Господин учитель III. И пришёл слон

Глава 56. Всё течёт, всё меняется

В какой-то момент безумная чехарда событий приостановилась. Жизнь, по ощущениям, вошла более-менее в своё нормальное русло. Ну, насколько это возможно в магическом мире, конечно.

Серебряков выбивал разрешение применять ментальную магию в психиатрической клинике — мы всё ещё лелеяли надежду окончательно исцелить многострадального господина Барышникова. Пришедшая в себя Полина Лапшина жила чрезвычайно насыщенной жизнью. Навещала «родителей» в Барышниково, навещала самого Барышникова и иногда даже умудрялась получать от него адекватные ответы на поставленные вопросы. Безумный французский аферист чувствовал себя плохо, грустил, тосковал и не понимал смысла собственного существования. Экзорцизм обещал быть сравнительно простым, но мы не расслаблялись раньше времени.

Я так и вовсе расслабиться не мог — Полина при встрече бросала на меня неоднозначные взгляды. Я бы списал это на случай и собственное воображение. Девушка очки носит, зрение плохое, мало ли, куда она там в пространство улыбается и что именно оказалось случайно на её пути. Однако она однажды заявилась ко мне на кафедру и, вопреки ожиданиям, заговорила не о Барышникове, а о курсе магии мельчайших частиц.

— Извините, у нас мест нет, — сказал я.

— Я могу постоять…

— Вы не понимаете, боюсь. По квоте на курс можно было взять только тридцать человек.

О том, что Таньку по блату вписали тридцать первой, я умолчал, ни к чему лишние элементы в уравнении.

— Но я могу пойти вольной слушательницей. Мне не нужны документы, я хочу лишь знаний. И умений.

На слове «умений» она так на меня взглянула, что я вспомнил один взрослый фильм, который начинался подобным образом.

— Хорошо, — сказал я.

— Спасибо!

— Хорошо, я предоставлю вам шанс.

— Шанс?..

— Именно так. Видите ли, по мне, может быть, не скажешь, но я — человек замкнутый, можно даже сказать, угрюмый. Интроверт, как говорят за рубежом. Я комфортно чувствую себя в одиночестве, ну, на худой конец, в очень узком кругу чрезвычайно близких людей. Таких, как я, принято почему-то постоянно спасать, вытаскивать, как тонущих в воде рыб, тыкать обалделой мордой в солнце и орать: «Ты только посмотри, как прекрасен мир!». Сейчас вы хотите увеличить круг моего постоянного общения. Я этого не хочу. Академические правила на моей стороне. Я имею полное право вам отказать во имя своего комфорта. Однако я неисправимый идеалист и романтик. Допускаю, что мой предмет действительно вам почему-то важен, и не хочу стоять на вашем пути. Напишите эссе на тему «Почему я хочу изучать магию мельчайших частиц».

Глаза Полины за стёклами очков яростно сверкнули. Она пообещала написать самое лучшее в мире эссе и убежала, видимо, уже крутя в голове формулировки.

Татьяна узнала, что ей не полагается выходить замуж за преподавателя. Фёдор Игнатьевич подтвердил и, смущаясь, добавил, что ему думалось, дочь попросту отчислится из академии и дело с концом.

Сказать, что Танька взвилась до небес — ничего не сказать. В тот вечер досталось всем. И Фёдору Игнатьевичу, и академии, и глубоко порочной системе образования. Когда дошло до насквозь закостеневшей антилиберальной системы общественного устройства, Фёдор Игнатьевич веско прикрикнул и даже стукнул кулаком по столу. Татьяна, сообразив, что забрела уже куда-то не туда, притихла. Несколько секунд сопела, а потом заявила, что сдаст все экзамены экстерном.

— Ты на втором курсе, — напомнил ей папа.

— Я помню!

— И не учишься совсем, на одном фамильяре выезжаешь, — подключился я.

Мой предмет она, кстати говоря, учила лучше всех на курсе

— Между прочим, твою магию мельчайших частиц я знаю лучше всех на курсе! — тут же и возразила она.

— Это у тебя всё от романтизму…

— Подумаешь! Теперь у меня невероятно романтическая цель, которая послужит мне и во всех остальных дисциплинах.

И Танька, не прощаясь, унеслась из-за стола в библиотеку.

— О горе нам, — вздохнул Фёдор Игнатьевич, обхватив голову руками.

— Почему горе? — спросила Даринка.

Она хмуро смотрела на половину ужина. Накладывали ей как взрослой, в неё столько не лезло, поэтому вечно приходилось идти на всякие ухищрения. Вот и сегодня я тихонечко переложил её гуляш к себе в тарелку и сунул под стол. Тут же в тарелку ткнулась кошачья мордочка — Диль никогда не возражала слопать второй ужин.

— Горе, потому что если Татьяна что-то втемяшила себе в голову, то уже просто так не отступится. Она чрезвычайно упорна, а вдобавок к тому, на свою беду, очень талантлива. Я не вижу, как она собирается сдать экстерном шесть курсов подряд, но прекрасно вижу, как она уничтожит здоровье, пытаясь.

— Ну, у неё есть солидный козырь в рукаве, — пожал я плечами.

— Вы про фамильяра? — взглянул на меня сквозь пальцы Фёдор Игнатьевич.

— Нет. Я про папу-ректора.

— Да что же вы такое говорите!

— Да ладно.

— Но не до такой же степени!

— Но это ведь не минус, а плюс, согласитесь.

На это возразить Фёдору Игнатьевичу было нечего.

Наступил ноябрь, и по утрам на дорогах иногда лежал тоненький слой снега. Пока с ним боролись дворники, гневно расшвыривая мётлами в разные стороны, как воины лета, наивно полагающие, будто сумеют выиграть эту битву.

Однажды утром я увидел, как что-то подобное пытается исполнить во дворе Дармидонт. Получалось у него из рук вон плохо. Неудачно махнув метлой, старик упал в снег и не сумел подняться. Ужаснувшись, я вышел, поднял бедолагу, отобрал у него метлу и привёл в порядок подъездную дорожку самостоятельно.

— Вы не думали Дармидонта на покой отправить? — спросил я Фёдора Игнатьевича по секрету в тот же день.

— А куда? — не понял тот.

— Ну… Куда… На пенсию.

— Так ему некуда. Он же здесь живёт с рождения. Можно сказать, по наследству мне достался. Мне иногда кажется, что и после меня ещё будет прислуживать Татьяне.

