Господин учитель V. Второй лучший

Глава 29. Я еду в тюрьму

Рано утром в воскресенье послышались настойчивые звонки в дверь. Я нехотя приоткрыл один глаз. Глаз этот немедленно увидел спящую рядом Татьяну. В мозг перешёл благоприятный сигнал, и мозг решил, что ему совершенно не хочется вставать и идти разбираться, что там за бессмертный негодяй решил тревожить честный рабочий люд в такой неурочный и даже неприёмный час.

Танька спала, лёжа на животе, смешно подсунув под себя руки, и что-то тихонько бормотала. Я обнял её, придвинулся ближе и смежил веки. Внизу позвонили ещё пару раз, после чего до меня долетело впечатление звука открывшейся двери. Доктор на новой доложности пока что показывал себя куда профессиональнее, чем на предыдущей.

Стало тихо. Я начал проваливаться обратно в сон. Но вдруг где-то совсем рядом послышался мощный удар, сопровождающийся незнакомым воплем:

— Вот говно!

Тут уже мы с Танькой одновременно открыли глаза и приподнялись. Ибо не для того мы становились аристократами, чтобы просыпаться от подобных звуков. Звуки не унимались:

— Дрисня, выше подними, зараза, видишь, перила мешают!

— Да она тяжёлая, сука!

— Надо было бечеву разрезать! Вечно ты, Дрисня, усложняешь процессы.

Танька поморгала, приходя в себя.

— Саша, что происходит?

— Не знаю. Возможно, пока мы спали, победила пролетарская революция, и сейчас наш дом экспроприируют под клуб народного творчества.

— А можно не надо? Ну или хотя бы не в воскресенье.

— Пойду узнаю, попробую договориться на понедельник.

— Весьма буду тебе благодарна.

Я в халате вывалился в коридор, и половина вопросов у меня отвалилась сразу. Я увидел двух тщедушных мужичков нетрезвого вида, пытающихся занести с лестницы в библиотеку длинные доски. Досок было — штук шесть, связанных друг с другом бечёвкой. Вес они представляли собой немалый. Стоящий на задах специалист по имени Дрисня уже трясся под их весом. Полированные перила под досками превращались в труху. Второй виртуоз доставки мог похвастаться чуть менее скромными достижениями: он долбанул торцом досок в наличник дверного косяка.

Стеллажи, которые я заказал, кажется, ещё по лету, наконец-то прибыли.

— Мужики, вы издеваетесь? — Я отважно поднырнул под досками, переместился к Дрисне и волевым рывком поднял ношу. У меня чуть глаза на лоб не полезли.

— Да они ж тонну весят, куда вы вдвоём попёрли-то?!

— Это всё Дрисня! — наябедничал впередистоящий. — Вечно ему надо скорее, проще.

— Ты на меня не вали! Сам-то!

— Чё сам-то? Чё сам-то?! Барина разбудил ещё. Сошлют тебя…

— Не дальше, чем тебя!

Совокупными усилиями мы втащили доски в библиотеку, после чего я окончательно проснулся и сделал то, что нужно было сделать с самого начала.

— Ну, там ещё три таких, — сказал, переводя дыхание, первый высокопрофессиональный носильщик. — Но, Дрисня, будем разрезать!

— Тогда по две хотя бы!

— Вот, ты…

Договорить он не успел. В библиотеку с каменным выражением лица вошла хрупкая девушка с фиолетовыми волосами, аккуратно положила на на пол связку из восьми досок и удалилась.

— Это моя секретарша, — сказал я. — Она справится. Сборку тоже берём на себя. Мы вам что-то должны?

Дрисня отважно зарядил сумму денег, по моим прикидкам вдесятеро меньшую, чем потребуется на ремонт наличника и перил. Несколько секунд я колебался, а потом мысленно махнул рукой и рассчитался. Зачем портить людям воскресное утро, да и самому расстраиваться.

— У вас как вообще, практика согласования с заказчиком времени доставки отсутствует?

— Так вы ж сами в заявке написали: немедленно по готовности!

— Н-да… Ладно, учёл свои ошибки. Получите, распишитесь.

Когда мужики ушли, из спальни выплыла сонная ещё Танюха и тут же нырнула в библиотеку. Там Диль уже развила бурную деятельность по сборке стеллажей. Когда я вошёл, Танька стояла и смотрела на процесс с видом гагаринца, наблюдающего старт ракеты с Байконура.

— Теперь, Саша, всё изменится.

— К лучшему, надеюсь?

— Разумеется, к лучшему! У нас будет своя собственная библиотека! Библиотека — это сердце дома, его суть, основа, квинтэссенция!

— Дай бог, коли так. Чем заполнять будем?

Танька подвисла. Этот краеугольный вопрос мы с ней раньше не обсуждали, и сейчас я понял, что он посещал только меня.

— Иллюзиями, — вздохнула Татьяна. — Как и предыдущую.

— К слову сказать, у Фёдора Игнатьевича можно будет твои пиратские книжки забрать.

— Точно. Разумеется! Мне так нравится их перечитывать.

— Кстати говоря, у меня к тебе просьба. Нужно раздобыть три-четыре пособия определённого толка.

— Конечно. Что ты опять затеваешь?

— Да я, собственно, уже затеял. Осталось благополучно выносить. И, считаю, нам бы не помешали для этого некоторые знания из мира, в котором медицина развита на пару порядков лучше.

Танька покраснела моментально, бросила взгляд на Диль. Но Диль было бы совершенно фиолетово, даже если бы мы при ней устроили оргию. Главное, чтобы в оргии не участвовали живые мертвецы — тогда бы она испугалась.

— Я ещё не совершенно факт, что б… б…

— Совершенно. Факт.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Я положил ладонь ей на живот.

— Что ты можешь чувствовать? Там в любом случае ещё нечему шевелиться!

— Ты забываешь, кто я, женщина. Рядом с тобой специалист по магии мельчайших частиц. В которой ты, кстати, тоже спец не последний. Захочешь — сама почувствуешь.

Эта перспектива Таньку заинтересовала. Она закрыла глаза, сосредоточилась. Потом стремительно побледнела и, сказав: «Мама!» — помчалась проигрывать очередную битву с токсикозом.

***

Когда я спустился в столовую, то обнаружил за столом доктора. Он что-то увлечённо писал карандашом.

— Не история болезни, надеюсь? — осведомился я.

Доктор немедленно подскочил и спрятал большеформатную тетрадь за спину.

— Н-нет, Александр Николаевич! Прошу прощения, завтрак сию секунду…

— Давай…

Я сел за стол, взял свежие газеты. Да, именно во множественном числе. После того как Танька обиделась на Кешу, она принципиально стала выписывать «Последние известия». Кеше с того было ни холодно ни жарко, он об этом даже не знал, ибо не был вхож в наш дом. Сама Танька газет вообще почти не читала — так, просматривала из вредности. Так что смысл этого жеста был больше каким-то эзотерическим.

«Последние известия» сообщали об аресте видного московского деятеля Афанасия Леопольдовича Черёмухова. Никаких подробностей не было, причина ареста не раскрывалась. В былые времена «Известия» высказались бы в духе того, что прокуратура совершенно попутала берега, что творится форменный произвол, вся система сгнила, всё надо менять. Но сейчас, будучи под пристальным наблюдением этой самой прокуратуры, редколлегия прекрасно понимала, что каждое напечатанное ими слово будет действительно прочитано, и за слова придётся отвечать.

В силу этого газетка со скрипом и стонами снижала уровень желтизны. Заметка про арест была скучной и унылой, в ней присутствовали только факты. Кеша же этого материала не напечатал вовсе. Я не слил, а своего источника в полиции или прокуратуре у него не было. При ближайшей встрече Кеша будет смотреть на меня грустными глазами, но ничего не скажет.

В тот день неугомонный Жидкий действительно арестовал и Черёмухова, и Гнедкова. На этом месте у нас с ним была точка принципиального расхождения. Я считал, что даже гражданином можешь ты не быть, но человеком быть обязан. Фадей Фадеевич же полагал, что человеком быть вовсе не обязательно, зато всенепременно нужно быть гражданином, несущим определённую службу. Вопрос, надо ли арестовывать, перед ним не стоял вообще. Черёмухов провернул преступную схему с книгами из иного мира, а Гнедков нарушил предписание не возвращаться в Белодолск. Будут смягчающие обстоятельства — суд учтёт, не будет — увы. Но господин Жидкий выполнил свой долг и умыл руки.

Однако вот ведь нюанс. Явно обладающий некими важными сведениями о Старцеве Гнедков наотрез отказался с господином Жидким разговаривать. Поэтому…

— Саша, у тебя сегодня какие планы? — спросила Танька, входя в столовую.

— В тюрьму поеду.

Танька села за стол, взяла «Известия» и начала их нервно перелистывать с видом человека, которому надо побыстрее покончить со скучной рутиной.

— В тот острог, куда ход из погреба вёл?

— Нет. В отделение полиции, на Повидловой.

Тут танькино внимание привлекла какая-то заметка, и она зависла на минуту. Отвиснув же, продолжила разговор ровно с того места, на котором остановилась:

— Очень хорошо. Можешь на обратном пути Дариночку забрать?

Дарина продолжала усердно жить на две семьи. И как ни крути, жизнь ей в этом подыгрывала. Если до гимназии она обучалась у Татьяны всему необходимому для поступления в гимназию, то теперь внезапно оказалось, что от нашего дома ей до гимназии раза в три быстрее добираться. Поэтому потихоньку устаканился следующий режим: в воскресенье вечером Дарину привозили к нам, всю неделю она жила у нас, а в пятницу вечером или в субботу утром отбывала к себе.

— Не рановато? — спросил я. — Не в том смысле, что я против, но тебе не кажется, что Дарина на свою семью вообще уже…

И тут я замешкался, подбирая приличное выражение. Изначально при Таньке я речь мало фильтровал, всё же она в курсе моего происхождения, да и лексику из книг прекрасно усвоила. Однако чем дольше я жил в этом мире, тем глубже ассимилировался. Вот и теперь невинное «забила» показалось мне столь инородным для моей теперешней жизни, что буквально язык отказался поворачиваться.

— …рукой махнула, — нашёл я аналог.

В ответ на что Танька молча перевернула «Последние известия» и сунула нужный материал мне под нос.

— «Отец и сын пойманы с поличным при краже, — прочитал я. — Сорокалетний отец и семнадцатилетний сын попались на глаза городовому, когда выносили из вскрытой галантерейной лавки тюки с товарами. Как выяснилось, семейный подряд работал уже не первый месяц после того, как минувшей осенью отец потерял работу. Парочка похищала мелкие товары, после чего подросток сбывал награбленное за малую цену…» Тань, у меня такое чувство, что некоторые люди каждое утро, проснувшись, первым делом думают: «Как бы мне так сделать, чтобы и себе жизнь осложнить, и всем окружающим проблем создать?» Иначе я это даже объяснить не могу.

— Жизнь такова. — Танька полила свой кофе из молочника. — А больше — никакова.

— Не надо атаковать меня моим же оружием, дорогая. Что за бред? Почему он потерял работу?

— Не знаю.

— Почему я об этом не узнал?

— Не знаю.

— Не пей кофе на голодный желудок.

— Он с молоком.

— Да хоть с пьяным ёжиком. Завтрак съешь — потом кофе.

— Фр!

— Сама фр. И книжки достань. Чем больше, тем лучше.

— Фр!!!

***

Прокуратура располагалась неподалёку от отделения, в котором сконцентрировались сразу три интересующие меня сюжетные линии. Фадей Фадеевич пришёл на место одновременно со мной. Мы выгнали из кабинета какого-то местного начальничка, уселись там. Жидкий, заняв начальственное место, с неудовольствием посмотрел на кадку с фикусом и отодвинул в сторону, в чём не было никакой необходимости, ровным счётом ничему фикус не мешал.

— Значит, Александр Николаевич, вы утверждаете, что я должен отпустить вообще всех задержанных, арестованных и даже уже осужденных на свободу. Объясните, пожалуйста, свою позицию, иначе я буду просто вынужден переквалифицировать вас из санитара клиники для душевнобольных в её пациента.

— Перспектива заманчива, Фадей Фадеевич. Этак пожить на полном гособеспечении, ничего не решая, ничего не делая… Но — увы, на моих хрупких плечах слишком большая ответственность, чтобы можно было её безнаказанно свалить. Раз уже пробовал, в отпуск ушёл. Полная ерунда нарисовалась. Однако вопрос ваш справедлив, и любопытство ваше удовлетворю охотно. Дело в том, что я придерживаюсь в переговорах определённой стратегии: сначала запросить невозможный максимум, а потом постепенно снизить уровень притязаний и, быть может, получить больше, нежели сумел бы достичь, начиная снизу. Раз уж исходный запрос вы полагаете сумасшедшим, давайте ограничимся только задержанными и арестованными. Осужденные пусть отбывают.

— Александр Николаевич, вы пребываете в опасном заблуждении, что все люди вокруг вас обладают столь же неограниченным запасом свободного времени и с таким же энтузиазмом, как вы, готовы тратить его на вас. Это не так. Я считаю себя вашим другом, но у дружбы есть разумные границы. Переходите к делу.

— Перехожу. В настоящий момент в этом самом отделении под стражей содержатся четверо интересующих меня людей.

