Господин следователь. Книга восьмая

Глава 1. Августовская ночь или утопленница

Окончательно проснулся тогда, когда уже был полностью одет и вооружен главным оружием следователя — кожаной папкой с бумагами и канцелярскими принадлежностями.

— Иди досыпать, чудо-юдо, — велел я Аньке.

— Так уж какой теперь сон? — хмуро отозвалась девчонка. — Рассвет, все равно вставать скоро. А мне еще завтрак готовить, Маньку кормить, потом собираться.

— Ань, если успею, то прибегу на тебя посмотреть, — пообещал я.

— Насмотришься на меня еще, — зевнула гимназисточка, запирая за мной дверь.

Насмотрюсь, разумеется. Но мне-то хотелось именно сегодня прийти к Мариинской гимназии, посмотреть, как там мои девчонки? И на Аньку полюбоваться — как она в роли гимназистки, как смотрится среди одноклассниц? Еще (только уж, никому не говорите!) хотелось взять Аню за ручку и самому отвести ее в школу, то есть, в гимназию и передать с рук на руки учительнице. Знаю, что и сама дойдет, а все равно, волнуюсь. Ребенок в школу пошел!

Да и на Леночку интересно глянуть. Еще бы хорошо цветы подарить обеим, но не припас.

Ладно, уж как пойдет. Успею к восьми тридцати все сделать — прекрасно, а нет — не судьба. Пытаясь сдержать зевоту — Анька заразила, вышел во двор, где стоял хмурый пристав.

Удивительное дело — Манька молчала. Наверное понимает, что в присутствие серьезного человека, вроде старшего полицейского чина, мелким и рогатым скотинкам лучше помалкивать. Антон Евлампиевич — это не я, бесхребетный подкаблучник. У него не забалуешь! Начнет Манька выражаться, вмиг окажется в камере на воде и сене, и без изысков, вроде капусты.

— Что там за покойница-то? — поинтересовался я, представляя полутемную комнату, труп женщины и лужу крови.

— Утопленницу нашли, — доложил Ухтомский. — Подробностей не знаю — как только сообщили, Савушкина за доктором послал, а сам к вам. Знаю только, что на Старой пристани, в затоне.

Может, самоубийца? Сейчас доедем, глянем, определим, а потом обратно. У меня еще пара часов есть, чтобы доспать.

Доедем?

— Пешком? — уныло поинтересовался я, открывая ворота на улицу — коляски не узрел.

— Так уж простите, ваше высокоблагородие, так получилось, — слегка виновато отозвался Ухтомский. — Одну кобылку господин надворный советник взял — в уезд вчера умчался, а мерина я за доктором послал. Решил, что с вами-то как-нибудь и договорюсь, а господин Федышинский на кхе-кхе… изойдет.

Ухтомский — деликатный человек, не досказал, на что именно изойдет старый лекарь, если за ним не пошлют средство передвижения, но я догадался. Следователь, он поглавнее будет, чем врач, но в данном случае приходится выкручиваться.

И не могли утопленницу в Шексне выловить? Все-таки, топать всего версту, а до Старой пристани, что на Ягорбе, почти три.

— А кто утопленницу нашел?

— Мальчишки из «александровского», — сообщил пристав.

— И не спится им с утра? — хмыкнул я, посматривая на утреннее солнце, вылезающее из-за Ягорбы. — Чего так рано-то? Им бы еще спать да спать.

— Говорят — рыбу пошли ловить, — пояснил Антон Евлампиевич. — Сказали — плотик у них есть, они с него ловят, пошли, чтобы до начала занятий обернуться, а плотика нет! На реалистов грешат — дескать, украли или угнали. Вдоль берега прошлись, не нашли, но в затоне на утопленницу наткнулись. Сначала испугались, но потом один караулить остался, второй в участок побежал. У меня-то как раз дежурство сегодня, сидел у себя. Спал, если честно.

Я только махнул рукой. И правильно делал, что спал. Если происшествий нет, что еще делать приставу 1-го участка?

— Данные мальчишек записали? — поинтересовался я для порядка. Ясное дело, что записали. Мне этих «александровцев» нужно первыми допросить. Они пока главные свидетели.

Да, кстати, что там с исправляющим обязанности исправника? Какая муха укусила?

— А что за нужда у господина Щуки стряслась, чтобы он в уезд ускакал? — спросил я.

— Сообщили, что под Ягановым[1] скотомогильник неучтенный имеется, а возле него собаки дикие бегают, вот господин Щука и поехал разбираться.

— Разберется? — с недоверием поинтересовался я. Как это так? Сам и помчался, и даже не попытался перевалить ответственность? Как же непохоже на Щуку.

— Разберется, — бодро отмахнулся Ухтомский. — Наш господин Щука такие дела любит. Вот, если бы убили кого, украли что-то — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, тут бы он мямлил, прости Господи… Ну, вы понимаете. А в этом он толк знает. Урядника за шиворот возьмет, проверку учинит — что за скот в могильник свозили, почему он не знает? Не дай бог ящур там, или еще что. Ну и все прочее.

Надворный советник Щука вырос в моих глазах. Ишь ты, не стал советоваться, а отправился разбираться. И мне лишний щелчок по носу — не суди опрометчиво. Понимаю, отчего он сумел дослужиться до надворного советника и стал помощником исправника. Ветеринарный надзор в аграрной стране не менее важен, нежели борьба с преступностью.

— Каэтан Иванович один уехал? — спросил я, слегка беспокоясь за помощника исправника. Хотя, он уже большой мальчик и знает, что делает.

— Яскунова я ему дал, — сообщил Ухтомский. — Сначала собирался Егорушкина отправить, а тот опять свою бабу привез. Уедет, так она снова сбежит.

— В каком смысле — опять привез? — не понял я. — Я уже слышал, что у фельдфебеля жена сбежала к бывшему жениху. Получается, он ее вернул?

— Ага, так и получается, — вздохнул Ухтомский. — Фенька у него уже три раза сбегала. Два раза сама возвращалась, один раз Фрол сам за ней ездил. Возвращалась, когда вы в отпуске были, в Москве, — пояснил пристав, — а Фрол за ней ездил– так это недавно было, неделю назад.

— Однако, — покачал я головой. — Весело люди живут.

Впору было сказать, что не жизнь, а какой-то сериал, но вовремя промолчал. Пришлось бы крутиться, пытаясь объяснить человеку из 19 века — а что же такое сериал[2]?

— Убирать Егорушкина со службы нужно, а куда убирать? — опять вздохнул Антон Евлампиевич. — Василий Яковлевич его жалеет. Не знаю, но если кто-то на место господина Абрютина придет, оставит ли Фрола?

Ухтомский искоса посмотрел на меня. Явно, не слишком доволен, что нынешнего исправника переводят в столицу, а кто виновник перевода, старый служака прекрасно знает. А с Фролом… Правильно говорят — отольются кошке мышкины слезки. Сколько обманутых мужей потешаются сейчас над нашим фельдфебелем. Да я я бы и сам потешался, если бы Егорушкин не в полиции служил.

