Господин учитель IV. Синдром героя

Глава 1. Это птица? Это самолёт? Нет, это летающий гроб!

— Начинает холодать, Александр Николаевич.

— Соболезную, Леонид, сами виноваты.

— В чём же я, с вашей точки зрения, виноват?

— А кто нас сюда приволок, скажите на милость?

Мы с Леонидом сидели в засаде на стадионе, под трибунами. Следует заметить, что таки да, стадион в академии существовал, и презамечательнейший. Большой круг, хоть на лошадях с повозками гоняй, как древние греки. Турники, брусья, кольца и прочие достижения гимнастической мысли, как-то, например, бревно.

Я здесь ранее никогда не был по трём причинам. Смотреть, как тренируются парни, мне было нелюбопытно. Смотреть, как тренируются девушки — неприлично. А сам я со спортом всегда находился в отношениях вооружённого нейтралитета. Я к нему не лезу, он ко мне, и все счастливы. Злые языки скажут, что это всё оттого, что я ленив. А я отвечу им философски: мы, люди, прошли огромный эволюционный путь, поднялись с четырёх конечностей на две, научились выживать, используя мозги вместо мускулов… Вам не кажется странным, что, избавившись от необходимости постоянно бегать, прыгать, гнуть, ломать и бить, мы теперь должны заниматься ровно тем же самым, но без необходимости? Нет, серьёзно, я недоумеваю. А эволюция нам точно была нужна? Жили бы в дикой природе, и вопросов бы никаких не возникало, всё просто и понятно: бежит олень — догони, сожри. Не догонишь — сам с голодухи помрёшь. Это честный мир, со справедливыми законами. А не когда ты после целого дня офисной работы, когда в мечтах лишь ужин, ютубчик и постель, вынужден ещё за каким-то чёртом переться в качалку, там отдавать мозгом заработанные, между прочим, деньги ради того, чтобы измочалить себя до такого состояния, которого шимпанзе в дикой природе достигает совершенно бесплатно, без регистрации и эсэмэс.

Здесь, конечно, офиса и ютубчика нет. Вместо офиса — уютный кабинет заведующего кафедрой, вместо ютубчика — хорошая книга. Суть же не меняется. Я принципиальный противник физических упражнений, потому на стадионе оказался впервые, но зато сразу под трибунами. Ночью.

— В бытность студентом-первокурсником я неоднократно пробирался сюда с друзьями, — вздохнул Леонид.

— Под трибуны?

— Ну да. Неудобно признаваться, однако цель была…

— И хоть раз посчастливилось что-то подсмотреть?

— Святые угодники, Александр Николаевич, как вы догадались?!

— Ну, вы же сами извечно утверждаете, что природа человеческая низменна и предсказуема. Если половозрелый человек делает что-то непонятное на первый взгляд, следует задуматься, где здесь сокрыт половой вопрос.

— Н-да, я воспитал монстра… Что до вашего вопроса, то да, пара удачных моментов была. Мимолётных, знаете ли, но заставляющих сердце биться чаще.

— Надеюсь, эти воспоминания вас согревают сейчас.

— Есть такой эффект, признаю́. А что согревает вас так, что вы даже будто бы и совсем не испытываете потребности дрожать и стучать зубами? Неужели любовь ненаглядной Татьяны?

— Вы проницательны, Леонид. Она самая.

В октябре, когда тёплая дождливая погода сменилась холодной дождливой, когда отгремел день моего рождения, я получил много подарков. Однако самый странный вручила мне практически ночью Диль. Она явилась, когда Татьяна приводила себя в порядок перед сном, и протянула мне свёрток, сказав:

— На.

— Что это? — удивился я, взяв свёрток.

— Подарок. С днём рождения.

В прошлый раз Диль сходным образом задарила мне книгу по магии Ананке, после чего я попросил её на всякий случай впредь все личные инициативы согласовывать со мной до реализации, а не ставить перед свершившимся фактом. Ослушаться фамильярка не могла. Следовательно…

— Чья идея?

— Татьяны.

— Мотивация?

— Забота.

— Мотивация задействовать тебя?

— Смущение. Она знала, что ты начнёшь задавать вопросы, а она будет чрезвычайно стесняться сказать правду. Лично я не понимаю, зачем тут вообще говорить правду, можно было сослаться на простое желание сделать тебе тепло.

Я держал в руках плотные шерстяные штаны.

— То есть, ты хочешь сказать, что здесь сокрыто нечто большее, чем желание сделать мне тепло?

Диль показала крохотное расстояние между большим и указательным пальцами.

— Та-а-ак?

— Она спросила меня, какой подарок для тебя я считаю наиболее полезным. Я вспомнила те книжки, которые мне пришлось выучить для просвещения Леонида, и сказала, что тебе нужны более тёплые штаны, чем есть. Татьяна отнеслась скептически и попросила обосновать. Я обосновала.

Ох как ярко я представил эту сцену! Наша столовая, Диль сидит и с отрешённым видом рассказывает ярко-красной (до корней волос и дальше) Татьяне об опасностях переохлаждения для мужского здоровья. Результат вышел закономерным. Танька мне в подарок купила шезлонг, о котором я давно мечтал и даже заказывал Фёдору Игнатьевичу, да тот запамятовал, а подарить штаны упросила фамильярку. Диль немного подумала. С одной стороны, слушаться Таньку и даже вообще обращать внимание на её существование ей было не обязательно. С другой, моё здоровье входило в сферу её заботы. Взяв денег (остатки первого жалованья Танюхи в качестве гимназической учительницы), Диль с неделю придирчиво выбирала по-настоящему качественный продукт и, наконец, нашла то, что нужно.

— Тронут, — сказал я ей. — Бесконечно тронут. По плану, наверное, я не должен был узнать всю подоплёку.

— Наверное, — с абсолютно безразличным видом пожала плечами Диль.

— Что-то Татьяны долго нет…

— Она остановилась под дверью, подслушала практически весь наш разговор и теперь, выражаясь в переносном смысле, умирает от смущения.

— Хватит! — ворвалась в спальню пунцовая Танька в пижаме. — Ты! Ты злобное существо! Неужели тебе обязательно, уронив меня в грязь, ещё и потоптаться?

Малоэмоциональная Диль ответила незатейливо. Она сказала:

— Нет.

После чего исчезла.

Мне потребовалось время, чтобы успокоить супругу. Всё же некоторые темы в среде аристократов были не то чтобы табуированными, просто говорить на них было не принято. И Диль со своим кристально прозрачным правдорубством, действительно, по ощущениям, сперва засунула несчастную Таньку в петлю, а после выбила из-под ног табуретку.

Я сначала вообще всерьёз не воспринял случившееся, а потом задумался и осознал, что какой-нибудь Вадим Игоревич, услышав то, что услышал я, от возмущения подпрыгнул бы до потолка, заклеймил жену клеймом развратницы и назло всему миру стал бы ходить в одних трусах всю зиму. Нормальная реакция человека гордого и воспитанного в презрении к плоти и уважении к духу. Ну а я просто согласился, что штаны — вещь. И сейчас они меня, разумеется, грели.

— Послушайте, вы точно уверены, что гроб следует ловить здесь?!

Я уже начал раздражаться. Штаны штанами, но вот это унылое торчание на пустом стадионе в сомнительного толка засаде — это уже извините.

— Не вполне уверен.

— Так с чего же вы взяли? Может, птица.

— Отнюдь не было похоже на птицу. Летающий объект был гораздо больше.

— Может, летающая тарелка.

— Сказки, байки. Не верю-с.

— Верите вы или нет — летающей тарелке безразлично.

Окно кабинета Леонида выходило на этот самый стадион, и он несколько ночей подряд, засиживаясь допоздна, как будто бы видел, как нечто здесь лапсердачит воздушным способом.

Надо бы тут вспомнить, что минувшим летом, когда все приличные люди активно готовились к нашей с Танькой свадьбе, другие люди, презрев приличия, делали в академии ремонт. В ходе которого обнаружили в кабинете Старцева скрытое помещение с предположительно хрустальным гробом. Предполагал хрустальность один лишь я, а остальные исходной сказки не знали и оперировали термином «стеклянный». Гроб не пожелал устанавливать контакта и таинственно исчез. Столь же таинственно исчезла оскандалившаяся недавно чета Старцевых. Гроб произвёл сенсацию. Академию обыскали спецслужбы — пока мы с Танькой пребывали в морском круизе — но ничего не нашли. А ближе к осени гроб начал спонтанно появляться то тут, то там, при этом проявляя ярко выраженные левитирующие свойства.

Летом он, к примеру, перепугал пришедшего в кабинет по делу Наума Валерьевича, декана психокинетиков. Матовый гроб, будто заполненный изнутри дымом, лежал у него на столе, дожидаясь реакции. Когда же Наум Валерьевич интеллигентно отреагировал, гроб радостно крутанулся вокруг своей оси, расшвыряв канцелярские принадлежности, и вылетел из окна, оное разбив. Следов проникновения гроба в кабинет не осталось. Складывалось впечатление, что преград для него не существовало вовсе, а окно он выбил исключительно по вредности душевной.

В основном на гроб напарывались ремонтники. Одному он сбил стремянку, и мужик сильно ушибся. Другому разлил ведёрко с краской. Третьего столкнул с лестницы. Жертв не было, паники тоже, однако мужики остались сильно недовольны. Они решили, что маги так над ними прикалываются. Поскольку маги, они же аристократы, на такие мелочи, как штукатуры и маляры, обращали внимания чуть больше, чем никакого, никто их разубеждать не стал. Так мужики в конце лета и удалились, затаив в душах обиду. А ведь дражайшая моя супруга давно ещё предупреждала в своей дипломной работе, что завязывать надо с этим высокомерием, как бы чего не вышло.

Тема её работы, кстати, сложилась довольно спонтанно. Танька спросила меня, куда в моём мире делись аристократы (её несколько смущала разница между тем, что описывается в СЛР*, и романтическим фэнтези). Пришлось вкратце рассказать. Танька пришла в ужас. Это произошло ещё в первый месяц нашего знакомства, однако в душу запало капитально.

Но что я всё про Таньку да про Таньку. Танька — персонаж, безусловно, интересный, однако куда ей до отчаянно лапсердачащего хрустального гроба! Гроб же, с началом учебного года, кажется, возомнил, что пришло его время. Он начал проявлять свои таланты гиперактивно. Небезызвестная Полина Лапшина, которая, в отличие от своего возлюбленного Демьяна Барышникова, считала нужным доучиться и получить диплом, шла по коридору, уткнувшись в книгу. Эта мода — учиться всегда, везде, не обращая внимания ни на какие противящиеся обстоятельства, вошла в моду опять же благодаря Таньке. О её прошлоучебногоднем блицкриге слагались легенды. Девушка, прежде учившаяся ни шатко ни валко, вдруг психанула и за полгода одолела программу, рассчитанную на пять с половиной лет. И всё, чтобы выйти замуж. Ну не героиня ли? Разумеется. Я тоже стал героем. На меня смотрели постоянно. Девушки с восхищением, парни — с завистью. Фёдору Игнатьевичу пришлось с прискорбием сообщить мне, что мой экспериментальный курс отныне превращается в стабильный и одобренный. Это означало, что, помимо сборной солянки с прошлого года и навязанных мне свыше же взрослых магов, придётся взять ещё и первокурсников. Тридцать девиц и один парень, опять. Причём у меня сложилось впечатление, что парню за это место пришлось драться. Во всяком случае, нос у него был такой, с горбинкой, и говорил он гундосо. Совпадение? Не знаю, не знаю…

Да, нагрузка моя постепенно доползла до восьми академических часов в неделю, но речь-то сейчас вовсе не об этом. Речь о том, что Полина Лапшина, уткнувшись в книгу, шла по коридору, в фантазиях видя, как тоже совершает стремительный рывок, покрывает два года за один и уезжает к любимому в Барышниково. Как вдруг сзади её нежно хлопнули ниже спины.

У Полины всё оборвалось и упало. К такому её жизнь не готовила. Происходи всё в каких-нибудь рабочих кварталах, она, может, так бы не растерялась, но здесь, в стенах академии, такого случиться не могло, потому что не могло никогда. Пребывая в мучительной ситуации разрыва мира идеального с реальным, Полина продолжила идти, глядя невидящим взглядом в учебник по развитию способностей управления воздухом и надеясь, что злоумышленник оценит, как она даёт ему шанс притвориться, будто ничего не было.

Злоумышленник не оценил.

Второй удар был гораздо сильнее. Полина, ахнув, выронила книгу, едва не полетела носом в пол, но быстро привела себя в вертикальное состояние вышеупомянутой магией воздуха. Дальше по плану было гневно повернуться. Но жизнь такой возможности Полине предоставить не захотела. Очередной удар оказался с подковыркой. Полина упала спиной на нечто твёрдое и гладкое, что и повлекло её вдаль по коридору.

Да, это был матовый хрустальный гроб, и летел он с невероятной скоростью. Несколько студентов еле успели увернуться.

Цель гроба обнаружилась в восточном крыле академии. Он на всей скорости влетел в дверь, которая, к счастью, оказалась незаперта, и остановился. Резко встал в колы, как выразился бы я.

