Госпожа Батодам

Предисловие

Мир, в который вы собираетесь войти, работает по оригинальной системе исчисления времени. На страницах этого произведения вы встретите даты, записанные в формате, который может показаться излишне сложным на первый взгляд. Чтобы избежать путаницы, позвольте мне объяснить.

Эта вселенная не придерживается григорианского календаря или любого другого календаря из нашего мира. Вместо этого она следует уникальной системе хронологии, основанной на «эрах». Каждая эра отмечает отдельный период времени, но их продолжительность не одинакова.

Когда вы видите дату, представленную как 34:14, она обозначает 14-й год 34-й эры. Хотя каждый год состоит из 12 месяцев, сами эры различаются по продолжительности. Например:

33-я эра длится 24 года,

34-я эра длится 17 лет,

35-я эра длится 10 лет,

36-я эра длится 22 года.

Помимо системы эр, месяцы года также имеют свои названия. Каждый год состоит из 12 месяцев, сгруппированных по четырём временам года. Вот как соотносятся месяцы с их реальными названиями:

Волк – Декабрь,

Медведь – Январь,

Сова – Февраль,

Ягнёнок – Март,

Лошадь – Апрель,

Голубь – Май,

Лев – Июнь,

Змея – Июль,

Орёл – Август,

Верблюд – Сентябрь,

Бык – Октябрь,

Ворон – Ноябрь.

Таким образом, дата 36:5 (5-й год 36-й эры) приходится на 18 лет после 34:14; а "Месяц Голубя" означает третий месяц весны. Понимание этой системы поможет вам легче следить за хронологией событий по мере продвижения повествования.

Глава 1: Символдрама.

Королевство Крид, 34:14 год.

Богояд принял свой рок в тот же момент, когда жгуче-холодное лезвие меча пронзило его грудь. Его глаза расширились от содрогающей боли, он почувствовал, что падает на колени, его хватка на собственном мече ослабла, пока тот не выскользнул из его рук и не упал на землю.

В свои последние секунды Богояд поднял глаза, чтобы встретиться взглядом со своим убийцей. В этом взгляде не было ни страха, ни жалости к себе, только яростное презрение к человеку, которого он когда-то считал своим лучшим другом. В глазах убийцы, напротив, читался страх и сожаление, несмотря на то, что таким образом он пытался отстоять свою честь.

Снег вокруг Богояда окрасился в багряный цвет, когда его силы иссякли, и он упал на землю лицом вниз. Ударом ноги безжизненное тело Богояда было отправлено в ближайший сугроб. Хруст вминающегося в снег тела был приглушен окружающей тишиной и колотящимся сердцем убийцы, который шёл к хижине; его мускулы дрожали от последствий схватки, и по венам всё ещё струился порыв битвы.

Когда он вошёл, звук хряста ботинок по снегу снаружи сменился скрипом деревянных половиц под его ногами. Он подошел к детской кроватке. Его широко раскрытые стеклянные глаза смотрели не на спящего внутри ребёнка, а как бы сквозь него.

Королевство Тафос, 36:5 год.

Батодам медленно зашевелилась в своей постели.

Её длинные ресницы распахнулись, открывая два сверкающих изумрудных глаза, сияющих в лучах раннего утра. Она удовлетворенно вздохнула и вытянула руки над головой, чувствуя, как мягкие хлопковые простыни ласкают её кожу.

Её кровать представляла собой великолепное творение с балдахином, возвышавшееся высоко над её головой, закутанное в роскошные шелка и атласы чистейшей белизны. Пышные подушки, окружавшие её, были подобны облакам пуховой мягкости, приглашая погрузиться в них и остаться там навсегда.

Солнечный свет проникал в комнату через массивные окна, освещая величие пространства своим тёплым золотым сиянием. Тяжёлые портьеры, вышитые золотыми нитями, мягко колыхались на ветру, обрамляя вид на цветущий сад за окном.

Когда молодая девушка села, её взгляд блуждал по комнате, вглядываясь в окружающее богатство. Стены были облицованы изысканным белым мрамором, украшенным замысловатыми узорами и рисунками, которые, казалось, переливались на солнце. Полы тоже были из мрамора, но более темного оттенка, резко контрастирующего с остальной частью комнаты.

Столь же впечатляющей была и мебель с богато украшенной резьбой и позолоченными деталями.

— «Массивный платяной шкаф с зеркальными дверцами, привезённый отцом из Орсена; Белоснежный туалетный столик из эвкалипта, с табуретом, обитым бархатом, подарен отцу лучшим мастером Одила на моё пятое день рождение; Антикварный письменный стол с пергаментом и перьями - настоящая реликвия народа Ганила, привезён отцом после его "победы" над ними» — стала в уме перечислять Батодам, глубоко вздохнув и слегка закатив глаза.

Нехотя она встала с кровати и подошла к окну, мягкий звук её босых ног эхом отдавался по холодному мраморному полу. Она смотрела на зелёный сад, наблюдая, как птицы порхают с дерева на дерево, их весёлые песни резко контрастировали с тишиной комнаты.

Слабый стук в дверь вырвал Батодам из раздумий. С тревогой она повернулась ко входу, но с облегчением выдохнула, когда в комнату вошла её служанка Сайзам, чьи экзотические черты лица оттенялись белоснежной униформой. В руках Сайзам несла большую коробку, до краёв наполненную платьями.

Глаза служанки расширились от удивления и восхищения, когда она увидела свою госпожу в простом белом шёлковом хитоне, который облегал её изгибы. Фарфоровая кожа Батодам на фоне её длинных чёрных как смоль волос, ниспадающих каскадом на спину, казалась ещё белее.

— Доброе утро, госпожа Батодам, — поприветствовала её служанка, слегка поклонившись. — Я принесла ваши платья для сегодняшнего бала.

— Ах, как хорошо, что это всего лишь вы, Сайзам, — полуулыбка Батодам выражала одновременно искреннюю благодарность, сочувствие и чувство неловкости.

Служанка поставила коробку на туалетный столик, и задетая любопытством Батодам шагнула вперёд. Открыв сокровищницу платьев в калейдоскопе цветов, тканей и стилей, она не могла не испустить тихий вздох восхищения, как бы внутренне этому не сопротивлялась, чем заметно развеселила Сайзам, которая прекрасно знала, как сильно Батодам не любит выставлять на показ свою привилегированность.

Вместе с Сайзам они стали рассматривать и примерять на Батодам изысканные платья, каждое из которых было произведением искусства, с замысловатым кружевом, тонкой вышивкой и мерцающими драгоценностями, сверкающими на свету.

Первым было ослепительно-синее платье с пышной юбкой, которая ниспадала вниз, как водопад, переливаясь тысячей крошечных кристаллов.

Второе платье было тёмно-рубинового цвета, с юбкой, струящейся за ней рекой из шёлка. Лиф был инкрустирован сверкающими драгоценными камнями, придавая ей царственный вид утончённости.

Третьим было платье тёмно-синего сапфира, расшитое серебряными нитями, которые переливались, как звёзды, украшенное гроздьями шёлковых роз, выглядевших так, как будто они были сорваны прямо из сада за окном.

Взяв в руки третье платье, Батодам присела на кровать и стала рассматривать его узоры.

Сайзам заметила печаль на лице Батодам, но никак не могла понять, что же такого было в этом платье, что заставило Батодам вдруг погрустнеть. Поэтому Сайзам решила вести себя как можно тише, и даже тише дышать, чтобы дать Батодам побыть наедине со своими мыслями.

Через минуту Батодам всё же подошла с платьем к зеркалу и стала его примерять, а подскочившая со своего места Сайзам, помогать ей в этом, чем вновь засмущала госпожу.

Проворные пальцы Сайзам ловко застёгивали застежки и разглаживали ткань. Закончив, она отступила назад, чтобы полюбоваться своей работой, и на её лице появилось выражение умиления.

— Вы могли бы затмить собой солнце, ваше королевское высочество, — сказала Сайзам так искренне и серьёзно, что Батодам не смогла сдержать широкой улыбки.

— И если вы не хотите завтракать в окружении люда, то вам следует поспешить. Некоторые гости уже прибыли, и вскоре здесь будут все королевства.

Глубоко вздохнув, Батодам приготовилась к грядущему празднеству, настраиваясь на вечер вынужденных любезностей и удушающих формальностей.

Батодам спустилась в зал, где с вынужденной улыбкой, не очень стараясь изобразить искренность, поздоровалась с некоторыми дворянами, а затем поспешно заняла самое отстранённое место за столом, пока её не заметил отец.

Звон столового серебра, стук тарелок и гул пустых разговоров наполняли комнату. Король Хусгод, блистательный в своём царственном убранстве, стоял у входа в большой зал, приветствуя своих гостей всевозможными любезностями. Его глаза блестели от предвкушения вечернего торжества, а его раскатистый голос эхом разносился по замку. Увлечённый приёмом гостей, король не замечал принцессу.

Но Батодам так и не удалось спокойно поесть, так как в другом конце комнаты группа парней и девушек, немногим младше самой Батодам, издевались над её прислугой.

Батодам их не слышала, но окружённый подростками пожилой мужчина, очевидно, сдерживался из последних сил, пока они смеялись и указывали на него пальцем.

Не сразу Батодам решалась встать со своего укромного места, боясь привлечь всеобщее внимание к своей персоне, но тут же почувствовала укол вины и всё же гордо подошла к группе молодых людей знатного происхождения.

Заметив приближающуюся принцессу, они тут же прекратили озорничать начали о чём-то перешёптываться между собой.

— Что здесь происходит? — спросила Батодам настолько строго, сколько позволял её нежный голосок.

— Ведём светские беседы с вашей прислугой, — отвечает один из парней, после недолгого переглядывания со своими друзьями.

Непривыкшая к подобной дерзости Батодам задумалась над ответом. В воздухе повисло неловкое молчание.

— Было приятно пообщаться, — сказал парень с самодовольной ухмылкой, издевательски изобразив реверанс. Тихо хихикающая компания хотела уйти. В глазах прислуги читались стыд и признательность.

— Нужно отдать вам должное, вы действительно застали меня врасплох. Нечасто в наше время встретишь молодого человека, который ценит честную работу. Так и быть, если вы действительно того желаете, то я попрошу выделить для вас место за столом для прислуги, и вы сможете натолковаться с ними вдосталь, — произнесла Батодам, почти что в спину уходящим ребятам.

— Нет-нет, не стоит вашего беспокойства, высочество, мы уже уходим, — ответила одна из девушек и стала оттягивать своего приятеля за руку.

— И впрямь не стоит, госпожа, — с молящим взглядом произнёс слуга.

Только тогда Батодам осознала, что, пытаясь поставить на место остроумного юношу, она заодно едва не наказала и всю свою прислугу.

Батодам аккуратно оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что их конфронтация не привлекла лишних зрителей. Но всеобщее внимание было привлечено прибытием нового гостя: король Тризей, вместе со своим сыном, принцем Адум'а, вошли в комнату. Тризей и Хусгод были лучшими друзьями с юношеских лет, поэтому и Батодам с Адум'а хорошо знали друг друга, и часто играли вместе, когда были детьми.

Обменявшись рукопожатиями и объятиями с Тризеем, Хусгод взобрался на скамью, чтобы сделать объявление.

— Мои дорогие гости, выдающиеся представители всех королевств, я благодарю вас за то, что почтили мой двор своим присутствием по этому знаменательному случаю. Сегодня отмечается мой день рождения, и для меня большая честь видеть всех вас здесь, чтобы разделить со мной такое горестное событие, как старение. Сегодня здесь присутствует и мой давний друг, король Тризей, с которым у нас есть одна добрая традиция: каждый раз, когда мы приезжаем друг к другу в гости, мы идём на охоту в лес, разделяющий, или лучше сказать объединяющий наши королевства. Я приглашаю всех мужчин присоединиться к нам в этой славной забаве, чтобы добыть свежую дичь для сегодняшнего ужина перед балом. Ведь что может быть вкуснее, чем доказательство собственной мужественности на тарелке?

Возбуждённые азартом охоты мужчины стали собираться. В замке остались лишь слуги и женщины. Доносящаяся до Батодам со всех сторон светская болтовня, казалось, превращала минуты в года.

Дамы обсуждали различия модных тенденций королевств. Одна дама, в частности, оживлённо описывала своего нового сорильского пуделя и то, что он намного лучше её старого, мардийского.

Другая дама хвастается своим новым ожерельем, подаренным ей неким "армевианским жеребцом". После многих охов и ахов они все дружно начали обсуждать лошадей и их породы.

Не выдержав более этого общества, Батодам вышла во двор, чтобы прогуляться по дворцовому саду.

Огромное пространство зелени с аккуратно подстриженными живыми изгородями, образовывали замысловатые узоры вдоль дорожек. Розы взбирались по шпалерам и аркам, образуя тонкий навес над головой, отбрасывая пятнистую тень на землю внизу. Сквозь просветы струилось солнце, освещая лепестки и заливая всё вокруг тёплым розовым сиянием.

Батодам прогуливалась по дорожкам, любуясь различными сортами роз, каждая из которых имела свою форму и цвет. Некоторые из них маленькие и изящные, с плотно упакованными лепестками, в то время как другие крупные и роскошные, с цветами, которые раскрываются, как юбки бального платья.

Углубляясь в сад, Батодам вышла к скамейке в тени большого дуба. Присев, она вдохнула тишину, царящую за пределами шумного замка. Туфли Батодам утопали в мягкой зелёной траве, воздух был наполнен сладким ароматом цветов и щебетанием птиц, создавая фоновую мелодию для её блуждающих мыслей, перенося разум принцессы в дни её детства, когда она пряталась в этом саду от любых проблем, играя и разговаривая с цветами.

Всё дело в истории, которую рассказал ей Хусгод, когда Батодам спросила его о том, что же случилось с её матерю, которую она никогда не видела:

«Не очень давно, в этом самом королевстве, жила-была королева, которая больше всего на свете любила свой прекрасный розарий. Всё свободное время она проводила ухаживая за садом, а цветы любили её в ответ.

Но было в её саду два цветка, которые просто не могли ужиться друг с другом. Красная роза с острыми шипами и хрупкий голубой аконит постоянно ссорились и боролись за внимание королевы.

Королева была глубоко обеспокоена ссорой двух цветов, потому что любила их обоих одинаково и не хотела видеть, как они дерутся. Она перепробовала всё, что могла придумать, чтобы заставить их помириться, но ничего не получалось.

Королева забеременела, и беременность протекала очень тяжело. Поскольку на сердце королевы было бремя борьбы её любимых цветов.

Несмотря на все усилия врачей и целителей, её состояние становилось всё хуже и хуже, и в конце концов, её сердце не выдержало. Но перед самой смертью королева успела родить чудесную девочку.

Когда слуги пошли ухаживать за садом после смерти королевы, они с удивлением обнаружили, что роза и аконит исчезли. На их месте стоял единственный великолепный цветок — голубая роза, не похожая ни на одну из тех, что они когда-либо видели.

И тогда эта голубая роза заговорила со слугами голосом королевы, сказав, что отныне её душа будет жить в этом саду и следить за тем, чтобы растения больше никогда не ссорились.»

С тех пор, как Хусгод рассказал Батодам эту историю, она стала приходить в сад всякий раз, когда нуждалась в чувстве материнской опеки. Батодам усмехнулась от мысли о том, что сейчас был как раз такой случай.

Она уже хотела встать и подойти к розам, чтобы поговорить с мамой, как она делала это в недалёком детстве, но её внимание привлекла книга, лежащая на другом краю скамейки, по-видимому, оставленная там кем-то из прислуги.

Кожаный переплёт с выцветшей обложкой казался Батодам знакомым, хотя про автора она не слышала. С титульного листа стало ясно, что это исторический роман. Одна за другой перелистывались страницы, с головой погрузив Батодам в быт и нравы рыцарских орденов.

Прорывающиеся сквозь крону дуба лучи солнца становились всё интенсивнее. Утро сменялось днём. Расположившись лёжа на скамейке, Батодам, сама того не заметив, стала засыпать за чтением. Всё ещё блуждающее среди рыцарских сражений и экспедиций, подсознание вырисовывало сон:

«Когда солнце начало опускаться за горизонт, отбрасывая длинные тени на лес, прекрасный чёрный олень продирался сквозь заросли густого леса. Его шерсть блестела в слабеющем свете, составляя поразительный контраст с тёмно-зелёной листвой вокруг. Воплощающее силу и грациозность существо бежало изо всех сил, отчаянно пытаясь спастись от преследовавшей его опасности.

Сзади к нему приближалась группа аборигенов-охотников, их дикие и яростные крики эхом разносились среди деревьев. Охотники были вооружены копьями и стрелами, которые они безжалостно пускали в оленя. Несмотря на опасность, олень не терял надежды и продолжал уклоняться, петляя между деревьями, пытаясь обогнать нападавших.

Вскоре олень оказался зажат в угол среди больших деревьев. Аборигены приближались, их глаза сверкали диким азартом, когда они готовились схватить свою добычу.

Олень стоял на месте, выставив рога и приготовившись к бою. Он ринулся вперед изо всех сил, несмотря на шквал стрел, поражавших его. Аборигены отбивались, вонзая копья, пытаясь повалить оленя.

Из ран оленя фонтаном лилась кровь, но он продолжал бороться, ударяя копытами и рогами на последнем издыхании, пока не упал в лужу собственной крови, издав чудовищный разорванный рёв.

Аборигены были в восторге, их крики триумфа разносились по лесу, когда они приближались к своей добыче. Но радость их была недолгой. Внезапно тушу оленя начала обвивать лоза, пробираясь вверх от земли, пока полностью не поглотила тело. Сначала аборигены были слишком ошеломлены, чтобы реагировать, а когда попытались бежать, лоза уже опутала их ноги, удерживая их на месте.

Паника нарастала по мере того, как лоза поднималась всё выше и выше, поглощая аборигенов одного за другим. Они кричали от ужаса, но ничего не могли сделать - лоза поглощала их полностью, сравнивая их тела с местностью, не оставляя никаких следов их существования.

Спустя некоторое время, том месте, где была туша оленя, расцвела голубая роза. Её мягкие и нежные лепестки переливались в лунном свете.»

Батодам проснулась от дуновения вечернего ветра, пробежавшего по покрытому испариной лбу. С удивлением она стала осматриваться по сторонам на погружённый в вечернюю полутьму сад. Ведь, как ей казалось, она закрыла глаза лишь на минуту-другую.

В окнах замка уже горел свет, и было видно, как на втором этаже мелькали силуэты слуг, подготавливая зал для проведения бала.

«Должно быть, мужчины уже вернулись с охоты. Интересно, заметил ли отец мою пропажу. Впрочем, обязательно заметит, как только Тризей вновь обратится к своим попыткам засватать меня с Адум'а» — Батодам крепко зажала рот рукой, чтобы не прыснуть со смеху, вспоминая все те неловкие попытки Тризея, длящиеся, возможно, дольше, чем она себя помнит.

Внезапно её внимание привлекло странное движение чёрного силуэта вдоль стены. Батодам наклонилась вперёд, щурясь, чтобы разглядеть какие-нибудь детали. Почти незаметная в тусклом свете фигура, казалось, пытается взобраться по стене. Сердце Батодам ёкнуло, когда она поняла, что целью незваного гостя может быть открытое окно клозета на втором этаже.

Она хотела было крикнуть незнакомцу, но шорох в кустах позади заставил её вскрикнуть гораздо более высоким голосом, чем она планировала. Из-за листвы вышла Сайзам с обеспокоенным выражением лица.

— Ох, простите, что напугала, госпожа. Меня король послал найти вас, а я же знаю, где вас искать. Ужин идёт, все за столом уже, пойдёмте.

Батодам, всё еще пытаясь перевести дыхание, покачала головой, метнув указательным пальцем к стене.

— Там. Кто-то, — прошептала она, указывая на открытое окно. Но никаких признаков загадочного силуэта больше не было видно.

— Кто-то? — проследила за её взглядом Сайзам.

— Показалось… — произнесла Батодам неуверенно, словно пытаясь убедить саму себя.

— Я провожу вас, — взяв Батодам под руку, ощущая дрожь её тонкого предплечья, Сайзам направилась к замку.

Вернувшись в обеденный зал, Батодам застала всё ту же сцену, что и утром. Лишь гостей стало втрое больше. В надежде проскользнуть незамеченной, она заняла место рядом с Сайзам, у самого края стола. Но у Хусгода были другие планы: широко улыбаясь он во весь голос стал приглашать Батодам присесть рядом с ним. С опущенной головой, желая провалиться под землю, Батодам прошла к центру стола, заняв место рядом с отцом. Хусгод был доволен тем фактом, что не закончившая свой завтрак и пропустившая обед Батодам не могла скрыть своего голода.

Подняв над головой бокал вина, Хусгод встал и его гулкий голос тут же приковал к себе всё внимание.

— Друзья, ещё раз хочу поблагодарить вас всех за то, что собрались сегодня здесь, даже несмотря на долгую дорогу для многих из вас. В людях я больше всего ценю преданность, а потому присутствующие здесь и есть мои любимые люди. А ещё я ценю хорошее мясо, и сегодня на охоте мы добыли превосходный деликатес: оранзийский чёрный олень. Настоящее чудо природы и желанный трофей любого охотника. Подайте основное блюдо!

В обеденный зал вошли слуги, неся большой серебряный поднос с украшенной крышкой. Они поставили поднос в центр стола и медленно сняли крышку, обнажив тушу величественного чёрного оленя, приготовленную целиком. Воздух наполнился ароматом жареного мяса, комната взорвалась смесью вздохов, возгласов и стонов. Лица мужчин выражали гордость. Широко раскрытые глаза Батодам выражали ужас.