— Антон Евлампиевич, а сами-то не хотите в Санкт-Петербург? — поинтересовался я. — Возраст у вас еще позволяет, службу отыщем. Заодно и Егорушкина с собой заберете.

— Не, Иван Александрович, какой там Петербург? — замахал руками Ухтомский да так, что палаш, который он обычно придерживал левой рукой, заколыхался. Пристав его прижал к бедру.

А я сделал открытие, как кирилловский городовой Звездин опознал в нашем Савушкине, переодетом в гражданское платье, своего[3].

— В столице-то я кем пойду? Помощником полицейского надзирателя или околоточным? Да мне года два придется только с народом знакомится. Вон, когда в Череповец из Аннина перевели, и то не сразу в курс дела вошел. А я еще молодым был.

Здесь Ухтомский прав. Время понадобится. Но не обязательно ему строевиком быть, есть и другие службы в МВД. Но, опять-таки — на какую должность принять бывшего вахмистра, пусть и ставшего коллежским секретарем? Для делопроизводства какого-то, бумаги перебирать — не годится, в Сыскную полицию — тоже староват. А вот для полицейского училища он бы прекрасно подошел. Тем более — имеет кое-какой опыт в юнкерском училище. Или в кадетском корпусе, уже и не помню, где он служил. Будущим полицейским чинам, для укрепления дисциплины, невредно строевой подготовкой заниматься.

— А если дочку с зятем из Таганрога поближе перевезти? — попробовал поискушать я старого солдата. — Определить его куда-нибудь в Кронштадт, там тоже таможня есть. Станете все вместе в столице жить, в гости ходить.

— Пусть в Таганроге сидит, — сурово отозвался Ухтомский. — Город большой, у моря. Опять-таки — там он уже начальник, а в Петербурге кем станет? К тому же, Иван Александрович — если все в столицу уедут, кто здесь-то останется?

Эх, дорогой ты мой Антон Евлампиевич… Я бы с удовольствием остался, но не получится. Да и тебя, ежели Анька не передумает строить кирпичный заводик, все равно в столицу переманю. Но пока нужно тему сменить.

— Антон Евлампиевич, ты Игната Сизнева давно не видел? — поинтересовался я. — Как он к тому, что дочь в гимназию поступила отнесся?

— А что Игнат? — усмехнулся пристав. — С тех пор, как жена померла, да Нюшка хозяйство в свои ручонки взяла, он только глазами хлопает, вздыхает. И все, что девка скажет — все и делает. Сейчас, вроде бы, как новая жена появилась, сам шевелиться стал.

— Не переживает, что дочь от него отдалилась? — спросил я.

— Да кто ж его знает? — изрек пристав. — Поперву о другом переживал — как бы чего не вышло? Мол — если в подоле девка принесет? Нюшка-то, когда домой прибегала, все трещала — дескать, а вот — Иван Александрович-то, Иван Александрович се. А недавно вообще Ваней назвала. Куда это годится?

— Козлушка она, а не Нюшка, — хмыкнул я. — А ничего такого худого с девчонкой не станет.

— Так я и Игнату так говорил — мол, я людей хорошо знаю, Иван Александрович девку твою не обидит…

— Да эта девка сама кого хочешь обидит, — усмехнулся я. — Вспомни-ка, господин пристав, как Нюшка нас за нос водила, когда мы убийство конокрада расследовали!

— Ну, это Игнат и сам знал. Он не за то переживал, что вы приставать начнете, а за то, чтобы девка в вас не влюбилась. А коли влюбится, тут такое дело, что сама дуростей наделает. Какой бы умной девка не была, а когда любовь, так все побоку.

— Упаси Господи, — передернул я плечами. — Пусть Анька в кого-нибудь другого влюбляется, помладше меня, и без невесты. Я девчонку и так люблю — как сестренку, — поспешил поправиться я. — А любовь, как между мужчиной и женщиной, ни ей, и тем более мне, нафиг не нужны. Пусть гимназию заканчивает, потом мы ее на курсы определим.

— На курсы? — удивился пристав. Он даже остановился. — А я-то думал, что Нюшка купчихой станет. Подыщет себе какого-нибудь паренька, которым вертеть станет, в мужья возьмет, да торговлей займется от его имени.

Мне очень понравилось — в мужья возьмет, но с Анкой именно так.

За разговором и не заметили, как прошли три версты и вышли к Старой пристани на Ягорбе. Раньше здесь причаливали суда, но потом, когда пристани перенесли на Шексну, все захирело. И затон, куда причаливали суда, превратился в затончик.

Женщина лежала на песке, если не всматриваться, так и непонятно, что она мертва. Разве что, неестественно бледный цвет лица, да взгляд, устремленный куда-то вверх.

И черные волосы, рассыпавшиеся по песку и камешкам…

Хотя… нет, мертва. Уж слишком неестественная была поза.

Около тела сидел старший городовой Федор Смирнов и двое мальчишек, лет четырнадцати. И вся троица дружно покуривала. Я уже набрал в рот воздуха, чтобы отругать Смирнова за то, что потакает дурным привычкам (небось, он парней и папиросками угостил), а мальчишек за курение — рано им еще здоровье гробить, но передумал. Самому бы посидеть рядом с трупом, выловленным из воды, неизвестно, как бы себя повел.

— Всем здравствовать, — поздоровался я с компанией, а когда все трое вскочили и принялись выплевывать папироски, приказал: — Бычки на месте преступления не оставляйте. Куда-нибудь подальше закиньте, чтобы они мне картинку не портили.

— Бычки? — не понял Смирнов, да и мальчишки с изумлением вытаращились. Что, снова анахронизм?

— У нас бычками окурки называют, — усмехнулся я, не уточняя — где это у нас? Пусть сами додумывают — в Москве или Санкт-Петербурге.Посмотрев на старшего городового, спросил: — Покойную, часом, не опознали?

— Пока нет, — покачал головой Смирнов. — Я ее не знаю, парни тоже не видели. Может, не наша?

Если наша, то наверняка кто-нибудь из полицейских да знает, не велик у нас город. А не наша, не череповецкая, тогда плохо.

К тому времени, пока мы подошли к телу, подъехала и полицейская коляска, в которой сидел Федышинский. Долго же господин доктор собирался. Вон, то ли дело мы с приставом. Ножками, а притопали вровень.

Отставной статский советник с нарочитым кряхтением слез с коляски, разогнулся, ухватил свой неизменный саквояж и пробурчал:

— Если пожаловал господин Чернавский, определенно, это не самоубийство, а убийство.

— Если самоубийство, то вам награда — рукопожатие перед строем, — отозвался я, стараясь перебороть самого себя бравадой и некоторым цинизмом.

