Господин учитель II. Французский полтергейст

Глава 28. Wunderkind и техника безопасности

Анекдота про ёжика с изолентой Диль, конечно, не знала. Вообще, она, как нейросеть, разработанная в этом и ни в каком другом мире, знала практически всё, но — в рамках этого мира. Само собой разумеется, что понятие изолетны ей не было известно. Нет — по крайней мере, в широком использовании — электричества — нет и изолетны, зачем огород городить. Так что смотрел я на Диль с грустью человека, который знает подходящую к случаю шутку, но не может рассказать, поскольку ему точно известно, что собеседнику недоступен контекст.

Будь это утро или день, будь я не настолько вымотанным физически и эмоционально, я бы, конечно, сообразил заменить изоленту, например, на гвозди. Разница-то невелика. Но — увы, имеем, что имеем. Шутка умерла, давайте почтим её минутой молчания. А пока я молча беру у Диль книгу. Книга тяжела, а я слаб. И потому падаю на кровать, кожаный переплёт шлёпается мне на колени. Смотрю на Диль, на книгу. Название стёрто с переплёта, металлические уголки тронуты ржавчиной. Открываю титульный лист, читаю: «Магия Ананке. Первый этап освоения».

Тут, наверное, и минута прошла.

— Ты где это достала?

— Там…

— Где «там», Диль? Ты понимаешь, какая это лютая запрещёнка?

— Ну так наложи на неё иллюзию.

— Иллюзию! Если за ней придут — то уж не Порфирий Петрович, храни его Господь. А такие люди, которые сквозь любые иллюзии пробиться сумеют. Поэтому я хочу знать все обстоятельства того, как к тебе попала эта книга.

Диль переминалась с ноги на ногу. Ей этот разговор не нравился, она совершенно точно рассчитывала на иное. На похвалу как минимум. А может, думала, что я до потолка запрыгаю от счастья.

— Есть одна башня, неподалёку от Парижа. Там жил старый маг-отшельник. Мы с ним подружились и много разговаривали. Он рассказывал, что книгу эту вывез из Российской Империи ещё его дед, рискуя жизнью. А сегодня отшельник умер, и я забрала у него книгу. Он был не против, я спрашивала.

— До или после того, как он умер?

— После, конечно. До — это было бы неприлично.

Ужас просто, каким мощным инструментом в лице Диль я обладаю. Атомная бомба просто, в мирном эквиваленте. Впрочем, на врагах я её не испытывал. Нет у меня врагов, мирный я человек.

— И как давно ты с этим магом познакомилась?

— Пару недель назад.

— Много разговаривали?

— Да, он был весьма словоохотлив.

— А что ты ему конкретно рассказывала?

— Не обижай меня так, хозяин, я не столь глупа. Я ему сказала только очевидные вещи: что я — фамильяр, и что у меня есть хозяин. То, что я фамильяр, ему и без того было ясно, а фамильяров без хозяев не бывает.

— Но то, что твой хозяин — маг Ананке, ты ему сообщила?

— Нет. Про книгу он мне сам рассказал, в числе прочего. А когда я догнала его дух после смерти, я всего лишь попросила разрешения забрать книгу, не сказала, для чего.

Я выдохнул.

— Извини, Диль. Ты — большая-большая молодец.

— Хочешь, я запомню для тебя эту книгу, и мы её уничтожим?

Я подумал несколько секунд, глядя на опасный фолиант, потом кивнул, протянул подарок обратно Диль.

— Сделай одолжение. Так мне будет спокойнее. Спасибо тебе.

— Я всегда рада служить моему хозяину. — Диль сунула книгу подмышку. — Спать будешь?

— Угу.

— Можно я, когда закончу с книгой, буду спать с тобой?

— Смотря в каком смысле.

— В сонном… — Диль зевнула. — А больше свободных кроватей нет. Я думала пойти к Татьяне, но у неё уже спит какая-то магическая девочка.

— Да, приходи, конечно. Я думал, тебе не нужно спать. Но если так — сообразим потом ещё одно койко-место.

— Это не нужно, я редко спать буду.

Меня уже тоже вырубало, поэтому я не стал разбираться в тонкостях фамильярного устройства. Лёг и уснул. Слышал, как шелестят в темноте страницы — Диль читала даже без света. Как она ко мне пришла и приходила ли — даже не почувствовал. Когда утром проснулся, не было ни Диль, ни книги. Зато пахло дымом, все кричали и носились.

***

— Как это по-немецки говорится — Wunderkind! — возмущался Фёдор Игнатьевич.

Дело происходило в столовой, подальше от открытых источников огня. День был пасмурным, свет едва сочился сквозь открытые окна, и помещение казалось мрачным, хоть готику с призраками снимай.

Даринка сидела на стуле, насупившись и сложив руки на груди. Танька в ночной рубашке, с ошалевшим взглядом и всклокоченными волосами, прислонилась плечом к стене. Когда я вошёл, повернулась и сказала:

— Саша, ну это же ужас какой-то! Она едва гостиную не сожгла.

— Я не хотела!

Как выяснилось, гиперактивная Дарина выспалась ни свет ни заря, встала, не нашла у Таньки в комнате ничего интересного и пошла к камину. Для неё, внезапно научившейся играть с огнём, камин был приблизительным аналогом планшета для ребёнка моего мира. Одна фигня: огонь не горел. И спичек не было — Дармидонт их, как всегда, прятал, сообразно своей непростой логике.

Но Дарина видела цель и не видела преград. Она забила камин дровами под завязку, напыжила все свои дитячьи силы, и огонёк появился. Не успела она порадоваться достижению, как пламя вспыхнуло уже не на шутку. Вырвалось из камина, лизнуло дрова в дровнице, которую Даринка подтащила ближе, чтобы не бегать туда-сюда. В общем, пока девчонка сообразила, что игра уже не игра, было поздно. Ещё минуту она пыталась совладать с кризисом своими силами. Не преуспела, занялись уже половицы. Тогда она завизжала и помчалась, куда глаза глядят, звать на помощь.

Проснулись все, я — последним. Спасла ситуацию, однако, Диль. Когда Танька ворвалась в задымлённую гостиную, Диль уже дотушивала остатки пожара, поливая пламя водой из графина. Распахнули окна. Пришёл Фёдор Игнатьевич. Ну а потом подтянулся и я.

— Дарина, ты становишься неоригинальной. Третий поджог за неполный месяц! Есть ведь и другие стихии. Почему не потоп? Что не так с землетрясением? Ты загоняешь себя в узкие рамки, ребёнок, я беспокоюсь за тебя. Когда ты станешь взрослой, общество закуёт тебя в эти рамки и так, но пока у тебя есть юность — экспериментируй!

— Я — не хотела!

— И надо говорить не «я не хотела», а «когда я пришла, всё уже так и было».

— Саша, ну вот чему ты ребёнка учишь?

— Жизни, Татьяна, жизни.

— В жизни нужно уметь признавать свои ошибки!

— Разумеется, нужно. Вот, например, ты не надела тапки. Что это, как не ошибка?

— Сашка!

— Вот обуяет Сашку первобытная страсть, противиться коей ты не найдёшь в себе ни силы, ни желания — что мы потом Серебрякову врать будем? А он мне стал дорог, между прочим, мы с ним имеем в некотором роде дружеские отношения. Решила встать между мной и Вадимом Игоревичем? Не бывать этому, так и знай! Мы не позволим.

— Да фр на тебя, в конце-то концов! — вспылила Танька и унеслась.

— Я живу в сумасшедшем доме! — Фёдор Игнатьевич схватился за голову и упал на стул. — Если бы мой дорогой батюшка хотя бы краем глаза увидел, краем уха услышал, что творится в моём доме… Как хорошо, что он прибрался гораздо раньше, мир его праху, покой его душе… А виновен кто? Я же сам и виновен во всём…

— Убили батюшку ради наследства? — ужаснулся я.

— Александр Николаевич, да что это вы такое говорите! Какое там наследство? Слёзы одни. Я говорю о той ситуации, в которой живу сейчас. Если бы я не потакал дочери изначально…

— Давайте мы эту тему сейчас развивать не будем только.

Фёдор Игнатьевич покосился на притихшую Даринку, которая смекнула, что у взрослых какой-то опасный раздрай, и притворялась мебелью.

— Нужно что-то делать. — Я присел на один из свободных стульев. — Перво-наперво — родителей известить. Как это делается?

— Что делается?

— Ну… Как говорят «послать туда-то» — вот это.

— Ах, это… Ну, верно, извозчика отправить с запиской.

— А если он эту записку за углом выкинет?

— Так посулить ещё денег, коли ответ привезёт.

— Дарин, папа с мамой читать и писать умеют?

— Папа умеет, он вечно какие-то бумажки пишет с цифрами — говорит, дела ведёт.

Фёдор Игнатьевич одобрительно кивнул и встал.

— Я напишу записку.

— Погодите. Записка запиской, а с дитём-то чего делать? Этот, как вы изволили выразиться, Wunderkind представляет собой серьёзную опасность и для себя, и для всех окружающих.

— Вижу, вообразите! Необходимо действовать в соответствии с традициями. Провести инициацию. В таком возрасте, конечно, поздновато, но не будем забывать о прецедентах… — Фёдор Игнатьевич посмотрел на меня.

— А чем нам это поможет?

— Выйдемте.

Вышли. Фёдор Игнатьевич провёл меня в свой кабинет, сел за стол.

— Не хотел при девочке, она уж очень увлечена своими способностями. Инициация, видите ли, как раз и замыкает некий магический контур внутри человека. Магу необходимо вызреть. Его энергетическая система должна окрепнуть. Если девочка будет вот так творить чудеса направо и налево — она себя истощит за год, а то и раньше. В лучшем случае просто утратит способности, а в худшем — может и распрощаться с жизнью. Именно поэтому маги носят детей на инициацию младенцами. А в период, как это называется, пубертата контур размыкается сам, и маг готов к обучению. Да и какой-никакой разум появляется, чтобы управлять даром.

— Вот оно как… А мне тогда чего там накрутили на инициации?

— А с вами, Александр Николаевич, ничего не ясно. У вас всё не как у людей.

— Стараюсь-с.

— Полагаю, в вашем случае контур не трогали, только определили вид магии. В любом случае, имеем, что имеем. Нужно уже этой ночью отвести девочку к Хранительнице. Обо всём этом напишу, пусть её мать приедет сюда…

— Не надо.

— Отчего же?

— Ну, вы кому письмо-то напишете? Не магам-аристократам же. Там люди простые, из поднявшихся крестьян. На них за последние недели и так свалилось столько всего, тут ещё какие-то непонятные магические схемы… А ну как заподозрят, что обманываем, отобрать хотим билет в высшее общество. Начудят чего…

— Хм. Вы говорите разумные вещи.

— Бывают у меня такие приступы. Как ни борюсь — не могу изжить в себе.

— Что же тогда писать?

— Пишите: «Ваша дочь у нас. Если хотите увидеть её снова…» Вы серьёзно, что ли, пишете? Сомните и выбросите, мой приступ счастливо миновал. Пишите иное: «Здравствуйте. Пишет вам Фёдор Игнатьевич Соровский, родственник небезызвестного вам Александра Николаевича. Спешу успокоить: с вашей дочерью Дариной всё хорошо. В качестве доказательства прилагаю к сему её мизинчик».

— Александр Николаевич!

— Проверка критического мышления, не расслабляться! Пишите дальше…

— Дальше я лучше без вас напишу. Освободите кабинет! Постойте, задержитесь. Есть ещё одна весть, не знаю, как вы к ней отнесётесь. Местное отделение министерства образования изучило мои отчёты и вчера поступила рекомендация увеличить нагрузку до шести часов в неделю, с соответствующей прибавкой жалованья. Насколько я понял, за рубежом уже есть какие-то впечатляющие результаты в новой дисциплине. Заинтересованы в том, чтобы не отставать. Опять же, там исследования ведутся в закрытом режиме, на крохотной группе испытуемых, а у нас, вот, уж тридцать человек единовременно проходят подготовку.

Говорил Фёдор Игнатьевич вещи весьма ободрительные, но делал это таким унылым тоном, что мне захотелось плакать от тоски.

— Ну, рекомендуют — значит, увеличим, — вздохнул я. — Мне бы ещё шезлонг.

— Прошу прощения?

— В кабинет. Я там, видите ли, имею возможность либо сидеть, либо лежать. Первое не даёт нужного расслабления, а второе слишком, если можно так выразиться, казуально. Хотелось бы временами занимать среднее положение.

— Вы имеете в виду пляжный шезлонг?

— Полагаю, да. Только с надлежащим матрасом или иным каким умягчением.

— Посмотрю, что можно сделать.

— Весьма обяжете, Фёдор Игнатьевич!

— «На заре ты её не буди, на заре она сладко так спит; утро дышит у ней на груди…»

— Эт-то ещё что такое? — подскочил Фёдор Игнатьевич.

— Это мой будильник. Спасибо, Диль. Когда я не сплю, будить меня не обязательно.

— Да, хозяин.

— И эта песня мне не нравится тоже, она ставит под сомнение мою мужественность, вне всякого сомнения, выдающуюся. Найди что-нибудь боевитое, однако без излишнего эмоционального надрыва, чтобы я просыпался в надлежащем состоянии духа.

— Буду искать, хозяин.

— Свободна!

— В сумасшедшем доме. Я живу в сумасшедшем доме…

***

Записку родителям Дарины я отправил лично. Сам нашёл извозчика, сам всё растолковал и, сунув монету, велел вернуться за добавкой в магическую академию. Там, в академии, предупредил Бориса Карловича и зашёл в библиотеку сдать книжки. Встретил уже знакомую помощницу библиотекаря.

— А вы всё одна?

— Увы, одна.

— Что же ваш непосредственный начальник?

— Он вышел, но получил немедленно штраф и выговор от Фёдора Игнатьевича. После чего, придя в скверное расположение духа, запил вновь.

— Да что ж такое! Почему же никто не следит? Что вы тут одна надрываетесь? Ревизию-то пережили?

— Хвала всем богам, сколько их ни было выдумано человеческим родом — да. Теперь у меня временами есть даже возможность попить чаю.

— Я и вижу, поздоровее выглядеть стали. Не иначе как целебные свойства чая. Но в целом — бардак. Ладно, я это дело на особый контроль возьму. Потерпите немного — перевернётся и на вашей улице обоз с пряниками.

На перемене перед своим занятием я изловчился выловить в кулуарах Стёпу Аляльева и сделал ему внушение.

— Почему? — спросил тот несколько невпопад.

— Потому что так поступить было бы правильно, господин Аляльев.

— А почему я?

— Вы же не станете отрицать, что некоторым образом мне обязаны?

— Разумеется, но…

— Считайте, что это — ответная услуга, которой я от вас прошу.

— Нет, Александр Николаевич, это с вашей стороны некрасиво.

— Прошу прощения?