— Было же двое. Они успели размножиться?

— Мне нравится ваше чувство юмора, но — увы, столь интересных поворотов сюжета у нас не будет. Лот номер один — книжный плагиатор.

— Объясните, зачем.

— С этим мне просто поговорить. Ну, Фадей Фадеевич, если закрыть глаза на противозаконный аспект дела, то разве человек, с нуля поднявший такую схему, не вызывает уважения? Разве не сможем мы найти возможности перенаправить его энергию в мирное русло?

— Всё может быть, однако он арестован, в Москве знают, всё официально. Осталась рутина — всё оформить и передать в суд. Там, возможно, я сумею походатайствовать о смягчении наказания. Но, опять же, в разумных пределах. Ему очень повезёт, если он получит лет пять каторжных работ.

— Это как забивать гвозди микроскопом.

— Микрочем?

— Прибор такой, мельчайшие частицы разглядывать.

— Зачем же тогда им гвозди забивать?

— Вот и именно что нелепость. Государство может от Черёмухова огромные прибыли получать, а вместо этого он будет пять лет валить лес в тайге. Какой в этом смысл?

— Идите в политику, Александр Николаевич. Проводите реформы.

— М-м-м, нет, благодарю за предложение. Впрочем, я могу послать в политику Диль, наверное, у неё получится протащить какую-нибудь реформу.

— Господи, я как будто разговариваю с ребёнком… Но взрослым. Жуткое ощущение. Нет и нет. Этот типсус у меня не выйдет. Порода скользкая, потом попробуй поймай.

— Ладно, следующий лот — господин Гнедков.

— Здесь готов пойти навстречу.

— Действительно?

— Действительно… В законе есть мутная оговорка насчёт срока давности. Нельзя трактовать однозначно, однако если вы наймёте хорошего юриста — а вы, я уверен, наймёте — он выкружит дело в пользу Гнедкова. Здесь я согласен не упираться. Забирайте сего господина, но обо всём, что он вам расскажет, настоятельно прошу меня уведомить.

— Это само собой, даже не обсуждается. Сегодня можно забрать?

— Хоть сию минуту, документы у меня с собой.

Жук, блин. Так бы он и пошёл навстречу, если бы Гнедков давать показания не отказался. Просто видит, что иными путями у него информацию не выудить.

— Ну а другие-то двое откуда?

— Помните ту семью, благодаря которой мы с вами познакомились? Возможно, та женщина с девочкой, которые сидели в коридоре, вам что-то напомнили?

Жидкий нахмурился. Вышел из-за стола, выглянул за дверь, завис на несколько секунд и вернулся.

— Помню. Девочка — маг, инициированный единорогом, согласно показаниям свидетелей. Что они здесь делают?

Я показал Жидкому заметку в «Последних известиях». Тот, пробежав текст взглядом, как-то совсем уж нехорошо усмехнулся.

— Видите ли, Александр Николаевич, здесь и сейчас вы можете осознать, что я не такое уж воплощённое зло, каким могу казаться. Как правило, если я в кого-то вцепляюсь, будто служебный пёс, делаю это не напрасно. Я, заметьте, не задаю вопросов о той ситуации, хотя с ней всё ох как не очевидно было. Вы тогда со мной сражались. Вы защищали эту семейку. Вы были хорошим, правильным, на белом коне спасителем. Однако творя лишь добро направо и налево, всеобщего благоденствия не достигнуть. Если человеку суждено отправиться в каторгу — он там будет. Он просто не найдёт иного пути в жизни. Люди не ценят уроков, которые не прошли от и до. Люди не делают выводов из опасностей, которых чудом сумели избежать. И если даже насчёт Черёмухова я могу в чём-то с вами согласиться, пусть даже во всём, по-человечески; то насчёт этой пары — прошу прощения. Нет. Они крали и сбывали краденное. И, в отличие от господина Черёмухова, не обладают никакими ярко выраженными талантами. Так что для них валить лес — самое подходящее занятие и самая большая польза, которую они только могут принести государству. На этом разговор полагаю законченным, никаких иных доводов я не приму. Забирайте Гнедкова, если хотите.

— Ладно, — вздохнул я. — Заворачивайте вашего Гнедкова. Но вы же понимаете, что это ещё не конец?

— Понимаю. Но и вы понимаете, что противодействовать я вам буду всеми имеющимися у меня немалыми ресурсами.

— Охотно понимаю. Но несмотря на это, мы с вами остаёмся добрыми друзьями.

— Разумеется. С чего нам враждовать? Даже если я вас посажу — буду регулярно писать письма и навещать, с нетерпением ждать вашего освобождения.

Мы пожали руки и отправились забирать Гнедкова из цепких лап закона.

Глава 30. Дела давно минувших дней

— Интересный вы человек, Александр Николаевич, — заметил Гнедков, когда мы сели в столовой, и переквалифицировавшийся в управдомы доктор подал обед. — Незнакомого человека из тюрьмы — и прямо домой приводите, даже не задумавшись.

— Интересный вы муж, Александр Николаевич, — вторила ему Танька. — Вас супруга просила семилетнюю девочку привезти, а вы вместе с нею господина доставить изволили.

— Да там акция была: один плюс один.

Танька закатила глаза, Гнедков усмехнулся. Только непривычно молчаливой Даринке было не до моих искромётных шуток. Она, уткнувшись взглядом в скатерть, хлюпала носом.

— Не горюй, — положила руку ей на плечо Танька. — Мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Правда? — Исполненный надежды взгляд адресовался мне.

— Попробуем, Дарина, — вздохнул я. — Обещать ничего не могу. Ты пойми сейчас одну очень важную вещь: основную массу глупостей совершают, к сожалению, именно взрослые люди.

— А если перед хозяевами лавки сильно-сильно извиниться?

— Не поможет. Да и кто извиняться будет? Ты перед ними ни в чём не виновата. Со своей стороны, я бы охотно компенсировал им все потери, но и от этого толку мало. Дело за судом сейчас. Преступление было. За ним последует наказание…

Я отвёл взгляд. Неприятно было на душе. Нет, не потому, что передо мной плакал ребёнок. А потому, что я не мог найти в глубинах себя ни малейшего повода вновь начать водить закон за нос. Кузьма, взрослый мужик, сам сделал выбор и не мог не понимать последствий. Более того, он родного сына втянул в то же болото. За пацана ещё можно было бы побороться, но Кузьма… Неприятно признавать, однако я позицию господина Жидкого разделяю в этом отношении полностью. Даринку, безусловно, жалко. Но у пчёлки — тоже жалко. Толку-то…

Чего вот ему стоило, потеряв работу, прийти ко мне? Ну… Ну, конечно, на мне не написано: «Помогаю всем бесплатно. Выход из любой жизненной ситуации». Конечно, я — обласканным прессой и любимый государём аристократ, к которому простому мужику подойти боязно. Однако не чужие ведь люди. Даринка, вон, у меня фактически живёт. Да хотя бы жене рассказал! Там и Даринка бы узнала, и нам проболталась. Что-что, а работу человеку найти можно безо всяких проблем. Но — нет. Надо было сразу в панике кидаться грабить людей.

— Пообещай мне, Дарина, одну вещь. Когда у тебя будет случаться всякая ерунда, ты не будешь творить ещё больше ерунды, а обратишься за помощью к друзьям. Мы с тётей Таней — всегда будем твоими друзьями, к нам можно вообще по любому поводу, даже если Блям простудился.

— Блям не может простудиться, — покосилась Даринка на свою уродливую куклу. — Он не живой.

— Вот смотрю я на него и думаю: может, и слава богу?

Даринка хихикнула сквозь слёзы и взялась за ложку.

***

После обеда мы с Гнедковым вдвоём сели в гостиной. Доктор принёс нам бутылку сливового сока и наполнил бокалы, после чего удалился.

— Прежде чем мы начнём, Александр Николаевич, позвольте мне задать один вопрос. Любопытство терзает меня.

— Удовлетворите своё любопытство, прошу.

— Почему вы называете слугу доктором?

— Потому что он доктор. Психиатр.

— Эм…

— Видите ли, господин Гнедков, моя жизнь с трудом укладывается в привычные рамки. Пытаясь уложить её туда, вы неизменно будете терпеть фиаско за фиаско, так что лучше даже не пытайтесь. Принимайте как есть.

— Что ж, вы, пожалуй, правы. Оставим.

— Ну и предлагаю перейти к делу. Вы, конечно, понимаете, почему я забрал вас из полиции?

— В первую очередь, я так полагаю, потому, что вы — человек с большим сердцем. И с трудом допускаете существование страданий и несправедливости в поле своего зрения.

— Не без того, но это — исключительно моя внутренняя мотивация. Нас сейчас интересует внешняя.

— Ну да, ну да. Старцев.

— Старцев, разумеется. Вы уже имеете понимание, что натворил этот человек?

— Я решился приехать после того как прочитал о летающем гробе и том, что из него вылезло. Было что-то ещё?

— Было. В сговоре с ректором конкурирующей академии устроил нечто вроде переворота. Ну и потом, скрываясь, опять же поступил некрасиво. Подельника кинул. В окно экипажа.

— В этом весь Старцев, — кивнул Гнедков. — Совершенно беспринципный мерзавец.

— Мне не вполне понятно, что у вас там случилось, тридцать лет назад. По официальной версии вы схлестнулись из-за госпожи Помпеевой…

— Так это чистая правда и есть.

— Мне казалось…

— Госпожа Помпеева послужила искрой, из которой возгорелось пламя…

И господин Гнедков сорвал покровы.

Что случилось со Старцевым

В те далёкие годы госпожа Помпеева действительно цвела. Недавняя студентка, она пришла на кафедру земляной магии аспиранткой и весьма её собою украсила. Цену себе она хорошо знала, вела себя надменно и даже перед вышестоящими умудрялась держаться так, будто они ей чем-то были обязаны.

Господин Старцев в ту пору был доцентом и метил, несмотря на не столь уж почтенный возраст, в кресло декана факультета стихийной магии. Благо актуальный декан уже объективно устал, и всем было понятно, что мухожук.

В то же время господин Гнедков, будучи постарше, уже являл собой декана — факультета ментальной магии — и не имел ни малейшего понятия о существовании в природе Помпеевой. Дело в том, что магическое образование обладает своей спецификой. Студенты-стихийники могут не пересекаться со студентами-менталистами вовсе никогда и даже не знать о существовании друг друга. В действительности так, конечно, не происходит, поскольку имеются общие предметы по выбору, такие как амулетостроение, зельеварение и недавно примкнувшая к ним магия мельчайших частиц. Это не говоря об общежитиях, столовых, коридорах и прочих местах общего пользования.

В общем, когда господин Гнедков столкнулся в коридоре с госпожой Помпеевой, для него это стало откровением. Он с огромным любопытством осмотрел извиняющуюся девушку и охотно её извинил. Немедленно спросил, с какого она факультета, пытаясь установить хоть какие-то ниточки, по которым потом можно было бы приблизиться к столь интересному явлению.

Узнав, что госпожа Помпеева уже года два как не студентка, Гнедков обрадовался. Посмотрел в зеркало, нашёл себя ещё очень даже ничего. Родовитостью его бог также не обидел. С деньгами, правда, было не замечательно, но и не плохо. Всё же декан получал от государства ощутимые суммы. В общем, позиция показалась Гнедкову многообещающей, и он сделал решительный ход. На следующий же день, подловив Помпееву у кафедры, предложил сходить с ним на свидание, и получил немедленное согласие.

Целый год господину Гнедкову казалось, что всё идёт лучше не придумаешь. Отношения с госпожой Помпеевой становились всё более близкими и доверительными. Как честный человек, он сам, первым поднял тему бракосочетания. На тот момент он не видел никаких преград. Жизненный опыт учил его, что чем старше становится дама, тем охотнее она идёт замуж. Особенно если есть расположенность к просителю её руки. Особенно если сей проситель не абы кто, а человек с солидным положением в обществе.

Однако реакция на поднятый вопрос Гнедкова удивила. Помпеева повела себя как шестнадцатилетний ловелас, узнавший от одной из своих пассий, что, кажется, доигрались, и время покаяться перед родителями. Забормотала какую-то ерунду, попыталась неуместно отшутиться, после чего выдумала некие дела и убежала из ресторана, в котором и разворачивалась сцена.

Гнедков, несколько минут посидев в размышлениях, заплатил за ужин и отправился домой. Там он провёл в метаниях ночь. Утром отправился на работу. В приёмной обнаружился молодой мужчина, который выглядел смутно знакомым. Когда он встал, то возвысился над Гнедковым преизрядно. Разумеется, Гнедков его видел неоднократно и визуально запомнил.

— Константин Евлампиевич, к вам господин Старцев, — представил секретарь. — Преподаватель кафедры земляной магии.

— Что ж, прошу, — не скрывая удивления, сказал Гнедков, и они вошли в кабинет, закрыли двери.

— Господин Гнедков, я сразу к делу. Поведение ваше нахожу возмутительным и желал бы раз и навсегда уведомить вас, что долее такого терпеть не стану.

— Тысяча извинений, господин Старцев, вы о чём?

— Я имею в виду госпожу Помпееву.

— Со своей стороны я не вижу ни одной причины, по которой должен с вами обсуждать госпожу Помпееву, но всё же могу сказать, что ни единого разу в отношениях с ней не преступил законов чести.

