Господин Железный Ворон

Глава 1

– Господи, Лита, он монстр!

Я пожала плечами, собирая инструменты. Эвелин, моя соседка по комнате, сидела на койке, скрестив ноги и забыв о пяльцах на коленях. Ей не нужно беспокоиться о дополнительном заработке – можно уделить время вышиванию, например, а не поискам подработки.

– Мне же не делить с ним ложе, – ответила я, застегивая сумку. Так, где у меня зелье для очистки? А, вот оно. Полезай в боковой карман.

Эвелин мечтательно улыбнулась. Она была натурщицей у живописца и не понаслышке знала о том, как ложиться в постель. А я… нет, не надо мне такого счастья.

– А говорят, что господин Железный Ворон тот еще любитель женщин, – сообщила Эвелин, и ее улыбка сделалась примерно такой же сладкой, как после возвращения из художественной мастерской. Я завела глаза к потолку.

– У него все механическое от талии! Каким местом он любитель женщин? – скептически осведомилась я.

Эвелин мигом убрала с лица выражение кошки, отведавшей сметаны, и сказала уже серьезнее:

– Ну… я слышала, что одна актриса с третьего этажа рассказывала, что у Валентина Говарда в этом смысле все есть и работает, как надо.

Господь всемогущий. Мне захотелось хлопнуть рукой по лицу.

– Перестань уже. Человек нуждается в помощи механика, и я ее окажу.

– Осторожнее там, – совершенно серьезно сказала Эвелин, и я вышла из комнаты.

Общежитие на Провенанс-лейн считалось из приличных, комнатки в нем снимали те девушки, которые еще не заработали на собственную квартиру, и предпочитали заниматься честным трудом – белошвейки, прачки, что умели отстирывать и отутюживать тончайшие шелка и дорогущий син-тетин, молодые зельеварши, актрисы, которые не ложились в постель с продюсерами. Нашлось место и для меня.

– Механик? – изумилась директриса общежития, принимая мои деньги. – Это ведь неженское дело, голубушка. Удивительно!

Она удивилась еще больше, когда я наладила артефакт в ее самоходном экипаже, но цену за койку не снизила. Впрочем, ладно – я и так находила, где заработать и подработать, и сейчас могла получить кругленькую сумму, потому что клиент был необычным.

Я никогда еще не работала с андромеханизмами, системами, включенными в человеческое тело. Но сейчас в отдельном кабинете ресторана на первом этаже сидел человек, который нуждался в моей помощи.

Валентин Говард считался самым лучшим следователем Вейримара – и самой большой технической диковинкой королевства. Несколько лет назад он попал под обширный энергетический удар, освобождая заложников, захваченных каким-то сумасшедшим артефактором, и лишился нижней части тела. Для любого другого это был бы крах и жизни, и уж тем более карьеры, но Говард, которого называли господин Железный Ворон, не сдался.

Конечно, протезы ни для кого не были диковинкой после колониальных войн, но следователь Говард получил нечто особенное, самый лучший андромеханизм, который практически слился с его телом. Люди даже задавались вопросом, кто он больше теперь: автоматон или человек?

Вот я сейчас это и узнаю.

Я спустилась на первый этаж, вошла в ресторан через запасной выход, и меня тотчас же перехватил администратор Жиль, долговязый, худой, с прилизанными светлыми волосами. Однажды он пытался ухаживать за мной, получил ключом по голове, и с тех пор смотрел опасливо и не пытался приглашать на свидания ни одну из девушек общежития. Но сейчас Жиль натурально схватил меня за руку и воскликнул:

– Скорее, Лита! Скорее!

Мы почти вбежали в кабинет – здесь накрывали столы для особых гостей, но сейчас на белоснежной скатерти не было ни тарелок, ни приборов. Кабинет был ярко освещен и похож на операционную. Пациент… вернее, я даже не знала, как сказать правильно, обернулся к двери, привлеченный шагами, и я остановилась – потому что не знала, что люди могут смотреть вот так, обжигающе, нетерпеливо, почти причиняя взглядом боль.

– Женщина? – спросил Железный Ворон, и в его голосе звенело нескрываемое презрение. Я слышала такой тон столько раз, что считала, что уже не реагирую на него – но Говард сумел меня пробить. Я снова почувствовала себя слабой и маленькой, как в первый раз, когда взяла в руки щип-отвертку.

– Женщина, – холодно ответила я. – И лучший механик в этой части города. Что с вами?

– Господин Говард, она правда лучшая, – заверил Жиль. – Уж поверьте, Лита Ингрем может все.

– Женщина-механик это курьез, – бросил Говард. – Впрочем, ладно, идти к нормальному механику я все равно не могу. Смотрите.

Он сбросил пиджак из дорогой темно-синей ткани, разулся и принялся снимать брюки и белье. Никогда бы не подумала, что лучший следователь Вейримара снимет передо мной штаны – мысль была дурацкая, и я прогнала ее, но странное ощущение, которое овладело мной, как только я вошла в кабинет, отказывалось уходить.

Мне казалось, что я балансирую на краю крыши и вот-вот упаду.

– Вот. Подозреваю, это какой-то сбой в энергетических каналах, потому что я не могу сделать больше двух шагов, что-то переклинивает, – произнес Железный Ворон и скептически осведомился: – Вам известно, что такое энергетические каналы, барышня?

Я пропустила колкость мимо ушей, завороженная открывшимся зрелищем. Прошла к Говарду, опустилась рядом с ним на колени, не в силах оторвать глаз – только потом, обдумывая все, что случилось этим вечером, поняла, как предосудительно и дико выглядела в тот момент.

Но тогда… Тогда мне было все равно.

Человеческое тело плавно вливалось в причудливый механизм, и я с трудом могла видеть, где заканчивается одно и начинается другое. Это было не просто соединение трубок, шестеренок и болтов под полупрозрачной искусственной кожей – механизм был живым и дышащим, он пульсировал, полный энергии, и даже то, о чем упомянула Эвелин, и что сейчас тяжело покачивалось у моего носа… ох. Ну, оно тоже было живым, пусть и созданным гениальными руками мастера. Я невольно покраснела, представив… нет-нет, ничего!

Все – каждая мышца, жилка и энергетический канал – было создано с невероятной точностью и вниманием к деталям. В коленных узлах поблескивали миниатюрные гидравлические цилиндры – я сразу узнала почерк роял-мастера Бартоломью Сфорца.

– Где именно переклинило? – спросила я. Жиль таращился на нас, и я представляла, что он будет рассказывать обо мне и Говарде. Железный Ворон вздохнул, его рука скользнула по левой ягодице и ушла чуть вниз. Я чуть сместилась и увидела линии энергетического контура, которые мягко сияли под искусственной плотью.

Так, Лита. Хватит таращиться на его зад и перед, пора за работу.

Я вынула диагностический щуп и прижала его к нужному месту: кристалл сразу же наполнился прохладным синеватым свечением. Ага, понятно: забился стабилизатор общего поля.

– Вы уже пару месяцев не чистили систему, господин Говард, – сказала я и провела пальцами по проблемному месту. – Смотрите, вот тут микрочастицы накипи от энергетического потока.

Говард дернулся – то ли от неожиданности, то ли ему было неприятно.

– Простите, – торопливо промолвила я. – У вас напряжение слишком высокое, каналы перегружены.

Я провела пальцами по проблемному месту, и сразу же пришел отклик – под искусственной плотью запульсировал энергетический канал, живой и горячий, словно я и правда прикасалась к настоящему человеческому телу.

Меня и саму от этого бросило в жар.

– Мой механик умер два месяца назад. Я еще не подобрал нового, в столице остались одни безрукие.

– Стойте спокойно. Сейчас все сделаем.

Я ждала, что Говард снова съязвит, но он промолчал. Ладно, открываем систему – пока все выглядело не так сложно и страшно. Аккуратно выкрутив крошечные винты, я подняла защитную панель и увидела настоящую магию науки.

Даже нет – это было истинное произведение искусства.

Энергетические каналы, сотканные из тончайшей меди и серебра, перетекали в живые кровеносные сосуды и пульсировали голубоватым светом, вторя ударам сердца. Я так засмотрелась на все это совершенство, что не сразу поняла, что в кабинете стоит абсолютная тишина.

Подняв глаза, я столкнулась со взглядом Железного Ворона. Он смотрел на меня сверху вниз, напряженный и окаменевший. В глазах светилась холодная готовность к обороне.

— Это невероятно, – только и смогла выдохнуть я. – Сфорца синхронизировал эфирные потоки с вашей нервной системой. Переход идеален.

Железный Ворон сощурился – а потом его взгляд дрогнул и смягчился.

– Вы первый человек, кто называет это прекрасным.

– Это и правда прекрасно, – откликнулась я и снова прикоснулась к нему – от контраста живого и почти идеального неживого по спине пробежали мурашки. Говард едва заметно подался вперед, навстречу моим рукам.

Возле левого канала накапливался темный нагар, похожий на засохшую смолу. Ток проходил через него с трудом, выбивая искры и создавая помехи. Наваждение спало, уступив место желанию работать, но сердце почему-то продолжало колотиться как сумасшедшее.

Я взяла экстрактор, тонкую трубку из закаленной стали с игольчатым наконечником, и подсоединила ее к своему портативному паровому насосу. Маленький медный баллончик на поясе тихо зашипел, выпуская пар под давлением.

– Сейчас все счищу, – сказала я. – Самое главное, не двигайтесь, может быть больно.

