Госпожа

Пролог

19 день второго лунного месяца выдался самым холодным за последние 100 лет. Колючий мороз едко врезался в глаза редких смельчаков, вышедших ему навстречу. Ветви деревьев осели под тяжестью льда, обвесившегося на них. Казалось, еще чуть-чуть и они и вовсе обломаются, оседая на укрытую снежным одеялом землю. Малиховый терем не знал доселе такой стужи, служилые тенями мелькали среди деревянных подпорок, тут же пропадая в коридорах, ежась от мороза, тяжело выдыхая на ружу грузный пар. Еще вчера ярко светило полуденное солнце, радовались теплу крестьяне, как нежданно нагрянул злой рок.

Небо следующего дня оказалось затянуто тучами так, что казалось, будто рассвет и не наступил вовсе. Стихия обрушилась со страшной силой, сметая на своем пути все, что только попадало в ее цепкие когти. Снежные волны с силой бились о поверхность запертых наглухо ворот. Вьюга металась от одного двора к другому, сумасшедше улыбалась человеческим очертаниям, смеясь над глупцами, прячущимися как крошечные мыши в свою щель в стене, пока она кромсала воздух и скребла тонкими пальцами, со скрипом и болью задевая ногтями деревянные прорези. Еще долго будут помнить увидевшие однажды, как дышала им в душу неведомая сила, как вытягивала жизнь из продрогшего тела, как бросалась на них, силясь добраться до самой души и загубить ее. Незадачливые крестьяне спешили укрыться от неминуемой смерти, наглухо запирались в стенах, молились вслух, только чтобы не испустили дух раньше срока.

В комнатушках кое-где как в проталинах между снежными насыпями еще теплилась жизнь. Там же горели лучины, где-то вовсю готовилась ароматная еда в печи. Под едва слышный в гуле детских голосов треск досок пряли, перебирали зерна, лишь едва поглядывая наружу и тут же пряча взгляды, будто знали, как опасно было смотреть туда, где сама смерть выкрикивает имена несчастных дураков.

Маленькая девочка семи лет отроду одна подсела чуть ближе к оконной раме. Своими крошечными пальцами она отчего-то слегка дотрагивалась до кружевной шторки и тут же одергивала ладони, как от кипятка. Ее любопытные карие глаза следили за движением легкой ткани и руки снова возвращались к своему занятию. Ее не волновали голоса братьев, старательно вырезающих что-то из маленьких обрубков какого-то светлого дерева, совсем не интересовал голос матери, то и дело вмешивающийся и какой-то неестественно едкий. Голос бури за окном казался куда приятнее. Сладкий шепот проникал в детское сознание и окутывал его каким-то сказочным туманом. Девочка бродила меж троп собственного воображения и продолжала слушать, как снаружи ее зазывали выйти и увидеть что-то очень важное, без чего она никак не может обойтись. Ладонь опять потянулась навстречу этому таинственному собеседнику.

– Вета! – окликнула девочку мать. – Ну-ка уйди от окна. Погляди, что там творится – ни души, а она как завороженная сидит.

Еще вполне молодая, но мудреная опытом и детьми женщина вернулась к своему занятию, продолжая следить переплетением ниток между пальцами. Она отсчитывала какое-то количество шепотом, потом делала новый виток и опять увлеченно считала до тех пор, пока снова не дойдет очередь до нового витка. Девочка чуть отодвинулась и встала во весь свой маленький рост. Ее глаза проследили за двумя старшими братьями, которые продолжали переговариваться между собой, пока ножички в их руках вырезали отверстия в дощечках. Дабр и Глеб были близнецами.

В их десятилетнем возрасте они уже умели ловить рыбу, смотрели за скотом и даже вырезали разные чудные фигуры из взятых из леса обрубков толстых веток или досок, что иногда давал отец. Вот и сейчас они с жаром пытались добыть из несчастного куска древесины какую-то жар-птицу, а она все никак не выходила и не выходила. На девочку они не обращали никакого внимания. Их и раньше особенно не заботила мелкая девчонка, ошивающаяся рядом почем зря. Однако Дабр все же был намного добрее к своей младшей сестре в отличие от брата. Если и можно было считать его редкую заботу таковой, то пусть так. Девочка же была благодарна и за это. Карими глазами она неспеша обводила просторную комнату, теплую и родную. Но голос в голове все же не умолкал. Подойти бы к красному углу, да ноги не вели. Даже движения в его сторону она сделать не могла, будто кто-то нарочно одергивал ее и правил телом. Незаметно для занятых своими делами членов семьи она тихонько вышла за порог комнаты. Отца все не было. Он ушел еще вчера и обещал вернуться на следующий день. Кто же знал, что так некстати настигнет страшный мороз. Что-то внутри нашептало ей, что стоит постоять и подождать, быть может, не зря. В своем легком платьице она стояла у самой двери как завороженная. Вдруг половицы скрипнули и отворился засов.

С глухим звуком в коридор ввалился грузный мужчина, с силой держась за затвор. И тут в самой голове Веты мелькнула странная мысль выйти туда, наружу, пока может. Своих сил отворить дверь ей явно бы не хватило, а тут как по мановению волшебной палочки появилась чудесная возможность узнать, кто же так рьяно звал ее, чей мягкий голос обволакивал и вел куда-то. Отец еще не успел запереть дверь, как девочка резко метнулась к выходу, надавливая на дерево, приоткрывая и выпрыгивая на улицу. Ноги сорвались с места так быстро, что сам отец не успел удержать ее. Его вскрик разбудил внимание жены, и та бросилась навстречу, не успев распутать до конца нити меж пальцев. Муж бросился за устремляющейся куда-то далеко девочкой, а женщина, не раздумывая, отправилась за ним, не видя дочки рядом и уже догадываясь, что случилось. Она что есть сил отмахивалась от снежных хлопьев и пыталась разглядеть фигуру Веты, пока та удалялась все дальше и дальше. Ноги сами несли девочку в известном лишь им направлении, а скалящийся ветер хохотал над головой и с новой силой бил по щекам. В своем белом с вышивкой платье она мчалась навстречу незнакомцу, теряясь в сознании и вновь оказываясь меж воображаемых троп.