Подчиняясь физическим законам, Полина с диким визгом слетела с гроба, врезалась в ни в чём не повинного Стёпу Аляльева, который вынужден был копчиком снести писсуар, ибо гроб зашвырнул Полину в мужскую уборную. Секунду полюбовавшись ползающими по полу под бьющим из стены фонтаном студентами, гроб удалился в неизвестном направлении. Причём тут показания очевидцев разошлись. Полина уверяла, что гроб улетел с громким хохотом, тогда как Стёпа ничего такого не слышал. Может, потому, что сам орал — очень сильно болел копчик.

Чувство юмора гроба отличалось разнообразием. Однажды, например, Диана Алексеевна, зайдя в кабинет (бывший Старцева), обнаружила валяющиеся на полу папки и полки, явно вышвырнутые из шкафа. Она открыла шкаф и увидела собственное мутное отражение. Пока растерявшаяся декан факультета стихийной магии пыталась вспомнить, было ли в шкафу зеркало, «зеркало» надвинулось на неё. Диана Яковлевна отпрянула и проводила изумлённым взглядом торжественно уплывающий из кабинета через дверь гроб.

Над Фёдором Игнатьевичем гроб подшутил и вовсе тупо. Взял и лёг поперёк проёма. Когда господин ректор выходил из своего кабинета, он споткнулся и упал. А гроб подлетел к потолку, где и дематериализовался, или, попросту, исчез. И Фёдор Игнатьевич также клялся, что слышал назидательный смех, от которого, как он выразился, кровь в жилах леденела.

Подобные случаи множились. Три-четыре инцидента в неделю. Гроб всегда придумывал что-то новое. Падал на пол и разбивался на осколки посреди лекции, на моём занятии он полз по потолку, причём, я даже заметил его далеко не сразу, а только когда уже все студенты, разинув рты, стали таращиться вверх; у Анны Савельевны вовсе умудрился влезть в иллюзию: госпожа замректора демонстрировала студентам, как создать 5D-глюк, и посреди аудитории должна была появиться девушка в бальном платье, героиня какого-то романа. Появился гроб в платье. Исполнил пару пируэтов и канул в небытие, оставив Кунгурцеву стоять с раскрытым ртом.

Жить так, разумеется, было нельзя. Гроб требовалось найти и страшно покарать. Но где у него гнездо — никто не знал. Никто не понимал даже его природы. Чтобы как-то подбодрить ситуацию, Фёдор Игнатьевич объявил вознаграждение за информацию, пробив бюджет в министерстве. Магическая управа, ещё в первой половине сентября обнаружив свою полнейшую несостоятельность, теперь избрала тактику страуса. На все воззвания отвечала отговорками, что факта наличия явления зафиксировать не удалось. Они, мол, конечно, работают в поте лица, но ровным счётом ничего обещать не могут.

Через всё это вполне понятен как энтузиазм Леонида, увидевшего на стадионе летающий предмет, так и его желание лично убедиться, а то и разобраться. Приятно ведь с гордым видом принести Фёдору Игнатьевичу отрубленную голову зловредного гроба.

— Что-то есть! — шепнул Леонид, приникнув к щели между досками.

Я последовал его примеру. Да, на футбольно-волейбольном поле действительно что-то происходило, вот только это был совсем не гроб…

__________________________________

*СЛР — современный любовный роман, жанр развлекательной литературы. Книги, как правило, обладают небольшим объёмом и описывают нашу объективную реальность без фантастических допущений. «Беременна от брата жены босса», «Развод по фану», «Измена без прелюдии» — вот это вот всё. Прим. авт.

Глава 2. Ох уж эта молодёжь

Всё происходящее на поле было нам с Леонидом видно не потому, что, как в плохой книге, автор забыл, что стоит безлунная ночь, и шпарит в потоке вдохновения про оттенки цвета глаз героини и мельчайшие мимические изменения лица героя. Всё было гораздо проще: собравшиеся на поле люди принесли с собой горящие факелы. Всего людей было пять, столько же факелов разгоняли тьму живым светом натурального огня. Люди сошлись и о чём-то заспорили. Мы с Леонидом переглянулись во тьме, не различая ни цвета глаз, ни мимических изменений друг друга, но чувствуя движения.

— Что будем делать? — прошептал Леонид.

— Давайте убежим, — выдвинул я рацпредложение.

— Александр Николаевич, вы что!

— А что? Их пятеро, нас двое. Силы неравны. Надо стратегически отступить и перегруппироваться. Попробуем их окружить. Вы зайдёте слева, я — справа. Противник в панике капитулирует.

— Да не факт ещё, что это противник. Давайте понаблюдаем!

— Приятно, что вы сами ответили на свой вопрос. Наблюдаем.

— Вот, знаете, Александр Николаевич… Ах, что тут говорить.

Ещё бы я не знал. Ну а смысл зря болтать, пока ничего ещё не понятно? Сидим, наблюдаем. Ох уж это отчаянное желание некоторых в любой ситуации сразу переложить ответственность на кого-то другого…

Тем временем на поле происходило нечто, похожее на магический ритуал, как их изображают в кино и прочей художественной литературе. Пятеро участников с усилием, понимаемым даже при наблюдении издали, воткнули в землю факелы. После чего трое смиренно отступили, а двое встали в образовавшемся факельном круге друг напротив друга.

— Кажется, одна — девушка, — пробухтел Леонид. — Волосы длинные.

— Это оскорбительный стереотип, коллега. Многие великие мужчины носили длинные волосы.

— Например?

— Самсон.

— Ну… Да, здесь сложно что-либо возразить.

Двое в кругу о чём-то говорили. Вернее, один говорил, а другой — другая? — слушал. С моей точки зрения, происходящее напоминало инструктаж. Но Леонид изо всех сил старался натянуть сову на глобус, а такие старания, как правило, увенчиваются успехом. Не к радости совы.

— Они читают заклинание! Александр Николаевич, нужно спешить! Что, если сейчас произойдёт человеческое жертвоприношение?

Хорошая мысль. Вернее, дурацкая, но подстраховаться не помешает.

«Диль! Иди к ним и проконтролируй, чтобы всё было хорошо. Предупреди любое насилие».

Диль невидимо отправилась исполнять приказ.

Уместно спросить, зачем мы тут вообще мёрзнем, когда можно было послать Диль, а самим спокойно сидеть дома. Тут необходимо внимательно посмотреть на события минувшей зимы и соотнести их с событиями лета. Может показаться, что я всем своим друзьям торжественно продемонстрировал фамильярку, и тайны никакой нет. Однако по факту — ничего подобного.

В охоте на Прощелыгина Диль участвовала в качестве Дилеммы Эдуардовны, моей ассистентки, а заодно — прогрессивной подруги Татьяны, приехавшей из Москвы. В таком качестве она появлялась неоднократно и, хотя вызывала некоторые вопросы, в целом не порождала сомнений в человеческой природе себя.

В чрезвычайных обстоятельствах, когда и Вадим Игоревич был готов расстаться с жизнью, и сама Диль была едва живой после битвы с русалкой, я раскрыл Серебрякову тайну, и тот поклялся унести её в могилу (правда, он искренне верил, что от могилы его отделяет буквально мгновение). Таким образом, о природе Диль знают, помимо меня, лишь Танька, Фёдор Игнатьевич, Серебряков, Аляльев-младший и Кунгурцева. Вроде бы всё. Леонид в этот узкий круг не входит и не надо. Не то чтобы я ему не доверял, просто зачем? Мы, чай, не дети, чтобы делиться важными тайнами с друзьями лишь потому, что они — друзья.

Когда Леонид рассказал о своих подозрениях, я, конечно, мог ему фальшиво улыбнуться, сказать, что всё это фигня, успокоить, а по факту отправить на разведку Диль. Но давайте я тогда уже вообще буду лежать неподвижно дома на диване и лишь иногда томным голосом посылать куда-нибудь Диль. То-то жизнь будет увлекательная!

Фамильярку я рассматривал исключительно как инструмент, но не как панацею от всех жизненных ситуаций. Деградировать начать очень легко. Остановиться — трудно.

Тем временем двое на поле о чём-то договорились. Длинноволосая голова отвесила категорический кивок. Второй участник ритуала сделал пару шагов назад.

— Либо жертвоприношение будет с применением пистолета, либо не будет вовсе, — заметил я.

— А если это дуэль?

— Больно уж по-идиотски оформлена. Да и места глупее не найдёшь.

— Вы, Александр Николаевич, исходите из ложной предпосылки, что все люди склонны действовать разумно. А ведь даже умнейшие из них порой ведут себя в высшей степени странно. Вспомните, вы с Вадимом Игоревичем едва не стали стреляться буквально в вашем кабинете.

— Мы же тысячу раз просили не напоминать об этой ужасной странице в наших биографиях!

— Молчу, как прикажете. Однако это действительно не поединок…

Да, происходящее вновь начало напоминать ритуал. Фигура, оставшаяся в центре круга, как-то подозрительно выпрямилась, расставила руки в стороны и замерла. А второй участник ритуала начал медленно исполнять некие загадочные пассы в воздухе.

— Сейчас, — сипел перевозбудившийся до неприличия Леонид, — сейчас появится гроб! Тут-то мы их всех и накроем! Вознаграждение наше, Александр Николаевич!

Меня вознаграждение не сильно тревожило, финансовый вопрос был в целом закрыт. Понятно, что много — не мало, однако ради одних лишь денег я бы в эту авантюру не вписался. Меня снедало любопытство. Гроб я не понимал совершенно, и, как следствие, жаждал понять. Такова человеческая природа. Наверное.

Однако нашим чаяниям не было суждено сбыться этой ночью. Вместо сотворения гроба длинноволосый участник ритуала начал подниматься в воздух.

— Эм… — только и сказал Леонид.

Мне добавить было нечего, я полностью разделял его мысль.

Послышался вскрик, из которого мы заключили, что таки да, взлетает именно девушка. Её перевернуло в воздухе, и теперь она летела подобно супермену, выставив перед собой обе руки. Высота — метра четыре навскидку, скорость минимальная. Стоя́щий внизу парень полётом явно управлял. Он не отрывал от летящей взгляда и сопровождал её движениями напряжённых рук.

— Вот поганцы! — выдохнул Леонид.

— Почему такой вывод?

— Да это же совершенно очевидно! Стихийник-старшекурсник за деньги позволяет желающим ощутить радость полёта!

— Неужели и вы таким баловались?

— Нет-с, в бытность мою студентом мощных источников поблизости не было, и способность исполнять подобные вещи появлялась лишь на магистерском уровне, да и то не у всех. И о стабильности говорить не приходилось. А теперь на седьмом курсе любой старательный студент может взлететь. У стихийников в жизни не так много преимуществ, вот они и пользуются хоть чем-то. Мы должны это прекратить!

— Ну разумеется. Мы, преподаватели, видим, как студенты хорошо проводят время и к тому же зарабатывают. Необходимо срочно вмешаться, полностью с вами согласен. Идёмте и остановим это безумие.

— Знаете, Александр Николаевич, вы так говорите…

— Академия — не место для радости! К тому же студент должен быть бедным и голодным! Я в возмущении. Идёмте скорее, надоело мне с вами сидеть тут, под трибунами. Скучно и неромантично совершенно.

Мы выбрались на свежий воздух и решительно зашагали к участникам ритуала. Они все были до такой степени увлечены происходящим, что обратили на нас внимание только тогда, когда висящая в воздухе девушка сказала:

— Ой.

Тогда все повернулись. «Оператор» лишь слегка обратил лицо, не ослабляя контроля. Молодец, матёрый профессионал. Лицо незнакомое, ранее не попадалось. Это же могу сказать и обо всех остальных участниках процесса, кроме парящей девушки. Её я знал очень хорошо, можно сказать, мы с ней одно время жили вместе.

— Надежда Людвиговна! — воскликнул Леонид тоном человека, разочаровавшегося в лучших своих идеалах. — Как вы могли осрамить себя этим…

Надежда Людвиговна Акопова, моя студентка, обучающаяся на факультете метаморфической магии, оказала неоценимую помощь в обезвреживании ОПГ минувшей зимой. В частности, она приняла облик Акакия Прощелыгина, в результате чего получила весьма важные признания от ректора конкурирующей академии. И теперь сей ректор обитает в печальном месте, что он, надо признать, полностью заслужил.

Сама же Акопова, в результате всей этой истории исцелившаяся от комплексов и нервных срывов, начала, судя по всему, брать от жизни всё. Нам сначала казалось, что они с Леонидом образуют вполне приличную пару, однако Леониду навесили преподавание, он с головой ушёл в работу, в то время как любовь, известное дело, подобна костру. Горение в ней нужно поддерживать. Оставшаяся без поддержки Акопова стала летать по-над стадионом.

— Чем же это я, простите, себя осрамила, Леонид Владимирович? — не согласилась с постановкой вопроса девушка.

Да, сделавшись преподавателем, Леонид оказался Владимировичем. Нормальная ситуация, ещё и не такое бывает. Мы пережили и привыкли, в неофициальном общении продолжая именовать его просто по имени, что он всячески поддерживал.

— Вот… Вот этим действом! — отвечал Леонид.

Над ним засмеялись добродушные студенты. Все, кроме оператора — этот с серьёзным видом продолжал оперировать.

— Опустите её немедля! — топнул ногой Леонид.

— Уж извините, — покачал головой оператор. — Дама заплатила за десять минут полёта. А я денег не возвращаю.

— Да! — подтвердила Акопова. — И вы мне мешаете наслаждаться! Сделайте одолжение, оставьте, ваша забота совершенно неуместна.

Ставя точку в разговоре, оператор отогнал Акопову подальше.