До сих пор не могу преодолеть если не страх, то некую оторопь, если приходится видеть трупы.

На первый взгляд дал бы женщине лет тридцать, но потом скинул лет пять, а то и восемь, потому что возраста добавляло телосложение — рослая, примерно метр восемьдесят и крупная. И одета, что характерно, в одну лишь долгополую рубаху.

Федышинский опустился на колени у головы покойницы. Приподняв левой рукой голову, правой принялся перебирать ей волосы. Но это со стороны так казалось, на самом-то деле доктор ощупывает череп.

— Ну-с, господин кандидат права, ваше мнение?

Я внимательно всмотрелся в лицо. Вокруг губ что-то белое, вроде пены. О чем это свидетельствует?

— Если судить по внешним признакам — смерть наступила уже в воде. Не исключено, что причиной смерти стало попадание воды в легкие, — осторожно сказал я. — Но выводы станет делать врач, проводя вскрытие.

— Первый вывод могу сообщить прямо здесь и сейчас, — сообщил доктор. —Шишечка у женщины на затылке. Не берусь утверждать, что оная шишечка способствовала утоплению, но … Сами понимаете — наводит на размышления.

Как всегда… Вполне возможно, что шишка на затылке никак не связана со смертью, но пока лучше предполагать самое худшее — женщину оглушили, а потом бросили в воду. А еще зачем-то раздели.

— Молодые люди, вы, пока плот искали, одежду женскую часом не видели? — спросил я мальчишек.

Оба замотали головами.

— А если попрошу поискать? За труд — по полтинничку, а если найдете — два рубля сверху, как премия?

Материальный стимул великая вещь, но здесь, похоже, он не поможет. Мальчишки только вздохнули.

— Не, господин следователь, искать бесполезно, — помотал головой один из парней — рыжий, с длинной челкой. — Мы от самого моста шли, если бы одежда была, увидели бы.

— А если за мостом?

Пристав Ухтомский, стоявший рядом, но пока не вмешивавшийся в разговор, поддержал парней.

— За мост топиться не ходят, — авторитетно заявил Антон Евлампиевич. — Топятся, коли в Ягорбу идут, либо со старого пирса, либо с мостков, на которых белье стирают. А за мост идти — там берег низкий, камыши, топко.

— И часто топиться ходят? — полюбопытствовал я.

— Не так уж и часто, но бывает. На моей памяти — три раза было. Топятся у мостков, а тела потом в затон приплывают.

— Иван Александрович, если хотите, мы днем, после уроков, по реке пройдем, посмотрим. А вдруг да пропустили? — предложил рыжий с челкой.

— А вы меня знаете? — удивился я.

— Конечно знаем, — фыркнул второй «александровец», стриженый наголо. — Ведь это вы Ленке Бравлиной прямо на уроке предложение сделали.

— А еще гуртовщикам из Пошехонья накостыляли, когда они к нашим девкам приставать начали, — усмехнулся рыжий.

— А еще бандитов поймали, что храмы грабили.

Вот так и рождаются мифы. И любопытная иерархия моих «подвигов» у парней. На первом месте предложение любимой девушке, на втором — костыляние чужакам (и тоже из-за девушек!), а уже потом самое главное. Ну и ну.

— Вы женщину на берегу нашли или в воде? — спросил я.

— В воде, — сообщил рыжий. — Вначале-то испугались, потом решили — негоже, чтобы тетка в воде плавала. Да мы подумали — может, жива еще? Одежду скинули, потом на берег вытащили.

Я с уважением посмотрел на мальчишек. Сам бы не отважился утопленников из воды вытаскивать — пошел бы искать багор.

— А вот скажите, господин следователь — зачем вам одежда? — спросил стриженый «александровец».

— Вас как зовут? — поинтересовался я.

— Анатолием меня звать, — ответил тот. — Легчановы мы. Батька мой на «Смелом» помощником капитана ходит.

— Так вот, Анатолий, одежда может нам много чего интересного рассказать. Например — одно дело, если она аккуратно сложена на бережку, совсем другое, если раскидана. Опять-таки — раскидать можно по-разному. И то, как одежду снимали. Сама ли женщина с себя юбку да блузку снимала, или ее кто-то раздевал. Верно? Понимаете, какие выводы можно сделать?

— Если сама, то пуговки сама расстегнула, шнурки развязала, а если силком — то и пуговки могли отлететь, шнурки порваться.

— Молодец, — похвалил я парнишку. — Немного подучишься, и в следователи можно брать.

— Не, я судовым механиком хочу стать, — замотал головой Анатолий. — Помощником капитана, как батька, а там, глядишь, и в капитаны выбьюсь.

— Одно другому не мешает, — усмехнулся я. — У нас что, паровые котлы не взрываются или корабли на мель не садятся? А как узнать — случайность это, неисправность или злонамеренный умысел? Вот, здесь-то как раз ваши знания и пригодятся. Случись что — такому капитану цены не будет.

Решив, что достаточно нахвалил мальчишек, вновь спросил:

— Плотик-то кто ваш спер? Слышал, на реалистов грешите? Кто там в реальном училище такой заядлый рыбак, чтобы чужие плоты красть?

— Генка Савельев, — не задумываясь выпалил Легчанов.

— Генка, значит… — призадумался я. Что ж, теперь Генку Савельева надо искать. Но это не сложно.

— Слышь, Тоха, а ведь я вспомнил, — вдруг затараторил рыжий. — Мы, как к реке пришли, Ракожора видели… А ведь он мог и плотик угнать, да и одежду украсть.

[1] Яганово — село неподалеку от Череповца.

[2] Будь наш ГГ постарше, он бы сказал — «Санта-Барбара», да и только. Автор пытался смотреть этот сериал. Посмотрел несколько серий, потом уехал учиться на полгода, а по возвращению обнаружил, что в жизни героев сериала ничего не изменилось. Вывод: не стоит затягивать книжные серии, а иначе они превратятся в «Санта-Барбару».

[3] Также, как герой Ролана Быкова в фильме «Служили два товарища», определил в герое Высоцкого бывшего

офицера – левая рука как влитая, привык шашку придерживать.

Глава 2. Юные помощники полиции

— А кто такой Ракожор? — спросил я, оглянувшись на пристава.

— Есть у нас один бирюк, — скривился Ухтомский. — Живет в халупе на берегу, рыбу круглый год ловит, тем и питается.

— Он своего друга утопил и ракам скормил, — сообщил Тоха Легчанов, а его рыжий дружок уточнил: — А раков он в трактир продавал. Раки толстенные были, покупали хорошо.

Интересные новости. И кличка крутая. Но подробности узнаю попозже, не горит.

— Адрес Ракожора известен? — поинтересовался я.

— Известен, — кивнул пристав в сторону берега. — Вон, избушка стоит.

— Сходим потом, навестим, — кивнул я. Посмотрев на рыжего, спросил: — А вас как зовут, молодой человек?

— Алексей Смирнов, — важно ответил тот.