Говард не издал ни звука – застыл, словно и в самом деле был автоматоном, а не человеком. Но когда я ввела иглу экстрактора в забитый канал, счищая нагар с чувствительных рецепторов, он прерывисто и тяжело втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Вы делали это раньше? – спросил Железный Ворон, и сейчас его голос звучал не так горячо и нервно. В нем появилась странная хрипотца, от которой у меня внутри что-то сладко сжалось.

– Ни разу, – призналась я, продолжая вычищать каналы. – Но я изучала чертежи Сфорца в открытом доступе. У его систем всегда одинаковая архитектура. Вот тут, видите, идет ответвление к нервному узлу? – я указала на тонкую серебряную нить, оплетавшую резонатор. – Через пару дней нагар перекрыл бы его, и ноги бы отказали совсем.

Сумев-таки взять себя в руки и не вздрагивая от прикосновений к Железному Ворону, я закончила с очисткой, заодно заменила прокладки в двух шарнирах – старые почти рассыпались от трения, и смазала сочленения специальным составом на основе шебеданского масла. Говард молча терпел мои манипуляции, и в какой-то момент его плоть дрогнула и приподнялась, наполняясь силой и огнем.

Это был всего лишь разряд по нервной системе, не более того, но мне стало жутко. Вернулось то прошлое, которое я старательно убивала и прятала в глубине души. Нет, Говард не сделал бы со мной ничего плохого, он не стал бы потрошить меня заживо, как смеющийся безумец, но холод сжал меня и не хотел отпускать.

На какой-то миг сделалось дурно. Я машинально оперлась о ногу Железного Ворона, и тот вдруг спросил:

– Своей энергии у вас совсем не осталось? Он забрал все, и вы выжили только чудом?

***

Глава 1.2

На какой-то момент мне показалось, что жизнь остановилась. Все замерло, превратилось в плохо написанную картину – я собралась с духом и спросила:

– Откуда вы знаете? Видели мое дело?

Железный Ворон презрительно усмехнулся, словно ничего другого и не ожидал.

– А еще называете себя механиком! Сами посмотрите, где ваша рука! Мы с вами сейчас единая энергетическая система. Конечно, я вижу все, что с вами произошло.

Я перевела взгляд на свою руку и убедилась, что действительно, схватила Говарда за часть механизма с одним из основных энергетических узлов. Мы и правда превратились с ним в одно целое, и я отдернула руку, освобождаясь.

– Я заслужила все, что со мной сделали, – глухо откликнулась я. – В конце концов, я проникла в библиотеку университета Мараскаль, украла там книгу и хотела ее продать. Я не знала, что дежурный библиотекарь серийный убийца.

Говард вздохнул. Я вернула защитную панель на место, закрутила винты и предложила:

– Пройдите, попробуйте.

Железный Ворон прошел туда-сюда по кабинету, нисколько не запинаясь и не хромая. Я вдруг поняла, что на улице уже вечер, что в ресторанчике играет музыка, и Жиль, как бы ему ни было любопытно, давно ушел – никто не сделает за него его работу. Мы с Говардом были одни.

– Удивительно, – неохотно признался он и принялся одеваться. – Не ожидал ничего подобного от женщины. Вы и правда талантливый механик… как вас, простите?

– Лита Ингрем, – ответила я, собирая инструменты. Люблю, когда в деле порядок, к тому же, каждый щуп, отвертка и крючок стоят маленькое состояние, и я берегу их. – Все-таки найдите механика, господин Говард, и не пропускайте профилактику.

Железный Ворон застегнул ремень, набросил пиджак и вынул бумажник – отсчитал пятьсот крон, и я запротестовала:

– Это слишком много.

– Я столько платил своему механику, – Говард едва заметно улыбнулся. Сейчас, когда он был полностью одет, никто бы не догадался, что этот изысканный джентльмен наполовину автоматон. – Не спорьте, вы заработали. И да, лин Ингрем, я вас не обвиняю и не осуждаю. Кража книги не то, за что следует расплачиваться так страшно.

Я взяла деньги, убрала в карман, вдруг заметив, что руки дрожат – той же отвратительной мелкой дрожью, которая овладела мной на столе безумца. Дежурного библиотекаря, который схватил меня тем вечером, звали Джонатан Лаунс, он пытался собрать Великую книгу из человеческой энергии и думал, что этим сумеет остановить идущий апокалипсис.

Всего он убил десять девушек. Я была одиннадцатой, единственной уцелевшей – Лаунс вывез меня за город и выбросил на каком-то пустыре, справедлво полагая, что полностью опустошенный энергетически человек не сможет выжить. Так было уже десять раз.

Но я смогла. Выползла из могилы – доктора потом удивлялись, как мне это удалось.

Наверно, я просто очень люблю жизнь.

– Спасибо, – холодно ответила я, намекая, что так-то Железный Ворон лезет не в свое дело. – Если что-то понадобится, вы знаете, где я живу.

И вышла из кабинета, не оглядываясь – меня бросало то в стужу, то в жар, я вся вспотела от волнения и переполняющей внутренней силы. Я еще никогда не была так возбуждена: сегодня я сама, собственноручно, забралась в один из андромеханизмов великого Сфорца! Ничего не испортила – наоборот, помогла следователю Говарду, значит, я действительно хороший механик!

И пятьсот крон, Господи. Пятьсот! Можно купить хороший набор инструментов – крунг-захвата у меня нет, а он бывает необходим, теперь не придется искать, чем подхватывать артефакты Боунса. Да, решено: две сотни крон уйдут на инструменты, сотня пойдет на нормальную зимнюю одежду и сапоги, а остаток – в копилку.

Не вечно же я буду обитать в этом общежитии. Однажды я куплю небольшую квартирку и съеду отсюда.

Конечно, Валентин Говард не сделает меня личным механиком – но вот бы да! Постоянная практика с андромеханизмом Сфорца это то, о чем в моем деле можно только мечтать. Потому что одно дело перебирать моторы в самобеглых экипажах, с этим справится любой простак с гаечным ключом – и совсем другое, погрузиться в нечто запредельное, прикоснуться к торжествующему разуму, который побеждает саму смерть.

Неудивительно, что люди рассуждают, человек ли Говард или уже автоматон. В нем больше механического, чем живого. Нервная система переплетена с энергетическими каналами и артефактами, и я невольно вспомнила, как сила и жизнь прилила к его плоти.

Лаунс тогда тоже был возбужден. Он потрошил меня, вытягивая энергию и выкачивая кровь, а штаны у него топорщились – он получал искреннее наслаждение от моего страха и боли. Наверно, я и выжила-то для того, чтоб эта тварь больше никогда не улыбалась…

Эвелин по-прежнему вышивала, но было видно, что у нее на языке крутится тысяча вопросов. Когда я открыла дверь, то моя соседка даже подпрыгнула на койке и нетерпеливо спросила:

– Ну как? Ну что?

– Засорился один из каналов, почти поражен нервный узел, – ответила я, аккуратно поставив сумку с инструментами на полку. Надо переодеться в пижаму и выпить чаю с печеньями на сон грядущий – а может, спуститься в ресторан и позволить себе что-то изысканное? В конце концов, я сегодня хорошо поработала.

Но нет. На изысканное можно спустить любую сумму, а я хочу свою квартиру.

Эвелин даже рассердилась. Махнула на меня рукой и воскликнула:

– Лита, ну что мне эти каналы и узлы? Расскажи, какой он?

Я завела глаза к потолку.

– Спроси у своей актрисы с третьего этажа, она тоже видела Ворона без штанов.

– Ну Лита!

Вздохнув, я легла поверх покрывала и закинула руки за голову. Что тут можно было рассказать? Высокий, выше шести футов, я едва доставала Говарду до плеча. Сильный – да, у него широкие плечи и крепкие руки, а пальцы длинные и изящные, как у музыканта. Каштановые вьющиеся волосы почти до плеч, черты лица крупноваты, не дотягивают до античного изящества, но в них много прямоты и воли – на такие лица хочется смотреть. Человек с таким лицом не из тех, кто сдается и начинает себя жалеть.

И мне хотелось увидеть его снова – просто потому, что он ни в чем меня не обвинял. Не видел во мне наказанную преступницу, воровку, не кривил губы, говоря, что я все заслужила.

И что греха таить, мне хотелось еще раз доказать, что господин Железный Ворон ошибается, считая, что женщина не может быть механиком.

– Он… – я невольно улыбнулась и добавила: – Заносчивый наглец, вот он кто. Дерзкая наглая рожа, и ничего больше!

Эвелин развела руки жестом, каким рыбаки показывают пойманную рыбу, и вопросительно посмотрела на меня. Я поднялась с кровати, развела ее руки чуть шире, и моя соседка издала восхищенно-кокетливое:

– О-о!

– Вот так, – ответила я. – Но он больше не придет, это точно. Ладно, хоть заплатил прилично. Сто крон!

Эвелин показала мне большой палец. Сто крон та сумма, которую можно назвать, не боясь, что у тебя немедленно начнут клянчить в долг.

– Но если он все-таки появится, – Эвелин потянулась к своему шкафчику и достала большую коробку с косметикой. – Вот, пользуйся на здоровье! Пусть увидит в тебе барышню, а не чумазку с разводным ключом!

Я только вздохнула. С Эвелин всегда так: говоришь ей про одно, а она все сводит к другому.

– Он точно не придет, – ответила я, еще не зная, что мы с Железным Вороном встретимся уже завтра утром.