Слуги начали разделывать тушу на куски и раскладывать по тарелкам. От этого вида недавнее чувство голода Батодам сменилось поднимающимся к горлу чувством тяжести. Хусгод лично вырезал кусочек из грудины оленя и заботливо положил к Батодам на тарелку. Но она не могла заставить себя прикоснуться к еде. Её внимание было приковано к жующим ртам, стекающим каплям жира и вина с уголков губ гостей.

— Простите меня, мне нужно отойти, — Батодам встала из-за стола и направилась в уборную на втором этаже. Закрыв за собой дверь и прислонившись к ней спиной, она с облегчением выдохнула. Умывшись ледяной водой, Батодам потребовалось некоторое время, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Уже собравшись уходить, она заметила отпечатки рук на открытом окне уборной. Подбежав к окну ближе, её опасения подтвердились – отпечатки были оставлены с обратной стороны стекла. Слегка подскочив и издав короткий писк, Батодам выбежала из уборной, желая как можно скорее рассказать отцу о увиденном в саду незнакомце.

— Папа! Пап-папа! — Батодам бежала к Хусгоду, стоящему рядом с Тризеем и Адум'а посреди бального зала, в который постепенно перебирались гости из зала обеденного.

— А вот и она, — Хусгод обнял плечи Батодам, не замечая её волнений. — Легка на помине.

— Здра-авствуй, Батода-ам. А мы-ы как ра-аз о тебе-е говори-или. Пра-авда, Адума-а? — проскрипел своим надсаженным голосом Тризей и подтолкнул локтем в спину смущённого сына.

— Здравствуйте, ваша милость. Привет, Адум'а. Простите. Отец, можно вас?

— Тебе? Тебе можно нас всех! — Хусгод расхохотался.

— Кто-то сильно перебрал с вином, папа.

— Ту-ут ты-ы права-а, Батода-ам. Я-я ему-у то же са-амое говори-ил: "си-ильно перебра-ал". Так что дава-ай, Ху-усгод, оста-авим дете-ей в поко-ое. Пу-усть пообща-аются наедине-е, — Тризей вновь плечом в спину подтолкнул Адум'а в направлении Батодам и стал уводить Хусгода.

Высокие потолки, украшенные мерцающей светом сотен свечей золотой резьбой, отбрасывали тёплый свет на полированные мраморные полы. Гости в богато вышитых платьях и камзолах, сверкающих драгоценностях и надушенных париках разбивались на пары. Музыканты настраивали инструменты и занимали свои ниши. Батодам и Адум'а читали растерянность в глаз друг друга.

— Ты так возмужал со времени нашей последней встречи, Адум'а.

— О, я… Я как раз хотел сказать, что ты теперь настоящая женщина. В смысле, как женщина. В смысле, ты и есть женщина, просто молодая, а не в том смысле, что ты не женщина. Я хотел сказать, что ты стала женственнее. Не в том смысле, что раньше ты была мужественнее, я не про это…

— Ты хотел сказать, что это платье идеально гармонирует с моими глазами, — еле сдерживала смех Батодам.

— А? Да. Да! — они вместе взорвались смехом.

Музыканты заиграли мелодию в размере три четверти, мужчины стали приглашать дам на танец. Батодам не имела никакого желания танцевать, но ещё меньше она желала оскорбить и без того неуверенного Адум'а. Она протянула ему руку, и он повёл её в танце.

— Очевидна ли моя неопытность в парных танцах, Батодам?

— Тебе стоит спросить у кого-то, кто опытен, — соврала Батодам, хотя с самого детства занималась с лучшими репетиторами королевства.

Кружась в танце, Батодам выглянула за плечо Адум'а и обратила внимание на подозрительного мужчину в театральной маске, одиноко стоящего в дальнем конце зала. Он был слишком далеко, чтобы сказать наверняка, но она была почти уверена, что он смотрел прямо на неё. Батодам прижалась к Адум'а, чтобы прошептать ему на ухо:

— Я думаю, что в замок пробрался преступник.

— Какой? Кто? Как? — в недоумении спросил Адум'а.

— Кто-то проник в замок через открытое окно на втором этаже. Я видела это своими глазами. И мне кажется, что это был тот мужчина в маске, позади тебя. Он смотрит прямо на нас. Нужно кому-то сказать.

Адум'а обернулся, — этот? Сейчас узнаем, в чём его проблема.

— Нет, стой! — Батодам попыталась одёрнуть за руку Адум'а, но он уверенным шагом направился к незнакомцу.

Увидев быстро приближающегося Адум'а, мужчина пустился в бегство. Батодам пыталась остановить Адум'а, который уже бросился за незнакомцем. Наблюдающие за сценой зрители молча провожали взглядом выбегающую из замка троицу.

Преодолев ворота, незнакомец в маске и Адум'а мчали в направлении леса. Шёлковое платье Батодам шуршало вокруг лодыжек на каблуках, когда она пыталась угнаться за Адум'а, но расстояние между ними лишь увеличивалось с каждым шагом, и вскоре Адум'а вовсе скрылся из её поля зрения. Не доходя до леса, Батодам остановилась перевести дыхание и намереваясь вернуться обратно, но из леса донёсся голос Адум'а, и она пошла на голос.

Выйдя к небольшой поляне, Батодам застала сцену борьбы: Адум'а сидел верхом на человеке в маске, его мышцы напряглись в попытке удержать руки злодея. Поляна наполнилась звуками их тяжелого дыхания и шелестом листьев под ногами.

Несмотря на беспокойство за Адум'а, оцепеневшая от страха Батодам не могла заставить себя подойти ближе. Хотя и знала, что если с Адум'а что-то случится, то винить в этом она будет себя и никогда не простит.

Взгляд Батодам привлёк внезапный отблеск клинка на ремне человека в маске, — он вооружён! — прокричала Батодам.

— Я его держу, возьми кинжал! — силясь прошипел Адум'а.

Батодам сделала резкий шаг вперёд, затем остановилась на месте, но затем снова сделав рывок выхватила кинжал из-за пояса мужчины и направила на него. Мужчина прекратил сопротивление, и Адум'а сорвал с него маску.

Сверкающие изумрудные глаза рыжеволосого мужчины лет тридцати пяти выражали разочарование, горечь, раскаяние, но не страх.

У Батодам перехватило дыхание, и она видела по выражению лица Адум'а, что он тоже заметил поразительное внешнее сходство между Батодам и этим мужчиной.

— Кто ты такой? Зачем пришёл? — Батодам старалась звучать угрожающе, пока Адум'а пытался отдышаться.

Мужчина молчал. Адум'а перехватил кинжал у Батодам и приставил его к горлу мужчины, призывая его произнести хоть звук:

— Говори, ну!

Но своим стоическим выражением лица мужчина недвусмысленно давал понять, что не станет отвечать, даже перед лицом агонии и страданий.

— Бесполезно. Отведём его к твоему отцу, Батодам. Эй, рыжий, тебя бросят в темницу, а потом казнят на площади. Стоило оно того?

Глаза пленника вспыхнули ажитацией, и он нарушил своё молчание:

— Нет! Ты можешь убить меня, юноша, но к Хусгоду я не пойду. Давай, мне не впервой умирать, — мужчина засмеялся.

— Восемнадцать лет назад Хусгод уже убил меня, и я не доставлю ему удовольствия сделать это снова.

— Ты сумасшедший? — Адум'а вопросительно поднял бровь.

В ответ мужчина рассмеялся ещё сильнее.

— Что сделал тебе мой отец? — шагнула к незнакомцу Батодам.

— Твой… — мужчина замялся и отвернул лицо.

— Я расскажу тебе, Нокта.

Глава 2: Ведафорея.

Крид (тафосская провинция), 34:8 год.

Лес купался в греющих лучах солнца, выглянувшего после сильного ливня. В воздухе пахло сырой землёй и свежевымытой листвой. Лёгкий ветерок шелестел в кроне, заставляя листья слегка покачиваться, их поверхность блестела от капель дождя, которые цеплялись за них, как крошечные драгоценности.

Богояд, долговязый веснушчатый мальчик одиннадцати лет, собирал ягоды по поручению воспитателя приюта, в котором он жил. С небольшой плетёной корзинкой в руке он тщательно отыскивал самые спелые ягоды, когда услышал чей-то противно-скрипучий визг, а потом ещё чей-то голос где-то неподалёку. Кто-то звал на помощь.

Не колеблясь, Богояд бросил корзину и ринулся на звук. Подойдя ближе, он смог разглядеть богато одетого темноволосого мальчика, стоящего на краю охотничьей ямы-ловушки, размахивающего руками и пискляво зовущего на помощь. Второй мальчик, блондин, был в яме, его руки и ноги тряслись в отчаянной попытке выбраться.

Богояд быстро оглядел местность, поднял с земли крепкую ветку и протянул её мальчику в яме, но ветка была слишком коротка, чтобы тот смог до неё дотянуться. Тогда Богояд протянул её брюнету, чтобы тот держал ветку, пока на ней повиснет Богояд и протянет руку блондину; но ответом на его просьбу были лишь широко раскрытые глаза, полные страха. В итоге Богояд просто спрыгнул в яму к мальчику, оказавшись по колено в грязи, и помог ему выбраться. После чего и сам ловко выскочил из ямы, как проворная кошка, отталкиваясь от обсыпающихся стенок.

Оба мальчика стыдливо опустили голову перед измазанным в грязи Богоядом. Сделав глубокий вдох, брюнет манерно поклонился.

— Дорогой крестьянин, от имени императорской семьи я выражаю благодарность за ваши героические действия. Вы можете рассчитывать на справедливое вознаграждение, как только мы с Тризеем доберёмся до наших лошадей. Мы оставили их неподалёку.

— Императорской семьи? Ты чё это, принц Хусгод, что ли? — недоверчиво прищурившись спросил Богояд.

— Хусгод Мирагм'а ан Адельф-Ниасо, принц Тафосский, — уверенно произнёс паренёк, едва старший Богояда.

— То-то я смотрю, одёжка у вас красивая. Прям как у девок.

— Сочтё-ём за комплиме-ент, — обиженно вклинился в разговор писклявый брюнет.

— Сочтей. Сочей. Соч… А ты чё стоял, руками махал вместо помощи, как дурак?

— Это ты-ы мне-е, холо-оп?

Хусгод рассмеялся, — мой друг хотел сказать, что он боялся замарать свои шоссы, вот и не помог. А вам, крестьянин, теперь нужна другая одежда. Пойдёмте же, у меня есть хороший дублет для вас.

— Дублет? Ты меня хоронить собрался?

Пока тройка мальчишек шла по лесу, Богояд то и дело веселил своих новых знакомых. Даже Тризей, сперва невзлюбивший низкородного мальчика, потешался над его житейским юмором и неприукрашенным просторечием.

— Ну вот и наши кони. А вы, Богояд, сюда на своих двоих добрались?

— Не, у меня тоже конь есть. А вот же он, — Богояд указал на поляну за деревьями, где среди стада овец жевал чертополох одинокий осёл.

— Это осё-ёл, и-и не тво-ой. Он зде-есь уже го-од стои-ит. Правда-а, Ху-усгод.

— Верно. Мы с Тризеем здесь часто бываем, но обычно со старшими. Этот осёл здесь давно стоит.

— Ну да, я же его год назад и потерял. Нашёлся, наконец-то. — Богояд взобрался верхом на осла, — вперёд! Иди! В атаку…

— Никуда-а он тебя-я не повезё-ёт, скоморо-ох.

— Вправду, Богояд, это не конь. Ослы трусливы и в бой не пойдут.

— Чё это я не пойду? Я тыщу раз в бою был! — Богояд щипнул осла за гузно тот понёсся петлять между деревьями, пытаясь сбросить с себя рыжего всадника, — назад! Стой! Помогите…

Хусгод и Тризей заливались хохотом, смотря как осёл под Богоядом мечется из стороны в сторону. До тех пор, пока внезапным толчком большой силы зверь не опрокинул через себя Богояда. Сделав кувырок через голову осла, Богояд полетел на землю, сильно ушибив спину.

— А-а-а-ай!

Хусгод соскочил с коня и подбежал к Богояду, — как вы, друг мой? — Богояд делал частые короткие вдохи и не мог выдохнуть. — Тризей, помоги погрузить его на лошадь. Отвезём его к лекарю.

— Е-если кто-то узна-ает, что мы-ы были в лесу-у одни-и, то на-ас отруга-ают. Лучше-е ко мне домо-ой. Там сейча-ас никого-о, кроме сестры-ы.

Переместив Богояда на лошадь, ребята отправились к дому Тризея.

Преодолев высокий каменный забор через массивную дубовую дверь, они на плечах несли Богояда к дому, на пороге которого стояла сестра Тризея. Даже задыхаясь с заплаканными глазами, Богояд был поражён красотой этой черноволосой отроковицы с алебастровой кожей. Ни золотая резьба на фасаде огромного дома, ни геральдические эмблемы на мостовой под ногами, не выражали того королевского величия, которое выражали её совершенная осанка и грациозная походка, когда она торопливыми шажками приблизилась к брату.

— Кто это, Тризей? Что стряслось с вами, Хусгод? — защебетал её соловьиный голосок.

— Стряслось, жена, — гордо выпалил Хусгод. — Мой друг упал с… коня на ходу.

— Отпира-ай, сестри-ица. Поло-ожим его на крова-ать, пока никто-о не заме-етил.

— Ой, какой грязный! А что мы делать с ним будем? Его же к лекарю надо.

— Не на-адо. Полежи-ит чуто-ок и пройдё-ёт всё.

Тризей уложил Богояда на кровать и задрал его рубашку, обнажив красно-фиолетовую гематому, простирающуюся от бедра до ключицы.

— Ой, мама! — запищала девочка, закрыв руками личико.

— А мо-ожет и не пройдё-ёт…

— Вот что, Тризей: я привезу сюда лекаря из города.

— Э не-ет, Ху-усгод. Вы-ыдашь ты нас, как всегда-а. Я с тобо-ой пое-еду.

— А что же я бу… — не успела она закончить вопрос, как ребята захлопнули за собой дверь.

Дрожащая девочка смотрела на поскуливающего Богояда. Наивное воображение, никогда не бывавшей в дурных ситуациях сибаритки, рисовало множество красочных сценариев, каким образом этот мальчик мог получить свою травму. Она спросила его с той опасливостью, которая свойственна домашнему котёнку, когда он впервые видит перед собой другое животное:

— Больно?

— Н-н-нет. Н-н-не больно с-с-совсем, — сквозь сжатые зубы процедил Богояд.

— Правда? А как вы упали?

— На нас в-в-вражеское в-в-войско напало.

— О нет! Вы сражались?

— Я в-в-всех победил.

— Невероятно. Ах, хотела бы я посмотреть… Но издалека только. Папа всегда Тризея с собой берёт, а меня дома оставляют; есть приготовь, одёжку постирай, да в доме уберись. Говорят, хозяюшкой Хусгоду буду…

— Хусгоду? Ч-ч-чё это?

— Родители нас помолвили. Давно ещё.

— Р-р-размолвить надо!

— Зачем же?

— А чё ты, х-х-хочешь за него замуж?

— Не знаю… А что делать?

— З-з-за меня выходи.

— За вас?! А вы кто? Я даже имени вашего не знаю. Меня Ведафорея зовут.

— Ведафорея… — с дрожащими губами пробормотал Богояд прежде, чем закрыть глаза. Ведафорея робко коснулась его горячего лба.

— У тебя жар! — она намочила в тазе кусочек ткани и наложила Богояду на лоб, как это делала для неё мама. В беспокойстве она стала ходить по комнате, ожидая прибытия лекаря.

Некоторое время Богояд пролежал в приюте со сломанным ребром, а после его отыскал Хусгод и нанял своим оруженосцем. Так Богояд, Хусгод и Тризей стали проводить много времени вместе и вскоре стали лучшими друзьями. Но больше всего Богояд любил напроситься к Тризею домой под каким-то мнимым предлогом, чтобы встретиться с Ведафореей. Он всегда развлекал её своими баснями и небылицами, позволяя позабыть о формальностях поведения леди и быть просто ребёнком, а она мотивировала его обучаться грамоте и манерам, чтобы в один день стать достойным её дружбы.

Шли годы. На службе у принца Богояд осваивал науки и военное дело, а спустя три года был посвящён в рыцари. Из дерзкого на язык уличного сорванца он обратился в галантного и обаятельного юношу, званого и почитаемого светским обществом. В высших сословиях ему пророчили будущее короля, а барышни выстраивались в очередь за его сердцем, но единственным предметом его воздыханий по-прежнему была Ведафорея.

Вместе с сопровождающим взросление ростом забот их встречи становились всё более редкими, но всё более близкими, вплоть до того, что стали считаться неприличными для помолвленной девушки, а потому и более тайными. Богояд боролся с невыносимым чувством бессилия, наблюдая за тем, как Ведафорея готовится выйти за Хусгода. Ведафорея боролась с невыносимым чувством вины за тот таимый огонёк любви к Богояду в самом сокровенном уголке её сердца.

Крид (тафосская провинция), 34:11 год.

Шестнадцатый день рождения Ведафореи ознаменовал приближающийся брак с Хусгодом. Во всей империи было ощутимо трепетное настроение, люди с нетерпением ждали грандиозного события. Многочисленные работники дворца создавали украшения для зала, изготавливали платья и костюмы для свидетелей и гостей. В городах были организованы фестивали и концерты, на которых выступали лучшие артисты и барды, воспевающие любовь молодожёнов; а на деревнях - традиционные праздники и игры.

Она с презрением смотрела на собственное отражение в радостных глазах Хусгода, так как считала себя не в праве разорвать сделку, заключённую не ей, и лишить своего отца обещанного ему титула. Понимая, что она больше не в силах вынести этих терзаний, в тот день она твёрдо решила, что это будет их последняя встреча с Богоядом; она будет молить его о прощении за то, что все эти годы давала ложную надежду, и немедленно прервёт любые его попытки возразить.

Дверь поддалась от её уверенного толчка, и Ведафорея ступила внутрь хижины, словно на минное поле. Слова, которые она так тщательно готовила, застряли в горле, превратившись в горький комок. Взгляд Богояда, светлый и пронзительный, словно обжёг её, и она поняла, что её план рушится на глазах.

Он шагнул к ней, стремительно сокращая расстояние, и, прежде чем она успела хоть что-то сказать, его руки сомкнулись на её талии. Сильные, словно стальные обручи, они прижали её к его груди, твёрдой и горячей. Ведафорея попыталась отстраниться, но его хватка лишь усилилась. Он накрыл её губы страстным поцелуем, глубоким и требовательным, и она почувствовала, как её тело предательски откликается на его прикосновение.

Её руки, словно против воли, скользнули по его спине, ощущая напряжённые мышцы под тонкой тканью рубашки. Она чувствовала, как её щёки горят, а сердце бешено колотится в груди. Его поцелуи переместились на её шею, оставляя за собой дорожку горячих следов. Она слышала, как её собственное дыхание становится прерывистым и неровным, а из губ вырываются тихие стоны.

Ведафорея чувствовала, как её тело охватывает волна жара, и она уже не могла сопротивляться. Она понимала, что теряет контроль, но в то же время ощущала странное, почти болезненное наслаждение. Её «нет» превратилось в тихий шёпот, а затем и вовсе затихло. Она отдалась во власть его прикосновений, позволяя ему вести себя туда, где разум уступал место чувствам.

Луна висела низко в небе, отбрасывая серебристый свет на двор замка. Воздух был насыщен предвкушением, когда собрались люди, одетые в свои лучшие одежды. Большой зал был украшен роскошными гобеленами и мерцающими свечами, отбрасывающими тёплое романтическое сияние на лица собравшихся гостей.

Воздух был насыщен сладким ароматом роз, слабыми мелодиями арфы и отдалённой болтовней людей.

Все взоры были прикованы к принцу, стоявшему у алтаря, высокому и царственному в своём церемониальном одеянии; его проницательные голубые глаза осматривали толпу, как будто выискивая что-то или кого-то. Его широкие плечи были напряжены, сильная челюсть застыла в брутальном выражении.

Словно по сигналу, двери в дальнем конце зала открылись, и появилась невеста, сияющая в своем белом шелковом платье, украшенном жемчугом и кружевом. Изящность движений и ниспадающие на спину мягкими волнами чёрные волосы делали её похожей на нежный цветок лотоса в тине поклонников; её глаза были опущены, когда отец вёл её к алтарю, как ягненка на заклание.

Принц и невеста обменялись клятвами, и их слова потом ещё долго звенели в её ушах. Она чувствовала себя онемевшей, оторванной от окружающего мира, словно дух, которому лишь снится, что блуждает он наяву. Церемония превратилась в туман, в вихрь песнопений и благословений.

Родители молодожёнов сопровождали их в покои. Как того требовал традиционный обряд, мать невесты ждала за слегка приоткрытой дверью, вслушиваясь в звуки дефлорации и готовясь принять окровавленную простыню как доказательство невинности девушки. Но Ведафорея была не невинна, и даже более того — уже носила под сердцем ребёнка, хотя ещё сама об этом не знала.

С предвкушением неслыханного позора, отчётливой иллюзией голоса матери, голосящего «шлюха», и дрожащей рукой, она позволила Хусгоду подвести её к белоснежной постели, где она легла с закрытыми глазами, а слёзы катились по её щекам. Тыльной стороной ладони Хусгод нежно собрал её слезинки, и лишь когда прислонился к ней всем телом, почувствовав неистовую дрожь, понял, что это не обычный страх первой ночи.

— Что за хворь на тебя нашла, дорогая?

