменьшить тряску во время перемещения тележки «Долли», – закончил я.

– Лёня, ты кого слушаешь, мать твою? – держась за сердце, буквально «взорвался» главный оператор Сергей Иванов. – Я тридцать пять лет в профессии, ёкась накось, а этот прощелыга второй день под ногами трется! У него две заботы: бегать за сигаретами, мать твою, и за пивом, твою мать! В общем так, делайте что хотите, снимайте, как хотите свою комедию, а я пошёл.

– Василич, давай хоть попробуем, – Леонид Быков попытался остановить, обиженного до глубины души, кинооператора. – Рельсы передвинуть дело трёх минут.

– Допустим, за три минуты мы эти рельсы и передвинем, а через пять минут весь «Ленфильм» будет трезвонить, что сам легендарный Сергей Иванов, лауреат сталинской премии, бегает на подтанцовке у какого-то стажёра Феллини! – выпалил главный оператор. – Мы так не договаривались! Либо я, либо он.

Главный оператор показал на меня пальцем и на глазах у всей съёмочной бригады, а так же девушек актрис, с которых уже начал стекать грим, схватил с пола деревянную подставочку для рельсов и швырнул её в мою голову. И слава киношным богам, что деревяшка разминулась и с моим лбом, и со лбами других людей и, не зацепив ничего серьёзного, улетела в один из углов просторного кинопавильона. Однако рабочий настрой и творческий энтузиазм на площадке полностью испарились.

– Объявляю 40-минутный перерыв на обед, – смущённо произнёс главный режиссёр Леонид Фёдорович Быков.

***

То ли в местном ленфильмовском кафе кухня особая, то ли просто все выпустили пар и взялись за ум, но спустя час Сергей Васильевич Иванов всё же вернулся к управлению съёмочным процессом и, переставив рельсы по моей схеме, снял модное дефиле за десять минут. И в итоге довольными остались все: главный режиссёр, актрисы, техники, осветители, но не я. Во-первых, передо мной никто не извинился. А во-вторых, Василич работал с таким лицом, словно идея снимать манекенщиц с тележки была его личной заслугой, а я, тупоголовый стажёр, предлагал какую-то ахинею - работать со статики.

– Учись, как надо снимать, Феллини, – усмехнулся он, когда Леонид Быков скомандовал под аплодисменты съёмочной группы, что первая часть сегодняшней кинопробы окончена.

– Здрасте посрамши, – тихо себе под нос пробурчал я. – Я всё запомню, а вы ещё обращайтесь, если что.

– Что? – опять завёлся наш главный оператор, однако назревающий конфликт на корню затушил неунывающий Леонид Быков.

– Товарищи, товарищи, собрались! – трижды хлопнул в ладоши наш главный режиссёр, который очень комично смотрелся в супер коротких брюках, в носках в крупный красный горошек и в пиджаке с супердлинными рукавами. – Сейчас перестраиваемся на заключительную сцену в ателье! Ты чего скис, стажёр? – пихнул он меня в бок. – Понимаю, характер у Василича не подарок, зато он оператор первоклассный. Сейчас встретишь на проходной моего хорошего друга Геру Штиля, он у нас играет хулигана, веди его сразу в гримёрку, и готовь к съёмке «семь богатырей».

– Каких богатырей? – опешил я. – Вчера был разговор только про манекенщиц. Я думал «богатырями» займётся Любочка. – Я кивнул в сторону второй помощницы режиссёра, которая в данную секунду что-то записывала в журнал.

– Не было разговора? Ничего, – пожал плечами Леонид Быков, – вон, сколько вокруг техников и осветителей - бери, не хочу, для простой кинопробы сгодятся.

– Считайте, что уже сделано, – пролепетал я и поплёлся на проходную.

Актёр Георгий Штиль, который сейчас в фойе главного корпуса о чём-то весело беседовал с работниками киностудии, лично мне больше всего запомнился по роли тестя Васи Рогова из сериала «Убойная сила». В скольких картинах он сыграл реально, запомнить было просто невозможно, так как Штиль был самым настоящим королём эпизода, и своей работой доказывал, что не бывает маленьких ролей, а есть лишь маленькие и плохие актёры. Низенький, широкоплечий, похожий на гриба боровика мужчина, заметив меня, громко засмеялся и поприветствовал, словно старого знакомого:

– Здаров! Ты от Лёни? В каком павильоне съёмка? Давай скоренько, а то у меня времени в обрез. Напомни, что я делаю в кадре. Там что-то с машиной, правильно? Ребёнок там какой-то, мать-одиночка бьётся в истерике, я прав?

Всё это он выпалил одним предложением, пока мы шли по коридорам киностудии.

– Нет, – огорошил я актёра, – эпизод с вами переписали. Теперь вы не простой рядовой хулиган с улицы, вы - первостатейное хамло из ателье по пошиву советской модной одежды.

– То есть мать-одиночка принесла своего ребёнка в ателье, и? А что я там с ними могу сделать? Обгавкать? Ав! Ав! Ав!

– Гавкать тоже не придётся, держите текст, – я на ходу сунул Георгию Штилю свой вариант сценария.

– Текст? – опешил он и тут же встал как вкопанный. – Это что-то новенькое. – Актёр увидел свои слова, глаза его расширились, улыбка моментально сошла с губ, а на лбу вышла маленькая испарина. – Да это целый монолог. Кто это сочинил?

– Можете не благодарить, моя идея, – признался я. – Что, с полноценными репликами ещё не снимались? Кстати, у вас там ещё есть и вторая фраза.

– Ху, – выдохнул актёр и, посерьёзнев, произнёс, – ладно, пошли в гримёрку.

***

– Зря я устроил тебя на студию, ой, зря, – зло прошипел на меня директор картины Иосиф Шурухт, когда на исходе второго часа съёмки мы не могли отснять простой 30-секундный эпизод.

– А если бы автобус не только загорелся, но и взорвался, что тогда? – напомнил я директору нашу прошлую беседу.

– Идиот, болтун, клоун, – пробурчал он, но всё же отошёл в сторону.

А тем временем актёр Георгий Штиль, игравший в кино до сего дня бессловесные или малословные роли, заметно нервничал, глупо улыбался, и бесконечно путал слова. Леонид Быков его несколько раз отводил в сторону, что-то шептал, успокаивал, но должного эффекта пока не наблюдалось. А между тем главный оператор Василич, тихо матерился, поминая мать в сеу, ибо у нас уже начался перерасход драгоценной плёнки. В общем, я стал предчувствовать, что всех собак, а скорее всего и кошек вот-вот повесят на меня, поэтому решил вмешаться в ненормальный съёмочный процесс.

– Леонид Фёдорович, можно мне как автору текста переговорить с товарищем Штилем? – обратился я к главному режиссёру Леониду Быкову, который свои актёрские реплики уже отыграл на высшем комедийном уровне.

– Перекур 15 минут, – скомандовал он.

И люди в большинстве своём медленно потянулись кто в курилку, кто в гримёрку, кто по своим интимным делам. Я же подошёл к актёру, которого был выше почти на голову, по-дружески приобнял и сказал:

– Георгий Антонович, тут такое дело, я раньше времени не хотел говорить …

– Что, я тебя подвожу? – догадался он.

– Напротив, всё очень хорошо, – подмигнул я Георгию Штилю. – Вы сейчас ещё раз накосячите, и роль отдадут мне. Скажу по секрету, я специально добавил слова уличному хаму, знал, что вы не потяните. Мечтаю стать кинозвездой.

– Да пошёл ты, – актёр откинул мою руку, сжал кулаки и сунул мне дулю под нос. – Накося выкуси! Чтобы у Герки Штиля роль отобрали - хрен тебе, сука!

«Вот и замечательно», – подумал я, оставив актёра наедине со своими «демонами». Иногда для пользы дела, на какие только хитрости не пойдёшь. Кстати, я слышал, что Станислав Говорухин частенько любил сталкивать своих актёров лбами. Так при работе над «Местом встречи изменить нельзя», конфликтовали Высоцкий и Конкин. А гениальный Сергей Юрский отдельные свои реплики записывал вообще без участия Владимира Высоцкого, который его раздражал. И эти столкновения характеров прекрасно считывались, когда фильм вышел на экраны.

«И нам, конечно, лгут, что там тяжелый труд. Кино - волшебный сон. Сладкий сон», – пропел я про себя, когда вся съёмочная группа вернулась в павильон. Георгия Штиля просто трясло от злости. Зато когда главный режиссёр скомандовал: «Камера, мотор», всё стало на свои места.

– Кто сшил этот костюм, кто это сделал? – произнёс Леонид Быков с виноватой и извиняющейся интонацией. – Я не буду драться, не буду кричать, я только хочу в глаза его честные посмотреть.

– Мы! – весело и дружно гаркнули семь наших техников и осветителей, которые в данный момент изображали портных.

– Я вам сейчас всё объясню, – нагло выскочил вперёд Гера Штиль, глазки которого забегали, словно у вора карманника. – У нас, товарищ, узкая специализация. Один пришивает карман, другой проймочку, я лично пришиваю пуговицы, – актёр забавно щёлкнул языком. – К пуговицам претензии есть? – наехал он на Быкова, который отступив на один шаг пролепетал:

– Нет, пришиты насмерть, не оторвёшь. – Леонид Федорович разволновался, стер пот сверхдлинным рукавом со лба и несмело спросил, – я знать хочу, кто сшил костюм? Кто от штанов мне рукава пришпандорил? – Быков приподнял руки, с которых свисали эти длиннющие рукава, словно нищий просящий подачку.

– Вы скажите спасибо, что мы к ширинке рукав не пришпандорили! – браво отчеканил свою реплику здоровяк Андрюха, мой знакомый техник из общежития.

– Ха-ха-ха! – загоготали разом все «семь богатырей».

– И я бы, товарищ, на вашем месте не жаловался, а рукава бы эти самые закатал. – Актёр Штиль подошёл к перепуганному Быкову вплотную, ещё раз щелкнул языком и добавил, – сейчас так носят, чувак.

– Это вы молодцы, это вы хорошо устроились, – сказал Леонид Быков, снова стерев рукавом пот со лба.

Затем на пять секунд все в студии замерли, затихли и лишь когда главный актёр и режиссёр произнёс волшебные слова: «стоп, снято!», раздались громкие и продолжительные аплодисменты. Может быть, они были чуть короче, чем Никите Хрущеву на очередном съезде депутатов Верховного Совета, но вполне сопоставимые.

– Эй, парень, это ты - Феллини? – спросили меня чуть ли не хором три странных мужичка, которые появились в павильоне, наплевав на объявление, что вход закрыт, тишина, идёт съемка.

– Аха, он самый, – хмыкнул я. – Проездом с Московского кинофестиваля на Канский киношный междусобойчик. В золотой пальмовой ветви оказалось слишком мало золото, нужно срочно обменять.

– Ты смотри, он ещё и шутит, – сказал первый мужчина.

– Тебе кто позволил переписывать наш сценарий? – спросил второй.

– Да, за это можно и ответить, – поддакнул третий.

«Так это авторы сценария пожаловали: Гиндин, Рябки и Рыжов, – догадался я. – Если в сцене с костюмом один пришивал пуговицы, другой карманы, то эти тоже писали согласно узкой специализации. Один расставлял запятые, другой - другие знаки препинания, а третий, я полагаю, буквы составлял в слова и предложения».

– Переписывать некачественные диалоги - это нормальная мировая практика, – пошёл я на примирение, так как скандалы не любил с детства. – Так поступают, начиная от американского Голливуда и кончая индийским Болливудом.

– А если мы тебе сейчас шею намылим за некачественные диалоги? – наехал на меня первый.

– Как это принято в Голливуде и в индийском Болливуде, – съязвил второй.

– Так вы - писатели или банщики, я что-то не улавливаю? Точнее постепенно начинаю понимать, – ответил я.

– Сейчас узнаешь, – полез в бутылку первый мужик, который, наверное, в писательском трио был лидером.

– Товарищи, не советую ему мылить шею, – сказал, проходя мимо, техник-здоровяк Андрюха, который в данный момент сматывал провода. – Один вчера в общежитие рискнул, теперь в больнице лежит, мозг лечит от сотрясения.

– Да, чё с ним говорить, – пискнул третий писатель. – Не видите, рожа какая? Это бесполезно. Пошли к режиссёру.

– Граждане креаторы, предупреждаю, – я показал мужичкам свой высокохудожественный и выразительный кулак, – если вы сейчас огорчите Леонида Фёдоровича, то я тогда сам намылю ваши шеи.

– В каком смысле? – опешил второй писатель.

– В смысле не мылом, а кое-чем иным, – пояснил я.

– Тогда поговорим в другом месте и в другое время, – прошипел первый, то есть лидер этого творческого трио.

– Да, встретимся на худсовете, - поддакнул третий.

– Вот там и посмотрим, кто кого, – снова высказался второй мужичок.

– Хотите зарубить весь проект на корню? – усмехнулся я. – Желаю удачи. Только и вам гонорар за сценарий не выплатят, если его не запустят в производство.

– Разговор всё равно ещё не закончен! – выкрикнул первый мужик, закончив бессмысленный разговор.

Мужички ещё немного потоптались на месте, поздоровались издалека с главным режиссёром, покосились на злую и недовольную физиономию главного оператора, у которого вышел большой перерасход плёнки, и «с чувством глубокого удовлетворения» вышли из студии. Гонорар, который полагался за сценарий, перевесил принципиальность. Но крови эти товарищи ещё попортят, без слов понял я.

Глава 5

После трудного трудового съёмочного дня в кабинете главного режиссёра Быкова дымились мозги и сигареты разных марок: начиная от бюджетных болгарских «ВТ» и «Опал» и заканчивая дефицитным «Мальборо», 5 рублей за одну пачку. Безбожно дымил сам Леонид Фёдорович, оператор Сергей Иванов, директор картины Иосиф Шурухт, ассистентка Любочка и художница Белла Маневич-Каплан. Я же, устроившись на подоконнике, взирал на мыслительно-курительный процесс издалека, стараясь почаще вдыхать свежий весенний ленинградский воздух. А тем временем на режиссёрском столе лежали и ждали своей участи пять фотографий в целом симпатичных отечественных актрис.

– Слушаю ваше мнение, – произнёс диктатор-демократ Леонид Быков, который наверняка уже решил, кому отдаст главную женскую роль, но исключительно формально хотел выслушать и нашу точку зрения.

– В целом мне выбор нравится, – первым высказался Шурухт. – Самое главное, что все эти барышни проходят у нас как первая категория и вполне вписываются в бюджет.

– Кто именно из пяти вписывается больше всего? – задал вопрос на уточнение главный режиссёр.

– Все, – буркнул директор. – Вот крайняя фотокарточка, я думаю, хороша.

– Вот её как раз снимать не и не будем, – проворчал главный оператор. – Склочная, капризная, да и лицо у неё для освещения не самое лучшее. Вы мне ответьте: чем я, по-вашему, должен подсвечивать такой сложный нос? Куда девать этот выпирающий шнобель?! Вот с кем надо работать.

Василич ткнул пальцем в центральную фотографию, словно в козырную карту. Лично я, к своему стыду, вспомнить кто в «Зайчике» сыграл роль Наташи, не мог. На фоне очень яркого комедийного актёрского ансамбля главная героиня «Зайчика» растворилась в небытие. Кажется, у неё были чёрные волосы, и она чем-то смутно напоминала актрису Ирину Печерникову из кинофильма «Доживём до понедельника».

– Что скажут девушки? – Быков посмотрел на Любочку и Беллу Семёновну.

– Мы согласны с Сергеем Васильевичем, – ответила за себя и за Любочку художница Маневич-Каплан. – Хорошая актриса, исполнительная, не конфликтная. Соберём её волосы в пук, и будет просто замечательно.

– Да, у неё такое интеллигентное и дворянское лицо, прямо очень хорошенькая, – кивнула ассистентка.

– А ты, стажёр, чего притих? – вывел меня из задумчивости Леонид Фёдорович.

– Пфффф, – выдохнул я и, отмахнувшись от клубов сигаретного дыма, подошёл к столу. – А давайте зайдём с другой стороны.

– Ну, началось в колхозе первое мая! – рявкнул оператор Василич. – Запомни, Феллини, заходить, прежде всего, надо с лица.

– И потом это очень опытная девочка, – поддакнула художница. – Она сделает всё, что нужно, без лишних истерик и капризов.

– Нет, кое в чём конечно стажёр прав, – неожиданно встал на мою сторону главный режиссёр. – Заходить нужно с разных сторон.

– А я говорю, с лица! – разнервничался главный оператор.

– Просите, а мы что сейчас обсуждаем? – пролепетал я, после чего наши барышни немного покраснели, а Леонид Быков выразительно прокашлялся.

– Девочку мы сейчас обсуждаем, пошляк, – отчитал меня директор Шурухт. – Давайте ближе к телу, то есть к делу. Время уже позднее. Кого берём?

– Никого, – случайно вырвалось у меня, поэтому я тут же продолжил, – давайте взглянем на наш выбор с другой стороны. В следующем году на экраны страны выйдет фильм Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу», где в главной роли будет Лариса Голубкина с огромными глазищами. Потом Гайдай выпустит «Операцию “Ы”», и в ней сыграет красавица Наталья Селезнёва с длинными ногами от бедра. А Иван Пырьев покажет свой «Свет далёкой звезды», в которой блеснёт Лионелла Пырьева с чувственным порочным ртом. И вы хотите этими фотокарточками перебить тех кинокрасоток? Утопия.

– А в «Государственном преступнике» у нашего Розанцева снимаются красавицы Алина Покровская и Клара Лучко, – поддержала меня ассистентка Любочка.

– Вот, – закончил я.

– Ну, допустим. Что ты конкретно предлагаешь? – спросил главный режиссёр.

– Завтра у нас среда и будет кинопроба с Сергеем Филипповым, – задумчиво произнёс я. – Дайте мне один день и к пятнице я привезу для нашей кинокомедии из Москвы кинозвезду мирового уровня.

– Болтун, – проворчал главный оператор. – Лёня, гони его в шею! А то я за себя не ручаюсь.

– Спокойно, Василич, – хитро усмехнулся Леонид Быков. – Пару дней нам погоды не сделают. Мы в четверг проявим плёночку, соорудим небольшой черновой монтаж для худсовета. Пущай везёт свою кинозвезду. Я почему-то Феллини верю.

– А может, дешевле дать телеграмму? – вмешался директор Шурухт. – Диктуй адрес, обалдуй.