На Леонида жалко было смотреть. Ему как будто в душу наплевали. Вытянулось лицо, сжались губы. Я отвёл его за руку в сторону и заговорил:

— Послушайте, Леонид, вы же всегда были разумным человеком и сейчас должны понять. Вы с кем разговаривали? С девушкой, в которую влюблены, или с ученицей? Вы попытались совместить и то, и то, а оно так не работает. Девушка чувствует неопределённость и играет на вашей неуверенности. Определитесь, чего вы хотите, порядок навести или вернуть расположение дамы?

— Да это глупости всё какие-то несусветные…

— Глупости — это то, как вы роняете авторитет. Ну с чем мы к ним пришли? Разве уставом академии запрещено левитировать студентов? Да, запрещено. Психокинетикам. А про стихийников, которые действуют совершенно иным манером, ни слова нет. Конечно, они без спроса пробрались на территорию, принадлежащую академии, среди ночи. Но это, право, ерунда.

— Так зачем же вы со мной пошли их останавливать?! Зачем поддержали?!

— Ровным счётом никак я вас не поддерживал, только издевался. А пошёл с вами, потому что интересно было поближе посмотреть. Может, и сам бы попробовал.

— Это предательство!

— А вам бы не хотелось? Это же полёт, Леонид.

— Ну… Нет, не с этим вот…

— Да бросьте вы. Акопова его если и интересует, то исключительно в качестве источника денег. Не будьте таким скучным!

— Нет, Александр Николаевич, если мы будем платить студенту за подобного рода услуги, нам точно выговор объявят.

— Пф. Что мы, выговоров, что ли, не слышали? Нас увольняли вообще — и ничего, живые. Вы как хотите, а я попробую. Десять минут — слишком, а вот минуты три-четыре — это вполне себе.

Вывод о том, что десять минут — слишком, я сделал, когда над нашими головами пролетела Акопова. Судя по выражению лица, ей уже было холодно и некомфортно, хотелось приземлиться и осмыслить опыт, но сдаваться при Леониде она не собиралась. Добрый знак, кстати. Будь Леонид для неё пустым местом, она бы уже потребовала её приземлить, а так — держится, сопит. Кремень девка.

— Чёрт-те что, — продолжал бухтеть Леонид. — Пойдёмте отсюда, Александр Николаевич, право слово! Мы же ради гроба пришли. А гроб уже, очевидно, не поя…

И тут появился гроб.

Странно и коротко взвизгнула Акопова. Леонид подскочил, в прыжке поворачиваясь. Мне нужно было лишь повернуть голову, чтобы увидеть, как Надежда Людвиговна летит с куда более высокой скоростью над полем, обхватив руками и ногами торец хрустального гроба.

— Проклятье! — завопил впавший в панику оператор. — Я ничего уже не контролирую!

Он опустил руки и посмотрел на нас с Леонидом.

— Помогите!

— Наш выход, Леонид.

— Что же делать?

— Подвиги. Что ещё делать мужчине ради прекрасной дамы? Разумеется, подвиги!

Я бросился к оператору, сунул ему не глядя какую-то купюру.

— Поднимите меня немедленно. В погоню, за этим вот!

Увидев деньги, парень сориентировался мгновенно, и я взлетел. Помчался куда быстрее, чем прежде Акопова. И расстояние между мной и гробом начало сокращаться.

Расчёт мой был предельно прост. Я планировал хотя бы раз этой штуки коснуться, почувствовать её структуру. И тогда, возможно, смог бы ею управлять.

Где-то на периферии сознания я отмечал удивительное чувство невесомости, непривычное положение тела, фантастическую скорость. Полёт мне положительно нравился! Танька наверняка так умеет, при её-то невероятных талантах. Почему мы с ней никогда не летаем? Непорядок, надо исправлять. Сегодня же изложу свои возмущения по означенному поводу.

Расстояние до гроба сокращалось. Оператор выровнял меня таким образом, что мой взгляд встретился с перепуганным взглядом Акоповой, которая боялась гроба, но в то же время цеплялась за него, как утопающий за соломинку, опасаясь также упасть.

Гроб внезапно исчез. Его не было секунды три, после чего он появился, исчез снова. Что характерно, при этом Акопова продолжала за него цепляться, то есть, физически он существовал. Что за странный предмет, враждебный человечеству!

Я изо всех сил тянулся рукой вперёд. Коснуться, коснуться…

И тут взгляд перефокусировался. Я сообразил, куда летит гроб, и заорал:

— Стоп!!!

Я затормозил плавно. А вот гроб, долетев до футбольных ворот, замер резко. Подчиняясь неумолимой силе инерции, Акопова соскользнула с его гладких боков и полетела в сетку, будто мяч.

Сетка сеткой, но об землю она бы грохнулась как следует, если бы не Леонид. Он появился в нужном месте в нужное время, как хороший вратарь, и в прыжке обнял Акопову сзади. Так они и рухнули. Леонид принял на себя весь негатив, оставив Надежде Людвиговне, что помягче, то есть, непосредственно себя.

Я, сообразив, что все живы, махнул рукой, и оператор подвёл меня ближе. Гроба я коснулся всего на одно мгновение, после чего он развернулся и улетел, оглушая высокомерным похохатыванием всех присутствующих.

Этого мгновения мне хватило, чтобы понять: дело плохо.

Ровным счётом никакой структуры у гроба не было. Ну или, по крайней мере, я её почувствовать не мог.

— Так, а теперь все — в мой кабинет, — сказал я, опустившись на землю. — Бегом!

***

В кабинете я, как гостеприимный хозяин, снабдил всех чаем и кофе. Кофе достался мне, Леониду и Акоповой, остальным пришлось довольствоваться чаем.

— Господа и дама, — сказал я, — думаю, вы понимаете, что ваше развлечение не одобряется администрацией академии. Иначе вы не пробирались бы на стадион тайком под покровом ночи.

Пятёрка студентов дружно опустила головы. Акопова же смотрела гордо и с вызовом.

— Я лично вас не осуждаю, напротив, отношусь со всем пониманием. Однако с учётом того, что ситуация в академии близка к чрезвычайной, вынужден попросить вас ограничить свою деятельность. Сегодня едва не погибла студентка…

— Это моё дело! — пискнула Акопова.

— Нет — наше! — рявкнул я так, что она втянула голову в плечи, а в глазах замерцал отблеск давешнего нервного срыва. — То, что вы открыли в себе самоуверенность — это очень похвально, Надежда Людвиговна, однако вы самоуверенность путаете с наглостью, грубостью и эгоизмом, в то время как понятия эти существенно различны меж собой. Вы, господин! Назовите вашу фамилию.

— Лебедев, — пробурчал оператор.

— Господин Лебедев, если бы так сложилось, что госпожа Акопова погибла — вы представляете, через что вам бы пришлось пройти? Я имею в виду не только все юридические, процессуальные дрязги, в результате которых вы хорошо, если отделались бы отчислением. Я говорю о том моральном грузе, который вы бы вынесли из этой истории.

Совершенно поникли плечи Лебедева. Акопова же хорохорилась. Чашку поставила на стол, сложила руки на груди и демонстративно смотрела в сторону.

— Бо́льшая часть правил, разумеется, существует для того, чтобы их время от времени нарушать, — продолжил я. — Ничего в этом дурного нет. Человек, который никогда не нарушал правил и даже подумать об этом не может, это скучнейшее и бесполезнейшее существо. Однако во взрослом мире бывают ситуации, когда правила диктуются строжайшей необходимостью, и сейчас как раз такой случай. Надеюсь на ваше понимание, господа. Если во время следующей вашей эскапады произойдёт трагедия, я сделаю вывод, что вы меня не поняли. Тогда, в свою очередь, у меня никакого понимания вы не найдёте также. Не смею задерживать, освободите кабинет. Госпожа Акопова, вас я попрошу остаться. Леонид, выйдите тоже, прошу.

Когда вышли все, оставив нас с гордой Акоповой наедине, я подошёл к ней и спросил:

— Чего вы собираетесь добиться?

— Я просто хотела полетать!

— Прекратите, пожалуйста, вести себя так, будто вам шестнадцать. Понимаю, что в шестнадцать вы этот момент упустили, но теперь уже увы, поезд ушёл. Догонять его надо с умом.

— Что я такого сделала?!

— Ничего. Ровным счётом ничего вы такого не сделали. Полетать — это интересно и нормально, ноль процентов осужденья, сто процентов пониманья. Разговор о том, как вы себя ставите и ведёте. В том числе по отношению к людям, которым вы далеко не безразличны. Такое поведение быстро приведёт вас к поступкам, которые вам будут отвратительны так же, как окружающим, но развернуть оглобли вам не позволит гордость. Определите уже какие-то жизненные ценности и не плюйте в них. Заведите моральные принципы. Без них тяжело придётся. Вы меняетесь. Это больно и страшно всегда, понимаю. Однако это не повод делать больно и страшно окружающим. Лучше попросите поддержки.

— Вообще не понимаю, о чём вы говорите, — буркнула Акопова, пряча взгляд.

— Всё вы прекрасно понимаете. Личная просьба: давайте не будем доводить до трагедий, ваш выход на сцену в прошлом учебном году и так был довольно драматичным. Достаточно. Идите. Там, за дверью, ждёт человек, которому вы дороги, и который, скорее всего, спас вас сегодня если не от смерти, то от увечий. Знаю, шестнадцатилетняя соплюшка в вас сейчас хочет пискнуть: «Я его об этом не просила!», но вопрос в том, хотите ли вы, чтобы эта соплюшка управляла вашей жизнью. Ступайте, мне нужно побыть одному.

Акопова, скользнув по мне непонятным взглядом, вышла за дверь. Я перевёл дыхание.

— Диль!

— Здесь, хозяин.

— Не пережестил я?

— Не думаю, всё правильно сказал. С современной молодёжью слишком много цацкаются, они растут балованными и эгоистичными, их нужно проводить через стрессовые ситуации.

— Рад, что у нас с тобой мысли сходятся. Но давай теперь о важном. Что за чертовщина с этим гробом, ты можешь мне объяснить?

Глава 3. Собирая осколки

— Саша, у нас какая-то совершенно ненормальная семейная жизнь.

— Пф! Можно подумать, ты когда-то хотела нормальную семейную жизнь.

— Не хотела, ты прав. Но всё же, когда посреди ночи муж врывается в супружескую спальню и будит жену, требуя достать ему книжки по квантовой механике из другого мира, это уж что-то вовсе странное.

— Я считаю, что в семейной жизни главное — это взаимоуважение.

— Мне утром на службу. Ты меня разбудил.

— Да, но я сделал это трезвым, во имя великой цели и — заметь! — с огромным уважением.

— Фр!

Мы говорили в библиотеке, где Танька собиралась с силами, прежде чем отправиться в путешествие по «паутине». Она мне раз пыталась объяснить, как это выходит чисто технически — я затруднился понять. В первую очередь нужно раскачивать дар визуализации этой самой паутины, пронизывающей все миры. Потом искать нужные нити; этот процесс напоминает настраивание инструмента по камертону. Думаешь мысль-камертон и прислушиваешься, какая струна точнее отзовётся. За ту и тянешь.

К примеру, для удовлетворения своей базовой потребности Танька думала примерно так: «Хочу книжку про любовь» — дзынь, зазвенели сотни тысяч струнок. «Такую, которую не читала» — почти та же картина. «Такую, чтобы ничейная» — значительно меньше. И тут уже выбираешь любую, дёргаешь, бах! — и стоит перед тобой твой будущий муж с книжкой в руках. Судьба-с.

Сейчас картина практически идеально повторяла сцену нашего знакомства. Только Танька в пижаме, я — в учительском мундире и шерстяных штанах, да и библиотека не та, совсем не та. Ту мы оставили в доме Фёдора Игнатьевича и принялись обживать собственную.

Успехи наши были весьма скромными. Если конкретизировать, то я заказал стеллажи, и их ещё пока делали. Чем их, к слову сказать, наполнить — я представлял смутно. В этих палестинах, как говорится, издавалась и продавалась преимущественно высоколобая литература, и даже низкопробные романчики в моём мире сошли бы за что-нибудь околоклассическое.

В этом мире не было модернизма и постмодернизма, он как-то в художественном плане застрял на уровне конца девятнадцатого века. Магия, да и только. Нет, меня всё, в принципе, устраивало. Вот только не обладающий структурой гроб объяснить, находясь внутри этой системы, было проблематично.

Танька сосредоточилась. Замерцал браслет у неё на руке, вскоре замерцала и она сама. И вдруг на пол посыпались книжки. Школьные учебники по физике, университетские, квантовая физика, квантовая физика, квантовая электродинамика, теория поля, теория струн, теория относительности…

— Горшочек, не вари! — попросил я.

Книгопад прекратился. Танька полностью проявилась в актуальном мире и выдохнула.

— Удовлетворён?

— Да! Диль?

— Поняла, читаю, затем уничтожу.

— Всё-таки, Саша, ты самый настоящий прохиндей и всегда им будешь.

— Отчасти за это ты меня и любишь.

— Хм! А теперь мне нужно выспаться, и ты мне поможешь уснуть.

— Имеешь в виду магию Ананке?

Вместо ответа Танька встала, схватила меня за руку и потянула в сторону спальни.

— Понял, понял, не дурак. Да не тащи, сам пойду!