— Вы её преследуете уже целый год! Она не знает, куда от вас деться. В то время как мы с нею находимся в серьёзных отношениях и планируем свадьбу. Или вы об этом не знали?

Гнедков не знал. Его, конечно, жгло ответить наглецу как следует, однако он понимал, что крыть ему нечем. Сама Помпеева очевидно не проявила энтузиазма по поводу предложения — это раз. Старцев, похоже, не врёт — два. Ну а три — это вопиющее и отвратительнейшее, как выяснилось, поведение самой Помпеевой в течение года. Бороться было объективно не за что, да и не за чем.

Несколько мгновений Гнедков колебался, думая представить Старцеву свою версию событий. Не ради того, чтобы очернить Помпееву, но из мужской, скажем так, солидарности. Приоткрыть коллеге глаза на то, что за женщину он уже практически видит своей супругой. Однако в манере Старцева было столько неприятного, что Гнедков взял себя в руки и предоставил всему идти своим чередом. Умеренно извинился, сослался на невнимательность и пообещал впредь госпожу Помпееву не беспокоить. Удовлетворившийся тем Старцев удалился с видом победителя. В пересчёте на манеры простолюдинов, он только что набил морду сопернику.

Гнедков страдал. Не от любви, нет — от того, что так мягко поступил со Старцевым. Который вёл себя ну совершенно без уважения. Гнедков пытался оправдать себя тем, что всё это произошло неожиданно и странно, тем, что не нужна ему эта мутная Помпеева. И полностью с собой соглашался, но очень хорошо при этом понимал: ему набили морду. Обидное ощущение. Которое вопиет и требует отмщения.

Однако через пару недель случилось крайне приятное событие: за безупречную службу и академические заслуги Гнедкову вручили медаль. За награждением последовала прибавка к жалованью. Фаталистически настроенный Гнедков решил, что так устроена Вселенная: компенсирует негатив позитивом. И спасибо ей за это, в конце-то концов!

Прибавка была, прямо скажем, существенной. Она разом перевела Гнедкова на другой уровень существования. Его стали замечать люди, которые раньше смотрели сквозь него. Он был введён в модный и крутой клуб «Зелёная лампа». Жизнь заиграла совершенно невообразимыми красками. И если бы Гнедкову захотелось жениться, то у него даже имелось бы весьма приличное количество кандидатур, из которых можно было бы выбирать.

Скорее всего, Гнедков уже вот-вот задумался бы над этим вопросом, если бы не одно событие. Вскоре нарисовалась Помпеева.

Спустя тридцать лет, распалённый воспоминаниями господин Гнедков, сидя у меня в гостиной, бил себя в грудь кулаком и практически кричал: «Как?! Я недоумеваю — как можно было поверить ей после всего?! Всё было прозрачней горного хрусталя! Все её мотивы и расчёты — как на ладони! И ведь мне уже было за тридцать, не ребёнок, не юноша! Но — развесил уши. Будь моя воля, сейчас вернулся бы в прошлое и эти самые уши оборвал бы себе вместе с головой!»

«Понимаю, — сказал я. — Серебряков так же реагирует, когда ферзя под бой ставит безо всяких оснований. Обидно — спасу нет, но уж что есть...»

«Ладно бы ферзя! Фигура важная, но не единственная. Я короля в матовую сеть сам поставил! А можно было просто в сторонку отойти спокойно».

Можно. Однако — не отошёл. Любовь? Пф! Вовсе не любовь тут сыграла, а уязвлённое самолюбие. Когда Помпеева пришла к Гнедкову и, размазывая слёзы, рассказала о том, как подлый Старцев пользуется служебным положением, и что нет ей иного спасения, Гнедков повёлся. Ему показалось это весьма назидательным — победить-таки Старцева на длительной дистанции.

— Арина Нафанаиловна, — сказал он, — я готов выступить гарантом вашей безопасности и защитником вашей чести. Но чтобы получить законное право таковым стать, вынужден вторично просить вашей руки.

Помпеева сказала «да», не задумавшись ни на секунду. Гнедков икнул. Почему-то такого исхода он даже не предполагал. В одно мгновение на него обрушилось понимание того, на что он себя обрёк во имя сомнительной победы над человеком, на которого ему, в сущности, плевать. Но отыгрывать назад было уже поздно. Честь — дело такое. Она не любит робко пятящихся людей, но благосклонно улыбается тем, которые идут в бушующее пламя с гордо поднятой головой.

Однако Гнедков всё же повёл себя, как ему казалось, мудро. Он заставил отчаянно юляющую Помпееву шагнуть вместе с ним. Привёл её на кафедру земляной магии и, держа за руку, объявил обалдевшему Старцеву, что — всё. Арина Нафанаиловна приняла его предложение, и никаких более отношений со Старцевым у неё быть не может. Сама Помпеева промямлила нечто в положительном ключе.

Как ни странно, на тот момент всё ещё обошлось без дуэли. Кипела сессия, всем было не до того. Потом началось лето, и сотрудников выгнали по домам, а в академии начался ремонт. Гнедков же однажды спохватился, что оставил в своём кабинете некие ценные бумаги. Он решил забрать их ночью, чтобы не путаться под ногами у ремонтников, да и вообще…

«Прямо скажу, Александр Николаевич, стыдно было. Документы важные, оставлять их ни в коем случае было нельзя. Не по академической части. Я ведь менталист, у меня были определённые обязательства… Я, признаться, и сейчас не могу об этом говорить. В общем, когда вспомнил, что документы у меня там в ящике стола лежат запросто — аж похолодел».

Документов не было. Ремонт ещё не успел добраться до деканата менталистов, кабинет стоял в том же виде, в котором Гнедков его оставил. Только документы пропали из ящика стола. Не чуящий под собой ног Гнедков прогулялся по академии и обнаружил активную жизнь на кафедре земляной магии. Подкравшись, он услышал голос Старцева, объясняющего, куда и как именно надо класть кирпичи.

— А на кой оно, барин? — спросил чей-то хриплый голос.

— Тебе того знать не надо, — был ответ. — Делай, как сказано, получишь деньги. Изразцами внутрь!

Очень странно всё это показалось бы Гнедкову, имей он силы размышлять над отвлечёнными темами. Но он мог думать лишь о том, кто похитил документы. Этот человек совершенно очевидно стоял тут, за дверью, и давал инструкции рабочим.

Доказательства? Нет никаких доказательств… Гнедков понимал, что ему конец. Он тихонечко отошёл от двери, вернулся домой и там долго смотрел в дуло револьвера, прозревая в нём пустоту.

Спустя пару дней к нему заявилась Помпеева с решительным объяснением. Она осознала, что её истинной любовью всегда был один лишь Старцев, и долее обманывать себя она не считает возможным. Гнедков только устало махнул рукой. У него уже настолько всё выгорело, что было даже немного стыдно за глубокое чувство пофигизма. Самое желание набить морду Старцеву не шелохнулось в этот момент, как будто издохло.

Не шевелилось до тех пор, пока Помпеева на свою голову не решила сотворить добро.

Уже на пороге она повернулась к Гнедкову и с видом преисполненного жалости палача сказала:

— Уходил бы ты, Костя.

— Куда? — удивился Гнедков, который был у себя дома и никуда уходить не собирался.

— Из академии.

— Зачем?

— Ну, знаешь… Нельзя все яйца в одну корзину складывать. Случись что с академией… У тебя ведь больше и нет ничего.

Проводив Помпееву, Гнедков задумался и понял вот что. Помпеева прибивалась к нему, когда видела в нём силу, власть и перспективы. А вот когда она уходила? Как будто бы сам Гнедков ничего не терял, чтобы спровоцировать её на разрыв. Следует ли предположить, что?..

Он через клуб встретился с молодым, подающим надежды преподавателем земляной магии, Фёдором Игнатьевичем Соровским и разговорил его. Выяснилось, что таки да, действительно. Аккурат о ту пору как Помпеева убежала от него впервые, зашла речь о том, чтобы Старцева сделать деканом факультета стихийной магии. Всё вроде как было точно и решительно. Однако ректор в последний момент сделал финт ушами и поставил на место другого преподавателя, буквально перескочившего через голову Старцева. Кусочек паззла встал на место.

А теперь — странная активность Старцева в кабинете, очередной уход Помпеевой и её смутный намёк на то, что академию ждёт нечто нехорошее.

Гнедков осознал, что, вероятно, оказался единственным человеком, осведомлённым о грядущей катастрофе. Нужно было действовать.

«Что бы вы сделали на моём месте, Александр Николаевич?»

«Послал бы фамильяра вести слежку за Старцевым».

«Мне, к сожалению, Господь не дал фамильяра. Вот я и устроил слежку самостоятельно. И буквально на второй день этой самой слежки застал Старцева беседующим с господином Назимовым. Молодым да ранним ректором академии на Побережной».

Глава 31. Охота на Старцева

Сам по себе разговор Гнедков не мог слышать, ибо стоял далеко. Да и подслушивать казалось ему, человеку чести, отвратительным. Он и так чувствовал себя прескверно из-за того, что приходится следить, но, в силу каких-то невероятных и трудноосмысливаемых подвывертов аристократической логики, слежка всё же воспринималась менее порочащей честь, нежели подслушивание.

Назимов и Старцев беседовали в парке на лавочке, как два закадычных гетеросексуала, нечаянно встретившиеся в этот прекрасный летний день. Однако Старцев всё испортил. Он открыл портфель и достал оттуда кипу бумаг, превратив вайб солнечной беззаботности в унылую рабочую атмосферу.

Гнедков, несмотря на жару, похолодел. Он прекрасно понимал, что это за бумаги. Те самые документы, что Старцев позаимствовал у него в столе. Никакого шантажа не будет, по крайней мере, не сейчас. Но сверхсекретные данные попадут в руки Назимова! Ладно Старцев. Однако посвящать в правительственные тайны ещё и этого выскочку мещанина?! Нет, такого Гнедков стерпеть не мог.

«Я, Александр Николаевич, тогда не то чтобы всё просчитал. Но, поскольку вы за время беседы уже показали себя сведущим в игре, то должны понимать: бывают такие ситуации, особенно в цейтноте, когда ты просто видишь необходимость пойти на огромную жертву, зная, что жертва сия окупится. Это, с позволения сказать, интуиция, рождающаяся из опыта и глубокого ощущения позиции».

Гнедков не имел права использовать ментальную магию вне академии, да и там был скован миллионом ограничений. Собственно говоря, менталисты потому все как один и шли на секретную службу, что она позволяла им хотя бы изредка дар упражнять. Разумеется, им было обидно. Какие-то попсовые стихийники могут колдовать направо и налево, даже не приходя в сознание, и ничего им за это не будет. А они, менталисты, подобны джиннам — рабам лампы и хозяина. Бывали случаи, когда отчаянно хотелось сорваться с цепи. И иногда менталисты себе такое позволяли.

Вот и Гнедков не выдержал. Он просто взял и долбанул по мозгам Назимову. Тот вскрикнул, подскочил и рухнул без сознания на лавочку. На Старцева атака не подействовала — он, оказывается, надел противоментальный амулет. И уже в этот миг сердце Гнедкова осознало, в какую западню он попал.

Гнедков подбежал к скамейке, кинулся собирать упавшие на брусчатку листы… И обнаружил, что они пусты. А над головой у него раздался зловредный смех Старцева.

Как только Гнедков выпрямился, на него надели наручники. Всё это было засадой.

«Дальше, Александр Николаевич, у меня голова шла кругом. Я ничего не понимал, творился какой-то сюрреализм! Я полагал, что Старцев сдал меня полностью, что о моей безалаберности с документами уже всем известно. Но — нет! Мне предъявили обвинения исключительно в том ментальном воздействии на господина Назимова и требовали объясниться. Вы понимаете? Чтобы оправдаться, я должен был признаться в куда более страшном проступке!

Но не это меня тревожило сильнее всего. А то, что я увидел в голове Назимова, куда во время атаки сгоряча заглянул. Череда ярких картинок. Наша академия закрыта. Потом возобновляет работу со Старцевым во главе. Приходит в полнейший упадок. Старцев на коленях приползает к Назимову, а тот смеётся ему в лицо. Я понимал, что влез в грызню настоящих чудовищ, погрязших в интригах и манипуляциях. Мне было страшно. И я ничего не мог рассказать, потому что рассказывать было нечего! Что я мог предъявить? Свою неприязнь к Старцеву и мечты ректора конкурирующей академии?»

Гнедков точно знал одно: нужно действовать. Для этого необходимо выйти из застенка, в котором его держали. Для этого нужно дать какие-то объяснения. И он, гордо встав перед начальством, сказал, что увидел, как Старцев беседует с конкурирующим ректором, вспылил и накосорезил, в чём искренне раскаивается.

Здесь стоит оговориться, что мир, в котором я ныне обитаю, стоит на весьма специфическом основании. Главная ценность здесь не жизнь, не закон, не ещё какая-нибудь ерунда, но — честь. Да, у чести есть определённые контры с законом, и да, закон нередко побеждает. Но всё же то и дело возникают такие вот специфические ситуации, которые для местных жителей — нечто само собой разумеющееся. Гнедков прекрасно знал, что ему объявят строгий выговор, но — отпустят. Так и вышло. Разве можно держать взаперти благородного человека, который ценой всего встал на защиту академии? Нет, конечно. Вот и отпустили, влепив выговор и предупреждение.