– Адрес? – хмыкнул я. – Хорошо. Записывайте или запоминайте: Лос-Анджелес, Калифорния, актрисе Шэрон Тейт до востребования. С уважением, дата, подпись, отзывайтесь нам, а то мы напишем в Госкино.

– Клоун! – рявкнул Шурухт, когда вся компания весело загоготала.

– Всё верно, – кивнул головой главный режиссёр, – за звездой нужно ехать самому, персонально. Звёзды на телеграммы не отвечают.

***

Чтобы встретить, приезжающего из Москвы фирменным поездом «Аврора», актёра Сергея Николаевича Филиппова, на Московский вокзал я прибыл загодя. Тем более совершив небольшое путешествие на метро это было сделать не так уж и сложно, главное не проспать пересадку на «Невском проспекте» с одной линии на другую. Поэтому, заказав в привокзальном буфете пирожок с чаем, и вытащив из внутреннего кармана пиджака сценарий кинокомедии, я принялся читать и ждать.

Вообще в сценарии «Зайчика» были неплохие моменты, и даже имелась одна очень любопытная замаскированная идея, а именно - снос забора, который мешал детям играть на улице. Ведь что такое забор в широком смысле слова? Это же берлинская стена, это железный занавес, огораживающий страну «процветающего» социализма от «загнивающего» капитализма, чтобы народ массово не побежал загнивать на запад. Умышленно внесли этот эпизод авторы в сценарий или нет, мне было неведомо. Но самые лучшие места в «Зайчике» как раз и получились, когда главный герой конфликтует с бюрократом Шабашниковым, который разрешает красить забор в синий цвет, но никак не сносить.

А вот эпизоды, в которых участвовали такие мастера комедийного жанра как Вицин, Смирнов и Филиппов требовали творческой переработки. Например, Алексей Смирнов, хулиган Федя из «Операции “Ы”», здесь играл роль почти бессловесного шумовика в театре, а гениальный Георгий Вицин, Трус из той же «операции», в «Зайчике» вообще был каким-то помощником режиссёра с тремя фразами. Вицина обязательно требовалось повысить до главного режиссёра и добавить ему текста.

Поэтому посмотрев на настенные часы, которые показывали, что до прибытия «Авроры» осталось двадцать минут, я начал сочинять новую сцену кинокомедии, где перед премьерой спектакля директор театра Филиппов, лучший в истории Киса Воробьянинов из «Двенадцати стульев», а так же режиссёр Вицин учат по системе Станиславского гавкать шумовика Смирнова.

«Как вы гавкаете, товарищ Смирнов? – завозмущался директор Филиппов. ­– Разве нам так завещал работать за сценой старик Станиславский?! Вы хоть представляете, чьи седины вы теперь позорите в нашем театре?!». «Где глубина проникновения? – насел на шумовика режиссёр Вицин. – В чём правда жизненных переживаний?». «Глубины - нет, переживания, как класс, отсутствуют!» – поддакнул директор. И тут же вступил режиссёр: «Вот о чём вы, товарищ Смирнов, сейчас должны думать, о чём мечтать?». «Ха-ха. О колбасе, ха-ха, – хохотнул шумовик Смирнов, – которая пока ещё сырое мясо, ха-ха. Значит так: я сейчас загоняю рысака, ээээ, русака. Ав! Ав! Ав! Ав!». «Халтура. Цените искусство в себе, а не колбасу! – проревел директор Филиппов. – Бесполезно». «Тяжёлый случай», – согласился режиссёр Вицин.

– Внимание, на первый путь из Москвы прибывает фирменный поезд «Аврора», – вдруг прозвучал малоразборчивый голос диктора, который заставил меня оторваться от сочинения диалогов, от недопитого остывшего чая и недоеденного пирожка.

И я тут же, сунув бумаги в карман, а кусок пирога в рот, ринулся на перрон искать третий вагон, в котором должен был приехать великолепный актёр с непростой судьбой и непростым характером Сергей Николаевич Филиппов. Каких только негодяев он не переиграл за свою длинную киношную жизнь. Другому за такие роли жуликов, спекулянтов, хамов, анархистов, немцев и прочих антагонистов обычные зрители, которые простодушно приравнивают характер выдуманного персонажа к подлинной личности, жизни бы не дали. А Филиппова уважали. Правда, к нему часто цеплялись и предлагали выпить реальные невоспитанные и хамоватые граждане.

А между тем вагон №3 практически полностью опустел. Я немого потолкался в толпе прибывших и встречающих людей, которые радовались друг другу. Затем протиснулся к проводнику, женщине крепкого телосложения в синей фуражке и спросил:

– Простите, скажите - актёр Филиппов ехал в вашем вагоне?

– Это дрессировщик что ли знаменитый? Казимир Алмазов? – недовольно скривила своё полное и румяное лицо проводница вагона. – А что он не вышел что ли? Вроде где-то тут был.

– Не вышел, – буркнул я. – Можно пройду в вагон?

– Ну, пройдите. Но учтите, что через пять минут состав перегонят на запасные пути.

«Вот тебе и уважение», – подумал я, резво пробежав вверх по высоким ступеням. И мне сразу вспомнился забавный случай из прошлой жизни, когда я сам, хорошо выпив в дороге, уснул на второй полке, а проснулся, когда вагон уже стоял в каком-то загоне. Кстати, меня разбудили голоса пьяных проводников, которые под водочку и гитару отмечали удачный рейс.

Предчувствуя неладное, я за считанные секунды пробежал весь вагон. Однако полки нижних и верхних мест были либо пусты, либо заняты скрученными матрасами. Обратную дорогу к выходу из вагона я проделал гораздо медленней, заглядывая в каждом плацкартном купе на третьи, самые высокие, полки. И вдруг около самого выхода, спрятавшись на боковом сиденье за распахнутой дверью, передо мной предстала скрюченная фигура знаменитого актёра-комика. К счастью у Сергея Николаевича пульс был, а вот желания идти собственными ногами не было.

– Молодой человек, вагон скоро тронется! – крикнула проводница.

– Вагончик тронется, перрон останется, – проворчал я, вытаскивая на улицу расслабленное алкоголем тело актёра Филиппова. – Стена кирпичная, часы вокзальные, платочки белые, глаза печальные.

– Стихи что ли? – заулыбалась женщина. – Чьи?

– Так наши, проводниковские. Мы ведь с вами коллеги. Я ведь тоже люблю поезда, – соврал я и, подмигнув проводнице, торжественно продекламировал:

Откроет душу мне матрос в тельняшечке,

Как тяжело на свете жить, бедняжечке!

Сойдет на станции и распрощается!

Вагончик тронется, а он останется.

– Здорово, – обрадовалась женщина. – А ещё?

– В следующий раз, - снова соврал я. – Вызовите мне носильщика, а то товарища актёра в пути укачало. Будить его не охота, а домой доставить надо. Завтра ответственная правительственная съёмка.

– Чего же он тогда всю дорогу пил-то? Ладно, стой здесь, – сжалилась проводница, остро чувствующая красоту стихотворных строк Михаила Львовского.

***

– Товарищ Филиппов, вы помните свой домашний адрес? – спросил я в сотый раз, безуспешно пытаясь достучаться до сознания киноактёра, когда спустя полтора часа привёз его на такси к главному корпусу «Ленфильма» и усадил на скамеечку.

– Помню, набережная, там, – произнёс он и, не открывая глаз, махнул рукой в неопределённом направлении.

– Набережная, набережная? – покрутился я вокруг своей оси. – Это же Ленинград, здесь кругом одни набережные. Товарищ Филиппов, а какие-то особые приметы у вашей набережной есть?

– Есть. Вода, качается туда и сюда.

– А кроме воды, что-то ещё имеется? Номер дома? Номер квартиры? Адрес какой, чёрт возьми? Я спать хочу! – выкрикнул я, потеряв самообладание.

– Вспомнил, – Филиппов посмотрел на меня одним глазом. – Сейчас берём такси и едем на Невский в рюмочную. Всё.

И это действительно были последние слова актёра, так как он сполз по спинке скамьи и, согнувшись калачиком, захрапел прямо здесь на уличной скамейке.

– Кончено, всё, – пробормотал я, беспомощно всплеснув руками. – Через минуту закроется метро, и разведут мосты. И как вообще люди сейчас живут без сотовой связи?

«Ладно, - подумал я. – Как сказал директор Шурухт, я могу делать с товарищем Филипповы всё что угодно, лишь бы он завтра был в форме. Ну, что ж, так тому и быть». После этих шальных мыслей, я схватил тело киноактёра под руки и потащил прямо на студию «Ленфильма», чтобы он до завтрашней кинопробы никуда не делся. Однако в вестибюле дорогу мне преградил дедушка охранник:

– Куда несёшь? Стоять! Не положено!

Судя по его выпученным и испуганным глазам, работал он здесь от силы несколько дней, поэтому я решил пойти на маленькую хитрость.

– Как фамилия? – уверенно спросил я, выдохнув и прислонив актёра к стене.

– Товарищ Земляков, – перепугался охранник.

– Вот что товарищ Земляков, сам директор киностудии мне приказал доставить этот реквизит для завтрашней съёмки в павильон №1. Поэтому выдайте мне ключи и отметьте мою фамилию в журнале. Всё ясно?

– Какой же это реквизит? – пролепетал он. – Это же человек.

– Какой же это человек? Ха-ха-ха! – громко и заразительно заржал я. – Это же восковая фигура из музея мадам Тюссо, другими словами - манекен. Ха-ха! Мы его во время съёмки будем сбрасывать с пятиэтажного дома на асфальт. Стоит бешеных денег, 10 тысяч рублей. Поэтому я сам за ним до завтра буду присматривать. Мало ли что.

– Манекен? А выглядит как живой, похож чем-то на артиста Филиппова, – пробормотал дедушка, подойдя поближе к актёру. – А чё это от него пахнет перегаром? – вдруг насторожился он.

– Потому что манекен заграничный со специальным ароматизатором, мать твою, – выругался я. – Проклятые буржуи уверяли, что будет пахнуть лавандой, а от него несёт как от какого-то алкаша. Давай, отец, поступим так: я сейчас напишу заявление на имя директора товарища Киселёва, что манекен прибыл из Лондона с неуставным запахом, а ты подпишешь и подтвердишь это дело.

Услышав, что надо что-то подписать охранник ещё сильнее перепугался, наверное, вспомнив сталинские исправительно-трудовые лагеря, вспотел, пробормотал что-то бессвязное себе под нос и заявил:

– Нет уж, паря. Я тебе сейчас ключи дам, но подписывать ничего не стану. Давай сделаем вид, что мы друг друга не видели, что мы незнакомые. Как будто ты в павильоне с вечера остался. Доски там эти прикручивать. Договорились?

– А может, всё-таки бумагу напишем, а то как-то …

– Нет! – отмахнулся дедушка от меня как от чумы. ­– И не проси! Вот тебе ключ, уйди, Христа ради.

– А с другой стороны, мы всё равно его с крыши сбросим, какая разница как от него пахнет. Правильно? – подмигнул я товарищу охраннику. – Но такую халатность я допускаю в последний раз!

Я погрозил дедушке пальцем и потащил тело актёра комедийного жанра Сергея Филиппова на съёмочную площадку, сразу же в гримёрку на мягкую кушетку.

***

Утром следующего дня в среду 20-го мая, перед тем как скомандовать: «камера, мотор», главный режиссёр Леонид Быков созвал небольшое совещание в узком кругу. Он отозвал в сторону оператора Сергея Иванова, меня и директора кинокартины Иосифа Шурухта. Вопрос на повестке дня стоял такой: «снимать или не снимать?». Дело в том, что актёр Филиппов, отлежавшись ночью в гримёрке, в принципе был в приемлемой форме, но выпив утром чаю, снова немного окосел. А по замыслу режиссёра он должен был перед сценой в директорском кабинете ходить из угла в угол, словно разъярённый лев. Однако в реальности уверенно передвигаться по площадке Сергей Николаевич был не в состоянии. И вообще было неясно сможет ли он под светом жарких осветительных приборов отыграть два или более дубля, не развезёт ли его на такой жаре ещё сильнее.

– Что скажете товарищи? – посмотрел на нас главный режиссёр.

– У меня в кассете плёнки максимум на полтора дубля, – задумчиво произнёс оператор Василич. ­– И осталась последняя катушка для кинопробы с главной героиней. А на худсовете, поверьте моему опыту, главную героиню будут обсуждать посильнее, чем нашего Филиппова. Чё его, ёкас накось, обсуждать-то? Филиппов - это имя, афиша, публика и касса.

– Бюджета на новую плёнку нет, – категорически заявил директор Шурухт.

– А ты, стажёр, что молчишь? – пихнул меня в бок Леонид Быков.

«Аха, я сейчас вам насоветую, и я же буду во всём виноват», – подумалось мне, но из-за вредности собственного характера, я всё же сказал:

– Предлагаю выставить камеру на сидящего за столом Филиппова, и снять всю сцену одним дублем, как получится. А реплики Зайчика затем на крупных планах переснять на новую плёнку. Кстати, вместо Филиппова спиной в кадр можно посадить и дублёра.

– И откуда ты только такой выискался, Феллини? – пробормотал главный оператор. – Но в принципе сказал дело. Давайте работать.

– Добро, – согласился главный режиссёр, незаметно подмигнув мне.

Кстати, сегодня утром на студию приехала взволнованная жена Сергея Филиппова, маленькая миниатюрная женщина детская писательница Антонина Голубева. Она нежно называла актёра Долгоносиком, а тот её Барабулькой. И достаточно было полувзгляда, чтобы догадаться - кто в этой странной и немного нелепой паре, лидер, тренер и главный авторитет, который всё держит в железных руках - это, конечно же, была Барабулька. И в данный момент, пока Сергей Николаевич запоминал, переписанные мной реплики, Антонина нежно расчёсывала его густые волосы.

– Всех попрошу на площадку! – скомандовал Быков, три раза хлопнув в ладоши.

Затем он дождался, когда Филиппов займёт место за письменным директорским столом и выдал стандартную киношную фразу:

– Тишина в студии! Камера! Мотор! Запись.

Главный оператор кивнул технику, чтобы тот медленно покатил тележку с камерой по рельсам и взял в кадр хамоватого директора театра, в котором работал гримёр Зайчик. Леонид Быков вошёл в кабинет директора и тот моментально на него зашипел:

– Вы что-то в моём кабинете забыли, товарищ Кроликов?

– Я не Кроликов, я - Зайчик, – сказал Быков, медленно продвигаясь к директорскому столу.

– Да знаю, я знаю, что вы не Кроликов, а Зайчиков! – рявкнул Филиппов. – Старик Станиславский в таких случаях говорил так: «Закройте дверь с той стороны и не мешайте работать!».

– А Немирович-Данченко учил, что играть хорошо можно только в хорошем настроении, – на этих словах главный герой в исполнении Быкова сел на стул напротив директора.

– Ты мне старика Немировича не тронь! – постучал себя в грудь директор Филиппов.

– А давайте разберёмся спокойно, почему вы на всех кричите? – с мягкой открытой улыбкой спросил наш главный герой и режиссёр.

­– Что с вами, Зайчик, вы больной? – уже не так уверенно ответил директор, и в этот момент даже глаза Филиппова немного странно и испуганно забегали.

– Я - спокойный, уравновешенный и легко возбуждаюсь. Галлюцинаторно-бредовой синдром, а вы кричите, – произнёс шёпотом Зайчик.

– Просто у меня голос такой! – попытался урезонить подчинённого директор.

– У меня тоже голос! Но я же на вас не ору, – слово «голос» Быков почти выкрикнул, а остальные тихо прошептал.

– Чёрт знает что такое! – теряя уверенность, прошипел директор Филиппов.

– Вот, опять кричите. А я - министр культуры, – снова прошептал Зайчик.

– Вы - министр? Хе-хе.

– Ну, предположим. Тогда бы вы на меня не кричали?

– Ты мне нашего министра культуры не тронь, – так же шёпотом ответил подчинённому директор Филиппов, тихонечко постучав себя в грудь, и скосив глаза в потолок.

– Вот, я и говорю, что людей надо уважать независимо от их должности. Больших должностей на всех не хватает. Вам нервы лечить надо, понимаете? – эти слова главный герой произнес, немного привстав со стула и нависнув над директором театра.

И это была финальная фраза в сцене, поэтому ещё пять секунд вся съёмочная бригада сидела, затаив дыхание.

– Стоп! Снято! – устало улыбнулся главный режиссёр Быков и, словно ему не хватает воздуха, расстегнул ворот рубашки.

– Ну как, будем переснимать? – тут же спросил Сергей Филиппов.

– Гениально, Сергей Николаевич. Восхитительно! – прокричал наш режиссёр под аплодисменты всей съёмочной бригады. – Как у тебя, Василич? – спросил он у оператора.

– Уложились с плёнкой тютелька в тютельку. Сняли с одного дубля, шикарно! – захохотал главный оператор Иванов.

– Серёженька, ты у меня просто гений! – всплакнув, выбежала на съёмочную площадку жена комика Барабулька.

– Да, ладно, ерунда, – отмахнулся от подруги дней суровых Филиппов и, чмокнув её в макушку, подошёл ко мне.

– Слышь, Феллини, ты меня извини, если что, – очень тихо произнёс он.

– Считайте, что уже извинил. Только вы с выпивоном поаккуратней. Вам ещё столько ролей сыграть придётся, берегите себя, Сергей Николаевич, – устало улыбнулся я, пожав руку мастеру комедийного жанра.

Глава 6

И только я решил расслабиться после записи кинопробы с Сергеем Филипповым, сходить домой, как следует выспаться, познакомиться, наконец, с соседями по коммуналке, как тут же меня припахали к воссозданию в съёмочном павильоне квартиры главной героини кинокомедии «Зайчик». По сценарию выходило так, что все служащие выдуманного авторами Среднего драматического театра проживали в одном доме и имели в своём распоряжении индивидуальные благоустроенные квартиры. В частности у рядовой актрисы Наташи только одна прихожая была размером с мою реальную комнату, что для 1964 года являлось чем-то фантастическим. Однако если вспомнить сериалы из нулевых годов, в которых простая учительница проживала в многоэтажном коттедже, а обычный «опер» катался на внедорожнике премиум класса, то советский в кавычках реализм был ещё ничего, вполне терпим. Кстати, Гайдай в своих фильмах квартирный вопрос благоразумно старался обходить стороной, чтобы не злить роскошью простого трудового человека, подчас живущего в жуткой тесноте.