— Ну так и пусть живёт себе спокойно, газеты читает, чаи гоняет. А работать — кого другого наймите. Кроме шуток, он же однажды с лестницы свалится. Или даже без лестницы, просто свалится.

Фёдор Игнатьевич хмыкнул, тем самым показав, что забрал мои слова куда-то в чертоги своего разума, где будет их обдумывать.

Где-то далеко и неинтересно отгремел бал Аляльевых. Татьяна, услышав о нём, отмахнулась, даже не подняв рыжей головы от учебника. Вежливый отказ пришлось сочинять и писать Фёдору Игнатьевичу. Свет отнёсся к отказу совершенно спокойно, все были в курсе, что Татьяна ныне пребывает в статусе невесты, и её шкала приоритетов сильно изменилась.

Я-то знал, что Татьяна и до статуса невесты была не особо общественной личностью. В кругу своих она казалась чрезвычайно общительной непоседой, однако покидала этот круг чрезвычайно неохотно, и любое общественное мероприятие на самом-то деле повергало её в стресс. Достаточно вспомнить, как она переживала перед деньрожденьческим приёмом, на котором меня презентовали академическому миру. Так что теперь, имея полное моральное право забить на светские развлечения хотя бы частично, Танька им воспользовалась даже не задумавшись.

Романтические книжонки из иного мира оказались позабыты. Рыжая ушла в академическую программу так глубоко, что её с трудом удавалось накормить и уложить спать. Частенько нести её в постель мне приходилось на руках, и когда я задувал свечу, слышалось: «Ой», и только после этого звучал хлопок закрытого учебника.

В начале ноября к нам приехали родители Даринки с радостной новостью, от которой их дочь, сперва обрадовавшаяся визиту, с рёвом убежала наверх и спряталась под кроватью.

— Экма её, — почесал в затылке озадаченный Кузьма. — Чё-та?

— Полагаю, девочка расстроена, что ей придётся покинуть наш дом, — сказал Фёдор Игнатьевич, с которым вместе мы принимали визитёров в гостинной. — Она здесь привыкла, ей тут хорошо, она со всеми дружна.

— Нам очень жаль, что пришлось так вас утрудить, — прижала к сердцу ладони мама Даринки. — Но нам выделили очень хорошую квартиру, так что нет никаких причин продлевать ваши неудобства…

— Да никаких неудобств, в общем-то, нет, — произнёс я, озадаченный этой новой проблемой. — Дарина, в целом, золотой ребёнок… Видите ли, в чём дело, она сейчас занимается с Татьяной Фёдоровной, чтобы в будущем году поступить в гимназию. А Татьяна Фёдоровна и сама напряжённо занимается, ей будет неудобно ездить, чтобы давать уроки, это решительно невозможно.

Родители переглянулись.

— Ну… Тогда, может быть, она могла бы к вам приезжать? — предложила мама.

— Наверное, это было бы наилучшим вариантом. Давайте вы оставите свой адрес, и я привезу Дарину завтра, ей необходимо время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Нужно дать ей понять, что эта часть её жизни никуда не уходит.

На том и порешили. Родители уехали, а я пошёл общаться с остальными участницами драмы.

— Решительное безумие, — заявила Татьяна. — Пусть лучше они переезжают к нам.

— Кто? — не понял я. — Куда?

— Её родители, сюда!

— Эм… Ты полагаешь, что у нас тут есть возможность открыть пятое измерение?

— Пятое измерение не нужно открывать, оно уже существует, и мы в нём присутствуем, независимо от нашего желания, так же как в шестом и всех прочих, просто наш разум не в состоянии этого осознать, он заключён в рамки четырёхмерного бытия, однако существуют определённые техники работы с сознанием, помогающие…

— Тс-с-с-с! Тише-тише, всё хорошо. — Я приобнял Татьяну и погладил по кипящей от науки голове. — Ты не на экзамене.

— Ох, Саша, это выше моих сил. Мне нужно как-то проветрить голову. Спаси меня!

— Хочешь, пойдём погуляем?

— Хочу.

— Даринку возьмём или будет уклон в романтику?

— Давай возьмём. Я всё равно испорчу всю романтику.

На прогулке Даринка ныла:

— Я не хочу домой! Это и не дом вовсе!

— Это дом, просто новый, — терпеливо пояснил я. — Прошлый кто-то сжёг. Не будем показывать пальцами, хотя это была Дарина.

— У!

— Вот тебе и «У!». Ладно, что ни делается — всё к лучшему. Неужели ты не соскучилась по маме с папой?

— У.

— По брату?

— У…

— Если хочешь поступить в гимназию, придётся выучить и другие буквы.

— У!

— Слушай, а это точно не наша дочь? — посмотрел я на Таньку.

— Фр, — заявила та.

— Идиллия, — вздохнул я.

Мы дошли до набережной, прошлись вдоль Ионэси. Дул пронизывающий ветер, было, в целом, не очень комфортно, однако Танька ощутимо взбодрилась, взгляд стал более осмысленным.

— Саша, я поняла, что мне нужно. Мне нужна возможность переключаться и отдыхать, не выходя из дома. Мне нужен рояль!

— О Господи…

Рояль въехал в дом через неделю, когда Даринка уже отбыла в своё новое семейное гнездо, а Танька получила вексель на причитающуюся ей сумму за найденное сокровище. Сокровище, кстати, после всех расследований, вернули Франции. Франция в ответ чего-то там хорошее сделала в политическом плане, что пошло на пользу Отечеству. Серебряков мне объяснял, сияя при этом чрезвычайно довольной физиономией, но я не очень понял, да не сильно и стремился.

Рояль занял почётное, даже, я бы сказал, сюжетообразующее место в гостиной. Перепуганные кресла и стулья разбежались от него в разные стороны, да так и замерли у стенок, дрожа и перешёптываясь, не понимая, что это за новая напасть и как с нею уживаться.

— Очень удобно, — оценил я, погладив полированную крышку. Сюда можно поставить, например, чашку с кофе.

— Саша, я искренне надеюсь, что ты так шутишь.

— Не ты одна надеешься. Весь мир затаивает дыхание в ожидании моих шуток. Они скрепляют мироздание, не позволяют Вселенной превратиться в хаос.

Танька уселась на купленный в комплекте с инструментом стул, пискнула.

— Что такое?

— Холодное!

— Удивительно, вроде бы ноябрь на дворе…

— Фр!