— Вы ведь не для себя просите. Вы как бы подчёркиваете своё благородство, преуменьшая моё.

— Хм…

— Я исполню вашу просьбу, но я отказываюсь полагать, что после этого мы в расчёте. Я по-прежнему ваш должник, Александр Николаевич.

— Договорились.

После истории с деревом Стёпа всё-таки сильно переменился, хотя раньше я и не знал его особо. Но перемены отмечали все его однокурсники.

Вторую жертву я завербовал уже на своём предмете. Поздоровавшись с ребятами, сел за стол и тяжело вздохнул. Выдержал паузу, чтобы тягость ощутили все. Тогда я медленно и с чувством рассказал о страданиях, коим подвержена несчастная помощница библиотекаря. Я был столь убедителен, что Боря Муратов не выдержал и вскочил.

— Дозвольте помочь несчастной девушке!

— Дозволяю. Скажете, что от меня. Со своей стороны поставлю вам дополнительный балл. Только не сейчас! Сейчас у вас занятие. На переменах и после занятий.

Таким образом у помощницы библиотекаря появилось двое помощников. Временных, разумеется. Но я ведь только начал. В голове у меня уже строились планы.

— Итак-с, приступим. Что ещё нужно знать о мельчайших частицах. Имеющиеся источники, как мы успели выяснить, говорят нам о трёх степенях этих частиц. Нас интересуют мельчайшие частицы первого типа, работаем мы только с ними и их ни в коем случае не пытаемся разделить.

Этого не было в переписанной мною диссертации. Раздел по технике безопасности я дописал в курс самостоятельно, чисто на всякий случай. А когда в обед Борис Карлович принёс мне ответ родителей Дарины, я понял, что как в воду глядел.

Я бы сразу обратился к письму, потому что газеты меня мало интересовали. В честь чего Борис Карлович решил меня заспамить, изначально даже не понял. Но на передовой краем глаза увидел заинтересовавший меня рисунок. И развернул газету.

Заголовок гласил: «Британские спецслужбы пытались скрыть трагедию почти целый месяц!» Под заголовком талантливый газетный рисовальщик изобразил разбегающихся в панике людей, а над ними зыбких очертаний гигантский гриб, шляпкой уходящий в небо.

Глава 29. Слово о Мережковских

— Гриб, — вздохнул я, вертя между пальцами добротный подосиновик.

— Да, грибы — занятие интересное, я в детстве с нянюшкой имел обыкновение хаживать, а потом — всё как-то недосуг. Теперь уж и нянюшки нет, да и не разбираюсь совершенно. Вот этот, к примеру, не поганый?

— Что вы, Вадим Игоревич, это вполне законный гриб. Высшей, можно сказать, касты. Аристократия. Возьмите.

— Да к чему мне…

— Отдайте в кухню, прикажите обжарить.

— Ну, если вы настаиваете. Впрочем, действительно, давайте. Сто лет жареных грибков домашних не едал.

Серебряков гриб взял, но, поскольку девать его было некуда — не в карман же совать — так и держал за ножку, раздумчиво глядя на красную шляпку.

Мы сидели на поваленной сосне в холодном и мокром лесу. Ночь царила. Источником света служила кучка сырого валёжника подпаленная Танькой. Огонь гореть не желал, но я то и дело вливал в него свою силу убеждения, достигая таким манером одновременно трёх зайцев: свет, какая-никакая теплота, а ещё ненавязчивая демонстрация Серебрякову, что я таки действительно стихийный маг, а не просто так погулять вышел.

— Что же до Британии, — продолжил Серебряков начатый разговор, — то теперь считаю возможным говорить, коль скоро всё это просочилось даже в белодолские газеты. Действительно, группа магов, занимающаяся исследованиями магии мельчайших частиц, устроила страшной силы взрыв. Погибли сами, погибли многие люди. Странные явления наблюдались на большой территории, но потом с этим удалось совладать. Я тогда аккурат вернулся в Россию, чтобы обо всём этом доложить. Взрыв — этот дым, этот огонь — действительно напоминал формой гриб.

— Вам сказочно повезло, что вы наблюдали сей гриб издалека.

— Вот скажите, Александр Николаевич, откуда вам, в отличие от британских учёных магов, известно, что расщепление мельчайших частиц сопряжено с такими опасностями?

— Интуиция, исключительно интуиция. Приходилось ли вам когда-нибудь видеть загнанную в угол мышь? Крохотное, казалось бы, существо, однако, поняв, что бежать некуда, оно бросается в атаку. И против человека, который к такому не готов, может даже иметь шансы. Пешка, дошедшая до края доски, обладает возможностью обратиться самой сильной фигурой. А в некоторых карточных играх самая мелкая карта, шестёрка, преспокойно бьёт туза, будучи бессильной против короля.

— Что вы хотите сказать?

— Что нельзя обижать маленьких, Вадим Игоревич. Чревато, да и неприлично.

Примерно такими же словами я на корню срезал идею Таньки и Фёдора Игнатьевича наврать Даринке насчёт инициации. Что, мол, за стратегия такая в воспитании детей — лгать! Ну, раз ты таким образом своего добьёшься, другой. А на третий тебе уже и верить перестанут. Вообще, считаю гнусным и бесперспективным этакую модель мышления: как бы так сделать, абы как, но лишь бы без конфликтов, и как будто бы я не виноватенький.

Нет! Не этому учат нас те книги, которые мы читали в детстве, и даже те экземпляры, которыми мы с Танькой время от времени пробавляемся сейчас. А учат они нас честности, открытости. И тому, чтобы, выбирая между лёгким путём и правильным, отдавали предпочтение второму. Если бы Александр Матросов…

Но дойдя до Александра Матросова, я заметил, что Даринка нас подслушивает и, судя по понурой мордахе, уже всё поняла насчёт того, что магию в ней закупорят до лучших времён примерно таким же образом, каким мама, покуда у неё был дом, закатывала варенье в банках.

Похныкала, конечно, но деваться-то некуда. Я посчитал необходимым пообещать всякого рода компенсации, и на некоторые из них Дарина с восторгом согласилась. Сейчас же она пребывала на озере вместе с Танькой, которая вновь исполняла роль матери. При этом стоило отметить уже традиционный мискаст. Быть моей матерью Танька не могла просто по умолчанию, а Даринка ей годилась скорее в младшие сёстры или племяшки — разница в возрасте не такая уж глобальная. Но куда деваться. Покрасилась в красный — отдувайся. Не знаю, какая тут связь, скорее всего, её и вовсе нет, но, тем не менее, Танька отдувалась.

— Во всё время нашего с вами знакомства я не устаю поражаться работе вашей мысли, Александр Николаевич. Право слово, мне кажется, вы имеете некие задатки гения.

— Вы мне безбожно льстите. Кстати говоря. Вы упоминали, что я, в результате открытого источника, имею перспективы стать богатым человеком.

— Да-да, конечно, хорошо, что вы вспомнили.

— Право, случайно в голове мелькнуло.

— На месте уже несколько дней работают министерские маги.

— Многого ли удалось достичь?

— Пока не могут покончить с замерами силы источника. По предварительным данным — не меньше полутора тысяч Мережковских.

Я присвистнул, но абсолютно не вывалился из образа, потому что на моём месте, услышав такое, любой бы присвистнул. А иной, может, свистеть бы не стал, но выругался бы в порыве чувств всенепременно. Потому что полторы тысячи Мережковских — это не хухры-мухры.

Тут необходимо сделать отступление и объяснить, что магия — штука измеримая. Количественно (сколько магии содержится в маге единомоментно), качественно (какой силы воздействие способен оказать маг) и ещё по куче разных параметров. У каждого параметра есть своё наименование, но был один такой — князь Мережковский, который пару сотен лет назад вывел формулу для высчитывания некоей условной величины, характеризующей мага или источник магии усреднённым образом. Формула прижилась, а получаемую в результате единицу назвали Мережковским. Ну, есть Омы, Ньютоны, Джоули, в конце-то концов. А у нас — Мережковские. А что?

Один Мережковский — это примерно сила одного вялого бастарда, который толком ничего сделать не может, но зачем-то обладает предрасположенностью. Таких по земле ходит немало. Аристократы ведь тоже люди, любят погрешить, а вот признавать и исправлять свои ошибки — любят гораздо меньше.

Часто подобные граждане становятся донорами в распределителях. Там из них выкачивают столько силы, сколько получается (как правило, это как раз и есть один Мережковский) и заливают в некий условный магический аккумулятор. А потом, допустим, приходит Фёдор Игнатьевич, приносит амулет иллюзионной магии. Кладут этот амулет под аккумулятор, бах — и заряжен амулет. Иди дальше храни его на книжной полке, обманывай Порфириев Петровичей. С вас, пожалуйста, денежка. Да поболе, чем бездарю заплатили, куда как поболе.

Только, конечно, Фёдор Игнатьевич так не палится — он сам амулеты заряжает. Долго, муторно, но скрипит во имя конспирации.

За день-два магия восстанавливается в бездаре полностью. Деньги тоже заканчиваются, наступает похмелье. И бездарь вновь отправляется в распределитель.

Ну, ладно, не все так живут. Наверное. Кто-то, может, вовсе не идентифицирует себя как мага и работает на нормальной работе. Кого-то, может, отец признал — и выделил какой-то доход. Но возможность, тем не менее, есть.

И сетью таких вот распределителей в Белодолске заведует семья небезызвестных Аляльевых, чей отпрыск убедительно начал свою карьеру дон Жуана с обольщения дерева, а ныне на каждой перемене старательно помогает в библиотеке помощнице библиотекаря.

Впрочем, я отвлёкся. Итак, один Мережковский — это минимальная ёмкость одного амулета, либо браслета-накопителя. Пять-шесть Мережковских — это вполне себе среднестатистический маг. Десять — ну, это уникум, очень сильный. Такой системы, разумеется, вполне хватает, чтобы сортировать, отбирать студентов. Например, наша академия, на Пятницкой, считалась до недавних пор такой себе. Брала всех, кроме одномережковских. А вторая, на Побережной, конкурирующая, вечно крутила носом и набирала от трёх, а то и от четырёх Мережковских. Ну, либо по другим критериям. За ваши деньги, как говорится, можете хоть бобра к нам в аудиторию притащить. Обучим в лучшем виде.

В последнее время, к слову сказать, расстановка сил начала меняться. Во-первых, прошлогодняя красная революция Татьяны Соровской подняла котировки нашей академии в среде молодёжи, которая желала видеть своё будущее ярким и дерзким, а слепо идти дорогами пращуров совсем не хотела. Во-вторых, в академии появился я. С новым предметом, который обещает быть чрезвычайно востребованным. Ну и, не проработав месяца, уже стал знаменитостью национального масштаба. Фёдор Игнатьевич уверенно ждал на следующий год такого притока абитуриентов, что подумывал уже сам ужесточать ограничения. Скажем, от трёх Мережковских…

Но это всё скучные взрослые дела. Пусть их, тешатся несчастные люди, которые уже в силу возраста и общего ослабления ума не в состоянии увидеть лаву вместо пола. Все когда-нибудь такими будем, наверное. А я про Мережковских доскажу пока.

Потенциал источников магической энергии измерялся ровно в тех же единицах. Разумеется, тягаться с источником смысла нет никакого. Для сравнения: и рост человека, и высота горы измеряются в одних и тех же единицах, но человек всё же забирается на горы несколько чаще, чем горы на человека. О курганах не будем, грустное.

Ценными считаются источники от ста до пятисот Мережковских. Свыше пятисот — драгоценные. Свыше тысячи до сих пор толком и не находили. Китайцы о чём-то таком заявляли, но ни разу никого не пустили потрогать. Скрытные очень. В результате мнения о китайском источнике разделились на два лагеря. Первый: «Да, есть у них такой источник, лучше не связываться с китайцами» и второй: «Да врут они всё, нет у них никакого источника».

В общем, если у моего источника намеряли полторы тысячи, и это ещё не закончили — это уже не просто национальное значение. Это я уже, считай, в мировую историю вошёл. Дачник, который, копая картошку, наткнулся на золотую жилу, даже близко не такой везунчик, как я.

— А дальше что будет? — спросил я.

— Дальше, Александр Николаевич, есть свои плюсы и свои минусы. Начну, пожалуй, с последних. Учитывая масштаб явления, никто его в вашей собственности не оставит. Источник будет принадлежать государству. Перейдём, впрочем, к плюсам. Вам делать ничего не придётся совершенно.

— Это я люблю, а главное — умею в совершенстве. Продолжайте.

— Знал, что эта часть вам особенно понравится. Все работы произведут столичные специалисты. Источник обуздают, поставят накопители, выстроят… Не знаю, что-нибудь там выстроят, уж что решат. Может, и вовсе секретный объект. Но уж что охраняемая территория будет — это даже не переживайте. Она уже охраняемая.

— Люди, то есть, туда уже не вернутся?

— Какие люди? Ах, крестьяне? Ну, нет, это положительно невозможно. Впрочем, внакладе они не останутся. Крестьяне получат больше, чем потеряли.

— Радует.

— Вы, разумеется, получите ещё больше. Речь и о денежной сумме, называть которую я пока поостерегусь, и о доле в предприятии, которое будет устроено. С ежегодными выплатами дивидендов. Также, полагаю, титул, орден… В общем, можете считать род Соровских одним из главных родов Российской империи.

Ну, прям хоть курсы запускай «Как разбогатеть за 30 дней. Рабочие схемы, реальные юзкейсы». А с другой стороны, при таких-то перспективах, зачем мне курсы запускать?..

— Но не всё столь радужно, Александр Николаевич.

— Ещё минусы?

— Не минусы, а, скажем так, нюансы. Вами заинтересовались и с ещё одного ракурса — вашей профессиональной деятельности. Будьте готовы к тому, что будут появляться люди и задавать вопросы.

— К этому всегда готов.

Я помолчал. Хотелось спросить, когда конкретно дадут деньги, но я понимал, что вопрос этот суетный и неприличный, аристократу о таких вещах тревожиться не подобает. Поэтому я спросил иное, резко изменив направление разговора:

— Дмитриев-то как? Порфирий Петрович.

Серебряков тут же помрачнел, и даже гриб поник у него, купно с опустившимся запястьем.

— Дурно Дмитриев. Запил основательно, со службы вовсе попёрли. Сегодня утром, вообразите, заявился вплоть до того, что босиком. И заявлял, что никому не должно быть дела, в каком виде человек на скверной работе присутствует. Спасибо, мол, что присутствует. Ну, вот, освободили его от необходимости присутствовать.

— А он?

— Дальше пьёт. Господь с ним уже совершенно. Сам себя человек похоронил.

— Не без вашего участия, прямо скажем.

— Иные люди, Александр Николаевич, когда наверху сидят — других губят, а как упадут — себя. Пусть уж лучше себя.

— Ну… В чём-то вы правы. Однако можно же поставить человека на такое место, где он других не погубит, да и сам не убьётся.