А Старцев, всё дальше отходивший от концепции чести, подобного не ожидал вовсе. И когда к нему явился секундант Гнедкова с требованием сатисфакции, Семён Дмитриевич навалил изрядно кирпичей.

Как и всякий мерзавец, сделавший жизненную ставку на подковёрные интриги, он не допускал даже мысли об открытом противостоянии, и когда эта возможность открылась перед ним, он просто не знал, что ответить.

К несчастью для Старцева тут открылась дверь, и в его дом вошло без стука третье лицо — а именно Помпеева. Вошла и замерла в удивлении на пороге, почувствовав некое напряжение между мужчинами.

Тут у Старцева что-то замкнуло. Он выпрямился во весь свой немалый рост, расправил чахлые плечи и гордо сказал:

— Передайте господину Гнедкову, что я буду ждать его на рассвете, на той поляне, куда студенты ходят призывать фамильяров. Оружие — магия!

Так у не очень осведомлённой Арины Нафанаиловны возникло впечатление, будто именно Старцев вызвал Гнедкова, а не наоборот. Эта версия и ушла в люди.

Дальше происходили уж вовсе отвратительные вещи. Старцев притащился к Гнедкову ночью тайком и буквально валялся у него в ногах, мешая мольбы с угрозами. Если тщательно отфильтровать и структурировать его словесный понос, то получается вот что. Старцев незамысловато хотел жить. Дуэль могла этому помешать. Соответственно, дуэли ему не хотелось абсолютно.

У Старцева были документы, за утерю которых Гнедкова сжили бы со свету. Но проблема заключалась в том, что Старцев эти документы прочитал и понял, что его самого за знакомство с ними также сметут с лица земли и не поморщатся. На то, чтобы обнародовать документы, самому оставшись в тени, у Старцева уже не было времени. До утра он бы никак не успел. Сознавая всё это, он принёс документы Гнедкову, предлагал зарыть топор войны.

Гнедков документы взял, бросил в камин и сжёг молча. После чего повторил время и место грядущей дуэли.

После Старцева пришла Арина Нафанаиловна с деловым предложением большой и чистой любви. Всё, что нужно было сделать Гнедкову, чтобы эту самую любовь заполучить — отменить дуэль. Несчастная Помпеева, наклавшая яиц в две разные корзины, внезапно осознала, что обе вот-вот хряпнутся о землю. Наверное, не надо было их вешать на одно коромысло, но об этом народная мудрость умалчивала, а собственного соображения Помпеевой не хватило. Разумеется, Гнедков её прогнал ссаной тряпкой.

Сама же дуэль для стороннего наблюдателя выглядела забавно. Как вызываемая сторона, Старцев должен был бить первым. И он, словно начитавшийся комиксов мальчишка, метнул в Гнедкова фаерболл.

Ну, в комиксах-то оно красиво, в аниме тоже неплохо работает. Однако в реальной действительности маги-стихийники — это всё же не боевые маги, их драться не учат. Огненный шар разбился о грудь Гнедкова. Сорочка попыталась загореться, но Гнедков брезгливым движением руки как будто смахнул с себя огонь.

— Это всё? — холодно поинтересовался он.

Совершенно запаниковавший Старцев в нарушение всех правил атаковал земляной магией. Что именно он пытался исполнить — так и осталось загадкой. Перед изумлённым Гнедковым из земли выросло нечто, формой своею напоминающее непристойный орган, но при этом высотой с самого Гнедкова.

— По-моему, это ещё одно оскорбление, — озадаченно сказал секундант Гнедкова.

— Ну да, выглядит не очень, — согласился Гнедков.

— А-а-а-а! — заорал Старцев и лупанул магией воздуха.

Вершина его скульптурной композиции лопнула, обдав Гнедкова земляным душем.

— Достаточно, — проскрипел сквозь зубы Гнедков и нанёс свой единственный удар, который на тридцать лет превратил мерзкого карьериста, предателя и манипулятора в чудаковатый и безобидный предмет мебели, на который только что инвентарный номер не повешали.

***

— Вот, собственно, и вся моя история, — вздохнул Гнедков. — Вскоре после этого меня арестовали и совершенно справедливо осудили. Однако я отправился на каторгу с лёгким сердцем. Я знал, что более этот негодяй не навредит никому.

Я помолчал. Мне, родившемуся и воспитанному в другой реальности, с другим менталитетом, было дико слышать такие вещи. Человек жизнь свою под откос спустил ради того, чтобы обезвредить одно лишь щупальце, тогда как целый спрут — господин Назимов — оставался здравствовать. Но Назимов был мещанином, вызвать его на дуэль было для аристократа невозможно, а грохнуть просто так — низко и мерзко. По закону же предъявить Назимову было совершенно нечего. В результате — имеем что имеем.

— Безумная история, — высказался я. — Одно непонятно.

— Что же?

— Зачем вы приехали, господин Гнедков? Просто чтобы всё мне рассказать? Вам сильно повезло, что обошлось без ещё одного срока.

— Не считайте меня глупцом, Александр Николаевич. Я пришёл, чтобы помочь найти Старцева.

— Каким образом?

— Ну… Скажем так, если не вдаваться в подробности, то после того, что я с ним сотворил, у меня осталась некая ментальная ниточка, которую не оборвать. Он может как угодно водить за нос магический розыск, но от ментального мага, который проник в самые недра его сознания, ему не скрыться.

— Да вы что?

— Да-да. Есть только парочка нюансов. Мне потребуется разрешение на применение способностей.

— Полагаю, это мы изобразить сумеем.

— И ещё, здесь, боюсь, будет потруднее. Мне нужна какая-та вещь Старцева, с которой он добровольно расстался. Ну, понимаете — не понимаете, наверное, — когда что-то добровольно отдаёшь, с этим как будто бы передаёшь и частичку себя…

— С этим потяжелее. Насколько мне известно, кабинет Старцев покидал без доброй воли…

— Подумайте, Александр Николаевич. Моя ниточка — это уже хорошо, но если у нас будет вторая, то Старцева я легко найду на их пересечении.

И тут я вскочил.

— Так-так? — поднялся и Гнедков, поставив на столик стакан со сливовым соком. — Мне нравится ваш взгляд, Александр Николаевич!

***

Следующая неделя выдалась напряжённой. Жидкий выхлопотал Гнедкову для проживания специальную квартиру и обеспечил охрану, включающую даже боевого мага. Серебряков по своим каналам боролся за то, чтобы Гнедкову разрешили в этой квартире использовать магию. На Вадима Игоревича, по его свидетельству, смотрели, будто на буйнопомешанного. Гнедкову вообще не полагалось пользоваться магией, никогда.

Больше всех, разумеется, напрягался я. Я забрал в своём кабинете бутылку с кораблём, что когда-то подарил мне Старцев, и принёс на квартиру к Гнедкову. Ну и… всё.

— Великолепно! — улыбнулся Гнедков, гладя бутылку. — Собственно говоря, мне больше ничего и не нужно… Мы можем начинать.

— Давайте всё-таки подождём разрешения.

— Это… формальности…

— Если плюнуть на эти формальности, вы вновь отправитесь на каторгу. И, может, даже не вернётесь.

Во взгляде, который устремил на меня Гнедков, светилось одно лишь колоссальное: «И чё?» Он уже потратил половину жизни на то, чтобы одолеть Старцева, и сейчас, в шаге от победы, тянуть не видел ни малейшего смысла.

— Господин Гнедков. Потерпите буквально пару дней, — потребовал я. — Мне тоже хочется уже прикончить эту историю, но я не хочу, чтобы у финала был привкус горечи из-за того, что хорошему человеку придётся отправляться в тюрьму или ещё куда. Если вас не беспокоит собственное благополучие — подумайте о моём.

Гнедков вздохнул.

— Кораблик я вам оставлю в знак доверия.

— Хорошо, Александр Николаевич. Я дождусь разрешения. Да только, судя по всему, вряд ли вы его добудете…

Ровно то же самое сказал мне раздосадованный Серебряков, придя следующим вечером в клуб. Я там как раз сидел за ужином с господином Грибковым.

— Чёрт знает что, Соровский! — Вадим Игоревич бесцеремонно плюхнулся напротив меня, рядом с Яковом Олифантьевичем, и махнул рукой официанту. — Стена, каменная стена, буквально! Беда в том, что Старцев опасности не представляет. Был бы какой террорист или хотя бы боевой маг или, там, менталист — другой разговор. Ну а парочка немолодых и не особо сильных стихийников… Попадутся — хорошо, нет — нет. И, признаться, я уже начинаю проникаться этой логикой, к стыду своему. Будьте добры, рыбу какую-нибудь. Весь день почему-то рыбы хотелось.

— Рыба — зверь весьма полезный для костей и зрения, — вставил Грибков. — Сам не люблю, но жена заставляет периодически употреблять. Говорит, в моём возрасте красное мясо уже — увы-увы… Эх, возраст, возраст… Знать бы, когда тебе час предначертан — и вся недолга. Чтобы жить спокойно и не беспокоиться ни о чём.

— Только так и нужно жить, господин Грибков.

— Это вы как аристократ говорите, господин Серебряков.

— Ваша правда. Имею определённые преимущества… Что же будем с вами делать, Александр Николаевич? У меня, признаться, идеи иссякли. Мы можем провернуть всё без разрешения, а вину я возьму на себя.

Да, опять вопросы чести во главе угла. Самому рискнуть — без вопросов, но переложить риск на господина Гнедкова — позор.

— Ладно, будем действовать сверху, — решил я. — Диль!

— Да, хозяин?

— Ты же понимаешь ситуацию?

— Гнедков, Старцев, разрешение на ментальное воздействие.

— Именно. Слетай в Москву, попытайся встретиться с Елизаветой Касторовной, спроси, не может ли она поспособствовать. Скажи, что Александру Николаевичу сильно надо, для очередного подвига.

— Поняла, исполняю.

— Ну, знаете… — покачал головой Серебряков. — Это как муравьёв дубиной глушить.

— Что есть под рукой — тем и глушим. Яков Олифантьевич, ну так что по нашей с вами теме?

Грибков вытер рот салфеткой и вздохнул.

— Сами вы всё хорошо понимаете, Александр Николаевич. Вина — стопроцентная. Вот что можно будет сделать касаемо Кузьмы. Во-первых, возместить все убытки потерпевшим.

— Сделаем.

— Во-вторых, поручиться. Ручательство аристократа, да к тому же такого, как вы — это много значит.

— Устрою.

— Но имейте в виду, что если означенный господин снова что-то слапсердачит, на вашей репутации это скажется прескверным образом.

— Угу.

— Всё это не гарантия, но суд во внимание примет. Теперь что касается мальчишки…

— Да, парень меня больше всего заботит.

— Поскольку он несовершеннолетний и попался впервые, реального срока ему не дадут. Но на учёт поставят.

— Это само собой.

— Трудность вот в чём заключается. Господа сии проживали на квартире, которую им государство выделило. Как потерпевшие… И всё такое прочее. Но после такого вот экспромта уже поднят вопрос о выселении. Что будет означать пренеприятные последствия. Скорее всего, прямо из зала суда подросток отправится в детский дом, придут и за девочкой. Ну а взрослые (при условии, что Кузьма не сядет сразу), если не найдут возможности где-то поселиться, очень скоро сядут за бродяжничество. Впрочем, во время бродячей жизни они себе и ещё статей насобирают.

— Да что ж такое… Обложили со всех сторон.

— Но вы совершенно верно сделали, Александр Николаевич, что явились с этим ко мне. По чудесному стечению обстоятельств ко мне на стол буквально на днях легла бумажечка о присвоении некоей Дарине Кузьминичне Догадкиной ненаследуемого дворянства. Что сие означает, объясняю. Девочка ваша есмь аристократка, причём, уже почти месяц как. Аристократического рода Догадкиных быть не может, однако у неё есть все основания в перспективе выйти замуж за аристократа, и это не станет мезальянсом. Совокупно со званием юная госпожа Догадкина получила и символический клочок земли, на котором можно, впрочем, построить домик и даже, при большом желании, жить, занимаясь хозяйством. Поскольку девочка несовершеннолетняя, этим её имуществом распоряжаются родители.

— И они могут там отстроиться и жить? И никаких детдомов?

— Никаких детдомов, однако до суда нужно справить целый ворох бумаг. Не говоря о том, что построить какое-никакое жильё. А поскольку суд через неделю…

— Клочок этот где находится?

— Недалеко от вашей Бирюльки, место я вам укажу на карте и бумагу предоставлю.

— Насколько капитальной должна быть постройка?

— Я вас умоляю, Александр Николаевич. По закону — хотя бы поставить кривой сарай с каменной печью, да вырыть колодец. Что зимой…

— Будет всё через неделю.

— Через пять дней надо, Александр Николаевич. Через неделю суд, а им уже необходимо заключение показать будет.

— Ну, значит, будет через пять. Спасибо вам за консультацию, Яков Онлифансович.