И голос отвечал ей, подгонял, кричал «Быстрее! Быстрее!» и обрывался, достигнув пика. Такая маленькая, она переставала чувствовать холод так скоро, как с каждым шагом приближалась к зловещему лесу. Таким он казался ей раньше, всегда, но только не сейчас. Ей виделось, что тот чудесный «друг» там, и только сегодня, только в это мгновение она может его увидеть. Она не помнила себя, но продолжала бежать в неизвестность, пока ветви осин сбрасывали ей на макушку наметенный снег и сами как будто пытались остановить ее от греха подальше. Вета не слышала голосов родителей, ее подгоняли, несли против воли. И была ли в этом хрупком тельце воля, чтобы противостоять неведомой этой силе…

Еще несколько шагов и ветер вдруг перестал обуревать разум. Девочка увидела лишь, как оказалась стоящей посреди тишины. Тишина была слева, справа, сверху, повсюду. Вета попала в лесной закуток в самой чаще, где-то в отдалении от дома. И как только у нее хватило сил добежать сюда… Таинственный голос внезапно смолк, а Вета оглядывалась по сторонам, совсем не чувствуя себя замерзшей. Только белый пар исходил от слегка открытого рта и напоминал о долгом беге. В этом месте было на удивление светло. Ни облаков, ни туч. И деревья не казались ей такими страшными, какими их рисовала в детских фантазиях мать. Все было другим. Но незнакомца нигде не было видно. Он просто исчез, или, может, он еще дальше, в глубине леса...

Она попыталась сделать маленький шаг снова, как услышала треск чего-то знакомого под самыми ногами. Опустив взгляд, девочка увидела тысячи и тысячи маленьких с ноготок и крупных с целую ладонь осколков зеркал, которые устилались по земле, напоминая донельзя тонкий снежный покров – совсем как то кружево над окном в их небольшом жилище. Они поблескивали странным светом. В них так явственно отражалось белое небо, что аж дух захватывало. Девочка нагнулась к одному из осколков, но отражения своего почему-то не увидела.

Поднеся маленькую руку к острому краю, она попыталась взять его в руки – оно само манило ее притронуться, но как только ей удалось зацепить его пальцами и попытаться поднять, осколок тут же рассыпался на крупицы самого настоящего снега, который тут же больно обжег ее бледную кожу. Только в это мгновение она впервые почувствовала его холод. В нем больше не отражалось небо – только свойственный белый блеск прыгал от одного запорошенного куска земли к другому. Девочка лишь непонимающим взглядом заметила, как из этого белого вороха медленно начали собираться целые сугробы, как они кружились и взвивались вверх изогнутыми языками снежного пламени и начали обступать ее. В самой чаще леса послышался вскрик, а Вета больше не стояла на том месте, где мороз сначала отчего-то перестал быть холодным… Только в красном углу с гулким стуком упала самая старая икона.

Глава 1

Дверь со скрипом распахнулась, и в горницу внесли маленькое бездыханное тельце. Отец бережно опустил девочку на скамью, а следом к ней уже поспешили братья, с расспросами обращаясь к матери и нагибаясь к сестре, чтобы рассмотреть ее бледное лицо. Женщина строго велела сыновьям принести теплое шерстяное одеяло, которое было запрятано где-то в дальнем углу избы. Дети кинулись к сундуку, стоявшему неподалеку от красного угла, пока отец, хмурясь, рассматривал маленькие снежинки на самых ресницах ребенка, которые почему-то так и оставались неподвижны, совершенно не тая и слегка поблескивая при свете лампады.

– Вот же ж! Это ж надо было – в такой буран и на улицу…

– Тише ты! – слегка прикрикнула чуть сипловатым от мороза голосом женщина, – она тяжело дышит. Несите скорее одеяло!

Мальчики тут же поспешно передали ткань в руки отцу и чуть отошли назад, переглядываясь.

Холодное тело Веты с трудом отогревалось даже под толстым слоем туго уложенного шерстяного одеяла. Руки и ноги ее брали поочередно в ладони, дуя горячим паром, с силой растирая и снова пряча под самое покрывало.

Тускло горела лампадка, освещая наконец чуть ожившие черты беглянки. Женщина, сидящая на той же скамье совсем рядом, вновь медленно поднесла ладони ребенка к своему лицу. Она изумленно рассматривала пальцы, покрытые едва заметным инеем. Как бы не дышала горячим воздухом на руки дочери, как бы не растирала – чудная россыпь на самых кончиках у ногтей не исчезала, как будто это было напыление какой-то несмываемой краски серебристого цвета. Братья боязливо озирались по сторонам, то кивая друг другу, то опасаясь глядеть на мать

Дабр выглянул из-за спины отца, не решаясь боле близко подойти к сестре, ему на мгновение показалось, что если он притронется к ней, то она тут же куда-то исчезнет или вовсе растает миражом – от нее точно не останется и следа.

Мать вдруг тихо окликнула его, упоминая что-то про икону, которая так и осталась лежать изображением святого вниз где-то позади них, а ведь они совсем не заметили ее, пока оторопело разглядывали сестру и суетились с сундуком, где покоилось одеяло.

– Подними, а то нехорошо, – она провела ладонью по лицу девочки, замечая, как на ее щеках стал проглядываться легкий румянец. Мальчик коротко толкнул брата плечом, а после все же сделал несколько шагов к углу с иконами, чуть ссутулившись и скрипя половицами.

На полу под самой полкой лежала старейшая из всех икон, как некстати оказавшаяся прямо вверх дном, как и весь их день.

Дабр наклонился, подтянул к себе крышку, но как только взял ее в руки, она тут же выскользнула и снова упала, чуть треща от падения на пол. Мальчик ошалело уставился на то место, где она снова покоилась, все так же – святым ликом книзу, ощущая на руках горячий озноб. Брат юркнул за спину Дабра и похлопал того по плечу.

– Ты чего это?

– Икона горячая! Как из печки! – изумленный шепот разрезал тишину.

– Ты с дуба рухнул? Как она горячая может быть? Это же не уголек.