— Есть ли у нас с вами время всё это пробовать да испытывать? У меня вот должностей отнюдь не две повозки на примете, да и у вас, полагаю, тоже. Пропьёт все деньги — наймётся дворником.

— Или грабить-воровать пойдёт.

— Или так, да. А всё-таки жаль, что не знатного рода. Вызвал бы его — да и дело с концом. Кажется, Татьяна?

Серебряков встал, я тоже поднялся, увидев бредущую между сосен тень сложных очертаний. Оказалась и вправду Танька с Даринкой на руках. Обе мокрые, замёрзшие, зубами стучат. Я поспешно сунул Татьяне принесённую с собой сумку, протянул махровые полотенца. После чего мы с Серебряковым деликатно отвернулись и вовсе отошли на безопасное расстояние, предоставив дамам переоблачиться в сухое. Обычно-то детей к Хранителям летом носят. Но у нас уж больно ситуация экстренная. До лета наш Wunderkind, чего доброго, Белодолск спалит.

— Отвратительна осень в этих широтах, — поёжился Серебряков. — Зиму, впрочем, тоже не люблю. Не желаете ли махнуть куда-нибудь на юга?

— Отчего же? Давно махнул рукой. Впрочем, теперь, с изменением финансовой ситуации, ваше предложение можно и рассмотреть.

— Рассмотрите-рассмотрите. Есть на нашей планете, к слову говоря, и такие места, где зимой — лето.

В голосе и глазах Серебрякова уже отчётливо читалась тоска по дальним странствиям. Чую, недолго он тут просидит. Сейчас бал закончится — и свинтит Вадим Игоревич далеко и надёжно, нести культуру и просвещение очаровательным туземкам.

— Уже можно! — крикнула Таня, и мы вернулись к костру.

Даринка всё ещё дрожала, Танька обняла её. Костёр загорелся ярче прежнего — поддала рыжая.

— Ну как сходили? — полюбопытствовал я.

— Распрекрасно! — фыркнула Танька, но тут же опомнилась, что с нами её жених, и сменила тон: — Инициация прошла. Удивительно там. Озеро такое красивое… А Хранительницы я поначалу испугалась. Прямо как призрак с картинки.

Это Танька потому плетёт, что, по легенде, она всё это дело в осознанном возрасте впервые увидела. Не говорить же при Серебрякове: «Да всё как в прошлый раз, когда сначала я тебя на спине тащила, а потом ты меня. Ну, помнишь, в ту ночь я ещё к тебе приставать у камина пыталась, а потом уснула неприставшей».

Серебряков, кстати говоря, с нами увязался вообще случайно. Зашёл в гости и попал аккурат на обсуждение проблемы Дарины. Проникся нашим путём решения, но заключил, что, с его точки зрения, было бы опрометчиво позволять невесте компрометировать себя ночью в компании мужчины, пусть и родственника. Другой разговор, если мужчин будет двое, один из которых — он сам. Тогда, в случае чего, любого брехуна сможет без разговоров отоварить перчаткой по лицу, не утруждаясь мучительными расследованиями. На том и порешили.

Тому, что Серебряков сам открыто назвал рыжую невестой, никто как будто не удивился, да и вообще этого никак не отметили. Мол, Таньку хоть горшком обзови, только под кровать на ночь не ставь.

— Значит, будет в нашем царстве-государстве ещё один сильный стихийный маг? — весело спросил Серебряков, пытаясь неумело заигрывать с Даринкой.

Та его проигнорировала, как дети умеют игнорировать неуклюжих взрослых, пытающихся с ними подружиться, сами не зная, для чего. А вот Танька ответила:

— Не будет. Дариночка у нас — боевой энергетический маг. Вот как.

Глава 30. Даринкина судьба

Новость о даринкиной инициации огорошила всех. В первую очередь тех, кто наблюдал её успехи с магией огня. Но тут всё объяснилось просто: как я уже говорил, огонь из всех стихий — самая простая штука. И, коль скоро уж малолетний маг чувствует в себе некие силы, с огнём ему подружиться проще всего. Но это ровным счётом ничего не говорит о природе дара. Может вовсе анималист получиться или метаморф.

Зачем единорог вдохнул в девочку потенциал боевого энергетического мага — это, наверное, мог бы объяснить лишь единорог, но он воздержался от комментариев. Пришлось как-то выкручиваться нам. Вернее, мне. Родители Даринки таки добрались на следующий день до дома Соровских. Пришли не с претензиями, а исключительно проведать дочь и разобраться окончательно в ситуации.

— Так это что же… — Мама Даринки в ужасе поднесла ко рту ладони. — Это Дариночку заберут у нас?

— Да не можно же так… — пробормотал Кузьма, отец. — Какой…

— Никто её у вас сейчас забирать не будет, — с мягкой улыбкой объяснял я. — Штука вот какая. Боевые энергетики в обязательном порядке приносят присягу, становятся военнообязанными.

— Да какой же из Дариночки воин!

— Эк ведь — да! Какой?

— Сейчас — разумеется, никакой. Лет до двенадцати-тринадцати вы от неё и вовсе никакой магии не увидите, а потом может уже начаться всякое. В шестнадцать — двери академии для неё открыты. Семь лет обучения. В двадцать три года, уже взрослой девушкой, Дарина поступит на государственную службу. Отмарширует срочную, потом — по желанию, по обстоятельствам. Уволится в запас и займётся гражданскими делами, без магии, ну, либо продолжит по военной части. Да не переживайте вы! Даже на службе она будет в тепле и сытости, в офицерском чине.

— Так ведь воевать же придётся!

— Да упаси вас Господь, с кем нам воевать? Российская империя уже лет сто как не ведёт никаких войн.

— А зачем же тогда армия?

— Для красоты, разумеется. И ещё — на всякий случай. Случаи, знаете ли, бывают всякие.

— А если с Дариночкой такой всякий случай случится?!

— А если на неё лошадь наедет?

— Что же вы такое говорите!

— Говорю, что случайности могут быть всегда и везде. От всех бед не спрячешься, как ни старайся. Ну и, прошу заметить, что к моменту начала службы Дарина будет не вот этой милой малышкой, а девушкой двадцати трёх лет, хорошо обученным боевым магом. Это не ей, это её бояться надо будет.

Разговор происходил в гостиной Фёдора Игнатьевича. Сам он заблаговременно свинтил на службу, а я как раз устроил себе выходной-отсыпной. Врать я родителям Даринки не врал, но правду старательно прихорашивал и облагораживал. И подрезал ей ветки, для понятности. Потому что у Дарины будет ещё и возможность забить на боевую магию и начать вместо этого изучать любую другую дисциплину. Если уж совсем ей будет претить военная карьера.

Дарина сидела тут же, с интересом слушая, в первую очередь, меня. Родители излучали панику, я — спокойную уверенность.

— Да кто ж её замуж-то возьмёт? — уже зачем-то едва не плакала женщина.

— Да мало ли женихов хороших…

— Коли она — такая…

— Какая — «такая»?

— Одарённая, а бесприданница, без роду, без племени!

— Послушайте, вы переживаете из-за какой-то ерунды, которой ещё даже и на горизонте не маячит. Бесприданница! Ну и что же с того? Замуж как надо выходить, Дарина, скажи?

— По любви!

— Известное дело, по любви. Вы что же хотите, чтобы вашу кровиночку обожаемую забрал какой-то хмырь, который её не любит, но на приданное позарился?

— Но… Но как же…

— Вижу, что вас беспокоит устроенность жизни дочери. И это вполне понятно. Но поймите же, что, будучи боевым энергетическим магом, она совершенно не будет нуждаться, и муж, в качестве единственной опоры в жизни, ей будет не нужен. Напротив, ещё, может, и сама кому опорой послужит. Я понимаю, что для вас это звучит дико, что у вас патриархальное мышление. Но жизнь меняется, и ваша дочь обрела совершенно новые возможности, которые превращают её из придатка мужчины в самостоятельную личность. Веяния новой жизни ощущаются уже сейчас, а к совершеннолетию Дарины, я вас уверяю, всё и вовсе перевернётся в этом плане с ног на голову. Так что уж будьте покойны: такая красавица в девках не засидится. Встретятся, влюбятся, повенчаются и детей нарожают. И всё это — не спрашивая друг у друга родословной и не проверяя банковский счёт.

Людям, которые только что лишились дома, тяжело втемяшить, что мир — это не злобная ловушка, ломающая хребты зазевавшимся простачкам, что он может быть вполне себе комфортной средой. Но мои слова, пусть с трудом, но достигали цели. Женщина глубоко вздохнула, унимая непролившиеся слёзы.

— А сейчас она как будет?

Тут я неосторожно вздохнул. Потому что вопрос этот действительно напрашивался и в воздухе витал. Ребёнку нужно было получать базовое образование. Одной магией сыт не будешь. Элементарно чтобы книжку по магии прочитать — это читать уметь нужно. Ну и плюс, социализация, горизонтальные связи, такое вот это вот всё.

Образование в текущих реалиях обязательным не было. Ну, вот как-то так. Не хочешь, чтобы твой ребёнок учился — не учи, делов-то. Хозяин — барин, жираф большой, ему видней. Однако у аристократов образование считалось за конкурентное преимущество, поэтому все своих детей усиленно учили — чему-нибудь и как-нибудь. Лицеи, гимназии, танцы, музыка, рисование, стихосложение… Танька, вон, в числе прочих своих талантов, недурно бренчала на пианино и имела основательное понимание мирового литературного процесса. Что в конечном итоге и привело её в «паутину», где она выловила меня.

Рабочие в городах старались отдавать детей в школы. В деревнях тоже имелись церковно-приходские школы. В даринкиной родной была такая. И, не сгори постоялый двор, могла бы девчонка уже в эту школу ходить со следующего года.

В общем, тут было сложно, а я не выспался и кофе ещё не пил. Прибыли-то родители ни свет ни заря, в десять утра. Им хорошо, они ночью в лесах не партизанили.

— Сейчас она пока так, — сказал я, но, осознав туманность сентенции, немного развил мысль: — Пусть Дарина пока здесь, у нас останется. Я кое-какие вопросы порешаю и нарисую вам варианты.

— Как же так… Это же неудобно.

— Неудобно спать на потолке, — зевнул я. — Одеяло падает. Дарин, тебе у нас нравится?

— Да! — подскочила девчонка в кресле. — Очень нравится! И ты мороженое обещал.

— Обещал — нарисую.

— Дядя Саша!!!

— Что? Моё слово — кремень. Ладно-ладно, не шуми, будет тебе мороженое. Да, пусть пока здесь. Не думаю, что в бараке условия лучше. Вы сами-то там как?

— Спаси Христос! — широко перекрестился Кузьма. — С щелей не дует, клопов нет.

— Звучит многообещающе. В общем, вашим вопросом занимаются.

Тут женщина таки расплакалась. Когда самый приступ миновал и удалось выяснить причину слёз, оказалось, что в барак уже приходил некто официальный, с бумагами. Говорилось о компенсации, предлагались варианты. В числе прочих — переезд в то или иное село или же в город. В городах семейным — квартира от государства, а одиноким — комната в общежитии. Работой также обеспечат, бездельники не нужны.

Крестьяне думали, обсуждали и большинство таки решили перебираться в Белодолск. Но вот нюанс: даринкиной семьи в списке не было.

— Ну, посмотреть здраво — всё логично, — сказал злой и невыспавшийся Серебряков, когда я его поднял ни свет ни заря в три часа дня. — То, что девочка сожгла дом, к источнику никакого отношения не имеет.

— Есть основания полагать, что это источник на неё повлиял, — сказал я.

— Какие конкретно?

Какие-какие… Диль сказала. Фамильярка моя, четырёхранговая, о которой никому знать не полагается.

— Сердце чует.

— Сердце… Сердце к документу не приколешь, увы. А в таких случаях очень тщательно проверяют, потому что под шумок люди имеют обыкновение влезать в очередь на получение благ, даже не будучи никак причастными.

— Плохо дело, Вадим Игоревич!

— Так давайте кофий пить, Александр Николаевич! И наши с вами дела существенно улучшатся. А когда наши дела улучшатся — неужели мы не сумеем улучшить и ещё чьи-нибудь дела? Кофий — всему голова.

— С пряниками?

— Разумеется, с пряниками.

— Дарина, выходи, нам дадут кофий с пряниками.

— А мороженое? — спросила Дарина, выйдя из-за колонны, за которой до сих пор пряталась от Серебрякова, с которым мы разговаривали на крыльце.

— Мороженое потом. Сначала кофий.

— Эм… М-дам-с, — сообщил Серебряков, хлопая глазами на девочку. — В общем-то, я могу приказать подать и мороженого, наверное…

— Весьма обяжете!

Даринку я дома оставить не мог. Все были на службе, а дома имелись только Дармидонт, кухарка, да какая-то безликая служанка. Гувернантка, горничная — вечно их путаю. Вроде как горничная. Потому что гувернантка как раз наоборот должна за детьми ходить. Поскольку до недавних пор самому старшему дитю в доме Соровских было девятнадцать лет, вряд ли гувернантка.

В общем, не стал я рисковать, оставляя дома неприсмотренное дитё, и взял Даринку с собой.

Впервые вошёл в дом Серебряковых. Оценил: дорого-богато. Картины на стенах, зеркала в золотых рамах, какие-то вазы с претензиями, свежие цветы то тут, то сям. Уселись за стол. Сервировали всё молниеносно, Даринке предоставили розеточку с мороженым, нам с Серебряковым — кофий и пряники. Спустя полчашки мы нашли в себе силы вернуться к конструктивному диалогу.

— Отстройте вы им этот постоялый двор обратно, — махнул я рукой.

Серебряков закашлялся.

— Я?!

— Ну а кто? Вы имеете возможность сделать доброе дело. Не одной семье даже, а вовсе. Станция-то нужна — лошадей поменять, экипаж починить, заночевать, перекусить. Особенно если на месте прежней деревни теперь будет некий популярный объект. Полагаю, ещё и прибыль получите с сего.

Слово «прибыль» включило некий доселе спавший участок головного мозга Вадима Игоревича. Он хмыкнул, задумался, отпил ещё кофе. Потом заявил:

— Вы, боюсь, кое-чего не учитываете.

— Возможно и такое, ну так просветите же меня.

— Охотно-с. Станция сия была не собственностью отца Дарины, не помню его…

— Кузьма.

— Да, так вот, станция Кузьме не принадлежала. Это государственное учреждение, в котором он исполнял обязанности смотрителя, получая за то жалованье. Жил там с семьёй, хозяйство вели, разумеется…

— То есть, вы хотите сказать, что сейчас они ещё и должны остались?