Откинув крышку, Танька бодро пробежалась пальцами по клавишам. Поморщилась, взглянула на меня исподлобья.

— Нужен настройщик? — догадался я.

— Угу…

— Ладно, не грусти.

— Это всё долго…

— Ну, сорян. Я бы подарил тебе миди-клавиатуру с усилителем и киловаттными колонками, но без понятия, куда вилку втыкать, окромя бифштекса…

Вызвать настройщика без телефонов и интернета тоже было задачей интересной. Я пошёл от простого: направился в тот же магазин, где заказывали рояль, и поставил вопрос там. Простого оказалось достаточно, передо мной немедленно появился бодрый дяденька лет сорока с саквояжем.

— А чего ж вы сразу не предлагаете? — спросил я. — Навязать покупателю сопутствующие товары и услуги — это же большое человеческое счастье.

Продавцы переглянулись, озадаченные такой постановкой вопроса. Эх, темнота… Как не разорились ещё — загадка. Может, конечно, они тут просто деньги отмывают, а инструменты для отвода глаз стоят. Мало ли, как дела делаются.

Уже вечером вернувшегося со службы Фёдора Игнатьевича встретили бодрые и витиеватые трели весёлой мелодии. Он вошёл в гостиную, долго стоял, глядя на упоённо музицирующую дочь, которая вообще забыла, что в мире существуют какие-то Фёдоры Игнатьевичи, и молчал. Потом тихонько вздохнул и сказал мне:

— Наталья очень любила музыку. Татьяна выучилась играть раньше, чем говорить. К сожалению, потом нам пришлось продать инструмент…

— Ну вот, всё и возвращается на круги своя. Что же вы грустите, Фёдор Игнатьевич? Не надо!

— Я не грущу, не грущу… Устал просто.

А уставать было от чего. Вскоре после того, как я прохиндейским образом переманил в нашу академию одну из лучших преподавательниц конкурентов, остальные сообразили, что сие — прецедент. Диана Алексеевна, с энтузиазмом отдавшаяся работе на новом месте, буквально с первого занятия заслужила любовь и восхищение вверенных студентов. Общаясь с прежними коллегами, она рассказала, что в академии на Пятницкой учатся вежливые и воспитанные студенты, царит атмосфера дружеская и весёлая, жёстких требований к внешнему виду нет, начальство адекватное, правда, зарплата немного ниже, но зато её не нужно тратить на таблетки от нервов. И в кабинет к Фёдору Игнатьевичу потянулся ручеёк заинтересованных кадров.

В свою очередь ректор академии на улице Побережной забил тревогу, обратился в инстанции, подозревая Фёдора Игнатьевича в нечестной конкуренции. Инстанции проводили расследование, чесали в затылках и разводили руками. Однако факт оставался фактом: некогда самая престижная академия Белодолска стремительно теряла очки, тогда как академия на Пятницкой, напротив, расправляла плечи и уверенно смотрела в будущее.

Тут нужно заметить, что на Побережной академия была частной, а на Пятницкой — государственной. И происходящее взрывало мозги всем, включая Фёдора Игнатьевича, который хотя и ценил профит, но зону комфорта ценил гораздо выше. То и дело ему приходилось принимать соломоновы решения. Он взял в штат ещё двоих преподавателей из Побережной, а остальных не велел даже записывать на приём. Конкурирующий ректор злобно пыхтел и явно замышлял какую-то мстю. Я с интересом ждал, до чего он опустится. И тот меня не разочаровал.

— Александр Николаевич? — Борис Карлович просунул голову в дверь моего мелкочастичного кабинета. — К вам посетитель.

— Кто? — лениво откликнулся я, лёжа на диване с книгой.

Если снова Лапшина — отошлю куда подальше. Она мне уже третье эссе приносит — и все никуда не годятся. Социальная значимость — то, общественная полезность — сё и прочие великолепные перспективы. Зачем магия мельчайших частиц нужна обществу, я и без неё знаю, вопрос был, зачем магия мельчайших частиц Полине Лапшиной. На этот вопрос я ответа до сих пор не получил.

Правда, Полина бы не стала приходить через посредство Бориса Карловича…

— К вам господин Феликс Архипович Назимов.

— М-м-м…

— С вашего позволения, ректор академии. Не нашенской, другой.

— А, да-да-да, конечно, представляю. — Я встал, закрыл книгу и бросил на стол. — Что ж, проси. Очень любопытно пообщаться.

Глава 57. «Кабачок»

Вошедший в кабинет мужчина был так же похож на Фёдора Игнатьевича, как «Мерседес-майбах» на «Волгу». Формально колёса, двигатель, кузов, сиденья — всё как будто есть и там и там. Но вот эти маленькие нюансики, за которые люди готовы переплачивать…

Например, вместо бюджетного поношенного костюма — новёхонький фрак с вышитыми золотом инициалами на нагрудном кармане. Постриженная и тщательно, волосок к волоску, причёсанная борода, над которой явно трудились специально обученные люди. Скудная головная поросль, обрамляющая монументальную лысину, также уложена со всей скрупулёзностью. Казалось, что эта лысина собирается триумфально выступать на сцене перед затаившей дыхание многотысячной толпой.

В правой руке господин держал трость, в левой — шляпу. Ещё он держал спину — ровно, будто парад принимал. В отличие от несчастного Фёдора Игнатьевича, которого годы гнули к земле. При том, что лет мой визитёр был даже постарше. И повыше. И в плечах пошире. А уж взгляд… Мне даже интересно стало, если поставить напротив него Вадима Игоревича, что будет? Наверное, кто-то один должен будет рухнуть с сердечным приступом. Лично я буду болеть за победу Серебрякова. Ничего личного, просто… А, впрочем, нет, исключительно личное.

— Здравствуйте, господин Соровский, — хорошим таким оперным басом произнёс визитёр. — Мы не были представлены друг другу, но, некоторым образом, можем считаться заочно знакомыми. Насколько мне стало известно, вы недавно вступили в тот клуб, к которому я имею честь принадлежать. Н-да-с, можем считаться друзьями, пожалуй… Симпатичный у вас кабинет.

Он окинул взглядом помещение, задержался на коллекции оружия, которая висела тут, собирая пыль и гадая о смысле своего существования во вселенной.

— Отличная трость, Феликс Архипович, — не остался я в долгу. — Поверите ли, тоже хотел себе купить. Да всё никак не могу сосредоточиться. То одно, то другое, а то, вот примерно как сейчас, попросту и откровенно лень. Так и хожу без трости.