– А ты подними!

Глеб в том же жесте коснулся древка и взял его в руки, поворачивая в ладонях.

– И ничего она не горячая.

– Была же! – Дабр в удивлении вскинул брови и тут же потянул икону на себя, принимая из рук брата, но никакой горячки почему-то не испытал.

– Чудеса… а может, и правда показалось?

– У нас вон что происходит, чему удивляться… – Глеб снова забрал икону себе и сам поставил ее на место, все-таки он был чуть выше ростом, чем его брат, и мог с легкостью водрузить что угодно так, чтобы оно больше никуда не свалилось, а потом оба мальчика снова скользнули под свет лампады, где вскоре уже почти совсем выровнялось дыхание Веты.

Вот только девочка все еще не откликалась, когда ее звали – только продолжала неподвижно лежать. Лицо беглянки приобрело умиротворенное выражение, кожа стала теплой, волосы в беспорядке после непогоды разметались по одеялу. Но она была жива. В ней теплилась жизнь, опасность миновала. Ее маленькая грудная клетка вздымалась под слоем шерстяной ткани. Она точно спала, похожая на оловянную куколку. Мать мельком взглянула на окно, замечая, как от свирепой вьюги не осталось и следа. Рама больше не трещала от прорывающегося внутрь ветра, стекло сверху донизу было покрыто тонким слоем инея, а за ним заметны были лишь тихо падающие крупные хлопья снега, которые медленно оседали на отливе.

И действительно… чудеса.

Через некоторое время подернутые дымкой веки Веты приоткрылись. Приглушенный свет хлынул на нее и заставил слегка зажмуриться. Девочка нахмурилась, повела руками под одеялом. Мать строго-настрого приказала домашним молчать, пока та не придет в себя. Они глядели на нее, а Вета, чуть испугавшись, стала озираться по сторонам. Усевшись на скамье, она все так же непонимающе разглядывала окруживших, продолжая хмуриться от головной боли, которая заполонила ее сознание.

– Ты дома, Вета. – мать как могла оставалась спокойной, чтобы девочку не охватила паника. – Ты что-нибудь помнишь? Мы принесли тебя…

Женщина провела по ее щеке, успокаивая и чувствуя, как она стала совсем теплой. Однако на вопрос дочка ответила лишь, что внутри все пусто, что она помнит только, как подошла к окну, а дальше все было в тумане.

Мать и отец переглянулись между собой и как-то в мыслях сговорились не рассказывать ей о буре, о ее удаляющейся во мгле макушке и о том, как они нашли Вету у самого подступа к лесу, лежащей прямо на снегу вот так, в одном платьице с вышивкой, будучи совершенно босой.

Все оставшееся время до сна, они поили ее теплым молоком, отвлекали какими-то пустыми разговорами. Братья даже решились показать свои поделки, но Вета смотрела на все бесстрастно, без единой эмоции на лице. Она говорила только, как боится заснуть. Как будто если заснет, то вовсе не проснется, отчего мать решила положить ее подле себя, а потом долго гладила по спутанным волосам и убаюкивала под тихое кружение продолжающего падать с небес за окном снега.

Воспоминания не вернулись и на следующий день. И через день. И через неделю девочка не помнила, что случилось с ней той ночью, у того самого леса, который вновь показался ей по-особому зловещим. Но с каждым новым днем она менялась. Порой, Вета подолгу рассматривала свои руки. Кончики пальцев все больше белели от насыпи инея на них. От самых ногтей до кожи у основания ладони – все было разрисовано новыми узорами. Девочка терла их сама, опускала в кипяток и, ошпарившись, отпрыгивала в сторону, а рисунки все никак не смывались. Некоторые волоски на ее голове стали стремительно белеть. Мать, вечерами расчесывавшая копну густых волос, поражалась тому, насколько быстро у семилетнего ребенка стали появляться белые волосы, да еще и с загадочным синим отливом. Меняющаяся внешность ребенка не переставала удивлять и пугать одновременно.

Девочка старательно прятала ладони в рукава, а женщина все равно отдергивала их и брала руки дочери в свои, настойчиво зажимала каждый пальчик в теплых ладонях, все еще надеясь, что брызги снега на них исчезнут. Но все оставалось как есть.

В 8 лет Вету отвели к старушке из соседней деревни. Она жила в отдалении, сторонилась людей, слыла ведьмой, но согласилась осмотреть ребенка, раз его привели к ней самого. В старой ветхой ведьминой лачуге было неуютно. Что-то бурчало у самого уха, а разобрать сказанное было невозможно. Девочка сидела перед старушкой, а та с улыбкой рассматривала ее пальцы, потом провела грязной от земли ладонью по белым, отливающим синевой волосам, заставив слегка откинуться назад, но так ничего и не сказала. Все продолжала как-то хитро улыбаться. Отцу она всунула какую-то склянку с отваром из трав и корешков, а потом отправила обратно, так ничего и не изменив.

Проходили новые недели, сменившиеся годами. Микстуры закончились. К Вете захаживали еще какие-то колдуны, ворчали или поражались ее внешности и снова уходили ни с чем, а девочка так и оставалась бесстрастной ко всему. Она оглядывала гостей ни улыбаясь, ни злясь. В голове ее царила пустота, девочка чувствовала, как пальцы с каждым днем белели все больше, миллиметр за миллиметром, приближаясь к ладоням с внутренней стороны. Волосы ее кое-где совсем стали белыми, с примесью серебряного, как блестящий на солнце снег.

В 10 лет она снова попробовала ошпарить себе руки. Под удивленный взгляд старших братьев она опустила их по локоть в самый кипяток, но не отпрянула, как когда-то, а продолжила стоять, пораженно осознавая, что совсем не чувствует боли. Тогда она впервые за несколько лет искренне удивилась своему состоянию, а Дабр и Глеб, последовавшие ее примеру из любопытства, тут же отпрыгнули с оглушительным криком.