Ну вот, еще один Смирнов. Наверняка, в техническом училище еще пара-тройка Смирновых наберется.

Мальчишек пора отпускать. Нечего им без дела шляться. Основное они сообщили, я их в лицо знаю, адреса записаны. Официально допрошу позже, в кабинете.

— Что ж, молодые люди, — многозначительно сказал я. — Спасибо вам за помощь. Хочу заметить, что вы сегодня проявили немалое мужество. Теперь вам домой пора. Переоденетесь, позавтракаете, а там на занятия. Родителям все расскажите, предупредите, когда курьер повестку принесет к следователю — пусть не пугаются. Еще попрошу — повспоминайте, вдруг что-то упустили? Авось и вспомните.

Про себя подумал, что надо выяснить — практикуются ли в этой эпохе какие-нибудь награды добровольным помощникам правоохранительных органов? Грамота, например, или благодарственное письмо? Пусть мальчишки и не помогли выявить преступника, но благодаря им тело женщины оказалось на берегу, а полиция узнала о случившемся достаточно быстро. А ведь «александровцы» могли попросту убежать.

Я пожал руку вначале Алексею Смирнову, потом Анатолию Легчанову.

— Господин следователь, а нам нельзя с вами? — задержал будущий механик мою руку в своей. — Любопытно бы глянуть, как вы допрашивать станете.

— А как же уроки?

— У нас первые два занятие — сокольская гимнастика. Вы нам бумажку напишете, что мы помогали расследованию.

Ай да молодцы педагоги в Александровском техническом училище! Внедряют в жизнь то, что еще только-только проявляется в России — занятия физкультурой. А на физру, как я хорошо знаю, любят ходить далеко не все.

— Как же будущий капитан судна, да без физической подготовки? — хмыкнул я. — Или вы сразу на пистолет рассчитываете?

— Какой пистолет? — в один голос спросили мальчишки.

— Мало ли — пираты нападут или бунт на борту, — деловито сказал я.

— Какие у нас пираты? У нас только обезьяны лазают.

Про «обезьян», что обезьянами-то и не были, а являлись ловкими воришками, догонявшими баржи на лодках, а потом быстренько забиравшимися на борт и ворующими все, что можно, я наслышан. Но пока еще ни одного воришку не поймали и ко мне не доставили. Пиратов на Шексне и на Волге и на самом-то деле нет. Были когда-то, но всех повывели. Но это не повод не знать стихи Гумилева.

— Стихи знаете?

— Какие?

— А вот такие — про капитанов и бунт.

И я продекламировал четверостишие еще не родившегося поэта:

— И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет[1].

— Ух ты, а остальное? — вытаращил глаза рыжий Смирнов.

— Остальное сами прочтете, когда училище закончите, — строго произнес я, разворачивая Алексея в сторону города. Не стану подталкивать парня в спину. Сказал лишь: — Если бы капитан занимался гимнастикой, тогда и пистолет бы вытаскивать не пришлось — одному бунтовщику в ухо, второму — пяткой в челюсть, а остальные сами испугаются и в трюм спрячутся.

Парни собрались уходить, но напоследок рыжий пустил-таки «парфянскую стрелу»:

— А наш Тимка Сорокин за вашей Ленкой в прошлом году ухаживал!

— Что?! — взревел я. — А ну, стоять!

Кажется, от моего рыка не только мальчишки присели, но и пристав Ухтомский, а наш эскулап, закончивший осмотр, замер на месте.

Сделав шаг вперед, положил руку на плечо рыжего и спросил:

— Что там за Тимка Сорокин?

— Так он уже училище закончил, с прошлого года на пароходе ходит, — испуганно сообщил мальчишка, а его друг — который лысый, поспешно уточнил: — Он только один раз на катке Ленке Бравлиной ремешок на коньках помог затянуть.

— И что за пароход, на котором этот Тимка ходит? — продолжал я допрос, хотя нужно было заниматься чем-то другим, более важным. Куда там!

— Не наш пароход, а рыбинский, до Астрахани ходит.

— Рыбинский — тогда ладно, — слегка успокоился я.

Ишь, какой-то малолетка моей Леночке помогал ремешок на коньках затягивать! Может, он еще и до башмачка дотрагивался? И, вообще, что за дела? Какой-то кадетик когда-то цветок дарил, теперь еще и механик?

— А что бы вы с Тимкой сделали? —полюбопытствовал рыжий. — Побили бы?

— Я бы его господину доктору отдал, для опытов, — отозвался я, смутившись из-за приступа ревности. Пытаясь скрыть собственную дурость, подтолкнул обоих парней в спину.

— Все, молодежь, еще раз спасибо за храбрость, за верность долге и присяге, еще чему-то… благодарю вас от имени и по поручению, а вам пора, вас уже дома ждут с большим ремнем. И вот еще что… — строго посмотрел я на мальчишек. — Чтобы я такого больше не слышал — Ленка Бравлина. Она с сегодняшнего дня учительница женской гимназии. Так что, очень вас попрошу называть в соответствии с должностью — Елена Георгиевна.

— Фи… — поморщился рыжий.

Очень захотелось отвесить парню подзатыльник, но вместо этого я сказал:

— Алексей, а вам понравится, если вас назначат старпомом, а то и капитаном… ладно, пусть старшим механиком, а какой-нибудь прежний приятель начнет орать — эй, Лёха?!

— Да я ему, — сжал кулаки рыжий.

— Вот-вот… — хмыкнул я. — Так что, вы меня поняли.

Мальчишки ушли, не слишком и торопясь, а я пошел к доктору.

— Не думал, что вы такой ревнивец, — покачал головой Федышинский. — Прямо-таки Отелло череповецкого разлива. Бедная ваша невеста!

Мне снова стало стыдно. На берегу лежит мертвая женщина, возможно, что и убитая, а я тут балаган устраиваю. Но признаваться в дурости и каяться перед Федышинским не стану. Сделав вид, что ничего не слышал, сам «наехал» на доктора:

— А вы, господин Теофраст, по прозванию Парацельс, и так передо мной провинились. Могли бы сказать, что у вас добрые знакомые в Московском университете имеются… Поэтому, лучше скажите — имеется ли в данном конкретном случае злой умысел или это все-таки самоубийство? Можно по шишке определить?

— Скажу так, господин коллежский асессор — а хрен его знает, — отозвался доктор. — Шишку покойная могла и сама набить часа за два-полтора до смерти. Может, простая шишка, а может и та, от которой она сознание потеряла, а потом утопла. Если задачу поставите — вскрытие сделаю, уточню. Но, если судить по моему опыту, это самоубийство.

— Получила удар по затылку, потом сама же разделась до нижней рубахи, зашла на глубину, потеряла сознание и утонула, — вздохнул я.