***

Глава 1.3

Утро началось с повестки, которую вручил угрюмый почтальон. Я только поднялась с кровати и какое-то время моргала на серый квиток, что предписывал мне явиться в Вейримар к следователю Говарду как можно скорее, пытаясь понять, сон это или уже явь. Эвелин, которая встала раньше меня и снимала папильотки – сегодня у нее было позирование в утреннем саду в образе наяды – со смехом выхватила из моих пальцев повестку и воскликнула:

– Лита! Ой, Лита! Ты точно ему понравилась!

Я посмотрела на соседку суровее, чем собиралась, и Эвелин торопливо добавила:

– Я имею в виду, как механик, конечно! Лита, поверь моему слову: он даст тебе постоянную работу! Ты будешь жить у него дома, спать на шелковых простынях…

– Глупости, – отрезала я, пытаясь понять, почему понадобилась Железному Ворону так быстро. Вчера все было нормально, он пошел, как обычный человек… неужели я что-то испортила в гениальном механизме Сфорца? – С чего ему селить меня в своем доме?

– А если ему понадобится механик в два часа ночи? – предположила Эвелин. – Ну вдруг, Лита! Может ведь заклинить какой-нибудь нужный и важный орган.

У Эвелин как всегда, одно на уме. Вздохнув, я убрала повестку в сумку с инструментами – захвачу ее на всякий случай – и пошла приводить себя в порядок. Эвелин пыталась навязать мне косметику, хотя бы тушь и легкий блеск для губ, но я отмахнулась.

Мне было тревожно. И немного жутко, что греха таить.

По делу Джонатана Лаунса я проходила свидетелем, безумного библиотекаря давно отправили на виселицу, но возможно, Вейримар вынул дело из архива – мало ли? Я не видела причин, чтобы вызывать меня повесткой – даже если Валентину Говарду снова понадобилась помощь механика.

Можно ведь просто сказать, как есть. Прислать записку: лин Ингрем, я снова не могу нормально ходить, помогите.

Главное здание Вейримара красовалось на центральной Хобл-стрит и было похоже на старинную крепость с узкими бойницами окон. Сам его вид говорил: берегитесь, негодяи, здесь всех вас выведут на чистую воду. Я поднялась по широкой мраморной лестнице, вошла в просторный холл, даже утром озаренный десятками ламп и протянула повестку молодому полицейскому за стойкой.

– Ага, Ингрем к Говарду, – весело произнес он и тотчас же рявкнул: – Куда поволок? А ну поставь на место!

Паренек в клетчатом пиджачке и кепи выронил какой-то узел и испуганно пролепетал:

– Мне господин Авернати велели…

– А я не велю, – рыкнул полицейский и протянул мне повестку. – Кабинет номер три-двенадцать, третий этаж. Вон туда, по лестнице.

Вейримар шумел и кипел. Спешили люди с документами, проходили солидные господа – то ли руководители, то ли те, кого вызвали на допрос, откуда-то доносился плач: наверно, беседовали с несчастной вроде меня. Я уже была в Вейримаре – меня сюда привезли сразу же после выхода из больницы, и тогда беседа была на втором этаже, а усатый следователь, который вел дело Лаунса, чуть не припрыгивал на месте от нетерпения.

На третьем было спокойнее. Общий шум сюда почти не долетал, все двери были закрыты, и ковер заглушал шаги. Я прошла к нужному кабинету и постучала.

– Войдите, – отрывисто скомандовал Железный Ворон и, толкнув дверь, я увидела, что он сидит за письменным столом и торопливо печатает на новенькой пишущей машинке. Синие очки лежали рядом, и без них вид у Говарда был намного мягче.

– А, лин Ингрем, доброе утро, – он выдернул листок из машинки, убрал его в папку и поднялся из-за стола: я заметила, что сегодня Говард движется без малейшего напряжения и усилия, как обычный человек. – Идемте.

– Доброе утро, – ответила я. – Что-то случилось?

– Увы, – бросил Говард, выходя вместе со мной в коридор и запирая дверь. – Мертвецов боитесь?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Я их видела только в детстве, когда умерли родители.

– Понятно, – кивнул Говард, стремительным шагом двинувшись к лифту. Я едва поспевала за ним. – У меня есть пара вопросов к вам как к механику.

– Что-то нужно починить? – поинтересовалась я. – Очередной андромеханизм Сфорца?

– Нет, – бросил Железный Ворон и кивнул лифтеру, который таращился на нас во все глаза. – Сейчас сами все увидите.

Когда двери лифта закрылись, то я осторожно спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– После вчерашнего? – Говард покосился в мою сторону и усмехнулся. – Отлично, спасибо. Никогда бы не подумал, что женщина может обладать такими талантами.

– Вы об этом уже говорили, – мрачно напомнила я. – И это, честно говоря, не звучит, как комплимент.

– Ну, ну! – рассмеялся Говард. – Сами знаете, как говорят: женщина-механик это не механик и не женщина.

Я посмотрела на него так, что он осекся. Да, после общения с Джонатаном Лаунсом я уже не была женщиной – как выразился лечащий врач, мне выскребли весь нижний этаж, потому что немногие оставшиеся энергетические нити там начали отмирать, а органы гнить. Лаунс забрал у меня все.

– Ладно, извините, – неохотно произнес Говард. – Я не подумал. Дурацкая шутка, извините.

– Больше так не шутите, – холодно ответила я. – Иначе проводить вам профилактику будет кто-то другой.

Железный Ворон вопросительно поднял бровь.

– Я так-то еще не нанял вас на постоянную работу.

– Наймёте. Вы уже убедились, что я лучшая.

Говард коротко кашлянул в кулак. Лифт мелодично известил о прибытии, двери открылись, и мы вышли на втором подземном этаже, в белый кафель и холод морга. Мне сразу же сделалось не по себе, и я пошла за Железным Вороном так, словно только он мог защитить меня здесь от какой-то неведомой опасности. Мы вошли в широко распахнутые двери большого зала, и я увидела металлический стол и тело, прикрытое простыней.

Мне стало еще холоднее. Из дверей, которые вели в лабораторию при зале – я мельком увидела пробирки и пузырьки с зельями – вышел добродушный лысый господин в белом халате и с теплой улыбкой обменялся с Говардом рукопожатием. Вопросительно посмотрел на меня, и следователь объяснил:

– Шон, вот та девушка, о которой я рассказывал. Исключительно талантливый механик, думаю, она пригодится нам лучше, чем эти сморчки из Мараскаля. Лин Лита Ингрем.

– А, прошу, лин Ингрем! – Шон широким жестом указал на стол и движением фокусника сорвал с тела простыню. – Взгляните, это по вашей части. Ну-ка, как вам это?

Я двинулась к столу и телу на нем, на ходу открывая сумку с инструментами и сразу же забыв, где и с кем нахожусь. Девушка передо мной казалась прекрасной куклой с золотыми волосами, и механизм, который был погружен в ее грудь на место сердца, лишь усиливал сходство. Края плоти почернели, словно их обожгли алхимическим серебром – я видела такое во время учебы.

Сложный механизм мерно пульсировал в груди девушки – идеально подогнанные шестеренки, оси, трубки, которые уходили прямо в вены. От всей системы исходило бледно-голубое мертвенное свечение, но энергетические каналы были непроглядно черны, и механизм казался пораженным болезнью. Пахло жженым сахаром – верный признак распада эфира.

– Что от меня требуется? – спросила я, с трудом сдерживая желание выхватить инструменты и с головой уйти в работу, не обращая ни на кого внимания. Понять, кто и как сотворил это чудо.

– Девушку нашли сегодня на рассвете в парке святой Марии, – произнес Говард, и только услышав его голос, я поняла, что все это время он неотрывно смотрел не на покойницу, а на меня. – Сердце вынуто, вместо него вставлено вот это. Этот механизм совершенно точно не из мастерских Сфорца, и я хочу, чтобы вы разобрались с ним, лин Ингрем. Справитесь?

Я кивнула, не особо вслушиваясь в нюансы – главным было то, что мне позволили работать! Это андромеханизм, да, но сами принципы его работы и архитектура были не такими, как у Сфорца.

Творения Сфорца продолжали жизнь, а то, что было передо мной, жизнь отнимало. Оно опустошало энергетические потоки с такой силой, что Лаунс бросился бы в пляс от одного взгляда на эти трубки и шестеренки.

Некромеханика?

Я осторожно натянула рабочие перчатки и дотронулась до сердца диагностическим щупом.

Внезапно сделалось еще холоднее, хотя в зале и так было не слишком-то тепло. Резкий выброс чужой энергии ударил меня по нервам, словно разряд муннской катушки, и в голове вспыхнули обрывки чужих эмоций: запах эфира, металлический лязг и ласковый шепот:

– Не бойся, дитя. Ты станешь частью вечности.

***

Глава 1.4

Меня отбросило от стола, я слетела на пол, теряя сознание, и очнулась, когда поняла, что лежу головой на чем-то плотном и теплом, но все-таки нечеловеческом. Открыв глаза, я увидела, что и правда лежу на коленях у Железного Ворона, он водит у меня под носом ваткой с отвратительно пахнущими нюхательными каплями и смотрит с искренней тревогой.

– Что случилось? Вы отлетели так, будто вас ударили.

Правая рука Говарда придерживала мою голову, и от этого прикосновения мне вдруг сделалось очень спокойно и легко – словно впервые за всю жизнь кто-то по-настоящему хотел меня защитить и делал это. Пальцы Железного Ворона были живыми и горячими, и от этого жара невольно становилось неловко.

Я торопливо села, хотя Эвелин уж точно посоветовала бы полежать вот так еще, попритворяться, что мне дурно, чтобы Говард попрыгал и поволновался – нет уж, никаких глупостей.

– Выброс чужой энергии, – ответила я. – Похож на разряд муннской катушки.