– Шкаф тащи туда! Двигай смелее! – командовал главный оператор Сергей Иванов, которому помогала гонять меня и двух ленфильмовских рабочих художница Белла Маневич-Каплан. – Кресло в тот угол! Давай, Феллини, не фелонь. Здесь тебе не Италия!

– Нам обязательно нужен журнальный столик и тумба с цветами, – приговаривала Белла Семёновна.

– Сделаем, а по переднему плану пустим полки со всякой всячиной, будет хорошо, – не унимался главный оператор.

– А куда будем ставить джакузи? – поинтересовался я, когда задвинул кресло. – А то с вашими фантазиями место в квартире совсем не осталось.

– Какой такой джакузи? – заулыбалась художница-постановщица. – Это проигрыватель пластинок что ли?

– Можно сказать, что проигрыватель, – усмехнулся я, – но скорее это такая большая ванная с гидромассажем. Я вижу это так: заходит в гости наш Зайчик, как всегда мнётся, трётся, а тут такая Наташа без неуместной одежды нежится в джакузи, в руках у неё напиток смузи, а камеру мы поставим на кран, чтобы сделать красивый наезд сверху. Как вам такая идея?

– Нормально, – высказался один из рабочих, – хе-хе.

Однако главный оператор сначала покраснел, затем побагровел и, схватив с пола, молоток закричал:

– Чтобы я, лауреат сталинской премии, снимал под старость лет голую жопу?! Да я тебя, Феллини, сейчас покалечу!

– А народу нравится, – кивнул я в сторону гогочущих рабочих.

И тут же рванул по павильону от бросившегося в погоню, словно бандит за неуловимым мстителем, главного оператора. А между тем Василич так размахивал молотком, как будто ещё вчера жил в пещере и подобным образом охотился на мамонта. Поэтому я задорно носился по кругу между прихожей и комнатой, у которой отсутствовала передняя стена, мешающая съёмочному процессу, и старался не угодить под горячую руку лауреата сталинской премии. «Покалечу, стажёр!», – ревел он, пытаясь достать меня инструментом для забивания гвоздей. Я же со своей стороны выкрикивал: «без джакузи и вина, нет хорошего кина», и выжидал, когда закончиться «порох в пороховницах».

– Ой! – не то на третьем, не то на четвёртом кругу крякнул главный оператор и, выронив молоток и схватившись за поясницу, прохрипел, – уйди, Феллини, покалечу.

– Так бы сразу и сказали, – пробурчал я, помогая Василичу сесть на притащенное мной кресло. – Согласен, джакузи из сценария вычёркиваем. Старшее поколение может не дотянуть до финальных титров.

– Уйди, – ещё раз прохрипел он, – скройся с глаз.

– А я сразу говорил, что мне вечером ехать в Москву, – хмыкнул я. – Костюмчик надо почистить, брючки погладить, в магазин за бутербродами сходить.

– Пошёл вон, – просипел Василич.

– Белла Семёновна, оставляю вас за старшего! – крикнул я художнице, радостно выбегая из павильона.

Однако далеко уйти мне не удалось. Около самой проходной мою мятежную фигуру перехватил главный режиссёр Леонид Быков и со словами: «вот ты-то мне и нужен», потащил в свой персональный кабинет. О том, что уже вечером я должен пить чай в плацкартном вагоне «Красной стрелы», Леонид Фёдорович слышать не хотел.

Кстати, в рабочем кабинете нашего режиссёра царил форменный беспорядок. Было заметно, что кроме пахоты на съёмочной площадке, он теперь стал активно переделывать сценарий, поэтому отдельные листки с диалогами лежали практически повсюду. «Это какое же надо иметь здоровье, чтобы тянуть лямку и главного режиссёра, и исполнять главную роль? – подумал я, усевшись на диванчик. – Гайдай и Рязанов так над собой не измывались. В лучшем случае играли в эпизодах, но не более».

– Ким Рыжов с Андреем Петровым написали песню для картины, послушай, – сказал Леонид Фёдорович и, взяв в руки гитару, приятным голосом запел:

Гаснут на земле волны без следа,

Ветер без следа улетает.

Разве человек может навсегда

Так уйти, как облако тает …

– Что не нравится? – спросил он, заметив грустную мину на моём усталом лице.

– Если ты, человек, так бесследно уйдешь, для чего ты живешь? – пожал я плечами. – Рифмовать глаголы - дурной тон, да и ветер с волнами могут таких дров наломать, что мама не горюй. Неудачная аллегория. Однако в нашей комедии эта песня звучит тогда, когда главный герой, узнав, что ему осталось жить всего несколько дней, гуляет по городу, так?

– Как ты это узнал? Я ведь это только что придумал? – удивился Леонид Быков, кивнув на сценарий со своими пометками.

– Догадался, – буркнул я. – С одной стороны - эта песня в тему, а с другой - это не хит. Стихи слабые, музыка банальная. Большие режиссёры если вставляют музыкальную композицию в кинокартину, то выбирают что-то очень сильное и эмоциональное. Одним словом - супер хит. Песня должна быть такая, чтобы её назавтра пела вся страна. Например, в «Человеке-амфибия» спели «Эй моряк», и вся страна подхватила: «ты слишком долго плавал, я тебя успела утопить». Между прочим, иногда только музыка и остаётся, а кино как облако тает.

– Значит, песня тебе не понравилась? – набычился режиссёр.

– Если мы снимаем среднее кино, со средним сценарием, со средними диалогами, со средней главной героиней, то пойдёт. Можно инструмент? – я протянул руку к гитаре, которую в гробовой тишине протянул мне Леонид Фёдорович. – Внутренний перелом в душе главного героя легко решается и иным способом, – я провёл по струнам, вспоминая какую-нибудь душевную лирическую тему. – Вот наш Зайчик с тяжёлым сердцем бредёт по опустевшему городу, идёт по набережной, и тут мы за кадром включаем красивую лиричную оркестровую мелодию и перебиваем путешествие главного героя флешбэками.

– Чем перебиваем?

– Яркими вспышками воспоминаний прошлого или некими фантазиями, как у Калатозова в сцене смерти главного героя в «Летят журавлях». И такой сильный эмоциональный момент словами можно только обесценить и испоганить, – сказал я и, вдруг вспомнив замечательную песню Раймонда Паулса на стихи Роберта Рождественского «Любовь настала», заиграл перебором красивый и нежный мотив, напевая всё, что сбредёт в голову, так как слова песни давно уже подзабылись:

Вот как-то так нам надобно снимать.

И не бросаться словами понапрасну.

Ведь жизнь одна, и всем кругом наср…ть,

Как мы заставим всех, и плакать, и смеяться!

Тогда и премию заплатит Госкино,

И наш «Ленфильм» завалят телеграммы,

Где будут требовать снимать ещё, ещё,

И наш директор скажет: «пиши заявку, гады».

– В эпизоде, где Зайчик одиноко грустит, мы используем только музыку, а в том месте, где Зайчик и Наташа гуляют, держась за руки можно будет и спеть. Как идея? – спросил я, проведя в финале музыкально-литературной импровизации по всем шести струнам.

– Кхе, слова какие-то хулиганские, а музыка ничего, музыка в тему, – заулыбался главный режиссёр и тут же дал мне новое задание, – пока ездишь в Москву, напиши нормальный текст. Может быть, из этого действительно получится настоящий хит. И с флешбэками тоже идея годная, я, кстати, и сам про них уже подумал.

– Да, – крякнул я, встав с кресла, – вот что странно, русская поговорка гласит: «у дураков мысли сходятся», а американская: «гении мыслят одинаково». К чему бы это?

– К тому, что у американцев плохо с самоиронией. Понял? Ха-ха, - захохотал главный режиссёр Леонид Фёдорович Быков.

***

Не знаю, по какой причине, но если вспомнить лучшие отечественные фильмы, золотой фонд нашего кинематографа, то актёров этого учебного заведения, в которое я приехал из Ленинграда, в них будет подавляющее большинство. Александр Ширвиндт, Андрей Миронов, Владимир Этуш, Юрий Яковлев, Маковецкий, Василий Лановой, Калягин, Ярмольник, Вениамин Смехов, Ролан Быков, Лев Борисов, Олег Стриженов, Збруев, Жигунов, Евгения Симонова, Гундарева и многие другие, всё это выпускники знаменитой театральной «Щуки». Может вблизи Арбата и театра имени Вахтангова воздух особенный, может преподаватели здесь уникальные, но факт, остаётся фактом – нужна тебе в кинокартину звезда, добро пожаловать в «Щуку».

Кстати, целый театр на Таганке родился именно в стенах Щукинского училища. В начале этого 1964 года Юрий Любимов с местными студентами на учебной сцене поставил спектакль «Добрый человек из Сезуана», который произвёл большое впечатление на москвичей. А уже затем эту постановку перенесли на подмостки Московского театра драмы и комедии, который и переименовали в «Театр на Таганке».

– Вам хорошо видно? – спросила меня преподавательница училища Анна Орочко, 60-летняя сухонькая женщина, когда на зрительском кресле маленького театрального зала я практически уснул.

Ведь всю дорогу из Ленинграда в Москву, какой-то мужик громко храпел на нижней полке, потом я сам долго ворочался с боку на бок, вспоминая слова песни «Любовь настала», а утром двадцать минут беспокойного сна большой погоды не сделали. Вот в стенах Щукинского училища я и размяк.

А в это время на сцене шла репетиция спектакля по роману Тургенева «Накануне», в котором парни и девчонки, переодетые в дворян и мещан разыгрывали драму из жизни обеспеченных интеллигентных людей 19-го века. Они вели длинные философские разговоры, пели, гуляли, хрустели французской булкой. В общем, пока простые мужички где-то там за кулисами пахали, им было чем себя развлечь.

– Замечательно, – буркнул я, чуть-чуть не клюнув носом. – Я когда смотрю на такие возвышенные духовные метания, сразу вспоминаю стихи неизвестного поэта.

Как упоительны в России вечера,

Любовь, шампанское, закаты, переулки,

Ах, лето красное, забавы и прогулки,

Как упоительны в России вечера.

– Не правда ли хорошо? – улыбнулся я.

– Да врёт он всё, Анна Алексеевна, но сюда, наверное, спать пришёл, – сдал меня с потрохами Никита Михалков, который сидел неподалёку и следил либо за репетицией, либо за красавицами студентками. – Тут люди работают, а вы - прохлаждаетесь!

– Товарищ Михалков, вы ещё не заслуженный деятель культуры Совестного союза, поэтому попрошу фильтровать базар при разговоре с незнакомым человеком. Я еду, еду, не свищу, а наеду - не спущу.

Я встал с кресла, краем глаза заметив, что в тот же момент студенты-актёры перестали изображать на сцене жизнь русского дворянства и с большим интересом уставились в маленький зрительный зал. Никита Михалков покосился на студенток, среди которых можно было и с закрытыми глазами выделить: Наталью Селезневу, Марианну Вертинскую, её младшую сестру Анастасию, Валентину Малявину и Нонну Новосядлову, широкому кругу больше известную как Нону Терентьеву. Затем будущий бесогон вся Руси прокашлялся и тоже встал. На его месте я бы поступил также, даже если бы против меня вышел Мухаммед Али, так как на глазах таких красавиц отступать было нельзя.

– Никита, иди, погуляй, – шикнула на студента преподавательница Анна Орочко. – У тебя занятия в другой аудитории, что ты здесь ошиваешься?

– Слушаюсь и повинуюсь, – поклонился Михалков и, криво усмехнувшись, покинул легендарное помещение, в котором совсем недавно родился «Театр на Таганке».

– Скажите, а у нас сейчас небольшой перерыв или что? – необычайно высоким голосом спросил Евгений Стеблов, фильмография которого составит десятки замечательных кинокартин.

– Перерыв 15 минут! – скомандовала преподавательница и обратилась ко мне, – давайте и с вами закончим, молодой человек. Вы уже решили - кого хотите пригласить на кинопробы или ещё нет?

– Я, конечно же, уже определился, но не совсем, – сказал я, вынув из бумажной папки письмо от директора кинофильма Иосифа Шурухта на имя ректора «Щуки», доктора искусствоведения, Бориса Захаву. – Осталось только в заявление вписать имя требуемой актрисы. Кино под руководством режиссёра Быкова мы снимаем наисерьезнейшее, а у вас тут такой звёздный «цветник». У меня в глазах всё расплывается. Я с вашего позволения побеседую с девушками с глазу на глаз?

– Делайте, что хотите, но через 15 минут, чтоб духу вашего здесь не было, – отмахнулась от меня преподавательница.

– Слушаюсь и повинуюсь, – хохотнул я и пошёл на сцену, с которой заинтересованные студенты не спешили расходиться.

Первым делом на сцене я ухватился за гитару, на которой пару минут назад музицировали переодетые в дворян «щукинцы», разыгрывая сценку пикника на предполагаемом берегу Царицынского пруда. Затем отодвинул в сторону актёра Стеблова, потому что он как бы ненароком постоянно оказывался на моём пути, и сделал небольшое объявление:

– Время - деньги, поэтому перехожу к самой сути. Для главной роли требуется всего одна хорошенькая актриса.

– Будете смотреть всех?! – захохотала Наталья Селезнева, будущая Лида из «Операции “Ы”».

– Нет, у меня список от главного режиссёра, – соврал я, постучав по бумажной папке, где был сценарий и официальное письмо с киностудии. – Я должен оценить вокальные данные: Марианны Вертинской, Анастасии Вертинской, Валентины Малявиной, Нонны Новосядловой и Натальи Селезнёвой.

– И что мы должны спеть? – растягивая слова, спросила младшая Вертинская.

– Песню, – буркнул я.

– Я петь не буду и сниматься у вашего Максима Перепелицы не намерена, – заявила Малявина, которая уже поработала с Тарковским и на меньшее была не согласна.

«Кобыле легче», – подумалось мне, потому что уже тогда ходили слухи, что Валентина очень неуравновешенная девушка. А проблемы нам в Ленинграде были не нужны. Одного непредсказуемого Сергея Филиппова было более чем достаточно.

– Это не справедливо мы тоже хотим работать на вашем «Ленфильме»! – запротестовал Евгений Стеблов. – Почему у вас нет ролей для нас мужчин?

– Товарищ Стеблов, не мутите воду во пруду, это всё придумал Черчилль в восемнадцатом году! – выкрикнул я. – Товарищи будущие кинозвёзды, имейте совесть, у меня осталось всего 13 минут! Дайте поработать с девушками!

– И всё-таки вы зря пренебрегаете мной, – хмыкнул, покидая сцену Евгений Стеблов.

Однако его примеру последовали не все. Поэтому мне ещё раз пришлось напомнить, что «Ленфильм» не в последний раз обращается к услугам студентов и выпускников «Щуки», зачем же портить отношения? И лишь тогда сцена на какое-то время опустела. Я быстро раздал листки с текстом песни «День на двоих», оставшимся четырём актрисам и уселся с гитарой на стул.

– Сначала я спою куплет и припев, – сказал я. – А затем поёт только припев Марианна, далее Анастасия, за ней Наталья и наконец, этот же припев исполняет Нонна.

– Какой вы стремительный, хы-хы-хы, – засмеялась Марианна Вертинская.

– Век космоса и кибернетики обязывает, – пробурчал я и, не пояснив, что и кого обязывает век кибернетики, ударил по струнам.

***

– Почему вы выбрали именно меня? – спросила Нонна Новосядлова, когда я нёс её сумку на перрон Ленинградского вокзала к 16-часовому фирменному поезду «Аврора».

Тащиться всю ночь на «Красной стреле» и слушать чей-нибудь храп мне совсем не улыбалось. Да и для Нонны перед кинопробой лучше всего было выспаться в гостинице, а не трястись в купейном или в плацкартном вагоне.

– Да всё очень просто, – пожал я плечами, – у Марианны голос немного грубоватый, у Анастасии не хватает задора, она чересчур лирическая героиня, подача у неё не та. У нас всё же комедия с элементами мелодрамы, а не мелодрама с элементами комедии. А Наташа …

«А Наташа через пару месяцев будет сниматься у Гайдая, зачем нам в картину вторая Лида?» – подумал я и добавил:

– А у Наташи слуха нет. Хотя и поёт она с большим желанием. Её конечно можно и переозвучить, но Леонид Быков настаивает, чтобы всё было по-настоящему. Поверьте мне - это ваша роль, – сказал я, остановившись около четвёртого вагона. – Как только кино выйдет на экраны, сразу проснётесь знаменитой.

Я сунул билеты проводнику, дождался, когда он их проштампует и, пропустив вперёд актрису Щукинского училища, следом залез в вагон. А в вагоне началась какая-то суета. Граждане провожающие прощались с родными и близкими, капризничали чьи-то дети, затем в наше купе ввалилась забавная парочка, муж с женой, которые везли из столицы огромную кучу сумок и котомок. В общем, было не до разговоров.

Поэтому я молчал и ещё раз спрашивал себя: «А не прогадал ли я? Не промахнулся ли?». Всё-таки Наталья Селезнёва хоть и плохо пела, но была очень смешной. Не зря Леонид Гайдай её выбрал из множества претенденток для «Операции “Ы”». И дело было не только в длинных ногах, красивой фигуре и симпатичном лице. Гайдай интуитивно почувствовал комический талант юной актрисы. А вот Нонна сегодня выглядела испуганной и зажатой. Оставалось лишь надеяться, что завтра на кинопробах, она выдаст свой максимум. Иначе, главный оператор Василич вновь будет бегать за мной с молотком.

– Можно я почитаю сценарий завтрашней сцены? – робко попросила Нонна Новосядлова, когда поезд тронулся, и все пассажиры немного успокоились.

– Можно, но сначала поужинаем, а то я в вашей Москве оголодал, – улыбнулся я и, взяв за руку актрису, потянул её в вагон-ресторан.

– А ведь я уже снималась на Свердловской киностудии, – сообщила она, когда мы переходили из вагона в вагон. – У меня был эпизод с Павлом Кадочниковым в фильме «Самый медленный поезд».

– Не помню такого кино, – буркнул я и, вдруг состав так тряхнуло, что Нонна не удержалась, покачнулась, оступилась и оказалась в моих сильных объятьях. ­– Ну, вот теперь вы попали в самый быстрый поезд Советского союза, – улыбнулся я и, вдруг окунувшись в огромные зелёные глаза девушки, помимо своей воли пролепетал, – запомните, я из вас сделаю звезду мирового уровня.

– Хорошо, только не надо меня обнимать, – актриса сделала решительный шаг назад, так как в пустом тамбуре места было предостаточно. – И целоваться и всё такое прочее я с вами тоже не буду. У меня парень есть.