— И немало-с. Полагаю, уже примерно неделю назад должны были пожаловать судебные приставы, не знаю, почему с этим затянули. Должно быть, всех слишком взбудоражил факт открытия столь мощного источника. Но надеяться на забывчивость чиновников не стоит. Иными словами, отстроить станцию вот так запросто — не в моих силах. Там и земля государственная, и вовсе так не делается.

— И всё же в ваших словах, Вадим Игоревич, мне чудится некое невысказанное «но», несущее надежду для этой семьи.

— Но! — поднял палец Вадим Игоревич. — Что я могу сделать — так это поручить дело моему юристу. Юрист у нас, знаете ли, хороший, дело знает изрядно. И это, полагаю, наилучший способ действовать в нынешней ситуации. В конечном итоге дело наверняка сведётся к штрафу, это я, так и быть, улажу, ну а там, дальше — посмотрим.

— Дальше можно посмотреть уже сейчас. Людям надо где-то жить, на кусок хлеба зарабатывать.

— Александр Николаевич, вы требуете слишком, чрезмерно многого от человека, выпившего всего лишь одну разнесчастную чашечку кофию… Аглая! Ещё кофию!

— И мороженого! — пискнула перепачканная Даринка.

— И мороженого, да, — согласился Серебряков. — Также пряники настоятельно рекомендую. Не хотите перебивать аппетит сейчас — так вам с собой завернут.

— Соглашайся, Даринка. Таких пряников ни за какие деньги не достанешь!

***

Если уж меня с утра пораньше раскачали на добрые дела, то я не остановлюсь, пока не выдохнусь. Заряженный ядрёным серебряковским кофием с пряниками, я развёл Вадима Игоревича на личный экипаж и отправился в родную академию. Добравшись, выпрыгнул сам, помог спуститься Даринке и, поблагодарив кучера, вошёл внутрь.

— Дочка ваша? — благожелательно улыбнулся на турникете Борис Карлович.

— Уж и не знаю… Вообще, дядей Сашей зовёт, так что племянница, наверное. Дарина, познакомься, это — Борис Карлович.

— Здравствуйте, Борис Карлович, я — Дарина!

— Ух, как хорошо говорит! А у меня внучка картавит — страшное дело.

Поднялись мы сразу к Фёдору Игнатьевичу. Пропустили меня без разговоров, только Дарина удостоилась озадаченного взгляда.

— Александр Николаевич, вам своих проблем мало? — вздохнул Фёдор Игнатьевич, выслушав мои соображения.

— Да были бы проблемы. На меня тут в последнее время только всё хорошее валится.

— Мне бы ваш оптимизм… Ну так, а чего вы от меня-то хотите?

— Ну как же… Вы — цельный ректор высшего учебного заведения. Имеете некое отношение ко всей этой структуре. Неужто нельзя одну малю-у-у-усенькую девочку пристроить в гимназию?

— В Мариинскую?

— А есть такая?

— Только такая и есть.

— Не сочтите за праздное любопытство, но… почему так называется?

— Кгхм! — Фёдор Игнатьевич покосился на Даринку. — Что же вы такое спрашиваете. В честь императрицы Марии Александровны, разумеется. Чьими старания эти учреждения…

— Так, простите, она бессменному нашему императору — кем приходилась?

— Супругой, разумеется! Одной из. Он периодически имеет обыкновение вступать в брак.

— Н-да. Интересно. В кратком курсе её не было. Прошу прощения за приступ любопытства. Ну так как насчёт моей просьбы?

Вздохнув, Фёдор Игнатьевич перегнулся через стол и посмотрел на сидящую на стуле Дарину.

— Дитя, ты читать умеешь?

— Я знаю букву «А»! — похвасталась Дарина.

— Ясно, благодарю-с. — Фёдор Игнатьевич сел обратно и посмотрел на меня. — Если вы хотите всенепременно устроить ребёнка в столь серьёзное учреждение, то — сами видите. У неё ни манер, ни простейших знаний. В такие гимназии дети уже со знанием французского приходят. Я бы рекомендовал простую школу для детей рабочих.

— Ну, нет, не согласен, не нравится. У ребёнка жизнь только в сказку превратилась, а мы всё испортим. Что же мы после этого за взрослые такие?

— Если смотреть на ситуацию с романтической точки… Ну, значит, я бы посоветовал обождать год и употребить это время на подготовку. Нанять репетиторов, заняться воспитанием… Но это ведь положительно невозможно, средств таких у семьи нет…

— Средства — дело наживное. Вы, пожалуйста, раздобудьте список минимальных требований для поступления. Мы на это всё дело посмотрим — и решим, как дальше действовать.

— Воля ваша, — сказал Фёдор Игнатьевич с такой кислой миной, что мне захотелось напиться. — Выясню, предоставлю до конца недели. А сейчас, если вас не затруднит…

— Да-да. Идём, Дарина, нас тут любят не так сильно, как у Вадима Игоревича, но всё же хоть как-то любят.

Больше у меня ни идей, ни дел не было, поэтому мы решили отправиться домой. На первом этаже встретились с закончившей обучение Татьяной, которая решила составить нам компанию. Выловили извозчика, поехали.

Дорогой Танька выслушала доклад обо всех наших приключениях и приняла посильное участие.

— Читать я могу её выучить.

— Действительно? — оживился я.

— Ну разумеется, я же читать умею! — Танька аж фыркнула от возмущения. — И французскому, и музицировать даже. Надо только папу заставить пианино купить.

— Да, небось, бесплатно за самовывоз отдадут.

— Ах, Сашка, опять ты со своими глупостями… И танцевать научу, и этикету.

— Угу. Как меня учила? «На книжку, читай!»

— Ты, Саша, это совершенно другое дело! Ты — взрослый.

— Старый даже.

— Фр! Иными словами, не нужно нанимать репетиторов, я со всем управлюсь сама.

Я и забыл, что с появлением фамильяра Татьяна превратилась в читера и на недостаток свободного времени не жаловалась.

— Добрейшей ты души человечище, Татьяна Фёдоровна!

Татьяна зарделась от этой немудрёной похвалы и хотела красиво, по-аристократически ответить, но тут снаружи что-то стукнуло, экипаж резко остановился и послышался вопль:

— Ой-ёй, уби-и-или!

— Да он же сам под копыта свалился, сам! — орал наш извозчик. — И не наступили на него почти что совсем даже!

— Ох… — пробормотала Танька, стремительно бледнея. — Мы кого-то сбили…

Глава 31. Во все тяжкие

Картина была предельно ясной и понятной. Посередине между передними и задними лошадиными копытами лежало условно безжизненное тело, закутанное в грязный плащ. Списать всю грязь на падение было невозможно, плащ буквально пропитался самой разнообразной скверной, далеко не вся — уличного происхождения.

Вокруг собрались зеваки, свидетели происшествия. Оживлённо спрашивали друг у друга, что, собственно, случилось.

В ситуации разбиралась только одна немолодая женщина с корзинкой, содержимое которой было прикрыто куском мешковины. Она продолжала голосить так тщательно, будто всю ночь разучивала арию перед генеральной репетицией:

— Ой-ёй-ёшеньки, да что же это такое деется, да среди белого-то денёчка, живого человека уби-и-и-или-и-и-и!

Нашёлся и противодействующий ей голос. Мужской, жёсткий, с хрипотцой, он резко вклинился в разливистый реквием суровым речитативом:

— Да пьяный он. Шатался, тротуара не видел. Ещё и честную лошадь напугал, паскуда, нет чтоб тихо-мирно о бордюр голову раздолбать.

Женщина в ответ заголосила ещё громче. Мне очень хотелось затолкать их обоих в звукозаписывающую студию и сделать хитовый трек в духе Бейонси и Джея Зи, но я не обладал такими техническими возможностями, посему поступил иначе. Подошёл к падшему в неравной борьбе с зелёным змием и лошадью, наклонился и подумал.

Лошадь извозчик остановил виртуозно, однако как поступить дальше — это уже была загадка. Проехать вперёд — значит, прокатить по несчастному коляску. Сдать назад… Я не был уверен, что лошадь, тем паче запряжённая, так работает, да и наступить может передними копытами. Вытащить сбитого? А ну как у него позвоночник сломан, и мы только навредим?

— Он умер? — пищала у меня за правым плечом Танька. — Хоть бы не умер…

Тут тело пошевелилось и застонало. Подняло голову, осмотрелось, пытаясь понять своё место в мире.

— Ба! — воскликнул я. — Да это же Порфирий Петрович, бывший следователь.

— А-а-а-а! — разочарованно выдохнула толпа и начала расходиться.

С чем было связано их разочарование, я так и не понял. Не то с тем, что бывший следователь попал под лошадь, не то с тем, что легко отделался. Судя по тому, что он уже пытался встать, позвоночник пережил падение благополучно.

— Ах ты, скоти-и-ина! — сменила пластинку женщина с корзинкой. — Средь бела дня, напи-и-ился! Какой пример детям подаёт!

Даринка стояла тут же и с интересом впитывала пример.

— У-у-у, паскуда! — принялся вымещать накопившийся стресс извозчик. — Я знатных господ везу, а он, дрянь, под копыта метит!

Дмитриев совершенно не отдавал себе отчёта в происходящем. На мир он смотрел сквозь пелену столь густую и плотную, что вполне мог бы вообразить себя астронавтом, исследующим неизвестный мир и даже, возможно, вступивший в контакт с инопланетной формой жизни.

— Контр-р-рибуция! — воскликнул он почему-то. И ещё добавил: — Пора…

После чего пошёл головой на таран мостовой.

Движение это было черезчур стремительным и неожиданным, я ничего не успел предпринять. Порфирий Петрович долбанулся темечком в камни, взбрыкнул ногами, как будто пытаясь войти в стойку на голове. При этом пнул лошадь. Та, взоржав, рванулась вперёд, своим движением окончательно расшатав устои перебравшего господина.

Господин Дмитриев тяжело рухнул набок и захрапел. Извозчик, матерясь, бросился догонять кобылу. Даринка заливисто смеялась, полагая произошедшее чем-то вроде бесплатного цирка. День у неё вообще задался. Мороженым накормили, по городу повозили, представление показали.

— Диль, — тихонько позвал я. — Надо работать…

***

— Я, Саша, очень ценю твою доброту, твоё человеколюбие, но у всего должны быть границы! Ты же используешь в качестве инструмента своих добрых дел наш дом!

— Именно с этим, Танюша, изобилие моей доброты и связано. Будь это мой дом — как знать, как знать… А так, не своё — не жалко.

— Да был бы ещё хороший человек, а то этот…

— Ну, нехороший он человек, что ж теперь, удавить его?

— А что с ним прикажешь делать? Комнату выделить, кормить-поить, да выслушивать, как он на нас же напраслину возводит?!

— Пусть проспится для начала. Там видно будет.

— Папа будет в ярости, когда увидит это на нашем диване…

— Всецело его понимаю.

Дмитриев, однако, оклемался до прихода Фёдора Игнатьевича. Уже через пару часов он открыл глаза и, как подброшенный, сел на диване, бешено озираясь. Быстро нашёл взглядом меня. Я особо и не прятался от его взгляда. Сидел напротив дивана, читая книжку. Совершенно законную, между прочим, книжку по целительной магии, в нашей библиотеке затесалась. Слова понимал не все, но успешно расширял общее понимание предмета.

— Ты! — прорычал Порфирий, глядя на меня краснющими глазами. — Ты-ы-ы!

— Я, симпатичнейший Порфирий Петрович, я. — Я захлопнул книгу и сложил на ней руки. — Судьба, видите ли, изволит сводить нас снова и снова, как будто между нами остались какие-то несказанные слова или несделанные дела. А я в судьбу до известной степени верю, и мне интересно разгадывать загаданные ею загадки. Одной из которых вы, согласно моему мнению, являетесь.

— Пошёл вон! Убирайся отсюда! Вон!

— Позвольте, «отсюда» — это откуда? Из моего дома?

Дмитриев ещё раз огляделся. Понимания ситуации прибавилось, но не критически.

— А-а-а, похитить меня решили?!

— Вы, Порфирий Петрович, изволили упасть под лошадь, после чего пытались разбить себе голову об мостовую. Либо же в ваши намерения входило исследование недр земли. Мы не очень поняли, чего именно вы пытались добиться, но совершенно уверены, что потерпели неудачу, после чего заснули. Вот, прошу вас, отведайте.

— Дрянь! — рявкнул Дмитриев, но стакан воды у меня из руки выхватил и осушил в два глотка.

— Теперь перейдём к делу, — улыбнулся я. — Вижу, что вы ещё не совсем трезвы, но уж если проснулись, откладывать дольше смысла нет. Ответьте, пожалуйста, на вопрос: чего вы хотите добиться своим поведением?

— Да чтоб вашу шайку к ногтю прижать! Всех вас! Ты, Аляльев, Серебряков этот — пр-р-редатель!

— То есть, ваши возлияния и попытки свести счёты с жизнью каким-то образом приближают вас к достижению поставленной цели?

Дмитриев икнул. Я покачал головой.

— Хорошо. Вот что я вам скажу. Репутацию свою вы уже не то что на ноль — на минус-единицу помножили. И это после увольнения недели не прошло. Сохранив такие достойные восхищения темпы, вы уже через месяц покинете мир живых не тем, так иным способом. Ничего сверх того вы своим поведением добиться не сумеете, ни к какому ногтю никого не прижмёте, даже вошь, которая если ещё не оскверняет своим присутствием вашего тела, то в самом скором времени начнёт. Со своей стороны я бы и рад был сдать вам с потрохами и себя, и всю нашу шайку, включая Аляльева и Серебрякова, но сдавать, к великому сожалению, нечего. Аляльев загулял где-то по своей инициативе, никак со мной не согласуясь. Серебряков попал под власть источника, который, правда, открылся на моей земле, но это уже не тайна, это во всех газетах. Так что уж чего не могу — того, простите, не могу. Предлагаю вам одно лишь посильное участие в вашей дальнейшей судьбе. Ступайте домой, проспитесь. А придя в себя, задумайтесь, перевешивает ли страх перед маячащей впереди бездной ничем не оправданную ненависть ко мне. И если перевешивает — найдите способ почиститься, привести себя в порядок и приходите. Поговорим.

— Благодетель! — усмехнулся перегаром Порфирий Петрович. — На воре-то шапка горит! Совесть замучила? Чуешь свою вину, значит?

— Я, Порфирий Петрович, бессилен объяснить человеку, который отродясь ни одного доброго поступка не совершил, что мотивацией для оных может служить не только чувство вины. Не стану и пытаться. Я сказал, что хотел сказать, а уж что услышать — это решайте вы сами. Не смею задерживать, всего вам хорошего.

Не без пафосных выкриков Порфирий Петрович удалился. Едва закрыв за ним дверь, я услышал шелестение тапок. Татьяна спустилась по лестнице и подошла ко мне.

— Саша, ну вот, зачем?