— Вишь, вам и к ответственности привлекать некого, — хмыкнул доктор. — Читал где-то, что по Морскому уставу Петра Великого было так — «Кто захочет сам себя убить и его в том застанут, того повесить на рее, а ежели кто сам себя убьет, тот и мертвый за ноги повешен быть имеет». Но у нас времена другие, да и не на море мы.

Самоубийство у нас наказывается в соответствии с Уложением «О наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года. Ежели, скажем, самоубивец не сумел себя жизни лишить — веревка гнилая попалась, револьвер дал осечку или бритва вены не сумела вскрыть, то получал до одного года тюрьмы. Но это еще послабление. Раньше самоубийцам-неудачникам вообще каторжные работы давали. А за оконченное самоубийство (если человек пребывал в добром здравии, а не сошел с ума накануне), то терял право на завещание, а если он еще и принадлежал к одному из христианских вероисповеданий, так еще и право на христианское погребение[2].

Все так, разумеется, но имелось одно обстоятельство. Вернее — статья Уложения.

— А может — доведение до самоубийства? — предположил я.

Ухтомский и Федышинский враз посмотрели на меня.

— Есть и такое? — удивленно спросил Ухтомский.

Пристав не обязан быть юристом, да и статья не слишком часто используется. Я-то ее знаю, но мне положено.

— По Уложению о наказаниях подстрекательство к самоубийству или пособничество ему тоже считается преступлением.

— Это что же такое получается— если, предположим, девка из-за парня утопится или парень на себя руки наложит из-за девки, так этих… из-за которые самоубились, в тюрьму посадят? — удивился пристав.

— Нет, этих не посадят, а посадят тех, кто над самоубийцей, пока он жив был, какую-то власть имел, — уточнил я. — Предположим — начальник своего подчиненного до петли довел, или свекровь невестку.

— У утопленницы обручального кольца на пальце нет, — поспешно сообщил Федышинский, посмотрев на меня.

Помню я, ваше высокородие, все помню. И на пальчики утопленницы уже глянул, и на уши. Заметил, что ни сережек, ни колечек нет. Но нет обручального кольца — так могла и снять.

— Мать честная, — пригорюнился пристав, — если, предположим, я кого-то из городовых слегка поучу — по делу, а он повесится, то меня и в тюрьму посадят?

— Не волнуйтесь, Антон Евлампиевич, вас точно никто не посадит, — успокоил я старика. — Ежели вы своих подчиненных жизни учите — стало быть, правильно делаете. К тому же — любой городовой имеет право жалобу подать либо в отставку уйти. А самое главное — замучаешься доказывать, что именно вы его до самоубийства довели.

Если доведение до самоубийства, то дело швах. Подобное преступление и в моем-то времени доказать почти невозможно, даже при наличии переписки в соцсетях, видеосъемке, а уж в девятнадцатом веке — почти нереально. Но и так просто я все это оставить не могу. Неправильно, если молодая женщина — или девушка, пока не знаю ее семейного положения, взяла, да и покончила с собой. Ненормально.

— Все так, как я и предполагал, — покачал головой доктор. — Чернавский не успокоится, если до глубины не дойдет. Кто другой бы сейчас на его месте актик состряпал — мол, имеет место самоубийство, я бы свидетельство о смерти выписал — дескать, утопление, вот и все. А ему все неймется.

— Служба у меня такая, — ответствовал я. — Верить никому не могу, даже себе. Вот, если только доктору Федышинскому поверю, так и то, после вскрытия.

Кажется, прозвучало двусмысленно, но ничего страшного. Посмотрев на Ухтомского, спросил:

— Антон Евлампиевич, вы же сейчас за исправника? Напишете направление на вскрытие? Или мне написать?

— Уж лучше вы, — сразу же заотнекивался пристав. — Никогда направлений не писал, не ведаю даже — как и писать-то?

— Михаил Терентьевич, возьмете пока без официального документа? — поинтересовался я у внештатного патологоанатома. — В течение дня с курьером отправлю. Вам же бумага с печатью нужна.

— Возьму, куда я от вас денусь? — уныло сказал Федышинский.

Хм… А кого я на вскрытие-то направляю? Женщина нам пока неизвестна. Ладно, так и напишем — неизвестная женщина, обнаруженная в реке Ягорба. Авось, личность потом установим.

— Вон, Егорушкин с телегой, — кивнул пристав, указывая на улицу со стороны города. Там и на самом деле появилась телега с двумя седоками.

— Вы, никак, всю свою бригаду подняли по тревоге? — поинтересовался я.

— Всю не всю, но как только мальчонка прибежал, начал соображать, — строго сказал Ухтомский. — Убийство, самоубийство, а все равно и люди понадобятся, и лошадь с телегой. Не в коляске же покойницу отвозить?

Согласен. Везти труп в коляске возможно, но лучше все-таки на телеге.

— Да, господин Чернавский, я же вас с новым чином забыл поздравить, — сказал Федышинский, протягивая мне руку.

Зараза, ты, господин статский советник в отставке, ты же только что покойницу трогал, руки не мыл, а мне свою лапу суешь! Знает ведь, гад, что я не люблю покойников, специально так делает.

Но пришлось отвечать на рукопожатие, куда же деваться? Ладно, домой вернусь, руки в кипятке помою, а лучше Аньку за водкой отправлю. Или бутылку спирта нужно завести, для обеззараживания.

— Благодарствую, Михаил Терентьевич. Не сомневаюсь, что некую часть своего чина я получил благодаря вашему чуткому руководству и мудрым замечаниям.

Господи, что я такое и сказал-то? Кажется, эскулап тоже удивлен. Но Федышинский не из тех, кто пасует перед чужим сарказмом.

— Вы давеча что-то сказали — мол, недовольны мной? Или — в чем я там провинился? Когда это я успел провиниться перед вашей милостью?

— А отчего вы не сказали, что в университете у вас имеется влиятельный друг? — поинтересовался я. — Нет бы, как приличный человек, вручили мне рекомендательное письмо, глядишь, меня бы не слишком и мучили.

Вру и не краснею. Но надо же мне показать свое недовольство Федышинским? Я же его недовольство терплю.

— Это кто у меня влиятельный друг, да еще на юридическом факультете? — вскинул брови наш эскулап. — Еще бы ладно, на медицинском, так вряд ли. Не упомню среди своих сокурсников такого таланта. Все больше середнячки или пьяницы, вроде меня.

— Да ну? А как же Легонин Виталий Алексеевич — профессор, да еще и декан факультета? — пояснил я.

— Витька Легонин? — удивился Михаил Терентьевич. — Врач он первостатейный был, врать не стану, я его и по курсу, и по войне помню, но, чтобы в профессора пойти, да еще и в деканы выбиться? Он же балбесом был, похлеще меня. Еще, гад этакий, он у меня девицу увел. Хорошая девица была…

Федышинский аж языком причмокнул, давая понять — насколько же хороша девица. Знаем мы этих девиц в окружении московских студентов.