– Я надеюсь, что он уже купил билет в Париж, чтобы сделать предложение руки и сердца на фоне Эйфелевой башни? – усмехнулся я, протянув руку для рукопожатия. – Тогда поздравляю и предлагаю деловое партнёрство.

– Что я должна делать? – смутилась девушка.

– Во-первых, ничего не надо бояться, и не надо сомневаться в собственных силах и таланте. А во-вторых, завтра надо сыграть так, чтобы вся съёмочная группа просто ахнула.

– Я попробую, – почти прошептала Нонна Новосядлова, пожав мою ладонь.

Глава 7

Если театр начинается с вешалки, то кино с гримёрки. Ну, или с того, что ни свет не заря ассистент режиссёра носится по разным цехам, чтобы достать подходящий реквизит или мебель, взамен неподходящей по форме или по цвету. Кстати, цвет мебели, обоев и штор в кадре подбирает художник-постановщик. Выбирает он, а добывать как всегда бедному ассистенту. Потом тот же самый ассистент заказывает такси, чтобы из гостиницы привезли на съёмочную площадку актрису для главной роли. Затем он же ищет дополнительного гримёра, чтобы ускорить процесс преображения актёров в своих киноперсонажей. И уже тогда дело доходит и до самой гримёрки.

– Гляди веселей, Феллини, – подбодрил меня Леонид Быков, на лицо которого наша основная гримёрша Марина Викторовна нанесла последние штрихи. – Текс песни сочинил?

­ – Почти, – буркнул я, любуясь тем, как второй приглашённый гримёр укладывал светло-русые волосы красавицы Ноны Новосядловой.

Несколько ярких лампочек, встроенных в зеркало ровным светом заливали кукольную внешность актрисы, и я просто-напросто не мог оторвать глаз. В реальности Нона была гораздо красивее, чем на экране. И меня неумолимо терзал один единственный вопрос: «Почему в Голливуде ценят женскую красоту, а у нас режиссёрское отношение к внешности главных героинь подчас пренебрежительное? За исключением, наверное, Рязанова и Гайдая».

– Что значит почти? – Быков вдруг скорчил грозную гримасу на своём смешном и добром лице.

– Не понял? – вздрогнул я.

– Я спрашиваю, – усмехнулся Леонид Федорович, покосившись на Нонну, – почему текст песни не полностью написан?

– Диалоги для сегодняшней кинопробы доводил до ума, а то ерунда какая-то получается, – ответил я. – У нас самое начало фильма, Зайчик приходит в гости к Наташе, а у них там уже взаимные чувства. Это с драматургической точки зрения полная безграмотность. Где конфликт?

– Хочешь сказать, что в этой сцене Наташа ещё не любит Зайчика? – на секунду задумался главный режиссёр.

– А за что его любить, когда он трус и мямля? – хмыкнул я.

– Разве любят за что-то? – спросила Нонна, сидевшая всё это время молча.

– По-разному бывает, но первый толчок, чтобы возникло большое и светлое чувство обязательно нужно заслужить, – сказала я, вспомнив свой немалый жизненный опыт. – К тому же у нас главные герои - это взрослые люди, а не подростки, у которых сносит голову от всплеска гормонов. Вот когда Зайчик совершит первый отчаянный поступок, тогда Наташа и посмотрит на него другими глазами. В общем, вот вам новые диалоги. И ещё я из сцены вычеркнул Георгия Вицина.

– Как новые диалоги? – испугалась актриса из «Щуки».

– Как Вицина вычеркнул? Куда ты его дел? – опешил режиссёр дебютант с «Ленфильма». – Ты мне это брось!

– Спокойствие, только спокойствие, – произнёс я любимую фразу Карлсона, который живёт на крыше. – Во-первых, Георгия Вицина сегодня всё равно в Ленинграде нет. Во-вторых, он в этом году снимается в восьми фильмах одновременно, у него в «Женитьбы Бальзаминова» главная роль. А в этой сцене его персонаж как вставной зуб. В нашем оригинальном сценарии Вицин – это какой-то помощник режиссёра, а мы его повысим до главного режиссёра, и ему будет что играть в сценах, которые снимаются в театре. И я уже несколько дополнительных диалогов набросал. Мы создадим свою убойную комедийную тройку: Вицин, Филиппов и Смирнов. А в-третьих, Нонна Николаевна, привыкайте - это кино, здесь диалоги часто меняются по ходу пьесы.

– Ну, Феллини, не доживешь ты у меня до премьеры, помяни моё слово, – погрозил мне пальцем Леонид Быков. – Вицин, Филиппов и Смирнов, ха-ха, а что? В это что-то есть.

– А почему Феллини? – заинтересовалась Нона.

– Потому что он его незаконнорождённый сын, ха-ха, байстрюк, ха-ха, – захохотал наш главный режиссёр. – Пойдёмте репетировать, Нона Николаевна, а то у нас до кинопробы осталось всего два часа.

***

Предсъёмочная репетиция, которая в декорациях квартиры Наташи шла уже полтора часа, лично мне, не внушала никакого оптимизма. Чувствовалось, что Леониду Быкову нравится московская актриса, но именно красивые глаза девушки сбивали его с толку. И Нонна Новосядлова в свою очередь сбивалась, когда наш Максим Перепелица корчил смешные рожицы. «Вот так и возникает обманчивая сценическая влюблённость», – подумал я и, сжимая в руках свой вариант сценария, не выдержав, скомандовал:

– Соберитесь, ёлки-палки, через тридцать минут съёмка!

– Спокойно, пехота, прорвёмся, – хмыкнул Леонид Фёдорович.

– Кажется, с вами прорвёшься, – пробубнил я. – Вы ни разу сцену целиком не прошли. А у кого-то уже в понедельник художественный совет.

– Всё, я готова, хи-хи, – хихикнула Нонна, поправив ниспадающие и вьющиеся на кончиках волосы до плеч.

Кстати, это я настоял, чтобы актрисе не крутили на голове бабушкины кудряшки и чтобы не прятали красивые светло-русые волосы в пучок, как это делали в начале века наши уважаемые прабабушки. Ещё мне немного пришлось поругаться с костюмершей, которая хотела напялить на Нону страшную чёрную юбку и тёмно-красную рубашку. После чего я лично сводил московскую актрису в костюмерный цех, нашёл для неё там белые брючки и красную водолазку, которая великолепно облегала точёную фигурку девушки. В таком наряде Нонну Новосядлову можно было легко принять за богатую иностранную туристку из США или Европы. И на её фоне главный герой в чёрном костюме без пуговиц выглядел ещё более нелепо.

– Да, худсовет - это дело серьёзное, – кивнул Быков и, войдя в образ главного героя по фамилии Зайчик, произнёс, – тук-тук-тук.

При этом актёр постучал рукой в невидимую дверь. Нонна, тоже войдя в образ Наташи и, сделав свои огромные глаза ещё больше, сначала открыла невидимую дверь, а затем спросила:

– Что с вами Зайчик?

– Со мной ничего. Я в порядке. Вот с этим надо что-то сделать, – Быков-Зайчик показал бутылку «Советского шампанского».

– Вы – пьяница? Вы хотите выпить? Тогда зачем вы пришли ко мне в 12 часов ночи? – захохотала актриса.

– Ещё раз! – раздражённо рявкнул я. – Никто в диалоге не предлагает выпить, напиться и так далее. Нет там таких слов. Собрались!

– Всё, я готова, – пролепетала Нонна-Наташа и, округлив глаза, произнесла, – что с вами Зайчик?

– Со мной ничего. Выпить просто захотелось, ха-ха-ха! – заржал наш главный герой. – Извини, Феллини. Мой косяк.

– Соберитесь же, ё-моё! – топнул я ногой.

– Всё-всё, я в образе, – пробормотала Нонна, пару раз глубоко вдохнула и выдохнула и, скорчив удивлённое лицо, произнесла, – что с вами Зайчик?

– Со мной ничего. Я в порядке. Вот с этим надо что-то сделать, – Быков показала бутылку шампанского.

– Да, это проблема, – покачала головой Нонна-Наташа. – Но вы соображаете, который сейчас час?

– Не очень. Просто день сегодня особенный, – замялся Быков-Зайчик.

– Вы имеете в виду премьеру? – абсолютно в образе произнесла с расстроенным видом Нонна-Наташа. – Тогда заходите, напою вас водкой. Аааа! Почему водкой?! Чаем же!

– Ха-ха-ха! – тут же загоготал Быков.

– Делайте что хотите, – махнул я рукой, – репетируйте, как хотите, а я пошёл. Завалимся на худсовете, тогда и посмеёмся все вместе.

– Феллини, стоять! – гаркнул на меня главный режиссёр. – Цыганочка с выходом, играем в последний раз. – Леонид Быков, выдохнул, собрался и кивнул Ноне, чтобы та подала свою реплику.

– Что с вами Зайчик? – удивилась Нонна-Наташа.

– Со мной ничего. Я в порядке, – Быков-Зайчик показал бутылку шампанского, на секунду задумался и, усиленно пытаясь не заржать, сказал, – я принёс вам шампанское, советское, чтобы мы с вами напились, так как время уже позднее. А мне завтра на работу. Я гримёром работаю в театре, а вы?

– Ну, тогда наливайте, ха-ха-ха! – Нона буквально затряслась от смеха, – я тоже там работаю актрисой! Ха-ха.

– А я там работаю клоуном! – гаркнул я. – Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста! – я отвесил поклон двух хохочущим актёрам. – Бамбарбия кергуду! Это вам не лезгинка, а твист!

Затем я подёргался, туша носками правой и левой ноги предполагаемые сигаретки и, пнув со всей силы по креслу, которое притащил сюда ещё два дня назад, с гордо поднятой головой пошёл в ресторан.

Первое желание было заказать к макаронам и котлете 50 грамм водки. Чтобы опрокинуть рюмашку и впасть в абсолютное забытьё, а на утро проснуться в чьих-нибудь женских объятьях, желательно приятных. Но в ленфильмовском кафе-ресторане меня нагнали Зайчик и Наташа или Лёня и Нонна, поэтому я, отказавшись от водки, решил послушать, что они мне ещё напоют.

– Извини, Феллини, – зашептал мне на ухо Леонид Фёдорович. – Ну, не могу я сегодня собраться и запомнить новый диалог. Я, честно говоря, и старый не могу вспомнить. Выручай, завалимся на худсовете, всем плохо будет.

– Выручайте нас, Феллини, – поддакнула Нонна Николаевна, на которую тут же уставилась вся мужская и вся женская половины ресторана, барышни смотрели на необычное сочетание в одежде, а мужики на всё остальное. – Я тоже не могу запомнить слова.

– Могу вам выписать справку, что вы оба заболели прогрессивным параличом памяти, годится? – зло прошипел я.

– Справки худсовет не рассматривает, – обиженным тоном произнёс Быков. – Вспомни, как ты здорово придумал с показом мод. Мы вчера смонтировали этот эпизод - во получилось? – режиссёр показал большой палец. – Даже не заметно, что у нас в кадре не профессиональные манекенщицы, а простые начинающие актрисы, которые ходить красиво не умеют.

– Скажите девушка, а вы, где приобрели такой наряд? – к нашему столику неожиданно подошла Клара Лучко.

В соседнем павильоне №4 вели досъёмку «Государственного преступника», поэтому людей из их съёмочной группы в ресторане было большинство. А главный режиссёр «преступника» Николай Розанцев, сорокалетний мужчина с приятными классическими чертами лица, чуть бутербродом не подавился, когда увидел нашу главную героиню.

– Клара Степановна, эту одежду специально для нашей кинокомедии привёз знакомый дипломат из Норвегии, – соврал я.

– То-то я и смотрю, что крой не наш, – смущённо пробурчала знаменитая киноактриса.

– Кстати, Нонна, – снова прошипел я, когда Клара Лучко отошла подальше, – в этих брючках есть в ресторане нельзя. Одна капля чего-нибудь и переоденем вас обратно в чёрную похоронную юбку. Между нами, – зашептал я, – белые брюки я взял от костюма рядового бойца Преображенского полка. В костюмерной как раз нашёлся один размер на подростка.

– Вот видите, Феллини, вы всё можете придумать, – Нонна Новосядлова как бы ненароком положила свою маленькую худенькую ручку на мою мужскую ладонь и, стрельнув глазками, проворковала, – выручайте, пожалуйста.

«Да, с такими руками доярок, передовиков производства и секретарей райкома не сыграть», – первым делом промелькнуло в моей голове. А вторая мысль была боле прозаичной, что меня, пережившего развод, инфаркт, перестройку, дефолт и так далее, грубой женской лестью не взять. Я уже прожжённый циник и реалист. Поэтому спасать незавидное положение съёмочной группы буду не из-за красивых глаз Ноны, а из-за перспективы, которая откроется, когда сдадим злополучного «Зайчика».

– Есть одна идея, – тяжело вздохнул я.

– Вот и замечательно, – обрадовался Леонид Быков.

– Но с одним условием, – сказал я, отчеканив каждое слово. – На съёмочной площадке командовать буду я. А вы, Леонид Фёдорович, предварительно переговорите с главным оператором-хулиганом Василичем, чтобы он не выражался по матери, чтобы не хватался за метательные предметы и молотки, и чтобы слушался меня как отца родного.

– Кхе-кхе! – громко прокашлялся Быков, – это я тебе скажу, будет не просто. Ладно, придумаю что-нибудь, поставлю ему бутылочку дорогого коньяка. Прорвёмся, пехота.

***

Перед началом съёмок лицо главного оператора Сергея Васильевича Иванова было даже не красного цвета, оно напоминало свёклу. Не знаю, что говорил наш Максим Перепелица мэтру киносъёмочного цеха, но Василич слушался меня, почти как отца родного. Хотя в его глазах явственно читалось, что он готов меня растерзать в любую секунду на несколько маленьких ассистентов режиссёра.

– Огромная просьба ко всем сотрудникам! – гаркнул я в электрический мегафон. – Действуем молча, слаженно, никто на площадке не говорит и не ржёт, аки конь. Василич, возьми общий план гостиной Наташи. И как только она откроет дверь в квартиру, сразу идёт медленный наезд на главных героев трансфокатором и небольшое движение съёмочной тележки. Андрюха, это касается тебя, – обратился я к технику, который все эти дни толкал тележку «Долли» по рельсам. – Люба неси хлопушку! Тишина на площадке, камера, мотор, начали!

– Эпизод в квартире Наташи, дубль один, – немного зло, произнесла ассистентка Любочка и ещё злее щёлкнула хлопушкой.

Не знаю почему, но Люба сразу невзлюбила мою московскую актрису, которая сейчас быстрым шагом проследовала из своей комнаты в прихожую и открыла дверь.

– Что с вами Зайчик? – спросила Нонна-Наташа, удивлённо выпучив глаза.

– Со мной ничего. Я в порядке, – извиняющимся тоном произнёс Быков-Зайчик и, вытащив из бездонного кармана брюк бутылку шампанского, пролепетал, – вот с этим надо что-то сделать.

– Да, это проблема, – капризно хмыкнула Наташа. – Но вы соображаете, который сейчас час?

– Не очень, – замялся и застеснялся Зайчик. – Просто день сегодня особенный.

– Камера, стоп! – скомандовал я в мегафон. ­– Перестраиваемся на средний план. Главные герои от входной двери медленно двигаются в сторону комнаты. Василич, потребуется небольшая горизонтальная панорама. Актёры повторите текст.

– Не учи отца, – тихо проворчал главный оператор, выстраивая требуемый мной ракурс.

– Тишина на площадке, камера, мотор, начали! – почти крикнул я в мегафон. – Люба! Хлопушка!

– Эпизод в квартире Наташи, дубль два, – буквально прошипела ассистентка, прежде чем хлопнуть дощечками.

Актёры на площадке выдержали небольшую паузу, и Быков-Зайчик подал свою реплику:

– Сегодня день особенный.

– Вы имеете в виду премьеру? – грустно усмехнулась главная героиня. ­– Тогда заходите, напою вас чаем, – Нонна-Наташа тяжело вздохнула и медленно пошла к комнате, и следом за ней двинулся Зайчик.

– Расстроились из-за спектакля? Не переживайте, – грустно улыбнулся главный герой. – Ленинград тоже не сразу строился. Сначала Пётр Первый здесь соорудил маленький домик, потом он же укрепил крепость, – Леонид быков очень смешно изобразил руками, как на местных болотах люди копали, строили и стучали молотками, причём роль молотка исполнила бутылка шампанского.

– Камера стоп! – Вновь рявкнул я. – Перестраиваемся на крупный план лица Наташи.

– Сука, Феллини, убью, – заворчал Василич, но перечить не стал и выставил камеру на прелестное кукольное личико Нонны Новосядловой. – Свет поправьте! – потребовал он у одного из осветителей.

А в это время Нонна ещё раз пробежала глазами текст сценария и кивнула мне.

– Тишина в студии, камера, мотор, начали, – уже более спокойно скомандовал я, так как дело сдвинулось с мёртвой точки.

– Эпизод в квартире Наташи, дубль три, – проворчала ассистентка Любочка.

Нона-Наташа выждала секунд десять, поймала нужное настроение и произнесла:

­– А в наши дни проложили метро, вы это хотели сказать? – грустно улыбнулась она. – К сожалению ещё одна такая премьера и зрителей пушкой не загонишь в наш театр. А я смотрю вы сегодня такой торжественный. Что это, новая мода - совсем без пуговиц? – немного развеселилась главная героиня.

– Камера стоп! – крикнул я. – Перестраиваемся на общий план комнаты Наташи. Главные герои медленно входя из прихожей и топают к журнальному столику, на который Зайчик ставит бутылку шампанского. Камеру так же медленно катим на тележке.

– Сволочь, Феллини, сволочь, как есть сволочь, – забубнил себе под нос главный оператор, перестраиваясь на новый кадроплан.

В принципе ничего сверхъестественного в данном случае я не придумал. Мной был использован банальный способ видеосъёмки тех респондентов, которые не способны запомнить большой объём информации. Как правило, такие «танцы с бубном» требовались для записи плохо говорящих директоров крупных предприятий или иных важных «шишек», у которых нет ни времени, ни желания, учить загодя написанный помощником текст. Ибо не барское это дело.

Я покосился на злющего главного оператора и, почувствовав, что актёры уже перестроились на нормальную рабочую волну, решил с ними посовещаться. Я вошёл в декорацию квартиры Наташи и тихо обратился к Зайчику и Наташе:

– Леонид Фёдорович, Нонна Николаевна, давайте запишем большой кусок диалога. Вплоть до открытия бутылки шампанского. Сможете?