Говард поднялся, отряхнул ладони и посмотрел так, что стало ясно: про муннские катушки он и понятия не имеет, и не собирается узнавать. Шон поддержал меня под локоть, как заботливый дядюшка, и осведомился?

– Может, вам прилечь, лин Ингрем? Воды? Чаю?

– Я бы хотела вернуться к работе, – вежливо, но непреклонно ответила я. – “Не бойся, дитя. Ты станешь частью вечности”, вот что я слышала. Наверно, это слова убийцы, которые записал механизм, так бывает.

Железный Ворон запустил пальцы в волнистые волосы и нервным жестом потянул пряди.

– Да твою ж налево, – пробормотал он. – Если это часть, то будут еще убийства. А если речь идет о вечности, то у нас очередной безумец вроде Лаунса.

– Возможно, это некромеханизм, я немного читала на них в “Королевском вестнике”, – сказала я, возвращаясь к столу. – Мне нужно разобраться.

Разбиралась я около часа и в итоге осталась ошарашенной и потрясенной тем, что такое вообще возможно.

Андромеханизмы Сфорца были идеальными протезами. Они становились продолжением человеческого тела и с точки зрения энергетических потоков были живыми. Сохранять жизнь – вот принцип гения. А то, что было внедрено в тело несчастной девушки, эту жизнь высасывало.

– Смотрите, – я отошла от стола к большой доске, стерла часть старых записей и быстро набросала мелом схему работы. – Архитектура этого механизма такова, что он высасывает энергетические потоки человека. Но! – я внесла в схему еще один элемент по принципам Эвгалле. – Сброса энергии не происходит! Она сохраняется в отнятой части. То есть, дело было примерно так: у девушки изъяли сердце, и этот механизм служит для того, чтобы сохранять это сердце живым.

Говард и Шон переглянулись. Железный Ворон помрачнел.

– Пересадка органов? – спросил он. Подошел к доске, забрал у меня мел и добавил в схему еще несколько элементов – я удивленно посмотрела на следователя: надо же, он знает, как работает система сохранения энергий! – Получается, орган забирают, он долгое время сохраняется живым и прекрасно приживается в новом теле после пересадки, потому что в нем по-прежнему есть изначальные энергетические потоки.

Я согласно кивнула.

– Ищем врача, который ее лечил при жизни, – произнес Говард. – Он знал, в каком состоянии сердце этой несчастной. Ищем гениального механика, такого же, как Сфорца, который смог сконструировать все это. Похоже, у нас тут не один преступник, а несколько.

Он перевел взгляд на меня, словно хотел поблагодарить за работу и отправить домой, но я торжествующе улыбнулась и вернулась к столу.

– И я вам подскажу, где его найти, – сказала я и вынула захват-петлю из чехла. Железный Ворон подошел поближе, и я осторожно запустила петлю в механизм и вытянула сиреневый кристаллик артефакта. Не до конца – не хватало еще все сломать – но так, чтобы Говард его увидел.

– Артефакт создан на приморском аметисте, а я знаю, где такие продают. Но вас туда просто так не пустят.

Левая бровь Говарда едва заметно дрогнула, и я поспешила добавить:

– А вот со мной – откроют двери и постелят красную дорожку. Идем?

***

Глава 1.5

Разумеется, господин Железный Ворон не отказался от такого приглашения, и вскоре мы вышли из Вейримара и направились к стоянке экипажей. У меня на языке крутилась тысяча вопросов, но когда мы сели на неудобную жесткую скамью, и экипаж покатил с Хобл-стрит в сторону Торнчестера, менее респектабельного и приятного района, я все-таки спросила:

– А почему у вас такое прозвище?

Говард улыбнулся краем рта и ответил:

– В университете у меня был ручной ворон. Я давал ему лакомства, а он за это приносил мне всякие забавные блестяшки. Пряжки, потерянные монетки, куски фольги… Почему Железный – вы знаете.

Я понимающе кивнула.

– Я бы спросил, трудно ли вам живется, – произнес следователь, – но ответ и без того ясен. Вы ведь так и не окончили университет?

– Увы, – я старалась говорить спокойно, но получалось не очень. – У меня нет диплома механика, только справка о том, что я прослушала курс. Декан сказал, что сочувствует мне, но не собирается вручать диплом воровке.

Говард покосился в мою сторону и в его взгляде был оценивающий интерес, словно он пытался понять, пригожусь ли я на что-то, помимо ремонта. Потом спросил:

– Зачем вы все-таки украли эту книгу?

– Антиквары с Дроу-лейн предложили за нее хорошую цену, – сказала я. – У меня была повышенная стипендия, но ее не хватало на жизнь.

Все воры рассказывают о том, что крали потому, что хотели есть. Моя история была правдива.

– Вы упомянули, что ваши родители умерли. Были еще какие-то родственники? Опекуны?

Я снова улыбнулась. Наверно, уже можно было вспоминать о прошлом с равнодушной лихостью: да, вот это со мной случилось, ну и плевать.

– Да, был опекун. Мне исполнилось восемнадцать, и он предложил стать его наложницей. Я убежала из дома практически в чем была… успела схватить только сумку с инструментами и документы. С тех пор живу сама по себе.

Железный Ворон откинулся на спинку скамьи и устало вздохнул. Посмотрел на меня так, что я поняла: вот сейчас он по-настоящему увидел во мне человека, а не единственную выжившую жертву серийного убийцы, которая что-то кому-то пытается доказать.

– Как вам нравится ваше общежитие?

Я даже рассмеялась. Экипаж прогрохотал через мост королевы Эвдит, проехал мимо парка и свернул в паутину улиц и улочек Торнчестера. Район начинался как старый и достойный, с трехэтажными светлыми зданиями, выстроенными еще в прошлом веке при короле Августине, но продолжался уже унылыми трущобами, где дома мрачно смотрели на белый свет, а в подворотнях творились мутные дела. Мелькнул чумной столб с ангелом на вершине – здесь было много таких, когда-то чума опустошила эту часть города.

– Оно хорошее, у меня чудесная соседка, но я надеюсь однажды съехать в свой дом, – ответила я и не упустила случая немного поддеть Железного Ворона за его слова в лифте: – Кстати, одна актриса с третьего этажа очень вас нахваливала. Говорила, что вы идеальный кавалер.

Железный Ворон медленно повернул голову в мою сторону и посмотрел так, что мне тотчас же захотелось съежиться и стать меньше мухи, а еще лучше – выпрыгнуть из экипажа, убежать и никогда больше не встречаться со следователем Говардом. Его взгляд испепелял и подавлял, он был полон такой жгучей ярости и боли, что лицу сделалось горячо.

Но когда Железный Ворон заговорил, то его голос прозвучал очень холодно, промораживая душу почти до самого дна.

– Лин Ингрем, есть вещи, которые вас не касаются. Одна из них это моя личная жизнь.

Я окончательно растерялась, и впервые за долгое время мне сделалось по-настоящему стыдно.

– Ну просто девушки о вас всякое рассказывают… – пролепетала я, чувствуя себя полной дурой.

– Не всему, что слышите, нужно верить и уж тем более повторять, – отрезал Говард. – Я калека. Люди совершенно серьезно решают, человек я еще или уже автоматон. Меня хотели лишить работы и забрать документы на том основании, что механическая часть больше плотской. У меня хотели отобрать все гражданские права!

Я замолчала, глядя, как по волнам местной речушки-вонючки несет бумажный кораблик. Пацаны, которые бежали по берегу, швыряли в него камни, а босоногая девчонка в светлом платье – это она сделала кораблик – кричала и требовала, чтоб они немедленно прекратили.

– Нет, конечно, есть такие любопытные, которым хочется узнать, как все работает, – продолжал Железный Ворон тем же ледяным шепотом. – Да только мне они не нужны. Я хочу спокойно жить и делать свое дело, и буду очень вам признателен, лин Ингрем, если вы…

– Мы приехали, – робко сообщила я. – Вон там начинаются артефакторные ряды.

Говард отрывисто кивнул и покинул экипаж – он помогал мне забраться в него на стоянке возле Вейримара, но сейчас даже не обернулся в мою сторону. Я спрыгнула на мостовую и пошла в сторону переулка, где торговали артефакторы. Сейчас по раннему времени народу было немного: возле столов, вынесенных из лавки, стояло несколько крепких парней-ремонтников, да какая-то барышня выискивала в груде галтованных сердоликов камешек поинтереснее.

А господин Железный Ворон воздвиг между нами стену, и я сама была в этом виновата. Вот кто тянул меня за язык?

– Я не знала, правда, – сказала я и, остановившись возле дверей в лавку самоцветчика, посмотрела Говарду в лицо. Он забыл свои синие очки в кабинете и теперь не мог спрятать от меня взгляд, усталый и раздраженный.

– Теперь знаете. Для большинства людей в столице я не человек, а рукотворное чудовище, – ответил Говард, но я заметила, что он уже не так кипятится, как в экипаже. – При этом неважно, сколько жизней я спасу. И не ваше дело, в конце концов, с кем я при этом сплю.

– Простите. Простите, правда, я не хотела вас обидеть, – с искренним сочувствием и теплом сказала я. Говард был прав, его личная жизнь меня совершенно не касалась. – И вы человек, что бы ни говорили сплетники. Человеком нас делает то, что в голове и в сердце, а не плоть, уж поверьте механику.

Говард усмехнулся, и его взгляд смягчился. Я кивнула на дверь в лавку и сказала:

– Нам сюда. И я вас очень прошу, просто стойте и помалкивайте.