— Не люблю, когда рядом со мной люди гибнут, Татьяна Фёдоровна. Хочу, чтобы хотя бы в моём окружении у всех всё было хорошо. Это самое малое, что я могу сделать. В том возрасте, когда приходит понимание, что менять мир — дело неблагодарное, и что при любом общественном устройстве кому-то придётся отдуваться за благополучие других, создать вокруг себя зону, свободную от страданий — вполне себе жизненная стратегия, за неимением других. И ведь если бы каждый человек рассуждал так же, может, и мир бы постепенно изменился, как знать…

Я ожидал продолжения диспута, но Танька, как она это любила, попёрла против ожиданий. Хлюпнула носом и порывисто обняла, прижалась щекой и ухом к моей широкой любящей груди.

— Сашка, ты такой хороший… Можно я тебя поцелую?

— В губы нельзя.

— А в щёку?

— В щёку можно.

— Но я бы хотела отважиться на жест, говорящий о более сильном и глубоком чувстве, нежели беззаботный поцелуй в щёку!

— Ну, давай тогда в ответ я поцелю в щёку тебя, а ты это стерпишь. После чего мы соприкоснёмся лбами и носами, посмотрим в глаза друг другу, рассмеёмся и разъединимся.

— Давай.

Мы исполнили запланированное в точности, и, кажется, Танька осталась удовлетворена.

— Я совсем забыла про день твоего рождения, — покаялась она.

— Да и Господь с ним. Я сам уже не вполне уверен, когда он у меня…

— Просто сначала фамильяр появился, потом вся эта шумиха, Даринка… На прошлой неделе по документам был.

— Ах, вот оно что…

— В общем… В общем, вот.

Она сунула руку в карман халата и достала массивный серебряный браслет.

— Это…

— Это браслет-накопитель. Ёмкость — три Мережковских.

— Тань, даже если бы это был просто браслет, зачем такие расходы?! Он же стоит, как… Я не знаю…

— Потому что ты его заслужил!

— Ты что, в рабство продалась?

— Ещё чего!

— Дармидонта на органы продала? Кстати, где он…

— Да Саша, перестань!

— Тань, я очень ценю знак внимания, не пойми меня неправильно, и из твоих рук я принял бы хоть женское ожерелье и носил бы его с гордостью, как знак отличия, но я также некоторым образом посвящён в финансовые дела вашей семьи, и то, что я вижу…

Танька надулась и издала громкий и страшный «фр!»

— Вот всё тебе надо выяснить, да?!

— Только самое главное и нюансы.

— Ну, это Стёпа помог…

— Стёпа? Аляльев, что ли?

Щёки Таньки порозовели, она опустила взгляд.

— Да. Я сказала, что хочу подарить тебе браслет-накопитель. А он ведь… В распределителях же ими торгуют. Ну и всякое есть, не для витрины. Так что…

— Денег он с тебя, я так понимаю, не взял совсем?

— Ну-у…

— Татьяна Фёдоровна… — Я положил руку на плечи рыжей и притянул её к себе. — Чего ж ты так резко во все тяжкие-то сорвалась? Была же тихая книжная домашняя девочка, и вдруг…

— А что тут такого? — буркнула она. — Стёпа, между прочим, тебе тоже благодарен за твою помощь, так что это, можно сказать, от нас обоих.

Я повернул браслет и на внутренней части на одном из звеньев увидел гравировку: «Для А.С. от Т.С.»

— Ой, да ну тебя совсем! — воскликнула Танька и вихрем улетела прочь, вверх по лестнице, а там ещё и дверью хлопнула.

Я надел браслет, встряхнул кистью. Как по мне делали, ни убавить, ни прибавить. И даже не ощущается совсем. Заряжен, наверное, полностью. Пока-то мне не особо актуально, однако со временем очень даже пригодится. Три Мережковских! Это всем накопителям накопитель. С таким заряженным браслетом даже самый слабый боевой маг может встать против самого сильного и иметь некоторые шансы. Пусть не очень большие, но всё-таки шансы.

— Диль! — позвал я.

— Здесь! — возникла рядом фамильярка.

— Из мелодий будильника исключи, пожалуйста, все песни про любовь. Сделай там настройку на что-нибудь более… Ну, ты поняла.

— Да, хозяин. Что-то ещё?

— Что-то ещё… А, да, вспомнил. Давай-ка с тобой позанимаемся твоим подарком.

Я имел в виду книгу по магии Ананке, которую Диль сначала мне подарила, а потом вызубрила наизусть и уничтожила от греха подальше. Она меня поняла мгновенно.

— Где? — спросила деловито.

— Наверху сейчас царство Татьян, находящихся в растерзанных и неясных чувствах, — задумался я. — Внизу как-то неудобно, тут ходят все, Фёдор Игнатьевич скоро нарисуется.

— Можно в сарай пойти.

— Ну, если Танька из окна увидит, как мы с тобой в сарай идём, будет совсем весело.

— А я мышкой проскользну. Или невидимкой.

— Ладно, — вздохнул я. — Идём в сарай.

***

Первое занятие у нас было исключительно ознакомительным. Диль пояснила мне, что это за зверь такой вообще — магия Ананке. Было актуально, поскольку никакой информации раньше мне по этой теме не давали. Всё, что я знал: маг Ананке может влиять на судьбу. Как влиять, кому, куда, почему? На эти вопросы ответов не было. Но теперь ими обладала в полном объёме Диль.

— Если совсем просто, хозяин, — шептала она мне, пока я пытался удобно усесться на дровах, — то магия Ананке заключается в том, чтобы написать, что должно случиться. Оно как будто бы просто: написал, сжёг, исполнилось. Но сложность заключается в трёх вещах. Первое — бумага. Не любая подходит, нужно самому изготовить, рецепт я знаю. Второе — подробности. Можно, например, написать: «Я получил миллион рублей золотом». И жди до ста лет. В сто лет скажут тебе, что за свою жизнь ты как раз миллион и заработал — и помрёшь. И всё. А то может быть и ещё чего похуже! Помрёшь на следующий же день после того, как написал, а в гроб тебе миллион золотом положат!

— Зачем?

— Как — зачем?

— Зачем мне в гроб миллион золотом положат?

— А это совершенно никакого значения не имеет. Написал — судьбу изменил, а уж как… Она там как-то изогнётся, таким образом, чтобы не сильно всё в целом портить. Уж как удобней будет. Не хочешь, чтобы так — изволь прописывать подробно, обстоятельно.

— А третья сложность?

— Третья — сила. Смотря по тому, каково твоё желание, оно может от тебя сил потребовать… Много. И все эти силы придётся отдать, когда бумагу сжигаешь. Если нет столько сил — тогда и помереть можно.

— Слушай, Диль… Такой вопрос: а можно как-нибудь, чтобы не помирать?

— Можно, — разрешила Диль. — Только это надо тщательно каждое колдовство готовить и измерять. Прибор для измерений можно у тех магов украсть, которые сейчас на твоём источнике сидят.

— Ну чего сразу «украсть»? Купить нельзя?

— Мне такое в голову не приходило… Должно быть, можно. Только недёшево стоить будет. Однако прибор нужный. Когда книга писалась, таких ещё не придумали, так что там другие способы описаны, не такие точные, основанные на сопоставлении с имеющимися примерами, с поправкой на индивидуальные обстоятельства.

— Ну, например, «хочу, чтобы мне на руку упал кленовый лист» явно заберёт меньше Мережковских, чем «хочу ходить по воде, как по суше»?

— Не уверена… Если, например, зимой, то совсем наоборот.

— Хм. Не поспоришь… Магия, похоже, сильная, однако чрезвычайно опасная.

— Не просто так её запретили.

— Но мы всё равно будем пробовать. Интересно же.

— Как скажешь, хозяин. Я узнаю цены на измерительные приборы.

— Ну и насчёт бумаги — тоже поузнавай.

— Да!

— И если вдруг чего…

— Я тебя не знаю.

— Умница. Приступай к выполнению.

Диль исчезла исключительно вовремя. Дверь сарая распахнулась внезапно и резко, явив моему взору Татьяну Фёдоровну в запахнутом пальто.

— Саша, ты что тут делаешь?!

— Как что? Предаюсь… Эм… печальным размышлениям.

— Каким? — захлопала Танька глазами. — Почему печальным?

— Ну, ты мне подарок вручила, а я тебя не отблагодарил, даже напротив, расстроил своими словами неуместными. Вот, не знаю теперь, как бы подойти к тебе, извиниться, вину свою тяжкую загладить.

— Да брось ты ерунду нести! А то я тебя первый день знаю. И вообще, кто слушает, что говорят мужчины? Женское сердце и так всё знает. А говорят мужчины извечно одни лишь только глупости…

— …«будь они хоть простые люди, хоть могущественные драконы».

— Вот именно!

— «Возлюбленная дракона и парад невест»?

— Эпилог, второй абзац!

— Не третий?

— Нет, Саша, второй.

— Первым абзацем короткая реплика, это тоже считается.

— Фр на тебя! Да! Я же почему тебя разыскала? Там со Старцевым беда приключилась, папа рассказывает. Идём скорее, тебя это немножко касается.

Глава 32. Приключения господина Старцева

Когда работаешь одновременно над несколькими проектами, некоторые из них имеют свойство выходить из-под контроля. Особенно часто это происходит, когда ты не работаешь над несколькими проектами, вместо того, чтобы работать.

Я никогда не был мультизадачным. Увлекаясь каким-то одним делом, совершенно выпускаю из поля зрения все остальные. И тут нельзя погрешить на занятость и нехватку времени. Будем откровенны: занимаюсь я в первую очередь тем, что точно знаю, как решить, плюс, мне это самому интересно. Ну или тем, что падает под копыта везущей меня лошади — будь то метафора или буквальное происшествие.

Семён Дмитриевич Старцев, декан факультета стихийной магии, в юности пострадавший в дуэли с ментальным магом, не падал под копыта, не был мне особо интересен в силу того, что был мужчиной, да и как ему помочь, я представлял весьма приблизительно. Старцев ждал, в его понимании, долго. Всё это время он постигал информацию, идущую к нему из газет, из разговоров коллег, носящуюся в воздухе. Как-то эту информацию обрабатывал и делал загадочные выводы. Которые однажды, на фоне моего тотального бездействия, подтолкнули его к действиям.

Действия эти можно было бы назвать странными и нелогичными. Так они, во всяком случае, выглядели для людей, слабо посвящённых во все тонкости и перипетии последних месяцев. Таковыми они выглядели и для секретарши Фёдора Игнатьевича, которая ни в чём не была виновата, никого не трогала, верой и правдой выполняла все возложенные на неё обязательства, когда перед нею внезапно, без объявления войны, образовался обнажённый до пояса и дальше Семён Дмитриевич Старцев.

Дама была очень хорошо воспитана, поэтому она не стала кричать и падать в обморок. Она лишь долгим мучительным взглядом посмотрела на заслуженного преподавателя, который отвечал ей взглядом малоосмысленным и отсутствующим. И спросила: «О вас доложить?»

Старцев ответил ей исчерпывающим образом: рухнул на пол носом вниз и замер безжизненно.

Разумеется, Фёдору Игнатьевичу немедленно доложили. Он выскочил из кабинета, воочию убедился, что проблема наличествует и нисколько не преувеличена воображением секретарши. Даму он послал ловить извозчика для скорейшей транспортировки несчастного в больницу, а по пути ей было велено поймать кого-нибудь из преподавателей и послать в кабинет ректора для помощи.

Фёдор Игнатьевич пусть на бессознательном уровне, но всё же обратился к бытовому пониманию теории вероятностей и математической статистики. Рассудил, что женщин-преподавателей в академии раз-два и обчёлся, а следовательно, придёт мужчина.

Но секретарше посчастливилось практически сразу нарваться на Арину Нафанаиловну. Не сообщив ей никаких подробностей, секретарша передала распоряжение Фёдора Игнатьевича срочно явиться. Арина Нафанаиловна поспешила выслужиться.

Когда она ворвалась в приёмную, не имеющий большого опыта в работе с пациентами, находящимися без сознания, Фёдор Игнатьевич перевернул Старцева лицем кверху. Я готов был поставить свою шляпу (да, у меня есть шляпа, которую я надеваю, выходя на улицу, как и всякий приличный человек), что Арина Нафанаиловна впервые в жизни увидела столь бестактно обнажённого мужчину, к тому же — своего непосредственного начальника. Зрелище сие оказалось выше её скромных сил. Она ахнула, закатила глаза и обрушилась, долбанувшись затылком о порог.

Фёдор Игнатьевич почувствовал, что у него начинается приступ. Сердце, и без того непрестанно болевшее за меня, Таньку и наше общее дело, нехорошо кольнуло. И обессилевший ректор всея академии тяжело опустился на пол рядом со Старцевым, держась за левую сторону груди, бледный и беспомощный что-либо сделать. Если бы мы с Даринкой ушли буквально на час позже, я бы всё это застал и оказал посильную помощь, однако случилось так, как случилось, и Фёдор Игнатьевич встретил беду один.

По счастливому стечению обстоятельств в этот самый момент мимо кабинета ректора проходил лаборант кафедры целительной магии. Парень, закончивший обучение год назад и не имеющий выдающихся талантов, рассчитывал хотя бы на академическую карьеру, а потому, обнаружив неладное, скорее возрадовался, чем ужаснулся трём телам, лишь одно из которых подавало слабые признаки жизни и находилось в сидячем положении. Поскольку этим телом был целый ректор академии, именно к нему лаборант и бросился первым делом, грациозно перескочив Арину Нафанаиловну.

Парень присел рядом с Фёдором Игнатьевичем, не стал задавать глупых вопросов и сразу положил ладонь ему на грудь. Что-то там своё, колдовское исполнил, и сердце резко отпустило. Забилось по-молодецки.

«Эге, господин Соровский, — со значением сказал лаборант. — Да вам отдыхать надобно».

Но Фёдор Игнатьевич, стремитьельно пришедший в себя, не возжелал отдыхать. Напротив, он захотел немедленной очень активной деятельности. Вцепившись в мага-лекаря клещом, он повелел ему «сделать что-нибудь». Парень, со своей стороны, был рад стараться.

Возле Старцева он надолго не задержался, только приподнял ему ноги и положил их на стул, освобождённый секретаршей.

С Ариной Нафанаиловной дела оказались хуже. Она разбила затылок и, вероятно, заполучила сотрясение мозга как минимум. Работать с конкретными физическими повреждениями могли целительные маги даже самых низких рангов. Но чтобы излечить без рентгена мозг — на это требовались специалисты высшей категории. Таких и в академии не было, и уж тем более несчастный лаборант подобного не умел. Зато он смог кабанчиком метнуться по этажу и собрать более-менее крепких мужчин, способных таскать тяжести.

Опуская дальнейшие пертурбации, перехожу непосредственно к сути. Арину Нафанаиловну и Семёна Дмитриевича в бессознательном состоянии доставили в находящуюся неподалёку больничку. Там Старцев вскорости пришёл в себя. И Фёдор Игнатьевич, навестивший его после службы, спросил: «Что сие такое было, дорогой мой друг?»