В 11 лет ее впервые толкнули у самых ворот какие-то проходившие мимо дети. Она ударилась, с силой навалившись на доски, но почувствовала боль только в ногах, на которых позже проглядывались красноватые ссадины. Кожа рук по-прежнему ни на что не реагировала. Тогда навстречу обидчикам вышел один из братьев. Под улюлюканье детворы Дабр прогнал обидчиков и увел сестру в дом, пока та боязливо оглядывалась по сторонам. Позже он успокаивал ее, смотря прямо в глаза, а она тихо внимала, почти не моргая.

В 12 лет она вдруг услышала чей-то шепот. Это не мог быть шепот матери или отца и братьев. Тогда мать ушла по ягоды, отец уехал на несколько дней на ярмарку с Дабром, а Глеб уселся у деревянного стола, мастеря что-то из ветки и веревки, но и тот молчал, только изредка поглядывая в сторону сестры, чтобы та не учудила чего еще как в тот раз, когда схватила в руки нож и на пробу чиркнула им по ладони, из которой потом густым потоком хлынула горячая красная кровь. Кричала тогда только мать, зажимая холщовой тряпкой рану. Теперь девочка сидела у того же окна, что и 5 лет назад и развязывала нитки. На безэмоциональном лице вдруг мелькнуло раздражение. Шепот неизвестного отвлекал, то появляясь, то вновь пропадая где-то в проталинах ее сознания. Она отмахивалась, не разбирая слов и снова возвращалась к своему занятию. Только веки на мгновение опустились, а в голове разлился отчего-то знакомый туман, как будто она уже встречала его раньше.

В 13 лет Вета услышала, как молилась мать, стоя у икон. Та шептала какую-то молитву, и ноги сами подвели девочку ближе. Однако встать перед образами она не смогла – ее как прокаженную отбросило вглубь комнаты, а одна из икон вновь упала прямо матери под ноги. Женщина только сильнее стала молиться вслух, тут же опускаясь, поднимая упавшую дощечку и прося прощения у икон. Вета выдохнула, наблюдая, как из ее уст сорвался маленький клубок беловатого пара.

В 14 насмешки детей стали преследовать девочку все чаще. Она сторонилась их, пряталась за занавесками, когда кто-то из дворовых проходил мимо и грозил ей кулаком. На помощь приходил только Дабр. Он по-прежнему качал головой на замечания прохожих и иногда по-теплому улыбался ей, чуть оглаживая волосы, в которых уже совсем редко можно было заметить ее родной цвет. И только одному из братьев она улыбалась в ответ, в то время как перед другими домашними на лице ее застывала маска без эмоций. Глеб не понимал брата и сам собой стал сторониться, редко заговаривать с девчонкой, едва слышно покашливая, отнимая внимание Дабра от сестры.

В 15 лет уже вытянувшаяся стройная девушка оставила попытки привести себя в чувства, заставить руки, а теперь и ноги почувствовать хоть какую-нибудь боль. Раны на запястьях и пальцах быстро затягивались, как по волшебству. Она лишь тихо наблюдала, как раненый участок стремительно обрастает новым слоем покрова и становится живой настоящей кожей без изъяна. Только иней, похожий на короткие перчатки, можно было назвать изъяном…

В 16 Вета получила в подарок то, что сама попросила у родителей – зеркало. Чудесное зеркало, привезенное отцом с ярмарки, идеально ложилось в руки девушки. Тонкая ручка, словно хрустальная, поблескивала при свете солнца. На оборотной стороне красовался диковинный рисунок с разводами серебряной краски, кое-где можно было даже заметить маленькие снежинки, выведенные тончайшей кистью. Она гляделась в свое отражение, как завороженная, разглядывая себя. И все в ее лице казалось обычным. Те же черные длинные ресницы, тот же вздернутый кончик носа, те же пухлые бледноватые губы, и только алые щеки чуть поблескивали рассыпанным по ним инеем, как будто какой-то незнакомец прыснул сахаром прямо ей в лицо. Она крутила зеркало в руках, что-то нашептывала сама себе или ему, и однажды решилась выйти с ним на улицу – посмотреть на себя при свете дня. Дабра не было дома и проводить ее, как он обычно делал, тот не мог. Но она все равно вышла – что-то неведомое увлекло наружу.

На небольшой полянке недалеко от дома она наткнулась на детей. Это были те самые дворовые, уже подросшие ребята, которым сотни раз на дню, бывало, приходили в голову всевозможные шутки в сторону девушки. Увидя их повеселевшие от внезапной встречи лица, она чуть попятилась назад, но и там ее уже поспешили обступить обидчики. Кто-то из них со смешком дернул ее за волосы, а позже попытался вырвать кусок из нового платья. Среди знакомых были и незнакомцы, те, кого она доселе не видела. Но похоже, их точно так же забавлял вид одинокой и беспомощной девчонки. Вета озиралась по сторонам, хмурясь от оглушающего ее смеха, то делала шаг вперед, то снова отступала, натыкаясь на показывающих на нее пальцем детей и подростков, пока навстречу ей прямо не вышел один из них.

Это был высокий юноша с яркими карими глазами, из которых сочилось какое-то едкое удовольствие, смешанное с брезгливостью. Соседский подросток слишком часто позволял себе злые шутки, слишком часто глядел в ее сторону и скалился, громко посмеиваясь над чудной девчонкой. А она отворачивалась от него, отмахивалась от оскорблений, летящих прямо в лицо и спину.

И вот он снова, совсем близко. Настолько близко, что можно было почувствовать его дыхание прямо на кончике носа. Он нагнулся к ней, вглядываясь в голубые глаза, что-то высматривая в них, вновь насмехаясь. Ребята подгоняли его, он что-то замыслил, улыбаясь своей самой отвратительной улыбкой.

Вета с пугающим ее осознанием собственной злости сильнее сжала в ладони зеркало. Юнец, не выпрямляясь и все так же глумясь, протянул руку к месту, где покоился подарок с явным намерением отобрать его у нее, но она рывком подняла кисть, занося сжатый кулак с зеркалом над самой головой насмешника и с силой хлестнула им по макушке под вскрик кого-то из толпы.

Обидчик мертвенно повалился наземь, прямо к ногам девушки. Он перестал дышать, а из зеркала тут же хлынули маленькие осколки, падая на землю и окрашиваясь в красный от окропленной кровью земли цвет.