— Ну что ж, возможно, я сумею этот недостаток исправить. Примите, пожалуйста. В знак моего глубочайшего расположения.

И Феликс Архипович, ловко подбросив трость, перехватил её посередине и протянул мне.

Я скользнул взглядом по палке с набалдашником из чёрного дерева. Сама палка тоже была вся чёрная и скромно блестела. Никаких вензелёчков, вообще никаких украшений. Но чувствовалось, что эта нарочитая простота дорогого стоит.

— Премного благодарен, но вынужден отказаться. Логика разговора как будто бы требует, чтобы в ответ я подарил вам свой кабинет, а этого сделать никак не могу, престраннейший выйдет казус.

Феликс Архипович от души расхохотался, даже отклонился назад для пущей театральности.

— Не нужен мне ваш кабинет, Александр Николаевич. А тросточку оставлю. Захотите — возьмёте. У меня их восемь штук, по одной на каждый день недели и одна запасная, ровно такая же, как эта. Поверьте, мне доставит удовольствие, если вы будете ею пользоваться.

С этими словами он прислонил трость к столу. Я пожал плечами и указал на кресло.

— Садитесь. Не желаете скверного чаю?

— Нет, благодарю, я пил чай в клубе только что, где и узнал, что мы с вами, можно сказать, теперь члены одной семьи.

Угу. Как будто бы этот визит не был спланирован как минимум вчера, а то и неделю назад. Ладно, понятно, брезгует чаем. Трость-то подарить — это и дурак может, а вот скверный чай — хороший тест для человека.

— Что ж, перейдёмте к делу, — вздохнул Феликс Архипович, усевшись и положив шляпу на колени. — Я пришёл к вам с предложением, от которого вы вряд ли захотите отказаться.

— Я весь обратился во внимание.

— Очень простое и предсказуемое предложение: перейти в мою академию. Я взял на себя смелость навести справки о размерах вашего жалования здесь…

— Пока чай пили?

— Что, простите?

— Ничего, простительно. Продолжайте, умоляю.

— Кгхм. Так вот, я могу вам предложить оклад в два раза против теперешнего.

— А вы точно хорошо всё посчитали? Я тут, вообще-то, преподаватель, заведующий кафедрой и даже декан факультета.

От последнего я надеялся в обозримом светлом будущем отстреляться, повысив Диану Алексеевну, но моему басистому визитёру о таких моих планах было знать совершенно не обязательно.

— О, уверяю, я учёл всё, что только можно было учесть. Что вы получите у меня? Размер жалованья уже озвучен, но это лишь часть преимуществ, на которые вы можете рассчитывать. Вы также станете заведовать кафедрой магии мельчайших частиц и будете деканом соответствующего факультета. Академия предоставит вам в бессрочное пользование дом с полным штатом прислуги и собственным выездом. Наши преподаватели за счёт заведения ежегодно ездят в столицу на конференции. Обмен опытом, повышение квалификации… Интересно ли вам моё предложение?

Мне было не интересно. Феликс Архипович определённо принёс мне на блюдечке мечту. Красивую, сияющую, манящую и доступную, но, увы, не мою. Я смотрел на неё так же, как смотрел бы на томно изогнувшуюся в моей постели обнажённую Полину Лапшину. Смотрел и думал: «Как бы тебя так сплавить, чтобы без скандалов?..»

Жалованье — хорошо, конечно, да только у меня финансовый вопрос остро не стоит. В начале следующего года получу первую полноценную выплату за источник — и можно будет уже думать о доме. Плюс, конечно, танькино состояние, пусть я и не имею к нему прямого отношения, но, раз уж мы с ней решили образовать ячейку общества, то и сбрасывать его со счетов нельзя.

Штат прислуги самому нанять — не проблема, выезд этот так называемый мне особенно не нужен. Только лишняя статья расходов на содержание коней, конюха, обслуживание коляски. Извозчики дешевле и проще: доехал и забыл.

Да, конечно, Феликс Архипович предлагал мне всё это за чужой счёт, то есть, я бы не платил ни копейки. Но в том и закавыка: всё это будет не моё. В любой момент возьмут и отберут. И вышвырнут на мороз.

Феликс Архипович же словно подслушал мои мысли.

— Мы подпишем с вами контракт на три года. Согласно этому контракту за три года вы не можете быть уволены, а имущество остаётся за вами при любых обстоятельствах. Если вы подсчитаете свои ежемесячные доходы, то без труда вычислите, что за три года скопите сумму, достаточную для покупки собственного дома совершенно легко.

Но это было даже не самое главное. Главное, что отталкивало меня в предложении Феликса Архиповича — это необходимость работать. Это уже за гранью добра и зла. Работать! Аристократу! Да я в прошлой жизни уже на три жизни наработался. Теперь отдыхать хочу, и до сих пор у меня недурно получалось. Во всяком случае, чувствую себя бодрым и энергичным.

— Очень заманчивое предложение, Феликс Архипович, — сказал я.

— Не отвечайте сейчас. Я понимаю, что всё это неожиданно, и, в силу молодости, вы можете дать ответ, о котором будете потом жалеть. Я ведь всё понимаю, вы здесь привязаны не деньгами, а родственными чувствами. Вот, я оставлю карточку, здесь мой адрес. После семи часов вечера в любой день готов буду вас принять. Предложение действует месяц. Ну, не буду дольше надоедать, всё необходимое уже сказано, а зря тратить время — своё или чужое — не в моих правилах.

Он поднялся и, обозначив поклон, пошёл к выходу. Однако у самой двери обернулся.

— Кстати говоря, Александр Николаевич, поздравляю вас с помолвкой. Насколько я могу судить, Татьяна Фёдоровна — девушка достойная во всех отношениях и легко составит ваше счастье. К сожалению, эти правила… Учитель не может заключить брак с ученицей. Правила эти блюдут моральный облик нашего общества, и я их поддерживаю всецело. Но ведь они касаются только одного учебного заведения. А если муж преподаёт в одном, а жена обучается в другом…

Феликс Архипович вышел, оставив многоточие висеть в воздухе.

Я покачал головой в немом восхищении. Ну, дал! Ну, неожиданно. Уж ко всему я был морально подготовлен, однако чтоб с таких козырей зайти…

— Диль? — шёпотом позвал я.

— Да, хозяин?

— Проверь это барахло, что он оставил.