***

К утру Диль изучила и ликвидировала в камине весь доставшийся ей пул учебников и за завтраком порадовала меня выжимкой:

— Невозможно.

— Да невозможно, чтобы было невозможно!

— И, тем не менее, это невозможно. Макрообъекты, не обладающие структурой, не могут существовать даже в теории. Это противоречит всему, что я только что прочитала.

— А как же мультивселенная и возможность существования всего, что только можно вообразить?

— А ты можешь вообразить макрообъект, не обладающий структурой?

Я долго с прищуром смотрел на Диль. Она отвечала мне прямым выжидательным взглядом.

— Интеллектом, значит, давишь? Хорошо, я тебе это припомню. Я на тебе отыграюсь. Но не очевидным образом. Это, знаешь ли, очень трудно — мстить тому, кто у тебя в полнейшем подчинении. Нет, тут надо как-то переиграть не на своём поле.

— Прикажешь придумать такое поле?

— Не вздумай! Сам придумаю. Кроме шуток, спасибо, помогла, теперь хоть понятно, что в эту степь копать не нужно.

— Не за что. Мне было интересно, я теперь гораздо глубже понимаю устройство вселенной.

— Рад за тебя, рад за тебя…

— Неужели этот гроб так всем досаждает? — спросила Танька, которая уже съела завтрак и теперь пила кофе. Не из волшебного кофейника, а настоящий, сваренный в джезве. Это искусство я освоил уже на новом месте, пойдя таким образом на уступки своему новому статусу семьянина-домовладельца.

— Ну, этой ночью он, например, едва не убил Акопову.

— Убил?!

— Едва. Не. Да и Аляльев до сих пор ходит как-то некрасиво — копчик болит. То по себе знаю, копчик долго болеть может, зараза такая… Психологию гроба постигнуть едва ли не сложнее, чем его структуру. Зачем он делает то, что делает — загадка загадок. Каковы его цели — мы не знаем. Зацепок никаких.

— А как же Старцев?

— А что Старцев?

— Разве он не зацепка?

— Ну такая себе из него зацепка. Пропал как в воду канул.

— Пошли Диль его искать. Он ведь маг, она справится.

— Хозяин уже приказывал мне отыскать Старцевых, я не сумела.

— Как?! — изумилась Танька.

— Прощелыгина — тоже не нашла. Не знаю как. Как-то они магически скрылись. Надо полагать, существуют такие способы.

— Значит, найдите тех, кто делал ремонт.

— А что их искать? Я их даже лично видеть имел счастье. Мужики остались крайне недовольны нашими гробовыми шутками.

— Нет, Саша, я имею в виду не этот ремонт. А тот, что делали в академии давно. Когда часть кабинета Старцева отделили и замуровали там гроб. Кто-то мог что-то видеть, а может, и знать.

Преисполнившись чувств, я встал, наклонился и поцеловал Таньку в макушку.

— Ты — гений!

— Знаю, — скромно сказала она.

— Ушёл на работу, буду поздно!

— Не даст.

— Кто не даст? Мне никто, кроме тебя, не нужен.

— Папа не даст тебе отгул, даже не надейся.

— Вот ты с этим своим трезвым рационализмом, знаешь…

— Знаю, Саша, знаю. А что поделать. Как это ты говоришь: «Жизнь такова и больше никакова».

Научил на свою голову. Ну ладно, я отомщу. Жестоко. На каком-нибудь особенном поле, надо выдумать.

***

— Не дам, — сказал Фёдор Игнатьевич, приняв меня утром у себя в кабинете.

— Да что вы сразу «не дам»! — возмутился я. — Я, может, и просить-то ничего не собирался.

— И прекрасно, и не просите, всё равно не дам.

После истории с зельем, подчиняющим волю, Фёдор Игнатьевич всё осознал, понял, принял и простил. Но, как говорится, осадочек остался. В наших отношениях появился крохотный холодочек. А может, его имело смысл списать на то, что я забрал у человека единственную дочь. Диана Алексеевна пыталась заполнить эту нишу, но, увы, не могла. Дочь — это одно, любимая женщина — совершенно другое. Да и вообще, отношения у них развивались медленно и трудно. Раз в неделю, впрочем, они стабильно ужинали вместе, что по неписаному кодексу светской жизни было плюс-минус идентично статусу «встречаются» в социальной сети.

— Фёдор Игнатьевич, у меня к вам вопрос. Когда делали ремонт и замуровали гроб?

— Ну уж, вы и спросили… — Господин ректор откинулся на спинку кресла. — Это ж сколько лет прошло… Это, пожалуй, девяностые.

— Ну, вы ведь какие-то документы оформляли, людей подписывали на это дело?

— Я? Нет, вы путаете. Я ректором-то — третий год только. Да и не ректор этим занимается. Ректор, полагаю, лишь приказ отдал.

— Кому?

— Секретарю…

Тут Фёдор Игнатьевич вздохнул и пригорюнился. Секретарша его, хорошая, исполнительная, временем проверенная, этой зимой оказалась тайно влюблённой неадекватной манипуляторшей, к тому же продавшейся силам зла за печеньки. Разумеется, с должности вылетела и лишь большим чудом избежала каторги. Сыграла роль отличная характеристика, данная Фёдором Игнатьевичем. Ограничилась женщина ссылкой во Владивосток, где ей полагался земельный надел с домиком. Трудно было понять, в чём состоит наказание, но никто не спорил. Женщина, впрочем, тоже очевидно расстроилась, так что, наверное, всё было сделано верно.

Найти новую секретаршу Фёдор Игнатьевич, страшный консерватор по жизни, до сих пор не удосужился. Перебивался Кунгурцевой, которая, впрочем, уже начала тихонько подвывать по этому поводу. Подвывала она одному лишь мне, когда заходила на чай и пожаловаться на жизнь.

«Александр Николаевич, я, может быть, замуж скоро буду выходить, а у меня нет времени даже обо всём этом как следует подумать!»

«За Порфирия Петровича?»

«Да, вы знаете, мы как-то сошлись… Но я уже даже не знаю».

«Чего не знаете? Сошлись или нет?»

«Вообразите, такая чушь, даже этого не знаю! В голове одна работа и с трудом понимаю, что у меня в жизни происходит. Вовсе не удивлюсь, если однажды Дмитриев скажет, что мы уже женаты. Или получу какую-нибудь официальную бумагу, в которой будет написано „Дмитриева Анна Савельевна“».

«Ужасающе».

«Вы ведь имеете на Фёдора Игнатьевича некоторое влияние! Ну разве же это так сложно, секретаря нанять?»

Я искренне хотел помочь Кунгурцевой и сейчас, вспомнив все эти разговоры, предложил:

— Фёдор Игнатьевич, хотите, я вам секретаря найду?

— Что, так же как преподавателя? — Фёдор Игнатьевич хмыкнул. — Зайдёте в академию на Побережной, свистнете, и всё? А потом новая война с новым ректором?

— Я могу и как-нибудь иначе найти подходящую кандидатуру. Взять, к примеру, Янину Лобзиковну. Дама умная, расторопная, к систематизации приучена, порядок любит. Ну что ей та библиотека? Там и жалованье — смех один. Дайте ей повышение, карьерный лифт, так сказать. Или лестница? Да, карьерная лестница, а лифт — социальный. Вот ей как раз такой нужен. А Дмитриева поставим библиотекарем, он там уже вполне освоился. Помощника себе уж сам найдёт, не справится — меня спросит.

— Александр Николаевич, вы… — Фёдор Игнатьевич рассердился, погрозил мне пальцем, но палец вдруг опустился и присогнулся. — Вы… Вы такие вещи говорите, как будто бы всё это просто.

— А что же тут сложного?

— Не знаю. Всё сложно.

Несколько секунд было тихо. Потом я внезапно сказал:

— А давайте, мы с Татьяной к вам в гости заедем в пятницу? Вечером, и на все выходные.

— Что? Что такое? — совершенно растерялся Фёдор Игнатьевич.

— И Даринка рада будет. Она вам про гимназию рассказывать начнёт — не переслушаете.

Фёдору Игнатьевичу очень хотелось показать себя сильным, независимым мужчиной, к тому же гордым, может, даже с толикой высокомерия. Но не получилось. Засветилось у него внутри что-то от этой идеи.

— Не знаю… Ну, если хотите, приезжайте, конечно.

— Уговор. Будем. Так, это… По поводу ремонта — кого спрашивать?

— Господи, Александр Николаевич! Завхоза найдите.

Кабинет завхоза помещался на первом этаже, недалеко от подвала, и был закрыт. Секретаря у завхоза, понятное дело, не существовало в природе. В состоянии глубокой задумчивости я вернулся в основной вестибюль, где летом восстановили турникеты и двери после панического бегства каменного Барышникова.

— Александр Николаевич, вы как будто опечалены, — послышалось со стороны турникетов.

— Эх, Борис Карлович, жизнь-то как усложнилась, вы не поверите.

— У-у-у, я-то поверю. Уж сколько лет женат… Столько и не живут вовсе.

— Да я не про то. Вот мне, к примеру, завхоз нужен. Как его заполучить? То-то и оно, что загадка.

— Павла Евграфовича-то? Вовсе никакая не загадка. Он дважды в неделю появляется. Завтра, например, четверг — завтра должен быть. А если что срочное — мы за ним домой посылаем. Но в том толку мало, потому как он пьяненьким будет совершенно.

— Ага. Ну, хоть какая-то определённость. А давно здесь этот Павел Евграфович трудится?

— Да уж лет пять.

— Мимо… А есть идеи, как найти кого-нибудь, кто в девяностые на его месте был?

Борис Карлович как-то странно на меня посмотрел и ещё более странно спросил:

— А вам то зачем?

Я объяснил. Борис Карлович почесал затылок, хмыкнул и сказал:

— Ну, я был.

— Где был? Когда был?

— Завхозом о ту пору был. А как вакансия охранника появилась — так я и сюда. Тут, знаете ли, жалованье больше было.

***

Усадив студентов, я без лишних слов достал из портфеля бутылку.

— Кто мне скажет, что сие такое есмь?

Руку поднял Боря Муратов.

— Госпожа Вознесенская, — проявил я вредность характера.

Стефания подскочила и сказала:

— Вы, господин учитель, демонстрируете нам стеклянную бутылку из-под вина, вероятно.

— Вот какого вы мнения о своём учителе. Из-под вина. Напился, значит, на службе — и хвастаюсь по пьяной дури.

— Господин учитель, я вовсе ничего такого не имела в виду!

— Садитесь, Стефания Порфирьевна, и не беспокойтесь, всё это моё искромётное чувство юмора. Так вот, касаемо бутылки.

Я будто бы невзначай толкнул бутылку локтем, и она, упав со стола… повисла в воздухе.

— Кто это сделал?! — возмутился я уже по-настоящему.

— Я, господин учитель! — подскочила четверокурсница с факультета психокинетической магии.

— Ремешкова! Вот… Вот… Вот вы — молодец. Очень ответственная девушка, спасибо вам огромное за вашу заботу. Садитесь.

Ремешкова, покраснев от удовольствия, поклонилась и села. Я забрал бутылку, и воздействие психокинетики исчезло. Фыркнула и отвернулась демонстративно к окну Акопова.

— Дубль два, — вздохнул я. — Попробуем иначе.

С этими словами я перехватил бутылку за горлышко и долбанул по столу.

Ремешкова не успела вмешаться. Послышался грохот, звон. Ребята — по преимуществу девчата, конечно, — вздрогнули. Осколки разлетелись по столу, частично по полу.

Аккурат в этот момент в дверь постучали и немедленно открыли.

— Александр Николаевич, я могу вас отвлечь на минутку?

— В чём дело? У меня занятие! — повернулся я, держа в руке «розочку».

Диана Алексеевна Иорданская смотрела на меня большими круглыми глазами и бледнела. Я посмотрел на бутылочное горлышко и улыбнулся.

— Да не пугайтесь вы, это не для вас, а для студентов. Главное в работе учителя ведь что? Добиться искреннего внимания аудитории. Вот я и… Ах, впрочем, мои слова опять будут истолкованы превратно. Вот, смотрите, — я положил осколок на стол, иду к вам, с пустыми руками. Господа студенты, сидите неподвижно, а то порежетесь!

Мы с Дианой Алексеевной вышли в коридор. Она продолжала на меня смотреть с подозрением, постепенно отходя от шока. Я же в это время размышлял над тем, как причудливо складывается жизнь. Вообще-то, я Диану Алексеевну взял на работу. Будучи деканом факультета стихийной магии. Потом, в результате различных пертурбаций, как-то так получилось, что деканом назначили Диану Алексеевну, моя кафедра ММЧ оказалась приписанной к означенному факультету, вуаля — и я сейчас стою напротив своей непосредственной начальницы. Которая, к тому же, встречается с ректором всея академии, и это в некотором роде тоже моя заслуга. Какой я талантливый, аж страх берёт.

Пауза затягивалась. Я решил первым нарушить молчание.

— Вы что-то хотели до меня донести, Диана Алексеевна?

— А? Что?.. Ах да, прошу прощения, задумалась. Вот, возьмите, пожалуйста, это тест, студенты должны его написать, из министерства запрос пришёл. Форменная ерунда, по сути, а в вашем отношении и ещё больше…

— Это почему?