Наступила гулкая тишина. Обступившие шокировано воззрились на тело убитого, задержав дыхание. Где-то издалека послышался чужой голос. Один из отцов столпившихся на поляне детей метнулся на крик, подбегая и оттаскивая кого-то, кто мешал обзору, пока Вета стояла с все так же занесенным над головой зеркалом и видела, как перед глазами вспышками появлялись воспоминания.

Шепот, буран, крики отца и матери, лес, осколки – она вспомнила все.

Глава 2

…Ой ли, ай ли махонький мой… …Ой ли, ай ли вот лежит… …Ой ли, ай ли убиенный… …Ой ли, ай ли как болит…

Вета огляделась вокруг себя – все те же черно-белые стволы, одинокие и блекло смотрящие вверх, а над ними небо – глухое для молитв и совершенно пустое. Корявые ветви едва хватались за густой воздух, переплетающийся с холодным, исходящим от земли паром, а морщинистые жилы их источали горькое отчаяние, смешанное с чем-то приторным. Один шаг – оглушающий треск. Вета наклонилась и мазнула пальцем по осколку под ногами. Алая кровь тут же оросила острые края зеркала, и не будь меж россыпью таких же зеркал кругом снежных проталин, наверняка прожгла бы землю.

Ой ли, ай ли

Ранка тут же покрылась сверкнувшим на бельме света инеем, и тот тут же смешался с кожей, врос в выемку на руке живыми крупицами под изумленным взглядом Веты.

Ой ли, ай ли

Ее потянуло куда-то вбок, чьи-то настойчивые руки двинули босые ноги по осколкам, и их тотчас окропило новой влагой. Если бы стекла могли дышать, как казалось Вете, они бы захлебнулись в алой воде и больше не отражали бы даже свет, поглощали бы тьму. Вета шла, оставляя за спиной красную тропинку, и вдруг упала на колени перед сугробом, которого точно здесь не было. Он вырос так же внезапно, как спустившиеся с вышины плотные снежные хлопья, медленно оседающие на макушке и плечах.

Ой ли, ай ли

Снег комом лип к ее рукам. Она капнула внутрь, почувствовала что-то твердое под пальцами, зачерпнула горсть и выбросила в сторону. Ком за комом, пока не показалось лицо, на котором медленно таяли снежные крупицы, делая его сверкающе-мокрым.

…Как болит…

— Что ты, Вета? — Дабр сидел на скамье и проходился отрывистым движением по хвосту маленькой птички в руках. Как прирученное, дерево послушно лежало в его ладонях, только стружки едва заметно отлетали. – Снова?

Он испустил тяжелый вздох и принялся за загривок, то и дело бросая взгляд на сестру.

— Кабы не умел, не пришлось бы заявляться…

Вета подняла голову и проморгалась. Видение уже третью ночь обрывало ее покой и стелилось под ногами теми же стеклами, в которых почти по щиколотку утопали ее ноги, а потом меж них скользил молочно-серый туман, неустанно шепчущий, будоражащий в груди что-то иное, отличное от нее самой. Она тут же поднималась с постели, судорожно вытирала лицо, покрытое потом, и искала кого-нибудь рядом. Боги еще были милостивы к ней, иначе подле нее не слышен был бы звук древесной стружки, и не обращался бы к ней вкрадчивый голос Дабра. Она садилась к нему, долго разглядывала светлые пряди его волос и слегка вздернутый нос, будто видела в первый раз. Брови юноши свело к переносице. Он часто морщился за эти три дня. Усталость залегла под глазами, и кое-где даже виднелись морщинки, которые Вета с легкостью замечала даже в тени лампад, пока сидела рядом, а он с усердием проходился по безжизненному куску древесины.

Она немедля подскочила к нему, выглядывая из-за плеча.

— Ты пойдешь?

— А что уж? Ты оставайся. Нечего тебе показываться.

Она повела головой, заглядывая тому в глаза. Лишь в такие редкие моменты он мог увидеть в ней что-то знакомое, что-то, что еще не пропало. А она продолжала буравить взглядом, то изредка моргая, то вовсе не двигаясь, пока из ее уст обрывками вылетали слова или фразы, как если бы она искала, за что бы зацепиться, чтобы не потерять последнюю нить между ней и братом.

— Я с тобой, – ее до пугающего ровный тон заставил его выпустить древко из рук.

— Куда тебе? Погляди, что с матерью. Дядьки чуть духа не лишили. А ты заявишься? Понимаешь хоть, что сделают?

Мать почти не бывала на улице, даже на крылечко выходила редко. Все ждала, когда отец вернется или поутихнет чего. Изба тем временем трещала от криков проходящих мимо улюлюкающих соседей. Сколько пережила она, а не утихало. Вечером женщина только тихонько вздыхала, пока расчесывала волосы Веты и говорила едва слышно:

— Задирал он тебя? Можь судьба такая? А ты не виноватая, кто виноватый, коль так?

Вета вертела блестящее, склеенными кусочками, зеркало в руках. Она почти не расставалась с ним, а на клею могла даже различить маленькие крапинки крови — не смылись.

Дабр пришел туда, откуда несли тело и под уговорами сестры собрал позже бедно лежащие стекла, на миг услышав чей-то шепот, который никак не смог различить. Он как мог склеивал куски меж собой, пока Глеб ругал его, стоя над душой. А тот все делал, клеил и клеил, боялся, что и без того потерянная Вета сгинет от горя, если зеркало ее пропадет. Один раз он сам случайно обронил каплю крови, а она не поддавалась и не исчезала, как ни тер. Как было готово, Вета снова взяла зеркальце в руки, а после не выпускала из рук и днем, ни ночью. Оно как приросшее к ней оставалось в ладони и как не пыталась мать вырвать его и выбросить проклятое, не могла. Вместо этого ее однажды и саму чуть не уронило на пол. Больше она не подходила к нему и не старалась избавиться. Больно зловеще как черная дыра зияло оно по ночам.