Диль приблизилась к столу, присела и обнюхала трость. Потом так же внимательно обнюхала лежащую на столе карточку и мотнула головой в сторону двери. Мы вышли, Диль закрыла дверь и негромко заговорила:

— Карточка заговорена как амулет ментальной магии. Как только ты её коснёшься, начнёт оказывать воздействие.

— Какого рода воздействие? Передаёт услышанное?

— Точно не уверена, возможно. Думается, Вадим Игоревич смог бы ответить на этот вопрос.

— Хорошо, спросим Вадима Игоревича. А трость?

— Трость совершенно обычная.

— Ну да, ожидаемо, он ведь не знал, что я о трости заговорю. Ещё что-нибудь?

— Да, полагаю, это важно. Я распознала магический отпечаток человека, который уже пытался проникнуть тебе в голову. Эту карточку заговаривал он.

— Лаврентий?

— Лаврентий.

Лаврентий Бекетов, студент, работа которого стала фундаментом моей карьеры, затаил на меня злую обиду. Вероятно, его нынешний ректор об этом пронюхал и завербовал себе бесплатного союзника, готового подставляться совершенно бесплатно, за одну лишь идею моего низложения.

— Никак не уймётся… Ну, что ж, спасибо, Диль, это снимает множество вопросов и сомнений. Что бы меня на Побережной ни ждало, ничем хорошим это не обернётся. Не голодная?

— Нет, хозяин.

— Ну, можешь пока быть свободна.

Диль исчезла, а я вернулся в кабинет и пристально посмотрел на лежащую на столе карточку. Казалось, что от неё исходит зловещее свечение, как от радиоактивной штуковины в кино.

Ближе к вечеру ко мне внезапно заскочила Стефания Вознесенская, девушка с одуванчиком на голове. Принесла переделанную работу — подготовительную к семестровой. Первый вариант я ей забраковал, несмотря на все наши совместные приключения.

— Положите на стол, я до завтра прочитаю.

— Ох, второй курс такой сложный… Не пойму, как Татьяна всё успевать умудряется! А это правда, что она собирается досрочно заканчивать академию?

— Собираться — не значит закончить…

— На самом деле это какой-то кошмар. Сегодня она, отвечая на занятии по амулетам, стала излагать материал пятого курса. Признаюсь, некоторые поговаривали, что все её успехи исключительно из-за протекций, вашей и Фёдора Игнатьевича, но сегодня эти сплетни оборвались. Однако я за неё переживаю, она бледная и взгляд совершенно безумный. А что это за мерзость у вас?

— В библиотеке взял. Продукт буквосодержащий, произведён автором из иного мира, не может считаться литературой. Вам такого не полагается, а я вот, в научных целях…

— Да я не об этом. Вот же, на столе лежит.

— Ах, это… Это визитная карточка Феликса Архиповича, ректора академии на Побережной.

— Вы же её не трогали?!

Тут я вспомнил, что Стефания — ментальный маг, отложил книжку и принял сидячее положение на диване.

— Не трогал. А что вы можете о ней сказать?

— Это ментальный амулет одноразового действия.

— Природу действия определить сумеете?

— Попробую. Могу присесть?

— Разумеется.

Стефания села на подлокотник кресла и пытливо уставилась на карточку. Вскоре взгляд её затуманился, она покачнулась. Я уж было поднялся, чтобы её ловить, но девушка быстро взяла себя в руки, тряхнула головой.

— Бред какой-то, — заявила она.

— Изложите.

— Но это неприлично!

— Я никому не скажу.

— Мне, право, трудно произнести… Но речь идёт о заклинании «Кабачок».

— Эм… Прошу прощения, что?

— Это одно из самых популярных заклинаний ментальных магов, его так прозвали: «Кабачок». Действие его похоже на опьянение. Заколдованный теряет здравый рассудок, устраивает дебош и творит непотребства.

Вот это внезапно. Я наивно полагал, что карточка будет склонять меня принять предложение Феликса Архиповича или просто шпионить. Но тут ведётся игра похитрее. Значит, я должен был устроить какой-то дебош, ударить в грязь лицом, опозориться среди коллег и студентов, потом приползти на коленях к Феликсу Архиповичу, и он из жалости взял бы меня работать на хлеб и воду. Вот ведь гнида какая, прости-господи. Надо мстить. Лень, конечно, но такие вещи без внимания оставлять — чревато. Сегодня «Кабачок», а завтра ядерная бомбардировка.

Тут в дверь без стука ворвалась, сверкая глазами, Полина Лапшина.

— Александр Николаевич, я всё написала! Это совершенно иной уровень, я ощущала как будто бы неистовый поток, хлещущий сквозь меня из каких-то запредельных сфер! Вы будете рыдать над каждой строчкой, это непосредственно из глубины души!

Тарахтя так, она бросила листок бумаги мне на стол и… машинально схватила визитную карточку.

— Поли… — начал я.

— …на… — выдохнула Стефания.

Но было уже поздно. Полина замерла на какое-то мгновение, будто забыла, что хотела сделать. Потом спокойно отбросила визитку и совершенно естественным жестом рванула на груди блузку так, что пуговицы полетели в разные стороны.

— К чертям эти околичности! Я хочу вас здесь и сейчас, Александр Николаевич, и если вы хоть на ноготок мизинца считаете себя мужчиной, отвергнуть меня не посмеете.

— Госпожа Лапшина, вы что?! — завопила Стефания и кинулась к Полине, пытаясь стянуть воедино полы блузки.

— Уйди от меня, ты! Это мой мужчина, и если есть на то моё желание, то я буду им обладать!

Полина использовала магию воздуха. Стефанию отшвырнуло на меня, мы вместе повалились на диван. Разумеется, в этот самый момент открылась дверь и послышалось:

— Саша, я хоте…

— Беги! — заорал я, убрав с поля зрения оглушённую Стефанию.

Замершей Таньке этого крика хватило, чтобы моментально переоценить обстановку.

— Пафнутий! — крикнула она. — Помогай!

Материализовался енот. В следующее мгновение расхристанную Лапшину подбросило в воздух. Руки и ноги она расставила в стороны, будто изображала морскую звезду.

— Татьяна Фёдоровна, продержите её хотя бы десяток секунд, я вас умоляю! — запищала Стефания и подбежала к Полине поближе, начиная ментальное воздействие.

Пять минут спустя мы все вчетвером пили чай. Полина плакала, кутаясь в мой мундир.

— Какой позор, господи, какой позор, я не переживу этого…

— Не переживайте, — пытался я её утешить, — всё, что происходит в этом кабинете, остаётся в этом кабинете.