— Олифантьевич я…

— Прошу прощения, путаюсь…

И тут рядом со столом возникла Диль. Она молча протянула мне императорскую гербовую бумагу. Резким почерком было написано следующее:

«С ведома и согласия Его Императорского Величества Димитрия Иоанновича Рюрикова, я, его уполномоченный фамильяр, Елизавета Касторовна, повелеваю не чинить никаких препятствий подателю сего документа и удовлетворить прошение о предоставлении г-ну Гнедкову К. Е. права на осуществление магического действия в запрашиваемом объёме. В случае успешной поимки г-на Старцева рассмотреть вопрос о присвоении г-ну Гнедкову награды и объявлении благодарности. Документ сей разового действия, у предъявителя изъять и определить в архив».

Документ венчали две подписи. Первая — Елизаветы Касторовны, а вторая, внизу, принадлежала Его Величеству.

— Возьмите, — протянул я бумагу Серебрякову. — Полагаю, пока будете ждать подписанного разрешения, вам ещё и туфли почистят.

Глава 32. Среди метафорических стен

Как ни странно, пока улаживались все эти дела со Старцевыми и Догадкиными, жизнь не встала на паузу. Она продолжалась. Росла во все стороны, развивалась и ветвилась, не позволяя себе и наполняющим её существам сильно заскучать. В параллель с казалось бы основным действием в подвале академии продолжали влачить своё загадочное существование пятеро оживленцев.

— Вот, держи, Михей, всё как ты просил.

— Это спасибо. — Гомункул сунул бутылку за пазуху. — Это мы потребим.

— Не в рабочие часы только!

— Обижаешь, учитель. Мы дело знаем.

Мы с бывшим мертвецом сидели на ступеньках лестницы, ведущей в подвал, и грустили каждый о своём. Я о том, сколь сложной стала жизнь, а он… А чёрт его знает. Наверное, лучше не вдаваться в такие нюансы.

— Вам вообще в подвале — как? Не грустно?

— Не. Подвал большой. Вот только испытываем некоторый недостаток печатного слова.

— Это вообще не вопрос. Вот, держи, — достал я из кармана прочитанный уже выпуск «Лезвия слова».

— За то спасибо отдельное. — Михей присовокупил газету к бутылке. — Хороший ты мужик. Не то что другие… На кривой козе не подъедешь.

— Аристократы, юные к тому же. Им за водкой и газетами бегать не по статусу.

— Так ты ж сам аристократ. А другой совсем.

— Ну, я… Я — да.

Ответ мой был туманным и допускал многоразличные толкования. Впрочем, Михею, говорившему и думавшему на том великом и могучем русском языке, являющем собою нечто среднее между словом и мыслью, увековеченном графом Толстым в образе Платона Каратаева, этого хватило. Он меня по-настоящему понимал, на каком-то глубинном, общечеловеческом уровне. Поэтому когда Михей предложил спуститься с ним в подвал — я отказался. Всё закончится тем, что меня заберут в вытрезвитель, когда я буду идти за третьей.

— Ты смотри. Я тебе говорю: почётный гость, всегда рады.

— Ну, ежели вдруг как только — так я сей же момент.

— Вот, дельно, дельно.

Михей вздохнул.

— Чего ты? — толкнул я его плечом.

— Веснеет…

— Да февраль ещё не наступил.

— Один пёс веснеет. Природа пробуждается. Своего требует.

— Ну… У вас же там женщины есть…

— Совсем, что ли? — Михей даже отодвинулся. — Мы ж родня!

Пришлось задать несколько уточняющих вопросов, чтобы понять: пятерым мертвецам некроманты в сомнительных целях перетасовали внутренние органы. В результате чего они стали полагать себя кровными родственниками. Определённая логика тут, конечно, была. Спорить я поостерёгся.

— Ну, Михей, тут уж извиняй.

— Да я понимаю.

— С вами вообще всё очень странно вышло.

— И то понимаю.

— Ну и давай уж откровенно: вечно вы в этом подвале отсиживаться не сможете.

— Нам и такая мысль в головы приходила.

— Но я б на вашем месте не беспокоился сильно. Да, конечно, жизнь лабораторной крысы не сахар. Но мы же не в Средневековье живём. В любом случае как-нибудь устроитесь.

Я безбожнейше кривил душой, так как понимал: если кто-то большой и сильный мертвецов отсюда заберёт, то потом мы не узнаем, что с ними случилось. По уму, надо бы добавить мертвецам медийности, чтобы о них знали и переживали решительно все.

И тут на ловца решительно выбежал весьма самоуверенный зверь: началось всё с «Последних известий», журналист которых, невесть на что надеясь, поймал Фёдора Игнатьевича и запросил у него дозволения взять у подвальных жителей интервью.

Фёдор Игнатьевич с мертвецами никак не контактировал и сделал то, что и должен был сделать эффективный руководитель: спустил задачу тому человеку, в чьей ведомости находится объект. То есть, мне.

Я всесторонне изучил вопрос и не сумел себе объяснить, зачем продавать материал левым людям, когда есть свои, прикормленные. У которых я смогу, к тому же, контролировать процесс от и до, при желании. И поехал к Кеше.

— Интервью с мертвецами? — спросил тот, сидя у себя в кабинете, как всегда, в полнейшем угаре, с всклокоченными волосами и красными глазами, что выгодно отличало его от холёных и ухоженных сотрудников «Последних известий». — Эксклюзив? Утереть нос «Известиям»? Хм… А в чём подвох?

— Денег надо будет заплатить.

— Вам? Охотно!

— Мне не надо…

— Академии? Понимаю, всё оформим официально…

— Да и академия уж как-нибудь переживёт. Гомункулам. У них есть определённые желания, некоторые потребности. Так что, я считаю, будет справедливо, если деньги получат они.

— А сколько?

— Как договоритесь.

Договариваться Кеша отправился лично. Собственно, из одной торговли с Михеем уже можно было сделать потрясающий материал. С видео, разумеется, лучше бы пошло, но и в тексте вполне себе. Этот материал ещё и большое научное значение мог иметь, ведь мертвецы представляли собой огромный интерес для некромантов как минимум.

Денег хозяйственный Михей запросил немало. Кеше пришлось основательно залезть в бюджет организации, но он, хоть и изображал поначалу безбожно ограбленного бенефактора, в итоге остался очень довольным. После того как материал вышел, тираж газеты увеличился многократно. Теперь «Лезвие» читал весь Белодолск, от мала до велика. Возились газеты в деревни и даже в не столь отдалённые городки, своя пресса в которых была даже менее интересной и востребованной, чем школьная стенгазета в эпоху социальных сетей.

Иннокентий Смирнов. В чём вы видите смысл своего существования?

Мертвец Михей. А ты?

ИС: Прошу прощения?

ММ: За что? Ты же мне покуда не нагадил.

ИС: Не понял вашего вопроса.

ММ: В твоём-то существовании какой смысл?

ИС: Ну, я… Я — человек.

ММ: Дык, и я человек.

ИС: Ну, вы же мертвец.

ММ: Чёй-та? Сердце бьётся, кровь текёт.

ИС: Ладно, оставим эту тему. Как вы сами себя называете?

ММ: Я — Михей, сказано ж.

ИС: Это имя. Ну а как вы в общем о себе говорите? Вот я — человек, мы — люди. А вы?

ММ: И мы люди.

В таком духе интервью, которое тщательно стенографировала Диль, продолжалось примерно полтора авторских листа. Нам всем потребовалось основательно потрудиться, чтобы склепать из материала нечто динамичное, бодрое и интересное. Потому как, увы и ах, но всё, что гомункулы могли рассказать о себе — это: «Живём в подвале, ведаем инвентарём, вот, к примеру, двухпудовая гиря». Михей постоянно рвался перечислять инвентарь, находящийся в их ведении, особо он почему-то гордился гимнастическим бревном и импортными козлами. Впоследствии он очень возмущался, что все эти упоминания («Самую мякотку!» — как он выражался) при публикации выпустили.

Я Михея понимал. Подвал был его миром, другого он не знал, а потому гимнастическое бревно и вправду являло собой выдающийся повод для разговора. Однако читающее население Белодолска было в этом никак не виновато.

Получив деньги, мертвецы погрустнели ещё больше. Что делать с деньгами в подвале? Нечего. Кого попросить сгонять в магазин? Некого. С пониманием относился только я, но даже до меня масштаб проблемы докатился сравнительно поздно — мертвецы к тому времени приуныли уже совершенно и просили водки буквально каждый день.

Я, разумеется, прочёл им лекцию о вреде спиртного, но в устремлённых на меня мрачных взглядах было столько безысходности, что где-то на середине лекцию пришлось свернуть и идти за водкой. Но после очередной бутылки угрызения совести победили, и я собрал консилиум у себя в кабинете. Явились всё те же лица: Леонид, Стефания, Боря, Стёпа.

— Кунгурцева сказала, не придёт, — сказал вошедший последним Леонид и закрыл за собой дверь.

— Чем мотивирует отказ?

— Дела, работа…

— Чем только люди ни отговорятся, лишь бы не страдать со мною всяческой ерундой… Нет, должность испортила Анну Савельевну. Я разочарован.

Леонид развёл руками, сел и уставился на меня выжидающе. Я вручил ему чашку с кофе.

— Дама и господа, у нас проблема. В подвале спиваются мертвецы.

— Так может быть, не надо носить им водку? — предположил Леонид.

— Это простое решение, а простое решение правильным быть не может. Если я перестану носить им водку, они будут спиваться без водки.

— Как это? — удивилась Стефания.

В новом полугодии её постигли некоторые изменения. Она, видимо, решила, что пышная причёска а-ля одуванчик морально устарела и пора обратиться к неувядающей классике. Всё своё великолепие она безжалостно собрала в хвост и перевязала лентой. Теперь все мало-мальски знакомые люди заимели обыкновение замирать перед Стефанией и задумчиво смотреть, а на просьбу объясниться отвечали невразумительно. Все, кроме меня.

Я тоже замер сейчас и уставился на свою ученицу долгим тяжёлым взглядом.

— Александр Николаевич, почему вы так смотрите?! — возмутилась девушка.

— Я пытаюсь совместить ваш новый образ с тем, что запечатлелся в моей памяти. Для этого нужно взять наполнение из старого и придать ему внешность нового. Задача тяжёлая, кропотливая, прошу не мешать.

Стефании было под моим взглядом неуютно. Она ёрзала на диване, хватала за руку Борю и даже краснела с совершенно непонятными мне целями.

— Что? — спросил я через несколько минут.

— Ч-что?

— Что вы спросили?

— А… Я уж было запамятовала… Ах, да! Как можно спиваться без водки?

— Умозрительно, разумеется. Идеально.

— По-прежнему не понимаю.

— Чему вас только учат… Ну, вот, смотрите.

Я подошёл к столу. Взял невидимую бутылку, налил невидимой водки в невидимый стакан. Поднял этот стакан, выдохнул, выпил залпом. Поморщился, поднёс к носу рукав и шумно втянул воздух.

— Бр-р-р! — содрогнулась Стефания.

— Водка реальная ограничена своими объективными свойствами, — пояснил я. — У разума же границ нет. Он всесилен. И личность, направленная сама против себя, достигнет деградации без костылей скорее, нежели с ними.

— А от нас что нужно? — подал голос Боря Муратов.

— Требуется понять, как наполнить жизнь гомункулов смыслом и светом! Ну же! Попробуйте думать, как бывшие мертвецы, запертые в подвале, работающие кладовщиками!

Все погрузились в напряжённые размышления. И только Стёпа Аляльев, глядя куда-то в сторону и прозревая иные, не видимые нам миры, тихо сказал:

— Я был таким мертвецом…

— Действительно? — повернулся я к нему.

— Да… Я знаю, каково это — сидеть в сыром подвале среди опостылевших стен. День за днём выполнять кажущиеся бессмысленными действия. Стремиться сердцем за границы тюрьмы, но знать, доподлинно знать, что там будут лишь холод и боль разочарования. Да, я был таким мертвецом.

— И что же вас спасло?

— Время. Время пришло, и я увидел, что все эти стены — лишь в моей голове. Тогда я стал свободным. Но навсегда запомнил, откуда я вышел.

Кроме Стёпы никто не придумал ничего толкового. Аляльевская мудрость же хоть и впечатляла, но казалась мне не слишком подходящей к сложившейся ситуации. Поэтому я, вздохнув, начал действовать в соответствии со своим принципом. А именно — призвал Диль и вручил ей кипу бумаги.

— Пробегись по магазинам.

— По каким, хозяин?

— По всем. Готовой одежды, игрушек, канцелярским, книжным. Продуктовые не забудь. Рестораны, кафе, где дают навынос. Составь списки самых интересных, на твой взгляд, позиций. Формат следующий: рисунок товара, название товара, краткое описание, цена. Я не слишком гружу?

— Нет, это ерунда, управлюсь за пару дней.

Диль не преувеличила. Когда я увидел, с какой скоростью она создаёт фотографической реалистичности картинки, у меня дух захватило. Карандашей только много потребовалось, они улетали один за другим. Зато на третий день я вручил озадаченному Михею получишийся талмуд, который Диль от нефиг делать ещё и переплела.

— Это чего?

— Это, Михей, маркетплейс.

— Ась?

— Будь здоров.

— Не чихал вродь.

— И не надо. Болеть — последнее дело. Выбирайте товары, делайте список. Список — мне. Я остальное устрою.

Расчёт мой оказался верным. У мертвецов появился совершенно новый азарт в глазах, и списки потекли.

— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! — радовался я, собрав очередное заседание в своём кабинете. — Алкоголизм успешно побеждён консьюмеризмом. Денег сие увлечение требует больше, однако оказывает менее пагубное влияние на здоровье. У нас появились время и пространство для манёвров. Кстати говоря, Анна Савельевна, я очень рад, что вы почтили нас своим присутствием.

— Я приношу извинения за то, что столь дерзко пренебрегала своим настоящим призванием, отдаваясь незначительной работе. Надеюсь, вы меня простите, Александр Николаевич. Я принесла вишнёвый пирог.

— Вы прощены.

— Только ножа у вас, кажется, нет…

— Позвольте, я порежу магией мельчайших частиц. Впрочем, нет, лучше вы, Борис. Справитесь — и можете не приходить на экзамен весной.

Пока Боря терзал пирог силой мысли, я продолжал развивать свою мысль.

— Дамы и господа, нам нужны конкретные шаги, а не общефилософские рассуждения. Ну, задумайтесь же, что делает нашу жизнь сносной и даже интересной?

Мрачный и задумчивый Стёпа, подумав, изрёк:

— Мне помогла охота на изюбря. Отец взял меня с собой внезапно. Я не хотел, отказывался, но он настоял. Это была моя пуля. И когда я заглянул в потухающие глаза зверя, мне показалось, будто внутри меня тоже что-то умерло в этот момент. Что-то детское, слабое, наивное и невинное. Но после этого стены начали исчезать.

— Вытащить гомункулов на охоту? — задумался я.

Анна Савельевна откашлялась с возмущением. Охоту она осуждала решительно, однако высказалась в несколько ином ключе.

— Давайте не будем забывать, пожалуйста, что господин Аляльев говорит о метафорических стенах и метафорическом подвале.

— Метафорические стены, — возразил Стёпа, — настолько же хуже реальных, насколько метафорическая водка опаснее настоящей. Что нам как будто бы доказал в прошлый раз Александр Николаевич.

— К сожалению, прошлое заседание я пропустила. Однако рискну предположить, что ситуация наших гомункулов всё же несколько отличается. Им нужно обрести смысл существования.

— И как? — фыркнул Леонид. — По этому вопросу написаны тома философских книг. Вручить им всю сию литературу?

— Отставить! — возмутился я. — У них тогда на водку вообще все деньги уйдут.

— Да нет же! — рассердилась и даже притопнула ногой Анна Савельевна. — Зачем настолько глубоко копать, чтобы обязательно дело дошло до водки? Достаточно найти каждому из них призвание. Настоящую работу. Дело, в котором получится отыскать себя. Вот вы, Александр Николаевич, вы — учитель. Это ведь то, что заставляет вас каждый день подниматься с постели?

— Н-ну-у-у…

— Разве я не права?

— Нет. Я не так уж люблю работать. Для меня это скорее… Ну, не знаю. Отдых от безделья. Безделье, видите ли, разлагает душу. Поэтому мне надо временами что-нибудь такое исполнять… Святый Боже, Борис, ну что вы такое натворили с пирогом?!

— Прошу простить… Но его всё ещё можно есть ложечками.

— Н-да… От экзамена вы не освобождаетесь. Переоценил я вас!

Боря расстроился не сильно. Превращённый в вишнёвую кашу пирог всё же остался вкусным и обладал волшебной способностью поднимать настроение.

— Ну и как же нам раскрыть потенциал добровольно запертых в подвале мертвецов? — спросил я, облизав ложку после трапезы.

— Наверное, нам нужна помощь, — сказала в задумчивости Стефания. — Человека, который знает, каково это — найти себя в крайне стеснённых обстоятельствах…

***

Поскольку в психлечебнице по-прежнему не удовлетворили наши требования, мы продолжали бастовать. Мне дважды приходило по почте уведомление об увольнении. Я не сдавался и продолжал, стиснув зубы, ничего не делать. В третий раз прислали документ, аннулирующий увольнение и сообщающий, что я восстановлен в должности. Однако, как выяснилось, администрация схитрила и запретила сотрудникам бесплатно питаться в столовой. Забастовка вспыхнула с новой силой.

В честь этого всего Акакий Прощелыгин продолжал обитать в обыкновенной больничной палате, где проводил дни, глядя на свою могилу в горшке с алоэ. После всего пережитого Акакий сделался крайне отстранённым и спокойным. Таким же спокойным был приставленный к нему полицейский агент. Прощелыгина, как преступника, полагалось охранять. Работёнка была непыльной, медсёстры — симпатичными, зарплата капала, и полицейский не жаловался совершенно. Мне, когда я зашёл навестить пациента, он кивнул, как старому знакомому.

Акакий внимательно меня выслушал. Наверное. Всё время, пока я говорил, он смотрел на алоэ.

— Мертвецы, — сказал он, когда я закончил, чем косвенно подтвердил, что монолог услышан.

— Гомункулы, — поправил я. — Так вернее.

— Жизнь порождает смерть, смерть порождает жизнь… — Губы Акакия тронула нигилистическая улыбка. — Что ж, я готов оказать посильную помощь, Александр Николаевич.

Глава 33. Старцевы не сдаются

В тот день, когда Акакий Прощелыгин был торжественно введён в подвал к мертвецам, я, признаться, выпустил ситуацию из поля зрения, в чём некоторым образом каюсь. Но меня отвлекли дела поистине великие: Серебряков получил выправленное по всем правилам разрешение на ментальную магию для господина Гнедкова.

В оперативной квартире мы собрались небольшим составом: я, Серебряков, Гнедков и Жидкий. Фадей Фадеевич смотрел на нас с Серебряковым сумрачно.

— К чему здесь ваше присутствие — решительно недоумеваю.

— Я наблюдатель от магической управы, — сказал Серебряков. — Буду всё контролировать.

— А я мышка-норушка, пустите меня в теремок, много места не займу.

— Александр Николаевич, мы тут собрались на серьёзное мероприятие!

— Александр Николаевич просит передать, что он мысленно с вами.

— Ч… Что значит, просит передать? А вы тогда кто?

— Мышка-норушка, сказано ведь.

Несколько секунд попыхтев, Жидкий высказался контринтуитивно:

— Завтра суд, и этого вашего Кузьму я посажу!

Я только скромно улыбнулся, зная, что все нужные документы, ходатайства и деньги уже переданы суду и потерпевшим. Деньги, разумеется, только потерпевшим, суд денег не брал, да мы и не предлагали. Всё остальное было в руках Господа.

Будучи магом Ананке, я буквально каждый день думал о том, чтобы воспользоваться своими имбовыми способностями и причинить всем добро: мертвецам, Кузьме, Гнедкову, да хоть бы даже и Черёмухову. И каждый день говорил себе твёрдое «нет».

Причин было две, какая главная — даже не знаю. Первая: я просто не считал правильным вмешиваться в течение жизни сверх того, что уже натворил, а натворил я немало, и последствия этого мне придётся расхлёбывать до конца дней своих, на что я, впрочем, не жалуюсь.

И вторая: Елизавета Касторовна теперь знала меня и, теоретически, в любую секунду могла незримо за мной наблюдать. Разумеется, мы этот момент обсуждали с Диль, и та заверила меня, что невидимое присутствие чужого фамильяра четвёртого ранга почувствует за версту. Но Диль, к сожалению, не всегда обреталась рядом со мной, как привязанная. У неё было множество дел. За одну только прошедшую неделю она провела пять интенсивных тренировок по футболу, вырыла колодец, построила дом, сложила каменную печь, сделала каталог для мертвецов и помыла полы в доме.

В общем и целом, магия Ананке оказывала на мою жизнь исключительно благотворное влияние. Да, я почти перестал ею пользоваться, но всё же приятно было осознавать, что в случае чего могу… всё. Буквально. Как говорили великие: «Весь мир в труху. Но потом». Мысль эта грела и успокаивала, что бы ни творилось вокруг. С другой стороны меня грела и успокаивала Диль. И, в целом, жизнь моя благодаря этим двум явлениям представляла собой весьма-таки сносную штукенцию.

— Господа, предлагаю всё-таки начать, — привлёк к себе внимание Гнедков.

Он поставил бутылку с корабликом на столик посреди комнаты. Все мы почтительно разошлись по сторонам, ожидая эффекта. Гнедков закрыл глаза, держа одну руку на бутылке. Губы его зашевелились, и я не мог понять, то ли он читает заклинания, то ли просто что-то бормочет от напряжения. А напряжение было немалым — на лбу немедленно выступила испарина.

— Господа, стыдно просить помощи, но мне бы не помешал накопитель. Своего нет, до сего дня не имел разрешения оным владеть.

— Конечно. — Я стащил с руки свой браслет и протянул Гнедкову. После чего с торжеством посмотрел на Жидкого. — Видите, сколько от меня пользы?

Фадей Фадеевич только закатил глаза. Не было у него аргументов против моих железобетонных доводов. Не бы-ло.

— Благодарю-с. — Гнедков надел браслет на руку. — Сейчас точно получится.

Он вновь закрыл глаза, положил на бутылку руку и забормотал. Браслет начал светиться, отдавая энергию. Мигнула пару раз и бутылка, корабль в ней сделался похожим на корабль-призрак.

Гнедков, дёрнувшись, вытянулся в струну, как будто бы даже сделался выше обыкновенного. Глаза у него раскрылись и засветились ярко-голубым светом, как у того бандита Гриши, что мы встретили у Источника.

— Я вижу снег, — сипло сказал он.

— Ну, прекрасно, — буркнул Жидкий. — Значит, Старцев там, где зима.

— Вы бы, Фадей Фадеевич, придержали свой скепсис, — прошептал я. — Круг уже сузился на самом деле. Далеко не везде в настоящее время зима, а даже там, где календарно она самая, вовсе не обязательно лежит снег. Например…

Я хотел сказать про Краснодар, но вовремя спохватился, что до революции в моём мире город назывался иначе. Хотел сказать «Екатеринодар», но задумался, какая такая Екатерина, когда Димитрий… В результате совсем запутался в своих мыслях и ограничился простым:

— …например, на юге России.

— С тем же успехом он может быть в Антарктиде, — продолжал ворчать Жидкий.

— Какой вы всё-таки невыносимый скептик, циник и пессимист, Фадей Фадеевич.

Неизвестно почему, Фадей Фадеевич явственно устыдился и не стал продолжать дискуссию, даже взгляд потупил.

— Вижу деревья, — продолжал вещать из транса Гнедков.

— Вот, уже Антарктиду вычёркиваем, — сказал я, окончательно припечатав несчастного Жидкого.

— Также я наблюдаю женское исподнее.

— Оу… — Тут я не нашёлся с комментариями.

— Оно висит на верёвке рядом с мужским исподним. Верёвка же натянута между двумя деревьями.

— Продолжайте, — сказал я то единственное, что только можно было тут сказать.

— Я медленно снимаю женское исподнее…

— Очень хорошо, Константин Евлампиевич, не торопитесь.

— Оно твёрдое от мороза. Я бросаю его в деревянный таз. Теперь снимаю мужское исподнее. Бросаю в таз. Стукается. Верёвка осталась совершенно голой. Я трогаю её пальцем, ощущаю её грубые волокна… Теперь я подхожу к ней вплотную и горлом примеряюсь…

— Ну, блеск, он теперь вздёрнется, а где его искать — поди знай, — буркнул Жидкий, прикрывая глаза ладонью.

— Меня окликнули, — вздрогнул Гнедков. — Я поворачиваюсь и вижу женщину… Господи, это Помпеева. Лицо чрезвычайно злое. Достаёт из таза мужское исподнее и бьёт меня им по голове в прыжке. Называет бестолковой оглоблей. Забирает таз с женским исподним и быстро идёт обратно в дом…

— Что за дом? — насторожился Жидкий, глянув на Гнедкова сквозь пальцы.

— Бревенчатый деревенский дом. Вокруг видны и другие дома…

— Они в какой-то деревне, — сделал вывод Серебряков. — Очень интересно, в какой…

— Здесь что-то странное…

— Говорите, господин Гнедков, говорите!

— Я вижу скалу… Или вулкан. Каменное… Нет, это не природное образование, слишком уж правильная форма. Оно возвышается надо всеми домами…

— Не-е-ет, — простонал я. — Ну вы что, издеваетесь? Опять?!

Гнедков моргнул, и его глаза обрели обычный человеческий цвет.

— Александр Николаевич, вы узнали местность?

— Ну разумеется, узнал. Это Бирюлька, будь она трижды неладна. А та скала, которую вы видели, это стенка вокруг Источника. В той деревне большинство домов пустыми стоят, только несколько заняты учёными. Какой чёрт их туда понёс-то вообще?

***

Старцевых взяли на следующий день. С моей лёгкой руки об операции узнал Кеша, и вместе с опергруппой выдвинулся журналист, который всё видел и талантливо описал. В понедельник мы с мертвецами с огромным интересом читали большую статью в «Лезвии слова». Читал вслух я, а мертвецы внимательно слушали.

— «Деревня Бирюлька встретила нас гробовым молчанием, да редкими дымками, поднимающимися к бесстрастному небу из немногочисленных труб. Вечерело. Умиротворённая атмосфера деревенской идиллии наполняла трогательной пасторальностью наши суровые сердца, но скоро хрустальная тишина раскололась яростными звуками громоподобных выстрелов».