— Я профессору Легонину экзамен по судебной медицине сдавал, — сказал я, не решаясь передать всех подробностей. — Профессор был удивлен моими глубинными, или глубокими познаниями, а я ему пояснил, что моим репетитором были вы, господин Федышинский. Виталий Алексеевич о вас очень высокого мнения.

— Да? — удивился Михаил Терентьевич. — С чего это вдруг? Он меня уже тридцать лет не видел, за это время много воды могло утечь. Да я себя хорошим медикусом и не считаю. Шутит Витька.

— Зануда вы, господин эскулап, — вздохнул я. — Целый профессор о вас хорошо отозвался, а вы тут кокетничаете, словно красная девица.

— А кокетство — это свойство не только красивых женщин, но и стариков, вроде меня. Подождите, ваша молодость быстро пройдет, тоже начнете кокетничать.

Пока мы упражнялись в остроумии (похоже, я проигрывал доктору), подъехала телега. Возчик — незнакомый мужик, слез с очень недовольным видом, зато Фрол Егорушкин соскочил, аки птица с насеста. Судя по физиономии фельдфебеля — в семье все ладно, Анфея не сбежала.

— Здравия желаю, — вскинул Фрол ладонь к фуражке, приветствуя нас с доктором, потом спросил: — Утопленницу-то грузить?

— Подожди пять минут, — велел я городовому, а сам подошел к телеге, чтобы использовать твердую поверхность для письма. Все-таки, акт осмотра места происшествия лучше делать на том же месте, где и произошло происшествие. В данном случае, место условное, но другого у нас нет. Я даже план набросаю, как располагается тело относительно берега.

Стало быть, запишем, что на берегу реки Ягорбы, на расстоянии 4 аршинов от воды, напротив Старой пристани, обнаружено тело молодой женщины, ростом около …

— Сколько в женщине будет? В смысле — ростом она сколько?

— Два аршина восемь вершков, — отозвался Ухтомский.

— Спасибо.

2 аршина 8 вершков… Ага, это и будет 178 сантиметров. Угадал. Рост есть, цвет волос черный. Что там еще?

— Доктор, особые приметы на теле есть? Возраст? Татуировки?

— Тела пока не видел, сказать не могу. Татуировки? Так это женщина, а не моряк… Пишите — видимый кожный покров чистый, на лице и на руках имеются небольшие родинки. Все остальное потом осмотрю, как рубаху сниму. Да, цвет глаз при жизни был голубым. Возраст я бы определил лет в двадцать.

Всего двадцать? А я думал, что старше. Так… Покойная… Или покойница? Ладно — мертвая женщина была одета в ночную сорочку домотканого полотна. Или все-таки нижнюю рубаху вписать?

Украшения отсутствуют. На чем отсутствуют? Или на ком? Понятно, что на женщине, не на сорочке, но лучше уточнить — на теле.

— Шрамов на руках или на ногах нет? — спросил я. Увидев, что доктор качает головой, вздохнул: — Как же мы ее опознавать-то станем?

— А че ее опознавать-то? — подал голос Егорушкин. — Катька это Петрова. Ну, теперь-то уже не Петрова, а Михайлова, если по мужу.

И как мне сразу-то в голову не пришло — если хочешь опознать молодую замужнюю женщину, спроси у Егорушкина. Но не дай бог, если выяснится, что у Фрола были шуры-муры с этой Катькой… Катериной Михайловой, я его … А что я с ним сделаю? Эврика! Похлопочу перед батюшкой, чтобы фельдфебеля Егорушкина произвели в чин коллежского регистратора и отправили служить на Тунгуску, вместе с женой. Там уж точно Анфея к прежнему жениху не сбежит.

[1] Николай Гумилев

[2] Отметим, что в Уложении имелись исключения, по которым самоубийцам наказание не назначалось. Более того — они не считались самоубийцами. «Подтверждение себя очевидной опасности или прямо верной смерти по великодушному патриотизму или ради сохранения государственной тайны» или в случае у женщин «для сохранения своей чести и целомудрия от грозившего ей насилия».

Глава 3. Ракожор

Кажется, мысли у пристава оказались сходны с моими. А когда мы вдвоем с Антоном Евлампиевичем посмотрели на бравого фельдфебеля — взгляды, наверное, были пронизывающими, словно лучи гиперболоида[1], тот сразу же густо-густо покраснел.

— С Катькой у меня ничего не было, вот вам крест! — размашисто перекрестился Егорушкин. От усердия даже фуражку уронил, едва успел ухватить. Вздохнув, покаялся. — Врать не стану, пытался, но не слишком-то усердствовал. Да и баба она такая, не слишком сговорчивая. А потом мы в Пачу уехали, а там я свою Анфеюшку встретил… Теперь у меня все чин-чинарем, все в ажуре!

Мы с приставом посмотрели друг на друга, дружненько покачали головой. Зарекалась некая птица что-то там не клевать, но ничего у нее не вышло…

Ну, дай-то бог, чтобы дальше у Егорушкина все шло без заскоков, но кто его знает?

— Антон Евлампиевич, командуйте, — предложил я приставу. — Утопленницу и доктора в морг, а с ними кого-нибудь из ваших. Мы пойдем Ракоеда этого потрясем, господин Федышинский делом займется.

— Иван Александрович, при всем своем уважении к вам, к трудам вашим, вскрытие смогу провести только завтра-послезавтра, — сказал Михаил Терентьевич и объяснил: — У меня больной в уезде имеется, нужно навестить. А ехать аж в Шухободь. До ночи-то, возможно, и обернусь, но кто его знает? Если случай тяжелый, так и до завтра не вернусь.

Что тут поделать? Доктор он не мой подчиненный, и не полицейский врач. Он сам по себе доктор. И живой больной, которому можно помочь, гораздо важнее, нежели мертвая женщина. И мне два дня погоды не сделают.

— Так и езжайте к своему больному, — ответил за меня пристав. — Мы пока опознание проведем, родственников отыщем, чтобы все честь по чести.

Это Ухтомский правильно решил. Сначала следует провести официальное опознание. Городовой женщину узнал, это хорошо, но требуется кто-то из родственников. Хорошо бы свидетелей «утопления» отыскать, но это сложнее.

Всегда удивлялся — почему мертвое тело тяжелее живого? Понимаю, что при жизни Катерина Михайлова была девушкой крупной, но не настолько же, чтобы три мужика — двое городовых и возчик, с трудом могли поднять ее с земли и уложить на телегу? А им еще и Ухтомский помогал.

Возчик — рябой мужик, сняв шапку, поклонился мне в пояс и спросил:

— Ваше благородие, а за работу-то кто мне станет платить? И за лошадку?

Меня что, за главного начальника принимают? Не успел я открыть рот, чтобы ответить — дескать, понятия не имею, как вмешался пристав:

— За работу и за лошадку у тебя в конце года с повинности спишут. Придешь завтра ко мне в участок, бумагу тебе дам, что четыре часа отработал. Считай, четверть годового налога отработал, понял?