— Ну, знаете, ваши учебные группы ведь сборные. То есть, студентам придётся писать один и тот же тест на своих факультетских занятиях и на вашем. — Подумав, Иорданская вздохнула: — И на зельеварении. И на амулетостронении. И на проклятиях… Они будут писать этот тест каждый день на протяжении недели. Но приказ есть приказ. А получив ерунду, министерство, разумеется, обвинит во всём нас.

— Принято, — забрал я три листка бумаги. — Сделаем тест. Студентам, знаете, лишь бы не учиться.

— Знаю, конечно, однако учебный процесс…

— Не сильно пострадает. Это всё?

— Да… Нет! Мне безумно неудобно, и время не лучшее, но я хотела вас спросить по поводу Фёдора Игнатьевича.

— Он прекрасен.

— Это спорное утверждение, однако я не могу понять. Несмотря на очевидную симпатию и глубокое доверие… Ах, нет, не обращайте на меня внимания, это всё так глупо.

— Он не проявляет инициативы?

— Кажется, я краснею… Ну вот, я краснею. Как мне теперь идти обратно в кабинет?

— Диана Яковлевна, вы, конечно, извините, но инициативу вам придётся самой проявить. Фёдор Игнатьевич — он, знаете ли, такой… человек в футляре.

— Да уж, заметила, хорошее определение подобрали.

— Умею, ибо талантлив. Я понимаю, Диана Алексеевна, что даме как-то неприлично, но… Надо. На-до.

— Спасибо за совет. Пойду…

— Удачи вам, Диана Алексеевна!

Я вернулся в аудиторию и радостно махнул бумагами.

— Тест, господа! Достаньте чистые листочки, я буду диктовать вопросы, а вы — записывать ответы. Листочки необходимо будет подписать… Что, Муратов?

— Александр Николаевич, а бутылка?

— Ах да, бутылка. Надо бы так и оставить, чтобы все мучились, но ладно.

Я подобрал со стола горлышко и навёл его на осколки. Стёклышки, одно за другим, полетели к горлышку и стали собираться в форму бутылки. «Клац-клац-клац» — слышалось в благоговейной тишине.

Последнее усилие, и осколки срослись между собой.

— Voila, — сообщил я обалдевшей аудитории. — Скучнейшая магия мельчайших частиц, дамы и господин. К счастью, эта нудятина откладывается до следующего занятия, а сейчас мы с вами будем писать интереснейший тест.

По аудитории прокатился вздох разочарования. Но никто не возразил, все послушно доставали листочки. Акопова уже подготовилась и сидела, сверля взглядом бутылку у меня в руке. Я бросил. Акопова с визгом поймала.

— Как видите, — сказал я, — то, что разбито, можно довольно легко собрать в прежнем виде. Если, конечно, захотеть. И если не упустить время.

У Акоповой дрогнули губы. Она молча поставила бутылку на свой стол, схватила перо и склонилась над листочком, пряча от меня лицо.

Глава 4. Кресты и копья

Вечером после работы я, согласно своему нерушимому плану, завернул в клуб, надеясь обнаружить там Аляльева-старшего. Нашёл дремлющим в кресле и случайно разбудил, громко откашлявшись.

— А, Александр Николаевич! Рад видеть, рад видеть… — Кирилл Тимофеевич потянулся и зевнул, после чего встал и пожал мне руку. — Прошу прощения за текущее моё состояние…

— Что-то случилось? — Я сел в кресло напротив.

— Да, не берите в голову. Небольшие семейные неурядицы…

— Как ваш сын?

— Кгхм. Ну, коль скоро вы сами этот разговор начали — не очень хорошо.

— Перелом? — удивился я.

— Да, перелом, вообразите. Разумеется, маг-целитель… Но боли всё ещё остаются.

— Может быть, рановато вышел с больничного?

С профессиональной точки зрения меня это не волновало совершенно. Аляльев у меня не обучался, да и деканом стихийного факультета я более не являлся. Но по-человечески я сочувствовал сложившейся ситуации.

— Так вот, видите ли, Александр Николаевич, я отчего тут и сплю, что дома нет никакой возможности.

— Стоны раненого?

— Ни в коем случае. Стёпа воспитан как настоящий мужчина, он и умирать будет, стиснув зубы. Может, и улыбнётся. И он-то готов продолжать обучение. Но супруга моя совершенно не даёт никакого житья. Понимаете?

— Пока не уверен.

Подошёл официант, предложил напитки. Аляльев попросил клюквенный морс, я же заказал стакан кефира. Официант ушуршал исполнять.

— Всё одно, скоро просочится, и об этом будут знать все, — вздохнул Кирилл Тимофеевич. — Супруга напугана ситуацией с вашим летающим гробом. Не могу её винить, дело действительно жуткое, а уж в нашем конкретном случае, когда родной сын пострадал…

— Хочет его забрать? — догадался я.

— Да, перевести в другую академию. И сверлит нам мозги денно и нощно. Но это присказка, не сказка. Сказка же заключается в том, что существует некое женское общество. Сродни нашему клубу, только вместо стрелочки — крестик.

Мне потребовалось секунды четыре, чтобы сообразить, что Аляльев имеет в виду традиционные символические обозначения мужского и женского начала: копьё Марса и зеркало Венеры. Тут как раз подоспел официант с заказом.

— Страшно, — покачал я головой.

— Ещё бы не страшно! А мне каково? Вы, к слову сказать, постарайтесь, чтобы Татьяна Фёдоровна туда не вступила, иначе будем с вами вместе тут спать.

— Я постараюсь. Мне совсем не хочется спать с вами.

— Это абсолютно взаимно, предлагаю за это и выпить.

Мы соединили два стакана: белый и бордовый. Отпивши, Аляльев поставил стакан на столик, вытер усы и откашлялся.

— Так вот-с, сие общество пребывает в панике, переходящей в истерику. Все, разумеется, переживают за своих детей. И вопрос скоро будет повёрнут крайне неприличным образом. Либо вся эта толпа окончательно выклюет мозги своим детям и их заберут и переведут на Побережную, либо, если детские мозги не дадутся, начнут крестовый поход. Пойдут наверх, в министерство образования, завалят жалобами, будут требовать принять меры. А у них — сами знаете…

— Да, да, господа, у них — всё простенько, знаете ли-с, — вступил на сцену новый персонаж, господин Грибков. — Академию закроют до выяснения обстоятельств. А сколько они будут выясняться? А кто же их знает. Здравствуйте, здравствуйте, ох, как же я рад вас видеть, господа!

Я пожал пухлую малоприятную руку Якова Олифантьевича, который, как обычно, улыбался от уха до уха и был сама позитивность. Я отчётливо видел, что эта позитивность — лишь маска, но неоднократно имел возможность убедиться, что за нею нет ничего враждебного. Яков Олифантьевич после первой встречи больше не имел целей, противоречащих мне, а кроме того… Кроме того, он был очень умным человеком.

Глупый человек воюет со всем миром. Человек чуть поумней находит свою стаю, в составе которой воюет со всем миром. Умный человек понимает, что дружить с теми, кто сильнее, выгоднее, чем воевать. Ну а очень умный, такой, как Яков Олифантьевич, осознаёт, что дружить вообще, в целом, выгоднее. Никогда ведь не знаешь наверняка, кем окажется нищий, которого ты обматерил. Вдруг это Его Величество государь-император с внезапной проверкой. А затюканный секретарь из конторы, где ты служишь, чьей-то прихотью может завтра оказаться твоим начальником. Или, не приведи Господь, ты сам внезапно оступишься и упадёшь на дно. Пусть лучше подонки, там обитающие, вспомнят тебя как хорошего и доброго к ним человека, нежели как заносчивую скотину.

Вот таким человеком и был Яков Олифантьевич, выполняющий некую не очень мной понимаемую функцию в государственном аппарате Белодолска. Дружил со всеми, кто не был против, всем улыбался и не позволял втягивать себя ни в какие стаи, воюющие с другими стаями. В некотором смысле такая его верность своим небесспорным принципам вызывала уважение.

— Скорбные вести, — честно сказал я.

— Насколько я понимаю, — привычно завладел диалогом и атмосферой в целом Яков Олифантьевич, — никто в целой академии, начинённой магами, не может даже вообразить, как с этой напастью совладать, и даже что она есть как таковое?

— Верно понимаете.

— Ну, в таком случае, если академия закроется, то она уже и не откроется. Я сомневаюсь, что сторонние специалисты, которых отрядят на это дело, каждый день побеждают летающие гробы, но никому об этом не рассказывают.

— Но ведь это же бред, — сказал я. — Разве академия на Побережной в состоянии принять столько учеников?

— О, поверьте, примут! Примут, сделают обучение в две смены. Осознайте ещё, что и все учителя ваши пойдут наниматься туда же, так что с потоком справятся, за это даже не переживайте. Разумеется, далеко не все могут себе позволить обучение на Побережной, так что ощутимая часть студентов останется без образования. Ну, либо вынуждены будут ехать в другие города… Всё это сопряжено с многочисленными сложностями, и всё это, разумеется, головная боль, до которой лучше не доводить.

— Вы знаете, Яков Олифантьевич, судя по вашему тону, вы готовы дать какой-то совет.

— Да помилуйте же, Александр Николаевич! Какой же я в магических делах советник? Весь мой совет чрезвычайно прост. Вы, сколь мне известно, обезвредили банду магов-грабителей, вы спасли едва не погибших от холода и голода крестьян своей деревни, вы сумели разоблачить и посадить Феликса Архиповича Назимова… Газету, вот, открыли, очень, кстати, хорошая, читаю с больши́м любопытством. Раньше я, знаете ли, всё больше книжечками пробавлялся, а газеты полагал за одну лишь служебную необходимость. А тут — увлекательно-с, увлекательно-с, очень даже одобряю, оформил подписку. Ну а уж та статья в этой самой газете о ваших приключениях на «Короле морей»…

— Там всё наврано.

— Пусть наврано, но как! Зачитаться. Верите ли, я эту статеечку сохранил у себя на стене.

— Как это вы говорите?

— Я, когда мне что-то понравится, на стенку клею. Прошёл мимо — полюбовался лишний раз, порадовался. Вы скажете: странно, да и жена ворчит, а я скажу: ну и что ж? Надо окружать себя приятными впечатлениями, тогда и жить приятней будет несоизмеримо, такова моя мысль. Но я отвлёкся, а говорил, между тем, про другое. Сколько вы всего совершили, Александр Николаевич, что, наверное, уже в историю города войдёте. Может, улицу вашим именем назовут. Это ведь я ещё про фонарики ваши дивные не упомянул, а великолепные, очень приятственно стало по ночам пройтись, ежели вдруг бессонница. Так неужели же вы не сумеете какой-то малюсенький гробик изловить, ликвидировать — и вся недолга, а? Мнится мне, вам только взять проблему всерьёз во внимание, и всё у вас получится. И я даже убеждён, что вы и сами, без моего консультирования, пришли бы ровно к тому же самому. Просто пока в голове одна лишь молодая жена, это вполне мной понимаемо. Сам молодым был и влюблялся, и женился. Но уж тут ничего не попишешь, Александр Николаевич, академия в вас нуждается. А с моей стороны, если потребуется — любая помощь.

— А что вы умеете?

— Ну… Так сразу и не скажешь. Разное. Может, вам ничего и не пригодится. Однако, если вдруг очутитесь в ситуации, что никто помочь не может — попробуйте меня спросить. Может так статься, что в вашем случае я и сотворю чудо.

Я улыбнулся, допил кефир.

— Н-да. Шёл про одно поговорить, а тут получил бомбу с часовым механизмом.

— А о чём хотели? — спросил Аляльев, который под умиротворяющую болтовню Грибкова вновь было задремал.

— А, да… Наверное, уже неактуально. Ну, или пока неактуально. Стадион у нас, в академии. Минувшей ночью довелось там по служебным надобностям в засаде сидеть. Обратил внимание: темно как в могиле. Очень некомфортно. Вот бы и туда наши фонарики поставить. Да и вообще на территории академии. А то я как сапожник без сапог.

— Ни слова больше, всё сделаем. Ну… Давайте сделаем, когда с гробом всё как-нибудь разрешится. А то… Не поймите неправильно, труда не жалко, материал и вовсе ваш. Исключительно чтобы обидно не было.

— Да, конечно, теперь-то уж. Ну, просто имейте в голове этот прожект.

— Записал. И, Александр Николаевич, уж, само собой разумеется, не стоит даже говорить, и всё-таки: если какая-то помощь с этим гробом потребуется, если я в состоянии — всегда! Мне бы очень не хотелось этого перевода, хотя позволить себе, безусловно, можем.

— А почему? — заинтересовался я. — На Побережной ведь попрестижнее, разве не так?

— Так, да не так, — усмехнулся Кирилл Тимофеевич. — Денег вложили страшное количество, учителей постарались набрать самых лучших, это всё неоспоримо. Однако за вашей академией — традиция, дух нашей истории. И как ни крути, а ваши выпускники везде пока ещё ценятся выше. Всё потому, что среда здоровее, я так считаю. Традиционный баланс между жёстким воспитанием молодёжи и разумным количеством свободы. А там? Это ведь ужас, что такое. Там студенты на учителей только что не поплёвывают — вы, мол, из наших денег жалованье получаете. Тут уж будь учитель хоть семи пядей во лбу…

— Да, студентов тамошних я раз имел счастье лицезреть.

— Вот тех же Бекетовых взять. Вы думаете, при таком богатстве они не могли сразу на Побережную сына пристроить? Да раз плюнуть. Но отдали к вам. Потому как понимают и хотят для сына лучшего, а не одних лишь выпендрёжей. Ну а потом уж почему он перевёлся — это я сказать не могу, слышал, мутная какая-то история, вдаваться не хочется.