— Вот, пожалуйста, — перебил меня Акакий Прощелыгин, — послушайте, как один из этих солнечных деток тужится показать себя чем-то большим, нежели газетный бумагомарака. Наверное, он мнит себя писателем, литератором. Бездарная посредственность, которой никогда не хватит ума даже осознать свою бездарность и свою посредственность.

— Точно говоришь, — кивнул с важным видом Михей, и все остальные мертвецы, собравшиеся в одном из подвальных помещений, закивали молча.

Я окинул их задумчивым взглядом и продолжил чтение.

Статья и вправду была слишком раздута. Как мне объяснил Кеша, ответственный за страницу с ребусами и кроссвордами ушёл во внезапный и скоропалительный запой, пришлось как-то компенсировать в последний момент. Вполне приличную заметку раздули практически в два раза, едва ли не к каждому существительному присобачили эпитет и даже умудрились в середине нативно вписать рекламу шампуня: «Плачевное состояние так называемой причёски неуважаемой госпожи Старцевой, когда её вели в монументальную карету истинного правосудия, заставило нижеподписавшегося свидетеля сих значимых событий с благодарностью вспомнить шампунь „Богатырь“, дожидающийся его дома. Шампунь, благодаря которому волосы остаются сильными, легко расчёсываются, а также обретают сдержанный вдумчивый блеск».

Свидетель сих значимых событий, кстати говоря, прочитав в готовой газете то, во что превратили его текст, молча вышел из редакции и направился в гости к сочинителю кроссвордов и ребусов. Кеша теперь натурально рвал волосы, не зная, чем и кем затыкать сюжетные дыры в следующем выпуске. В то время как все остальные сотрудники перемещались по редакции с каким-то загадочным видом. Складывалось впечатление, что они вспоминали двух ушедших в дальнее плавание коллег и думали: «А что, так можно было?..»

Если отжать всю воду и перейти к сухим фактам, то получалось следующее. Старцевы действительно ещё летом приехали в Бирюльку. И пока мы с Танькой, Серебряковым и Дилеммой Эдуардовной предавались полному приключений круизу на «Короле морей», в девичестве «Титанике», они… начали тут жить. Просто и незамысловато, по-деревенски.

Разумеется, жить в Бирюльке абы кому не полагалось. Разумеется, учёные маги, заведующие Источником, донесли эту информацию до Старцевых. В ответ на что Семён Дмитриевич выдал мутную слезливую историю, в которой он спасал от буйнопомешанного мужа родную сестру (Арину Нафанаиловну он представил сестрой). На ходу из пальца высосал все необходимые объяснения: почему нельзя в полицию, почему нельзя пристрелить подонка на дуэли, почему надо жить именно в Бирюльке и проч.

Учёные посмотрели на немолодых загадочных людей озадаченно и пожали плечами. После того как прошлой зимой предыдущая смена облапсердачилась с бандой грабителей банков, наверху сделали выводы, и теперь в каждой смене присутствовало аж два боевых энергетика. Так что ровным счётом никакой опасности от Старцевых не ждали. Да и не было её, этой опасности.

Избавившись от Прощелыгина, Старцевы хотели попасть на вокзал, но не доехали, так как все подряд экипажи впереди проверяла полиция и образовалась пробка. Искали, ясное дело, Прощелыгина, Старцевы на тот момент даже в розыске не были, но они об этом не знали и перетрухнули. В город нельзя, на вокзал не получается. Развернулись и помчали, загоняя лошадей, в слабо изученное загородное пространство.

Учитывая плачевную судьбу, постигшую станцию, у Старцевых не было иного выбора, кроме как завернуть в Бирюльку. До Барышниково было далековато. Приехав же и переночевав, Старцев решил, что места лучше переждать бурю найти не получится. Им в любом случае грозило жить в какой-нибудь деревне. Однако любая деревня характерна тем, что каждый новый человек там на виду, особенно такая орясина как Старцев.

В Бирюльке же обитателей было всего ничего, их мало что интересовало, кроме Источника, а новости доходили сюда через пень колоду. Продукты в основном привозили из Барышниково. Иногда привозили зачитанную газету, а иногда не привозили. Поскольку дежурили у Источника московские маги, им местные новости были до сиреневой звезды, и как только в местной прессе стали появляться сообщения о разыскиваемых Старцевых, их получалось легко красть.

Никаких перспектив у Старцевых не было. Они полгода врали себе, что всё это временно, а потом они вернутся, и всё будет хорошо. К тому моменту как на них вышел Гнедков, они стали потихоньку понимать, что хорошо не будет, и приуныли. А потом приехала магическая полиция.

Дом окружили. Из окна дома полетели фаерболлы, никому вреда не причинившие.

— Старцевы, сдавайтесь! — проорал, усилив магией воздуха голос, стихийный полицейский маг.

— Старцевы не сдаются! — грянул в ответ Семён Дмитриевич и швырнул в окно вяленую рыбину.

После чего заплакал и сдался.

Выстрелы были художественным вымыслом, ни у кого при себе даже огнестрельного оружия не было. Магия ведь, чего ерундой страдать.

— И этим заканчивается всё, — подытожил Акакий, когда я дочитал статью, уже с трудом ворочая языком чудовищные словесные конструкции. — Добро, зло, свет, тьма… Всё поглощается серой безликой массой, которая неизменно торжествует. Эта масса не терпит ни чёрного, ни белого. Лишь вопиющая и безамбициознейшая серость может бесконечно процветать в ней. Взять хотя бы нашего дорогого Александра Николаевича. Кто процветает, как не он? А где же, скажите на милость, его таланты? Может быть, он трудился в поте лица ради всего, что имеет? Нет. Может быть, Господь осчастливил его каким-то даром? Как будто бы снова нет. Колоссы рушатся, величие их раздражет. Лишь серость, ровность остаётся всегда.

— Да, да, — кивали женщины.

— Верно говоришь, — соглашались мужчины.

Акакий смахнул пальцем пылинку с листа алоэ.

Я посмотрел на печальных мертвецов, на алоэ, на Акакия и сказал, отложив газету:

— Господин Прощелыгин, идёмте поговорим тет-а-тет.

Как только мы с ним вышли на лестницу, ведущую в подвал, я заговорил:

— Послушайте, сукин вы сын, вы что учинили над этими несчастными? Зачем вы загнали их в такие омерзительные глубины ужасной депрессии? Тьфу, я уже сам говорить начал, как в этой статье, надо будет язык с мылом вымыть. Но вопрос вы поняли. Это я ещё молчу о том, что вы имеете наглость поливать меня грязью, что мне хотя и относительно безразлично, однако всё же не доставляет положительных эмоций.

Вопреки самым безумным моим ожиданиям Акакий заговорил, будто вменяемый человек.

— Прошу прощения, Александр Николаевич, я вас не хотел обидеть, я всего лишь делаю то, что вы сами на меня возложили.

— Что же я, по вашему, на вас возложил?

— Давайте говорить откровенно. В жизни смысла — не больше, чем в булавочной головке, да и та долговечнее и полезнее иного человека. Мертвецы осознали тленность своего бытия, но их терзали мучительные иллюзии, будто где-то и у кого-то жизнь лучше. Они полагали, что жизнь отнеслась к ним несправедливо, они роптали на Творца, и от стремления к иллюзорной иной жизни метались между водкой и этими вашими каталогами, не находя счастья ни там, ни там. Им нужно было понять, что сие — лишь первая ступень и помочь сделать следующий шаг. Осознать, что любая жизнь убога и смехотворна, что за стенами этого подвала нет ничего, кроме серости и уныния. И что все, от бездомного нищего до Его Величества государя императора, да продлятся вечность его дни на троне, наполняют дни своего существования наивными попытками отвернуться от страшного зеркала, в котором отражается лишь пустота.

— То есть, вы выдумали всю эту чушь, чтобы им помочь?

— Не выдумал и не чушь, Александр Николаевич. Я сказал им чистую правду, и они это почувствовали. То, что вы называете депрессией, вовсе таковой не является. Они не радуются и не ликуют, осознав, что все поводы для радости и ликований — иллюзорны. Отныне их жизни — осколки великого Ничто. Они презирают всё, созданное людьми, и снисходительно относятся к несостоятельным потугам Творца. Они не пьют, ибо это презренно, и не занимаются бессмысленным покупательством, потому как оно ещё хуже. Они смотрят в глаза Пустоте и ждут, кто моргнёт первым. Я сделал из них людей, Александр Николаевич. Сильных духом и гордых людей, отказывающихся признавать себя нуждающимися и не желающими плясать под дудку нелепых навязанных стандартов. И, предупреждая следующую вашу реплику, добавлю: если вы хотели чего-то иного, то зачем обратились именно ко мне?

Я замер с раскрытым ртом. А Акакий, поправив «надгробие» в горшке, с которым не расставался, молча удалился обратно в подвал.

Глава 34. Песни мёртвых

Диль ничего не умела делать спустя рукава. Даже если велеть ей сделать что-либо спустя рукава, она тщательно вымеряет всю спускорукавность и сделает настолько плохо, что даже самый отъявленный лапсердак только крякнет от зависти.

Всё это я веду к тому, что поставить по рецепту Якова Олифантьевича кривой сарай на принадлежащем Даринке участке Диль не сумела. Она сколотила обстоятельный дом, одноэтажный, который даже избой назвать язык не поворачивался. Когда я туда вошёл и осмотрелся, у меня даже слов не нашлось.

— Диль, ты… Я… В общем, я даже не знаю.

— Чего не знаешь, хозяин?

— Вообще ничего не знаю.

— Я полностью уложилась в бюджет. Сдачу не отдам. Только если ты прикажешь. Тогда отдам.

— Сдачи не надо. И вообще, если тебе нужны какие-то деньги, ты говори сразу.

— Они мне не нужны, но с ними жить интереснее.

— Верно понимаешь, всё так, всё так.

Дом был бревенчатым, печь — огромной, русской. Вокруг участка произрастал лес. Даже при очень большом желании замёрзнуть в этом доме зимой было фактически невозможно.

— Вход в амбар я сделала как с улицы, так и прямо из дома. Мука, зерно, соль, сахар, картошка… Вёдра в сенях, два таза. Вот посуда, спички здесь положила, запаса дров хватит на неделю. Погреб…

— Ты ещё и погреб сделала?!

— Да, погреб здесь. Тут запас сушёной рыбы, вяленого мяса, банка с лавровым листом…

Диль не забыла ничего. По крайней мере, я видел, что жить в этом доме можно. А если чего-то будет не хватать, то это всегда можно пофиксить, дополнить, улучшить и далее по тексту.

Тем более, уже фактически наступила весна. Суровая сибирская природа начала благосклонно улыбаться тем, кто не верил в дурные пророчества и выстоял зиму. Скоро пахота, посевные работы, другое.

С улицы послышались конские звуки.

— Спасибо тебе, Диль, огромное. Можешь быть свободна.

Фамильярка исчезла молча. Должно быть, помчалась тратить сдачу. Надо будет ей какой-нибудь оклад положить, что ли… Интересно, а Его Величество платит Елизавете Касторовне? Или она бесплатно отоваривается, когда ей хочется? Конкретно в Москве, наверное, каждый лавочник, увидев такую особу, считает за честь втюхать ей что-нибудь хотя бы даже и бесплатно.

Я сел за свеженький стол, на новёхонький табурет. Поглядел в окно. Анисий, слуга Серебрякова, помогал пассажирам выгрузить из кареты весь их небогатый скарб. Пассажиров было таки двое.

Вздохнув, я вышел в сени, открыл дверь и ступил на крыльцо. Меня заметили немедленно. Кузьма опустил взгляд в землю, а его заплаканная жена простёрла ко мне руки и сказала:

— Благодетель вы наш…

Я не успел откреститься от такого громкого звания. За меня это сделал Кузьма.

— Какой! — сказал он и сплюнул в ноздреватый рыхлый снег. — Он нас закрепощает, а ты ему ноженьки целовать!

От подзатыльника с Кузьмы слетела ушанка и упала ровнёхонько на то место, куда он плевал. Сам Кузьма чуть не повалился следом. Втянул голову в плечи и замолчал.

— Сколько ж тебе, дураку, повторять-то, а? — прошипела разгневанная женщина.

Кузьма только стискивал зубы и сопел. А я смотрел на него, и мне самому хотелось дать дураку подзатыльник. Ну как можно не понимать, насколько тебе, идиоту, в жизни повезло. С такой вот женой. Которая, как за декабристом, поехала за тобой в эту запинду. Благодаря которой ты тут не сопьёшься вусмерть, а, вполне возможно, чем чёрт не шутит, станешь человеком.

— Привет, Анисий, — сказал я.

— Здравия, барин, желаем! — пропыхтел слуга, взвалив на плечи мешок. — Куда это всё?

— В сенях поставь, там, дальше разберутся. Идёмте в дом, поговорим.

В помещении женщина немедленно принялась сновать по углам, изучая хозяйство и фронт работ. Временами я на неё косился. Судя по выражению лица, ожидала она сильно меньшего и была шокирована увиденным.

Мы с насупленным Кузьмой сели за стол.