Его тёплый и заботливый шёпот развеял её колебания, и она открылась ему, сбросив с души груз секрета. Впервые она видела глаза этого мужественного человека мокрыми. Он хотел было с размаху ударить стену, но в последний момент остановил свой кулак, зная, что звук удара будет воспринят ушами за дверью. Ведафорея уже и сама была готова просить избить себя, да посильнее.

Он подошёл к стулу со своим облачением и стал одеваться. Сталь его меча сверкнула в свете свечи. Ведафорея отшатнулась к стене, а затем пала на колени перед Хусгодом.

— Ты убьёшь меня? Правильно, убей! Убей меня, Хусгод, я не могу так больше.

Хусгод страдальчески усмехнулся, прижал острие к собственной ладони, и прислонил окровавленную руку к простыне.

Королевство Крид, 34:14 год.

Хусгод стоял в дверях детской, наблюдая за трогательной сценой, как Ведафорея с любовью кормит свою двухгодовалую девочку. Режущимися зубками маленькая Нокта покусывала грудь и умилительно тянулась бледными ручонками к лицу матери, а её глаза блестели в полумраке свечей, как две единственных зелёных звёзды в ночном небе.

Ему хотелось бы войти, запечатлеть этот чуткий момент, избавиться от колющей грудь тревоги, оставив лишь тёплые чувства, что он питал к этим женщинам, но после того, как Ведафорея рассказала ему прошлой ночью, что она собирается сделать, он понимал — это был штиль перед бурей.

«Эгоистка. До чего же дурна. Все эти годы я добровольно подыгрывал ей в этой комедии, да ещё и в роли оленя. Дразнила меня на публике своей притворной любовью, а как только одни останемся — сторонилась, как прокажённого. Думает, что только у неё есть чувства. И я её пальцем без разрешения не тронул, а она — вот так. Ну, конечно — теперь, когда её отец получил титул и империя разделилась на два королевства, она собралась всё рассказать им. Уйти от меня к этому рыжему сопляку. Опозорить нас всех — вот её благодарность.»

И хотя Хусгод знал, что на самом деле Ведафорея безмерно ценила его самоотверженный поступок, и для неё это решение далось не легче, но он уже полюбил её дочь как свою родную, и ему было до ресентимента тяжело отпускать их.

Первые проблески зари проникли в комнату. Одной рукой укачивая Нокту, другой прикрывая зевок, Ведафорея задержала взгляд на покрытом инеем оконном стекле. Там, за прозрачной поверхностью, первые снежинки кружились в медленном стихийном танце, словно невидимые нити переплетали их в узоры таинственных знаков.

Из щелей прорывался холодный утренний воздух, но Ведафорея лишь сильнее прижала к себе дочь, и замерла в ожидании новых фигур на стекле. Вместе с горшком гиацинта на веранде, этим снегом замело и всю ту тревожность, что изводила Ведафорею последние дни. Она восприняла это как знамение.

Лицом к лицу она встретила полные опасений взгляды семьи, и ровным голосом произнесла те слова, что ещё вчера не могла сказать даже в мыслях. Гримасы родителей и Тризея отражали презрение пополам с отвращением. На время в комнате воцарилась тишина. На смену тишине пришли истошный крик матери и брань отца. Но то ощущение лёгкости, которое дарило Ведафорее долгожданное признание, было столь эйфоричным, что все их слова словно сливались в одно «ублюдок-блуд-блюсти-блядь» и не имели для неё больше никакого значения.

С проклятиями и угрозами в спину, она взяла на руки Нокту, и вышла из дома, твёрдо намереваясь больше никогда не возвращаться.

Заканчивая свой завтрак в обеденном зале, Хусгод время от времени поглядывал на открытую дверь и прислушивался к приближающимся шагам уже ожидаемого им Тризея. Как только тот вошёл, то сразу же достал меч из ножен и бросил на пол рядом с Хусгодом. Громкий лязг металла о камень отзвуком прошёлся по всему дому.

— Что это? Неужто на дуэль меня звать собрался, — измывательски произнёс Хусгод.

— На дуэ-эль, да не со мно-ой. Ты зна-ал?

— Знал. Всё это время.

— И после э-этого, ты себя мужчи-иной счита-аешь?

— А что же я должен был сделать, посадить твою сестру на цепь и насиловать?

— Ты ры-ыжему вы-ызов бро-осить до-олжен, тупи-ица.

— Зачем? Ради чего? Ради женщины, что любит другого? Ну да, вот убью его, и тогда точно меня полюбит.

— Идио-от, не ради неё-ё, а за че-есть свою. И мою-ю, е-если уж на то-о пошло-о.

— Твоя честь меня мало интересует, а со своей разберусь как-нибудь.

— О Но-окте ты поду-умал, недоу-умок, как она жи-ить с такой сла-авой бу-удет?

Дерзновенная улыбка сошла с теперь задумчивого лица Хусгода.

— Я услышал тебя, Тризей. Теперь ступай вон отсюда.

Хусгод поднял лежащий перед ним меч.

Богояд сидел у теплого сияния потрескивающего камина, его глаза были устремлены на танец мерцающих языков пламени перед ним. Нокта удовлетворенно ворковала в его объятиях, не обращая внимания на внешний мир. Он ласково напевал для неё песенку, пока Ведафорея отправилась в лес за ягодами барбариса и брусники для чая.

Луна ярко светила сквозь прорехи между ветвями, и Ведафорея проворно пробиралась между ними, стараясь не пропустить ни одного спелого плода, который уже был готов к сбору.

Она наполнила свою корзину сочными красными, фиолетовыми, жёлтыми и оранжевыми плодами, которые выглядели так аппетитно, что от одного взгляда на них у неё заныло во рту.

Когда она подняла голову, услышав приближающийся хруст и топот копыт, то увидела хорошо знакомого ей белого коня, грива и хвост которого были припорошены снегом, струшенным с веток. Всадником был Хусгод, облаченный в свои доспехи, с мечом, перекинутым через широкую спину. Его лицо было серьёзным, а светлые волосы развивались, как золотые лучи, но Ведафорея испытывала страх, а не благоговение перед этой величественной фигурой.

— Где он? — не выражая никаких эмоций спросил Хусгод.

— Что ты задумал? — выронив из рук корзину подбежала к коню Ведафорея.

— Он в доме? Скажи ему, чтобы вышел, а сама зайди внутрь и жди меня.

— Ты спятил. Уходи, сейчас же!

Но Хусгод поднял коня на дыбы, пытаясь прогнать с дороги Ведафорею. В отчаянной попытке остановить его Ведафорея бросилась перед конём на колени. Хусгод не успел среагировать, и на спину Ведафореи с большой силой обрушились копыта мощного жеребца. Хусгод спешился и поднял на руки её обмякшее тело. Из её более не движимого дыханием рта пошла кровь.

Схватив свой меч, Богояд вышел на доносящийся из леса гул и направился к двум едва различимым фигурам, пока не встретился взглядом с Хусгодом, сгорбившимся и рыдающим над окровавленном телом Ведафореи. Богояд чувствовал, как в нём растёт, кипит и бурлит неистовый гнев, пока тот не вырвался наружу с гортанным рёвом. Дрожащей рукой он сжал эфес, его глаза стали дикими, а лицо исказилось от ярости, когда он двинулся на Хусгода. Хусгод не стал дожидаться удара.

— Это ты. Это ты сделал. Это твоя вина! — с этими словами Хусгод сделал выпад и нанёс остриём меча сквозную рану в живот Богояда.

Богояд упал на колени. Мир вокруг него помутился, дымка агонии сжала его изломанное тело. Кровь, его собственная, горячо потекла по его рёбрам, пропитывая снег под ним. Его дыхание стало прерывистым, каждое последующее было мучительнее предыдущего, но не боль пылала в нём ярче всего. Это была ненависть. Этот огонь отказывался угасать. Он поднял голову медленным, дрожащим усилием, глаза устремились к глазам Хусгода. Вот он стоял, невредимый, непоколебимый. Незаслуженно живой.

Зубы Богояда сжались, когда он изо всех сил пытался удержаться в сознании, но его конечности дрожали от истощения. Он не упадёт. Не перед ним. Пока ещё нет. Каждая унция воли, оставшаяся в его потрёпанном теле, была направлена против притяжения тьмы. Громкий выдох вырвался из его горла, когда он заставил себя остаться в вертикальном положении. Пока ещё нет.

Но боль… она грызла его, тянула вниз. Его зрение ещё больше затуманилось, по краям ползли тени. Он чувствовал, как силы покидают его конечности, ускользают сквозь пальцы, как бы крепко он ни старался их удержать. И когда груз стал слишком большим, его тело сдалось. Он рухнул на холодную землю.

Но даже когда сон охватил его, его разум не успокоился. Несправедливость. Это горькое слово эхом отозвалось в нём, словно проклятие. Как легко жизнь повернулась против него, как быстро всё было украдено. Но жестокость судьбы не сказала последнего слова. Когда его разум погрузился во тьму, он цеплялся за одну-единственную мысль. Месть.

Когда Богояд проснулся, его тело ныло от глубокой, изнуряющей кости ломоты. Он заставил себя открыть глаза, ожидая худшего. Морозный воздух был пропитан запахом крови. По его жилам пробежал холодок, тяжелее любой физической боли.

Ведафорея. Его сердце колотилось о рёбра, когда он повернул голову. Но место, где она была, где она должна была быть, было пусто. Только давно занесённые снегом следы трагедии. Он потащился вперёд, игнорируя жжение в мышцах, к домику, к маленькой деревянной кроватке, где спала Нокта. Пустота. И внутри у него пустота, острее любого лезвия.

Горе сначала наступало медленно, холодное и отдалённое, как будто его разум отказывался принять то, что его глаза уже видели. Но с каждым вздохом оно становилось тяжелее, тяжесть, которую он не мог нести. Он попытался встать, но его тело предало его, слишком слабое и сломленное, чтобы подняться. Там, один в лесной тишине, лежал Богояд среди руин всего, что он любил.

Дни, недели, он не мог ничего сделать, кроме как пребывать в тени своей потери. Силы медленно возвращались, но рана внутри него так и не затянулась. Когда его тело окрепло настолько, чтобы двигаться, именно горе держало его в цепях. Бывали моменты, когда он поднимался, его руки дрожали от ярости, готовый нанести ответный удар, но куда ему было идти? Что он найдёт? Невозможно было вернуть то, что было у него отнято.

И так продолжалось. Дни сливались в месяцы, а месяцы в годы. Годы, проведённые во тьме.

Богояд исчез из погубившего его мира. Он спрятался глубоко в лесу, где его никто не мог найти, где память о его утрате могла спокойно гноиться. Он стал тенью того человека, которым был когда-то. Ничто другое не имело значения, кроме часа расплаты. И этот день настанет. Он позаботится об этом.

Хусгод считал его мертвым. Пусть так и дальше считает.

Пока мир продолжал существовать без него, Богояд ждал. Он научился жить в молчании. Он оттачивал свои навыки, готовил свой удар и в каждый момент тишины представлял себе день, когда Хусгод заплатит. Он не должен был умереть тихо. Когда придёт время, Хусгод узнает, что значит потерять всё.

И вот в один прекрасный день спокойствие пошатнулось.

Поначалу это был далёкий звук, эхо голосов, прорезающее тишину леса. Богояд не обращал на него внимания. Путешественники были на этих тропах достаточно частым явлением. Но что-то в тоне, грубый смех, хруст веток под тяжёлыми сапогами, привлекло его внимание. Королевская охота.

Он тихо передвигался сквозь подлесок, шаги его были бесшумны по сырой земле. Из тени деревьев он увидел их, большой отряд охотников с дорогим снаряжением, каждый на коне. Их было много, слишком много, чтобы сосчитать с первого взгляда, но его взгляд сразу же остановился на двух фигурах впереди. Хусгод и Тризей.

При его виде холодная искра пробежала по венам Богояда. После всех этих лет, после всех ожиданий, вот он, так близко, что достаточно одного удара, чтобы прикончить его.

Дыхание Богояда замедлилось. Ярость вцепилась в край его самоконтроля, но он не позволил ей вырваться на свободу. Пока ещё нет. Слишком много свидетелей, слишком много стрел и лезвий между ним, и его местью. Сейчас было не время, но время приближалось.

Беззвучно он вернулся туда, где ждала его лошадь. Он натянул капюшон на лицо и прыгнул в седло. Осторожной рукой он направил животное вперёд, тихо вклинившись в хвост охотничьего отряда. Никто не заметил лишнего всадника.

Он держал голову низко, его лицо было скрыто. Они не увидят. Пока ещё нет. И когда наступит момент, они не заметят обрушившегося на них удара. Пока не станет слишком поздно.

Глава 3: Викаризм.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц голубя.

— Ты лжёшь…

— Ты знаешь, что это правда. Я видел это по твоим глазам, когда он снял с меня маску.

— Но это… бессмысленно. Вся эта история. Абсурд. Тебе было прекрасно известно, где меня искать, но за восемнадцать лет ты даже не попытался.

— Я не знал, что принцесса Батодам, это ты, Нокта. Я был уверен, что он убил тебя. Так же, как твою мать. И осознал всё лишь тогда, когда увидел тебя на балу. Потому и попытался бежать.

— Во-первых, меня зовут Батодам и никакой Нокты я знать не знаю. Во-вторых, то есть ты убил бы короля на глазах у его дочери, если бы ей оказалась не я? Это просто прекрасно: два отца, и оба мерзавцы.

— Действительно не знаю, что сказать тебе, Нокта. Весь мой план состоял в том, чтобы убить его. Не задумываясь ни о каких последствиях, я даже не собирался бежать. А когда увидел тебя, то и такого плана у меня не осталось.

— Как трогательно. Как благородно. Как мило с твоей стороны. И что же мне теперь делать?

Адум'а, который всё это время стоял в растерянности, решительно прервал Богояда:

— Довольно дурачить её, пьянчуга. И шрам ты свой, небось в пьяной драке получил. Леди Ведафорея умерла от проказы. А ты умрёшь от гильотины. Батодам, мы должны доставить его к твоему отцу.

— Постой, Адум'а. Слишком многое обрело смысл в его рассказе. Я верю ему. Но куда мне теперь идти? Я не смогу вернуться домой, после всего, что он рассказал. Послушай, Богояд: мы отпустим тебя, и ты уйдёшь. Навсегда. Я не хочу больше никогда, слышишь, никогда не хочу тебя видеть. И даже слышать о тебе ничего не хочу. Не смей приближаться ко мне или Хусгоду — моя первая и последняя просьба к тебе, папаша. Думаю, ты мне должен.

— Понятно, что слишком поздно просить о прощении. Я обещаю тебе, Нокта.

Адум'а опустил кинжал, и попятившийся Богояд, неторопливо и оглядываясь назад, словно надеясь, что она изменит своё решение, скрылся в глубине леса.

— Тебя трясёт. Ты в самом деле не собираешься возвращаться домой? — поинтересовался Адум'а

— Не сейчас. Мне нужно время. Но не знаю, куда теперь…

— Со мной поедешь, в Крид.

— К Тризею? Он ведь сдаст меня.

— Если я попрошу, то не сдаст. Более того, ему эта идея может даже понравиться, если ты понимаешь.

— Понимаю. Тогда в конюшню, и в путь.

Под покровом надвигающейся ночи, Батодам и Адум'а, полные авантюрного предвкушения, направились к конюшням. Они впервые отправлялись в такое путешествие без сопровождения, но их неуверенность была покрыта безрассудным азартом.

Садясь на лошадей, никого не предупредив о своём отъезде, они едва представляли себе предстоящую дорогу через дикий лес, разделяющий два королевства. Батодам всё ещё была в своём роскошном платье и изящных туфельках, а Адум'а в богато украшенном церемониальном наряде.

С минимальным запасом провизии, они отправились в путь, первое время с энтузиазмом ища дорогу сквозь густые деревья, крутые холмы и вздувшиеся ручьи. В воздухе витали хвойные и цветочные ароматы, повсюду лежал коричнево-зелёный ковёр из опавших листьев и мха, а уханье сов и шорох мелких животных служили призрачным аккомпанементом их пути. Вскоре туфли Батодам начали сдавать, а одежду Адум'а изрядно потрепали жёсткие ветки и буйный подлесок.

Ночами они разбивали лагерь и по очереди присматривали друг за другом во время сна, а днём собирали ягоды и грибы. Так их путь занял на несколько дней больше, чем он занимал в сопровождении слуг, но также это позволило им по-настоящему сблизиться; обсудить как следует все те безумные обстоятельства, что привели к текущим событиям, и предаться общим воспоминаниям из детства.

— Помнишь, как мы пробрались на кухню и нашли банку мёда? Ты размазала мёд по трону Хусгода, а он сел, ничего не заметив, и всё спрашивал, почему это мы так смеёмся.

— Ещё бы, Адум'а. Это ведь из-за меня тогда наказали бедняжку Сайзам. Она была единственным ребёнком в замке, кроме нас, поэтому все сразу же подумали на неё.

— Ах да, Сайзам. Дочь той чернокожей кухарки, у которой мы стащили пирог со стола.

— Он был такого красивого золотисто-коричневого цвета и покрыт слоем сладкой, сочной клубники! Мы всё крутились вокруг стола и пускали слюнки, а она не давала нам попробовать до обеда. Тогда я соврала ей, что её позвал Хусгод. И стала смотреть, чтобы она не вернулась, пока ты схватил пирог и побежал!

— Я бежал так быстро, как только мог, держа перед собой пирог обеими руками, и не видел, что впереди. Как раз тогда мне навстречу шла эта девочка, Сайзам. Мы столкнулись, и были с головы до ног покрыты начинкой от пирога.

— Она расплакалась, и ты поцеловал её в губы!

— Я просто боялся, что все сбегутся на её плач, поэтому хотел её заткнуть! Если это был поцелуй, то мой первый и единственный.

Батодам задумчиво отвернулась, на время в лесу воцарилась неловкая тишина, а после она украдкой взглянула на Адум'а, и их взгляды вновь встретились. Она протянула руку к его щеке, ощущая под пальцами шероховатость небритой кожи. Они смотрели друг другу в глаза, словно любуясь собственным отражениям в двух симметричных озёрах. Их дыхание стало коротким и взволнованным. Наклонившись навстречу под притяжением третьей силы, их лица согрела теплота взаимного выдоха, а затем их губы соприкоснулись в мягком поцелуе, колеблясь над пропастью неизвестного чувства. Они отстранились друг от друга, ощутив на губах ожог от того пламени, что вспыхнуло глубоко внутри и теперь горело выйти наружу. У обоих перехватило дух, и казалось, что лес стал кружиться вокруг них, а звёзды сияли ярче, чем когда-либо.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц льва.

Когда спустя две недели своих странствований по лесу Батодам и Адум'а вышли к Криду, увидев далёкие шпили королевства, то не могли сдержать слёз. Стоя у ворот, они с улыбкой кивнули друг другу и, взявшись за руки, в унисон вошли в замок. Тризей уже несколько дней как был там, и вышел навстречу к ним сразу же, как только слуги доложили о их прибытии.

— Адум'а-а! Батода-ам! Где вас носи-ило? Слу-уги сказа-али, что вы гна-ались за кем-то. Ху-усгод счита-ает, что вас похи-итили повста-анцы.

— Никто нас не похищал, отец. Но нам пришлось самостоятельно добираться сюда, я расскажу тебе подробности за обедом. Ну, а пока что, Батодам будет оставаться здесь, сколько того потребуют обстоятельства. Я прикажу слугам подготовить для неё комнату.

— Интере-есно, интере-есно, — потирая руки приговаривал Тризей, сопровождая Адум'а и Батодам. — Интере-есно, интере-есно.

— Ваша милость, могу я просить вас не сообщать моему отцу о моём прибытии? — жалобно взмолилась Батодам.

— Интере-есно, интере-есно. Э-это интере-есно. И почему-у же? А осознаё-ёшь ли ты, о чём про-осишь? Ка-ак это будет вы-ыглядеть в глазах Ху-усгода, когда он узна-ает, что я пря-ячу у себя его до-очь. Прице-есса Батода-ам, похи-ищена Тризе-ем прямо с ба-ала, в честь дня рожде-ения короля-я. Я возьмусь угада-ать, каким будет исхо-од: война-а.

Батодам попыталась что-то произнести в ответ, но ее слова были невнятными и нечленораздельными, и в результате она не смогла выразить ничего хоть сколько-нибудь осмысленного. Её взгляд метался по всей комнате, словно в поисках ответа, а затем стал почти умоляющим, когда остановился на лице на Адум'а.

Услышав непроизнесённую просьбу, недолго думая, Адум'а решительно изрёк:

— Нет, отец. Хусгод не сможет предъявить нам никаких претензий, так как Батодам останется здесь на законных основаниях, в качестве принцессы Крида.

— Интере-есно, интере-есно. О чё-ём ты говори-ишь?

— Батодам, ты выйдешь за меня? — спросил Адум'а, его голос был мягкой мелодией, когда он опустился на колено перед Батодам, нежно держа её руку в своих. Мир вокруг, казалось, исчез, оставив только их двоих в коконе трепетного ожидания.

Сердце Батодам дико колотилось, каждый удар резонировал, как тысяча барабанов, звоном отдававшихся в огромном каньоне. Её казалось, будто дикая птица, что слишком долго находилась запертой в её грудной клетке, теперь отчаянно пыталась выпорхнуть наружу. Её глаза заблестели от непролитых слёз; каждая слезинка была призмой, отражающей калейдоскоп эмоций, кружащихся вихрем внутри.