На что Старцев ответил обстоятельно и небыстро. Желая исцелиться от своего загадочного и трудноописуемого недуга, он отправился к недавно открытому источнику магии. Расчёт был космически прост: источник как-то влияет на менталку; проблема с менталкой; может, клин клином выбьет.

Как заторможенный преподаватель ростом под два метра умудрился незамеченным пройти мимо государственных магов, оцепивших источник — об этом история умалчивала. Зачем он разделся, также осталось загадкой. Вредное фоновое воздействие источника к тому моменту вроде как блокировали, так что акт нудизма был целиком и полностью на совести Семёна Дмитриевича. Видимо, слухи о голых людях также достигли его ушей, и он посчитал, что это — необходимая часть ритуала.

Что до меня, то я больше всего озадачился местом телепортации Старцева, который прыгнул в источник. Если Серебряков поминал меня, и ко мне его магия притянула, то, видимо, подобное сработало и здесь. Но Старцев не объяснил, какие именно горькие или не очень слова кричал он про Фёдора Игнатьевича или его секретаршу, и так произошедшее и осталось загадкой. Семён Дмитриевич был вообще предметом тёмным и обследованию подлежал лишь весьма условно и с большим трудом.

— То есть, земляной магии у нас завтра не будет, — сделала выводы Танька. — Ко второй вставать.

Фёдор Игнатьевич посмотрел на неё испепеляюще.

— Это всё, что ты можешь сказать? Двое человек в больнице!

— Жалко их, — согласилась Танька. — Но вставать всё одно ко второй.

Фёдор Игнатьевич запыхтел, но сокрушительных контрдоводов найти не смог. Тут в гостиную вошёл Дармидонт и спросил, подавать ли ужин. Разумеется, подавать, что за вопрос. Война войной, а обед по расписанию. И ужин, и завтрак, и всё, что между ними — строго по расписанию. Точка. От сытого человека пользы куда как больше, чем от голодного.

За ужином Танька продемонстрировала, что, вопреки опасениям отца, вовсе не представляет собой эгоистичную натуру, не способную к эмпатии. Арину Нафанаиловну она не любила, но её никто не любил, так что это не в счёт. А вот к Старцеву Татьяна относилась куда более лояльно.

— Саша, ты же сумеешь ему помочь?

— Кто-то меня, помнится, отговаривал…

— Это я до того, как он такое сделал. Разве же я знала, что он так сильно мучается! Я-то его другим и не видела никогда. Привыкла к нему, такому. Этакий чудак странный и говорит всё как будто невпопад. А внутри у него, оказывается, заперта совершенно иного толка душа, которая вопиет о спасении. Спаси его, Саша!

— О чём, собственно говоря, идёт речь? — нахмурился Фёдор Игнатьевич. — Каким образом Александр Николаевич может помочь Семёну Дмитриевичу? Он, прошу об этом помнить непрестанно, стихийный маг!

— Он едва ли не единственный в Российской Империи специалист по магии мельчайших частиц! — парировала Танька. — А эта дисциплина может применяться практически в любой сфере.

— Тебе-то об этом откуда знать?!

— Из занятий по магии мельчайших частиц, которые я посещаю, папа! У нас очень хороший преподаватель. Можно сказать, единственный в Российской Империи специалист.

— Да что же это за безумие! И ведь я сам, сам положил ему начало! Своим попустительством, своим недальновидением… Поистине: коготок увяз — всей птичке пропасть.

— Кстати о птичках, — вспомнил я. — Вы насчёт гимназических требований не узнавали?

— Да когда бы я, по-вашему, это успел?! Вы изволите надо мною смеяться? Я сегодня едва богу душу не отдал, мой старый друг попал в больницу, преподавательница едва не скончалась на пороге моего кабинета…

— А она-то как, кстати говоря?

— Неплохо, пришла в себя. Сотрясение мозга, испытывает недомогание, но через пару дней, полагаю, выпишется.

— Это хорошо, нам трагедии не нужны. А что до гимназий…

— Да и к чему это всё вовсе?! — вспылил окончательно Фёдор Игнатьевич. — Вы о таком, возможно, не задумывались, но учёба в гимназии стоит денег! Денег, которых у этой семьи нет и быть не может.

Даринка всхлипнула, выскочила из-за стола и убежала.

— А даже если она каким-то образом закончит гимназию. Представляете вы, сколько стоит семестр обучения в академии?! Я держусь за место ректора лишь потому, что это позволяет мне обучать там Татьяну на бесплатных основаниях! Я иду на обман, на подлог, я каждый божий день рискую должностью, головой, репутацией, а вы создаёте ненужные надежды ребёнку!

Побледневшая Таня отложила приборы, промокнула салфеткой губы и последовала за Дариной.

Мы с Фёдором Игнатьевичем остались наедине, и он начал потихоньку сдуваться, как воздушный шарик.

— И это ещё хорошо, если её отца не посадят, — буркнул он напоследок.

— Чьего? — уточнил я.

— Ха-ха-ха, Александр Николаевич! Очень, неописуемо смешно!

— Ну, наконец-то вы начали ценить моё чувство юмора, Фёдор Игнатьевич. Рад, весьма рад! Это важный шаг в наших с вами отношениях. Выпьем!

Я поднял стакан с водой. Фёдор Игнатьевич молча встал и удалился, оставив меня одного.

— Дармидонт! — позвал я.

— Чего изволите-с?

— Садись, питайся.

— Право, можно ли…

— Можно, всё одно никто не вернётся. Один пёс потом в кухне всё это съедите, так уж лучше по-человечески.

— В таком случае-с… С вашего позволения-с…

Дармидонт сел на место Фёдора Игнатьевича и составил мне весьма достойную компанию. Ел и молчал, не излучая ровным счётом никаких эмоций, чем обеспецивал великолепный фон для пищеварения и размышлений о делах насущных.

***

— Итак, господа, все в сборе, — сказал я, закрыв дверь кабинета на задвижку. — Ни за что не угадаете, для чего я попросил вас прийти ко мне сегодня.

Они даже не пытались угадать, но смотрели с любопытством. «Они» — это Вадим Игоревич Серебряков и тот самый лаборант, что способствовал госпитализации Старцева и Арины Нафанаиловны. Лаборант представился запросто — Леонидом — и вообще казался парнем дельным.

— Предметом нашего консилиума послужит Семён Дмитриевич Старцев. Некоторое время назад он обратился ко мне с просьбой способствовать его выздоровлению. На случай, если вы не знаете, актуальное состояние господина Старцева не является нормой в узком смысле этого слова, по крайней мере, сам он это состояние как норму не расценивает и мечтает исцелиться.

— Об этом все знают, — заметил Леонид. — Он к нашим уж сколько раз обращался. Раз в год, говорят, стабильно приходит, просит голову полечить. Но все только руками разводят.

— Именно поэтому здесь присутствую я, как специалист по магии мельчайших частиц, а также — сильнейший ментальный маг. Быть может, на стыке дисциплин мы с вами сумеем разработать решение.

— Я бы хотел задать вопрос, — поднял руку Серебряков. — Господин Старцев — это кто?

— Это декан факультета стихийной магии, — объяснил я. — Молчалив, обладает странной повадкой…

— А. Кажется, понимаю. Высокий такой мужчина, я видел его на дне рождения Татьяны, но представлен не был.

— Всё верно, это он. В юности пострадал в дуэли с ментальным магом… Ах, господа, простите мне мою невнимательность. Чаю не желаете?

Господа пожелали, и я разлил по чашкам то, что исправно генерировал подарок Анны Савельевны. Насыпал в вазочку печенья. Серебряков взял одно, откусил и вздохнул, видимо, вспомнив знаменитые пряники своей кухарки. А может, вздох его относился более к делу, потому что он тут же сказал:

— Скверно, что тут ещё… Полагаю, ему повезло, что он выжил. Дуэль с ментальным магом — чистейшее безумие. На что он вообще рассчитывал?

— Это нам, к сожалению, неведомо. И к делу…

— Да как же — неведомо? — перебил Леонид. — Вы уж простите, что вторгаюсь и обрываю, так сказать, вашу линию, я это не из каких-то побуждений, просто имею что сказать, пока на неверных предпосылках мы не сделали выводов, и, коль скоро это — консилиум…

— Да говорите уже, не стоит так распинаться. Мы здесь по-простому.

— Так вот: все обстоятельства доподлинно известны. Семён Дмитриевич, будучи доцентом кафедры, вызвал на дуэль декана факультета ментальной магии, а причиной тому послужила честь дамы. Тут говорят разное. Кто считает, что господин Старцев был чрезвычайно, с одной стороны, мнителен, а с другой — нерешителен. Другие утверждают, будто основания и в самом деле были. Одним словом, Старцев, вызывая Гнедкова, имел в виду совершенно точно госпожу Помпееву, которая в те годы была при кафедре земляной магии аспираткой, подобно мне сейчас.

— Погодите! — тряхнул я головой. — Помпеева? Вы имеете в виду Арину Нафанаиловну?

— Её самую, — подтвердил Леонид. — Семён Дмитриевич был в неё влюблён, а господин Гнедков вроде бы как-то нехорошо в эту ситуацию вмешался… В итоге господина Гнедкова из академии удалили, вроде бы отправили в ссылку, в общем, из нашего поля зрения он исчезает. А господина Старцева посчитали и так уже достаточно наказанным. Поскольку в академическом плане он остался безупречен, на его странности закрыли глаза. Вот, примерно так всё и было, я закончил, ещё раз прошу прощения за вмешательство.

— Дела, — только и сказал я. — Страсти-то какие под носом кипят…

— Александр Николаевич прав, — сказал Серебряков. — К существу дела сие относится весьма посредственно, хотя история, вне всяких сомнений, интересная и вызывает сочувствие. Что ж, коль скоро маги-целители разводят руками, полагаю, уместно высказаться мне. Повреждения, наносимые ментальным магом, считаются непоправимыми, поскольку, воздействуя на ментальное тело человека, вызывают изменения в мозгу. Поправить ментальное тело, конечно, можно попытаться. Но на такое использование магии нужно получить специальное разрешение, чтобы не разделить судьбу господина Гнедкова. Если, положим, получить, то всё одно — бессмысленно. Повредить мозг легко, а исправить… Поэтому маги-целители и разводят руками.

— Если у нас появится такая возможность?

— В таком случае я бы рекомендовал единомоментно исправить физическое состояние мозга и ментальное тело. Тогда крайне высоки шансы на то, что получится вернуть душевное состояние господина Старцева к тому, что он считает нормой. Но как же мы сумеем, господин Соровский, воздействовать на мозг?

— А для этого, — хитро улыбнулся я, — нам и дана магия мельчайших частиц. Врать не стану, предприятие — чистейшей воды авантюра, риск огромный, гарантий никаких. Но в случае победы мы с вами не только станем героями, поправшими саму судьбу, но и спасём человека.

Леонид хмыкнул и почесал голову. Но для Серебрякова, похоже, всё решило слово «авантюра». Он расправил плечи, стряхнул крошки печенья с усов и спросил:

— Так чего же мы ждём?

Глава 33. Мозги и интриги

— Ну что, все готовы? Господин Старцев?

После долгой паузы, в течение которой все неоднократно подумали, что Семён Дмитриевич попросту уснул, послышалось:

— Вразумительно.

Посчитав, что это скорее «да», чем «нет», я кивнул.

— Леонид?

— Весь внимание.

— Господин Серебряков?

— От меня пока практически ничего не требуется, насколько я могу понять. Вполне готов.

— Я тоже всегда готов ничего не делать. Анна Савельевна?

Мы все присутствовали в палате господина Старцева. Пока планировали не операцию, а пристрелочную вылазку. Разведку без боя. Отработать кое-какие техники и вообще посмотреть, как это всё будет выглядеть.

Анна Савельевна Кунгурцева присоединилась к нашей команде мечты в последнюю очередь, когда мы, исчеркав прорву бумаги схемами и планами, пришли к выводу, что нам не обойтись без визуализации.

«Возлюбленная моя Анна Савельевна, — тем же вечером произнёс я, — не смутит ли вас некая весьма откровенная и неожиданная просьба?»

«Даже не знаю, Александр Николаевич, — задумалась Кунгурцева и, встав, накинула халат на голое тело. — Я от природы обладаю весьма скромным нравом, и если вы вдруг попросите чего-то такого, что потребует от меня выхода за рамки понимаемого мною как приличного и допустимого… Впрочем, я готова понять, вы ещё очень молоды и, должно быть, открыты к экспериментам…»

«Ну что вы, Анна Савельевна! В этом плане я — совершеннейший традиционалист. Поистине, тот, кто ищет разнообразия в физических ощущениях, достоин сочувствия, как человек, бедный духом. Когда мы вместе, наши души сливаются воедино, а наши тела следуют движениям душ. Можно ли думать о том, чтобы столь полноценный и глубоко удовлетворительный акт любви променять на грубое самоудовлетворение с использованием тел друг друга?»

«Вы это прекрасно сказали, Александр Николаевич. Ваша откровенность столь ошеломительна и так сильно располагает к себе… Но что же вы хотели у меня попросить?»

«Видите ли, мы с двумя моими друзьями очень бы хотели склонить вас к участию в одном, скажем так, мероприятии. Существует ещё четвёртый, но он будет просто лежать безучастно, в то время как все остальные — включая вас — активно взаимодействовать с его бренным телом».

«Не знаю, что и сказать вам, предложение и вправду неожиданное. Я полагаю, речь идёт о господине Старцеве?»

«Помилосердствуйте, Анна Савельевна! Каким таким невероятным образом вы сумели догадаться?»

«Леонид — слабое звено в вашей команде, он чрезвычайно болтлив, и слухи уже поползли по академии».

«Так вы согласны помочь коллеге?»

«Вам я готова помочь всегда. Можете на меня рассчитывать».

И вот, мы здесь. Вадим Игоревич выбил у своих разрешение использовать магию в пределах означенной палаты. Поэтому со мной незримо присутствовала Диль, страхуя голову. Несмотря на то, что мы с Серебряковым, насколько я могу судить, находились в куда более доверительных отношениях, чем Серебряков с Танькой, расслабляться я не считал нужным. Чем меньше обо мне знает мой новый друг, тем лучше для нашей дружбы.

— Ну что ж, приступаем!

Я встал в изголовье койки и положил руки на виски Старцева. Тот закрыл глаза. Мгновение спустя опустил веки и я. Сосредоточился.

Целую неделю я потратил на то, чтобы натренировать в себе базовые навыки работы с мельчайшими частицами. Стихийные упражнения временно отодвинул на второй план, по магии Ананке Диль пока обновлений не принесла. Вот я и перераспределил приоритеты. Дело было не только в Старцеве. Я, в конце-то концов, преподаватель магии мельчайших частиц, а сам только в теории разбираюсь. Нехорошо-с.