— А как же наш с вами давешний разговор, что богатым людям интересно лишь то, что дорого им обходится?

— Нет-с, господин Соровский, не прижмёте вы меня к стене, увы, — засмеялся Аляльев. — Бекетовы уж постарались, чтобы им ваша академия дорого встала. Вы спросите Фёдора Игнатьевича, какие они пожертвования делали!

Тут я призадумался ненадолго, сопоставляя кусочки головоломки. Складывалось всё так, что скверная ситуация с тремя девушками и приворотным зельем произошла у Лаврентия Бекетова вскоре после того, как Фёдор Игнатьевич заступил на пост ректора. Мой дражайший тесть раз обмолвился, что, сделавшись ректором, немедленно злоупотребил там чем-то, чтобы выбраться из долгов и хоть как-то обнулиться во имя будущего Татьяны. Теперь, в свете новых данных, мне представлялось совершенно очевидным, что Фёдор Игнатьевич умудрился как-то отщипнуть кусочек от денег, пожертвованных Бекетовыми на нужды академии.

Вполне вероятно, что в немалой степени именно этим и было обусловлено его желание помочь замять историю с так называемым изнасилованием. Шумиха с Бекетовыми была ему невыгодна. Н-да уж, ситуация. Понятно, почему он так боялся проверок. Ну да ладно уже, вроде как вся эта история похоронена, и Лаврентий спокойно продолжает учиться на Побережной. Я раз послал Диль пошпионить, и она доложила, что ведёт себя Лаврентий адекватно, учится хорошо, не лапсердачит без толку. Даже встречается с однокурсницей, и всё у них вроде как прекрасно. Ну и замечательно, перекрестить и забыть.

— И вправду, не прижать вас, — кивнул я. — Сознаю всю неполноту своего понимания человеческой натуры. Но у меня, Кирилл Тимофеевич, правду сказать, к вам есть ещё одно дело.

— Весь внимание.

— Так уж совпало, что я за этим гробом уже начал тихую охоту. Ну, знаете, исподволь. Информацию пытаюсь собрать.

— Так-так?

— Отыскал завхоза, который в девяностые договаривался с подрядчиками насчёт ремонта.

— Ну, не томите же!

— Ими оказались Аляльевы.

— Вот как…

— Ну да. Я понимаю, вы в те далёкие годы, совершенно очевидно, дела семейные не вели…

— Отец мой вёл, это я прекрасно помню. Время тяжёлое было, чем только ни занимался, как только ни крутился. Святой человек, всё для семьи… Признаюсь, я достиг многого, однако всё это построено на фундаменте, заложенном моим отцом. А при чём тут гроб?

— В ходе того самого ремонта гроб был замурован в кабинете декана факультета стихийной магии. Было бы небесполезно попытаться разыскать людей, которые это сделали, если они, разумеется, живы. Понимаю, что хватаюсь за воздух, но…

— Нет-нет, Александр Николаевич, вовсе не за воздух. Мой папенька, береги, Господь, его душу, человеком был аккуратным до болезненности. И уж всё, что касалось деловой стороны его жизни, документировал с огромной тщательностью. У нас на чердаке хранится архив. Разумеется, чтобы там что-то отыскать, потребуется уйма времени…

— Это как раз не проблема. Вы не возражаете впустить мою помощницу в дом?

— Помощницу?..

— Ну да. Степан, кстати говоря, с ней знаком, зовут Дилеммой Эдуардовной. Она невероятно трудолюбива и исполнительна, болтать не любит… Вообще ничего не любит. Вы, собственно говоря, её впустите только и забудьте. Она вас не потревожит, уйдёт, когда закончит, тихонечко и дверку за собой закроет, вы о ней и не вспомните.

Я бы мог, конечно, вовсе Аляльева в известность не ставить, а просто послать Диль с ревизией теперь, когда известно, где и что искать. Но мало ли какие там противодуховые сигнализации могут стоять. К тому же Кирилл Тимофеевич мой друг и партнёр, вот я и предпочёл действовать хотя бы частично открыто.

— Что ж, звучит, конечно, странно, однако у меня нет повода оскорблять вас недоверием. Пусть придёт завтра после трёх часов дня.

— Будет в одну минуту четвёртого.

— Не обязательно…

— Она очень пунктуальна. Я ей лучше скажу точное время.

И тут к нашей компании присоединился четвёртый. А именно: господин Серебряков, во всём сиянии своего аристократического великолепия. Перед ним и преуспевающий Кирилл Аляльев сразу стал казаться каким-то помятым, непричёсанным и невзрачным. Может, потому, что он таким и был сегодня. Однако с Серебряковым они поздоровались без всяких косяков друг на друга, как старые знакомые, не смеющие, впрочем, называть себя друзьями.

— Вы исключительно хорошо зашли, Вадим Игоревич, — сказал я. — Судя по всему, пора вновь собрать нашу команду мечты, которая без вас не имеет права носить столь громкое название.

— Какое удивительное совпадение, Александр Николаевич! А я как раз шёл сюда в надежде застать вас, чтобы предложить ровно то же самое. Но вы уж теперь излагайте первым, что за беда случилась на этот раз?

— Беда наша общеизвестна: на территории академии лапсердачит загадочный гроб из стекла, а может, хрусталя, кто его знает. Вопрос, как выяснилось, горящий, решать надо срочным образом. А у вас что?

— У меня… Ох, вы и не представляете. Полагаю, помните Прасковью Ивановну?

Русалку, пытавшуюся угробить Серебрякова, я до смерти не забуду. Помнил даже и то, что была она, собственно говоря, Иоановна, за давностию лет, но, разумеется, её пришлось переучить на упрощённый вариант, чтобы лучше соответствовала эпохе.

— Прекрасно помню вашу невесту. С ней что-то случилось?

— Как я уже и говорил, Александр Николаевич, вы себе такого даже и представить не сможете… Я надеюсь, господа нас извинят? Я бы хотел, чтобы этот разговор прошёл тет-а-тет. Сделайте одолжение, Александр Николаевич, давайте с вами пройдёмся в одно место…

Глава 5. Принцесса Парвати

Прасковья Ивановна, бывшая русалка, бывшая возлюбленная далёкого предка Вадима Игоревича, бывшая утопленница, бывшая монахиня, в общем, как Остап Бендер, имеющая в багаже великое множество профессий, на сегодняшний день действительно числилась официальной невестой Серебрякова. О том, что у них всё серьёзно, я узнал ещё в Индии. Мы с Серебряковым осматривали буддийский храм, пока Танька с Прасковьей где-то рядом изучали пёстрое содержимое многочисленных прилавков уличных торговцев. Тут-то он и раскрыл мне душу.

— А вас нисколько не смущает то, что она искренне пыталась вас убить? — спросил я о том, о чём не мог не спросить человек, претендующий на то, чтобы быть нормальным, адекватным и одобренным обществом.

— Нисколько. — Серебряков и усом не шевельнул. — Мы с вами, если помните, однажды тоже чуть друг друга не убили, что не помешало нам сделаться друзьями.

Я вспомнил ту ужасную недодуэль, ничем не закончившуюся исключительно благодаря случаю, и содрогнулся. Потом вспомнил, как Дармидонт по приказу Фёдора Игнатьевич душил меня подушкой. И как в итоге и сам Дармидонт оказался ничего таким старичком, и Фёдор Игнатьевич вполне себе свой человек. Вспомнил — и принял доводы Серебрякова. Действительно, подумаешь, мелочь какая — убить пыталась.

— К тому же она ничего такого не помнит! — продолжал накидывать аргументы Вадим Игоревич.

— Ну да, амнезия и в суде служит оправдывающим обстоятельством…

— Смейтесь-смейтесь. А между прочим, Прасковья Ивановна весьма любопытна до путешествий.

— Да, я заметил. Вон в какую даль за вами отправилась.

— Что означает: этому пороку мы с нею сможем предаваться вместе.

— Одна беда: матушка ваша расстроится.

— Отчего же?

— Бесприданница, безродная, да и, строго говоря, вовсе не существующая, согласно отсутствующим на неё документам девушка.

— Ну, документы — это дело лёгкое, это мы сделаем. А что до остального…

На этом Серебряков замолчал и погрузился в глубочайшие размышления, из которых я не стал его выдёргивать.

По возвращении, после очередного выматывающего путешествия в жарком и душном поезде, Серебряков ввёл невесту в дом. Буквально. Что там, в доме, происходило — я не был в курсе. Диль шпионить не посылал, это было неприлично, когда речь заходила о друзьях, поэтому я лишь питался доходящими до меня крохами информации.

Согласно этим крохам, Прасковья поселилась в не то купленном, не то арендованном для неё домике. Этот жест был разумным и дальновидным и вовсе не означал категорический отлуп невесте. Тут у нас всё-таки не аниме, где когда на тебя падает загадочная девушка, ты оставляешь её у себя в комнате, чтобы периодически получать всякие милые эротические недоразумения. Тут свет, общество, репутация, законы, в конце концов. Ну нельзя просто так привезти домой абы кого и жить без венчания.

Родилась официальная версия, что Прасковья — русская по происхождению, но родившаяся в Индии девушка. Родители её, политически несознательные, в поисках романтики по юности покинули Отечество и осели в Бомбее. Где и родили девушку, которую назвали Парвати, но на русский манер кликали Прасковьей.

За время путешествия Прасковья успела хорошо загореть (как, впрочем, и Татьяна), так что внешность не опровергала сказанных слов. Также легко было объяснить, почему речь Прасковьи звучит порой не совсем привычно для нашего слуха. Не имела родной языковой среды, мало практиковалась, всё больше брала из старинных книг в родительской библиотеке.

По романтической легенде Серебряков её вообще буквально спас за мгновение до того, как она обрила бы волосы, чтобы навеки присоединиться к ордену странствующих монахов-шраманов. Горячим русским сердцем Серебряков сохранил несчастную от просветления и Нирваны и вернул её в лоно сансары, за что она была ему чрезвычайно благодарна.

Кстати говоря, Кирилл Аляльев, когда выслушал всё это вот в ровно таких же выражениях, помолчав, сказал:

— Не знаю, что там в действительности случилось, но если всё это правда, то я бы на её месте Серебрякова убил.

Буддизма Аляльев, конечно, не принимал в глубине души, но относился с уважением и не любил попыток профанации.

С ходом времени слухи множились, биография Парвати-Прасковьи обрастала подробностями. Потихоньку выяснилось, что лишь её почтенная матушка была русской, а отец — индийцем, да не простым. Собственно говоря, Парвати — фактически индийская принцесса, то есть, с родословной у неё всё в полнейшем порядке. Поскольку в просвещённых кругах Белодолска никто толком не понимал, что представляет собой политическая жизнь Индии, принцессу Парвати проглотили, не поморщившись. Ну мало ли, бывает. Принцесса и принцесса. Повезло Серебрякову, что тут скажешь. Ещё и богатства родовые приумножит от этого брака.

И вот, сегодня я был впервые официально введён в дом его невесты. Приехали в серебряковском экипаже, за штурвалом сидел какой-то левый кучер, не Анисий. Что характерно, дверной замок Вадим Игоревич отпер своим ключом, даже не постучал для приличия. Мы вошли в тёмную, мрачную прихожую. Серебряков стукнул по закреплённому на стенке амулету, и загорелись мои алмазики, освещая обстановку: старинный шкаф, этажерку для обуви, вешалку для шляп, куда мы пристроили свои две.

— Идёмте.

— Вадим Игоревич, я искренне надеюсь, что в итоге нашего пути нам не придётся заворачивать в ковёр тело.

— Я полностью разделяю ваши надежды, Александр Николаевич.

Тон его, впрочем, был замогильным.

Домик был одноэтажным. Мы подошли к двери, которая, судя по логике, должна была вести в спальню. И тут Серебряков деликатно и тихонечко постучал.

— Войдите, — послышался с той стороны глухой голос.

Серебряков посмотрел на меня грустным взором.

— Мужайтесь, Александр Николаевич. Вам потребуется вся ваша стойкость, чтобы выдержать это зрелище.

И открыл дверь.

Мы вошли в маленькое помещение, бо́льшую часть которого занимала кровать. По логике проектировщика и дизайнера — спальня есть спальня, тут спать надо, а больше нефиг делать. Единственная обитательница, впрочем, не спала. Она сидела на кровати в позе индийской монахини с полотенцем на голове.

— Какой ужас, — сказал я на всякий случай.

Не увидев ни крови, ни внутренностей, я начал испытывать лёгкие оптимистические позывы, которые пока считал за благо утаить. Очень уж похоронно выглядел Серебряков.

— Радость моя, я привёл Александра Николаевича.

— Здрав будь, Александр Николаевич, — донеслось из-под полотенца.

— Прасковьюшка, ну, мы же с тобой учились.

— Ах, прошу простить. Здравствуйте, Александр Николаевич.

— И вам не хворать, почтенная Прасковья Ивановна…

Серебряков посмотрел на меня с немым укором, мол, не сбивай девушку с лексической нарезки. И вновь обратился к ней:

— Ты готова?

— Да. Мне больше нечего терять.

— Что ж, Александр Николаевич, узрите, какое горе нас постигло.

С этими словами Серебряков сорвал с головы невесты полотенце.