Железный Ворон кивнул.

В лавке царил таинственный сумрак, превращая ее в пещеру с сокровищами. Тусклый свет проникал в окно, мягко ложась на стеклянные ящики и ящички с камнями, и я привычно замерла, глядя на это богатство.

Чего тут только не было! И янтарь и жемчуг северных морей, которые покупают зельевары, и кровавые, почти черные рубины для часовщиков, и сапфиры глубокой океанской синевы – их берут для самобеглых экипажей. Я зачарованно пошла вдоль витрины, глядя на камни: вот полосатые агаты, а вот капли сердоликов, похожие на застывших саламандр, вот зеленая весенняя листва хризолитов, а вот и кварцы всех оттенков розового, куда же без них.

– Привет, Лита. Ищешь что-то интересное?

Арчибальда Треви, который владел этой лавкой, в открытую называли Гномом – он едва выглядывал из-за своей стойки и сейчас натурально запрокинул голову, разглядывая громадину Железного Ворона. Я отошла от витрины с арбузными россыпями перидота и шпинели и ответила:

– Привет, Арчи. Есть приморские аметисты?

– Есть, – ответил Гном и указал на шкаф, который стоял в углу у окна. – Третья полка. Сколько тебе?

Я прошла к шкафу и увидела аметисты на черной бархатной подушке. Рядом кружил аравинский огонек, и отблески его света играли на камнях, показывая их во всей красе. Я взяла один, другой – точно! Такие же едва заметные вкрапления цитрина были и в том камне, который я достала из механизма в морге. Судя по рисунку, все они были взяты из одной жеоды.

– Хорошо берут? – спросила я. – Камни-то нечистые, это уже аметрин, а не аметист.

– Отлично берут! – возмущенно воскликнул Арчибальд. – Это, чтоб ты знала, редкость! И никакой не аметрин, в нем отлично прописываются ходы энергетических потоков. У меня их два месяца назад целую коробку взяли, десять штук!

Я покосилась на Железного Ворона – он даже бровью не повел, только глаза чуть потемнели. Или это мне показалось в полумраке лавки?

– И тот человек сказал, что обязательно придет еще, – продолжал Арчибальд. – Так что не выделывайся, Лита, а бери, если нужно. Скоро и этого не будет.

Я вопросительно посмотрела на Говарда, и тот полез в карман за бумажником. Один аметист, ограненный как карандаш, стоил тридцать крон, и мы купили сразу три. Арчибальд довольно взял деньги, убрал их в кассу и, уложив наши покупки в коробочку с бархатными ячейками, заметил:

– У вас какие-то мощные артефакты, милорд? У меня система безопасности барахлит.

Говард кивнул.

– Как он выглядел, этот ваш покупатель? – все-таки не выдержал он, и Арчибальд оскалился в улыбке.

– Конкурента чуете? – Железный Ворон снова качнул головой, и Гном как-то так отвел взгляд в сторону, словно намекал, что за информацию тоже следует заплатить. Получив еще десять крон, он улыбнулся еще шире и ответил:

– Вот сами прикиньте, кто из ваших лет пятидесяти, такой невысокий, седеющий и костюм у него дешевый и поношенный? Он и приходил. Невзрачный какой-то тип, незапоминающийся. Его потом и не узнаешь, если увидишь.

Что ж, наверно, это стоило десяти крон.

Я подалась за ним и снаружи несколько мгновений просто стояла, наслаждаясь веселым солнышком. Железный Ворон убрал коробку с аметистами в карман и, когда мы вышли из проулка на улицу, угрюмо произнес:

– Значит, будет еще минимум семь жертв. Какие-то камни могут испортиться при оформлении артефакта, он наверняка взял аметисты с запасом.

– Что теперь? – спросила я. – Эти камни и тот, что в механизме, взяты из одной жеоды.

Мне вдруг стало весело и хорошо на душе. Я занималась важным и нужным делом, помогала следователю найти убийцу, и это поневоле вдохновляло. Особенно учитывая, какой именно следователь искал покупателя аметистов.

Кажется, у нас обоих была одна цель – жить дальше после того, что с нами сделали.

– Теперь скучная полицейская работа, – ответил Железный Ворон. Мы немного прошли по улице, впереди показался свободный экипаж, и Говард махнул ему рукой. – За лавкой установят наблюдение, возьмут покупателя аметистов. Спасибо, лин Ингрем, вы мне очень помогли.

Я вдруг подумала, что сейчас все и кончится. Говард отвезет меня домой – если не высадит где-нибудь в центре, чтоб я добиралась до общежития самостоятельно – и мы больше не увидимся. Мне вдруг страшно захотелось протянуть руку и отвести волнистую прядь волос от его лица – дурацкое желание, дурацкое! Эвелин точно надо мной посмеется.

– И собираюсь помогать дальше, – я решила не терять времени даром и не отставать от Говарда. – Чисто профессиональный интерес: хочу понять, как работает такой механизм. С одного раза бывает трудно делать окончательные выводы.

Железный Ворон сощурился, и улыбка у него стала такой, которая способна сокрушить любое сердце. Кажется, я его забавляла. Я вздохнула, посмотрела с нарочитой мольбой и сцепила руки в замок перед грудью.

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я же умру от любопытства, если не увижу, как вы работаете!

Тут взгляд Говарда снова налился холодом – от мягкости и тепла не осталось и следа. Он решил, что я считаю его механизмом – что еще тут можно было подумать?

– Я не автоматон, который вам не терпится изучить, – негромко, но отчетливо проговорил Железный Ворон. – Всего доброго, лин Ингрем. Понадобитесь – вызову повесткой.

– Я ничего такого не имела в виду! – воскликнула я. Господи, какая же я дура – он решил, что я вижу в нем лишь чудо техники, а не человека, и предсказуемо разозлился. – Я просто никогда не видела полицейского в деле! Как думаете, это был сам создатель механизма, или он отправил слугу?

Подъехал экипаж – Говард отступил в сторону, указал на ступеньки, но руки не подал: я забралась на скамейку и воскликнула:

– Пекло побери, я и правда вам пригожусь!

Гордый и обидчивый, обидчивый и гордый – каким ему еще быть, если его не считают за человека. Железный Ворон устало вздохнул.

– Езжайте пока домой, Лита. Я напишу вам.

Вздохнув, я откинулась на спинку скамейки – экипаж покатил дальше, увозя меня из жизни, полной приключений, в которой я хоть немного, но была кому-то нужна по-настоящему.

Мне хотелось работать с Валентином Говардом – и не только потому, что он был триумфом науки. Он понравился мне, как всегда нравятся сильные, умные и смелые люди.

Жаль, что это не оказалось взаимным.

Уже к обеду газеты написали об убитой девушке – ее звали Милли Янгль, ее отец был прокурором, и уже предположили, что смерть дочери могла быть местью за какой-нибудь суровый приговор. Я, разумеется, с этим не согласилась: прочитав статью, я отложила газету для Эвелин и села за стол, чтобы восстановить по памяти схему механизма, который заместил сердце бедной Милли.

Еще минимум семь жертв, которые станут частью вечности. А может, и больше.

Я посмотрела на схему – чтобы вести настолько серьезную работу, нужно иметь огромную лабораторию, причем такую, которая будет вдали от чужих любопытных глаз. Возможно, даже замаскированная под что-то еще.

Знать бы только, где ее искать.

Глава 2

Официально моя должность называется “Королевский следователь по особым вопросам” и предполагает группу помощников. Вернувшись в Вейримар, я зашел в наш рабочий кабинет, увидел там своего лейтенанта Кормака Фергюссона, рыжую громадину из северных поморцев, и отправил его заниматься оперативной работой.

Через час Кормак вернулся и доложил, что усадил несколько членов Гильдии нищих напротив лавки, а в комнатушку в доме напротив заселил одного поморца, который хорошо стреляет и быстро бегает. Едва он рассказал об этом, как в Вейримар примчался прокурор Янгль – тут-то и выяснилось, что у нас в морге на столе лежит его дочь Милли.

Я вышел из лифта как раз в тот момент, когда Шон уговаривающе произнес:

– Нет-нет, поверьте, лица будет достаточно. Не трогайте простыню.

– Она моя единственная дочь, – голос прокурора Янгля звучал глухо и мертво. – Я принял ее на руки из материнского чрева, я должен ее увидеть!

– Послушайте… – снова начал Шон и, войдя, я увидел, как прокурор поднимает простыню. Ему хватило одного взгляда на механизм, чтоб отшатнуться от стола и зажать рот обеими ладонями. Глаза Янгля расширились, едва не вылетая из орбит, плечи затряслись, но он не проронил ни слезы.

Шон кивнул и вернул простыню на место. Прокурор Янгль поднял на меня взгляд и прохрипел:

– Кто… Кто мог так с ней поступить?

Я развернул его спиной к столу, Шон поднес нюхательные капли, но Янгль нервно оттолкнул его руку.

– Кто? – выкрикнул он, и я спокойно, но твердо заверил:

– Мы обязательно найдем убийцу вашей дочери, господин прокурор, но сначала расскажите мне все.

Некоторое время Янгль тяжело дышал, и его голова мелко дрожала – в какой-то момент я даже подумал, что с прокурором случится апоплексический удар. Но Янгль удержался, провел ладонями по лицу и проговорил с неожиданной жгучей ненавистью:

– Как же у вас получается оставаться таким спокойным? У вас такая же железка вместо сердца? Это она вам позволила тогда убить своего… да?