– Ну, в целом я готов, – пожал плечами Быков. – Я не знаю как Наташа, то есть Нонна.

– Ху, – резко выдохнула московская актриса и решительно произнесла, – пишем. Я готова.

– Хороший настрой, мне нравится, – хохотнул я и, быстро выбежав из кадра, схватил мегафон и громко скомандовал, – тишина в студии, камера, мотор, начали! Люба!

– Эпизод в квартире Наташи, дубль четыре, – криво усмехнулась Любочка, хлопнув хлопушкой.

– Что это, новая мода - совсем без пуговиц? – спросила у Зайчика Нонна-Наташа, кивнув на новенький пиджак.

­– Нет, пуговицы есть, они в кармане, – ответил Быков-Зайчик, и актёры медленно пошли через комнату к журнальному столику. – Просто пока пиджак перешивали, пуговицы отстегнули, то есть отрезали, а потом их обратно не успели.

– Ха-ха! – прыснула Наташа. – Не успели пристегнуть? Послушайте Зайчик, я давно вам хотела кое-что сказать …

– Я тоже давно хотел кое-что сказать …, – разволновался главный герой.

– Слушаю вас, – простодушно улыбнулась Наташа.

– Нет уж сначала вы, – упёрся Зайчик.

– Отчего же? Говорите вы, – заупрямилась Наташа.

– Только после вас, – Зайчик от волнения расстегнул ворот рубашки и решительно поставил бутылку шампанского на журнальный столик.

– Хорошо, – игриво захихикала Наташа. – Скажите, почему вы позволяете на себя так кричать?

– Ах, вы про это, – Зайчик снова застегнул ворот рубашки. – А у меня, Наташа, на это никто разрешения не спрашивает. Просто есть кто кричит, и есть на кого кричат.

– Теперь всё понятно, вы из тех на кого кричат, – сказала, перестав улыбаться, главная героиня. – И долго это будет продолжаться? Сколько вы ещё собираетесь терпеть хамство? Когда вы намерены бороться за своё человеческое достоинство?! – Наташа махнула кулачком, словно выступала на партийном собрании.

– Ну, вот и вы на меня кричите, – обиделся Зайчик.

– Да как же на вас не кричать? – извиняющимся тоном произнесла Наташа.

– Да так, сегодня нельзя. У меня день рождения. – Зайчик приподнял со стола бутылку шампанского. – Я же говорю, с этим надо что-то сделать.

– Извините, я не знала, – Наташа виновато улыбнулась и радостно взвизгнула. – Стойте здесь! Не двигайтесь и закройте глаза! И не подглядывать! – крикнула она, выбежав из комнаты за подарком.

– Нет-нет, я не смотрю, – пробормотал Зайчик и, приоткрыв один глаз, посмотрел по сторонам.

– Вот, держите. – Наташа прибежала из прихожей, неся в руках ракетку для большого тенниса.

Зайчик попытался с закрытыми глазами эту ракетку нащупать, но вместо этого его пальцы сжимались и разжимались совершенно в другом месте.

– Глаза уже можно открыть, – весело захихикала Наташа. – Вам вручается эта теннисная ракетка, чтобы вы всех хамов отфутболивали на пушечный выстрел.

– Спасибо, Наташа. Я постараюсь, – промямлил Зайчик и засунул ракетку рукояткой в свой бездонный карман.

– А что хотели сказать вы? – спросила Наташа, сделав любопытное и хитрое личико.

– Что? Кхе. Кхе-кхе, – стал громко и художественно кашлять наш стеснительный главный герой. – Да я уже и забыл.

– Ну, соберитесь, нельзя же быть таким размазнёй. Я вас слушаю, обещаю - смеяться не буду, – захохотала Наташа.

– Это так-то не смешно, – испуганно пролепетал Зайчик.

– Камера стоп! – рявкнул я. – Здорово! Молодцы! Отличный эпизод! Василич, выставь камеру на супер крупный план, в котором Зайчик будет открывать бутылку шампанского. В кадре только руки и горлышко бутылки. И ещё кто-нибудь принесите мне стакан воды!

– Совсем, Феллини, оборзел, – заворчал главный оператор, выстраивая новый кадр. – Если на студии узнают кто сегодня командовал, убью.

А я тем временем подбежал к журнальному столику, схватил бутылку шампанского и как следует начал её трясти.

– Собираешься меня в этом напитке искупать? – недовольно пробормотал Леонид Быков.

– Искусство, Леонид Фёдорович, порой требует и не таких жертв. Наташа, то есть Нона, а ты, то есть вы, отойдите подальше. И собрались! Не раскисать! Пишем последний дубль. Запомните, перед каждой фразой будете делать пятисекундную паузу.

– Не понял, а это зачем? – несмело возмутился главный режиссёр.

– Чтобы Василич успел поймать вас в кадр. Весь финал сработаем на крупных планах. А на монтаже паузы вырежем к чёртовой матери. – Я подмигнул Ноне и вернулся в режиссёрское раскладное кресло, на спинке которого была надпись: «режиссёр - Леонид Быков».

– Что дальше, узурпатор? – пророкотал оператор Василич.

– Снимешь крупно, как открывается бутылка, затем резко, не выключая камеры, ловишь в объектив лицо Зайчика, потом лицо Наташи, далее снова Зайчик и последнее слово за Наташей. Всё ясно, Сергей Васильевич?

– Не учи отца, сволочь, – очень тихо прорычал главный оператор.

– Тишина на площадке, камера, мотор, начали! – я схватил одной рукой стакан воды и приготовился к самому финалу эпизода.

– Эпизод в квартире Наташи, дубль пять! – звонко отрапортовала ассистентка Любочка и хлопнула в хлопушку.

Леонид Быков немного подрагивающими руками стал откупоривать пробку от шампанского. Медленно потекли секунды, пробка отчего-то долго не поддавалась, и вдруг с громким хлопком шипучий напиток вырвался наружу. Я же, не теряя ни секунды, со стаканом в руках подполз на коленках к журнальному столику, покосился на главного оператора, который перевёл камеру на Зайчика, и плеснул воду прямо в лицо главному герою.

– Простите, это очень смешно, ха-ха-ха! – залилась от смеха Наташа после небольшой паузы, за время которой камера переехала на неё.

– Извините, я лучше пойду, – пробормотал Зайчик, вытирая рукой мокрое лицо на крупном плане.

– Заодно зайдите к врачу. Вам, Зайчик, нервы лечить надо, – произнесла последние слова эпизода Нонна-Наташа.

После чего вся съёмочная бригада сначала посмотрела на меня, затем бросила вопросительный взгляд на главного режиссёра Леонида Быкова, который устало улыбнулся и скомандовал:

– Стоп, снято! Всем спасибо за работу!

И тут же раздались громкие аплодисменты, которые эхом прокатились по павильону №1. А я, подумав, что на такой работе долго не живут, устало развалился в чужом режиссёрском кресле. И вдруг актриса Нонна Новосядлова бросила на меня такой взгляд, который её героиня Наташа должна была подарить Зайчику, когда тот совершит настоящий мужской поступок.

Глава 8

Вечером, после трудового съёмочного дня почти вся творческая бригада фильма снова собралась за одним столом, точнее в одной комнате, где был один маленький столик, заставленный стеклотарой, множество стульев, два кресла и один диван. Наш главнокомандующий режиссёр Леонид Быков находился в самом лучшем расположении духа, поэтому на заказ исполнял песни советских композиторов и произносил торжественные тосты.

– Феллини, а ты почему отрываешься от коллектива? – в очередной раз, взяв бокал с вином, спросил меня товарищ главный режиссёр.

– Имею стойкую вино-водочную непереносимость, – немного виновато пробурчал я, бросив короткий взгляд на красавицу Нонну Новосядлову, которую уже через пару часов нужно было провожать на вокзал. – До вина и водки помню каждую мелочь, а то что после затем на следующее утро приходится долго и мучительно вспоминать.

– Тут помню, тут не помню, – проворчал главный оператор Василич, – непереносимость есть, совести нет.

Кстати, он и два его ассистента уже были хороши, в том смысле, что дошли до нужной кондиции, чтобы сделать небольшую передышку и проветриться до системы сортир. В каком-то роде я Сергея Васильевича понимал - обидно, что под старость лет тобой командует какой-то стажёр-выскочка. Но с другой стороны, когда плёнки в обрез, когда через два дня худсовет должен же был кто-то взять на себя ответственность и всё разрулить?

– Ладно, принимается, – кивнул режиссёр Быков. – К тому же тебе нашу московскую гостью провожать, смотри не потеряй! Вот что я хочу сказать, дорогие мои товарищи. Искусство – это не жизнь, это то, что могло бы быть жизнью. И нам главное за монтажом, ракурсом и панорамой не расплескать душу. Вот давайте за это и выпьем.

– Хорошие слова, Лёнечка! – дружно загомонили наши девушки: ассистентка Люба, гримёрша Марина и художница Белла Семёновна.

Затем вся дружная компания начала чокаться, за исключением меня и Нонны, которая также перед дальней дорогой спиртное предусмотрительно не пила. И тут Леонид Быков буквально потребовал, чтобы я исполнил недописанную песню «Любовь настала».

– Знаю, что дуракам полработы не показывают, – усмехнулся он. – Но здесь все свои.

– Спой, пожалуйста, – попросила меня и красавица Нонна.

– Кто сказал, что надо бросить песни на войне? После боя сердце просит музыки вдвойне, – хохотнул я. – Хорошо, по многочисленным заявкам трудящихся деятелей кино исполнятся впервые. Но предупреждаю, что у меня готов всего один куплет и припев.

– Хватит ломаться, стажёр! – Быков протянул мне гитару.

Я пару раз провёл по струнам, затем вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку, куда в последние дни заносил разные смешные фразочки для будущих диалогов, которые сами собой приходили в голову то в кафе, то в съёмочном павильоне. Вот и слова из песни Роберта Рождественского вспоминались, можно сказать, по крупицам независимо от места и времени суток. Сразу не запишешь - считай, потерял. Потом я посмотрел на Нонну и, наконец, заиграл красивую мелодию, которая по идее должна была прозвучать лишь в 1979 году:

Как много лет во мне любовь спала.

Мне это слово ни о чем не говорило.

Любовь таилась в глубине, она ждала —

И вот проснулась и глаза свои открыла!

И вся планета распахнулась для меня!

И эта радость, будто солнце, не остынет!

Не сможешь ты уйти от этого огня!

Не спрячешься, не скроешься - любовь тебя настигнет …

– Пока всё, – выдохнул я и обвёл взглядом всю притихшую компанию, которая несколько секунд обдумывала, как относиться к подобному песенному творчеству, и лишь затем все присутствующие в комнате девушки ответили мне звонкими аплодисментами. В частности Нонна своих маленьких миниатюрных ладошек точно не жалела.

– Вот что я называю - творческий подход к делу, – хохотнул Леонид Быков. – Дал задание стажёру написать хит для кинокомедии, всё - получите и распишитесь. Всегда бы так.

– Да, – криво усмехнулся главный оператор, – нам до твоего стажёра далеко. Наливай мужики ещё по одной, а то у меня нервы сейчас лопнут.

– Не обижайся, Василич, – вступился за меня Быков, – песня и в правду хорошая. Как только прозвучит в кинокартине, так назавтра вся страна запоёт.

– Ерунда, ля-ля тополя, – проворчал оператор. – И вообще, вот что я хочу сказать, Лёня. Сегодня был первый и последний раз, когда на площадке командовал хрен знает кто! Либо ищи другого оператора-постановщика.

– А я в командиры и не рвусь! – не выдержал я этого нытья по поводу уязвлённого самолюбия. – На повестке дня стоит чёткая и определённая задача ­- сделать достойные кинопробы и сдать их худсовету. Если бы мы сегодня работали, как это принято, как по учебнику, то до сих пор бы ещё колупались в павильоне. Хотя нет, вру, у нас бы лимит плёнки закончился, и остались бы мы с носом!

– Всё! Брейк! – вмешался директор фильма Иосиф Шурухт. – Давайте выпьем за дружбу.

– За дружбу выпью, а с ним нет, – рыкнул Василич и опрокинул в себя двадцать грамм прозрачной горькой сорокаградусной жидкости, и его примеру последовали и два ассистента главного оператора.

– А давайте я спою, – неожиданно предположила Нонна Новосядлова. – Я ещё в гостинице успела выучить эту вашу песню «День на двоих».

– Кстати, совсем забыл, – замялся я. – У Нонны прекрасный меццо-сопрано. Мне подыграть?

– Нет-нет, – улыбнулась девушка, – я это делаю сама. К тому же аккорды простые.

– Любопытно, – почесал свой драгоценный затылок главный режиссёр. – Я думал, что мне одному в картине петь придётся.

«А я думаю, что вам, Леонид Фёдорович, вообще в картине петь не придётся, – подумал я, передавай инструмент московской красавце. – Для «Дня на двоих» нужен женский вокал, а для любви, которая настала лучше всего подойдёт мистер «трололо» Эдуард Хиль. Ибо для пользы общего дела каждый должен заниматься своим делом. А на кухне, вечеринке, сабантуе или на творческой встрече со зрителями можно попеть и самому».

В самый жаркий день,

В самый сильный дождь,

В самый белый снег

Рядом идешь! – таким чистеньким и серебряным звонким голоском запела Нонна, что мигом притихли все и даже ворчун Василич застыл с бутербродом во рту.

Ты со мной дели

Каждый день земли,

Потому что я

Песенка твоя …

– Пойдём, покурим, – прошептал мне на ухо директор картины Шурухт, когда после своего более чем профессионального музыкального номера Нонна стала принимать множественные восторженные комплименты.

– Предпочитаю подышать свежим воздухом, – пробурчал я, приподнявшись со стула.

В коридоре пятого этажа главного корпуса кроме нас размещалось ещё несколько съёмочных групп и там тоже шло своё веселье с музыкой, песнями, анекдотами и стихами. В общем, вечер пятницы на «Ленфильме» мало чем отличался от пятницы где-то на заводе. Если только здесь люди пели, читали и музицировали гораздо чаще, чем выпивали.

– Ты мне вот что скажи, – зашептал как шпион-заговорщик Иосиф Фёдорович, – ты откуда эти песни взял? Неужели сам сочинил? Ты, конечно, и раньше тренькал на гитарке, но не так.

– Ну, допустим, я их где-то раньше слышал, что тогда? – хмыкнул я.

– Ты не юли, ты мне сейчас честно признайся, без твоих вечных выкрутасов, – разозлился Шурухт, подозрительно стреляя глазами по сторонам. – Это же дело надо будет указать в титрах. Потом песни требуется записать с нашим ленинградским оркестром. Ты скажи, проблем у нас не будет? Вдруг появится после премьеры какой-нибудь дядя и заявит, что мы украли его песенный материал? Это же скандал. Удар по финансам и по репутации.

«Вот я - чудила, – промелькнуло в моей голове. – А ведь дядя Йося прав. Но если я сейчас скажу, что песни из будущего - это мои собственные произведения, то как потом сочинять новые? Снова красть? Или как некоторые песенники после двух или трёх удачных произведений уйти на творческий покой? Ладно, сделаю это кино, а там что-нибудь придумаю».

– Что ты молчишь? – дёрнул меня за рукав Иосиф Фёдорович.

– Значит так - это песни мои с точностью до 146 процентов, – буркнул я.

– Да хоть до 87, – обрадовался директор картины. – Это же совсем другой разговор, это же золотая жила. Ты это понимаешь?

– Понимаю, а дальше что? Снимать штаны и бегать? – снова пробурчал я.

– Клоун, – зло прошипел Шурухт. – Смотри сюда и считай. Сочинишь ещё одну песенку, мы срочно запишем миньон, то есть мини-альбом, и будем получать процент с каждой проданной пластинки. Тебе нормальная квартира нужна, которая без общего душа и туалета?

– То есть я буду тренькать на гитаре, а вы, дядя Йося, петь? – захихикал я.

– Клоун! – рявкнул директор, но тут же взяв себя в руки, улыбнулся и елейным голосом зашептал, – твои песни без моих связей - ничто. Чтобы с нашей фирмы «Мелодия» стрясти хотя бы рубль нужно много с кем договориться. Нужно кое-кому кое-что занести в конверте. Нужно найти музыкантов, исполнителей. Голосок-то у тебя не ахти. Давай так, 50 процентов тебе, 50 мне. И к новому году купишь себе отдельную кооперативную квартиру в новостройке, а я чуть что помогу, улажу кое-какие формальности. По рукам? – Шурухт протянул мне свою потную ладонь.

«Поговаривают, что вятские мужики – хватские. Однако пока вятские мужички что-то там хватают, праправнуки Моисея уже деньги пересчитывают», – подумал я и, пожав руку директору, произнёс:

– Я подумаю, ха-ха, над процентом, ха-ха!

– Клоун, – тяжело вздохнул дядя Йося.

Однако в этот момент из нашего офиса показалась Нонна Новосядлова и сказала, что как ей не жаль, но пора ехать на вокзал, и директор моментально бросился к ней. «Сейчас этот деловой «дядя» будет шантажировать убийственной женской красотой», – догадался я, когда Шурухт взял за руку московскую актрису и подвёл её ко мне.

– Вот вы, молодая и красивая девушка, объясните этому лоботрясу, что его песни нужно срочно записать для радио, – затараторил он.

– Да, песни хорошие, – смутилась Нонна, ещё не понимая, чего от неё хотят.

– Послушайте меня сейчас очень внимательно, молодые люди, – сказал дядя Йося, взмокнув от напряжения. – В понедельник у нас на «Ленфильме» худсовет и будет не до того. А во вторник к вечеру я договорюсь на радио с оркестром и мы, то есть вы, Нонна, споёте нам эти две песенки. Согласны? Но с одним условием, что он должен написать ещё одну композицию, – директор ткнул в меня кулачком.

– Я, конечно, спою, а зачем? – удивилась девушка.

– Зачем? – Йося смахнул пот со лба. – Деньги, слава, гастроли, выступление в «Голубом огоньке», главные роли в кино - разве вы, Нонночка, этого не желаете?

– Очень, – пролепетала актриса, и выразительно посмотрел в моё печальное лицо. – Но я во вторник не могу, у меня днём репетиция в училище.

– Записываться всё равно дешевле и проще ночью, – отмахнулся директор, – я закажу билеты на самолёт из Москвы и обратно. Ну, Феллини? – надавил на меня наш «змей искуситель».