Я замер, не зная, как реагировать. Увиденное действительно повергло меня в ступор. Под полотенцем, зарёванная и растрёпанная, сидела… Прасковья Ивановна.

«Соберись, Соровский! — прикрикнул я. — Прояви внимательность! Помнишь, как Акопова едва не отправилась на тот свет из-за пары почти незаметных прыщиков? Тут, верно, что-либо столь же трагическое!»

Я пристально вгляделся в лицо, буквально ощупал его взглядом. Переключился на то, что ниже. Прасковья сидела в пижаме, которая выглядела совсем прилично. Не просить же её раздеться!

Нет, решительно не было никакого понимания. А может быть, всё это розыгрыш? Сейчас, например, она рывком снимет верхнюю часть пижамы и закричит: «С днём рожденья!» Но день моего рождения уже счастливо миновал, да и странный это сюрприз для женатого человека со стороны невесты его друга. Мы, конечно, не так давно знакомы, и полной уверенности в отсутствии свингерских наклонностей я испытывать не могу…

Осторожно, самым краешком глаза я чуть коснулся сначала правой, а затем и левой стопы Прасковьи. Означенные части тела частично виднелись из-под коленок. Не соврать, прекрасные стопы, чувственные, эротичные до безумия, всё-всё, не смотрю, но что же их не устраивает-то?

— Поначалу я тоже не мог найти слов, — прошептал Серебряков. — Столь жестокая шутка судьбы…

Прасковья всхлипнула и закрыла лицо ладонями, вновь предавшись рыданиям.

— Сдаюсь, — покачал я головой. — Где корабль?

— Какой корабль?

— Это иносказание. Я не понимаю, что вас смущает, что должно было повергнуть меня в шок, из-за чего плачет дама. Ну глуп я от рождения, не сообразителен, вразумите меня, грешного, ткните пальцем, куда смотреть.

Прасковья зарыдала ещё громче и отчаянней, а Серебряков вздохнул:

— Вы очень вежливый и воспитанный человек, Александр Николаевич, но это сейчас не нужно, поверьте. Мы готовы ухватиться за любую призрачную возможность. Отыщем какой-нибудь безумный ритуал, невероятное колдовство. Может быть, на худой конец, что-то получится сотворить при помощи этой вашей магии мельчайших частиц.

— Серебряков, я совершенно серьёзен. В чём суть проблемы? Ну, опишите словами, глаза мои не видят ровным счётом никаких ужасов!

— Вы разве не видите, что я старая?! — закричала Прасковья, опустив руки. — Не видите, как в одну ночь свалились на меня многие десятилетия!

Я сделал шаг к кровати, наклонился, прищурился. Ещё раз внимательно осмотрел всё лицо. Ну, может, если постараться, то морщинки в уголках глаз можно различить… И то, это скорее так, мимическое. Вон, впрочем, кажется, седой волосок виднеется…

Я уже всерьёз хотел вслух спросить влюблённых, не дебилы ли они, устраивать истерику из-за такой ерунды, мол, ну ладно Прасковья, но Вадим Игоревич-то, стыдно же, ей-богу, стыдно! Не успел. Слова замерли на языке. Потому что когда я в очередной раз моргнул, у меня за этот краткий миг как будто одну картинку из-под носа выдернули, а вторую вместо неё воткнули. Я непроизвольно отпрянул, чудом удержавшись от экспрессивно окрашенных выражений.

Передо мной сидела старуха. Вот именно старуха, а не пожилая женщина. Морщины, глубокие, как марианские желоба, избороздили лицо, глубоко утонули глаза, губы сделались блёклыми, завернулись внутрь, выдавая отсутствие зубов. Седые волосы, да и тех осталось — кот наплакал. То, что сидящая передо мной женщина ещё жива, казалось грубой издёвкой всевышнего. Нет, она не выглядела на сто лет. Она выглядела на все триста.

— Боже мой, — выдал я в конце концов.

— Такова моя расплата, — прошамкала старуха беззубым ртом. — За то, что перешагнула отмеренное мне.

— Не говори так, счастье моё. Я никогда, ни единого раза не отступал перед вызовом! И сейчас мы обязательно что-нибудь придумаем с помощью Александра Николаевича. Правда ведь, Александр Николаевич?

Я быстро пришёл в себя. Выпрямился, закрыл глаза, помотал головой и вновь посмотрел в сторону кровати. На ней сидела прежняя юная и зарёванная Прасковья. Щёлк — и вновь обернулась старухой.

— Кто здесь был? — спросил я.

— Что? — удивилась старуха.

— Кто сюда заходил, в этот дом?

— Никто, только Вадим Игоревич…

— Вы куда-то ходили? У кого-то что-то брали?

— Н-нет… Мне всё приносят, а гулять в одиночестве мне не очень прилично, я и не выходила…

— Встаньте.

— Что вы собираетесь делать?

— Помогать. Вадим Игоревич, обыщите её, нет ли чего в пижамных карманах.

— Что мы ищем?

— Что угодно. Действуйте.

Сам я разворошил постель, поднял матрас. Потом взял настольный светящийся алмаз и сунулся с ним под кровать, где обнаружил только небольшой слой пыли. Уже хотел было вылезти, но вдруг почувствовал: что-то не то.

— Ничего нет в пижаме ровным счётом, Александр Николаевич.

— Потому что это здесь.

Слой пыли был потревожен. Так, будто кто-то туда влез, но не чтобы спрятаться, а чтобы спрятать что-то.

Я повторил маршрут неизвестного, повернулся на спину и увидел криво вставленную меж двух дощечек круглую деревянную плашечку, испещрённую загадочными символами. Вынул её и выполз обратно. Когда встал, Серебряков и Прасковья ахнули и попятились.

— Что, плохо выгляжу? — усмехнулся я. — Да не переживайте, сейчас кофейку бахну и норм. Оставайтесь в спальне.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Переместившись в гостиную, зажёг свет.

— Диль, служба.

— Я здесь, хозяин.

— Значит, первое, оно же главное. Завтра в пятнадцать ноль одну…

— Я слышала. Чердак Аляльевых, войти официально, выйти тихонько. Интересуют документы, касающиеся ремонта в академии в девяностых.

— Как же я тебя ценю, словами не пересказать, распрекрасная ты моя Диль.

— Спасибо, хозяин.

— Теперь второе. Вот этот амулет, заряженный иллюзионной магией под завязку. Что о нём скажешь?

— Очень сильный.

— Ну, это и так было очевидно. Кто его подготовил?

— Этого я сказать не могу. Какой-то маг. Встречу — узна́ю. Могу попытаться поискать по отпечатку силы.

— Надолго это?

— Может, и надолго. Раньше я с этим магом не встречалась. Но перед вами его кое-кто касался, и этот маг мне знаком.

— Вот как. Назови имя!

Диль назвала. Я не очень удивился, кивнул.

— Нейтрализовать можешь?

Диль сжала амулет в кулаке. Кулак сверкнул голубым светом и погас. Разжав пальцы, Диль высыпала на пол золу.

— Спасибо. Ну, пока можешь быть свободной.

Диль исчезла, а я вернулся в спальню.

— Чудо, чудо, Александр Николаевич!

— Вы меня спасли. Вылечили! Как вам удалось?!

— Успокойтесь, пожалуйста. С вами ровным счётом ничего не было, всё это — иллюзия. Под кроватью спрятали иллюзионный амулет, который представлял вас старухой.

— Амулет? — Прасковья побледнела. — Но зачем? И кто…

— А вот это очень хороший вопрос. Если, как вы говорите, из дома вы не выходите, повторяю прежний вопрос: кто здесь был, помимо Вадима Игоревича?

Ещё сильнее побледнела принцесса Парвати и опустила голову.

— Прасковья? — нахмурился Серебряков. — Что за тайну ты от меня прячешь? Признайся. Я… Я найду в себе силы простить тебе одну ошибку.

И Прасковья рассказала.

***

— Уф, ну и дела, — выдохнул я, войдя в спальню.

Танька ещё не спала, читала при свете алмаза, на животе у неё свернулся енот.

— Что случилось?

— Жизнь такая насыщенная, что не знаешь, о чём и рассказать-то в первую очередь. Ну, пожалуй, гвоздь программы — матушка Серебрякова. Подсунула будущей невестке иллюзионный амулет, так что та визуально сделалась дряхлой старухой.

— Какой кошмар! — Танька закрыла книгу и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. — За что?!

— За то, что русалка. За то, что так долго и упорно кошмарила род Серебряковых. За то, что без роду без племени. В общем, с её точки зрения, так себе невеста для сына. Спасибо, конечно, что яду не подсыпала, но всё равно как-то жёстко. Пришла, как Иуда, мол, здравствуй, Прасковьюшка, как-то у нас знакомство не заладилось, ты на меня не обижайся, что с дуры старой взять, поставь, что ли, чайник. Пока чайник ставился, она амулет под кровать засунула. И строго-настрого наказала о её визите не рассказывать. Мол, она женщина гордая и не хочет, чтобы сын думал, что она так быстро сдала позиции. Прасковья и молчала. Даже не сопоставила.

— А ты как догадался?

— Да у меня же иммунитет к иллюзионной магии. Я вообще не сразу понял, в чём проблема, минуты через три разглядел только. Ну, там и думать было нечего. В общем, у Серебряковых нынче весело. Матушка, оказывается, и после ещё к ней приходила, убеждала уехать подальше, помереть где-нибудь в глухой деревне, чтобы Вадиму Игоревичу сердце не рвать. Целая стратегия.

— Дикость и кошмар самый настоящий.

— Невозможно спорить. А у тебя как день прошёл?

— В целом, хорошо, только меня, кажется, уволят.

Глава 6. Позабытый зонтик

— Давай мне!

— Нет, я хочу помогать!

— Надорвёшься же.

— Не надорвусь, стучите!

Я постучал. Так же, как и Танька, косо посмотрел на Даринку, держащую огромный бумажный пакет с продуктами.

Если уж говорить об особенностях нашей отдельной жизни, то сложилась она следующим образом: мы пока даже не наняли кухарку. Всё потому, что некоторую рыжую Таньку прошлой осенью ужалила совершенно особая муха. В результате этого укуса рыжая разогналась настолько, что за полгода сдала экстерном вообще все экзамены по всем предметам и к тому же защитила дипломную работу. Потом мы с нею съездили в свадебное путешествие, и я даже думал, что всё вернулось на круги своя. За исключением крохотного инцидента с русалкой Танька очень хорошо отдыхала и вообще выглядела совершенно расслабленной. Однако когда мы вернулись, выяснилось, что за последние полгода в мозгу произошли необратимые изменения.

Дома Танька начала заниматься готовкой. Нет, у неё вполне себе недурно получалось, и даже с каждым днём она становилась на кухне лучше себя предыдущей. Однако я, задумчиво глядя на вот это вот всё, понимал, что таким образом Танька пытается отвлечься от стресса, связанного с устройством на работу учительницей в гимназию. Из своего богатого личного опыта я знал, что заглушить неудовлетворённость одной работой при помощи другой работы — идея небесспорная. В итоге ты либо полностью переходишь на другую работу, либо выгораешь и уходишь с работ вовсе. И если так ставить вопрос, то, может, уже просто переквалифицироваться в домохозяйки?

— Не открывают, — заметил я.

— У меня есть ключ, — сказала Танька и захлопала по карманам пальто. — Вообще, странно это. Где же Ульян?

Служба в гимназии для Таньки была очередным вызовом обществу, доказательством того, что она в состоянии идти не проторенными дорожками, а прокладывать собственные маршруты по бездорожью.

В гимназии обучались дети смешанного состава, все, кто мог себе позволить. И, тем не менее, аристократики быстренько сбивались там в кучки, из которых было удобно с презрением смотреть на мещанское сословие. Традиционно маги в гимназиях не преподавали, и даже если испытывали нужду, то в эту сторону вовсе не смотрели. А Танька вот посмотрела, и её трудоустройство стало для Белодолска событием. Разумеется, освещённым кешиной газетой. Стараниями которой в том числе мы с Татьяной уже были в глазах общества чуть ли не голливудскими звёздами.

Танька нашла ключ и отперла дверь. Я пропустил вперёд Даринку, мы вошли следом.

Было темно. Установить в доме световые алмазы я не успел, а Фёдор Игнатьевич не озадачился, будучи по натуре консерватором и ретроградом. Пришлось зажигать свечи — на улице уже темнело.

— И где папа так долго? Дарина, этот пакет в кухню.

— Я знаю!

— Молодец. Давай, раздевайся, мой руки и будешь мне помогать. Мясо отбивать умеешь?

— Я всё умею! Мы с мамой вместе готовим.

— Беги!

Танька принялась расстёгивать пальто с выражением лица растерянным до беззащитности.

— В академии задержался, — сказал я, протягивая руку за пальто. — Как-никак, ректор, не хухры-мухры. Оно же и к лучшему: ужин приготовить успеете.

Рыжая кивнула, отдала мне пальто.

На кухне Даринка бодро колотила по мясу молоточком, а мы с Танькой вышли в столовую, чтобы не мешать ей работать своими разговорами.

— Бедная девочка! — посетовала Танька.

— По-моему, она весьма довольна жизнью.

— Это потому, что она притворяется. Она ведь из простой семьи, и притом — маг.

— Ходящая меж двух миров?

— Ну вот, ты понял… Дети аристократов её не принимают, нос воротят. А мещанские зовут магушей и тоже отталкивают. У неё нет друзей.