Я сделал все, чтобы не показать того темного леденящего чувства, что поднялось со дна души. Когда-то именно прокурор Янгль инициировал мою рабочую проверку. Он созвал комиссию, собрав лучших врачей и юристов королевства и пытаясь окончательно решить, автоматон я или все-таки человек. Друзьями мы, мягко говоря, не были.

– Я трачу силы души на поиск преступника, а не на нервы и слезы, – сдержанно ответил я и повторил: – Расскажите мне все, господин прокурор. Когда вы видели Милли в последний раз?

– Вчера вечером она пошла на занятия живописью в центр Торнби, – ответил Янгль и его глаза нервно бегали по моему лицу и никак не могли остановиться. – Должна была вернуться домой к девяти, но не вернулась, и на занятиях ее тоже не было. Я сразу же поднял всю полицию, ее искали, но…

Прокурор подошел к столу, поднял простыню и несколько пронзительно долгих минут рассматривал механизм в груди своей дочери. Потом он перевел взгляд на меня и произнес:

– Я всегда говорил, что эта механика нас уничтожит. Ты должен знать, кто в столице работает с такими дьявольскими машинами! Или… – он сделал паузу, дотронулся до виска и продолжал тяжелым свистящим шепотом: – Или это твоих рук дело? Ты отомстил мне за тот процесс и забрал ее живое сердце, потому что у тебя нет своего такого…

Я не успел ответить на это нагромождение бреда – прокурор Янгль лишился чувств и рухнул на пол, потянув за собой простыню, как саван, словно хотел лечь с дочерью в одну могилу. Шон кликнул помощников, захлопотал вместе с ними над несчастным отцом, и стало ясно: толку здесь пока не добьешься, и как бы Янгль вообще не лишился рассудка от своей потери.

Центр Торнби, выстроенный в строгих и одновременно пышных традициях архитектуры прошлого века, занимал почти целый квартал в самом сердце столицы, недалеко от королевской резиденции. В его изящных корпусах, соединенных между собой крытыми галереями, были и музеи, и реставрационное отделение, и даже крошечный парк, который лежал среди зданий – школа живописи здесь считалась одной из самых лучших в стране. Когда я вошел в прохладную свежесть холла, то первым делом увидел девушек, которые несли мольберт с картиной – левый угол был укрыт траурной лентой, и я понял, что это работа Милли Янгль.

– Добрый день! – от стойки администрации подошла женщина в нарочито скромном и безумно дорогом темно-синем платье. – Сегодня школа живописи закрыта, у нас траур.

– Я знаю, – ответил я и показал ей жетон. Женщина сперва окинула его цепким взглядом, а затем скользнула по моим ногам с тем самым выражением тщательно скрываемой брезгливости, к которому я никак не мог привыкнуть.

Понятно. Дама читает в газетах колонки о новостях науки.

– Вы сотрудница школы?

Женщина гордо вскинула голову.

– Линна Фенниан Коул, заместитель директора.

– Как долго лин Янгль у вас училась?

– С прошлого года. Делала значительные успехи в живописи, я не сомневаюсь, что она одна из лучших художниц своего поколения, – ответила линна Коул. Я посмотрел на недописанный пейзаж и подумал, что совсем не разбираюсь в живописи – картина не производила впечатления. Хотя, может, дело в деньгах прокурора Янгля, за которые будут хвалить и мазню пальцем по холсту?

– Как часто проходят занятия?

– Трижды в неделю, понедельник, среда и пятница. Вчера Милли не пришла, и я встревожилась. Она никогда не пропускала уроков, не предупредив.

– Она приезжала в личном экипаже?

Линна Коул дотронулась уголком платка до правого глаза.

– Нет, Милли ездила только обычными экипажами. У нас, видите ли, учатся и дочери бедных родителей, она не хотела кичиться богатством. Какое золотое сердце!

Я покачал головой. Мимо прошли две девушки с папками для акварелей в руках, поклонились линне Коул и мне. Живот начало противно потягивать – боли на стыке живой плоти и металла всегда усиливались, когда я много двигался, нервничал или злился. Энергетические узлы пульсировали жаром, и некстати вспомнилось, как Лита Ингрем вчера прикасалась ко мне.

У нее были теплые и очень осторожные пальцы, и она видела во мне торжество науки, а не человека, как, впрочем, и все остальные. И дотрагивалась так, словно боялась испортить удивительный андромеханизм – и каждое движение завораживало ее, пугало и восхищало. А я напрягся, как идиот, потому что не каждый день девушки прикасаются ко мне вот так, проникая в самую глубину и не испытывая отвращения.

Все-таки лин Ингрем хороший механик. Очень хороший, пусть и не всегда следит за языком.

– Я хотел бы поговорить с ее одногруппницами, – произнес я, отгоняя непрошеные мысли, и на меня сразу же замахали руками.

– Нет-нет, только не сегодня! Все мы и так потрясены, а тут еще и вы с вашими расспросами. Приходите в пятницу, а еще лучше в понедельник.

Я устало посмотрел на линну Коул и подумал: а был ли тот, кто так же переживал за Литу?

– Милли всегда приезжала в экипаже номер Н-21, – внезапно сообщила линна Коул. – Вчера я увидела в окно, как экипаж прокатил мимо, но она не вышла. А сегодня в газетах написали… Господь всемогущий, как вообще можно сотворить такой запредельный ужас?

По долгу службы я знал, что участь несчастной Милли Янгль еще не самое страшное, но, разумеется, не стал говорить об этом линне Коул. Мы попрощались, и я отправился на стоянку экипажей – искать извозчика с номером Н-21.

Нашел, кстати, быстро: громадный детина в неновом, но аккуратном костюме как раз собирался обедать – развернул желтоватую бумагу с сэндвичем, достал бутылку молока. Увидев меня и мой жетон, извозчик печально покосился на еду и сказал:

– Если вы по поводу того портмоне линвегарского дипломата, то я тут вообще не при чем. Это Эдгар с линии М его нашел, я только слышал, что мужики рассказывали.

– Ты регулярно возил в центр Торнби лин Милли Янгль, – произнес я и извозчик сокрушенно покачал головой.

– Возил, да. Милая девица была, всегда спокойная и вежливая. На чай оставляла не меньше полукроны. Вчера вот тоже села, мы было поехали, но на перекрестке Годвин-корт и Китенанс ей махнул какой-то тип, она обрадовалась, заулыбалась и все! Дала мне плату и чаевые, да была такова. Чуть не забыла папку.

Перекресток Годвин-корт и Китенанс – шумное и многолюдное место. Там несколько дорогих театров, множество магазинов и кафе, там бурлит и кипит столичная жизнь, и это самая лучшая точка на городской карте, чтобы пропасть без следа.

Нырни в толпу, вот и все.

– Мужчину запомнил?

Извозчик пожал плечами.

– Ваших лет, рыжеватый такой. Одет прилично, но не из приличных, больно глаза бегают. И взгляд еще такой, липкий, оценивающий. Я еще подумал: знает ли ее папаша, что дочь с таким ухарем повелась?

Я вопросительно поднял бровь.

– Вот прямо ухарь?

– Да точно вам говорю, – ответил извозчик и размашисто обвел лицо кругом. – Скверная рожа! А девушка сразу видно, милая да неопытная, много ли надо, чтоб такой на уши присесть?

Я печально усмехнулся. Виргинальное состояние лин Янгль не разрушили – убийц не интересовала ее невинность. Как, кстати говоря, и Джонатана Лаунса, безумного библиотекаря. Он забирал энергию и кровь, оставляя девичью честь нетронутой – Лита Ингрем спаслась чудом.

Эксперт Вейримара, который анализировал ее случай, написал, что дело в особом энергетическом каркасе – иногда он способен восстанавливаться, даже если его опустошить почти полностью.

Лите повезло. А вот Милли – нет. Я сел на пассажирскую скамью экипажа, и извозчик со вздохом убрал скромный обед.

– Едем в клинику Персиваль, – распорядился я, и в животе заныло сильнее. Экипаж двинулся вперед, а я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

***

Глава 2.2

Я знал, что прокурор Янгль лечился у врачей Персиваля и наверняка привел туда же и дочь. Так и было, и доктор, который наблюдал Милли, меня удивил.

– Ревматическая болезнь сердца после перенесенной в ранней юности скарлатины! – сообщил доктор Джереми, который, как и линна Коул, был потрясен смертью девушки. – Инфекция дала тяжелейшие осложнения на митральный клапан. Створки утолщились, срослись… Сердечная мышца вынуждена была работать на пределе, компенсируя нехватку кислорода. Понимаете?

– Понимаю, – кивнул я. – Это как насос, который работает сверх заложенной прочности. Давление в системе растет и изнашивает внутренние прокладки, а потом весь механизм дает сбой.

Доктор Джереми вздрогнул от моего технического сравнения, но спорить не стал, лишь поправил очки.

– Вроде того. Милли переболела в детстве, и это оставило след навсегда. Ей прописывали наперстянку и строгий покой, но в последние месяцы одышка усилилась, кровообращение нарушилось.

Вот, значит, как. Получается, пересадку органов отметаем – кому нужно больное сердце? Возможно, убийца взял у Милли именно его, потому что, как и замдиректора Коул, считал его золотым.

– Кстати, один мой коллега собирается писать диссертацию по андромеханизмам, хочет занять место профессора в университете Керзент. Будет ли вам удобно пообщаться с ним? Доктор Хольц работает с органами малого таза и…

Волна ярости окатила меня и подняла из кресла для посетителей – доктор Джереми вздрогнул, словно только сейчас понял, что перед ним не лягушка на приборном стекле и интересный медицинский случай, а взбешенный мужчина, к тому же очень сильный.