В два дня ни один не прошел мимо их окон без издевки. Каждый норовил кинуть чего потяжелее, да крикнуть изо всех сил, чтоб все слышали. Один раз Глеб не выдержал и рванул на улицу, с сжатыми кулаками на перерез, да отец удержал. «Не надо, мол, терпи. Скоро уедем и с концом». Не шел, сидел в итоге и жаловался под взвизг отлетающих в него стружек.

— Тошно мне. От всех вас тошно!

— А ты пойди к ним и узнаешь, как потом будет! — отзывался Дабр в ответ.

— Из-за нее все! – тот швырнул первую подвернувшуюся тряпку в сестру. Она осталась сидеть неподвижно. Как завороженная глядела на печь и ничего не говорила. Только в ставших почти стеклянными глазах то и дело мерцал тоненький язычок огненного света.

— Ты ее не тронь. Не виновата она.

— А убил этого кто? – Глеб пальцем ткнул в оконные прорези, будто за ними вот-вот проскользнуло бы насмешливое лицо убиенного.

— Довел он ее. Ты что, не помнишь, как он над ней?

— Так убивать разве ж можно, а?

Дабр не нашелся, что ответить ни тогда, ни сейчас в защиту. Но всегда неизменным оставались его мягкий взгляд и горькое: «Не трогайте ее».

Теперь окна были едва ли не доверху заколочены, приходилось освещать комнату горящими без конца свечами, а вещи уже покоились в единственном сундуке. Оставалось дождаться отца, и они уже бы отправились прочь, где никто бы не помнил ни о семье такой, ни о Вете. А в село это возвращаться они бы не стали. Не заживет что сделано как глубокая рана, не зарастающая и зияющая на челе еще долго, если не навсегда, пока живет хоть кто-то, кто знает.

Стремительно приближались похороны. Вопреки слухам и молве, Вета просилась на них и на отговорки закрывалась в себе. А потом снова просила и снова закрывалась. Глеб только посмеивался на ее дурачество. Ну как не в домек ей, что станется? Теперь обронил из-за угла:

— Там же ее положат с ним рядом. Понимаешь хоть, что будет? И тебе туда путь заказан. Зачем птицу эту свою несешь?

— Ты помолчи! Зачем надо несу. Меня тронуть не посмеют. Я как отдам, так и уйду. А Вета…

— Как ты не понимаешь? Мне надо, – впервые огрызнулась она и испепеляюще глянула на Глеба, отчего он поежился и пугливо отошел в сторону.

— В ноги им падать будешь? Да только не простят. Сейчас до столицы дойдет и нигде нам покоя не сыскать! А все из-за тебя, сестрица. И рук твоих белых. Ух! – он отвернулся и швырнул что попалось под руку. Послышался грохот, а за ним и жалобный голос исхудавшей за три дня матери.

— Что вы там? Куда нам еще собачиться? Совсем меня загнать решили.

Вета отвернулась, распуская косу, а потом взяла из рук Дабра фигурку и повертела деревянную птичку в руках. Побелевшими пальцами она схватилась за ладонь брата и заглянула в его глаза, заискивая.

— Мне надо. Это он мне снился.

Дабр молчал. Сомнение в его лице то накатывало с новой силой, то растворялось как волны в бушующем море. Он сжал ее руку и почувствовал, как потеплели пальцы, будто ему передавалась кроха ее еще не остывшего тепла через эти холодные, почти белые-белые руки. Он думал, что раз матери не удавалось, то он смог бы чудом растереть руки до самого локтя, согреть их своим теплом, но и то напрасно – почти ледяная на ощупь кожа сама покрывалась похожим на песок серебром. Меж тем, Вета не менялась в лице, совсем со времен своего почти забытого детства. Ее брови неизменно чуть приподняты вверх, ни дрожь, ни сострадание не трогали их. Губы всегда словно нитка. Весь облик ее – замороженная во времени маска, которую она не сняла даже когда кричали и хватали за руки, рвались с кулаками взрослые и ахали вокруг женщины дети. Кровь юноши текла по промозглой земле, а она смотрела на нее невидящим взглядом и стояла как истукан. Будто онемела и вмиг оглохла, а на земле сверкали осколки, в которых никто не смог заметить ее жуткую улыбку. Дабр узнавал сестру в минуты, когда в радужке глаз мерцало сладкое детство, и он думал порой, что так она борется с самою собой и на короткий миг все еще остается его Ветой, а не мертвенно бледной куклой с голубыми-голубыми глазами, совсем как льдинки на лужицах по утрам.

— Нет, Вета. Сиди-ка ты дома. – он вздохнул и выпустил ее руку из своей. — Здесь тише будет, и никто тебе слова не скажет. Я сам все отнесу.

Вета опустилась на скамью, безучастливо склонила голову, и только толкнула ногой брусочек у ножки стола, а потом снова застыла, глядя, как Даброва недавняя работа покатилась и, не достав стены, остановилась, еще разок качнувшись в сторону.

— «Обиделась…» — подумал юноша и все же вышел из их маленькой комнатки, бросая последний взгляд на оставшуюся одну маленькую фигурку сестры.

Глеб проводил брата из сеней и ушел к матери, а Вета повертела в руках зеркало и глянула в один самый крупный осколок. В нем вдруг отобразился стол с белой скатертью и плачущая над телом мать. Девушка моргнула несколько раз, думая спугнуть наваждение.

— Вета! Мать зовет молиться. – Глеб выглянул из-за дубовой подпорки, но в комнатке никого не оказалось. Он вышел на середину, позвал еще раз, но ему ответила не Вета, а тишина и скребущиеся где-то в щелях мыши.

— Куда подевалась? — стоило опять выйти в сени, но и там ее нигде не было. Словно притаилась или вовсе след простыл. — Неужто с Дабром пошла?

Тогда он кинулся было на улицу, наспех запахивая тулуп в надежде, что та не ушла далеко, а на стареньком крылечке и за ним не виднелось даже следов. Одна печаль – широкие шаги Дабра, а меж них ни одного маленького с Глебову ладонь. Он постоял с минуту, оглядываясь и порываясь сделать новый шаг, но что-то самую малость пощекотало щиколотку. Юноша обернулся, а за ним никого.