— А что ещё происходит в этом кабинете? — спросила Танька.

Я бросил взгляд на коллекцию оружия, вздохнул и сказал:

— Разное, Татьяна Фёдоровна. Очень редко — одинаковое. Но в основном всё-таки разное. Так выпьем же за разнообразие в нашей жизни. Госпожа Лапшина, употребите пряник, они изумительные. Поднимают настроение даже на тонущем корабле.

— По-моему, вы можете называть меня уже просто по имени… — продолжала самобичеваться Полина.

Я перевёл взгляд на Таньку.

— А ты чего хотела-то? Спасительница моя.

Танька довольно покраснела.

— Хотела записаться к тебе на экзамен за первый курс. Экстерном.

— Так, стоп. А как ты умудрилась вперёд программы уйти? По моему предмету учебников нет.

— Диссертацию твою прочитала.

— Копалась в моих бумагах! — ужаснулся я. — А ведь мы ещё даже не женаты. Что ж дальше-то будет.

— Я же не читала твою любовную переписку.

— Зря, там есть прелюбопытнейшие пассажи.

— Ах, у меня совершенно нет сейчас времени на беллетристику. Давай назначим дату экзамена, чтобы я могла уже вычеркнуть твой предмет из списка задач. Сегодня я хочу начать обучать Дарину нотной грамоте.

— Ну, давай после этого.

— В каком смысле?

— Вечером, перед сном.

— Дома?!

— Ну а почему нет?

— Это как-то слишком неофициально…

— Если хочешь официально — тогда можно завтра после занятия.

— У меня физическая культура после твоего занятия.

— Да что ж такое… Ну, после всех занятий приходи. Госпожа Вознесенская, вы тоже, пожалуйста, поприсутствуйте. И господина Муратова пригласите. Чтобы никто не подумал, что у нас тут экзамены по протекции ставят.

— Разумеется, — кивнула Стефания. — Мне вот только любопытно: а к себе домой вы бы тоже нас с Борисом пригласили вечером?

Ответил я витиевато и расплывчато.

Глава 58. Страшная месть

Снизу доносились звуки рояля. Сначала — бодрые и гармоничные, а потом — как будто бы толпа пьяных хромых пыталась разобраться, куда им всем надо, при этом то и дело сталкиваясь и всей гурьбой с матюгами падая на пол. Это Танька учила музыке Дарину.

Я закрыл дверь библиотеки, хоть немного отсекая звуки, и посмотрел на замершую по стойке смирно Диль.

— Формулирую задачу. Есть Феликс Архипович, который позволил себе против меня зловещий выпад. Выпад этот нельзя оставлять безнаказанным, за ним последуют ещё. Ответ должен быть быстрым, жёстким, не вызывать сомнений, откуда прилетел, и при этом с таким нельзя должно быть пойти в суд. Мысли, идеи, предложения?

Диль думала не дольше секунды, однако думала — я успел заметить на её лице тень мыслительной деятельности.

— Я могу оторвать ему голову, предварительно сказав, кто я и от кого. А потом заставить эту голову сожрать Лаврентия. После чего убить его тоже.

— Нет, Диль. Мы не убиваем.

— Ох…

— Не тот жанр.

— Да-да, я понимаю. Прости.

— Ты не виновата. Ты ведь дух, не скованный человеческой моралью. Это я должен обуздывать твои порывы, так что всё нормально. Мы прекрасная команда.

— Ты правда так считаешь?

— Ну конечно. Скажи мне такую вещь. Если с помощью магии Ананке я могу менять реальность, менять будущее — могу ли я с помощью означенной магии это будущее предсказывать?

— Да, конечно. Этот навык развивается отдельно и требует, согласно учебнику, что-то около года регулярных занятий…

— Но?

— Но у тебя есть я, — улыбнулась Диль. — Ни одно учебное пособие не учитывает наличия у заклинателя фамильяра четвёртого ранга.

— И каковы прогнозы?

— Я думаю, результаты будут уже через месяц. Но есть и более быстрый способ получить ответы насчёт будущего. Кстати говоря, этот способ можно использовать для того, чтобы хоть как-то прогнозировать откаты по применению магии.

— А чего ж ты раньше молчала?

— Не сообразила.

— Ты ведь вызубрила весь учебник.

— Этого не было в учебнике. Пока вы прибирались в академической библиотеке, я пролистала несколько книг по амулетам, и новые знания соединились со старыми. Я знаю, как можно изготовить логический амулет прогностического толка.

— Чего?

— Первым делом нужно определиться с формой.

С формой мы определились на следующий день. Даринка осталась у нас ночевать, и утром мы с ней отправились по магазинам игрушек. Танька с нами не пошла, отправилась на занятия, штурмовать твердыни и обескураживать преподавателей своим неистовым рвением.

Даринка радостно скакала рядом со мной, напевая без слов выученные мелодии со вчерашнего урока. А я думал, что как-то всё из рук вон странно сложилось.

Когда Даринка только уехала, мы с Татьяной замерли на краю бездны. Качались, не зная, рухнуть ли в неё или же пока ещё задержаться. Суть заключалась в том, что с отбытием Дарины формальной причины Татьяне ночевать в моей комнате больше не существовало. Мы могли разойтись, как в море корабли.

Но — не разошлись. Это как-то не обсуждалось, не согласовывалось, просто после ужина и нескольких часов в библиотеке мы зашли в мою комнату и легли, как обычно, испытывая напряжённым молчанием сложившуюся ситуацию на прочность. Ситуация оказалась прочна. Через пару дней я заговорил о том, чтобы купить кровать побольше. Танька возразила, что комната довольно мала, и было бы нехудо сломать стенку, чтобы объединить две в одну. Тогда и кровать можно большую. А проще — две вместе сдвинуть. Я заметил, что стена эта — несущая, и, раз пошла такая пьянка, лучше прикупить новый дом. Тут мы сообразили, что уже слишком глубоко планируем совместную жизнь и волевым усилием заставили себя оттормозиться.

А когда Даринка, приехав на побывку, осталась ночевать, то затребовала Таньку к себе. Соскучилась. К тому же, рыжая ей книжки перед сном читала. Интересные, буквосодержащие, не являющиеся литературой. Мама тоже пыталась читать, но витиеватый слог местной литературы погружал Дарину в сон моментально. Сон же, как известно, для усталых взрослых людей, а Даринка была отчаянной, ей хотелось в дикие джунгли, да поскорей.