Что ты… — начала она, её голос был натянут как тонкая нить до состояния струны. Но затем ясность нахлынула на неё, тёплой волной уверенности, которая унесла её сомнения. — О, да. Да!, — перейдя от полушёпота к полукрику, её лучезарная улыбка пробилась сквозь губы, словно первый проблеск рассвета.

Лицо Адум'а озарилось так, словно только что он стал самым счастливым человеком на свете. Он нежно поднёс руку Батодам к своим губам, мягко поцеловав её пальцы. Наблюдавший со стороны Тризей, не смог скрыть своего горделивого оскала.

— Бла-агословля-яю вас, де-ети.

Со вздохом облегчения Адум'а встал и обнял Батодам. Крепко прижав к себе, он приподнял её подбородок, и их губы слились в поцелуе. Тризей прочистил горло, возвращая их к реальности, прежде чем сделать шаг вперёд, чтобы обнять обоих.

Следующим утром Адум'а проснулся от приятной ласки пальцев Батодам, скользящих по его обнаженной груди. Нежась в опьяняющем тепле их тел, сплетённых под простынями, он глубоко вдохнул аромат её волос. Солнце, просачивающееся сквозь занавески, окрасило их голую кожу в золотой цвет; и в этот эфемерный миг, не существовало ничего, кроме них двоих.

Но громкий стук в двери спальни напомнил им о внешнем мире, вырвав из блаженной беззаботности. Адум'а схватил свою тунику и бриджи, торопливо накинул их, прежде чем открыть дверь. За дверью стоял Тризей с широко раскрытыми и дикими от страха глазами.

— Война-а, — надорвано прохрипел Тризей.

Адум'а прислонился к дверному косяку, холодный ужас пронзил его до костей.

— Что? Хусгод объявил нам войну?

— Ему-у объяви-или. Оди-ин сладкоречи-ивый крети-ин восста-ал из мё-ёртвых и повё-ёл за собо-ой люде-ей.

Сжимающая вокруг себя простыни Батодам подскочила к Тризею на подкашивающихся ногах.

— Богояд? Богояд поднял восстание?

Глаза Тризея стали ещё больше от удивления.

— Так ты-ы уже зна-аешь? Отку-уда?

— Он обещал! Как он посмел, глядя мне прямо в… — в глазах Батодам потемнело и она бы упала на пол, если бы Адум'а не успел подхватить её на руки.

Вновь очнувшись в постели, Батодам с непроизвольным стоном попыталась свесить ноги с кровати. Голова раскалывалась от охватившего её стресса, когда она пыталась осознать случившееся. Едва передвигая ноги, она со скрипом потянула за дверную ручку и подпрыгнула от удивления, увидев стражника, стоящего прямо за дверью.

— Ваше Высочество, король приказал охранять вас и не разрешать покидать комнату. Это для вашей же безопасности. Король и принц отправились в Тафос.

У Батодам перехватило дыхание. Она не могла просто сидеть сложа руки, пока её семье угрожает опасность. Но прежде, чем она успела возразить, перед глазами у неё поплыло, и она рухнула на кровать, а её тело сотрясали рыдания.

Прошли часы, пока Батодам плакала до оцепенения, не сводя глаз с окна. Наконец звуки шагов охранника стихли, и она поняла, что у неё есть шанс. Дрожащими пальцами она открыла окно и посмотрела на землю внизу. Она должна была бежать.

Батодам вскочила на подоконник и без раздумий оттолкнулась. Её тело с большой скоростью заскользило по шершавой поверхности стены. Когда она приземлилась на землю, от удара у неё затрещали кости, но она была полна решимости не останавливаться и не оглядываться назад.

Босая, в одном лишь хитоне, она словно тень перемещалась на корточках, избегая стражников и слуг. Дойдя до конюшни, она заметила на полу старый плащ и надела его, спрятав волосы под капюшон. Сев на лошадь, она вывела её за ворота, притворившись простой служанкой. Оказавшись за пределами замка, Батодам галопом помчалась в сторону города.

Дойдя до рыночной площади, её опасливый взгляд из-под капюшона сканировал мельтешащую толпу. Из прилавков донеслись резкие запахи пряностей, жаренного мяса и свежеиспечённого хлеба, заставляя желудок Батодам урчать от голода. Но с собой у неё не было никаких денег, а раскрывать свой титул было слишком рискованно.

С трудом отделавшись от неотвязного продавца шелками, Батодам направилась к конному рынку, намереваясь продать свою лошадь. Толпы редели, большая часть животных уже была продана, и продавцы сворачивались; простояв там несколько часов, отчаявшаяся Батодам уже собиралась уходить, когда к её лошади подошёл пожилой мужчина и стал внимательно рассматривать.

Затаив дыхание, Батодам выслушала несомненно несправедливое предложение старика, но была не в том положении, чтобы торговаться. Вырученной суммы ей должно было хватить на ужин и комнату в таверне.

Тускло освещённая комната таверны была наполнена ароматом хмеля и звуком звона стаканов. Вдоль стен стояли деревянные столы и скамьи, а в углу тепло потрескивал большой камин. Глазам Батодам понадобилось время, чтобы привыкнуть к темноте, когда она вошла внутрь.

Батодам подошла к бару, заказав еду и ночлег. Трактирщик, толстяк с окладистой бородой, кивнул и быстро скрылся на кухне. Батодам села за соседний стол и стала ждать, чувствуя тепло огня и мягкий отблеск свечей на стенах.

Нетерпеливо ожидая заказ, она невольно стала подслушивать разговоры вокруг себя. Группа торговцев сидела за соседним столиком, обсуждая влияние войны на их дело и состояние экономики в целом. Пара юношей сидела у барной стойки, обмениваясь, очевидно, вымышленным боевым опытом. Влюблённая парочка в дальнем углу планировала свой срочный переезд из Крида.

Наконец вернулся трактирщик с дымящейся миской похлёбки и куском хлеба, от вида и запаха которых рот Батодам наполнился слюной. Глубоко вздохнув аромат специй, Батодам нырнула в миску ложкой. Пряное мясо разваливалось на волокна, а овощи таяли во рту. Жевательный и плотный хлеб с хрустящей корочкой идеально дополнял жирное рагу. Батодам казалось, что она целую вечность не ела ничего вкуснее этой простой крестьянской еды.

Покончив с яством, она поблагодарила трактирщика и направилась к кровати наверху. Твёрдый матрас, на узкой даже для такой худенькой девушки кровати, и грязные простыни, сейчас казались ей роскошью. Повернувшись лицом к покрытой паутинкой стене, она стала представлять себе, каково сейчас Адум'а, Хусгоду и Тризею, пока не провалилась в сон.

Ранним утром Батодам проснулась, вздрогнув от шума на первом этаже. Она протёрла затуманенные глаза и села, внимательно прислушиваясь в стук тяжелых ботинок по деревянным половицам и десяток громких мужских голосов. Дрожа в своём тонком хитоне, она выскользнула из постели и поплелась вниз по ступенькам, чтобы посмотреть, что происходит. Открывшееся ей зрелище, было хаотичным и возбуждённым: таверна была забита солдатами, которые кричали песни, пили и смеялись, призывая всех мужчин на войну.

Приняв это за свой шанс попасть к Адум'а, Батодам решительно подошла к солдатам, предложив присоединиться к ним. Но в ответ её встретили лишь похотливые ухмылки и голодные глаза некоторых пехотинцев, которые думали, что она предлагает себя для их удовольствия. Один из них попытался приобнять Батодам за талию, но рефлекторно увернувшись ей удалось вырваться из его хватки и, тяжело дыша взбираясь по лестнице, вернуться в свою комнату.

Захлопнув спиной дверь и пытаясь перевести дыхание, Батодам стала рыскать глазами по комнате, пока не нашла ножницы на прикроватной тумбочке. Схватив их, она почти бесконтрольно стала срезать длинные сочные пряди волос. После чего ей пришлось немного свеситься из окна, чтобы достать до бельевой верёвки, на которой была чья-то мужская одежда. Наскоро нарядившись в свободную льняную рубаху, скрывающую предательские изгибы, и заштопанные брюки, она вновь спустилась к солдатам.

Увидев перед собой женоподобного мальчишку с ломающимся от напряжения голосом, солдаты стали смеяться и подшучивать над ним; но искреннее рвение в бой с неумолимой настойчивостью тронуло бывалых воинов, и они согласились принять его в свои ряды.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц голубя.

Пока солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая небо в сочные, захватывающие дух красные, фиолетовые, жёлтые и оранжевые оттенки, Мируар неторопливо прогуливался по извилистой тропинке, петлявшей по древнему лесу. Красота окружавшего его мира природы просто поражала воображение: от мельчайших насекомых, снующих по земле, до возвышающихся над ним деревьев. Шелест листьев под легким ветерком создавал симфонию звуков, наполнявшую его уши, а сладкие мелодии птиц создавали успокаивающую фоновую гармонию. Каждый его шаг был приключением, ведь лес был полон чудес и сюрпризов. Солнечный свет, проникающий сквозь полог, создавал потрясающее световое представление на лесной подстилке, а редкое трепетание крыльев или топот крошечных лапок дополняли яркий гобелен видов и звуков.

Продолжая идти по тропинке, он в конце концов наткнулся на небольшую поляну, где мирно струился журчащий ручей, его поверхность переливалась в лучах света. Мягкое журчание воды, стекающей по камням, было таким спокойным и безмятежным, что Мируара так и тянуло к нему. Он решил присесть у кромки воды, чтобы насладиться красотой момента. Прохладный туман, создаваемый водой, освежал его кожу, а мягкое журчание воды вскоре привело его в состояние глубокой медитации. Он ощутил глубокое чувство радости и покоя, понимая, что иногда самая глубокая красота и счастье могут быть найдены в самых простых вещах.

Пока Мируар сидел у журчащего ручья, краем глаза он заметил за одним из деревьев нечто странное. Там стоял измождённый рыжеволосый мужчина, который, очевидно, не ел уже несколько недель, а может быть и месяцев, и сейчас находился на грани смерти. Одежда мужчины свисала с его истощённой фигуры, кожа была натянута на кости, а редкие движения медленные и нескоординированные. Растерянный Мируар осторожно подошёл к незнакомцу.

— Что случилось с тобой? — спросил Мируар, спокойным и успокаивающим голосом.

Мужчина поднял на него пустой взгляд, его глаза были впалыми, а изумрудная радужка залита кровью.

— Оставьте меня в покое, — прохрипел он. — Я хочу умереть.

— Пожалуйста, возьмите это, — сказал Мируар, протягивая флягу с водой.

Но мужчина только слабо покачал головой, его глаза закрылись.

— Нет, — прошептал он. — Дай мне умереть, старик.

Мируар почувствовал, как его охватывает глубокое сочувствие. Здесь, среди красоты живого и яркого мира, была душа, которая упала в пучину отчаяния, настолько бездонную, что отступило даже самое базовое желание выжить. Он искренне хотел помочь этому человеку, который, казалось, был так далёк от надежды. Он знал, что не может заставить этого человека принять его помощь, но и просто уйти он тоже не мог. Мируар задумчиво кивнул, принимая тщетность, но отказываясь оставлять собрата в одиночестве сталкиваться с таким опустошением. Он присел рядом, устремив взгляд на далёкий горизонт, его присутствие было ненавязчивым, но стойким.

Вместе они наблюдали, как солнце опускалось ниже, озаряя небо яркими красками красного и золотого, которые медленно переходили в более глубокие синие и пурпурные сумерки, пока наконец. В контрасте, между окружающей их красотой и поглощающим мужчину страдаением, Мируар тоже видел своего рода очарование. Остро ощущая каждое проходящее мгновение, зная, что время ускользает с каждым вдохом, Мируар тщательно подбирал слова. Когда расплавленное солнце наконец полностью растворилось в небесном океане, Мируар нарушил воцарившуюся тишину:

— Мой дорогой брат, я вижу ту пропасть, на краю который ты стоишь. Я чувствую тяжесть твоего бремени, муку твоей души, боль твоего сердца и скорбь твоего ума.

Огонь отчаяния ослепил тебя, и теперь ты не видишь своего пути в этом мрачном лабиринта жизни. Но запомни, что лишь вход в этот лабиринт один, а выхода всегда два. И если ты пришёл не к тому выходу, то никогда не поздно повернуть назад и найти правильный.

Да, время необратимо. Ты никогда не вернёшь того, что осталось в прошлом. Время может забрать у тебя то, что ты любишь, но оно не сможет забрать у тебя саму любовь. Что-то может уйти из этого мира, но ничего не уйдёт из твоего сердца. Все и всё, что тебе когда-либо было дорого, живёт в твоём сердце, над которым только ты властен. Только ты имеешь ключ от уникального мира внутри тебя. Сотен миров. Как любой человек, ты хранишь неповторимый и бесценный отпечаток воспоминаний.

Ты знаешь всё, что упустил, потерял и сломал на своём жизненном пути, но ты никогда не знаешь, что тебя ждёт, если ты сделаешь ещё один шаг. Твои страхи по поводу того, что может произойти, гораздо хуже того, что произойдет на самом деле, потому что мы всегда боимся худшего. Противовесом страху является надежда – вера в лучшее.

Есть те, кто уже любит тебя, и есть те, кто ещё полюбит, если только ты позволишь им это сделать. Есть те, кто тебя не любит, и только в твоих силах изменить их отношение. Есть цели, которых ты уже достиг, и есть цели, которых ты достичь ещё не успел. Что будет с выпущенной стрелой, если она однажды остановится? Они никогда не достигнет своей цели. Пуск – это точка невозврата для стрелы – только так можно достигнуть цели.

Думаешь, я не знаю, каково тебе? — Мируар стал притоптывать ногой, словно вспомнил какую-то песню. — Ты ложишься на бок в полной темноте, и тяжело дыша вспоминаешь руины прошедшего дня, что будто шрамы на теле твоего сознания. Тебя закручивает внутрь себя, и чем больше ты сопротивляешься этому, пытаясь выпрямиться, тем меньше сил у тебя остаётся, и ты больше не хочешь пытаться. В конце концов ты просто оставляешь это чувство внутри себя, и начинаешь привыкать с ним жить, но оно начинает всё больше гнить и вонять там, напоминая о себе, словно издевательски подмигивая.

Прости себя за то, кто ты – ты человек. Уязвимый, боящийся, ошибающийся и не имеющий власти ни над чем, кроме самого себя. Прости себя за то, чего ты желал – как это свойственно человеку, ты ошибался, желая того, что тебе неподвластно. Любая ошибка является уроком, а любой урок есть благо.

Ты можешь спрятаться, но должен знать, что от этого ничего не исчезнет. И когда ты выберешься из-под одеяла, не окажись, в итоге, связанным страхом перед каждым камнем на своём пути.

Игра ведётся теми картами, которые находятся у тебя на руках, а не теми, что в колоде. Посмотри вокруг, чтобы узнать, что, всё это время лежало совсем рядом – лишь протяни руку. Посмотри на себя – морщины скажут о том, как нелегко тебе дались твои знания. И теперь ты снова остановился. Снова пытаешься скрыться за маской, которая натёрла до боли – уже не смешно, но ты отрицаешь. В каждой жизни есть свой маленький тёмный век. — На лице Мируара промелькнула едва уловимая лукавая ухмылка, когда он закончил свой монолог, словно во всём сказанном была какая-то сложно завуалированная шуточная аллюзия, которую он не собирался объяснять.

Рыжеволосый мужчина внимательно слушал Мируара, и, пока тот говорил, морщины беспокойства на его лице, казалось, немного смягчились. Мируар ощущал, что его слова возымели действие.

Когда первые проблески солнца вновь появились за деревьями, Мируар встал, чтобы уйти. Мужчина не произнёс ни слова, но Мируар мог сказать, что внутри него что-то изменилось. Он не знал, что ждёт этого человека в будущем, но чувствовал, что его слова принесли ему некоторую долю покоя.

Уходя с поляны, Мируар не мог не испытать благодарности к окружающему миру за его красоту и за возможность поделиться своей мудростью с тем, кто в ней нуждался.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц змеи.

Внутри солдатской палатки Батодам стояла среди груды снаряжения и инструментов, она с трудом могла сделать вдох, когда пыталась надеть выданные ей доспехи. Тяжелые металлические пластины звенели друг о друга, когда она старалась приспособить их к своим женским формам, ругаясь про себя на их громоздкий размер в одних, и слишком узкий в других, самых неподходящих местах.

Её глаза то и дело бросались на заслонку палатки, проверяя, не заглядывает ли кто внутрь.

Стиснув зубы она упорно боролась с болью в напряженных мышцах и защемлённой коже. Её не покидало ощущение того, что за последнее время её грудь стала больше.

Наконец она вышла на открытое пространство, явив собой образ воина в кожаных сапогах до колена, плотно облегавших её икры, в чёрной кирасе, сверкавшей в лучах солнца, и золотых наплечниках, добавлявших нужного пафоса образу солдата королевства. Меч был настолько тяжёлым, что она едва могла поднять его с земли, но это нисколько не убавило пыла Батодам.

Солдаты, снующие неподалёку, не могли удержаться от хихиканья и насмешек над представшим перед ними зрелищем. Но Батодам не обращала на них внимания – она привыкла к их насмешкам за время, проведённое вместе в их долгой дороге. Вместо этого её взгляд был прикован к тому, что лежало на горизонте: клубы дыма, поднимающиеся из-за дальнего косогора; камни и стрелы, обрушивающиеся на невидимых врагов; колесницы, грохочущие по неизвестному полю боя.

Только сейчас она по-настоящему осознала масштаб этой войны и её ставки. Ужас сковал сердце Батодам при мысли об опасности, в которой оказались Адум'а и Хусгод – и не только это, но и осознание того, что всего несколько недель назад эти "враги" были обычными гражданами её королевства.

Она осознавала, что погибло много людей и что королевство уже никогда не будет прежним. И хотя для Хусгода восстание точно не стало сюрпризом, ведь Батодам много раз слышала, как он обсуждает план действий на такой случай со своими генералами, и даже предупреждал Батодам о вероятности такого сценария годами ранее, но она никогда не воспринимала эти слова всерьёз. Она никогда не видела настоящей войны и ей казалось, что все эти большие битвы остались далеко в прошлом, в летописях и легендах.

Теперь же её отпускала беспокоящая заинтересованность, за что же сражаются повстанцы и справедливы ли их претензии. Возможно, если бы она больше участвовала в делах отца, то лучше понимала бы ситуацию. Но она никогда не интересовалась политикой, и теперь ощутила тяжесть своего невежества.

Сейчас ей как никогда был необходим совет отца, и она готова была простить ему что угодно, лишь бы всё стало как прежде. Она боялась даже представить, что он сейчас переживает, в безопасности ли он, и сможет ли её простить.

Наблюдая за полем боя, она не могла не думать обо всех потерянных жизнях. Она задавалась вопросом, есть ли способ положить конец конфликту, найти мирное решение, которое избавило бы её народ от дальнейших страданий. Она видела, что это будет непросто, но не могла не надеяться, что выход есть. Затем последовало чувство ответственности, собственной вины за происходящее. Всё её тело начало неконтролируемо дрожать, что только больше рассмешило солдат. Внезапно у Батодам начинается рвота.

Глава 4: Лакримоза.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц льва.

В причудливом городке, расположенном среди холмов и мощёных улиц, жизнь разворачивалась, как хорошо отрепетированная симфония. Солнце грациозно поднималось, заливая своим золотым светом соломенные крыши и обветренные каменные стены. В воздухе витал запах свежеиспечённого хлеба, смешиваясь с земляным ароматом залитых росой садов. Это был обычный день, наполненный успокаивающим ритмом нормальности.

Жители суетились, занимаясь своими повседневными делами, их весёлые голоса и шумные шаги переплетались с мелодиями звенящих горшков и ритмичным стуком молотков ремесленников. Лавочники с гордостью выставляли свои товары, раскладывая красочные фрукты и овощи, украшавшие деревянные прилавки рынка. Вдали раздавался звон кузнечного молота, сопровождаемый ровным цоканьем лошадей, рыскающих по изношенным дорожкам.

Спокойствие этой идиллической картины было резко нарушено, когда из глубины окружающего леса появилась растрёпанная рыжая фигура. Богояд, худой и ободранный до пояса, шатаясь, шёл по городу, это зрелище вызывало недоумение и затихающие разговоры. Было очевидно, что он перенёс невообразимое истощение, его запавшие глаза и хрупкая фигура свидетельствовали о длительной депривации пищи и сна.

Отчаявшись рассказать о своем бедственном положении, Богояд собрал последние остатки сил и подошёл к овощной лавке. Однако его энергия иссякла, и он упал на колени. В порыве сострадания лавочник протянул сочное яблоко, предлагая милость измождённому путнику. Однако, пренебрегая негласным кодексом благодарности, Богояд собрал остатки своей гордости и отверг этот жест. Выставив перед собой дрожащую руку, он молча дал понять, что намерен стоять на своём.

Собрав всю свою решимость, Богояд поднялся, и эта нелегкая задача была сродни восстанию феникса из пепла. Его пересохшие губы разошлись, выражая желание найти работу в этом скромном городке.

Купец, признав стойкость Богояда, направил его к городской гауптвахте, в чьи ряды как раз требовались люди.

В последующие дни Богояд оказался втянутым в гобелен борьбы и забот этого с виду безмятежного места. Этот некогда независимый город теперь оказался под игом чужого королевства, его язык и культура были подавлены бременем дискриминации и угнетения. Однако под почвой скрывались решительные настроения инсургентства – угольки, готовые разгореться в пламя революции.

И Богояд всё это время лишь выжидал удобного момента, чтобы стать катализатором, который зажёг бы огонь перемен.