— Чертовщина кругом…

Из-за дальней комнаты донесся тихо зовущий голос матери. Та не вышла и, видимо, тоже не слышала, куда могла пропасть Вета. Еще раз глянув на ворота, облепленные чем-то, оставленным соседями, Глеб закрылся на засов. Его потянуло внутрь избы, а стоило перешагнуть порог, как в доме и правда повисла щемящая тишина, словно он весь застыл на этих старых подпорках. Будто там всегда только и скребли маленькие мыши и шептались между собой тени, пока бесстрастно глядели на окна все те же иконы.

…

Голова Дия почти упиралась в стенку вырезанного из березы гроба. Его кожа побледнела настолько, что сошла бы за свежевыпавший снег, только румянец, против воли нависшей и разглядывающей его лицо смерти, покоился на щеках, смешиваясь с тенью, отбрасываемой длинными и почти живыми ресницами. Казалось, он вот-вот встанет и рванет кого-то из стоящих поодаль друзей за ворот, как любил задирать их, хитро блеснет светящимися из-под век глазами, взмахнет ресницами и захохочет так громко, что ударит в уши кровь.

Завывание матери прерывалось всхлипываниями выглядывающей из-за спины отца сестры. Мавра сглатывала слезы и прятала лицо в белый платок, которым, по обыкновению так любила подвязывать волосы. Как жаль, что теперь он так промок, что не выдержит даже тоненькую косичку…

Воздух в комнатушке сгустился до того, что его почти можно было потрогать руками. На лицах пришедших – нарочито натянутая печаль, а в руках по ленте. И каждая бурого цвета – любимый Дия. Отчего-то близкие друзья не спешили поглядеть на лицо юноши. Кто-то топтался на месте и неуместно шикал, кто-то рисовал носом неровную линию и вздыхал. И все чего-то ждали, а ждать уже и нечего. Разве что закончилось бы все, да и разошлись бы кто-куда. Как не было всего, как вышел бы в новое утро Дий и крикнул бы девчат, завел новый разговор, а потом задирал бы кого.

Половицы тихонько скрипнули, и на пороге показался Дабр, держащий в руке маленькую птичку, искусно вырезанную почти так же, как и гроб — в изголовье как раз зияло углубление. Кто-то показушно ахнул и отошел подальше от гостя, как от прокаженного. Дыхание стоящих замерло, каждый сделал шаг назад. Казалось, даже их тени на миг исчезли, когда юноша, поклонившись, медленно подошел к столу. Мать не решалась поднять головы. Падая лбом вниз, она едва держалась за стенки, скребя ногтями дерево. Вместо нее кивнул отец, принял птичку и отступил как все. Дабр достал из тулупа ленту и положил на скатерть.

— Не проси прощения. Ты один, кто не виноват.

— Пусть предки будут оберегать его дух, — он помялся и тут же снова поклонился.

Послышался новый всхлип. Мать припала к лицу мальчика, пытаясь вдохнуть его запах, как в детстве, когда он так приятно пах молоком и надышаться было невозможно. Сейчас он смешался с горечью отчаяния в исказившемся лице женщины. Она неразборчиво говорила что-то, пока на щеках Дия застывали не его слезы. Дабр шмыгнул в темнеющий уголок, все так же не решаясь поднять головы. Вдруг кто-то нарочно цепнул его за рукав.

— А что же ваша Вета? Убийца! Не пришла. Аль боится, что за покойника попадет?

Голос из толпы подхватил кто-то еще.

— А то! Еще бы она заявилась!

Тогда юношу толкнули, он покачнулся, успев поймать равновесие. Едва не упал. Еще один из пришедших вышел на встречу и едко улыбнулся. Дабру почудилось, что в этой улыбке он узнал Дия, когда тот в очередной раз дернул за косу Вету, а она не издала ни звука, чем разозлила и раззадорила его еще больше. В облике нового насмешника Дабр узнал давнего друга убиенного. Ему теперь перешли бразды правления. Едва ли он не мог радоваться хотя бы в глубине души, ежели так сильно завидовал своему «другу».

В завязывающейся потасовке мелькнула фигура отца мальчика. Он окинул всех гневным взглядом и попросил выйти вон. «Не гоже при покойном ссориться. Пускай идут и крики свои раздают кому еще. А Дий не ответит им. Как бы не хотел…»

Сестра мальчика поспешила увести мать за плечи, пока та упиралась и хваталась за гроб. Она порывалась еще и еще ухватиться за его блеклую ладонь, но Мавра уговаривала, насела так, что та, едва перебирая ногами и почти падая, двинулась с ней. Комната чудом на миг опустела, пока юноша все так же лежал, неудобно почти упираясь головой в перегородку.

Легкий туман наполнил пространство и прошелся по задворкам, захлопывая створки окон. Вета очутилась прямо перед телом. Все так же бледна, с взлохмаченной косой. Она всмотрелась в его спокойное лицо и нагнулась чуть ближе, будто ища дыхание Дия. Рука с зеркалом сама потянулась навстречу и нависла над ним как в тот день. Она не двигалась и тихонько стояла впритык. На зеркале вдруг отобразилось пятно пара, невозможно исходящего из тут же приоткрывшегося рта юноши. Приклеенные осколки заскрипели на ее слуху, и изнутри тут же раздался знакомый шепот. Она вернулась к Дию и вгляделась в его лицо. С мгновение недвижное оно дернулось, а навстречу ей открылись глаза. Пустые как самое настоящее стекло. Зрачки и весь карий когда-то, полный насмешки взгляд, был похож на заледеневшую прорубь. Так не по его. Скорее, ближе к Вете. Рука с зеркалом не двигалась по своей воле, а Вета явственно ощутила на своей тонкой руке чужую ладонь. Дий схватил ее своими длинными, холодными как лед пальцами так крепко, что еще долгое время оставалось бы саднящее пятно. Вот только от пальцев его, напротив, не осталось шрама, зато наливался красным след. Не мог мертвец сжимать руку, но ярко-алая кровь на запястье говорила сама за себя. Это она пролила ее. И есть ли путь или хотя бы способ смыть, стереть?