Базовый навык — ощущать мельчайшие частицы. Подозреваю, что своим ходом я к этому шёл бы не один год. Но у меня таки была Диль. Которая не только помогала и направляла, но и самим фактом своего существования усиливала мои природные таланты в несколько раз. Коль скоро танькин фамильяр первого ранга успешно превратил её в академического читера, Диль, четвёртого ранга, сделала для меня ещё больше.

Итак, я сосредоточился на мозге Семёна Дмитриевича. Это далось мне на удивление легко. Через стену сарая почувствовать молекулы лежащих внутри дров было гораздо труднее.

Ощущение, надо сказать, невероятное. Включается нечто вроде шестого чувства. Это не зрение, не тактильные ощущения — что-то иное. В голове у меня складывался образ головного мозга Семёна Дмитриевича. Сложнейший орган, не до конца изученный даже в моём родном мире, где исследованиями занимаются серьёзные учёные с серьёзным оборудованием. Оторопь берёт… Но, как говорится, шестое чувство боится — руки делают.

— Готов, — доложил я, когда объёмная не-картинка в воображении сложилась полностью.

— Приступаю, — сказал Вадим Игоревич.

Началась самая рискованная часть работы. Для меня рискованная, естественно.

Диль «приоткрыла ментальную форточку», позволив Серебрякову взять у меня из головы строго то, что я готов был ему отдать. А именно — закодированный в непонятный формат образ мозга Семёна Дмитриевича.

Пакетная передача данных прошла без сучка без задоринки, и Диль быстро захлопнула форточку. Удивительные ощущения.

Я открыл глаза, отошёл от Старцева. Серебряков повернулся к Кунгурцевой.

— Прошу вас, Анна Савельевна.

Обработав и распаковав мысленный архив, Серебряков передал его моей возлюбленной. Та немного покачнулась от неожиданных ощущений — нечасто в голову ей проникали ментальные маги — но быстро взяла себя в руки.

— Что ж, господа, вот, извольте.

Над койкой появилось объёмное изображение мозга в натуральную величину. Все одновременно выдохнули, имея в виду восхищение, удовлетворение от показавшего первые результаты трудного проекта и простое человеческое «ого-го!»

— Это у меня в голове? — слабым голосом спросил Старцев.

— Именно, Семён Дмитриевич, именно. Анна Савельевна, не могли бы вы увеличить сию проекцию?

— С лёгкостью.

Мозг вырос. Он сделался размером с самого Старцева, сохранив пропорции, при этом совершенно не потерял в чёткости.

— Леонид? — посмотрел я на лаборанта.

Тот ошарашенно тряхнул головой. Гигантский мозг шокировал его почему-то сильнее всех, но оторопь уже миновала.

— Эм… Итак, да. Хм… Да, пожалуй, — сказал он и двинулся было вокруг койки.

— Не утруждайтесь! — остановила его Кунгурцева взмахом руки. Скажите, когда остановиться.

Мозг медленно начал вращаться вокруг своей оси по часовой стрелке. Леонид внимательно изучал его взглядом. Я тоже. И Диль, поглотившая все учебники по нейрохирургии, незримо составляла нам компанию.

— Ну… — Леонид откашлялся. — Я не вижу здесь сколько-нибудь заметных повреждений.

Повреждений и я не видел. Анна Савельевна «пощёлкала» различные варианты. Показала нам мозг в продольном и поперечном разрезах. Леонид беспомощно пожал плечами. Я подумал, что, как ни странно, именно целитель может оказаться совершенно лишним звеном в команде, но пока воздержался от высказываний и действий.

— Ну что ж, — сказал Серебряков, видимо, почувствовав всеобщую опустошённость, — мы несколько продвинулись. По крайней мере, увидели фронт работ. Предлагаю на сегодня завершить это дело и ещё подумать.

— Поддерживаю, — кивнул я. — Анна Савельевна, убирайте мозг. Мне кажется, он давит на психику Семёну Дмитриевичу.

— Да, прошу вас, — подтвердил Старцев, и голограмма исчезла.

Попрощавшись с пациентом, мы вышли из палаты, а потом и из больницы. Остановились на крылечке.

— Если бы удалось осознать неисправность, — вздохнул Леонид. — Я могу попросить о содействии более опытных целителей, но, боюсь, что пока в этом нет ни малейшего смысла. Будь беда, к примеру, в сердце или в печени — было бы проще.

— Будь беда в сердце или печени, и участия Александра Николаевича бы, наверное, не потребовалось, — вздохнула Анна Савельевна.

Что-то тут случилось в голове у Вадима Игоревича. Он посмотрел на Кунгурцеву долгим рассеянным взглядом и спросил:

— А вы, Анна Савельевна, прошу прощения, сегодня вечером ничем важным не заняты? — И тут же, поймав удивлённый взгляд собеседницы, поспешил конкретизироваться: — Просто моя матушка устраивает традиционный бал, будет красиво и небезынтересно. Александр Николаевич приглашён, и я подумал… Подумал, что все присутствующие могли бы…

Здесь он как-то несвойственно ему засмущался и скомкал финал.

Бал, да… Тот самый бал. С самого утра Танька рвала и метала. Или, точнее сказать, рвала себе душу и металась по библиотеке, изливая на нас с Даринкой свои мысли и сомнения.

— О Господи, я не перенесу, а что если он решит сделать мне предложение?! Ведь это же подходящее время и место, всё будет так красиво и торжественно.

— Тогда, Танюха, ты будешь с предложением, — сказал я, листая справочник по этикету.

— Саша, что мне ему ответить?!

— А ты его любишь? — спросила Даринка.

— Что?! Ох… Я даже не знаю…

— Значит, не любишь. Когда любишь — точно знаешь.

— Вот! — поднял я палец. — Послушай более опытного в сердечных делах человека.

— Да! — важно кивнула Даринка.

Танька прекратила метаться и задумчиво посмотрела на девчонку, вероятно, прикидывая все за и против. Но вскоре тряхнула головой и вновь затеяла носиться туда-сюда.

— Ах, это всё так несерьёзно! Вот он после танца предложит мне бокал… И сделает предложение! Какой кошмар, я упаду в обморок.

— Тоже вполне себе выход. И Серебрякову не привыкать.

— Саша, ты всё шутишь и шутишь, а у меня решается судьба!

— Танюха, ты либо хочешь замуж, либо ты замуж не хочешь. Ты сейчас просишь, чтобы ни в чём не повинные преподаватель и ребёнок приняли за тебя решение. Мы-то примем, мы с Даринкой отважные мореплаватели. Да только жить-то с этим решением — тебе.

Танька слушала вполуха, а когда я договорил, выдала следующую ужасающую мысль:

— А что если он не сделает предложения?

— Значит, он тебя не любит, — объяснила Даринка.

— И будешь ты без предложения, — добавил я.

— Мне уже девятнадцать лет! Я так скоро состарюсь в одиночестве.

— Танька! — не выдержал я и закрыл книгу. — Ты замуж хочешь? Отвечай математически: да или нет.

Книгу я закрыл слишком агрессивно, она слетела у меня с колен и упала. Я опустился на одно колено, чтобы её подобрать. Танька застыла напротив меня в глубокой задумчивости.

На беду аккурат в этот момент в библиотеку внедрился Фёдор Игнатьевич. Из всего разговора он расслышал только мои последние фразы и, увидев коленопреклонённого меня, смертельно побледнел.

— Вы… Вы что? — пролепетал он и начал падать.

После чего у нас всех резко изменилась таблица приоритетов.

К счастью, приступ Фёдора Игнатьевича быстро миновал. Мы усадили его в кресло, дали понюхать нашатырь, сунули под язык какой-то валидол и открыли окно. Прохладный осенний воздух быстро привёл господина Соровского в чувства. А когда мы объяснили, что вступать в брак не собираемся, по крайней мере, не друг с другом, ну или, по крайней мере, не прямо сейчас, лицо его даже порозовело.

— Вы заместителя назначили? — спросил я.

— Нет-с… Полагал, что это будет господин Старцев, но тут как раз с ним такая неприятность вырисовалась.

— Старцев? — изумился я. — Так он же…

— Он неинициативен, это главное. В моё отсутствие может просто поддерживать всё как есть, не принимая опасных решений. Кроме того, молчалив и многое способен понять… А без него — не знаю. Акулы! Кругом акулы, Александр Николаевич. Покажешь слабость — сожрут моментально.

— Акулам не обязательно показывать слабость. Что они, слабостей, что ли, не видели? Они кушать хотят, потому и сожрут. А вы задумайтесь лучше об Анне Савельевне Кунгурцевой. Женщина во всех отношениях доблестная.

Фёдор Игнатьевич задумался всерьёз и надолго. Мы оставили его в одиночестве и расползлись по локациям. Конкретно я переоделся и отправился в больницу. На крылечке которой сейчас и стоит смущённый Серебряков, сделавший Анне Савельевне неожиданное предложение.

— Я даже не знаю… — сказал та.

— Ах, да что там! Будет желание — приезжайте не раздумывая. Я предупрежу, вам необходимо будет лишь назвать фамилию. Леонид, вас это тоже касается. Александр Николаевич, ну, вас-то я в любом случае жду.

— Обязуюсь присутствовать.

— За сим, пожалуй, откланиваюсь. Следующая встреча в понедельник у вас в кабинете?

— Всё так, всё так.

Серебряков отчалил на личном экипаже. Леонид поплёлся в академию, где у него имелись какие-то незакрытые гештальты в этот прекрасный субботний день. Мы же с Анной Савельевной остались на крылечке переждать дождь, который, судя по некоторым трудноуловимым приметам, должен был в ближайшее время сойти на нет или, по крайней мере, дать небольшую от себя передышку.

— Я так давно никуда не выбиралась…

— Так я заеду за вами?

— Вы слишком торопите, Александр Николаевич…

— В семь будет удобно?

— Ах, это уже слишком опасно. О нас заговорят.

— Пусть себе говорят. Вы ведь не замужем, я тоже не обременён какими-либо обязательствами подобного толка. Мы свободные люди.

— Мне бы вашу отвагу, Александр Николаевич! А я всё время боюсь, что меня уволят.

— Кто?

— Ах, что за чушь…

— Нет, я настаиваю, скажите: кто? Заведующий кафедрой иллюзионной магии, то есть, вы, Анна Савельевна? Я думаю, с этой дамой у нас получится договориться. Или, быть может, вы опасаетесь моего дражайшего родственника Фёдора Игнатьевича, ректора академии?

— Теперь я сама себе кажусь смешной…

— Иными словами, в семь я у вас.

— Буду готова. А вот и дождик перестал. Может быть, согни вы соответствующим образом руку, я могла бы взять вас за локоть и пройтись так?

— Отчего же бы и нет, Анна Савельевна?

И мы прошлись, как самая настоящая пара, с гордым вызовом встречая все устремлённые в нашу сторону взгляды.

***

Я проводил Анну Савельевну до двери и поцеловал ей ручку на прощание. Направился к себе. Погода разгулялась, тучи пропустили немножко солнца, и мне было радостно и хорошо. Но тут судьба подкинула немного дёгтя в бочку мёда.

— А вы, я смотрю, времени не теряете!

— А вы, я смотрю, вернулись к вежливому обращению. Что ж, не скажу, что это ключевым образом повлияло на моё к вам расположение, но определённо не пошло во вред.

— Вы мне ненавистны, Александр Николаевич.

— Это мне хорошо известно, Порфирий Петрович, и вашей любви я вовсе не домогаюсь.

— Тогда зачем вы обещали мне помочь?!

Вопрос этот не давал Дмитриеву покоя. Он не мог осмыслить ответ в рамках своего мировоззрения, нейроны лопались, извилины отчаянно пульсировали.

— Считайте меня сумасбродом, — вздохнул я, — коль скоро уж понятие элементарной человечности вам до такой степени чуждо. Что ж, я обещал — я сделаю. Приходите в понедельник в академию, ко мне в кабинет, в столь же пристойном виде, как сейчас. Я Бориса Карловича предупрежу.

— И что будет?

— Будете выплачивать свой кармический долг.

— Что? Как это?

— Вот и узнаете. Пусть интрига будет. Разве это не интересно? Интриги! Всего вам наилучшего, Порфирий Петрович.

— И вам, и вам…

А дома я, переодевшись, материализовал Диль.

— Что скажешь?

— Исключительно мерзкий тип этот твой Порфирий Петрович, я бы его в реке утопила.

— Мнение засчитано, однако вопрос был не об этом. Насчёт мозга.

— Вы всё сделали неправильно.

— Мы старались.

— Мозг нужно исследовать в действии, а вы на неподвижную картинку смотрели. Хорошо, что явных повреждений нет, но это и так было очевидно — господина Старцева вадь не по голове молотком били. Нужно смотреть, какие части мозга функционируют неправильно. Для этого, кстати говоря, нехудо бы ещё мозг обыкновенного человека посмотреть. Учебники, что я прочитала, очень основательные, но картинки в них не двигаются.

— Диль, да ты сокровище. Чем дальше, тем больше убеждаюсь.

— Спасибо, хозяин.

— Есть хочешь?

— Всегда!

— Через полчаса обед, с меня увеличенный паёк. А пока пойду-ка я с Фёдором Игнатьевичем пообщаюсь на одну интересную тему.

— На какую?

— Интрига, Диль, интрига. Что наша жизнь без интриг!

Глава 34. Бал

С Дариной вышло некрасиво. Она хоть особо и не надеялась, но как-то до последнего подумывала, что тоже поедет на бал. Как и всякая уважающая себя девочка, в душе она была принцессой, за которой вся массовка следит, разинув рты, а принц бегает с хрустальной туфелькой.

Увы, настоящие балы не очень-то имели в виду шестилетних девочек. Там преимущественно собирались более-менее взрослые люди, чтобы растопыривать пальцы и задирать носы. Музыка и танцы — пережиток прошлого, необязательная часть.

В общем, Даринка, конечно, расстроилась, но не так, чтобы совсем. Осталась с Дармидонтом, который вызвался почитать ей Библию — свои любимые места про слонов. Мы все посчитали, что духовное развитие девочке не повредит, ей ведь в будущем году в гимназию поступать.

На том я отбыл за Анной Савельевной, а Танюха на правах неоперившейся мелюзги отправилась на бал в сопровождении папеньки. Диль я забрал с собой в невидимом воплощении. Как-никак, еду в цитадель ментальных магов, пусть страхует. Имелся у меня и достопамятный амулет, который Серебряков выдал еще во время нашей экспедиции к источнику. Но на него я полагался меньше, чем на Диль, которая с каждым днём завоевывала всё больше моего доверия.

— Бал — это, в сущности, сплошное расточение, — говорил Серебряков, помахивая бокалом с пузырящимся напитком. — Прихоть матушки.