– А как же кино? – пробормотал я, прекрасно понимая, что предложение дяди Йоси сверхвыгодное и сверхперспективное, но соглашаться сразу было категорически нельзя, иначе можно было бы потерять уважение.

– Кино пойдёт своим чередом, а музыка - своим, – проворчал Шурухт.

– Скажите спасибо, Нонне Николаевне, иначе бы я на это дело не подписался, – хмуро пробурчал я, словно сделал огромное одолжение и пожал руку слишком деловому директору фильма.

***

– Красивый у вас город, – мечтательно произнесла Нонна, когда мы за полчаса до отправления «Красной стрелы» прогуливались по Невскому проспекту мимо кинотеатра «Художественный».

– Да, архитектура замечательная, – буркнул я.

А тем временем на улице уже смеркалось и огромные подсвеченные афиши обещали, что здесь всех желающих ждут на показ двух фильмов: «Кто вы, доктор Зорге?» режиссёра Ива Чампи и «Живые и мёртвые» Александра Столпера. Кроме того над зданием ярко горела огромная вывеска: «Широкоэкранный кинотеатр Художественный», которая придавала этой части Невского проспекта немного современности. Кстати, молодые и возможно влюблённые парочки спешили на последний сеанс. А я в эти минуты думал о недавнем разговоре с дядей Йосей и кое-что в поведении нашего директора немного смущало.

– Как ты считаешь, меня возьмут в вашу кинокомедию? – вдруг спросила меня актриса, с который мы как-то незаметно за этот вечер перешли на ты.

– Обязательно, – улыбнулся я. – Поверь моему слову - ровно через год на этом самом месте, на этом самом кинотеатре будет висеть гигантская афиша нашего фильма с твоим лицом на половину стены. А вторую часть афиши скромно отдадут Леониду Быкову, Георгию Вицину, Алексею Смирнову и Сергею Филиппову.

– Ха-ха, смеёшься? Кто я, а кто они? – Нонна уставилась на меня огромными сверкающими глазищами. – Скажи, а Иосиф Фёдорович по поводу записи песен и всего прочего не пошутил?

– Такими вещами не шутят. Если ему удастся выторговать процент с продаж, то денег будет очень много, а ты поедешь с концертами по всей необъятной советской стране, – ответил я, когда мы уже подходили к перекрёстку с Лиговским проспектом.

– Я просто в это не могу поверить, – пролепетала девушка и как бы невзначай взяла меня под руку. – Да, но ты должен ко вторнику написать третью песню. Ты это сделаешь?

– А я её уже написал, – хохотнул я. ­– И вообще, я всё уже придумал. Мы для записи пригласим Эдуарда Хиля. «День на двоих» споёшь ты, «Любовь настала» вы исполните на два голоса, а третью композицию он сбацает один. – Я заметил недовольные надутые губки Нонны, поэтому улыбнулся и продолжил, – сама посуди, Хиль - это звезда, это имя. На первых порах пластинки будут раскупать именно из-за него. Это называется рекламный ход.

– Ну, не знаю, – заупрямилась актриса, когда мы стали переходить Лиговский проспект, за которым уже возвышалось задние Московского вокзала. – Может быть, ты и прав. А ну-ка, напой третью песню, раз ты её уже сочинил. Врешь ведь? Ты же врун, я это сразу поняла, ха-ха, ещё в училище, ха-ха.

– Спеть? Здесь? – я покрутился по сторонам, дождался, когда народу перед вокзалом станет чуть поменьше и, нелепо подражая Муслиму Магомаеву, заголосил:

По переулкам бродит лето,

Солнце льется прямо с крыш.

В потоке солнечного света

У киоска ты стоишь!

Блестят обложками журналы,

На них с восторгом смотришь ты,

Ты в журналах увидала

Королеву красоты!

– Ча-ча-ча! – крикнул я и тут же, непонятно откуда взявшись, нарисовались два милиционера.

– Нарушаем, товарищ, – козырнул один из блюстителей порядка, судя по погонам - лейтенант.

– Никак нет, товарищ генерал, – браво козырнул я. – Провожаю знакомую девушку в Москву и, согласно закону нашего знаменитого на весь мир ленинградского гостеприимства, пою. Если взял на пару децибелов выше нормы, то прошу на первый раз простить.

– Ты, чё пьяный? – спросил второй милиционер с менее одухотворённым лицом, погоны которого я разобрать не смог.

– Не имею такой пагубной привычки, – так же лихо ответил я. – Боксёр разрядник, спортивное общество «Труд».

– Вольно, – улыбнулся более сообразительный и юморной лейтенант, – хорошо, что не «Спартак». Счастливой дороги, девушка, – уважительно кивнул он Нонне Новосядловой и потянул своего туповатого напарника дальше вдоль Лиговского проспекта.

– Так и знала, что ты - врун и псих, – захихикала актриса, когда милиционеры отошли подальше. – А песня на самом деле замечательная. И мне, к сожалению, не подойдёт. Ладно, так и быть, зови своего Хиля, уговорил, хи-хи.

– Мне кажется, твой поезд скоро тронется, – пробормотал я, посмотрев на часы, которые располагались на башне вокзала. – Бежим! – заорал я, схватив Нонну за руку.

***

На следующий день, в субботу 23 мая, появившись рано утром на киностудии и увидев там буквально толпы сотрудников, я был просто поражён тем фактом, что оказывается сегодня не выходной день. На мой вопрос: «Неужели и в субботу на весёлую работу просыпается с рассветом вся Советская земля?», ассистентка Любочка зло прошипела: «Конечно вся! Влюбился в эту свою московскую вертихвостку, совсем мозги потерял».

– Не суетись, пехота, – хохотнул главный режиссёр Быков, – сейчас несколько склеек сделаем и домой.

– Кому-то домой, а кому-то ведомости ещё несколько часов заполнять, – обиженно пробубнила Любочка.

– Да, вот ещё что, – ткнул в меня пальцем Леонид Фёдорович, – сбегай в лабораторию и отпечатай с оригинального негатива рабочий позитив. После чего тащи его в монтажную аппаратную №3. Запомнил, Феллини?

– Считайте, что уже сделано, – кивнул я. – Но хочу заметить, что если работать по субботам, то какой в принципе может быть негатив? Из всех щелей должен струиться один сплошной социалистический позитив!

– Не надо агитации, поменьше текста, – отмахнулся от меня Быков, и я бодрым шагом понёсся по ленфильмовским закоулкам и этажам.

Насколько я помнил процесс кинопроизводства, то рабочий позитив - это плёнка, которую скопировали с оригинала и добавили на неё дорожку звука записанного на площадке. И именно эта плёнка потом ложится на монтажный стол под «ножницы» монтажёра. И если у этого монтажёра руки не из того места растут или режиссёру не понравится смонтированный кусок, всякое бывает, то снова обращаются в лабораторию и делают с оригинала копию. И лишь когда смонтированная копия всех устраивает, режут сам оригинал, на который потом прописывают чистовой студийный звук со всеми звуковыми эффектами и музыкой. Другими словами кинопроизводство 60-х годов, в которое я волей случая окунулся, это самый настоящий «каменный век» кино. Однако итоговый результат этого «каменного века» спустя десятки лет по какой-то причине будет более актуальным, чем подавляющее большинство цифровых фильмов 21 века.

Монтажная аппаратная №3, куда я стремительно прилетел из лаборатории с новенькой, пока не порезанной на части киноплёнкой, представляла собой продолговатый кабинет с полками, шкафами, небольшим диванчиком, тремя креслами и металлическим монтажным столом производства нашего местного завода «Ленкинап». Выглядело это «чудо света», как очень большой катушечный магнитофон, к которому присобачили маленький экранчик. И кстати, киноплёнка заряжалась примерно так же, как в магнитофоне, проходя извилистый путь между нескольких валиков. Леонид Быков тем временем, удобно усевшись в кресле рядом с незнакомым молодым сотрудником кинокомпании, кивнув мне, предложил занять место на диване, чтобы я поменьше отсвечивал.

– Это ты, что ли, Феллини? – усмехнулся белобрысый худощавый парень, одетый в белый халат.

– Я, я, натюрлих, – хохотнул я. – Крути бобину, товарищ монтажёр, а то время идёт, а работа стоит. Мне ещё сегодня в своей коммунальной квартире предстоит трудовой подвиг - вымыть пол на кухне, в коридоре и в одном укромном «красном уголке». Оказывается, по графику на этой неделе моя очередь.

– Бывает, ха-ха, меня кстати Костик зовут, – представился парень. – Тут про тебя такие слухи ходят, что я думал ты - постарше.

– Очень приятно, а меня не зовут, я сам прихожу, – захохотал я. – И как видишь, я - помладше. Не отвлекайся от основного процесса.

– Вы оба поменьше ля-ля-ля, поменьше отвлекайтесь, стажёры, – заулыбался Быков. – Даже странно, что мне главным оператором не назначили ещё одного пионера, кхе. Поехали, Костик, крути плёночку вперёд.

Паренёк в халате нажал кнопку, и в мониторе замелькала с большим количеством артефактов чёрно-белая картинка нашей вчерашней съемки, и послышался звук, записанный с одного внешнего микрофона. И первым делом в динамике зазвучал мой командный голос: «тишина на площадке, камера, мотор, начали».

Глава 9

Своё обещание, отпустить меня в субботу пораньше, Леонид Быков выполнил с точностью до одной минуты. Как только часы пробили полдень главный режиссёр, пожав мою руку, произнёс: «Топай домой, Феллини, только в понедельник утром на худсовет не проспи». Я же, пробурчав, что прибуду на киностудию ещё в воскресенье вечером, выпорхнул на свободу с чистой совестью.

Кинопробы в целом удались на славу, стоило признать, что наша творческая группа потрудилась достойно. Жаль, что нельзя было на готовые смонтированные эпизоды наложить музыку и шумовые эффекты, как это делал в своих лентах Гайдай, подчёркивая смешными звуками разные комичные гэги. Ведь кинопроба - это всего-навсего рабочий материал для начальства и задействовать целую студию переозвучки на такую вещь, являлось непозволительной роскошью. Кстати, мне приходилось видеть, как подобную работу выполняли мэтры отечественного кино, так вот - наши фрагменты были на порядок сделаны качественней. По этому поводу Быков мне и монтажёру Костику заявил: «С меня, стажёры, спрос особый».

«Особый, так особый», – подумал я, покупая в продуктовом магазине пакет с гречкой, булку чёрного хлеба и баночку говяжьей консервы, на которой большими буквами было написано слово: «мясо».

– Проверим, какое там мясо, – буркнул я себе под нос, засунул продукты в авоську и, наконец, пошагал домой.

Честно говоря, мне уже порядком надоело питаться в кафе и в столовой, которая находилась в двух шагах от нашей киностудии напротив Дивенского сада. Во-первых, было неизвестно, что общепитовские повара добавляли в суп, котлеты и компот? Во-вторых, являлось загадкой, как на кухне обстоит дело с гигиеной? А в-третьих, мне срочно требовалось переходить на домашнюю готовку, ибо денег в бюджете оставалось всего 100 рублей. С одной стороны жить можно, а с другой сложно. Непредвиденные расходы могли возникнуть буквально из ничего.

– Привет, Ян! – радостно раскинув руки в стороны, встретил меня около скамейки на дорожке Дивенского сада какой-то незнакомый круглолицый, коротко стриженый и широкоплечий парень в сером пиджаке.

Кстати, на этой же скамейке сидел, щёлкал семечки и по-свински сплёвывал скорлупу на землю ещё один товарищ очень похожей наружности: широкоплечий и розовощёкий. Только пиджак у него имел радикально чёрный цвет. Погода в этот момент как-то резко испортилась, налетели внезапные ленинградские тучки. И из-за того, что народ в большинстве своём пока ещё трудился в поте лица, выполняя пятилетний план, в саду было пустынно.

– Привет, дружище, – наигранно обрадовался я, подумав, что передо мной друг детства, тем более наш возраст был вполне сопоставим.

– Тамбовский волк тебе товарищ и друг, – проскрежетал второй парень и, смачно харкнув на землю, встал со скамейки. – Ты чё, Нахамчук, от нас решил побегать? – спросил он, сунув газетный кулёчек с семечками в карман пиджака.

Второй паренёк оказался ростом заметно ниже первого, но лично мне показалось, что именно он в этой паре вожак. Невысокая квадратная фигура и сбитый боксёрский нос выдавали в нём бывалого уличного бойца. Кстати, на лице у первого я тоже разглядел несколько мелких сечек, которые наверняка были получены не при игре в шахматы и шашки. Поэтому я сделал шаг назад, чтобы немного разорвать дистанцию и переложил авоську с продуктами из правой руки в левую. В том городке, где я родился и вырос, первый закон выживания в подобных ситуациях гласил так - если не хочешь поймать убийственный хук в подбородок, держи дистанцию.

– Мужики, давайте сначала поговорим, я понятия не имею какие между нами счёты? – пробубнил я и как бы нехотя приподнял правый кулак к груди. – Мне проблемы и скандалы без надобности.

– Слышь, Сыч, счёты ему подавай, – усмехнулся первый и более добродушный парень. – Гони «пятихатку», ха-ха, и мы в расчёте.

– Врежь ему, Хмурый, для прояснения в мозгу, – процедил сквозь зубы невысокий коренастый Сыч и снова сплюнул на землю.

– Зачем же так грубо? – выдохнул я и, откинув авоську с продуктами на газон, где появилась первая зеленая травка, резко ушёл с линии атаки.

Хмурый, или как там звали первого более высокого крепыша, немного оторопел, когда его длинный боковой удар просвистел по воздуху. «Сука», – тихо выругался он и с точно таким же большим замахом попытался зацепить меня левым кулаком. Однако на сей раз я, нырнув под руку хулигана, сам провёл резкий, короткий и прямой удар навстречу. Боль мгновенно обожгла кулак, но Хмурому перепало сильнее, потому что мой выстрел пришёлся точно в нос. Ошмётки крови тут же вылетели наружу. Хулиган охнул и, скорее по инерции, выбросил ещё один правый боковой. «Размашисто бьёт, не профессионал», – успел подумать я, прежде чем совершить очередной нырок вниз и врезать в ответ не сильно, но точно с левой руки. Это даже ударом было сложно назвать, так - скорее обычный тычок. Но Хмурый сделал пару быстрых неловких шагов чуть в сторону и, потеряв равновесие, своей «чугунной» башкой воткнулся в скамейку. Раздался такой громкий хлопок, что голуби нервно взлетели в десяти метрах от нас.

– Бл…ть, – простонал хулиган, однако встать не смог.

– Сотрясение мозга, – прокомментировал я текущее положение дел, – если там, конечно, есть чему трястись. Теперь поговорим или тебе, Сыч, тоже захотелось головой нырнуть в скамейку?

– Чё ты? Чё ты? – запричитал второй крепыш, сделав пару шагов назад и словно загнанная в угол крыса стал шарить глазами по сторонам.

– Кого потерял, болезный? – хмыкнул я. – Папу, маму, или высматриваешь дядю милиционеру? Спасите, хулиганы зрения лишают. Так?

– Ты не очень-то, за зрение и сесть можно, – пролепетал второй парень.

На этих словах зашевелился первый паренёк. Сначала он встал на колени, помотал головой, и лишь затем аккуратно пересел на скамейку. Поэтому пришлось временно переключиться на него:

– Ещё добавить или в самый раз?

– В самый раз, – буркнул он, держась руками за голову.

– Ладно, ну ты обращайся, если что, – рыкнул я. – Ещё раз чётко и внятно: кому я должен денег, за что и какие будут доказательства?

– Скажи ему Сыч, – жалобно протянул первый хулиган.

– Без тебя знаю, придурок, – снова включил начальника второй хулиганчик и, наконец-то, ответил на мой первоначальный вопрос, – ты денег задолжал Сан Санычу. Обещался отдать в понедельник и пропал.

– За что? – прорычал я.

– Ясное дело за что, – пожал плечами второй парень, – ты ставки делал. Тебе просто чуть-чуть не повезло.

– На лошадок, то есть на ипподроме?

– Почему на лошадок? – удивился он. – Ты ставил на футбол и на хоккей. Ты же сам сказал, что большой знаток футбола. Тебе ещё деньги нужны были, вот ты и рисковал по крупному.

– Логично, хочешь разбогатеть, то непременно играй в рулетку, спортлото или ищи клад на дне Марианской впадины, – кивнул я. – Где и когда я могу увидеть вашего Сан Саныча?

– Сегодня в семь в «Ровеснике», – уже более миролюбиво и спокойно ответил второй парень.

***

«Коммуналка, коммуналочка, коммунальный рай», – напевал я про себя на мотив песни «Утро красит нежным светом стены древнего кремля», при этом елозя тряпкой в общем коридоре, в котором кроме растянутых под потолком верёвок для сушки белья, стояло два сундука и один велосипед. Но стоило признать, что я ещё хорошо устроился. В нашей квартире было всего три комнаты. Моя жилплощадь располагалась налево от входа, напротив меня ютилась семья декоратора с нашей киностудии Юрия Куликова, где он с женой Валентиной воспитывал двух ребятишек младшего школьного возраста. И в третьей комнате проживали три женщины: бывшая сотрудница «Ленфильма», пенсионерка тётя Саня, её дочь, служащая реквизиторского цеха Галина Васильевна, и дочь Галины Васильевны, ученица 11-го класса Анюта.

– Да кто так моет? – хмыкнула невысокого роста рыжая и конопатая Анька, высунувшись из своей комнаты. – Одни лужи кругом.

– Ты лучше мне скажи, почему не в школе? – проворчал я в ответ. – Вся страна по субботам грызёт гранит науки, а ты не грызешь. И как тебе только не стыдно? Ты сочинения Ленина в 55-и томах читала? Что он там написал про то, что надо учиться по нескольку лет в одном классе?

– А у меня температура, – буркнула девчонка и захлопнула дверь.

Однако не прошло и минуты, как рыжая и смешная девичья голова снова показалась в коридоре и запричитала:

– Ну, можно мне уже сходить в одно место?

– А ты летать умеешь? Нет? Тогда до полного высыхания напольной поверхности вопрос с повестки дня снимается, – выдохнул я, уже отдраивая нашу небольшую кухоньку.

Но тут из приоткрытой двери выскочил чёрно-белый кот Васька и, полностью пренебрегая правилами коммунального общежития, пробежал по только что помытому паркету, после чего запрыгнул на кухонный подоконник. Кстати, Василию я уже успел дать другое имя. Так как он был черно-белый, как черно-белое кино, я его обозвал Чарли Васильевичем Чаплином. Правда, хозяйка кота тётя Саня новое имя питомца не одобрила. Зато сам усатый и хвостатый отзывался на Чарли Васильевича гораздо охотней, чем на простого деревенского Ваську.