— Значит, вот как у нас обстоят дела, — сказал я, глядя в окно. — У тебя — условный срок и домашний арест. Что это значит, объясняю популярно. Ты ближайшие пять лет сидишь в этом доме. В город ездить нельзя, по соседним деревням ездить нельзя. Если следовать букве закона, то тебе нельзя даже выходить в лес рубить дрова. Но это чушь полная, однако имей в виду. В любой момент может нагрянуть проверяющий. Если твоя жена скажет, что ты отошёл нарубить дров, он подождёт. Если ты вернёшься без дров, ты уедешь обратно в тюрьму, затем суд и каторга. Шутить с тобой не будут, всё серьёзно. Ты это понимаешь?

— Я понимаю, — ответила женщина. — Вы уж не волнуйтесь, я и ему это всё расскажу ещё сто раз!

— Надеюсь на вас. То, что тебя, Кузьма, прямо из зала суда не направили на каторгу — нечто вроде чуда. Чуду немножко помогло моё поручительство. Я совершил большую глупость, Кузьма. Поручился за человека, которого толком не знаю, и в котором не уверен даже на медный грош. С моей стороны это авантюра такого масштаба, на которую не решился бы даже Серебряков, а он большой любитель авантюр.

— Во-во. Говорю же — в крепостные…

— Вы мне не крепостные. Крепостное право давно отменили. И от вас мне ничего не нужно. Ни оброка, ни барщины. Земля эта принадлежит вашей дочери, Дарине.

— Тоже… Аристохратка!

— Угу, всё так. В общем, ни продать, ни как-либо иначе потерять это место вы не сумеете. Дарина, достигнув совершеннолетия, сможет им распоряжаться…

— Какой! Раньше приедет да спалит всё.

Я помолчал. На голову Кузьмы обрушилась скалка.

— А! — заорал тот, вскочив.

— Если ты ещё хоть слово! — прорычала на него жена. — То я…

Кузьма, кривясь от боли, молча опустился обратно.

— В сухом остатке, — продолжил я, не распыляясь на эмоции, — ты таки в плюсе. Если с математикой туговато, я для тебя подсчитаю. В точке А настоящего маршрута вы жили на почтовой станции, которая вам не принадлежала, получали жалованье, вели кой-какое хозяйство, помогали охраннику острога обделывать противозаконные делишки. Если бы эта ветка реальности дальше развивалась так, как ей было предназначено судьбой, тебя, Кузьма, посадили бы в тот самый острог, на этом всё. Как бы сложилось у семьи — бог ведает. Сейчас вы находитесь в точке Б. В этой точке у вас есть хороший дом, за который никому и ничего вы не должны. Возможность вести хозяйство. Ваша дочь учится в хорошей гимназии, в перспективе поступит в магическую академию, дальше её будущее просматривается весьма прозрачно, и там сплошь всё хорошее. Полагаю, родителей она не оставит своей заботой. Так что если ты, Кузьма, нормальный мужик, а не мышь под веником, то сейчас должен быть счастлив. У одного твоего ребёнка будущее обеспечено совершенно точно, а у другого, несмотря на все твои выкрутасы, шансы остаются тоже хорошими. Пусть с натяжкой и поправкой, но можно сказать, что своё основное жизненное предназначение ты выполнил и хотя бы в этом отношении можно спать спокойно. Иными словами: ты вёл себя очень плохо, но, несмотря на это, дедушка Мороз принёс тебе огромный мешок с подарками. Потому что глупый дедушка верит, что когда делаешь человеку добро, в человеке от этого нечто хорошее просыпается. На этом я, пожалуй, закруглюсь. Мне ещё домой ехать.

— А может, останетесь? Поужинаем. Я приготовлю сейчас…

— Нет, благодарю, в город надо. Дел полно, утром на службу… В другой раз как-нибудь, может, и останусь, если приглашение будет в силе. Может, приеду с женой. Может, даже с сыном или дочерью, почему нет. Но это всё потом. А сейчас идёт другая драма… Каждую пятницу я буду присылать к вам своего фамильяра. Ей давайте список продуктов, и вообще всего, что нужно. Она принесёт. Я так понимаю, тут в перспективе всяческая скотина предполагается, как следствие, дополнительные постройки… Ну, это потом, постепенно. Давайте через месяц поговорим, как лучше устроить всё.

— И это всё, — вдруг странным, каким-то чрезвычайно низким голосом произнесла женщина, — господин Соровский для нас делает сам. На свои деньги, Кузьма!

И, сев за стол, заплакала.

Я больше ничего не стал говорить. Взял шапку и молча вышел. Подошёл к дымящему самокруткой Анисию.

— Едем, барин?

— Едем, Анисий.

Сюда я добрался с почтовым дилижансом, выехав рано утром. Анисий же только что из города, ему нужно было дать отдых коням. Поэтому мы с ним собирались ехать в многострадальную Бирюльку, к Источнику. Там заночевать и спозаранок трогать обратно в Белодолск. Приврал я о завтрашней службе. Надеюсь, не сообразят. Просто не хотелось в первый же день оказаться третьим лишним. Пусть побудут вдвоём, обсудят всё, поссорятся, помирятся, поплачут.

Теоретически я мог бы снять им квартиру в городе. Мог бы даже купить. Но идея с домом на землях Дарины показалась более перспективной. Городскую жизнь Кузьма себе уже обгадил, и если там останется, шансов выкарабкаться на путь истинный будет не очень много. В городе люди, водка, прочие мерзости. Пусть уж лучше тут.

— Господин сильно ругались, когда отпускали, — сказал Анисий, притушив окурок о снег.

— Это Серебряков, что ли? Чего он?

— Вас костерил. Говорил, что ваша доброта вас в гроб сведёт.

— Гроб — штука такая. Что-нибудь в него обязательно сведёт. Лучше уж доброта, чем злоба. Как думаешь?

— Думаю, верное говорите, барин. Ну, ехаем!

И мы поехали.

***

Дома меня ждала неожиданность. А именно — брат Даринки, Игнат. Парню было лет семнадцать, он учился в реальном училище, имел общежитие и, если бы не аморальные дела с отцом, горя бы не знал.

Танька была на службе, Даринка — на учёбе под её чутким надзором. А в доме присутствовали только доктор и Игнат. Причём, доктор посматривал на парня неодобрительно, однако не гнал. Вероятно, впустили его ещё при хозяйке.

— Здравствуйте, Александр Николаевич.

— Приветствую. — Я протянул парню руку, и тот, поколебавшись, пожал её.

— А я… Меня Татьяна Фёдоровна впустила.

— Отчего бы и не впустить хорошего человека. Завтракали?

— Да, меня накормили. И ужином, и завтраком.

— Ну, значит, чай. Чайком побаловаться можно всегда. Доктор, два зелёных, прошу вас.

Доктор ушуршал в кухню исполнять. Мы сели за стол в столовой. Я выжидательно смотрел на парня.

— Я, это… Спасибо сказать хотел. Что отмазали.

— Это называется не так, Игнат. Отмазывают сволочей всяких. А вам дали возможность исправиться.

— Да, понимаю. Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Мне не сложно. Сложно будет тебе.

— Угу. Мне уже сложно.

— Что-то случилось?

Игната выперли из общежития. При этом из училища не отчислили, прекрасно понимая, что там парень не задержится и так. Чтобы жить в городе, ему придётся наниматься на работу, хреновую и низкооплачиваемую, а это такое болото, что засосёт — свистнуть не успеешь.

Мысленно я нехорошо матюгнулся. Значит, как ни крути, а ещё какой-то угол в городе снимать придётся. Серебряков ругаться будет… Разве что тайком от него. Но тогда может обидеться.

Пока я думал, Игнат выдал свои соображения по данному поводу.

— А вам прислуга не нужна?

— Прислуга? — озадачился я. — Вопрос, конечно, сложный… Погоди, ты наняться, что ли, хочешь?

— Ну, да. Я по хозяйству могу…

— Да какое ж тут хозяйство, в городе.

— Кучером…

— Нет у нас лошадей. Не хочу я. За ними следить, кормить, лечить, убирать.

— Я это всё могу делать!

— Да, но я за это не хочу платить.

— Я и бесплатно могу.

— А кони тоже бесплатно появятся? И корм у них бесплатно образовываться будет? Нет, Игнат, ерунду предлагаешь, не нравится. Дай мне подумать, я устрою.

— Я и по дому могу что угодно делать.

Я только головой покачал. Конечно, Игнат в доме был нужен как пятое колесо в велосипеде, но отказывал я ему не поэтому. Парню семнадцать лет. А моей горячо любимой красавице супруге — двадцать. В Таньке я ни на минуту не сомневался, однако такое соседство здоровью Игната на пользу не пойдёт уж точно. Ни физическому, ни психическому. Временно перекантоваться — одно дело, но на ПМЖ с зарплатой заезжать — бред. Свою жизнь надо строить. Как-то.

Получив вожделенный чай и согрев им своё основательно промёрзшее нутро, я развернул лежащее на столе «Лезвие слова» и уже очень скоро заорал в голос.

— Что с вами?! — всполошился Игнат.

— Плохо мне, Игнат! Помираю.

— Доктора позвать?

— Я доктор! Что случилось, кто умирает?

— Я умираю, доктор.

— Но… Но я же только психиатр!

— Так я от душевной боли умираю, облегчите её!

— Поделитесь со мной!

— Охотно. Вот, читайте.

И доктор, взяв газету, прочитал заголовок поэтической странички: «Песни мёртвых». Небольшой текст от редакции предуведомлял читателей, что сие есмь творения небезызвестных гомункулов, проживающих в подвале академии на Пятницкой. Стихотворения были похожи друг на друга как десять капель воды. Каждый гомункул написал по два, или же по стольку отобрали для печати.

Что смысл жить, когда в конце

Лишь смерть и тлен, и разложенье?

И далее в таком же духе.

— Господи, ужасы-то какие печатают, — пробормотал доктор, дочитав до середины. — Я не хотел выпить… Но, наверное, выпью.

Покосился на меня и добавил:

— А впрочем, наверное, не выпью. Вот так вот: не хотел не выпить, а всё ж таки не выпью… Тьфу ты. Запутался.

— В чём я не могу вас осуждать, доктор. Вот скажите мне, как психиатр психиатру, разве это нормально, стихи такие писать?

— Для юноши, вот такого вот, я бы сказал, нормально, а то и вовсе обязательно.

Игнат, заинтересовавшись, подвинул газету к себе.

— Не соблазняйтесь, господин Догадкин, — усмехнулся я. — Чтобы продавать подобное, вам нужно быть ожившим мертвецом. Иначе никому интересно не будет.

Игнат вздохнул. Может быть, у него и существовали какие-то такие стихи. А если надолго тут останется, то в них рано или поздно начнёт фигурировать некая загадочная огненноволосая разбивательница сердец. Нафига нам эти муки, спрашивается.

— Доктор, а что бы вы посоветовали юноше, который пишет подобное?

— Бабу, — решительно сказал доктор.

— С этим определённые морально-этические сложности.

— Тогда — работу.

— М?

— Безделье — мать всех пороков. И даже вот этого вот самого, — потрогал доктор пальцем газету.

Я долго думал, как повлиять на эту ситуацию, и, наконец, решил не влиять никак. В конце-то концов, я ставил себе задачу сделать мертвецов медийными личностями, чтобы за ними с интересом следил весь народ? Ставил. Задача выполнилась, как всегда, с минимальными моими трудозатратами? Выполнилась. Ну и всё…

Оставался, правда, скользкий момент. Осужденный на психиатрическое лечение Акакий Прощелыгин поселился в подвале академии и, судя по всему, уходить оттуда не собирался никогда. Мертвецы, увидевшие в нём гуру, тоже прозрачно намекали, что не обрадуются, если гуру попытаются забрать.

Категорически пришла весна. Прилетели какие-то птицы, что-то спели, и снег растаял. В подвал начали течь поначалу робкие, но набирающие всё больше силы ручейки студентов.

— Александр Николаевич, я бью тревогу! — ворвалась в мой кабинет Кунгурцева. — Вы имеете представление, что творится в подвале?

— Немного…

— А я имею много представления! Там, вообразите, сформировался поэтический кружок!

— Давайте засыплем их какими-нибудь пестицидами.

— Ситуация вышла из-под контроля совершенно!

— Помилосердствуйте. Она никогда и не была под контролем.

— Почти весь первый курс пишет стихи, все одеваются в чёрное и воображают себя невесть чем! Наша академия пропитана духом декадентства!

— А это плохо? Нет, вы не смотрите на меня так, мне-то кажется, что плохо, но я всегда боюсь, что вдруг я окажусь предвзят…

— Это ужасно, Александр Николаевич. Это хуже, чем летающий гроб! Таких отвратительных стихов я не читала никогда в жизни, и даже в юности не писала подобного.

— Это, простите уж, чистой воды вкусовщина.

— Вкусовщина, вы говорите? — Кунгурцева бросила мне на стол глухо стукнувший бумажный пакет. — А это, по-вашему, что? Тоже вкусовщина? Полюбуйтесь! Изъято у первокурсника.

Я заглянул в пакет, наивно надеясь увидеть там какие-нибудь вкусные печеньки, и разочарованно вздохнул.

— Александр Николаевич, вы что, рассчитывали увидеть там печеньки?!

— Что?! Нет! Как вы подумать могли! — отшатнулся я от пакета.

Внутри лежал револьвер.