– Неудобно, – отрезал я грубее, чем принято в обществе, и мы распрощались довольно напряженно.

Я не экспонат и не лабораторная крыса, чтоб показывать свои органы всем, кому захочется. Жаль, что мало кто это понимает.

Вернувшись в Вейримар, я узнал, что прокурора Янгля отвезли в психиатрическую клинику на Шатерсби-роуд – у него все-таки случился нервный срыв.

Неудивительно.

Сев за стол, я еще раз перечитал свой утренний отчет, написанный по горячим следам. На траве в парке не осталось ни капли крови и следов волочения. Да, были отпечатки колес экипажа, стандартные узкие шины, какие ставят на половину наемных кэбов в столице; лошадь подкована самыми обычными фабричными подковами.

Я снова поймал в себе нарастающую злость. У нас тут совершенно точно безумец, к тому же обеспеченный, он может выпотрошить еще минимум семь человек, если судить по количеству купленных камней, а зацепиться пока не за что. Живот заныл сильнее, словно откликаясь на мой гнев, и я мысленно врезал кулаком по физиономии доктора, который хотел сделать меня материалом для диссертации.

Славу ему захотелось за мой счет. Профессорскую должность. Я еще раз ударил по расплывчатому воображаемому лицу, и стало легче.

Ладно, злость в дело.

Заключение патологоанатома лишь подтвердило мои худшие опасения: стернотомия была выполнена безупречно – работала твердая рука профессионала, и это неудивительно. Грудная клетка вскрыта не мясницким тесаком, а хирургическим реберным расширителем, сосуды аккуратно лигированы.

Наш преступник – гениальный механик и врач. Хреново.

Из той же Шатерсби приехал доктор Питерсон, один из лучших столичных мозгоправов, и это была хорошая новость – я искренне любил его и уважал, доктор Питерсон не раз помогал Вейримару в расследованиях и никогда не лез не в свое дело.

– А, Валентин! – когда я вошел в рабочий кабинет, Питерсон протянул мне руку и сообщил: – Интересная получается картина. Очень интересная!

Он был похож на художника, охваченного вдохновением: волнистые седеющие волосы никогда не хотели ровно лежать в прическе, галстук всегда был ослаблен, а круглое румяное лицо наполнено нетерпением.

– Смотрите-ка, – доктор Доусон подошел к стенду, к которому я утром приколол булавками дагерротипический снимок. – Вы обратили внимание на то, как ее положили?

Милли нашли на одной из отдаленных аллей парка – она лежала в траве, руки и ноги были вытянуты, а волнистые волосы аккуратно уложены и расчесаны. Тело не просто привезли и бросили, его будто подготовили к погребению.

– Очень аккуратно, – ответил я, и Доусон кивнул.

– Верно! У нее забрали очень важную и нужную часть и поблагодарили за это. Для убийцы она не просто кусок плоти, он искренне признателен ей и даже сочувствует. Бедняжку не бросили где-то за городом, нет! Ее привезли в красивое место и уложили с почтением. Это почти сакральное действо.

– Зачем ему сердце девушки, пораженное ревматической болезнью? – поинтересовался я. Доусон сощурился, рассматривая тело Милли на снимке. Она была полна той трагической красоты и хрупкости, которая завораживает и чарует каждого, кто на нее смотрит.

Красавица, спящая вечным сном – поэты бы исплевались бездарными стихами.

– Возможно, он не знал о болезни и выбрал лин Янгль по каким-то личным соображениям. Дело не в сердце, а в том, что оно принадлежит именно ей, понимаете? Либо он знал о болезни, и ему нужно было как раз такое сердце, – доктор Доусон вздохнул. – Как часть его более грандиозного плана. Такие люди не останавливаются на одном, им нужно больше.

Да, у нас впереди еще минимум семь тел. И минимум двое подозреваемых – тот, кто увел Милли, не был похож на покупателя аметистов. Господин и слуга? Похоже на то. В одиночку такие дела не провернешь – для создания подобного механизма, да еще с использованием живых органов, нужны помощники и недюжинная физическая сила. Возможно, один из них голем – они верны своим хозяевам и никогда не предадут их, что бы те ни вытворяли, слепо выполняя все, что приказано.

Но куда важнее другое. Для того, что делает убийца, недостаточно скальпеля и банки со льдом – тут потребуются компрессоры, вакуумные насосы, эфирные батареи огромной емкости и еще уйма других аппаратов и механизмов. У них не просто мастерская, а целая лаборатория. Исследовательский центр Сфорца больше любой фабрики, значит, и наш убийца работает со своими механизмами не на коленке в сарае. Ему требуются постоянные поставки реагентов и угля, а тяжелое оборудование неизбежно создает шум и потребляет колоссальные объемы энергии.

И это даст мне возможность вычислить гада.

***

Глава 2.3

Я вышел из Вейримара поздно вечером и некоторое время стоял под фонарем, запрокинув голову к желтому пятну света наверху. Моросил дождь, ветер пах гарью и рыбой, и я вдруг подумал: чем сейчас занимается Лита Ингрем? Может, перебирает мотор в каком-нибудь самобеглом экипаже, может, ремонтирует чьи-то часы – или просто сидит в своем общежитии с книгой в руках…

Ее лицо было охвачено тем волнением счастья, которое я раньше видел только на лицах невест у алтаря – а ведь Лита заглядывала в механизм, вставленный безумцем на место сердца бедной девушки. Она была поглощена этим изобретением, она хотела разъять его на части и понять все принципы, и это было для Литы намного важнее всего остального.

Наверно, и для убийцы все точно так же. Он окутан своим вдохновением, он творит, и его холст – это жуткие механические заместители внутренних органов и…

Если он взял сердце, то куда положил его? А ведь положил! Внедрил!

Андромеханизм с живыми органами – нет, это точно невозможно. А если у него есть тело из проглины, из которой создают големов, и он наполняет его, чтобы оживить…

Нет. Снова мимо. Мои догадки звучали полным бредом, и от этого я снова почувствовал прилив раздражения и злости – теперь уже на самого себя.

И живот вновь заныл, предупреждая: нужно вернуться домой, лечь в кровать и отдыхать. Мои механические ноги не нуждаются в покое, они могут ходить несколько суток кряду, да только вот живое тело в соединении с ними на такое не способно. Если я еще куда-то отправлюсь сейчас, то завтра не поднимусь.

Помнится, прокурор Янгль не сомневался: я полон сил, как любой голем, я не могу вымотаться и устать. Я не испытывал к Янглю особого тепла, но сейчас искренне хотел, чтобы он оправился и окончательно пришел в себя.

– Валентин?

Я опустил голову, заморгал на экипаж, который остановился возле тротуара, и увидел Арабеллу Фитч-Хаттон. Ее отец владел тремя угольными шахтами на севере и имел доли в строительстве магистралей, а сама Арабелла овдовела буквально через месяц после свадьбы – престарелого мужа забрала лихорадка – и теперь вела жизнь обеспеченную и совершенно свободную. Мы несколько раз встречались в детстве, заново познакомились уже после того, как я слился со своим андромеханизмом, и Арабелла относилась ко мне примерно так же, как и к остальной своей жизни – брала то, что я мог ей предложить, щедро отдаваясь взамен.

Я кивнул, и Арабелла улыбнулась.

– Как прошел день? Много ли преступников удалось поймать?

– Думаю, тебе это неинтересно, – ответил я, и улыбка Арабеллы наполнилась тем теплом, у которого в самом центре скрывается лед. Она похлопала по сиденью рядом, словно подзывала собаку, и я послушно сел в экипаж.

Раньше это послушание давалось легко, потому что мне было, в общем-то, все равно. Я не испытывал к Арабелле ни страсти, ни нежности, лишь механическую потребность сбросить напряжение – ею же владело желание пикантной экзотики, не более того. Но сегодня все было не так, и я не мог понять, в чем дело.

От запаха духов Арабеллы, такого изысканного и нежного, вдруг запершило в горле.

– Мне интересно кое-что другое, – откликнулась Арабелла и сразу перешла в наступление, расстегивая мой пиджак и скользя нетерпеливой ладонью по животу, вытягивая рубашку и касаясь кожи там, где живая плоть сливалась с механизмом. Когда до меня дотрагивались в том месте, я ощущал одновременно жар и холод, и это сплетение проходило разрядом по всем нервам и энергетическим каналам.

В такие минуты я пусть самую малость, но чувствовал себя по-настоящему живым. Живым человеком, а не изувеченным обрубком, насаженным на металлический штырь – и неважно, что об этом думала сама Арабелла. Возможно, она видела меня монстром, которого можно затащить в постель, или самой Смертью – не имело значения.

Перед глазами совершенно некстати встало лицо Литы – вспомнилось, как она прикасалась ко мне, будто я был сокровищем, а не ее вещью. Рука Арабеллы спустилась ниже, пытаясь расстегнуть мой ремень, но я внезапно перехватил ее запястье, сдавив сильнее, чем следовало.

Арабелла удивленно охнула, и в ее удивлении я уловил нотки испуга.

– Давай хоть до дома-то дотерпим, – предложил я, отводя ее руку.

Арабелла легонько стукнула меня по кончику носа. Шепот обжег ухо:

– Я соскучилась. Я очень, очень соскучилась. Когда мы с тобой виделись, зимой?

Да, тогда была зима, королевство праздновало новый год, и целую неделю кругом были елки, огоньки, глинтвейн и медовые пряники. На целую неделю можно было вернуться в детство – когда все было хорошо, и я еще не успел сделать того, за что потом расплатился своей сутью и судьбой.