Именно в этот момент открылись истинные мотивы Богояда. У него были личные счёты с королём, и он был полон решимости возглавить борьбу за независимость. Когда королевская свита вновь прибыла в город для сбора дани, Богояд запер ворота, не давая им войти – дерзкий акт неповиновения потряс воздух, нарушив затянувшийся штиль.

Взобравшись на деревянную трибуну в центре города, Богояд возвысил свой голос, призывая жителей со страстью, которая гулко отдавалась в воздухе. Его слова, наполненные пылкой убеждённостью, нашли одобрение в угнетаемых сердцах. Дух независимости, похороненный глубоко в их душах, пробудился, вторя коллективному стремлению.

— Пришло время признать, что всё это время мы были на пороге неизбежной войны. Чем дольше мы оттягивали своё восстание, тем больше обид копилось в наших сердцах, горя в наших душах и несогласия в умах.

Наш славный независимый город, где звучал наш прекрасный язык и каждый аспект быта был обогащен нашей самобытной культурой, теперь захвачен чужаками, что навязывают нам свои ценности. Наши голоса заглушены, интересы проигнорированы, а наша самобытность подвержена неиллюзорной угрозе уничтожения.

И всё же, я стою перед вами, не как спаситель или лидер, а как один из вас. Но позвольте мне сказать вам, братья и сёстры мои, что нас определяют не цепи, которые нас сковывают. Нас определяет неукротимый дух свободы, и это та сила, которую им никогда не удастся подавить. Они могут сломать наши ворота, но они не смогут сломить наш дух.

Они называют нас предателями, лихо подменяя понятия власти и родины. Но родина, это не задница короля. Родина, это твоя земля, твоя семья, твои интересы. Поэтому защита родины, это не защита интересов коррумпированной власти, которая манипулирует патриотическими чувствами.

Патриотизм, это не слепая любовь к государству и безусловная лояльность к режиму, а восприятие себя частью исторически сложившейся устойчивой совокупности людей и любовь к ней.

Гражданский долг, это не слепое подчинение сомнительным приказам, а уважение к другим гражданам, ответственность за свои действия и слова, участие в жизни общества. Критика власти, вот, что патриотично. Это инструмент, который позволяет улучшить жизнь любимых тобой людей.

Государственная власть, это инструмент в руках народа, для обеспечения достойной жизни своих граждан: защиты прав и свобод гражданина; создания условий для экономического процветания; обеспечения защиты населения; развития образования, культуры и науки; поддержания правопорядка и безопасности. Государственная власть не является самоцелью. Она призвана служить своему народу и быть подконтрольной ему.

Общественный договор, это негласное соглашение между управляемыми и правящими, является основой любого легитимного правительства. Он диктует обмен: люди уступают некоторые свободы и ресурсы в обмен на государственные гарантии безопасности и стремления к благополучию. Если этот контракт нарушен, правительство не выполняет свою часть сделки, обязан ли выполнять свою часть народ?

Нет, братья и сёстры! Обязанности не существуют в отдельно от прав. Уважение к закону, уплата налогов и участие в общественной жизни, всё это проистекает из веры в то, что правительство работает на благо своих граждан. Когда правительство не может обеспечить основные потребности, подавляет инакомыслие или отдаёт приоритет интересам избранных, оно разрывает нить легитимности, которая связывает его с народом.

Правительство, которое не смогло защитить своих граждан от насилия или экономических трудностей, утратило право на уважение народа. Нельзя ожидать послушания от тех, кому ты призван служить. Нельзя требовать лояльности от тех, кто лишён своих основных прав.

Право привлекать правителей к ответственности, это не предательство и не анархия. Когда правительство первым нарушает общественный договор, люди имеют право на сопротивление вне рамок действующего законодательства.

Выполняя свои обязанности, правительство зарабатывает доверие и сотрудничество своего народа. Но когда это доверие подорвано, люди имеют право требовать перемен и освобождаются от своих обязательств перед правителем, который им больше не служит.

Меня зовут Богояд, и возможно старшему поколению знакомо это имя. В юности я был в ближайшем окружении короля, человека, который когда-то дорожил моей дружбой. Но время показало его истинную сущность безжалостного убийцы, беспринципного тирана, который не остановится ни перед чем на пути к власти и уважению. Сегодня я стою здесь, в том числе, чтобы свести личные счёты, но я не собираюсь смешивать месть с нашим общим делом.

Наше дело, братья и сёстры мои, - торжество справедливости; возвращение того, что принадлежит нам по праву.

Мы больше не будем подчиняться прихотям далёких от народа монархов, которые видят в нас лишь пешек в своих политических играх. Сегодня мы восстанем как единая сила, как коллективный голос, который требует, чтобы его услышали.

Оглянитесь вокруг, братья и сёстры. Посмотрите на лица своих соседей, друзей и близких. Каждый из нас несёт в своём сердце пламя сопротивления. Пришло время раздуть это пламя до инферно, что выжжет ползучую скверну, окутавшую этот город. Пусть наши голоса эхом разносятся по этим улицам, достигая ушей наших врагов, и пусть они трепещут от нашей решимости.

Мы несём в себе наследие наших предков, и наш долг - чтить их жертвы, создавая будущее, в котором будет царить свобода, за которую они погибали. В ближайшие дни мы столкнемся с трудностями, но они будут меркнуть по сравнению с тяжестью нашей коллективной воли. Наша борьба может быть трудной, но помните, что именно в горниле испытаний рождаются герои и пишутся легенды. Поэтому я призываю вас встать во весь рост, поднять свои голоса и дать миру понять, что мы больше никогда не будем молчать. Пришло писать историю, время взять нашу судьбу в свои руки. Сегодня мы отправляемся в путь, чтобы не просто вернуть себе наш город, но и вернуть себе нашу сущность. Пусть наши требования прозвучат в веках, вторя мужеству и стойкости тех, кто пришёл до нас.

Встаньте, и пусть пожар революции горит ярко.

Каждой своей страстной фразой Богояд пробуждал глубокое чувство сопричастности, его яркая речь служила маяком, который вёл народ к новой эпохе свободы. И вот город вспыхнул революционным заревом, и некогда тихие улицы наполнились новым чувством цели и единства.

Горожане, вдохновлённые страстной проповедью Богояда о справедливости, объединились в группы, их голоса звучали в унисон, когда они маршировали по улицам. Баррикады и блокпосты, некогда препятствовавшие их свободе, теперь служили символом их вновь обретённой силы и решимости.

Под звон городского колокола родилась революция, ставшая поворотным моментом в истории некогда мирного города. Богояд, серый кардинал восстания, привёл тех людей к переменам, которые изменили саму ткань мироздания.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц орла.

Пока группа солдат пробиралась по коварной местности, сердце Батодам колотилось от усталости и предвкушения. Каждый шаг приближал её к лагерю принца Адум'а, её мужу, которого она так жаждала увидеть в течение двух мучительных месяцев. Её мысли вихрились под тяжестью новостей, которые она несла, - тайна, скрытая в ней, как драгоценный камень, ждущая своего часа.

Когда они приблизились к месту назначения, глаза Батодам заблестели от слёз радости, отражая тусклые лучи солнечного света, пробивающиеся сквозь тучи. Но приблизившись к отряду Адум'а, на них опустилось тяжёлое облако тишины. Не было ни бурного празднования, ни шумного приветствия. Вместо этого лагерь казался окутанным жуткой тишиной, и сердце Батодам упало.

Собравшись с духом, Батодам спешилась с коня и осмотрела открывшуюся перед ней картину. Воинов, которых она ожидала встретить, было меньше должного, а их измождённые тела носили свежие раны, свидетельствующие о тяжёлых сражениях.

Уголком глаза Батодам заметила, как из импровизированного штаба вышел Тризей. На его лице проступили морщины беспокойства, что затмили его царственный вид, которым он когда-то обладал. Их взгляды встретились, и Батодам подошла к нему со смесью трепета и надежды, отчаянно нуждаясь в утешении.

Тризей, потерянный в своих собственных переживаниях, сначала не узнал Батодам. Её роскошные локоны были коротко обрезаны, а элегантные платья сменились солдатскими доспехами, за которыми сложно было разглядеть феминность фигуры. Но когда его осенило осознание, поток эмоций захлестнул его уставшую душу. Озабоченность, сочувствие и необъяснимая боль переплелись в нём, проникая в самые глубины сердца.

Не произнося ни слова, Батодам сократила расстояние между ними, протянув руки для объятий, ища отцовского утешения. Тризей колебался, пытаясь справиться с тяжестью правды, отягощавшей его душу. Он знал, что должен поделиться немыслимым, новостью, которая нанесёт неизгладимый вред хрупкой душе.

С тяжёлым сердцем, Тризей передал серьезность ситуации: Адум'а был тяжело ранен в бою, и теперь его жизнь балансирует по грани неопределённости. Тяжесть этих слов обрушилась на оцепеневшую Батодам. Тогда в ней вспыхнула самая первобытная ярость, с той коллапсирующей силой, с которой рождаются звёзды.

Потребовав немедленно увидеть Адум'а, Батодам бросила вызов холодному отказу Тризея; её глаза пылали гневом, подогреваемым неверием. Не взирая на панику, что грозила поглотить её разум, она кинулась к палатке Адум’а; каждый удар в груди отдавался в её ушах, заглушая окружающий мир. Войдя внутрь, её лицо исказилось в противоестественной гримасе ужаса и сострадания. Придушенный крик сорвался с её губ, когда она увидела зрелище, которое её ожидало - Адум’а был лишён ног - жестокое последствие храбрости принца. Осознание постигло её, как безжалостная волна, прорвав тонкую пелену самообладания.

Рухнув на колени рядом с ним, Батодам крепко сжала руку Адум'а и рыдания поглотили её существо. Адум'а лежал без сознания и не замечал окружающего мира, его жизнь висела на волоске. Сорванным голосом Батодам пыталась выпалить ту весть, что она так трепетно несла всю дорогу - хрупкое чудо, которое вот уже три месяца росло внутри неё - свидетельство и воплощение их любви; слова вырывались обрывками; выкованная в муках истошная мольба, в обречённой надежде, что он услышит её. С каждым всхлипом, сотрясавшим её тело, она умоляла его не бросать её, бороться за их общее будущее. В бессознательном состоянии на лице Адум'а промелькнул слабый проблеск умиления, словно глубины его подсознания искали утешения в голосе Батодам, её любовь отозвалась в его израненном духе.

Королевство Тафос, 36:1 год.

Батодам смотрела в окно своих роскошных покоев, окружённая отголосками собственного одиночества. Величественные залы королевского замка, когда-то наполненные смехом и радостью, теперь казались ей пустыми и полыми. Её взыскующая общения душа грезила о ком-то, с кем она могла бы поделиться своими секретами, мечтами и страхами. Она жаждала тепла дружбы, той, что расцветает между родственными умами. Но в стенах замка, в окружении вельмож и придворных, она не находила утешения в их обществе. Их разговоры были поверхностными, а сердца закрыты притворными личинами. Груз королевского статуса давил на её подростковый дух.

Одним роковым утром Батодам решила, что больше не может вынести этой тоски. Она порывалась выпорхнуть из позолоченной клетки и исследовать мир. Дрожащими руками она открыла окно своей спальни, впустив в неё свежий петрикор. Сделав глубокий вдох, она взобралась на оконный карниз, всё её тело знобило от страха и волнения.

Отправившись в неизвестность, Батодам оказалась посреди оживлённой улицы, наполненной бурлящей энергией и сотней перебивающих друг друга запахов, один хуже другого. Это было место, о котором она только слышала, мир простолюдинов и безродных душ. Тревога сжимала её грудь, когда она наблюдала за баловством подростков, их заплатанной и поношенной одеждой, смещающихся и рассказывающих истории.

Принцесса не сразу была принята в их компанию. Тяготы и трудности, с которыми эти подростки сталкивались каждый день, образовали защитный барьер вокруг их сердец. Они смотрели на Батодам с подозрением и скептицизмом, как на чужака, вторгшегося в их обитель.

Среди толпы выделялась белокурая девушка по имени Долия.

Её голубые глаза сияли добротой и сочувствием. Она сама подошла к Батодам, в её ласковом голосе не было осуждения и зависти. Постепенно барьеры начали рушиться, пока Батодам и Долия делились своими переживаниями, надеждами и страхами. В тот же миг между ними возникла связь, и Батодам ощутила то тепло, которого никогда раньше не испытывала, и в котором так нуждалась.

Вместе Батодам и Долия провели волшебный день, блуждая по узким улочкам города, обнаруживая потаенные уголки королевства и создавая воспоминания, которые будут ещё долго танцевать в их сердцах. Они смеялись до боли в животе, доверяли друг другу сокровенные боления и мечтали о мире, где их различия будут объединять, а не разделять.

Когда вечернее небо окрасилось в оттенки сумерек, Батодам и Долия оказались на перепутье своей вновь обретённой дружбы, не желая расставаться ни на секунду, в опасении больше не увидиться. Пообещав друг другу встретиться завтра, они крепко обнялись и их внутренние биения вошли в унисон. Но жестокая и непреклонная судьба, готовила для Батодам другую планиду.

Когда поздно ночью она тайком вернулась в замок, её тут же схватили стражники и привели к разъяренному Хусгоду. Его голос гремел по залам, когда он укорял дочь за её безрассудство и пытался донести опасности, которым она неосознанно подвергала себя. Рыдания Батодам эхом отдавались в холодной каменной комнате, пока отец ругал её. Содрогающимся, робким голосом она рассказала о своей дружбе с Долией, девушкой из трущоб.

— Тебе запрещено видеть эту девушку снова! — прогремел Тризей, его слова, как тысячи кинжалов пронзили хрупкое сердце.

Раздавленная и сломленная, Батодам выбежала в дворцовый розарий. Слёзы текли по её щекам, когда она искала убежище среди благоухающих цветов.

В поисках утешения Батодам излила свои терзания матери, чей дух, казалось, затаился в лепестках.

— Мама, если ты слышишь меня, ответь, ты так нужна мне сейчас, — прошептала Батодам, захлёбывающимся от горя голосом. Словно в ответ на её мольбу, из кустов за спиной донеслось шуршание; кто-то притаился и внимательно слушал её слова.

С замиранием в груди Батодам осторожно приблизилась к таинственной фигуре, и когда та вышла из своего укрытия, Батодам с облегчением выдохнула.

Это был Адум'а, который в тот день гостил в её доме вместе со своим отцом. Его присутствие, хотя и неожиданное, было похоже на знакомые объятия, на нежную руку, протянутую, чтобы успокоить её исстрадавшуюся душу.

Адум'а шагнул вперёд, его глаза были полны сочувствия и понимания.

— Ты не одна, Батодам, — мягко сказал он. — Прости, что я подслушивал, но ты не одна. Ты никогда не одна. Даже если я не нахожусь рядом, моё сердце и мысли всегда с тобой. Когда ты в следующий раз почувствуешь одиночество, просто протяни мне руку, и я буду рядом, даже если это будет просто образ в твоей голове.

Батодам и Адум'а сидели среди роз под луной и шептали простые слова, которые несли на себе груз тысячи эмоций. И в этом зачарованном саду, где укоренялись мечты и расцветала дружба, Батодам узнала, что путь к обретению себя иногда можно найти в руках другого.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц верблюда.

Отчаянные мольбы Батодам заполнили палатку, над сценой воцарилась непроницаемая тишина. Тяжесть их общего горя удушала воздух, смешиваясь с симфонией затихающего дыхания Адум’а и страданий Батодам. В этот душераздирающий момент ей казалось, что времени не существует. Но неизменно безжалостный в своих замыслах рок уже предрешил участь Адум'а. С последним, слабым вздохом дух покинул его, оставив Батодам в бездонном океане скорби. Весть о кончине принца эхом разнеслась по лагерю, неся в себе тяжесть разбитых надежд и необратимость непереоценимой утраты.

Тяжесть трагедии теперь тяжело давила на усталые плечи короля Тризея. Лишившись сына, который должен был унаследовать корону, он погрузился в пучину апатии. Груз неудач, потеря рода и мрачная перспектива будущего королевства, разорённого мятежами и восстаниями, сокрушили его волю. Опустошение спустилось на него, как непроглядный туман, оставив его на необитаемом острове меланхолии.

Не в силах больше нести свою ношу, Тризей сложил оружие. Его некогда могучий дух, с непоколебимой решимостью направлявший королевство, теперь ослабел и рухнул под тяжестью личной трагедии. Королевство стояло на грани краха, а надежда мерцала, как угасающий уголёк.

В этом жерле хаоса и афимии, из боли и отчаянного самоотречения была выкована совершенно иная фигура. Батодам, которая стояла на периферии власти, наблюдая и впитывая испытания, выпавшие на долю её семьи и королевства. Беспросветная тьма окутала её светлое сердце, создав непробиваемый слой душевной брони, без которого она сошла бы с ума.

Черпая силы в памяти об Адум'а, Батодам решила взять на себя мантию лидера, что была оставлена Тризеем. Для неё было невыносимым смириться с ответственностью за одну единственную жизнь, что сейчас зрела внутри неё, а теперь на её хрупкие плечи легла ответственность за жизни тысяч, но теперь она стояла во весь рост, готовая нести это бремя ради своего королевства и наследия Адум’а.

Пылающие решимостью глаза молодого лидера в лице Батодам, что взяла на себя командование разрозненными и усталыми остатками армии, с новой силой сплотили их, вселив чувство единства и вдохновение. Она стала для них маяком стойкости, подавая пример и прокладывая путь через смуту, что грозила поглотить, как им тогда казалось, весь мир.

Королевство Крид, 36:5 год, месяц быка.

Батодам в солдатской форме, обтягивающей её растущий живот, шла во главе своей маленькой армии к воротам очередной восставшей деревни. Пыль вздымалась под копытами её лошади, вихрем кружась вокруг её стоического лица. Это противостояние должно было стать испытанием не столько её физической силы, сколько объятого злобой разума.

Когда принцесса и её солдаты приблизились к входу в деревню, перед ними материализовался грозный барьер. Крестьяне, вооружённые вилами и лопатами, стояли решительно, их глаза были наполнены доведённым до отчаяния неповиновением. Они устали от борьбы, но ещё больше устали от притеснений, и теперь они столкнулись лицом к лицу с самим символом своего угнетения.

В воздухе повисло напряжение, когда повстанцы твёрдо потребовали, чтобы солдаты ушли. Они больше не желали подчиняться приказам тех, кто, по их мнению, оставил их интересы. Закалённые боем солдаты, готовые подавить любые признаки неповиновения, крепче сжимали оружие, предвкушая столкновение, которое казалось неизбежным.

Однако Батодам едва уловимым жестом руки приказала своим солдатам сложить оружие. Спешившись, девушка направилась к разъяренным крестьянам, её округлый живот был безмолвным свидетельством будущего, которое она несла в себе. Солнце освещало её лучезарное присутствие, окружив золотым ореолом, когда она приблизилась к линии фронта.

С мужественной твёрдостью Батодам возвысила свой голос, обращаясь к сердцам собравшихся перед ней людей. Её речь отражала неподдельную искренность и несвойственную возрасту мудрость, резонируя с вневременным образом сострадательного лидера. Она обратилась к крестьянам как к равным, признавая их общую борьбу и чаяния, подчёркивая их родство как собратьев, населяющих эту огромную и беспокойную землю.

— Мои любимые люди, — начала Батодам, её голос разносился по деревенской площади, — сегодня мы стоим здесь не как противники, а как родственники, связанные мечтами и стремлением к лучшему завтра. Я понимаю ваше разочарование, трудности, которые вы пережили, и вашу жажду самоопределения, которая бьётся в каждом из свободолюбивых сердец. — Она сделала паузу, давая своим словам устояться в напряжённой атмосфере. Её глаза, полные сочувствия, встретились со взглядом крестьян, на их лицах были написаны скепсис и подозрения. Принцесса продолжила, её голос был невозмутим и ровен. — Сейчас вам кажется, что сепаратизм, это путь к свободе, а значит и к счастью, но всё не так просто; не любые оковы являются злом в априори. Некоторые узы служат не для того, чтобы сдерживать нашу свободу, а для того, чтобы объединять и делать нас сильнее. Семья, дружба, любовь… родина. Всё это путы, в которые мы добровольно себя заключаем, и хоть мы лишаем тем самым себя некоторой личной свободы, но без них мы одиноки, слабы и несчастливы.

Её слова отозвались в сердцах слушателей мелодичной симфонией надежды, которая проникла в их души. Батодам говорила не с осуждением, а с пониманием, её речь не была тщательно продуманной, но достаточно искренней, чтобы разрушить стены, которые слишком долго разделяли их.

— Мы не завоеватели, стремящиеся к господству над вашими жизнями или порабощению вашей идентичности, — умоляла она. — Напротив, мы стремимся к миру, где каждый голос услышан, где каждый человек имеет возможность быть собой и при этом оставаться частью общего. Давайте проложим путь единства, где сила нашего разнообразия станет катализатором нашего общего процветания.

Как бальзам на израненные души, её слова начали смягчать ожесточенную решимость крестьян. Они опустили оружие, их скептицизм постепенно сменился мерцанием надежды. Они увидели в Батодам желанного лидера, который признал их обиды и предложил светлое видение будущего для, казалось, безвыходной ситуации.

В этот преобразующий момент повстанцы и солдаты отбросили свою вражду, признав силу диалога над конфликтом. Деревенская площадь, что должна была стать ареной сражения противоборствующих мировоззрений, стала сценой, где понимание и сочувствие танцевали рука об руку. И когда солнце опустилось за горизонт, заливая золотыми лучами примирившуюся деревню, мужество принцессы Батодам и её прочная вера в силу сострадания оставили неизгладимый след на страницах истории. На деревенской площади, среди столкновения идей и гулкого эха проникновенной речи, были посеяны семена единения, обещающие будущее, в котором различия будут признаны, а прочный мир, рождённый пониманием, сможет наконец укорениться.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц ворона.