– Анна Батьковна, это чего сейчас такое было? – всплеснул я руками. – Я спрашиваю, кто будет затирать цепочку чаплиновских звериных следов?

– Никто, – пробурчала соседка и снова захлопнула дверь.

– Мяу, – сказал Чарли Васильевич, что на кошачьем языке обозначало примерно следующее: «не соблаговолите ли вы, уважаемый сударь, угостить меня вашей гречневой кашей, которой пропахала вся кухня».

– А не снять ли мне тебя, братец, в кино? – улыбнулся и, бросив тряпку на пол, прижал её одной ногой и проехался вдоль всей цепочки следов от мелких кошачьих лапок. – Значит так. Выходит на сцену граф Нулин и представляется: «Граф Нулин из чужих краёв!». И вдруг, виляя хвостом, по сцене пробегаешь ты. Зрители помрут от истерики, ха-ха. Что, не смешно?

– Мяу, – обиделся на меня кот, которого каша интересовала сильнее, чем кино и творчество Пушкина.

– Терпение, Чарли Василич, сейчас воду грязную из ведра вылью, хозяйку твою позову, и поедим, – сказал я и постучал в комнату, в которой проживало три поколения женщин. – Анна Батьковна, кашу будешь?

– Допустим, буду? – дверь моментально приоткрылась, и показалось конопатое лицо старшеклассницы. – Что тогда?

– Тогда моешь посуду, – хмыкнул я. – У нас в Советском союзе кто не работает, тот ест. То есть наоборот, кто работает, тот не ест. Поняла?

– Ха-ха-ха! – прыснула девчонка. – Я думала, что ты поумнел, а ты всё такой же болтун, ха-ха! Замётано, посуду мою я! – выскочила в коридор довольная соседка.

Когда через десять минут я увидел, с каким аппетитом Анюта поедает мою кашу с тушёнкой, кстати, как и хвостатый черно-белый Чарли Василич, то у меня невольно возникла мысль, что соседи постятся не просто так, а, наверное, копят на какую-нибудь вещь. Скорее всего у тёти Сани пенсия не ахти какая, да и Галина Васильевна в реквизиторском цехе деньги не лопатой гребёт. А тем временем дочь растёт, и ей нужны новые туфли, плащ, пальто, сапоги, белое платье на выпускной вечер.

– Всё, больше не хочу, – соврал я, чтобы оставить ещё по чуть-чуть коту и соседке. – Да и вообще, мне уже пора бежать.

– На свидание? – хитро улыбнулась Анна Батьковна.

– Как можно? – скорчил я серьёзную физиономию. – Я ответственный работник «Ленфильма». Просто у нас вечером заседание комсомольской ячейки, будем рисовать стенгазету.

– О чём? – захихикала девушка.

– Как обычно, – я вскочил со стула, – заклеймим загнивающий Голливуд за разврат, секс и буржуазный рок-н-ролл. Гоу, гоу, гоу, Джонни гоу, гоу, гоу, Джонни Би Гоу! – пропел я хрипловатым голоском и на собственном примере, подрыгав ногами как Элвис Пресли, показал, чем рок-н-ролл отличается от твиста. – Всё, я исчез!

***

«Странное дело, – думал я, шагая со своего Петроградского острова в направлении Гренадёрского моста, который соединял нас с Выборгской стороной, – и как только не будут распекать Никиту Хрущёва спустя годы? И «Хрущём» его обзовут и «кукурузником». Конечно, начудил он знатно с кукурузой и целиной. Но ведь народ при нём немного свободней вздохнул, наконец-то развернулось массовое строительство жилья, производство товаров народного потребления. А сколько талантливых режиссёров появилось: Марлен Хуциев, Михаил Калатозов, Георгий Данелия, Сергей Бондарчук, Василий Шукшин, Леонид Гайдай, Эльдар Рязанов, Марк Захаров. Да если бы сталинский курс продолжился, то в кинотеатрах круглогодично бы крутили два фильма: «Встреча на Эльбе» и «Кубанские казаки». Без свободы большое искусство в принципе невозможно. Правда, когда нет никаких моральных ограничений тоже плохо. Тогда искусство очень быстро опошляется и деградирует. Во всём нужна золотая середина».

Кстати, в начале 60-х в Ленинграде открылось больше десятка молодёжных кафе - и это тоже был один из признаков оттепельной эпохи. В таких заведениях читали стихи, устраивали литературные диспуты, встречи с артистами, мастерами спорта и другими интересными людьми. И конечно, здесь звучала живая музыка, и танцевали влюблённые парочки. А ещё кроме пива, вина, чая, кофе и мороженого коктейля можно было попросить у официанта шахматы. Культурный молодёжный досуг: посидели в хорошей компании, послушали стихи, выпили и разыграли ферзевой гамбит.

В одно из таких заведения я в данный момент и вошёл. Кафе «Ровесник» на проспекте Карла Маркса дом 45, которое открылось год назад, пользовалось большой популярностью, как мне сказала соседка Анюта, но было несколько дороговато. На маленькой эстраде играл целый оркестр: аккордеон, контрабас, гитара, барабанщик, пианист, скрипка, саксофон и труба. Звучал лёгкий фокстрот, парочки, потешно перешагивая, кружились на одном месте. Девушки были в цветастых платьях в форме колокола, а парни в основном в костюмах и что характерно все при галстуках.

Я, кстати, тоже нацепил галстук, но поддел его под джемпер с вырезом. Ведь мой единственный пиджак забрызгал кровью один из сегодняшних хулиганов, которого звали Хмурый и за дальним от эстрады столиком, где меня уже поджидали, его не было. Зато рядом с Сычём сидел неприятный плешивый дядька лет под пятьдесят и зыркал по сторонам маленькими колючими глазками. Я же прежде чем присесть за столик украдкой бросил короткий взгляд на пальцы незнакомого мужичка. К счастью, тюремных наколок у этого «теневого букмекера» не наблюдалось.

– Деньги принёс? – быстро и тихо спросил неприятный мужичок.

– Сыч сказал, – я кивнул на хулигана, – что мой долг зафиксирован в некой расписке. Предъявите, гражданин, вашу доказательную базу. А то я нервный, могу и в ухо дать.

На словах «предъявите, гражданин» букмекер невольно и чуть заметно вздрогнул. Значит, примерно представлял, что за подобные выкрутасы со ставками на спорт, можно и бесплатную путёвку получить в Сибирь. Однако плешивый дядька быстро взял себя в руки и протянул мне презабавную бумаженцию, где подчерком похожим на мой было начертано: «обязуюсь выплатить и так далее».

– Рассчитаемся? Или ты думаешь, что придурок Хмурый - это всё, что я могу привлечь для выбивания долга? – криво усмехнулся деловой мужичок.

– Я думаю, что вы можете привлечь ещё и спецназ, – пробурчал. – На какую разведку работает, а Сан Саныч? – зашептал я. – Быстро: пароли, явки, шифр для связи. У вас продаётся славянский шкаф? Могу предложить никелированную кровать с тумбочкой.

– Кхе, – прокашлялся плешивый дядька и, заметно вспотев, пролепетал, – «Подвиг разведчика», знаю, смотрели. Значит, денег у тебя нет.

– Не в деньгах счастье, папаша, а в их количестве, – хохотнул я. – Слушай внимательно, скоро запускаем новую фильму, там только мой один оклад составит тысячу рублей. Мне эту «пятихатку» отдать, как высморкаться, – соврал я.

– Тысячу новыми? – присвистнул Сыч.

– Новее не бывает, – кивнул я. – На что сейчас ставки принимаешь?

– На что? – ещё раз смерил меня взглядом мужичок, – на футбол принимаю. 27 мая в Москве состоится четвертьфинал Кубка Европы - наши играют со шведами.

«СССР - Швеция, 1964 год, – задумался я, вспоминая увлечение моего старшего брата футбольной статистикой. – Кубок Европы - это же прародитель Чемпионата Европы. Первый Кубок мы выиграли, победив в 1960 году в финале Югославию - 2 : 1. А второй проиграли, тоже в финале, но сборной Испании. Значит, шведов в ¼ обыграем».

– Какой коэффициент на победу наших над Швецией? – спросил я.

– Никакой, – хмыкнул Сан Саныч. – Могу принять на ничью, 1 к 2. На победу Швеции 1 к 3. И на счёт в игре 1 к 4.

«Какой же там был счёт? – тяжело вздохнул я. – Давай братишка выручай! Ведь в нашей комнате по всем стенкам эти результаты были расклеены. Мама на эти безобразия всегда ругалась». Я прикрыл глаза, вспоминая комнату своего девства, в которой только в 70-м году переклеили обои, и вдруг чётко увидел счёт этого матча.

– Хорошо играем на счёт, – кивнул я. – Займи мне ещё 165 рублей и считай, что мы в расчёте. Пять рублей, так и быть, потом верну.

Однако плешивый дядька, неожиданно почуяв неладное, засомневался, что-то забубнил себе под нос и сделал новое предложение:

– А может, ты назовешь - кто забьёт голы? Даю 1 к 10. Ты же сам хотел разбогатеть. Играть надо по-крупному, так ведь парень?

– Кто за шведов забьет, не скажу, – пробормотал я. – А вот кто у наших отличится, назову. Ну что, по рукам 1 к 10?

– Нашёл простака, – выдавил из себя несмелую улыбку Сан Саныч, – 1 к 9 и даю тебе ещё 100 рублей в долг. Но в следующий раз за деньгами придут более серьёзные люди.

- Ладно, уговорил, – выдохнул я, – пиши: счёт будет 3 : 1 в нашу пользу. Голы забьют: Виктор Понедельник, Валерий Воронин и … и ещё раз Виктор Понедельник. И учти, Сан Саныч, я человек нервный, наблюдаюсь в психдиспансере, не вернёшь мои деньги, то лично тебе устрою - бартабарлы, кузал! – на этих словах я резко выпучил безумные и осоловелые глаза, чтобы этот теневой горе «букмекер» особенно не расслаблялся.

***

Воскресное утро следующего дня, а так же воскресный полдень я встретил в собственной кровати. Настроение было просто замечательно, хотелось вскочить, спеть и спрятаться обратно под одеяло. Я уже предчувствовал, как завтра мы с блеском покажем и защитим перед худсоветом наши фееричные кинопробы. В моих мечтах рисовалась долгожданная встреча с красавицей Нонной, которая прилетит из Москвы во вторник вечером, и которую я обрадую замечательной вестью.

– Эх, лепота! – выкрикнул я. – Жить хорошо, а хорошо жить - ещё лучше!

И вдруг во входную дверь квартиры дважды позвонили. Два этих кодовых звонка означали, что кто-то пришёл по мою душу. Поэтому я напялил спортивные шаровары и, накинув майку на шею, вышел в общий коридор. За порогом стоял и мялся директор фильма Иосиф Фёдорович Шурухт.

«Если дядя Йося примчался в воскресный день, то наверняка произошло что-то непринятое», – тут же подумалось мне, и я спросил:

– Как погода, дядя Йося?

– Какая ещё погода? – заворчал он, протопав в мою комнату. – У меня две новости.

– Хорошая и очень хорошая? – усмехнулся я, всё ещё надеясь на лучшее.

– Почти. В понедельник показ кинопроб для худсовета отменяется, – сказал он, усевшись за мой письменный стол. – Директор нашей киностудии, Илья Николаевич, уже посмотрел рабочие материалы. Ещё вчера вечером. Мне хорошие люди звякнули.

– Ну? – от нетерпения я сам себя стукнул кулаком по ноге.

– Подковы гну, – хмыкнул Шурухт. – Говорят, что хохотал как ненормальный. А на том месте, где Филиппов сказал: «Ты мне нашего министра культуры не тронь». С Ильей Николаевичем случилась истерика, досмеялся до икоты.

– Так это замечательно, значит, работаем? – обрадовался я.

– Дурак, – прошипел дядя Йося. – Сейчас к четвергу он соберёт всех наших режиссёров и будет думать, как фильм у Лени Быкова отобрать и отдать кому-нибудь другому.

– Не понял? – пролепетал я.

– Ты пойми, дурень, не нужен Леня Быков на киностудии как режиссёр. «Ленфильму» нужен Максим Перепелица, весёлый деревенский простоватый парень и точка. Ему специально подсунули этот идиотский сценарий. Но тут влез ты, со своим энтузиазмом и всё испортил.

– Откуда же я знал, что чем хуже, тем лучше? – буркнул я. – Ничего, мы ещё поборемся. Этот ваш, то есть наш Илья Николаевич меня ещё не знает. Я так это дело не оставлю.

– Ай, Моська, знать она сильна, коль лает на слона, – криво усмехнулся дядя Йося. – Эпическая битва: стажёр против директора киностудии, ха-ха!

– Иосиф Фёдорович, а вы мне случайно не подскажете, как в Библии сыграли Давид с Голиафом в преферанс, в очко и на бильярде, а? – я тоже криво усмехнулся. – Мы ещё посмотрим, кто кого?

Глава 10

- Йося, ты кого ко мне привёл? – возмущённо вскрикнул руководитель Ленинградского оркестра Александр Владимирцов, когда я и Иосиф Фёдорович вечером того же воскресного дня появились в большой, но в данный момент пустой студии Ленинградского радио.

Кстати, в годы войны на крыше «дома Радио», располагавшегося по адресу улица Итальянская дом 27, дежурили музыканты этого самого симфонического оркестра. Им приходилось вместо репетиций тушить зажигательные бомбы. И так как делали они это не за страх, а за совесть, я теперь с большим интересом глазел на высоченные потолки и лепнину этого красивого здания, пока товарищ дирижёр рассматривал мою не совсем музыкальную внешность.

– Я спрашиваю, Йося, кто этот молодой человек? – повторил свой вопрос Владимирцов, светловолосый невысокий мужчина чуть старше 50-ти лет с приятным квадратным лицом.

– Как и договаривались, – смутился Шурухт, – я привёл этого автора, то есть композитора. Вам же перед записью пару дней требуется порепетировать.

– Кого, композитора? Ха-ха, – захохотал руководитель оркестра. – Ты посмотри на этот сбитый нос, ты посмотри на эти разбитые костяшки рук! Это же бандит из подворотни! С такой фактурой только кошельки грабить.

– И я очень рад нашему знакомству, – кивнул я головой. – Полагаете, что человек со сбитыми костяшками не в состоянии сочинить пару простеньких эстрадных песен?

– Какое у вас образование, молодой человек?! – с пол-оборота завёлся Александр Владимирцов.

– Как у всех, школьное и советское, – пробубнил я.

– Ты слышишь, Йося? У него школьное образование, браво! – дирижёр оркестра нарочито радостно захлопал в ладоши. – А музыкальное образование у вас имеется? Ответьте мне: что такое октава? Что такое большая и малая терции? Вам знакома нотная запись? Йося, кого ты ко мне привёл?

– Саша, сейчас всё будет в лучшем виде, – Шурухт замахал руками, словно гусь крыльями. – Мы же не первый день знакомы. Ну, ты же меня давно знаешь. Сейчас молодой человек покажет то, ради чего мы здесь сегодня собрались.

– И вообще, я - мальчик из интеллигентной семьи, – поддакнул я.

– Из интеллигентной семьи, – недовольно проворчал Владимирцов. – Ладно, на чём изволите играть?

– На этом, – буркнул я, изобразив воображаемую гитару.

– На балалайке что ли? – ещё сильнее сморщился дирижёр оркестра.

– Да, на шестиструнной, – улыбнулся я и сам взял, подходящий моей не совсем музыкальной фактуре инструмент, который стоял на изящной напольной подставке.

Я провёл по струнам и услышал замечательное благородное звучание, и оно в разы было богаче, чем тот звук, который извлекался из нашей дежурной студийной гитарки.

– Йося, ты знаешь, как я не люблю эту бардовскую самодеятельность? – зашептал Владимирцов нашему директору фильма. – Если я сейчас услышу очередные трынди-брынди, то мы с тобой не договоримся. Деньги мне нужны, но нервы дороже.

– Давай Феллини, не подкачай, – дядя Йося смешно сжал один кулак.

Поэтому мне ничего не оставалось делать, как показать всё, на что я способен. Во-первых, я уже нафантазировал, как эти песни будет исполнять Нонна. Как потом записанный нами мини-диск разлетится по всей необъятной Родине и будет звучать из каждого окна. Во-вторых, я просто хотел заработать, чтобы устроить свой быт. Говорят, что истинный художник должен быть голоден. Враньё. Художник должен быть сыт, чтобы не обслуживать своим творчеством разных богатых мерзавцев, потакая их врождённому дурному вкусу. Достаточно вспомнить лихие 90-е, когда великолепным советским актёрам за кусок колбасы приходилось сниматься в заведомой бездарной галиматье. Был и третий аспект - нужно было спасать кинокомедию. Я решил так, если Леонида Быкова отстранят от режиссёрской работы, то мои песни в этом кино звучать не будут. Либо это произойдёт после большого скандала, который я раздую в стане конкурентов «Ленфильма» в московской прессе.

– Ну, что ж, не всё так плохо, – кивнул Александр Владимирцов, когда дослушал две быстрые композиции: «Королеву красоты» и «День на двоих». – Я даже думаю, что народу понравится. Есть в этих песенках молодой задор.

– Хит, – поддакнул дядя Йося. – Что в переводе с английского означает: удача и успех.

Руководитель оркестра провёл пальцами по клавишам рояля и с лёту наиграл мелодию «Королевы красоты». Сразу чувствовалось, что этот человек великолепный пианист-профессионал.

– Та-тара, тара, тара, таааара, – запел он, импровизируя прямо на ходу. – Та, та, та, та, та-та-тааа. А кто споёт нам эти вещи? – спросил он, не отрываясь от черно-белых клавиш.

– Эдичка Хиль и ещё одна московская очень талантливая певица и актриса, – сказал Шурухт, подмигнув мне и потерев свои ладони.

Наверное, Иосиф Фёдорович, уже мысленно подсчитывал свалившиеся на голову барыши. И я вдруг отчётливо понял, что дядя Йося загодя знал, что с кинокомедией всё пойдёт через одно место, что в этой истории множество подводных камней, поэтому он и ухватился за песни. Ведь в советской киноиндустрии закон суров: пока ты работаешь над фильмом, пока ты при деле - ты хорошо зарабатываешь, а как только кино закончено - всё, соси лапу. Кстати, именно по этой причине многие режиссёры любили специально затягивать съёмочный процесс или снимать сцены, которые заранее не войдут в финальный монтаж ленты. Это парадокс плановой экономики - не надо как лучше, надо как запланировано.