— Понял, — уныло протянул мужик и пошел к телеге.

— Вишь, за работу ему копеечку дай, а как подати платить — денег у него нет, — хмыкнул Ухтомский.

Подати платить никто не желает. Помню, как городские обыватели отрабатывали городские налоги натурой, пытаясь отыскать трупы тех, кого загубили хозяйка гостиницы с мужем. Кстати, нужно бы узнать — сам-то я должен платить налог за свой дом и земельный участок? Я же теперь настоящий горожанин — домовладелец! Терпеть не могу быть должным.

Перед тем, как уехать, Федышинский отвел меня в сторону. Оглядевшись по сторонам, сказал:

— Еще тут такое дело… Не стал при всех говорить. Баба-то беременная. Точно не скажу, но месяц или два — точно. Чтобы точнее — тут уже гинеколог нужен.

— Понял. Спасибо, — кивнул я доктору. — Болтать пока об этом не станем.

Утопленница оказалась беременной? Хреново дело. Ладно, будем работать дальше.

Сопровождать тело в покойницкую пристав отрядил Смирнова. Отвезет, а там пусть спать идет. А мы — сам Ухтомский, фельдфебель Егорушкин и ваш покорный слуга, отправились к потенциальному свидетелю. А еще — к возможному воришке. Одежду-то мы не нашли.

— Что там за история с Ракоедом?

— Ракожором его кличут, — поправил меня Ухтомский. — Ракоед — слишком шикарно.

Антон Евлампиевич собрался с мыслями и принялся за рассказ:

— Сам эту историю только со слов знаю, — оговорился пристав, — дело давно было, как бы лет не сорок, если не пятьдесят назад. Я в ту пору еще и сам-то невелик был. Ракожор этот — фамилия у него имеется, но я запамятовал, мальчонкой был. И был у него дружок, тех же лет — кажись, Митькой звать. Вроде, не то по семь им было, не то восемь. Но оба горазды раков ловить, а потом в трактир продавать. За десять раков им по копейке платили, для мальцов хорошие деньги, а за ночь, бывало, что и по сорок или по пятьдесят штук отлавливали. А раки, как известно, хорошо на гнилое мясо идут. Но мясо-то где взять? Мыловаренный завод в ту пору под Череповцом был, туда ходили, лошадиные мослы собирали, если работники разрешали — они же сами не дураки раков поесть. А тут, Митька-то запропал. Искали его день, другой, родители всю Шексну и Ягорбу прочесали, во все омуты с баграми лезли, но где там? Решили, что течением унесло, а течение до Волги могло донести, ищи его. И Ракожор искал… О, вспомнил, как его звали, — спохватился Ухтомский, — Андрюхой Пауковым он был. Так вот, Андрюха вместе со всеми ходил, искал. Говорил — мол, не знает, куда дружок девался. Дескать — раков в трактир отнесли, да разошлись, а больше он его и не видел.

Пристав Ухтомский оступился, на какое-то время замолк, поглядывая на яму, в которую вступил. Потом продолжил:

— Неделю Митьку искали, не меньше. Потом, понятное дело, бросили — бесполезно. Ну, а спустя какое-то время заприметили — Андрюха стал в трактир по сотне раков приносить. И раки все такие крупные, нажористые. Не сразу поняли, что и как, но мальчишки-то соседские его как-то раз и выследили… Оказывается, он в затоне — не в этом, а в том, что поменьше, своего мертвого дружка и притопил. Камень привязал, чтобы не всплыл, а самого Митьку на веревке держал. Приходил с утра, тянул за веревку, раков обирал, а потом опять притапливал. Тут, конечно, шум поднялся страшный. Утопленника вытащили, похоронили. Конечно, после раков мало что на костях и осталось, но хоть что-то. И могилка теперь есть. Батюшка даже разрешил в ограде похоронить, взял грех на душу. За Андрюху взялись. Лупили, конечно. И начальство лупило, а уж отец так бил, что шкура со спины слезла. А тот ревет — дескать, не топил дружка, утром его нашел, в воде. Хотел сразу бежать, народ звать, но уж больно на Митьке раки хороши были, особенно те, что глаза выедали. Не удержался, в бадейку собрал, а дружка притопил. Раков удачно продал, а там пошло и поехало.

— Убийство доказать не смогли, а если бы и доказали, так по малолетству Андрюшка еще не ответчик, — подумал я вслух. — Время прошло, а память осталась.

— Вот-вот… — вздохнул пристав. — Лучше бы ему уехать куда, а куда уедешь? И время было такое, что так запросто с места не сорвешься. Дом в Череповце свой, хозяйство. Отец у него мелким торговцем был, так у него товары перестали брать. Да что там, товары — отца за сынка не один раз били, а он-то в чем виноват? Епитимью, понятное дело, всей семье назначили, но когда бог прощает, то народ не всегда простит. И на работу Ракожора никто не хотел брать. Если только в порту, когда запарка, то всех берут, не смотрят — кто мешки таскает.

— И как он живет? — поинтересовался я.

— Так вот и живет. Рыбу ловит, себе варит. Иной раз проезжим удается продать — свои-то у него ничего не берут. Пока родители живы были, они кормили. Как померли, он дом продал, лачугу на берегу купил, тут и живет. Водку, понятное дело, ему продают, а что еще нужно? Иной раз собутыльники приходят — он всех привечает, всем рад.

Кажется, за всю свою жизнь — хоть ту, а хоть эту, такого не видел. Хибарка не просто старая, а супердревняя, словно полуземлянка, уцелевшая со времен польско-литовского нашествия. Стены и крыша проросли мхом, а на крыше, для полноты картины, еще и кусты растут. Маленькое окошечко почти на уровне земли, засиженное мухами настолько, что не понять — застекленное оно или затянуто рыбьим пузырем? Жалко фотоаппарата у меня нет. Надо бы сфотографировать, как дошедший до наших времен объект исторического наследия.

Дверь расхлябанная, вместо петель приспособлены куски кожи. Никаких вам сеней. Как он тут зимой выживает?

А уж внутри!

Запах такой, что на глаза наворачиваются слезы. Кажется, смесь тухлой рыбы, прокисшей еды и нечистот.

Места гораздо меньше, чем в бане. Посередине не печь даже, а очаг, сложенный из речного камня, труба, само-собой, отсутствует. Над очагом висит котелок. Углы завалены узлами и тряпками, поленьями (не иначе спер!). Из всей мебели одна лишь лавка, на которой нынче спал хозяин.

Сам Ракожор не соизволил проснуться, зато куча старого тряпья в углу зашевелилась, и оттуда послышался лай собаки. Причем, сама псина нам не показывалась. Услышав лай, хозяин лачуги проснулся, с изумлением посмотрел на нас:

— Чё надыть, господа хорошие?