В угасающем свете сумерек некогда спокойное королевство было погружено в разорительную вакханалию. В воздухе витал едкий запах горящей соломы и ревущий шум битвы. Восставшие крестьяне, движимые жаждой свободы и горячим желанием свергнуть деспотичного монарха, собрались за высокими стенами королевского замка. Они образовали море решительных лиц, что разбивалось о неприступную крепость, как волны о могучий утёс.

Королевские солдаты, облачённые в сверкающие доспехи и вооружённые мечами тонкой работы, двигались с отработанной ловкостью, исполняя смертельный танец среди царящего хаоса. По двору эхом разносился ужасный лязг стали, приглушённый соприкосновением с плотью. Крестьяне, значительно превосходящие в численности, сражались мужественно, их дух не был поколеблен призраком неминуемой смерти. Они орудовали своим грубым оружием - мешаниной из ржавых кос, деревянных шестов и изношенных вил. С яростной решимостью, их горячее стремление к свободе затмевало любую заботу о собственной сохранности.

Король Хусгод, стоическая фигура с седеющими волосами и благородным обликом, наблюдал за разворачивающейся трагедией с высоты своего балкона. В безучастном выражении его лица не было ни радости, ни особой печали, поскольку он уже давно предвидел эти события. Вместо этого на его лице отразилась пронзительная смесь смирения и омрачённой гордости, когда он наблюдал за храбростью своего народа, чей непоколебимый дух вёл их к верной гибели.

Среди сумятицы в толпе произошел очевидный перелом, прокатившийся как по мятежникам, так и солдатам. Все они резко посторонились, образовав проход, по которому приближалась величественная фигура всадника. Кордон королевских стражников, обычно незыблемых в своей верности, расступился, как послушное море, перед загадочным гостем. Ворота замка распахнулись и перед взором Хусгода предстала Батодам, ведущая за собой небольшую личную армию и некоторых крестьян.

Глаза Хусгода расширились в неверии, и он инстинктивно потер их, чтобы развеять возникшую перед ним иллюзию. Прошло шесть тяжелых месяцев с тех пор, как он в последний раз видел свою дочь, и за это время она изменилась почти до неузнаваемости. И все же её голос, такой родной и приятный, невозможно было спутать ни с чьим другим.

Переполненный эмоциями, Хусгод спешно спустился в зал, где его уже ждала Батодам. Редко на глазах этого брутального человека можно было увидеть слёзы, но сейчас был именно такой случай, когда он бросился обнимать её, моля о прощении за то, что не смог защитить.

Лишь спустя несколько минут своих слёзных объятий взгляд Хусгода упал на округлившийся живот его дочери - теперь уже явный признак зарождения новой жизни. На его обветренном лице проступило замешательство, а Батодам, в голосе которой прозвучала горечь, заявила, что должна многое ему открыть, набросив тень интриги на эту трогательную сцену.

Глава 5: Кенозис.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц волка.

Лес стоял как безмолвный свидетель неустанной битвы между ледяной яростью зимы и неукротимым духом армии Богояда. Безжалостная метель бушевала вокруг них, развевая их плащи и гривы лошадей яростными порывами ветра. Бор, некогда бывший заповедником уединения, теперь отзывался громовым топотом копыт и решительными шагами трёхсот воинов, чьи разъярённые сущности объединяло неумолимое стремление к суверенитету.

Тот слабый и жалкий человек, что когда-то лежал на траве захлёбываясь слезами, остался в прошлом. Новый Богояд излучал ауру мужественного бесстрашия, вдохновляющую следовать за ним; заставляющую сотни воинов признать в нём вожака.

Преобразующая сила жизни вдохнула новую цель в его разбитое сердце, собрав его воедино со стойкостью, сродни искусству кинцуги, где сокрушение становится свидетельством красоты исцеления.

Среди предательского пути через лес они наткнулись на скромную покосившуюся хижину. На крыльце хижины сидел старик, его обветренные руки плели охотничью сеть. Глаза Богояда расширились, когда он узнал знакомые черты Мируара; человека, что дал ему утешение, когда его душа была на краю бездонной пропасти.

Богояд спешился с коня и подошёл к Мируару, который был чрезвычайно рад этой встрече. В воздухе повисла тяжесть их общей истории и Богояд выразил свою благодарность, признав, что именно Мируар протянул ему руку помощи в самый тёмный час. Величественным жестом Богояд указал на армию, следовавшую за ним, признавая, что само их присутствие свидетельствует о влиянии мудрости Мируара. Судьба, которую они сейчас преследовали, война, которая манила их, родилась из семян вдохновения, посеянных Мируаром.

Мируар удивлённо нахмурил морщинистые брови, и глаза отразили его замешательство.

— Война? — спросил он, и в его голосе прозвучало беспокойство. — Я никогда не желал ничего подобного. Что же ты натворил?

В сердце Богояда поселилось разочарование, но он быстро взял себя в руки, понимая, что ему предстоит многое объяснить. Он пригласил Мируара в тепло скромной хижины, где они могли обсудить запутанный клубок событий, приведших их к этой пропасти конфликта.

Воздух внутри хижины был пропитан запахом сосновой смолы и сушёных трав. Мерцающий свет свечей отбрасывал беспокойные тени на грубо отёсанные стены. Богояд сидел неподвижно на трёхногом табурете, его стальной нагрудник был выпачкан дорожной грязью, в то время как Мируар, облачённый в простую мантию, помешивал кипящий над очагом котёл. Ветер снаружи тихонько шипел в окно, словно подслушивая диалог двух друзей.

— У тебя вид человека, несущего слишком много мечей, и ни один из них не направлен в нужную сторону, — не отрываясь от котла произнёс Мируар.

— Человек без меча, это уже похороненный человек. Ты говоришь загадками, старик, но ничего не знаешь о войне, — холодно ухмыльнулся Богояд.

— Я знаю, что она не оставляет после себя ничего, кроме пепла. Ни одно семя не прорастет на поле, засеянном трупами. То, что вы называете победой, я называю костром, который сжигает даже руки, которые его разжигают.

— Ты сидишь здесь, в своей лачуге, пока люди истекают кровью на улицах. Пока король убивает наших женщин и похищает наших детей. Что ты предлагаешь, Мируар? Чтобы я встал на колени? Чтобы я простил его, или молил о прощении? — наклоняясь вперёд, напряжённым голосом проскрипел сквозь зубы Богояд.

— Я предлагаю тебе запомнить, что огонь не может потушить огонь. Нет мира на конце меча.

Горький смех вырывается из уст Богояда. — мир? Это тот мир, в котором существует всё то, о чём я только что сказал тебе? Мир, это ложь, сказанная теми, кто никогда не знал плети. Ты говоришь так, будто слова могут разорвать цепи. Как будто король опустит свой клинок, потому что старый отшельник прошептал о доброте. Ты не знаешь этого человека, Мируар. Ты понятия не имеешь, о чём говоришь.

Мируар тихо вздохнул, поворачиваясь лицом к собеседнику, — Осознаёшь ли ты, что хочешь стать тем, кого ненавидишь? Если твоё сердце обратится в железо, разве мир станет менее сломленным? Ты веришь, что сражаешься с тираном, но ненависть, это тиран внутри тебя, без короны и без лица.

Челюсти Богояда плотно сомкнулись, а пальцы сжались в кулаки — Я сражаюсь, потому что нет другого выбора. Все восемнадцать лет. Если бы я хоть на один день из них прекратил, меня бы не было в живых. Знаешь ли ты, каково это, смотреть, как любовь всей твоей жизни истекает кровью?

— Я знаю, каково это, потерять всё. И всё же, я не сжёг мир дотла, чтобы унять свою боль. Твоя ярость не вернёт их.

— Избавь меня от пустых проповедей, — Богояд резко встал, его голос холоден и резок. Я подошёл к тебе не за мудростью с загадками, а из благодарной вежливости. Спасибо сказать, а ты ещё и недоволен.

— И что будет, когда вы победите, мой благодарный друг? Остановится ли когда-нибудь кровь? Или вы станете следующим тираном, держащим штурвал в своих руках, сокрушая тех, кто слабее?

— До чего же ты противный старик. Я не собираюсь занимать трон. Мне нужна его голова, а не власть или деньги.

Мируар самодовольно усмехнулся, словно охотник, поймавший дичь в расставленные сети, — Иными словами, ты хочешь отведать собственного коня, при этом восседая на нём же вскачь.

— Ты сумасшедший? У меня нет никакого желания играть в твои игры, — начал выходить из себя Богояд.

Мируар засмеялся, явно довольный своей метафорой и раздражением Богояда, — Ты собираешься убить короля, но при этом даже не задумываешься о том, что тогда будет с королевством. Потому что тебе всё равно. Тобой движет не жажда справедливости, а обида. К чему тогда эти высокопарные речи про деспотизм и свободу? Ты не собираешься никого освобождать. Так ты пытаешься оправдать свои эгоистические помыслы, но перед кем? Думается мне, что перед самим собой. Ты боишься признаться себе, что ты не лучше его.

— Не смей сравнивать меня с этим монстром! — взорвался Богояд, вплотную поднеся свой указательный палец к лицу Мируара.

— Почему бы и нет? — ровно ответил Мируар. — Ты говоришь об убийстве из мести, как будто это единственный выход. Убийстве, о трагичных последствиях которого не задумываешься. Ты считаешь себя праведным, но скажи мне, когда твой меч опускается, он спрашивает, заслуживает ли горло под ним смерти?

Дыхание Богояда становится резче, а кулаки начинают дрожать, — Пока я тут болтаю с тобой, люди умирают! Невинные — люди, которые не должны сражаться за себя! Ты хочешь, чтобы я бросил их; подвёл тех, кто увидел во мне надежду?

— Я хочу, чтобы ты помнил, что каждая отнятая тобой жизнь отрезает часть твоей собственной души. Ты веришь, что жестокость короля оправдывает твою собственную. Это не так.

— Да не бывает победы без крови, глупый ты простак! Или мы, или нас. Или мне как ты, спрятаться в глуши от мира, пока он горит? Хватит нести вздор! Ты говоришь, что знаешь тяжесть моего бремени, но если бы ты действительно мог его ощутить, оно раздавило бы тебя, как муравья солдатский сапог! Человеку непосильно вынести то, что вынес я. Тем более, такому наивному чудаку.

— Человеку? Теперь я вижу, кем ты себя возомнил, — снисходительно мягко ответил Мируар на агрессивный тон Богояда. — Но скажи мне, после смерти короля, кто будет хоронить тебя самого?

Между ними повисла густая, хрупкая тишина. На мгновение заговорил только огонь, тихо потрескивая в темноте. Наблюдал за ним, глаза Мируара были полны чего-то более глубокого, чем жалость, скорби, слишком старой для слов. Богояд стоял, словно натянутый клинок, его гнев - щит против правды, с которой он не желал сталкиваться.

— Если я и умру, то с мечом в руке, а не в цепях, как ты.

Когда Богояд вышел из укрытия хижины, на его лице и руках были следы крови. Он омыл руки в чистом снегу, смывая с них пятна конфликта, а его стальной взгляд окинул решительные лица его последователей. Он снова сел на коня, и его голос, лишённый эмоций, но полный вдохновения, пронёсся над завывающими ветрами.

— Вперёд, — Богояд окинул решительным взглядом свою преданную армию, глаза которой были полны непоколебимой верности. Отзвуки копыт гулко разносились по ветреному ландшафту, когда армия возобновила свой неуклонный марш.

Королевство Тафос, 36:5 год, месяц голубя.

Прислонившись спиной к шершавой коре дерева, Богояд следил глазами за удаляющейся фигурой Мируара, чьи напутственные слова застыли в воздухе, словно шёпот из забытых царств древних преданий. Время, казалось, замедлило свой ход, пока Богояд погружался в глубины своих мыслей, пытаясь осознать весь тот внезапный поток сознания, что вывалил на него старик.

Почувствовав, как веки его тяжелеют, а мысли уплывают, он погрузился в глубокую дрёму, не замечая ни хода времени, ни смены времён года. Во сне ему снилась другая жизнь, та, которую у него отнял Хусгод, а может быть, он сам отнял её у себя.

Ему снилось, что он снова молод и красив, на его голове золотая корона, а на плечах пурпурная мантия. Он восседал на троне из слоновой кости и чёрного дерева, инкрустированном жемчугом и рубинами, в центре великолепного зала. Стены были покрыты гобеленами с изображением сцен его славных деяний и побед, пол был вымощен мраморными и ониксовыми плитками. Потолок был высоким и сводчатым, его поддерживали колонны из алебастра и яшмы. Большие арочные окна пропускали тёплый солнечный свет, который отбрасывал разноцветные тени на витражи.

Рядом с ним сидела Ведафорея, точно такая, какой он её помнил все эти годы. Её прямые длинные волосы были чернее ночи, а глаза и губы - краснее молодой крови. На ней было платье из шёлка и кружев, расшитое цветами и бабочками, и ожерелье из бриллиантов и сапфиров. На руках она держала их дочь Нокту, прелестное дитя с изумрудными глазами. На ней было платье из атласа и бархата, украшенное лентами и бантами, и диадема из изумрудов и жемчуга. Они смотрели на него с любовью и восхищением, словно он был самым лучшим, что когда-либо случалось с ними.

Вокруг них стояли верные слуги, готовые исполнить любое их желание. Одни из них несли подносы с экзотическими фруктами из дальних стран - ганильскими чёрными бананами и белыми ананасами, ицемскими ленатами, гамирскими сухотынями.

Другие размахивали веерами из перьев рапохала - редкой птицы, обитающей только в самых высоких горах. Они создавали лёгкий ветерок, который охлаждал королеву и принцессу от дневного зноя.

Богояд с гордостью и удовлетворением смотрел на свои царские владения. Он чувствовал, что его сердце впервые за много лет бьётся спокойно и ровно. Он наконец-то добился всего, о чем мечтал: власти, богатства, славы, любви. Он победил всех врагов, покорил всех соперников, заручился поддержкой всех союзников. У него больше не было ни забот, ни страхов - только покой и радость. Он потянулся к горсти драгоценностей, лежавших на столе, словно это были простые камешки. Он пропустил их сквозь пальцы, как песчинки, ощущая их гладкость и вес. Он широко улыбнулся, хотя ему казалось, что он разучился улыбаться.

Медленно повернувшись, он снова посмотрел на Ведафорею и Нокту. Они всё ещё улыбались ему, но их улыбки казались ярче, чем прежде. Он заметил, что через витражное окно позади них на них упал луч солнечного света. Свет озарил их лица, словно ореол, и они стали еще прекраснее, чем были. От восхищения их красотой у Богояда на глаза навернулись слёзы. Он наклонился вперёд, чтобы нежно поцеловать их обеих в щеки. Но в этот момент что-то изменилось.

Погода за окном вдруг стала мрачной и бурной. Солнце было скрыто чёрными тучами, стремительно надвигавшимися на горизонт. Сильный ветер ворвался в открытые двери зала, заставив их с громким стуком захлопнуться. Богояд обернулся на шум, поражённый внезапной переменой. Когда он обернулся к Ведафорее, то увидел нечто ужасающее.

Её прекрасная кожа стремительно старела и морщилась на глазах. Она начала отслаиваться от лица, как старая маска, обнажая голый череп. Волосы выпали клочьями, глаза вылезли из глазниц, зубы рассыпались в пыль. Она была похожа на труп, гниющий уже много лет. Богояд в ужасе закричал и попытался вырвать Нокту из её рук. Но было уже поздно. Скелет Ведафореи рухнул грудой костей, придавив Нокту своим весом.

Богояду удалось вызволить Нокту из остатков, но она не осталась невредимой. Она была вся в крови и синяках, одежда порвана и испачкана. Она смотрела на него ненавидящим взглядом, маленькие зелёные глаза горели злобой. Она открыла рот, чтобы заговорить, но голос у неё был не детский. Это был голос молодой девушки.

— Ты даже не попытался.

Она обхватила его за шею и крепко сжала. Она оказалась сильнее, чем можно было ожидать, сильнее взрослого человека. Богояд задыхался, пытаясь вырваться из её хватки. Он почувствовал, что его зрение затуманивается, а сознание исчезает.

Очнулся он от толчка, обливаясь холодным потом. Он понял, что всё это было очередным кошмаром, одним из ужасных снов, которые он давно уже видит каждую ночь.

Он пополз к ближайшему ручью, надеясь смыть с себя ужас. Он окунулся с головой в воду и стал жадно пить её. Подняв голову, он посмотрел на своё отражение в воде. Он хотел увидеть молодого и красивого себя из сна, но увидел лишь усталого, уже явно стареющего мужика, измождённого не столько месячным голодом, сколько жизнью. Он видел свои седые волосы, морщинистую кожу, запавшие глаза. Он видел свои шрамы, раны, синяки. Он видел свою вину, своё сожаление, свою печаль. Он ненавидел то, что видел. И он ненавидел себя и этот мир.

В порыве ярости он ударил кулаком по своему отражению в воде, словно хотел разбить его вдребезги, как зеркало. Но вода лишь покрылась рябью, а затем вернулась в спокойное состояние и снова показала ему его лицо. Богояд застонал от отчаяния и вновь погрузил голову в воду.

Королевство Крид, 36:6 год, месяц медведя.

Солнце опустило свою огненную голову под острые зубцы гор, отбрасывая длинные тени, которые тянулись, как костлявые пальцы, через наспех возведённые баррикады, задушившие некогда спокойные улицы приграничной деревни. Дым, густой и едкий, клубился к небу от тлеющих факелов, окрашивая багровые оттенки сумерек полосами маслянисто-черного цвета. Богояд, с обветренным лицом, испещрённым чертами человека, закалённого невзгодами, стоял на вершине захваченной сторожевой башни, осматривая долину в поисках каких-либо признаков приближающейся королевской армии.

Его потрёпанный долгой дорогой отряд повстанцев из трёхсот человек обрушился на деревню, как бурный шквал; отряд недовольных крестьян, объединившихся под знаменем неповиновения железному правлению короля Хусгода. Их победа была быстрой и бескровной, оставив жителей деревни в недоумении и облегчив казну местного сборщика налогов.

Однако их триумф был недолгим, ведь одинокий всадник вырвался из лап мятежников, неся весть об их восстании в золочёные залы Королевства Крид.

Богояд спустился со сторожевой башни, его потёртые ботинки глухо отдавались эхом по потёртой деревянной лестнице. Воздух наполнился рёвом его людей, какофонией стуков молотков, рытья и выкриков приказов. Он пробирался через лабиринт наспех возведённых баррикад, его путь представлял собой слалом между грудами пиломатериалов и заострёнными кольями. Воздух гудел от напряжения, нервной энергии, которая трещала под поверхностью бравады его людей.

Он добрался до бывшего дома губернатора, который теперь стал его временной штаб-квартирой. Внутри, залитый тёплым светом мерцающих свечей, ждал его соратник Бергер. Бергер, когда-то столп закона Королевства Крид, бывший начальник городской стражи; человек, чей стоицизм отражал непоколебимый камень крепостных стен, теперь нёс на своих плечах утомительный груз восстания. Он поднялся с мягкого украденного дивана, и его крупное мускулистое тело затмило роскошные подушки.

— Ты ведь знаешь, что вскоре они будут здесь. Вся королевская армия, две тысячи человек, — прогремел Бергер своим низким и тяжелым голосом, в каждом его слоге чувствовалась ответственность.

— Таков наш план, верно? — ехидно усмехнулся Богояд.

Но Бергер лишь серьёзно всмотрелся в лицо Богояда, словно пытаясь понять, безумен ли человек перед ним. Или, скорее, насколько он безумен.

— Боюсь, Богояд, что мы с тобой ведём разную борьбу. Мы боремся за. За свободу, за справедливость, за права. Ты борешься против. И боюсь, что против себя. Ты и сам знаешь. А вот чего ты не знаешь, что войска на нас ведёт не король. Тризей и Адум'а убиты, а сам Хусгод едва держится на ногах. Гонцы доложили, что обе армии возглавила его дочь и что поднятые нами города сдаются ей один за другим без всякого боя.

Проблеск удивления, мимолётный укол чего-то похожего на сожаление мелькнул на лице Богояда, столь же мимолётный, как струйка дыма в ветреный день. Он быстро подавил его, заместив громким смехом, который разнёсся по комнате, отскакивая от украденных гобеленов.

— Их возглавляет женщина? Какой воин будет прятаться под юбкой принцессы? — с выдавленной усмешкой произнёс Богояд.

Бергер замешкался, словно принимая решения, стоит ли говорить об этом, — Поговаривают… Ходят слухи… Что она ведьма. Околдовывает мужчин. Подчиняет, — слова Бергера были произнесены поистине смехотворно-опасливым тоном.

— О-о-о, я не сомневаюсь. Это наследуется по женской линии, — фальшивый смех Богояда отскакивал от стен, глухой и лишённый подлинного веселья.

Но Бергер остался невозмутим. В его взгляде, обычно наполненном твёрдой преданностью своему делу, теперь виднелось что-то другое, что-то похожее на страх. Вес их решения, серьёзность их бунта, казалось, давили на них обоих, наполняя украденную комнату тяжёлым молчанием, гораздо более красноречивым, чем любые слова.

Королевство Тафос, 36:1 год.