В сущности, я заслужил то, что со мной произошло. Осталось принять это с тем мертвенным спокойствием, с которым Лита говорила о своем горе.

Я тряхнул головой, выбрасывая воспоминания о девушке с полной сумкой инструментов, и поцеловал Арабеллу так, чтобы уже не думать ни о ком, кроме нее.

Поцелуй вышел жестким, почти грубым, но именно этого она и ждала.

Арабелла дотерпела до большой гостиной – падая вместе с ней на диван, я мельком подумал: сколько тут побывало мужчин до меня? Впрочем, не имело значения. Я здесь не для того, чтобы клясться в любви и требовать вечной верности. Арабелла избавилась от платья, я потянул ее сорочку, освобождая тяжелые полушария груди, и она привычно опустилась сверху и нетерпеливо повела бедрами. Сквозь ткань брюк я чувствовал горячий влажный жар ее плоти – наверно, старик Фитч-Хаттон умер не от лихорадки, а молодая супруга просто заездила его, бедолагу.

Арабелла привычно предлагала то, что я так же привычно брал, но сегодня это вызывало раздражение и почти брезгливость. Зачем я вообще здесь? Вместо привычного возбуждения была лишь звенящая пустота, и тело реагировало так же – пустотой.

Каждое прикосновение Арабеллы казалось мне неправильным – слишком настойчивым и одновременно совершенно поверхностным. Она дотрагивалась до меня, не понимая. Арабелле не было дела до того, как пульсируют мои эфирные каналы и как отзываются резкой болью нервные окончания там, где металл срастается с живой плотью.

Арабелла просто хотела своего. А я больше ничего не хотел с ней – потому что с опаляющей ясностью понял, что Лита Ингрем сейчас вела бы себя совсем по-другому.

Какого Пекла я вообще думаю об этой девчонке-механике? Каштановые волосы, заплетенные в длинную косу, любопытные карие глаза, умное лицо с легкой россыпью веснушек – какого Пекла я не могу выбросить все это из головы?

К горлу подступила удушливая злость на самого себя.

– Валентин? – в голосе Арабеллы скользнули нотки раздражения и недоумения, и она наконец-то спустилась с меня. – Что с тобой? Ты как будто не здесь. Что вообще случилось?

– Тебе это неинтересно, – повторил я, и голос прозвучал очень холодно и официально – так, как я говорил на службе, а не в постели. Арабелла вопросительно подняла бровь – она и правда ничего не поняла. Я аккуратно отстранил ее, поднялся с кровати и принялся застегивать рубашку.

– Ты что, уходишь? – ошарашенно прошептала Арабелла. Ее глаза округлились, лицо сделалось таким, словно я ее ударил. А это и был удар – хозяйка поняла, что кукла ее бросает.

Вот только я не был ее куклой.

– Дело не в тебе, – бросил я и, разумеется, не сказал, что дело было в девчонке-механике, которая как-то незаметно переписала все мои внутренние настройки. – Прости, мне сейчас…

Я не договорил, но Арабелла все поняла. Запустила в меня диванной подушкой – не попала, бросила вторую.

– Ну и проваливай! – воскликнула она с уязвленной гордостью женщины, которой никто и никогда не смел отказать. – Давай, вали! И не появляйся у меня больше!

Третья подушка полетела мне в голову. Вот и попрощались.

На улице было свежо. На домах лежал розовый и золотой отблеск идущего рассвета – летом ночи короткие, как хвост красного воробья. Я шел и злился на себя: Валентин Говард, человек исключительной силы духа, лучший следователь Вейримара, расстался с постоянной любовницей из-за того, что не смог выбросить из головы образ девчонки-механика. Сбежал из постели самой красивой женщины столицы, потому что вспомнил о Лите Ингрем.

Стыдно же, ну.

Стыдно, да – и я ничего не мог поделать с этим стыдом.

Ничего не хотел делать, точнее.

***

Глава 2.4

Когда окончательно рассвело, я добрался до Вейримара – наверно только ранним утром здесь царит тишина и относительное умиротворение. Лестницы, коридоры, кабинеты погрузились в легкую дрему, и даже Керк, офицер за стойкой, прикорнул в кресле, скрестив руки на груди. Я осторожно снял с гвоздя ключ от кабинета, и Керк встрепенулся.

– Как ночь прошла? – негромко спросил я.

– Спокойно, господин Говард, – откликнулся Керк. – Даже сам удивляюсь, давненько такого не припомню.

Он записал мою фамилию, номер кабинета и время в журнал регистрации и мрачно попророчил:

– Как бы это не было затишье перед бурей.

Я только вздохнул и пошел к лестнице.

В кабинете я вытянулся на старом диване – Кормак иногда спал на нем, когда ссорился с женой, и она показательно выгоняла его из дома – задремал и проснулся от того, что на службу пришел Айвен Пиклби, еще один мой лейтенант.

– Ой! – его круглое добродушное лицо сразу же обрело виноватое выражение. – Господин Говард, простите, что нашумел.

Он был очень скромным и робким, зато невероятно исполнительным, и голова у него работала, как надо. Я сел на диване, устало провел ладонями по лицу и вдруг обрадовался, что развязался с Арабеллой.

Давно пора было это сделать.

– Да ничего, – ответил я. – Что-то удалось выяснить по лабораториям?

Виноватое выражение на лице Айвена сделалось глубже. Он прошел к маленькой плитке в дальнем углу, поставил чайник и ответил:

– В том-то и дело, что пусто. Мы с Кормаком до поздней ночи по городу мотались и по окрестностям. Проверили все здания, которые хоть чуточку могут нам подходить. И ничего! У всех есть официальные хозяева, все работы там четко документируются, все нам показали и ничего не скрывали. Нету там таких штук, которые вместо сердца можно вставить.

Я угрюмо вздохнул. По кабинету поплыл теплый запах растворимого кофе – зельевары изобрели эту ерунду пять лет назад, все королевство теперь в восторге, и Айвен тоже, а я ненавидел такую бурду.

В чем-то она была похожа на меня. Имитация кофе, имитация настоящего человека, как сказал бы прокурор Янгль.

– Но вот что я подумал, – продолжал Айвен, заваривая чаю для меня. – Ведь необязательно же целый центр принадлежит нашему убийце, правда? Он может сидеть в любом официальном и потихоньку делать свои дела! Как, знаете, на заводах работяги план выполняют, но и кой-чего в сторону от этого плана могут сообразить.

– Логично, – согласился я. – Надо проверить, кто из серьезных инженеров и механиков подходит под наш словесный портрет. И надо искать на заводах, которые работают с медицинскими аппаратами, если у нас хирург.

Я все-таки решил, что человек, который увел Милли – слуга убийцы, а не сам убийца. Если он мой ровесник, то не стал бы говорить девушке “Дитя”, а значит, не принимал участия в жуткой операции. Да и для такой работы нужно набраться опыта, набить руку – хирурги, способные проводить такие операции, учатся не день и не два.

Пятидесяти лет, невысокий, седеющий и невзрачный. Отличный портрет, половина столицы подойдет. Впрочем, ладно – нужно сперва отобрать подходящих, а потом уже разбираться.

Я выпил чаю и хотел было браться за отчеты, как меня затребовали к начальству. Генерал Уотермун, крепко сбитый и кряжистый, был похож на старого медведя, которого зимой выгнали из берлоги – и смотрел он на меня, как медведь, прикидывающий, как бы сожрать.

– Газеты видел? – спросил он без приветствий, когда я вошел в кабинет. Я пожал плечами.

– Не успел. Вечером и ночью работали над делом Милли Янгль, выезжали по местам возможной работы механика. Как-то было не до прессы.

Генерал пожевал губами, сдерживая ругательство. Раньше он поливал подчиненных так, что за ним можно было записывать – потом его единственный сын тяжело заболел, и Уотермун дал зарок: ни единого бранного слова, если мальчик выздоровеет.

Зарок пришлось держать.

– А вот полюбуйся, – он указал на свежий выпуск “Королевского зеркала”, и в его голосе проступили рыкающие ноты. – Писаки с цепи сорвались, полощут Вейримар. Если жертвой маньяка стала дочь королевского прокурора, то кто будет в безопасности? А полиция, разумеется, спит и ногой во сне не дернет!

– Есть словесный портрет убийцы, – начал перечислять я. – Есть заключение доктора Питерсона из Шатерсби. Мы с коллегами составили план расследования, мы знаем, что надо искать гениального мастера и такого же хирурга. Я сегодня поеду в исследовательский центр Сфорца, проконсультируюсь по поводу этого некромеханизма в груди лин Янгль.

Уотермун хлопнул ладонью по столу.

– Разговоры! Много слов и мало дела! Янгль пришел в себя – рвет и мечет! Тебя, между прочим, подозревает. Мол, ты у нас уже замазан в таком деле, что волосы дыбом встают, и у тебя есть повод отомстить ему!

Я тяжело вздохнул. Ничего нового. Казалось бы, я совершил подвиг – но поминать обстоятельства мне будут до смертного одра.

– А Вейримар не хочет защитить своего следователя от таких нелепых обвинений? У меня есть алиби, в конце концов. Я в это время был у механика.

– Да хоть у дьявола лысого ты был, не имеет значения. Убийца Милли Янгль должен быть вот тут, – Уотермун раскрыл широкую грубую ладонь, ткнул в нее указательным пальцем и сжал кулак. – Два дня тебе! Свободен!

Я вышел в коридор и негромко, но впечатляюще выругался – зароков я не давал, мог выражаться, как захочу. Потом устало провел ладонями по лицу и пошел в сторону кабинета.