— У тебя их тоже не было.

— Не по такой причине. Я никогда не думала, будто со мной что-то не так. И потом, у меня всё же была, есть и будет Натали...

— Ей нужно понять, что она особенная, и это хорошо. Это непросто, конечно, однако мы все в помощь.

— Родительский комитет тоже против неё взъелся.

— Господи, а этим-то что не так?!

С родительским комитетом проблемы начались у Татьяны. Она обладала двумя трудноустранимыми изъянами: была молодой и красивой. В нагрузку к такому комплекту, по мнению родителей, не могла не идти глупость. А нужен в гимназии глупый учитель? Разумеется, нет, ведь своим детям все желают лишь самого лучшего. К тому же молодая учительница наверняка со дня на день забеременеет и уйдёт в декрет, даже не доработав год. Только дети к ней привыкнут — и всё. Лишний стресс, сплошной вред учебному процессу.

Ну и, вишенкой на торте, Татьяна была магом-аристократом, медийной персоной, этакой белодолской звёздочкой. Знали все и про наследство. Прекрасно понимали, что от работы в гимназии выживание Татьяны не зависит совершенно, что только добавляло поводов скрипеть зубами. На обычного учителя можно надавить: «Мы тебя уволим, если не будешь плясать под нашу дудку!» Танька в ответ на подобное заявление, выраженное в любой форме, лишь пожала бы плечами. Уволенной она пребывала двадцать лет своей жизни и успела к этому состоянию привыкнуть. А в учителях подвизалась всего-то пару месяцев. Причём после первого умудрилась забыть забрать жалованье, чем обрушила на себя ещё и дружную ненависть педагогического коллектива.

В общем, когда человек хорошо выполняет свою работу, при этом никак от неё финансово не зависит, и управлять этим человеком не получается, такой человек назначается вселенским злом, и вселенная яростно пытается его уничтожить.

Я тоже был таким человеком. И вселенная тоже пыталась меня уничтожить. Взять хоть господина Назимова, нары ему пухом. Но я, в отличие от Таньки, не обладал целеустремлённостью и умел ладить с людьми. Она же ещё в силу возраста была неисправимой идеалисткой.

— Они считают, что Дариночка плохо влияет на других детей. У неё крестьянские замашки, она портит атмосферу.

— Что за бред. Какие ещё замашки? Ты из неё чуть ли не придворную даму воспитала, я готов спорить, она на императорском приёме сто очков вперёд даст любому своему однокласснику.

— Так и есть. Но правда никого не волнует. Они выдумывают всякую чушь, злятся на эту чушь, а потом срываются на других.

— Обычно люди это называют логикой и здравым смыслом, тебе надо терминологию подтянуть... Что такое вообще этот родительский комитет?

— Комитет родителей, — пожала плечами Танька. — Там в основном мамы.

— Ну, понятное дело. Папам недосуг фигнёй страдать, у них дела.

— Это, Саша, очень гнусное высказывание с твоей стороны.

— А сколько в комитете пап?

— Ну… Один.

— Мещанин, у которого дела идут так себе, и он, вместо того, чтобы этим заняться вплотную, выносит мозги всем окружающим, вынуждая жену день и ночь что-то шить на продажу?

— Фр!

— Да тут хоть фыркай, хоть не фыркай…

— Ты мог бы сказать, что женщины более ответственны, когда речь заходит о детях!

— Мог бы, да неохота. Ибо сволочь я невоспитанная. И насколько трудная ситуация?

— Они давят на директора, а тот очень мягкий и нерешительный человек. Он поддастся рано или поздно. Меня уволят, а Дариночку загнобит и уничтожит совершенно другой учитель. Я его уже даже знаю. Такой мерзкий тип!

— Тяжело, когда начальник не родственник, понимаю.

— Саша — да фр же, наконец!

— Ладно, разберёмся.

— Как? Саша, не надо ни с чем разбираться! Это моя жизнь, и я сама хочу справиться с ситуацией! Что? Что у тебя с лицом?

Лицо моё сильно изменилось в этот момент по причине объективного характера. Я бросил взгляд в окно, из которого просматривалась ведущая к дому дорожка. Если внутри магическое освещение отсутствовало, то снаружи мы с Ульяном установили великолепные фонарики, которые превращали двор в дивную красоту по ночам. За этим Фёдор Игнатьевич следил, амулеты заряжал регулярно. И сейчас по дорожке шёл он сам, вот только не один.

У меня мгновенно всё в голове сложилось. И позднее возвращение, и отсутствие Ульяна…

— Туши свет! — прокричал я шёпотом. — Прячься в кухню!

К чести Таньки, она всегда понимала, когда нужно действовать, не задавая вопросов. Взмахом руки погасила все зажжённые свечи. Я мог бы и сам это сделать, но, признаться, растерялся и не сразу вспомнил, куда надо думать, чтобы управлять стихиями. Во всяком деле нужна практика, а у меня практика преимущественно связана с магией мельчайших частиц, остальное лень, то есть, некогда.

Схватив Таньку за локоть, я поволок её в кухню, но мы не успели дойти даже до середины стола, когда дверь открылась, и в прихожую, неразборчиво бормоча и хихикая, ввалились эти двое.

В принципе, они бы ничего не заметили, мы могли бы скрыться, но Танька замерла, как вкопанная, осознав отца в столь непривычном амплуа и не зная, как реагировать.

— Фёдор Игнатьевич, вы…

— Просто Фёдор, я вас умоляю, Диана Алексеевна, и на ты.

Откровенные звуки поцелуев.

— Тогда я — просто Диана.

— Просто… Диана… Вы меня с ума сводите.

В принципе, мы стояли в темноте. И складывалось впечатление, что в столовую эти двое не пойдут, а пойдут сразу наверх. Так что, опять же, всё могло бы закончиться гладко. Мы бы немножко подождали, а потом тихонечко бы ушли. Но нас было не двое, а трое.

Я уже с минуту не слышал ударов молотка, но не обратил на это внимания. А зря.

Дверь в кухню открылась, и на пороге образовался тёмный силуэт подсвеченной сзади светом огня девочки с окровавленным молотком в руке.

— Вы мясо долбить собираетесь? — громко сказала девочка.

Секунду было так тихо, как до сотворения вселенной. А потом взревел Фёдор Игнатьевич:

— Что-о-о?!

Разом вспыхнули все свечи, осветив и нас с Танькой, и Даринку, и Фёдора Игнатьевича с Дианой Алексеевной. Дамы были невероятно смущены. Все, кроме Даринки. Та закончила высказывание:

— У меня руки устали уже!

Немая сцена продолжилась. Я вынужден был взять на себя некоторую ответственность за продолжение. Откашлялся и сказал:

— Да, Дарина, мы сейчас подойдём. Здравствуйте, Фёдор Игнатьевич. Здравствуйте, Диана Алексеевна.

— Здравствуйте, Александр Николаевич, — пролепетала Диана Алексеевна.

Фёдор Игнатьевич был более категоричен.

— Что вы здесь делаете?!

— Мы ведь договаривались, что в пятницу вечером…

— Ни о чём мы с вами не договаривались!

— Ну, я поставил вас перед фактом.

— Это звучало как предложение, гипотетическая возможность, и разговор не был закончен!

— Каюсь, каюсь… Уже уходим.

Но тут Фёдор Игнатьевич, видимо, смекнул, что перегнул палку, и перед ним не провинившиеся подчинённые, а несколько более близкие люди. Он виновато покосился на стоя́щую рядом Диану Алексеевну и буркнул:

— Нет. Извините…

***

Ужин был такой себе, странненький. Мясо отбили, поставили запекать. Фёдор Игнатьевич и Диана Алексеевна возвращались из ресторана и не были голодны. Открыли бутылку виноградного сока, посидели при свечах, пообщались о своих проблемах.

— Меня уволят, — вздохнула Танька.

— Академию закроют, — вздохнул Фёдор Игнатьевич.

— Меня из гимназии выгонят, — вздохнула Даринка.

— Придётся уезжать в Москву, — вздохнула Диана Алексеевна.

— Есть-то как хочется, — вздохнул я. — Тань, долго оно ещё запекаться будет?

А потом как-то вдруг проблемы начали решаться. Сначала поспело мясо. Потом Диана Алексеевна, выпив второй бокал, внимательно посмотрела на Таньку и сказала:

— Не смей сдаваться.

— Что? — вздрогнула та. — Но это ведь не от меня зависит. Если меня уволят…

— Без причины тебя уволить не посмеют, ты с гимназией договор подписала, и в этом договоре подробно расписаны все причины, по которым от твоих услуг могут отказаться. Если же увольнение состоится без хотя бы одной из означенных причин, гимназия должна выплатить большую неустойку. Это им невыгодно. А ещё, ко всему прочему, можно пригрозить газетной шумихой.

— Это мы устроим запросто, — подтвердил я, распиливая мясо ножиком. — Кеша так нашумит, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

— Я не хочу скандала, — насупилась Танька.

— И не будет скандала, — успокоил я её. — Если ты не хочешь. Захочешь — будет. Ты, главное, как захочешь — сразу говори, я всегда рядом. Я ведь твой муж.

Благодарно сжав мне руку, Танька тоже опрокинула бокал и уставилась на Даринку.

— Никто тебя не выгонит, ты учишься лучше всех в классе.

— У, — надула губы Даринка, чувствуя некоторое смущение.

— И ничего не «У», а правда.

— Все говорят, это потому, что я — твоя любимица.

— Враньё совершенное, пусть проверят. Если посмеют. Позор сущий — с детьми воевать. И запомни: ты лучше всех в классе! Поэтому к тебе так и относятся.

Я потрогал пальцем бокал с соком и посмотрел на Фёдора Игнатьевича.

— И не надейтесь.

— Что? — встрепенулся тот. — На что?

— На закрытие академии. С гробом мы разберёмся. Я приближаюсь к разгадке. А когда разберёмся, вы, Фёдор Игнатьевич, сделаете две вещи, вы это сейчас торжественно, при всех пообещаете.

— Что за вещи такие?

— Секретаршу наймёте и уйдёте в отпуск.

— Ну, знаете! — Фёдор Игнатьевич допил свой бокал. — Это уж невесть что такое!

— Ну, либо Кунгурцевой жалованье поднимите. Вы же на неё всю секретарскую работу свалили! Она и замдекана, и секретарь, и завкафедрой, и преподаватель, между прочим. У неё совершенно нет времени со мной дурака валять, а мне бывает скучно. И это претензия к вам, Фёдор Игнатьевич, вы, именно вы должны испытывать по этому поводу чувство вины!

— Если есть на то ваша воля — я легко избавлю вас от скуки.

— Ни-ни-ни, ни в каком случае. Меня всё устраивает. Только Кунгурцеву жалко. Горит человек на работе, хотя работать не любит. Я считаю, что для справедливости на работе должны гореть те люди, которые её любят, вроде вас, например. Но даже и вам бы уже подостыть немного.

О чём-то задумавшись, Фёдор Игнатьевич вдруг сказал:

— Хорошо. Найму я секретаря. Всё равно скоро академию закроют.

— Вот! Вот это настрой! — Я поднял бокал. — За старого доброго Фёдора Игнатьевича!

***

На ночлег мы, конечно, оставаться не стали. Вскоре после ужина собрались и потянулись к выходу. С извозчиками заморачиваться смысла не было, потому что жили мы недалеко, и пройтись полагали в удовольствие, особенно после еды.

С нами потянулась и Диана Алексеевна. Я задумчиво поглядел на неё в прихожей и сказал:

— Вы забыли зонтик.

— Зонтик? — удивилась та. — Но у меня не было никакого…

— Скажете тоже. Без зонтика осенью в Белодолске? Верно, запамятовали. В спальне оставили.

— Я никогда не заходила в…

— Ну так зайдите и посмотрите. Я уверяю, там стои́т. Мы ждать не будем, нам всё одно в разные стороны. До встречи в академии, Диана Алексеевна! До встречи, Фёдор Игнатьевич.

Мы вышли, оставив смущённых голубков заниматься дальнейшим продвижением своих отношений. Пройдя пару домов, Танька хихикнула.

— Да-да? — посмотрел я на неё.

— Я не могу. Они такие… Как подростки.

— Главное, ребята, сердцем не стареть.

***

Вечером, уже традиционно в тот промежуток, когда Танька приводила себя в готовность ко сну, явилась Диль. Пыльная, с клочком паутины в волосах, который я тут же с неё снял, она приволокла лист бумаги и выглядела весьма довольной собой.

— Вот, хозяин. Девяносто шестой год, май, господин Аляльев подписывает контракт на ремонтные работы в академии. Вот тут подробный перечень работ.

— Так. Вижу.

— Никаких строительных работ здесь нет.

— Угу, отделка, покраска, замена дверей…

— Это список рабочих. Кто в какой бригаде, под чьим началом, чем именно занимался и в какой аудитории. Здесь есть и кабинет Старцева.

— Господи, это ж какой тщательный человек был старый Аляльев! Даже не знаю, восхищаться или ужасаться.

— В кабинете Старцева работали маляры, штукатуры и плотник.

— Пум-пум-пум. Ну, значит, попытаемся отыскать этих маляров и штукатуров, спросим, что они такого интересного запомнили из этого бурного периода. Спасибо за труд. Всё это?

— Нет, хозяин. Ещё кое-что. Я внезапно почувствовала господина Прощелыгина.