Принцесса Батодам стояла перед высоким позолоченным зеркалом в своих покоях, пока Сайзам на ней поправляла тонкими пальцами изящные кружева платья. Платье было нежного оттенка лаванды, вышитое серебряной нитью, которая мерцала, как лунный свет на воде. Её безупречно-чёрные волосы, расчёсанные до тонкого блеска, струились свободными волнами по спине, увенчанные тонкой диадемой — скромной по королевским меркам, но всё же достаточной, чтобы отметить её как единственную дочь короля Хусгода. В её глазах было яркое предвкушение, когда Сайзам застёгивала жемчужный браслет на её запястье, звон застежки слабо разносился эхом в тихой комнате. Уж сегодня-то, несомненно, придёт Долия.

Прошло несколько недель с тех пор, как король, после долгих мольб и слёзных всплесков, наконец смягчился, позволив Батодам подружиться с девицей из трущоб. Конечно, при одном условии: их встречи будут ограничены стенами дворца. Никаких прогулок по городу. Никаких игр с уличными сорванцами. Король Хусгод был твёрд в этом вопросе. И хотя Батодам не нравились его правила, она считала чудом, что он вообще позволил Долии приходить.

Однако место напротив неё за маленьким чайным столиком оставалось пустым.

Часы на мраморной каминной полке тикали ровно, звук был таким же резким, как и её растущая тревога. Три дня. Три дня без признаков Долии - никаких записок, никаких торопливых шагов по длинному коридору, никакого до неприличия громкого смеха и непривычной для дворца брани, звенящих о холодный камень. Сначала Батодам утешала себя предположением отца, что, возможно, Долия заболела. Это было достаточно правдоподобно; в трущобах ведь наверняка сквозняки и полно крыс. Но с течением дней заверения короля становились всё тоньше.

— Она дитя улицы, — сказал он вчера и его голос тяжёлый был полон безразличия. — Как ты думаешь, такая девушка предпочтет чайные церемонии и вежливые разговоры своим диким сородичам? Несомненно, ты ей просто наскучила.

Конечно же, Батодам ни капли не верила этим словам. Долия обещала, обещала вернуться, обещала быть её другом. Что-то было не так, Батодам могла сказать это наверняка.

Когда сумерки опустились на королевство, принцесса стояла у окна, наблюдая, как последние розовые и оранжевые полоски исчезают с неба. Внизу простирался широкий двор дворца - стражники патрулировали ворота с мерцающими факелами. Ещё дальше раскинулся город, запутавшийся в переулках и тенистых закоулках. Вот где была Долия. Вот куда ей нужно было идти.

Когда колокола прозвонили полночь и во дворце стало тихо, Батодам выскользнула из своих покоев так же, как делала это раньше - достаточно раз, чтобы знать, какие камни на внешней стене имеют самые глубокие бороздки для сцепления и за какими кустами лучше переждать патрулирующую стражу. Холодный ветер кусал её кожу, когда она спускалась вниз; её тонкие шёлковые туфельки искали опору на неровных выступах. Бросив последний взгляд на возвышающийся силуэт дворца, она бесшумно спустилась на землю и поспешила в ночную темь.

Трущобы, как всегда, пахли кислым элем, потом и гниением. Батодам плотнее закуталась в свой бархатный плащ, двигаясь по кривым улочкам. Фонари тускло висели на ржавых крюках, отбрасывая длинные, жуткие тени на рушащиеся стены. Здесь город казался диким и живым - совсем не похожим на стерильную тишину дворца. Вот крыса пробежала мимо её ноги, вот пьяницу вынесли из таверны двое крупных мужчин, оставив его лежать на земле, а где-то заскулил ребёнок.

На узкой улочке возле рыночных прилавков она заметила компанию сорванцов, чьи глаза блестели в темноте.

— Долия, — сказала она, шагнув в направлении мальчишек. — Вы знаете Долию?

Мальчики обменялись взглядами. Один из них, жилистый подросток со спутанными волосами, ухмыльнулся, обнажив полный рот кривых зубов.

— Да кто ж её не знает, — сказал он. — В последнее время возомнила себя королевой, не меньше. Сладости раздаёт направо и налево. Монетами разбрасывается. И откуда столько?

— Да ясно откуда, — прервал его другой мальчик. — Куртизанкой заделалась, как её мать. Даже к королю ходит, я своими глазами видел!

Сердце Батодам забилось быстрее, сбросив груз повисшего вопроса. — Где я могу её найти?

Мальчишки указали на обветшалый переулок, который извивался, как змея, через лабиринт лачуг. Не колеблясь, она последовала их указаниям, её шаги слабо отдавались эхом по разбитым камням.

Воздух становился гуще по мере углубления улочки. Дыхание Батодам застыло на губах, а мерцающий свет фонарей становился всё реже. Она свернула за угол в узкий тупик, и до её слуха донесся запах гнили и мокрого дерева.

Двое мужчин с мрачными лицами появились из тени. Один был широкий, но не столько широкоплечий, сколько просто полный; другой, наоборот, был чрезмерно худой, но очень высокий. Их грубая одежда была грязной, а глаза светились голодом, от которого у Батодам скрутило живот.

— Посмотрите, что у нас тут, — протянул один из них, его ощущался так же неприятно, как на гравий под колёсами кареты. — Что за ожившая куколка в чудесном платьице?

— Я… у меня ничего нет для тебя, уходи, — пробормотала она, хотя и знала. Хоть и с ужасом осознавала, что один её плащ, если его продать, принесёт больше, чем эти люди увидят за год.

— О, мы это рассудим, — сказал другой мужчина, приближаясь. Его пальцы дёрнулись на рукояти ножа, но когда он приблизился, его взгляд привлекло в Батодам нечто большее, чем дорогая одежда. Батодам замерла, когда воздух стал тяжёлым от невыразимого намерения.

— Пожалуйста… Возьмите деньги…, — взмолила Батодам.

Толстый мужчина дотронулся до волос Батодам и Она закричала - пронзительный, панический звук, пронзил тишину, - но грубым движением мужчины сжали её руки, прижав к стене. Её сердце бешено стучало, пока она боролась, а слёзы всё больше затуманивали её зрение.

— Тише, — прорычал высокий мужчина, зажав ей рот рукой. Он уже поднёс нож к застёжке на её платья, собираясь было сорвать её, но где-то неподалёку распахнулась дверь.

— Эй! А ну пошли вон отсюда, ребёнку спать мешаете!

В свете изогнутого дверного проёма стояла недовольная женщина внушительной фигуры, чьи толстые руки больше напоминали свиные окорока, в одном из которых она сжимала большую чугунную сковороду.

— Я сейчас раскрою вам черепа, вы, грязные псы!

Мужчины переглянулись и, не говоря ни слова, убежали прочь.

Батодам дрожа рухнула на стену, её дыхание прерывисто рыдало. Женщина опустилась на колени рядом с ней, бормоча какие-то проклятия себе под нос.

— Вот суки, — выплюнула она. — Они не сделали с тобой ничего плохого?

Батодам едва могла говорить, но выдавила из себя: — Спасибо… Я… Спасибо… Вам.

Женщина недовольно фыркнула, отряхивая руки о фартук. — О чём ты только думаешь, ходя по таким местам, такая вымытая. Домой иди быстро, а то чего хуже случится.

Всхлипывающая Батодам поплелась обратно к дороге на дрожащих и подкашивающихся ногах. Ей уже ничего не хотелось, кроме как вернуться во дворец и зарыться под одеяло. Но завернув за следующий угол, она вдруг увидела знакомый силуэт.

Навстречу ей шла Доли, с тяжёлым мешком, до краёв наполненным сладостями, свисающим с её руки. Радость на её лице вмиг улетучилась, как только она увидела Батодам.

В мгновении ни одна из девушек не произнесла ни слова. Вид улыбающейся и беззаботной Долии пробудил в Батодам что-то холодное и острое, а не ожидаемую радость. Казалось, мир сжался до этой единственной, мучительной тишины.

— Что случилось? — наконец разнёсся скромный от чувства вины голос Долии.

— Вижу, у тебя всё хорошо, — сказала Батодам, пытаясь не выдать ту дрожь, что всё ещё сковывала её тело. — Просто хотела убедиться, что ты не забыла дорогу ко мне.

Долия неловко передвинула мешок в руках, его вес внезапно стал неудобным. — Я собиралась прийти, — поспешила оправдаться она. — Я хотела. Просто… твой отец, — она остановилась, проглотив слова.

— Что? — медленно шагнула вперёд Батодам, её сердце теперь колотилось совсем по другой причине.

Долия вздрогнула, как будто она уже видела, как правда обрывает последнюю нить между ними. На мгновение она попыталась сдержаться, но чувство вины слишком яростно прожигало её изнутри. Она выронила из рук мешок и её плечи поникли.

— Он дал мне деньги, — глухо призналась она. — Много денег. Если я перестану с тобой видеться. И…

— Не продолжай, — холодно отрезала Батодам.

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц волка.

Просторная комната королевских покоев была тяжела от запаха горьких трав и догорающих углей. Тени цеплялись за высокий сводчатый потолок, будто сама комната отшатнулась от наблюдения за медленным угасанием короля. Немощное тело Хусгода утопало в широкой кровати, хрупкий остаток сильного человека, которым он когда-то был. Его кожа, когда-то бронзовая и упругая, висела желтоватой тряпкой на костях, как будто его плоть слишком устала, чтобы держаться. Каждый вздох сотрясал его грудь, словно сам воздух больше не желал задерживаться в нём.

Батодам опустилась на колени у его кровати, её пальцы переплелись с его пальцами, хотя его рука была пугающе холодной по сравнению с её теплом. Мерцающий свет камина отбрасывал полосы золота на её лицо, но ни один мягкий проблеск не коснулся её выражения.

Даже в свободном поддоспешнике она оставалась утончённо-женственной, и при этом была не того сорта женственности, что легко сломать горем или напугать войной. Но сейчас, когда она наблюдала, как жизнь её отца ускользает из-под её пальцев, ей было сложно держаться.

Слова Хусгода выходили медленно, тяжёлые и густые, словно ему приходилось вытаскивать их из самой глубокой части своей души.

— Батодам, — обратился он надтреснутым и хриплым голосом, — Ты должна выслушать меня, осталось мало времени.

— Я здесь, отец, — её голос грозил надломиться. Она крепче сжала его руку, как если бы это могло удержать его на этом свете.

— Теперь это не остановить, Батодам. Я подвёл тебя, — прошептал Хусгод и его лицо сморщилось под тяжестью этой правды. — Это я во всём виноват.

— Нет! — яростно запротестовала Батодам, тряхнув головой из стороны в сторону. — Нет, папа. Ты единственный, кто защищал меня, всю мою жизнь. Это я не слушала тебя, не верила. Не понимала, что даже твоя ложь была ради меня самой.

Слёзы навернулись на затухающие глаза Хусгода, но у него не осталось сил, чтобы пролить их. Его взгляд скользнул вниз, к изгибу живота Батодам, круглому под несколькими слоями ватина. Его нерождённый внук, символ будущего, которого он не увидит.

Его следующий вдох был неглубоким, затем ещё более коротким. Когда он снова выдохнул, его сердце замерло.

Рука Батодам ещё долгие минуты сжимала остывающую руку Хусгода, подобно тому, как солдат держится за свой щит в самый тёмный час. Позади неё раздался слабый шорох обуви о мраморный пол.

— Моя госпожа? — раздался тихий и нерешительный голос Сайзам, чья смуглая кожа теперь ярко контрастировала с побледневшим лицом. — Мне… созвать совет? Я могла бы сказать им, если вам сейчас тяжело…

Батодам медленно поднялась с колен, с трудом выпрямляясь во весь рост. Ребёнок внутри неё казался пушинкой в сравнении с тяжесть короны её отца, тяжесть всего королевства, что незримо легла на её плечи.

— Нет, — резко и непреклонно сказала Батодам. — За пределами этой комнаты никто не должен узнать о его смерти. Пока я не скажу, — она сделала отчётливый акцент на слове "я".

— Но госпожа…, — в замешательстве прошептала Сайзам.

В тени у дверей покоев шевельнулась тяжёлая фигура генерала Хужада, в полированных доспехах которого отражался слабый отблеск огня камина. Его лицо было суровым и непроницаемым, как высеченный камень, но голос был пронизан усталостью.

— А война? — спросил он.

— Война только начинается, — Батодам повернулась к нему лицом, её руки были тверды, несмотря на дрожь, которая намеревалась проникнуть в её кости.

— Да здравствует королева, — неуверенно тихо «прокричал» генерал Хужад, переглянувшись с Сайзам.

В комнате снова воцарилась тишина.

Глава 6: Эсхатос.

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц ягнёнка.

Далёкий грохот марширующих ног прокатился по равнине, звук отягощённый финальностью событий. Армия повстанцев, бурлящая волна стали и кожи, хлынула к стенам замка под знаменами цвета запёкшейся крови. Во главе этого отряда ехал Богояд - стройный, высокий, его чёрный плащ волочился за ним, как тень. Рядом с ним, не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, был Бергер - коренастый и мрачный, рука Бергера покоилась на рукояти тяжёлой секиры, каждый мускул в его теле был натянут, как тетива.

Впереди выстроилась королевская армия - непреклонная стена из полированных доспехов и оскаленных пик. Генерал Хужад ехал вдоль передних рядов, его покрытое шрамами лицо было бесстрастным под тяжестью золотого шлема. Лучники стояли, как статуи, вдоль парапетов, их луки были натянуты, стрелы наготове. Сам воздух казался густым, пропитанным горьким запахом нефти и холодным обещанием кровопролития.

Ни одна из сторон не дрогнула. Ни одна из сторон не произнесла ни слова. Мирного исхода быть не могло - не после стольких жертв и преступлений.

Тогда, с грохотом распугавшем птиц в радиусе километра, распахнулись исполинские двойные ворота замка. Скрип железных петель прорезал тишину, словно гром посреди ясного дня. Из затенённой пасти замка появилась фигура верхом на блестяще-чёрном коне. Поначалу она казалась каким-то видением - слишком ярким, слишком царственным, чтобы быть чем-то смертным. Батодам выехала вперёд, облаченная во всё великолепие королевских доспехов своего отца - покрытых черной эмалью и отделанных золотом, её нагрудник был отполирован до зеркального блеска. Ещё недавно округлый беременный живот теперь был вновь плоским. Длинная пурпурная накидка, вышитая символом голубой розы, ниспадала на её спину, задевая пыль, когда её лошадь ступила наружу. На мгновение поле битвы затаило дыхание.

Одним движением руки Батодам подала команду обоим сторонам - не произнесённую, но услышанную.

Обе армии колебались, какая-то скрытая нить удерживала их на месте. Затем, словно движимые какой-то невидимой силой, повстанческие войска расступились, образовав для Батодам коридор прямо к Богояду.

Батодам подгоняла лошадь вперёд легким движением колен, серебряные пластины её поножей отражали ослепительный свет, пока она продвигалась вперёд по живому коридору. На её бесстрашном лице не было шлема, величественное выражение оставалось непроницаемой маской, но в зелёных глазах ярко горело опасное пламя.

Бергер не в шутку напрягся. — Ещё одна сумасшедшая, — прорычал он сжимая кулак. — Где Хусгод?

Богояд молчал. Его губы сжались в тонкую, жёсткую линию, пока он смотрел, как она приближается. Батодам спешилась с плавной грацией, её бронированные сапоги мягко коснулись земли. Подол её плаща развевался позади неё, когда она преодолела последнее расстояние между ними.

Рука Бергера метнулась к секире. — Один удар, и всё кончено!, — прошипел он.

Рука Богояда взметнулась, словно лезвие, и ударила Бергера в грудь, удерживая его. — Нет!, — сказал он низким и угрожающим голосом.

— Что ты делаешь? — выплюнул Бергер. — Она…

— Ты не тронешь её. — на кратчайший миг их взгляды сцепились, полыхнув напряжением. Пальцы Бергера сжались в кулаки, но он не двинулся с места.

К тому времени Батодам уже стояла перед ними. Богояд собирался заговорить, но прежде, чем слова успели сорваться с его губ, ладонь Батодам уже была на его щеке. Прохладные, мягкие пальцы прочертили линию вдоль его челюсти, слегка приподняв её. Пользуясь обескураживающим положением, она втянула его в поцелуй.

Её губы были холодными против его губ, невозможно мягкими, и её вкус - след вина и чего-то более насыщенного - как мощный удар по его чувствам. На одну долю секунды его разум взбунтовался. Он не должен желать этого. Всё это было в высшей мере неправильно. Но им управляло что-то более древнее и сильное, нежели разум - что-то неоспоримое - что шевелилось глубоко в его подсознании. Её губы, её поцелуй, казались ему до боли знакомыми. Не в его силах было отстраниться.

Поцелуй стал глубже, медленнее и неумолимее. Её рот был собственническим, как будто она собиралась поглотить его целиком. Всё, что оставалось в нём, таяло под нараставшим между ними жаром. Его рука в перчатке поднялась, коснувшись изгиба её талии, притягивая её ближе.

Наблюдавший за происходящим Бергер, был в шаге того, чтобы его стошнило. Поцелуй становился смелее. Откровеннее. До той неприличной степени, что это вызвал волну негодования в собравшихся армиях.

Когда Богояд всецело оказался в подчинении Батодам, она ловко достала языком с внутренней стороны своей щеки восковый шарик, что был заблаговременно там прилеплен, и раскусила его, выплюнув хлынувшую из него горькую жидкость прямо в глотку Богояда.

Батодам прервала поцелуй глубоким, дрожащим вздохом, отступив назад, как будто ничего не произошло.

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц совы.

Воздух в дворцовом саду был пропитан ароматом цветов саркококки — густым, ванильным и почти приторным под тёплым прессом полуденного солнца. Батодам сидела под арочной решеткой, по которой беспокойными клубками карабкался голоцветковый жасмин, сплетая природный жёлто-зелёный калим. Серебряный подол её платья касался гравийной дорожки, когда она наклонилась вперёд, сцепив пальцы под подбородком и нахмурив брови в раздумье:

«Богояд скоро будет здесь, через несколько недель, возможно, даже дней, если отчёты правдивы» — Но Батодам не намеревалась встречать повстанцев сталью. Нет, она готовила свою речь, подыскивала правильные обороты и интонации. Слова, если их правильно отточить, могут острее любого меча. Она в это верила. Нет, она знала, что можно обойтись без кровопролития. Её речь должна бить точно в сердце. Не мольбой, не гордой - убедительной. Она перебирала в уме фразы, подобно ювелиру, рассматривающему драгоценные камни, взвешивающему их грани и блеск. Правильные слова могли обратить армию Богояда против него самого. Неправильные могли погубить оба королевства.

От размышлений её отвлек слабый шорох. Вдоль края сада с неторопливой грацией человека, привыкшего к тому, что на него не обращают внимания, шёл садовник. Это был худощавый, сутулый мужчина, с загорелым от многолетнего пребывания на солнце лицом, и он нёс в руках медную лейку, вспышками отражавшую свет, когда он склонялся над клумбами.

Внимание Батодам сосредоточилось на садовнике, когда он дошёл до теплицы с аконитом, предварительно надев перчатки, чтобы обезопасить себя. Этот простой жест направил бурный поток её мыслей в совсем другом направлении.

Долгое время она ничего не говорила, только смотрела, как кожаные перчатки на руках садовника тихонько поскрипывают, пока он мастерски справлялся с веточками опасных растений. Тёмная идея начала обретать форму в её светлой голове.

Батодам откинулась на скамейку, позволив мыслям вернуться в затенённые коридоры детства. Она вспомнила долгие, шаловливые дни, когда они с Адум'а придумывали всевозможные игры. Одна из них особенно пришла ей на ум: как они катали полые шарики из воска, гладкие, как яичная скорлупа, наполняли их водой, и бросали из окон её комнаты. Некоторые из них безвредно разбивались у ног проходящих мимо придворных, а за другие, особенно за те, что Адум'а наполнил не совсем водой, они потом вместе получали по шее от Хусгода.

Батодам поднялась со скамьи, шурша шёлком, её план уже был утверждён. — Подойдите сюда, — окликнула она садовника тихим, но властным голосом. Мужчина напрягся, настороженно переглянувшись. — Принесите мне несколько корней аконита. Аккуратней, пожалуйста.

Садовник на мгновение заколебался, прежде чем кивнуть и встать на колени у клумбы. Вернувшись, он протянул ей тряпичный свёрток с сочащимися корешками. Батодам взяла его без дальнейших объяснений и направилась в сторону прохладных каменных коридоров дворца.

Когда она вошла, на кухне было тихо, затенённо и прохладно, с стойким остаточным запахом жареного мяса и хлеба с пряностями. Слуги разошлись по своим делам, оставив длинные деревянные столы пустыми. — «Превосходно» — Она развернула свёрток с корнями на разделочной доске, их узловатые, бледные формы лежали безжизненно на белой ткани, что всё больше пропитывалась чёрными выделениями.

Батодам потянулась к тяжёлой мраморной ступке с пестиком, стоявшим рядом с баночками со специями, и начала измельчать корни в кашеобразную массу. Едкий горько-землистый аромат разлился в воздухе, слабый, но контрастирующий на фоне сладких нот розмарина и тимьяна. Удовлетворившись полученной консистенцией, Батодам плеснула в смесь немного вина, помешивая, пока жидкость не потемнела до густого, грязно-коричневого цвета.

Следующий шаг требовал терпения. Она переложила смесь в самую маленькую медную кастрюлю и поставила её на слабый огонь, наблюдая, как она начала кипеть и уменьшаться в объеме. Батодам повторила процесс трижды - кипячение, охлаждение, концентрация - пока не остался блестящий, горько-сладкий и чрезвычайно смертоносный сироп.