– Значит, договорились, – улыбнулся Владимирцов, встав из-за рояля, – во вторник к 9 часам вечера встречаемся на этом самом месте. С музыкантами я порепетирую. Значит, для песен нам потребуются: контрабас, гитара, барабаны, рояль и саксофон. И, пожалуй, труба.

– Ничего мы не договорились, – пробубнил я. – У нас есть ещё и третья композиция.

– Да, это самая лучшая, – закивал головой дядя Йося. – Поверь, Саша, моей интуиции, эту песню будут исполнять не один десяток лет.

– Хи, – нервно усмехнулся дирижёр. – Ну, допустим, играй, Феллини. Кстати, почему Феллини?

– А я его незаконнорождённый сын, – пробурчал я и перебором заиграл красивую мелодию, которую в будущем должен был сочинить Раймонд Паулс.

Как много лет во мне любовь спала.

Мне это слово ни о чем не говорило.

Любовь таилась в глубине, она ждала -

И вот проснулась и глаза свои открыла …

Когда отзвучал последний аккорд и последний куплет, то лицо руководителя и дирижёра Ленинградского оркестра выражало сразу несколько чувств: восхищение, потрясение и подозрительную недоверчивость. Он практически сразу же догадался, что такой мелодический рисунок на гитарке не сочинить. Поэтому Владимирцов встал из-за рояля и несколько раз прошёлся по студии.

– У кого ты спёр эту мелодию?! – наконец выкрикнул он из другого конца просторного помещения.

– Что ты, Саша, что ты? – замахал руками дядя Йося. – Ну, ты же меня знаешь? Мы с тобой не первый год знакомы. Мелодия оригинальная, за это я ручаюсь!

– В том-то весь и фокус, – дирижёр подбежал ко мне и вперился глазами, – мелодия конечно оригинальная. Только написана она человеком, который играет на рояле, фортепьяно и пианино не хуже меня. Признавайся, у кого ты украл мелодию?

– А если я скажу, что эту мелодию и вообще всю песню позаимствовал из будущего, вы поверите? – нагло усмехнулся я. – Слетал на машине времени в коммунизм, послушал там местные пластинки из бесплатного магазина и вот вам, пожалуйста, готовые хиты.

– Ты мне не ёрничай, нашёлся гость из будущего, понимаешь! – крикнул Владимирцов. – Говори, где спёр мелодию?!

– Делайте, что хотите, но мелодия моя, – упёрся я. – Правда, я недавно головой ударился, выпил на вечеринке лишнего и хлопнулся лбом об стену. Теперь песни сами сочиняются. Хотите прямо здесь на любую тему что-нибудь сбацаю.

– Между прочим, я про такой случай слышал, – вступился за меня дядя Йося. – Женщину в подворотне грабитель хрястнул поленом по голове.

– Ну, и? – рявкнул дирижёр.

– В больнице заговорила на всех языка мира, клянусь, – кивнул головой Шурухт. – Только русский забыла начисто.

– Бред, – пробубнил Владимирцов. – Ну, допустим, ударился головой. Тогда спой что-нибудь про Ленина и Октябрьскую революцию. Слабо? Это тебе не про «Королеву красоты» ля-ля-ля напевать.

– Песню про великий октябрь? Легко, – пожал я плечами, встал со стула и, накинув гитарный ремень на плечо, ударил по струнам и хрипловатым голосом заревел:

И вновь продолжается бой!

И сердцу тревожно в груди!

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

– У матросов, есть вопросов? – хохотнул я, видя потрясённые лица директора Шурухта и дирижёра Владимирцова. – Кстати, для песни «Любовь настала» нужен весь оркестр в полном составе. Мы эту вещь запишем и с вокалом и отдельно в инструментальном исполнении. Я же говорю, что головой ударился, а вы не верили. Ха-ха. Гутен морген, ауф видерзейн, хаю ду ю ду. Же не манж па сис жур. Месье.

***

На следующий день, в понедельник вечером, я приехал на Набережную Мартынова в дом №12. В этом замечательном тихом и живописном месте, с видом на Среднюю Невку, в трёхкомнатной квартире проживала семья Леонида Быкова, жена и его двое маленьких ребятишек. Дело в том, что на работу Леонид Фёдорович сегодня не пришёл. Ассистентка Любочка сообщила, что режиссер, дескать, болен. Хотя и так все понимали, что Быков захандрил, потому что кинокомедию «Зайчик» директор киностудии решил пока негласно отдать более опытному режиссёру. Назывались разные фамилии, но чаще всего звучала кандидатура Иосифа Соломоновича Шапиро. Кстати, главную роль у Леонида Фёдоровича никто отбирать не собирался. Наверное, поэтому, когда я очутился на пороге квартиры нашего режиссёра, ни подавленным, ни раздавленным, ни больным, ни угнетённым он не казался.

– Здорово, Феллини, – добродушно улыбнулся Быков, – проходи, познакомлю тебя с очень хорошим актёром и человеком. Иногда эти два качества не совпадают. Ха-ха.

Леонид Фёдорович провёл меня на кухню, где за рюмочкой вина уже сидел замечательный комедийный актёр Алексей Макарович Смирнов, легендарный гангстер Билл из «Деловых людей», вахтенный матрос Кныш из «Полосатого рейса» и хулиган Федя из «Операции “Ы”». Правда, в гайдаевской «Операции» этому добродушному великану с детскими глазами ещё только предстояло сыграть, но репутацию яркого, самоотверженного и профессионального артиста он уже имел крепкую.

– Познакомься, Макарыч, это тот самый стажёр, про которого я тебе недавно рассказывал, – хохотнул Леонид Фёдорович.

– Дядя Лёша, – представился Смирнов, пожав мою руку. – Будешь, стажёр, по маленькой?

– Чаю, если можно, – пробурчал я, – а то сегодня на «Ленфильме» был такой переполох, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Рубашку хоть выжимай.

– Ну? – выпучил удивлённые глаза дядя Лёша Смирнов.

– Ну-ну, и что там сегодня стряслось? – недоверчиво с кривой ухмылочкой пробормотал Леонид Фёдорович, поставив на плиту чайник.

– Картину нашу отдают одному очень именитому режиссёру, – сообщил я и без того уже всем известную вещь. – Директор киностудии, Илья Николаевич, сегодня утром позвонил в Москву и пригласил для работы над нашим «Зайчиком» Григория Александрова. Поэтому в главной роли молоденькой актрисы театра будет сниматься сама Любовь Орлова, 1902 года рождения, роль второго плана сыграет Фаина Раневская, а гримёром по фамилии Зайчик станет наш земляк, народный артист СССР Николай Черкасов.

– Ха-ха, – издал неуверенный и удивлённый смешок актёр Смирнов, покосившись на Леонида Фёдоровича.

– Это ты так шутишь, да? – пролепетал Быков.

– Шучу, пока, – с совершенно серьёзным лицом произнёс я, – но если мы сейчас не придумаем, как бороться за своё кино, то в этой шутке будет очень большая доля суровой правды жизни.

– Ха-ха, а стажёр-то твой не дурак, – засмеялся дядя Лёша Смирнов. – Правильно, надо бороться.

– Правильно, то правильно, а как? – Леонид Фёдорович беспомощно присел на табуретку.

– Первое, – я зажал один палец, – если у кинокомедии сменится режиссёр, то я свои песни использовать в фильме не разрешу. Второе, нужно чтобы дядя Лёша Смирнов, дядя Серёжа Филиппов и Георгий Вицин, на которых основывается вся комедийная составляющая картины, отказались сниматься.

– Лично я подпишу, – сказал Смирнов. – У меня кроме «Зайчика» ещё семь фильмов в этом году. Ещё Гайдай звонил, большую роль предлагает.

– И третье, – я посмотрел на Быкова. – Вы сами должны отказать от главной роли. Между прочим, эта кинокомедия заявлена в плане, её по-любому должны снимать этим летом. Иначе скандал и над директором киностудии есть своё начальство, – я показал пальцем наверх.

– Не знаю, – пролепетал Леонид Фёдорович. – Ссориться как-то с дирекцией не хочется.

– А это не ссора, а отстаивание своих интересов, – возразил я и, встав с табуретки, выключил, закипевший чайник. – Вы же хотите снять фильм про военных лётчиков?

– Откуда? – пробормотал Быков, покосившись на дядю Лёшу, который отрицательно помотал головой.

– Неважно откуда, знаю и всё, – я налил кипяток в стакан и добавил в него чайной заварки. – Вот смотрите: завтра мы в «доме Радио» с директором Шурухтом записываем мои песни на магнитную ленту. Где-то через месяц мини-диски фирмы «Мелодия» с этим материалом появятся в продаже. Ещё через месяц эти песню буду звучать из каждого окна и утюга. И когда наша кинокомедия выйдет на экраны, где-то в январе следующего года, то миллионы людей ринутся смотреть кино только из-за этих песен. Плюс, я надеюсь, что мы всё на очень высоком и достойном уровне отснимем, смонтируем и озвучим. И в итоге наш «Зайчик» за год премьеры соберёт примерно 40 миллионов зрителей. А это значит, что заявку на героическую киноленту «В бой идут одни старики» можно будет смело подавать уже в следующем году на стол директора нашего «Ленфильма». Ведь кто откажет режиссёру, который собрал такую огромную кассу, а?

– Как ты сейчас сказал, в бой идут одни кто? – хитро прищурившись, посмотрел на меня Леонид Фёдорович.

– Кстати, замечательное название, – пробасил дядя Лёша Смирнов. – Давайте за это дело по маленькой, и хватит на сегодня.

– Да, название неплохое, – пролепетал Быков. – И все-таки, откуда ты, стажёр, знаешь про эту мою идею? И название уже какое-то придумал.

– Ха-ха, – хохотнул я, лихорадочно соображая, чтобы соврать. – А я и сам не знаю. Само как-то вырвалось. Как говорил древнегреческий философ Платон: «Идеи витают в воздухе».

– Это он хорошо сказал, – улыбнулся Леонид Фёдорович и Алексей Смирнов ту же предложил более актуальный тост:

– Тогда давайте выпьем за друга Платона, ха-ха.

***

– Твоя? – спросил меня Эдуард Хиль, когда во вторник в большой студии Ленинградского радио ближе к полуночи Нонна Новосядлова записывала последнюю на сегодня композицию «День на двоих».

Великолепный звонкий голосок Нонны неожиданно бодро для такого позднего часа звучал из колонок в комнате звукорежиссёров.

– Нонночка? – улыбнулся я, кивнув на московскую актрису, которую через толстое стекло звукорежиссерской было еле видно. ­– Нонна – это народное достояние, но бросать швартовый не рекомендую.

– Почему? – хохотнул Хиль, который вблизи оказался невысоким и я бы даже сказал миниатюрным мужчиной, может быть 170, может быть чуть меньше.

– Потому что у меня первый разряд по боксу, – буркнул я и как бы ненароком показал бицепс.

– Смешно, – ещё раз тихо просмеялся Эдуард Анатольевич. – Слушай, а это правда, твои песни?

– Его, его, – вмешался в разговор довольный до ушей дядя Йося, так как благодаря профессионализму оркестра, руководителя и дирижёра, а так же самих артистов мы отработали с большим опережением графика.

– Слушайте, так надо продолжать сотрудничество, – прошептал Хиль, потому что звукорежиссёр за большим звуковым пультом на нас неодобрительно покосился, из-за чего мы всей компанией вышли в коридор «дома Радио».

– Пока новых песен у меня нет, – сразу же признался я, чтобы Эдуард Анатольевич не слишком-то раскатывал губу. – Сейчас главная проблема кино запустить в производство.

– Подожди, – насел на меня директор фильма Шурухт, – а эта вещица про Ленина и молодой октябрь? И вновь продолжается бой, та-та-та.

– Да-да, про Ленина - это очень хорошо, – толкнул меня в плечо Хиль. – Особенно если сделать песню к октябрьским, точнее к ноябрьским праздникам. Тут и в Кремль могут пригласить, и на телевидение и в «Голубой огонёк».

– Хорошо к августу напишу, хотя в этом октябре в Кремле будет не до песен, – кивнул я головой, вспомнив, что осенью будут снимать с должности Никиту Хрущёва. – Дядя Йося, ты лучше скажи, где мы Нонну до утра спать положим? Ко мне не успеем, скоро мосты разведут. С гостиницей нужно было раньше договариваться.

– Чтобы дядя Йося, да не решил такой пустяковый вопрос? Да быть такого не может, – похлопал меня по плечу Шурухт. – Выделим твоей красавице диван в моей гостиной, а тебя положим на кухне на раскладушку. Годится?

– Нормально, – согласился я.

Но тут толстая звуконепроницаемая дверь в большую студию медленно отворилась, и в коридоре показался счастливый дирижёр Александр Владимирцов, который галантно подал руку Нонне Новосядловой, чтобы та переступила высокий порог. А затем из студии стали выскакивать музыканты, которые спешили попасть домой в другие районы города до разведения мостов.

– Бежим, – тут же сориентировался я и, схватив Нонну за руку, потянул её на выход.

– Куда? – опешила девушка.

– Познакомлю тебя с Чарли Василичем Чаплином, – захохотал я, помахав одновременно Шурухту, Хилю и Владимирцову.

***

Эта ночь была самой бессонной за всё время моего пребывания в этом 1964 году. Но ничего такого аморального между мной и Нонной не произошло. Просто мы пили чай, много разговаривали на разные темы и отчего-то постоянно смеялись. Ведь что такое молодость? Это когда денег практически нет, перспективы хоть и проступают неплохие, но они пока туманны, однако тебя всё равно накрывают с головой невидимые волны беспричинного оптимизма.

– А я так и не поняла, меня утвердили на роль или нет? – наверное, уже в третий раз спросила Нонна, сидя на моей кровати закутавшись по шею в одеяло, когда я примерно так же сидел на раскладушке у противоположной стены.

– Пока никого не утвердили. Худсовет состоится в этот четверг, но считай, что ты уже в главной роли, – кивнул я, постепенно засыпая.

– А мы с этой песней «Любовь настала» правда выступим в «Голубом огоньке»?

– Если не в этом году, то в следующем обязательно, – ответил я, посмотрев на ночную гостью одним глазом.

– А ты приедешь в Москву на мой отчётный спектакль?

– Считай, что я уже в Москве, только в четверг придётся немного повоевать, – пробормотал я, провалившись в сон.

***

В четверг днём в маленьком просмотровом студийном кинозале «Ленфильма» директор Илья Николаевич Киселёв, коренастый, грузный с вьющимися волосами мужчина, после того как закончились кинопробы обвёл взглядом всех собравшихся на худсовет режиссёров. Естественно никто из приглашённых мэтров кино ни разу не улыбнулся, пока шли черновые эпизоды из будущей кинокомедии. Не для этого товарищ Киселёв пригласил именитых и не очень коллег Леонида Быкова. Требовалось устроить небольшую порку Леониду Фёдоровичу и задвинь его на место простого актёра, указав ему на режиссёрскую некомпетентность.

– Вы всё сами видели, товарищи, – громким голосом объявил свой вердикт Илья Николаевич, – на кого рассчитан будущий фильм, ответьте мне? На Дуньку Распердяеву?! Так что ли, товарищ Быков? Весь советский союз от нас ждёт качественного юмора и качественных комедий! В Госкино приходят целые мешки писем от трудящихся, требующих больше хорошего кино! Высказывайтесь товарищи!

– Почему главная героиня у вас в штанах? – тут же накинулся на Леонида Фёдоровича первый кинодеятель. – Вы знаете, как это называется? Это потакание западу!

– А почему рожи у наших советских портных в самом первом эпизоде кинопроб такие бандитские? – поддал Быкову с другого фланга ещё один мэтр кино. – Это грязный поклёп на нашу лёгкую промышленность и сферу услуг!

– И мне ещё кажется, уважаемые коллеги, что актёр Филиппов в последнем эпизоде несколько не трезв, – заявил третий приглашённый на просмотр режиссёр.

После чего на голову Леонида Быкова буквально посыпались множественные мелкие претензии. Один режиссёр утверждал, что актёры не выдерживают необходимых пауз, другой наоборот требовал увеличить темпоритм диалогов. Затем к бичеванию Леонида Фёдоровича присоединились три автора сценария, которые настаивали вернуть их первоначальный замысел и их очень качественные и смешные тексты. И всё это время Быков молчал и не давал никакого отпора даже тем претензиям, в которых не было ни грамма разумности. Я как будто бы почувствовал, что в режиссёре произошёл некий внутренний надлом. И теперь Леонид Фёдорович готов был принять любой вердикт, который ему вынесет директор киностудии.

– Можно я скажу! – вскочил я со своего места. – Я - ассистент режиссёр Ян Нахамчук.

– Ну-ну, очень интересно, – усмехнулся директор киностудии Киселёв.

– Кому не понравились рожи наших портных? – спросил я, порыскав глазами по кинозалу. – Вам? Так вот, в этом эпизоде снялись наши техники и осветители. Скажите им это прямо в лицо. Я потом посмотрю на ваше лицо. Далее актёр Филиппов, занятый на других проектах, ехал из Москвы всю ночь. Он что, для простой тестовой съёмки должен был сплясать гопака? И наконец, пустая претензия к брюкам нашей героини. Вы хотите, чтобы она была одета как Дунька Распердяева? Если вы хотите снять кинокомедию для Дуньки Распердяевой, – обратился я прямо к директору киностудии, – то вы на верном пути. Вы сейчас поменяете режиссёра, потеряете главного героя, Леонида Фёдоровича, и кое-каких актёров комедийного жанра. С чем останетесь?

– Это демагогия! – заорал мне со всех сторон.

– Повторите эти слова через год! – отмахнулся я. – Когда потенциально хорошая кинокомедия провалится в прокате и накроется медным тазом!

– Да, что вы его слушаете, Илья Николаевич, это же Феллини, стажёр! – рявкнул ещё кто-то из мэтров «Ленфильма».

– Стажёр значит, хе-хе, – немного зло улыбнулся директор Киселёв. – Хорошо. В целом в этих кинопробах что-то есть. Работайте дальше, товарищ Быков. Пишите смету, график съёмок. А стажёра вашего я увольняю. Слишком умный. Все свободны, товарищи! Всем спасибо!

Директор «Ленфильма» ещё раз улыбнулся и вышел из просмотрового кинозала, а я потрясённый неожиданной развязкой худсовета беспомощно рухнул в кресло.