Он меня разыскал почти сразу же, как мы с Кунгурцевой приехали и станцевали первый танец. Анна Савельевна, вопреки моим опасениям, не жалась ко мне пугливой мышкой, а, напротив, сразу же нашла каких-то знакомых и с моего благословения удалилась к ним хорошо проводить время. А в меня вцепился Серебряков, которому было скучно и грустно и на уши не кому сесть.

— Видимо, балы её развлекают, — предположил я, развивая тему матушки Вадима Игоревича.

— Ничего подобного! — гаркнул мне на ухо Серебряков, пересиливая разошедшуюся тубу. — Но матушка до крайности озабочена тем, чтобы наш род являл собой лицо Белодолска! А в последнее время Аляльевы набирают высоту. Вот, кстати, и Степан Аляльев, впрочем, вы, насколько я понимаю, знакомы.

Стёпа вошёл в залу решительно, с гордо поднятой головой и сдержанной улыбкой превосходства. Так и не скажешь, что на переменах в библиотеке помогает книжки по полкам расставлять.

— Вот, видите? Он пришёл, — вздохнул Серебряков. — Теперь через месяц будет бал у Аляльевых, и мне тоже на него придётся явиться, иначе это — открытое объявление войны.

— Значит, ещё месяц вам тут куковать?

— Увы, всё верно. Я бы и плюнул на всё, какому чёрту разница до всех этих ритуальных плясок. Но не хочется расстраивать матушку. Уверяю, и Степан Аляльев сегодня предпочёл бы находиться где угодно, только не здесь. Все мы — марионетки в руках своих родителей, а что делать. В противном случае нам обеспечены пожизненные раскаяния, угрызения совести, мысли о том, что подвели, не оправдали… Видит бог, я сочувствую вашему сиротству, Александр Николаевич, но согласитесь, что нет худа без добра, вы полностью принадлежите только себе, и ни перед кем не ощущаете себя должником.

— Сказал человек, который объездил весь земной шар.

— Ха! А ведь действительно. Что ж, каждый пользуется той толикой свободы, что ему дана, и так, как полагает нужным. Я использую свои крохи для путешествий, а вы, мне кажется, даже став богатым холостяком, скорее запрётесь в библиотеке с книгами, чем посетите хотя бы даже и столицу! И это вовсе не означает, что вы обладаете меньшей свободой, нежели я. Впрочем, прошу меня извинить, музыка прервалась, я должен поздороваться с Аляльевым.

— Я с удовольствием составлю вам компанию.

— Извольте-с.

Стёпа с Вадимом Игоревичем обменялись взвешенными приветствиями, окатили друг друга холодными взглядами и тепло пожали руки. Мы со Стёпой поздоровались запросто, после чего Аляльев, извинившись перед Серебряковым, отвёл меня в сторонку.

— Послушайте, Александр Николаевич, вы только не подумайте, будто я жалуюсь, но это же форменный кошмар!

— О чём вы говорите?

— О библиотеке, разумеется!

— Не переживайте, завтра-послезавтра вы будете избавлены от этой обременяющей…

— Я же сказал, что не жалуюсь! Я готов помогать Янине Лобзиковной хоть до самого выпуска…

— Кому? — не понял я.

— Янине Лобзиковной.

— Это… помощница библиотекаря?

— Именно так. Вы не знали ее имени?

— Видимо, нет… Лобзиковна?

— Лобзиковна.

— Ее отца звали Лобзиком?

— Получается, что так.

— Феноменально. Так в чем же состоит ваше затруднение?

— Библиотекарь вернулся.

— Вышел из запоя?

— В том-то и дело, что да. Это омерзительное существо с красными глазами и трясущимися руками. Не знаю уж, в силу означенных обстоятельств или же попросту от природы он обладает исключительно склочным и злобным нравом. Янина Лобзиковна вынуждена с ним работать едва ли не больше, чем без него, поскольку он сам только всё путает, роняет и орёт дурным голосом. У меня есть веские основания полагать, что когда ни я, ни Борис не видим, он даже позволяет себе распускать руки.

— В котором из двух омерзительных смыслов?

— Полагаю… в обоих. Сначала в одном, а когда Янина Лобзиковна оказывает противодействие, то переходит ко второму. Я нахожусь в очень сложном моральном положении! Этот человек не дворянского сословия, иначе я бы его уже вызвал на дуэль и замуровал в камне или что-нибудь вроде этого. С другой стороны, меня сдерживает устав академии, который предписывает уважительное отношение не только к преподавателям, но и ко всем служащим сего учреждения. Я мог бы подать жалобу, но решил, что, поскольку именно вы инициировали…

— Вы, господин Аляльев, всё сделали совершенно правильно. И, повторюсь, завтра-послезавтра вся эта ситуация разрешится. И вам, полагаю, не придётся больше помогать в библиотеке.

— Я полагаюсь на вас.

— И не прогадаете. Кстати, пользуясь случаем, благодарю за подарок. — Я показал браслет. — Вещь прекрасная, я высоко ценю.

— Не стоит благодарности. Правду сказать, я сам бы, конечно, не смог позволить себе столь… значительный знак внимания. Мы же с вами друзья, Александр Николаевич?

— Ну что за вопрос…

— К этому приложил руку мой отец. После того, как ваше имя попало в газеты и прочно обосновалось в гостиных Белодолска, он, разумеется, ищет и будет продолжать искать вашего расположения. Со многими… вытекающими обстоятельствами. Так что сегодня я передам ему вашу благодарность. И, вероятно, он пригласит вас к себе. На вечер в ноябре, или даже раньше.

Я хотел вздохнуть мысленно, однако не удержался и вздохнул физически. Стёпа меня, впрочем, понял и покивал сочувственнным образом. Что ж, я предполагал, что светская жизнь меня скоро начнёт касаться влажными щупальцами. И должен признать, что она сдерживалась весьма долго. А уж способ нашла — заглядение. Через Татьяну Соровскую, отказать которой я бы себе не позволил. Бедное дитя…

Тут как раз прибыла означенная Танюха с отцом, о чём было объявлено. Серебряков поспешил приветствовать гостью, Аляльев тоже от меня отстранился. Я продолжил бытовать на мероприятии, скрывая зевки рукавом.

Наблюдал с интересом за гостями, за вырядившимися в пух и прах дамами, среди которых блистали и многие ученицы академии. Учеников я помнил хуже, разве что тех, что имели до меня непосредственное касательство, вроде Стёпы или Бори. Наверное были и ученики. Госпожа Серебрякова старалась изо всех сил завоевать максимум внимания.

Но я уже видел ту торпеду, что потопит корабль её надежд. Почти вся молодежь старательно маскировала смертельную тоску. Танька разобрала свою бунтовскую прическу и соорудила что-то приемлемое. Оркестр заунывно пилил вальсы и прочие базовые танцевальные мелодии. Если Аляльевы держат руку на пульсе, то их вечер будет куда более современным и отвечающим чаяньям молодых. У них, вон, и Стёпа из непосредственной целевой аудитории.

Фёдор Игнатьевич может хоть до посинения жаловаться, что Танька испортила ему в академии правила, но приток учеников говорит сам за себя. То же самое будет и здесь. Как и в любом предприятии здесь выиграет тот, кто сумеет привлечь на свою сторону молодых. Как бы ни бесились взрослые, их эпоха стремительно проходит, а у руля встают вот эти вот, с ярко-красными волосами, сленговыми словечками, слушающие непонятную музыку и придерживающиеся таких взглядов, что во времена нашей молодости за подобное сослали бы на каторгу. Или на виселицу. Или на виселицу на каторге.

Что же остаётся нам, так называемым взрослым? Да всё остальное. Пусть молодые разбивают себе головы и служат топливом для движения мира вперёд. Мы своё уже отгорели и отбитые головы бережём. Имеем полное моральное право работать в тылу и делать хорошо.

Пока я думал, на балу разворачивался сюжет. Первый танец Татьяна исполнила с отцом — оно полагалось по этикету, кто девушку привёл — тот её и танцует. Ну, за исключением тех случаев, когда приведший уже совсем очевидно не в состоянии в силу возраста или физических особенностей. Федор Игнатьевич же был ещё ого-го, да и явились они то ли специально, то ли случайно под какой-то медленный и спокойный танец.

После первого танца Серебряков на кого-то отвлёкся, и Танюхой завладел Стёпа. Смотрелись молодые великолепно, многие ими откровенно любовались. Как и я, они наверняка видели, что сие есть не только и не столько взаимная симпатия. Роду Аляльевых теперь отнюдь не зазорно породниться с родом Соровских, заполучившим сильномогучий магический источник.

И на третий танец Серебряков не успел, хотя пытался. Танька его приближения не заметила и приняла предложение какого-то прилизанного хлыща с сальной улыбочкой. Вынужденное динамо Серебрякова уже начали замечать, и он, тонко чувствующий толпу, напрягся. Вновь прибился ко мне. Я протянул ему только что перехваченный бокал, и Вадим Игоревич машинально его употребил наполовину.

— Могу я задать бестактный вопрос, Александр Николаевич?

— Полагаю, он не будет таким уж бестактным, если вы в принципе рассматриваете возможность его озвучить.

— Что говорит обо мне Татьяна?

— Вопрос и вправду… деликатный. Татьяна никак не комментирует вашу личность, вот что я могу сказать. Она не из тех, кто обсуждает человека за глаза.

— Но что она говорит о своих чувствах в мой адрес?

— Что ж, буду откровенным. Она в смятении и не знает, что чувствует. Речь идёт о том, чтобы уже сейчас, в столь юном возрасте, выбрать раз и навсегда свою судьбу.

— Смятение мне понятно. Как же сделать верный выбор, Александр Николаевич?

— Что есть верный выбор? Я не знаю, и вы не знаете. Не знает и Татьяна. А тот, кто говорит, что знает, безбожно врёт сам себе. Чужого мнения спрашивают, когда не доверяют собственному. Я бы сказал так: если есть сомнения, примите решение и живите с ним. Ровно таким же способом следует поступать, когда сомнений нет.

— Всё в жизни так просто… Почему же она столь сложна?

— Это очень сложный вопрос.

Задумчивый Серебряков удалился, втюхал пробегающему мимо официанту опустевший бокал и попытался вновь продать себя Татьяне. Та, однако, отказала. Внезапно. Мне сделалось интересно, и я подошёл к ней с вопросами.

— Саша, я просто устала! Это кошмар, меня на части разрывают! Я сказала Вадиму Игоревичу, что хочу отдохнуть и пропустить следующий танец.

— Потому что не надо читать ночи напролёт.

— Фр!

— И не фыркай мне тут, на балу. Нашла место.

— Фр, я сказала!

— Александр Николаевич, а вы не пригласите меня?

Я повернулся и увидел девушку-одуванчика с солнечной улыбкой. Стефания Вознесенская, ученица моя, между прочим. Я уж открыл было рот, чтобы сказать, что танцор из меня так себе, что там, где я рос, было много медведей, которые славно отплясались на моих ногах и ушах. В действительности же я не считал это педагогичным — столь неформально общаться с ученицей, которой потом придётся ставить двойки и читать в её блестящих влажным блеском глазах безмолвное обвинение в предательстве. Сказать не успел ни слова, Танька меня опередила.

— Ещё чего! — выдала она чуть ли не басом. — Он уже меня пригласил.

Схватила и поволокла на середину зала. Тут как раз и оркестр что-то грянул.

— Танюха, ты какого фикуса исполняешь? — спросил я, улучив момент.

Что именно мы танцуем, я не знал. Пытался как-то двигаться, сообразно своим представлениям о прекрасном и с учётом орбит вращающихся повсюду пар, одновременно отвечая порывистым движениям Татьяны.

— Я не знаю! — пискнула та. — Я — запутавшаяся в себе глупая девушка! Это ты взрослый рассудительный мужчина, ты и думай!

— Ты своего, можно сказать, единственного друга зачем-то втягиваешь в ваш сомнительный любовный многогранник.

— Мы же родственники!

— Я тебя умоляю! У вас, аристократов, даже на двоюродных жениться не воспрещается, а мы с тобой вообще седьмая вода на киселе. Для пересудов хватит. Серебряков на меня смотрит нехорошим взглядом. А мне это не нравится, я успел его полюбить. К тому же мы с ним вместе участвуем в восхитительной по размаху авантюре. И впереди у нас, может быть, ещё множество приключений. Если он меня теперь бросит, где я найду второго ментального мага для опытов?

— Найду я тебе ментального мага.

— И это всё, что ты можешь сказать по озвученным вопросам?

— Фр!

— Сама такая.

По окончании танца я подошёл к Серебрякову и сказал:

— Варианта у вас два. Либо прямо сейчас делаете предложение и получаете какой-никакой ответ, либо ждёте, пока у Татьяны в голове всё как-то успокоится, и она примет осознанное взвешенное решение. Лет через пять.

— Она сказала мне, что устала.

— Уверяю, мне она сказала то же самое. Полагаю, это была чистейшая правда. Ситуация самым нелепым образом накалилась до предела, я ощущаю возможность взрыва. Вы можете либо возглавить эту реакцию, либо стать её жертвой.

— Это я уже прекрасно понимаю и сам, Александр Николаевич.

— Ну так действуйте же, во имя нашей с вами дружбы!

У Вадима Игоревича сверкнули глаза, и он куда-то исчез. Танька пустилась исполнять какую-то мазурку с Аляльевым. Где-то в стороне в предынфарктном состоянии маялся Фёдор Игнатьевич, одной рукой держась за сердце, а другой — за голову.

— Александр Николаевич, — призвала меня образовавшаяся рядом Кунгурцеваа, — с вами желают познакомиться.

— Да-да? — повернулся я, симулируя интерес.

Парню, желающему знакомства, было года двадцать три, и смотрел он на меня как-то вызывающе.

— Бекетов, Лаврентий Михайлович, — представила Кунгурцева. — Был нашим студентом, но в прошлом году перевёлся в другую академию. Интересуется вашим предметом. Лаврентий Михайлович, это — Александр Николаевич Соровский.

— Очень приятно.

— Взаимно рад знакомству.

— Я вас оставлю, у вас, верно, будет учёный разговор.

Анна Савельевна удалилась. А Бекетов продолжил на меня смотреть, будто пытался решить, стоит ли вообще начинать разговор.

— Интересуетесь магией мельчайших частиц? — предположил я.

— Можно и так сказать.

— Полагаю, можно сказать как-то иначе?

Тут музыка смолкла и послышался голос Серебрякова.

— Татьяна Фёдоровна!

Он стоял перед окаменевшей Танькой на одном колене и протягивал характерную коробочку с кольцом.

— Татьяна Фёдоровна, без лишних слов… Я склонен полагать, что люблю вас и предлагаю руку и сердце. В вашей власти либо принять их, либо отвергнуть, но откладывать дольше это объяснение я уже не считаю возможным. Итак, возлюбленная моя госпожа Соровская, окажете ли вы мне честь стать моей женой?