Вета ахнула, когда кровь показалась ей горячей как кипяток. Она впервые так сильно почувствовала что-либо, и от этого с визгом отпрянула, падая перед гробом, выхватывая свою руку из его цепкой хватки. Все тот же иней неосязаемо вдруг покрыл ладони. Мать Дия взялась ниоткуда и кинулась к ней с кулаками: «Убийца!». Мавра, плача, удерживала ее за плечи, пока в руках не осталась одна косынка, а волосы женщины растрепались и стали похожими на огромное бесформенное нечто.

Еле успел Дабр оттолкнуть стоявших у дверей, завидев фигурку сестры. Он исступленно крикнул.

— Она не ведает своего греха! Пустите и уведу ее!

Отец Дия замешкался, а удар женщины прошелся по руке, почти в том месте, где цеплялся мертвец.

Дабр рывком подватил Вету под руки, а она жадно ухватилась за зеркало, видя, каким озверевшим стало выражение матери, когда та махнула в ее сторону руками. Они ринулись прочь, под гогот и попытки ухватиться за платье и волосы.

Улица как кстати была пуста, ни души кругом. Дверь отворилась с гулом, и тут же спала невидимая вуаль молчания. Дабр толкнул Вету к скамье. Она упала и неразборчиво зашептала что-то самой себе, пока тот стягивал тулуп и громко ругался.

— Ты как там очутилась? Вот же ж!

На возмущенный голос показался Глеб, а за ним и мать. Морщинки на ее лице будто впитались в кожу и сделали ее похожей на увядающий цветок, когда-то задорно живая, она стала почти старухой. Та горько покачала головой и глянула на девушку.

— Пошла все-таки? Как только следов не оставила? — подметил брат и сложил руки на груди, — а не замахнулась бы, не пряталась.

— Мы завтра же уедем. Ее чуть не убили там!

— Полно вам! Ох уж Вета… Пойдем со мной. Перед иконами встанешь, хоть попросишь, — мать кивнула братьям и коснулась плеч девушки. Под выжидающие взгляды Дабра и Глеба ее увели под красный угол. Мать надавила и поставила ее прямо перед иконами. Она трижды спросила, зачем та пошла, но дочка молчала, словно воды в рот набрала.

Тогда женщина не выдержала и вцепилась в рукоять зеркала. Рука Веты, словно сросшаяся с ней, не разжималась даже самую малость. Еще раз с силой потянув, мать не удержала равновесие и свалилась на колени.

— Грех нам, ох и грех…

Боязливо косясь на ее белые руки, она увидела, как на лице Веты расцвела злостная улыбка. С издевкой та открыла рот и успела выдавить не то слово, не то тихий звук, как одна из икон заунывно скрипнула. Вета положила зеркало около себя, не давая даже притронуться кому еще к нему. С каждым новым словом иконы начинали трещать все громче, пока одна из них не рухнула вниз под изумленные и до смерти испуганные взгляды матери и братьев. Они не трогались с места, пока девушка сместилась и отползла прочь, рядом с ней распластался святой лик. Мать кинулась к нему, плача и едва слышно упрекая.

— Ну? Что это по-твоему? — Глеб кивнул на икону, совсем не спеша поднимать. — Кто с нами рос все время?

— Не гневи Бога. Вета с нами была.

— Ты на нее глянь. От Веты в ней одни брови – и то белые. А может это и не Вета вовсе?! А наша ушла куда и не вернулась?

Дабр гулко ударил кулаком по столу и зыркнул на сестру. Та притаилась у окна, все так же сжимая в руках свое проклятое зеркало.

— Ступай к себе, — так всегда прогонял ее он, когда должен был начаться сор.

Оглянувшись, она тихо зашагала прочь, а потом совсем затихла.

— Ты что ее так защищаешь? – взревел Глеб и ринулся было на брата, как меж ними возникла горько умоляющая мать. Она вцепилась одному в рукав, а другому давила в грудь ладонью.

— Что же вы…

— А ты сестру родную предать готов?

— Она нас не предала? Не опозорила? Житья не будет теперь!

У матери подкосились ноги, братья поспешили придержать ее за локти. Они тихо переглянулись, и Дабру не оставалось ничего, кроме как мирно промолчать по добру, по здорову, а то, видит Бог — покойников могло стать на одного больше, скажи Глеб что-нибудь еще хоть раз.

Вечером с последними оставшимися вещами Вета тронула рукой зеркало и развернула прямиком к себе. Пока братья встречали отца, а мать неустанно молилась, девушка проводила ладонями по фацету. Все те же завитки, те же рисунки снежинок на обороте, вот только стекло вдруг срослось воедино, наращивая даже то, чего не было. Оно оказалось совершенно целым. И совсем не похоже, что им убили человека. Тогда она вгляделась прямо в свое изображение, но вместо него увидела совсем не себя. На нее как живой смотрел Дий. Он моргал и меж бровей его залегла широкая морщинка. Он жалобно говорил что-то, да услышать было тяжело. Дыхание сперло, Вета улыбнулась ему:

— Что, не весело тебе из зеркала глядеть?

Пустое мычание вырывалось из сомкнутых губ. Его лицо исказилось, а руки ударили с обратной стороны.

— А как волосы мои жег? Платье рвал, помнишь?

Казалось, он вовсе не слышал ее — все бился об невидимую грань и жалобно скулил, пока слезы текли по щекам. На них уже не было знакомого румянца. Зато теперь оно все больше походило на Ветино – бледное без признаков жизни, текущей в жилах. Он то злился, то с новыми попытками силился разбить стекло, но не везло. Девушка вздернула подбородок, и смерила его взглядом коршуна пред добычей.

— Ты все вспомнишь! Ты будешь гореть от своей черноты. И служить мне будешь вечно. Я отныне твоя госпожа!

Она взмахнула зеркалом, и в то же мгновение где-то вдалеке грянул гром, заглушая ее вскрик.

— «Госпожа…» — раздалось из зеркального полотна и затихло. Теперь Вета отчетливо услышала тот самый шепот поверх звучащего за гранью повиновенного голоса Дия. И шепотом этим была она сама.