Мне же одному было уже как-то непривычно и неуютно. Лежал и думал без сна про всякое. В частности, как так загадочно сложилось, что вот это рыжее чудо сделалось моей невестой. Уж чего никогда бы не смог предположить — так это подобного исхода.

Ну и про месть, конечно, тоже думал. Планы составлял, зловещие и жестокие. Представлял дом Феликса Архиповича, закиданный гнилыми помидорами. Ежели собрать всех преданных мне студентов…

Впрочем, лучше бы поосторожнее. Спиритуалисты, вон, вроде тоже тельняшки на груди рвали от преданности. Однако кто-то же проболтался декану. Который и стуканул Жидкому. В том, что стуканул именно декан спиритуалистического факультета, сомнений у меня не было. Этого персонажа я тоже имел в виду на предмет жестокой мести. Но где же набрать столько гнилых помидоров… Пожалуй, надо купить несколько ящиков свежих и подождать. Сколько же будет помидоров? Один помидор, два помидора… На втором десятке помидоров я уснул.

— Ух ты-ы-ы-ы! — Это мы добрались до магазина игрушек, и Даринка схватила качающуюся коняшку с локоть размером.

— Приучайся мыслить в духе минимализма, — сказал я.

— А?

— Бэ. Человек не может иметь больше вещей, чем его душа. Приобретая что-то, ты привязываешь к этому кусочек души. Поэтому тот, у кого есть много вещей, часто ощущает душевную пустоту — всё раздал и обнищал. Ну или никак насытиться не может, покупает ещё и ещё, потому что не вкладывает душу в имеющееся. Счастлив тот, кто умеет из множества выбрать исключительное и единственное, то, что будет приносить радость. Счастлив тот, кто способен не распыляться, но концентрироваться.

Даринка внимательно слушала, кудрявый продавец в нарукавниках, как у конторского служащего, тоже. И он изрёк в конце:

— Ваши рассуждения, господин, враждебны торговле!

— Верно, — кивнул я. — Но в любом деле важно определиться, чьи интересы мы блюдём: общества или личности. Моё глубокое убеждение: здоровое общество возможно построить только из здоровых личностей. А посему первейшее внимание следует обращать на личность.

Здесь продавцу не нашлось, что ответить. А Даринка сделала какие-то выводы из услышанного, поставила коняшку на место и отправилась дальше, внимательно обозревая содержимое лавки. Я составил ей компанию, только двигался в другую сторону, чтобы не стоять над душой.

Что именно ищу, я не мог сказать. Представлял что-то вроде шара с окошечком, в котором после тряски выскакивают ответы, как в кино. Однако сильно сомневался, что в этом мире найду нечто подобное. Здесь игрушки были сплошь какие-то простенькие, примитивные, не очень использующие даже механические возможности.

Наверное, это было в чём-то правильно. Детям ведь нужно развиваться, включать воображение на всю катушку. А чем сложнее и функциональнее игрушки, тем меньше требуется воображения, чтобы их оживлять. Самая совершенная игрушка — смартфон — вообще ничего не требует. Сиди и тупи в неё, пуская слюни. Можно дальше и не развиваться вовсе, ибо зачем — кругом все взрослые ровно тем самым и занимаются.

Я посмотрел на колоду карт, на грубо сработанные и несуразно большие игральные кости. Близко, да не то, совсем не то…

И вдруг увидел неприметный деревянный предмет о четырёх гранях.

— Что это такое и куда вставляется? — спросил я, взяв предмет и продемонстрировав его продавцу.

— Ах, это… Это торрель, немецкая забава, разновидность нашего кубаря.

— Волчок, что ли?

— Волчок, юла… Но басурмане, извольте видеть, намалевали на нём буквы. Используют для игр со ставками. Ставите, например, деньги, раскручиваете и наблюдаете, какой гранью к верху упадёт. N — это ничего, nihile. G — ganz — всё. H — это halb, половина, то есть. Ну а когда выпадает S — это значит, stell, то есть, нужно ещё пускающему ставку повысить и ход передать.

— Да это же то, что нужно! — воскликнул я. — Забираю. День уже прожит не зря.

— Я тоже выбрала! — подала голос Дарина.

Я повернулся к ней, вздрогнул и перекрестился.

***

— Ну что ж, вот мы и здесь. Снова, — сказал я, глядя в глубину эзотерического отверстия.

— Я надеюсь, до весны мы сюда не вернёмся, — сказала Диль, подпустив в голос извиняющиеся нотки. — Не считая очередного визита.

— А весной, думаешь, надо?

— Ты уже очень много бумаги извёл, боюсь, к весне она вся закончится.

— Тоже верно.

— Что ты пишешь на ней каждый вечер, хозяин?

— Оперу пишу.

— Оперу?

— Ну да. Про себя, про тебя. Про Таньку и Фёдора Игнатьевича. Про Вадима Игоревича и Анну Савельевну. Про всех, в общем.

— Ясно, — соврала Диль. — Начнём?

— Ну не просто же так мы сюда пришли. Начнём…

Я достал из одного кармана торрель, из другого — бумажку с записанным заклинанием. Зажёг над головой огонёк и начал читать.

Заклинание несколько отличалось от того, что я читал для подготовки бумаги, Диль составила его синтетическим путём, но заверяла, что не сработать оно не может. И действительно, дочитав последние слова, я ощутил, как в иностранный волчок изливается сила. По-настоящему много.

Сначала сверкнул и погас браслет-накопитель, потом охнула и качнулась Диль и, наконец, сам я испытал невероятное энергетическое опустошение. Но выжил. Выронил торрель в яму, он там сверкнул загадочным образом и погас.

— Что-то да получилось, — пробормотал я. — Однако закапывать придётся вручную. Я — всё.

— Я тоже всё. Даже невидимкой стать не выйдет…

— Это, получается, мы с тобой как есть будем домой возвращаться?

— Получается… Мне поужинать нужно будет. Обильно. Если хочешь, я могу поймать какую-нибудь дичь в лесу, и ты меня покормишь. Мне, право, всё равно, я и сырое съем.

— Мера человечности в человеке — отношение к тому, что человечности не требует, ибо только здесь, как в зеркале, и отображается истинный облик человека.

— Если нас вместе увидят, могут пойти всяческие сплетни, совершенно тебе не нужные.

— Танька знает, что к чему, а остальные меня ни в коем случае не беспокоят. Да и вообще, разве аристократу не полагается любовница по определению?