С полки поодаль очага Батодам достала кубик бледно-золотистого пчелиного воска. Она держала его над мерцающим пламенем свечи, пока воск не смягчился и его края не стали податливыми под прикосновением пальцев. Тыльной стороной деревянной ложки она размазала расплавленный воск в тонкий, нежный диск.

Её движения оставались уверенными, натренированными годами куртуазного воспитания, затем она обратила внимание на заготовленную тушку куропатки, свисающую со стропил. Она отщипнула одно перо, подрезав его маленьким ножичком, так, чтобы получилась узкая полая трубочка. Этакая импровизированная пипетка. Осторожно опустив перо в экстракт аконита, она втянула внутрь несколько драгоценных капель.

С той же щепетильностью, с которой она запечатывала письма, Батодам дала каплям яда упасть на восковой диск. Когда жидкость скопилась в центре, Батодам сложила воск пополам, защемив края промасленными пальцами, чтобы не оставить протечек. Она поднесла своё творение к свету, любуясь проделанной работой. Почти идеальная сфера, размером с три горошины.

Теперь оставалось только ждать.

Королевство Тафос, 36:6 год, месяц ягнёнка.

Первым признаком того, что что-то не так, стала резкая, металлическое горечь, распустившаяся на языке Богояда, словно он прикусил пропитанное ядом острие кинжала. Что-то было глубоко неправильно. Его тело ощутило это раньше, чем разум. Он отшатнулся назад, как будто сама земля стала предательской под его сапогами. Его губы - всё ещё влажные от воспоминания о её поцелуе - начали бледнеть, становясь тёмными, голубовато-серыми. Холодное, ползущее онемение распространилось от его губ вниз по горлу, замораживая внутренности. На мгновение мир покачнулся, как во сне. Из горла вырвался сдавленный звук. Ни слова. Даже проклятия. Просто хриплый, отчаянный рёв.

Затем рваное, жгучее ощущение, словно тысяча игл пронзила его вены, пронеслось по его груди. Его сердце яростно билось о рёбра, хаотично, без ритма. Дыхание застряло в лёгких, стало поверхностным и резким, как будто невидимые руки обхватывали его рёбра железными ремнями и туго затягивали.

Его зрение размылось, цвета слились в корявые, маслянистые пятна. Звуки приглушились до далёкого гудения под рваным грохотом его сердцебиения. Его разум разрывался в амбивалентном желании жить и немедленно прекратить свои мучения - «l'appel du vide» - моменте, когда инстинкт выживания сталкивается с необратимостью смерти. Он пытался двигаться, говорить, но его конечности больше ему не подчинялись. Пальцы на руках и ногах неконтролируемо сжались.

Созерцающий данный макабр Бергер был парализован застигшим врасплох чувством ужаса. На его глазах харизматичный лидер восстания превратился в конвульсивную развалину за считанные секунды.

— Богояд? — дрогнул голос Бергера.

Задыхаясь, хрипя, дыхание Богояда обратилось во влажное, удушливое бульканье. Розоватая пена выступила на уголках его рта. Его рука метнулась к своему горлу, отчаянно вцепившись в него, как будто он мог вырвать яд из себя. Но было слишком поздно.

Его ноги подкосились. Он рухнул на землю, как марионетка, у которой перерезали нити, приземлившись кучей - конечности согнулись под неестественными углами. Последняя дрожь пробежала по его телу, слабая, едва наблюдаемая дрожь, прежде чем он замер. Его рот слегка приоткрылся. Его когда-то сверкающие умом глаза уставились в небо, пустые и остекленевшие. Мёртв.

Некоторое время никто не двигался, затаив дыхание. Затем Бергер, с обесцвеченным лицом, отшатнулся назад, его ботинки скользнули по траве и он упал на усест. Дрожащей рукой он обвиняюще указал пальцем на Батодам.

— Ведьма! — слово Бергера вырвалось хрипло, полувыплюнуто, полуподавленно.

Волна страха пронеслась по рядам мятежников. Некоторые отпрянули, зажмурив глаза, словно прогоняя видение. Другие уставились на Батодам широко раскрытыми, поражёнными глазами. Слово передавалось из уст в уста, набирая силу, пока не превратилось в скандирование, поднимающееся в воздух, как дым.

— Ведьма! — Ведьма!! — Ведьма!!!

Широкая улыбка медленно расползлась по лицу Батодам. Она находила эту ситуацию предельно забавной и решила подыграть охваченной страхом публике. Словно охваченная каким-то безумием, Батодам начала оборачиваться вокруг себя с медленно нарастающей скоростью. Тяжелые складки её пурпурного плаща развевались вокруг неё, когда она кружилась, её звонкий, зловещий смех разносился по округе.

— Держите её, — закричал Бергер. Другой испуганный голос вторил, — Она убьёт нас!

Слабое головокружение, сначала мягкое, как покачивание корабля на спокойной воде, охватило Батодам. Затем, без предупреждения, оно обострилось. Мир резко накренился. Ноги ослабли под ней. Зрение поплыло. А потом земля поднялась ей навстречу.

Открыв глаза, она обнаружила себя на руках Бергера. Он нёс её через бушующую толпу. Она почти не ощущала тяжести своего тела и давления окружающих её бунтовщиков, пока их голоса не начали пробиваться сквозь туман, окутавший её разум.

— Ведьма! — Ведьма!! — Ведьма!!!

Один из этих голосов был ей хорошо знаком. Она безошибочно узнала голос белокурой девушки, не смотря на то, что последний раз слышала его пять лет назад.

Необъяснимая тяжесть вновь легла на её веки. Глаза невольно сомкнулись, увлекая её обратно во мрак маленькой смерти.

Батодам проснулась от жгучего прикосновения железа. Влажный воздух облепил её, как вторая кожа, тяжёлый от запаха сырости и чего-то старого - чего-то гнилого. Её голова неистово раскалывалась, глубокая боль пульсировала за глазами и отдавалась эхом по позвоночнику. Она пошевелилась, вялая и дезориентированная, когда вес её конечностей дал ясно понять, что она больше не свободна. Толстые цепи, неподатливые и такие же холодные, как камень под ней - сковывали её запястья и лодыжки. Каждое звено кандалов было достаточно тяжелым, чтобы затруднять даже малейшее движение. Ободранная кожа под ними горела, металл уже протёр нежную плоть.

В подземелье было темно, как в могиле, если не считать бледной нити света, слабо просачивавшейся из окошка у самого потолка. Где-то по близости капала вода - медленный, глухой ритм, отмечавший течение времени. Сложно было сказать, как долго она там находилась. Часы? Дни? Во рту у неё пересохло, а губы потрескались. Она стиснула челюсти, чтобы подавить дрожь, подступающую к горлу.

Звук прорезал густую тишину - стон ржавых петель. Батодам замерла. Шаги, мягкие и осторожные, спускались по узкой каменной лестнице. Батодам вытянула шею в сторону звука, а когда фигура появилась из тени, искра облегчения затрепетала в её груди.

— Сайзам, — прошептала Батодам, её хрупкий голос надломился. Несмотря на запустение, окружавшее её, Батодам приветливо улыбнулась.

Осунувшееся лицо горничной блестело от капель пота. Длинная коса, обычно аккуратно заплетённая, свободно свисала, растрепавшись по её плечу.

— Моя госпожа! — Голос Сайзам перешёл на непроизвольное вибрато, когда она опустилась на колени рядом с Батодам. Её пальцы дрожали, когда она поставила между ними деревянный поднос, на котором, как бледная грязь, дрожала миска с жидкой кашей - зрелище настолько скромное, что вызвало бы смех у обоих девушек, если бы не обстоятельства. — Я… я сожалею… Мне так жаль… — запинаясь, пробормотала Сайзам, её слова спотыкались друг с друга. — Я бы хотела принести вам что-то получше. Но он… он сказал… — Её дыхание сбилось, и она нервно оглянулась через плечо, как будто сам Бергер мог материализоваться из тени.

Батодам не обращала внимания на еду. Её желудок слишком сильно скрутило, чтобы она могла есть, и, кроме того, ей срочно нужно было поговорить с Сайзам.

— Сайзам, — резко сказала она, и девушка вздрогнула от настойчивости в её голосе. — Слушай внимательно. Тебе нужно…

Широко раскрытые глаза Сайзам остановились на лице её госпожи, краска сошла с её щек. Она наклонилась ближе, не задавая вопросов, её ухо зависло над губами Батодам. Та что-то быстро прошептала, слишком тихо, чтобы стены могли уловить сказанное. Что бы она ни сказала, у Сайзам снова перехватило дыхание. Мгновением позже она выпрямилась, лицо её было бледным, но решительным.

— Я поняла вас, госпожа, — пробормотала Сайзам. — Я всё сделаю.

Она бросила быстрый взгляд в угол подземелья - взгляд, задержавшийся на массивной железной печи, встроенной в стену. Этой печью не пользовались уже много лет. Затем, не говоря больше ни слова, она взяла поднос и поспешила обратно вверх по лестнице, лязг двери эхом разнёсся по холодной темноте.

Батодам выдохнула и обессиленно облокотилась на стену, изнеможение глодало края её рассудка. Теперь всё зависило только от Сайзам.

Сон беспокойными волнами вновь охватывал Батодам. И вновь её разбудил скрип открывающейся двери. Её глаза резко распахнулись, тело окоченело от холода. На этот раз шаги были тяжёлыми и целеустремленными. На пороге стоял Бергер. Свет факела отбрасывал неровные тени на его покрытое шрамами лицо, и на мгновение его широкая фигура заполнила весь дверной проём.

Несмотря на свою физическую силу, было что-то в том, как он колебался находясь рядом с Батодам, - хищная настороженность, - что очень забавило Батодам.

— Боишься меня, здоровяк? — её голос, хотя и грубый, содержал в себе едва уловимый след насмешки. — Тебе следовало бы.

Его рот искривился в рыке, но когда он подошёл ближе, его движения стали размеренными. Он потянулся к ней, мускулы его рук натянулись, как канаты. Как только его руки коснулись её, Батодам резко дёрнулась.

— Бу!

Бергера бросило в дрожь. Он отпрыгнул назад с рефлексами человека, который повидал слишком многое - так быстро, что его спина столкнулась с каменной стеной, посылая оглушительное эхо по темнице. Батодам откинула голову назад и ярко рассмеялась из всех оставшихся сил.

— Ты прыгаешь, как форецийский кузнечик, — насмехалась Батодам. — Ты боишься всех женщин или только красивых?

Его гордость была уязвлена, лицо нахохлилось.

— Я не боюсь тебя, ведьма, — с отвращением и беспокойством уверил он.

С намного большей силой, чем того требовалось, он потянул и отстегнул кандалы, сковывающие её. Его мёртвая хватка сомкнулась на её плечах, пальцы впились в её кожу достаточно сильно, чтобы мгновенно оставить синяки.

— Пошла, — рявкнул он, таща её за собой за волосы. — Твоё время пришло.

— Куда ты меня тащишь? — спросила Батодам, не пытаясь сопротивляться.

— На площадь, — ответил он. — Туда, где место ведьмам.

Батодам молчала. Лишь когда они выходили из темницы, её взгляд последний раз метнулся к заброшенной отопительный печи, и из её уст вырвался всхлип.

Площадь была заполнена, как никогда ранее. Небывалый ажиотаж, вызванный то ли смертной казнью королевы, то ли возможностью посмотреть на настоящую ведьму, заставил выйти на улицы всех жителей Тафоса и прилегающих королевств. Женщины празднично нарядились, мужчины с самого утра пьяны, а дети палками избивали соломенные чучела ведьм, как пиньяту.

Холодный ветер безжалостно хлестал по порванному платью Батодам, пока Бергер вел её к столбу - грубому сооружению из расколотого ствола дерева и верёвок, возвышающемуся, как мрачный монумент на фоне закатного неба. Толпа шипела и глумилась, их глаза были полны яда. Страх всегда был лучшим топливом ненависти.

Бергер крепко привязал её к столбу. Батодам почувствовала, как верёвка впивается ей в запястья, когда судья повысил голос.

— Обвиняемая может высказаться до того, как приговор будет приведён в исполнение.

Сердце Батодама забилось сильнее. Она не станет унижаться. Она была готова принять это. Подняв подбородок, её голос раздался - чёткий и острый, как сталь.

— Посмотрите на себя. Все вы. Съёживаетесь вместе, как испуганные животные, оскалив зубы и выпустив когти. Но я вижу, что у каждого из вас под кожей. Страх. Всегда страх. Вы хотели справедливости, но сами не собираетесь ей следовать. Вы думаете, что если сожжёте меня, то на эти земли вернётся покой. Что моей кровью можно смыть грязь преступлений с ваших рук. Но ничего не будет забыто и вам воздастся за ваши деяния.

Огонь не способен ничего уничтожить окончательно, он лишь преображает в пепел, каждая крупинка которого затем станет частью чего-то большего. Моя кровь станет той рекой, что смоет ваши дома; моя плоть прорастёт тем сорняком, что задушит ваши посевы; мой голос станет той тишиной, что будет сводить вас с ума; мой взгляд станет тем судьёй, которого вы встретите на смертном одре. А что останется после вас? Лишь сгнившая персть и память о таких же гнилых поступках, — она делает паузу, её взгляд скользит по толпе, достаточно острый, чтобы пронзить их притворство. Где-то в толпе мужчина опускает взгляд. Женщина прижимает к себе ребёнка крепче. Все замолчали. Взор Батодам остановился на Бергере — А ты, кузнечик, нравится тебе жить в моём замке? Чувствуешь себя королём? Думаешь, что заслужил больше других, потому что вместе с Богоядом вёл людей за собой? Но это они тебя вели впереди себя. Не лидеры создают восстания, а восстания создают лидеров. Именно поэтому большинство из них заканчивают на столбах. И ты так закончишь. Когда до них дойдёт, что лучше не стало и всё это было зря.

Бергер бросает факел под ноги Батодам. Яркая вспышка в одночасье охватывает промасленные брёвна у её ног. Пламя было настолько высоким, что, казалось, достигает неба. Разорванный крик Батодам, как казалось, сотрясал не только воздух, но и землю. Хотя многие могли поклясться, что на самом деле слышали её дикий смех, который ещё долго будет преследовать их во снах.

Королевство Тафос, 36:11 год.

Сапоги Бергера эхом разносились по каменным коридорам его замка, каждый шаг отражался от холодных стен. Свет факелов мерцал на древних гобеленах, их выцветшие нити изображали давно забытые битвы - сцены кровопролития и славы, которые теперь служили лишь украшением для человека, жаждущего и того, и другого. Его рука прошлась по гладкой стали позолоченного длинного меча, висевшего на стене, острие клинка блестело даже в тусклом свете. Он остановился, чтобы полюбоваться щитом, его потрепанным, но гордым видом, под вмятинами все еще виднелся герб давно почившей семьи.

Он направился в большой зал - просторное помещение, где всегда, независимо от времени года, витала зимняя прохлада. Его взгляд скользнул по реликвиям. Большинство из них были здесь до него, но некоторые он добавил сам: шлемы из далёких времён; секира, которая, как говорят, расколола череп короля; ржавая перчатка, в которой он собственноручно задушил злую ведьму. Торжествующая аура силы, почти физически ощутимая, окружала его. Но ощущал что-то ещё. Что-то не очень приятное.

Неожиданный скрип двери прервал его размышления. Бергер обернулся. Из узкого прохода, ведущего в подземелье, вышла служанка Сайзам. Её простое льняное платье облегало её пухленькие формы, а в дрожащих руках она несла поднос, заставленный пустыми тарелками. При виде Бергера у неё перехватило дыхание. Она опустила голову и ускорила шаг к покоям прислуги.

— Постой, — раздался глубокий голос Бергера. Спокойный, но не терпящий неповиновения.

Сайзам замерла, костяшки её пальцев побелели на краях подноса.

— Иди-ка сюда, — приказал Бергер.

Служанка медленно повернулась, её глаза метнулись к двери подземелья, как будто та всё ещё держала её в своих объятиях. Она подошла, её шаги почти не издавали звука по камню. Когда она встала перед ним, Бергер заметил, что, несмотря на холод, на её лбу выступил тонкий проблеск пота.

— Ты осмелела, — с издёвкой сказал Бергер. — Я разрешил вам всем есть со мной за одним столом, а ты предпочитаешь ужинать в подземелье? Уверен, твоя ведьма не разрешала тебе садиться за королевский стол. Так в чём дело?

Её губы задрожали. — Я… я ем там, потому что там мне никто не мешает, мой господин. Я… застенчива. Я стесняюсь.

Ложь. Бергер знал это. Даже несмотря на то, что за пять лет ему так и не удалось вытянуть из Сайзам хоть слово не по делу, он уже знал её достаточно хорошо, чтобы определить наверняка, когда она врёт. Причиной тому была не застенчивость. Слуги периодически ошивались возле этой двери, не только Сайзам. Было что-то еще. Что-то, чего она боялась гораздо больше, чем его недовольства.

— И всё же, — пробормотал он, подходя ближе, — Ты выглядишь взволнованной. Ты там любовника что ли спрятала, деточка?

Сайзам резко покачала головой. — Н-ничего н-не прячу, милорд. Только мой ужин.

Он ещё мгновение держал её в поле зрения, но она не сломалась. Какой бы страх ни грыз её, он был сильнее его власти. Наконец он кивнул, освобождая её взмахом руки.

— Проваливай. Но если я снова поймаю тебя за… ужином…, — он позволил угрозе повиснуть в холодном воздухе.

Сайзам умело присела в реверансе и убежала. Бергер смотрел ей вслед, пока она не скрылась в комнате для прислуги. Его лицо омрачилось усиливающимся подозрением.

Пять лет это подземелье притягивало прислугу, словно мотыльков к огню, особенно Сайзам. Сначала он думал, что это какие-то дела по хозяйству. Сейчас он был уверен, что они что-то утаивают от него. И он намеревался выяснить что.

Спускаясь по извилистым каменным ступеням в подземелье, воздух становился густым и затхлым, слабо пахнущим плесенью и ржавым железом. Дыхание Бергера стало прерывистым, а холодный воздух задувался за шиворот. Подземелье было таким, каким он его помнил: тёмным, сырым и пустым. Ржавые кандалы бесполезно свисали со стен, а по углам валялись промокшие поленья. Только массивная железная печь, чьим призванием было отопление всего замка, стояла как реликвия былого величия. Ей не пользовались с тех пор, как замок перешёл к нему. А может быть, перестали пользоваться ещё раньше.

Бергер присел перед печью, проведя пальцами по чёрной от сажи дверце. Холодной. Безжизненной. И всё же, в тишине подземелья он почувствовал, как что-то шевелится. Что-то скрывающееся, наблюдающее. Он обыскал каждый затенённый уголок, но ничего не нашел. И все же беспокойство оставалось. И той ночью оно преследовало его до самой кровати.

Лёжа под тяжёлым балдахином своей комнаты, он не мог уснуть. Сколько бы раз он ни закрывал глаза, образ робеющего лица Сайзам, её дрожащих рук преследовал его. Чего они боялись больше, чем его?

Когда замок погрузился в самые глубокие часы ночи, Бергер принял решение. Он вернётся в подземелье, невидимым, неслышимым, и выведает, что они все от него скрывают.

Бесшумно он спустился по лестнице, холод пронзил его кости. Дверь подземелья была приоткрыта. Его сердце забилось быстрее. Там уже кто-то был.

Он шагнул внутрь. Сгорбившись у печи, стояла Сайзам. Она ахнула, широко раскрыв глаза, поднос в её руках с грохотом упал на пол, миска разбилась и каша растеклась по камню. Какое-то время они таращились друг на друга, две скованные страхом тени в темноте.

— Милорд, — заикаясь, залепетала она. — Я… я просто…

Но прежде чем Бергер успел остановить её, она круто развернулась и бросилась бежать, её шаги растворились в непроглядной тьме.

Бергер проглотил свой нарастающий гнев и повернулся к печи. На этот раз железная дверца оказалась слегка приоткрытой. Он опустился на колени, поднеся свечу к щели. Поначалу он не видел ничего, кроме черноты. Затем… движение.

Тень, резкая и быстрая, скользнула глубже внутрь. Слабый, прерывистый шум эхом разнёсся из глубины печи. Крысы. Бергер резко выдохнул, наполовину с облегчением, наполовину с отвращением.

С недовольным урчанием он собрал сырые поленья и уголь, свалил их в печь и высек пламя. Огонь вспыхнул, жадно потрескивая в темноте. Что бы Сайзам ни прятала там, оно сгорит. Удовлетворённый шуршанием начавшегося переполоха вредителей внутри печи, он вернулся в свои покои и уснул.

Но его отдых длился недолго. Резкая, острая хватка схватила его за лодыжку. Глаза Бергера распахнулись, но его конечности не могли шевелиться. В темноте что-то ползло по его кровати. Что-то, что дышало с низким животным рычанием.

Из тени явилась фигура. Обгоревшая плоть, почерневшая и разорванная, отслаивалась, обнажая мускулы, скользкие от крови. Лицо существа, перекошенное, нечеловеческое, обнажало пасть, полную зазубренных клыков. Когтистые пальцы впивались в матрас, когда оно подползало ближе, вокруг него густел смрад сажи и разложения. Оно было чуть больше собаки.

Ужас пронзил парализованное тело Бергера, когда существо нависло над ним. Оно опустило свою морду к его горлу. Но прежде чем существо вонзило свои клыки, Бергер увидел его изумрудные глаза. Он уже видел их когда-то.

Такие же глаза были у Богояда. Такие же глаза были у Батодам.