— Н-не уверена…

— Вот и я тоже не уверен. Поэтому вместо любовницы у меня ты, Диль. Давай закапывать, что тут ещё сделаешь…

Закапывал я сам. Диль потом только лопату спрятала на верхушке сосны. Чтобы с лопатой не таскаться туда-сюда, мы так придумали. И пошли обратно. Выбрались из лесу, пошли, петляя по улицам, к дому.

Неподалёку от клуба навстречу попался яростно ругающийся Вадим Игоревич.

— О! Александр Николаевич! Какая встреча!

— И вправду неожиданно, Вадим Игоревич. Знакомьтесь, Дилемма Эдуардовна, моя помощница по академической части, близкая подруга Татьяны.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Вадим Игоревич. Я много о вас слышала.

— Ваше лицо мне кажется смутно знакомым. Мы не могли раньше видеться?

Виделись они ровно один раз. Диль подавала Серебрякову стакан воды, когда он пребывал в полубессознательном состоянии.

— Я не помню. Возможно, это была мимолётная встреча при обстоятельствах, не предполагающих общения.

— Как вы хорошо сказали. Эх, чёрт…

— Что вы всё ругаетесь? — спросил я.

— Досадую на себя! Проигрался в пух и прах. Нет чтобы остановиться вовремя, когда уже чувствую, что не мой день! Но ведь нет же, проклятый азарт. Три раза подряд, три раза, когда уже думал, что победа в кармане, что бояться нечего, но — раз! — и ладью под вилку. Или ферзя. Этот конь… Верите ли, Александр Николаевич, испытываю желание по возвращении домой всю конюшню на колбасу пустить. Подлая фигура, гнусная!

— В клубе турнир, что ли?

— Ну натурально! Этот, прости-господи, Яков Олифантьевич первый приз взял. А я и банк проиграл, разумеется, и ещё ставки на каждую партию. Эх, мельчает при осёдлой жизни душа, мельчает! Истощается! Обмещанивается даже, я бы сказал. Простор требуется человеческому духу, вызов, приключения! Вот покончим с Барышниковым — и сей же час уеду, чем хотите клянусь. Кстати насчёт Барышникова, выхлопотал я разрешение, можем приступать. Спиритуалист потребуется.

— А я-то сам вообще нужен вам?

— Вообще, нужны. И Анна Савельевна тоже очень нужна, и Леонид, и Бориса обязательно подключим. Слишком уж долго дух пребывает в теле, серьёзные изменения произошли. Чтобы их всех отменить, одного лишь ментального воздействия маловато.

— Иными словами, опять предстоит трудная и кропотливая работа, как со Старцевым…

— Да, примерно как со Старцевым, даже точь-в-точь. Полагаю, только другие области мозга могут быть депрессированы, а в остальном…

— Вот у меня ещё вопрос какой к вам, Вадим Игоревич. А как вы намереваетесь поступить с изгнанным духом?

— Рассеять его, упокоить, в конце-то концов. Что с ним ещё сделаешь, для чего он нужен?

— Правда, безусловно, ваша, однако… Вы ведь мне друг, Вадим Игоревич?

— Разумеется, что за сомнения!

— И, если что, вы поможете мне спрятать труп, не задавая вопросов?

— О Господи… Дайте подумать. Я полагаю, следует вывезти за город, скажу Анисию, чтобы запряг этих трижды проклятых коней, покуда живы.

— Я в вас не сомневался ни секунды. Но трупа у меня пока нет, оставим задел на будущее. А сейчас есть совершенно другой расчёт…

***

Описывать работу над Барышниковым во всех подробностях означало бы тратить бумагу и время уважаемого читателя без всякой на то нужды. Собрались в палате, пациент был пристёгнут, буйствовал и выражался по-французски непотребным образом. Привычным манером отфотографировали его мозг. Потом у Анны Савельевны при помощи Диль провели анализ и нашли угнетённые области. На следующий день вернулись в палату и изгнали духа, заодно поправив господину Барышникову мозг и менталку. Вот и всё.

Полина Лапшина, которая томилась в коридоре, была немедля допущена в палату, где полноценно обняла бледного и дрожащего, но уверенно стоящего на пути выздоровления несчастного студента Демьяна Барышникова. И были слёзы, и были поцелуи, и все мы, не имеющие к этой сцене прямого отношения, потихонечку удалились праздновать победу.

За прошедшее время я напечатал себе небольшой тиражик визитных карточек без адреса. Адрес у меня всё равно пока в подвешенном состоянии находится, того гляди перееду. А написано было просто: «Александр Николаевич Соровский. Преподаватель магии мельчайших частиц». Про декана я тоже не упоминал, ибо надеялся от этой должности вскоре освободиться.

Одну из этих карточек я в пятнадцать минут восьмого оставил на столе Феликса Архиповича в его домашнем кабинете, где он меня принял, как и обещал. Мы мило поболтали, я сказал, что, в целом, готов всех предать и высморкаться в знамя. Договорились, что завтра я заявлюсь в канцелярию побережной академии для оформления. Я отказался от ужина, откланялся и ушёл. На следующий день, разумеется, ни в какую академию, кроме своей собственной, не явился. В обед, сидя у себя в кабинете, с удовольствием слушал, как Танька читает мне вслух свежую газету.

— «…вылетели стёкла во всех окнах, после чего сам владелец, господин Назимов, выскочил на улицу, имея на голове собственное исподнее, издавал дикие вопли, носился, не разбирая дороги, и остановился, лишь врезавшись таким манером в столб. Вследствие утраты сознания уважаемый ректор обрушился на землю, где и обитал до прибытия кареты скорой помощи. По непроверенным данным в доме бушует сильнейший полтергейст».

— Какой ужас! — Танька опустила газету и посмотрела на меня. — Это совершенно очевидно перебор.

— Думаешь? — усмехнулся я. — Слышала бы ты, что предлагала Диль…

— Мне кажется, что наказание несопоставимо с преступлением.

— А мне так не кажется. Из-за этого человека, назовём его так, я видел грудь Полины Лапшиной. Представляешь себе, как сильно я психологически травмирован? Я ведь ещё даже твоей груди толком не видел. Это неправильно. Когда я её увижу, поневоле буду сравнивать, и этот волшебный момент окажется безобразно испорченным, осквернённым…

— Саша, фр!

— Может, конечно, и фр, однако…

— Погоди… Что значит, толком не видел?!