— Двигайся, — коротко приказал я, а когда хозяин захлопал глазами, пояснил. — Освободи местечко, мне присесть надо.

Ракожор — с клочковатой седой бородой, беззубый и лысый, в драных штанах и трех или четырех рубахах, надетых одна на другую, представлял собой облик самого натурального бомжа, хотя, чисто формально он бомжом-то и не был. Все-таки, какая-никакая лачуга у мужика имеется.

Положив на коленях папку, вытащил из нее чистый бланк протокола.

Если разбираться чисто формально, я должен был сейчас взять чистый лист бумаги и взять у старика объяснение. Допрос свидетеля — это уже процессуальное действие, а дело-то еще не открыто. Но встречаться с Ракожором еще раз — слуга покорный. И, вообще — сколько блох сейчас на меня вскочило? А вши по лавке скачут или нет?

Как домой вернусь — все сниму, вплоть до белья и пусть Анька озадачит прачку. И воняет, словно я забрался внутрь помойки. Ух, ну какого ж лешего…

Так, берем себя в руки, делаем вид, что умеем задерживать дыхание в смраде. Или вообще следователь способен не дышать минут двадцать, как ловцы жемчуга.

— Давай, по порядку — фамилия, имя и прочее.

— А зачем?

— А чтобы было, — ответил я. — Спрашивают — положено отвечать. Фамилия у тебя как — Пауков? Имя Андрей? А отчество?

Некрасиво обращаться к подследственному, да такому, который тебя старше на ты, но обращаться к Ракожору на вы было бы еще нелепей.

Сильно выделываться Пауков не стал, сообщил, что по отчеству он Никитыч, от роду сорок девять лет (я бы дал лет семьдесят!), православный. Мещанского сословия. Лачуга эта является его собственностью.

— Что можете сказать по поводу смерти женщины? — спросил я. Уточнил: — Женщина в реке утонула. Желательно, чтобы ты рассказал — где она в реку зашла, где вещи оставила. Вещи ты взял?

— Барин, ничего я не знаю, — заотнекивался Ракожор. — Как вчера вечером спать лег, таки спал. Если бы не разбудили, еще бы спал. Никаких юбок не видел.

Ишь ты, юбок он не видел. А почему не платья, допустим? Но давить на подследственного, указывать на нестыковки — не мой метод. Мы следственные действия проводим сообразно букве закона.

Посмотрев на пристава, спросил:

— Господин Ухтомский, а почему на вашем участке такое безобразие творится?

— Какое безобразие? — не понял пристав. Кажется, даже слегка и обиделся.

— А вот все это, — обвел я рукой хижину бомжа. — Грязь. Вонь. В тряпках скорее всего крысы сидят. Полная антисанитария. Не дай бог болезнь какая отсюда в город пойдет. Наша с вами задача не только с преступностью бороться, но и с эпидемиями. А здесь, если не чума, так холера или брюшной тиф. Думаю, как вернетесь в участок, приказ нужно отдать — это гнездо антисанитарии обложить соломой и сжечь.

Слегка озадаченный Ухтомский захлопал глазами, потом спросил, кивая на Паукова:

— А этого куда?

— А куда хошь. Успеет выскочит — его счастье, а нет, так пусть тут и остается. Собаку жалко, но думаю, что Бобик не такой дурак — успеет сбежать.

— Ваше высокоблагородие, так остальные дома займутся, — подал голос Фрол, стоявший в раскрытых дверях. Счастливец, он хотя бы воздух нюхает.

— Так вы с господином приставом все и организуете. Пожарных поднимете, пусть они караулят, чтобы только эта лачуга и сгорела, — сказал я. — Не дело, разумеется, обывательские дома палить, но обещаю, что нам награду дадут. Как-никак город спасали. Я ж говорю - на шиша нам такие лачуги? И их хозяева, которые не желают помогать?

Мои полицейские, пусть и не сразу, но докумекали, что к чему. Пристав, переглянувшись с городовым, сказал:

— Тогда надо приказать, чтобы бочку с насосом везли. Река, пусть и рядом, но все равно бегать долго. Соседние дома можно сразу пролить из шлангов.

— Не дотянется пламя, — авторитетно заявил я. — До ближайшего дома саженей двадцать, ветра сейчас нет.

— Багры еще нужно притащить, чтобы сразу — как дом полыхнет, внутрь бревна заваливать, — вставил свою реплику Фрол. — С четырех сторон упремся — сразу завалим. У меня бутыль керосина стоит — могу пожертвовать, чтобы быстрее полыхнуло.

— Нет, Егорушкин, керосин за казенный счет, — назидательно сказал пристав. — Все-таки, не наша самодеятельность, а насущная необходимость. Я деньги выдам, а ты сходишь и купишь. Да и господин следователь считает, что надо жечь.

— Э, господа хорошие, а как же я? А Барбоска мой? — растерялся Ракожор.

— Да, точно, — вздохнул пристав.— Ваше высокоблагородие, а с хозяином-то лачуги что делать? Вот, сгорит он, так и хрен-то с ним. Плакать никто не станет, а дело вы будете открывать?

— Зачем? Пожар потушите, а если кто-то внутри сидел — не наша печаль. Родственники у него есть? Нет. Значит, жалобы никто предъявлять не станет.

— А самого Ракожора — то есть, Паукова, в углях оставим или на кладбище повезем?

— А к чему нам кладбище портить? И возиться-то зачем? — равнодушно сказал я. — А пепелище еще песком да землей засыплем, цветочки посадим, а лопухи сами сверху прорастут. И могилка готовая, и красиво. Пусть тут лежит, вместе с краденой юбкой, бабьей блузкой, да туфлями, что утопленница оставила.

— Не было на ней туфель, босая пришла, — буркнул Ракожор. — Юбка да кофта были, платок еще был. Не крал я. Оно все само лежало. Отродясь ничего не крал.

Я посмотрел на пристава, а тот только пожал плечами и произнес казенную фразу:

— Горькую сильно пьет, но в кражах замечен не был.

Бомжара встал, прошел в угол и начал выворачивать всякую мягкую дрянь. Извлек сравнительно приличную юбку, блузку и женский платок.

— Барахло женское господину городовому отдай, — кивнул я на Егорушкина. А сам садись и рассказывай — как все было. Что видел?

— Не видел я, вот истинный крест!

—?!

— Слышал только. Вчера вечером — ночью уже, верши я ставил. Слышу — баба какая-то что-то под нос бормочет. Не пойму - молодая или старая? Далеко было. И плещется. Ну, думаю, совсем спятила? Ильин день-то уже давно прошел, вода холодная. А потом слышу — молится, вроде. Я дальше-то и слушать не стал, а уж смотреть-то тем более. Подальше ушел. А на зорьке, пошел верши проверять — смотрю юбка лежит, блузка. Все свернуто аккуратно. Но туфель или башмаков не было. Точно, утопилась какая-то дура. Я на воду глянул — трупа нет. Думаю — так и хрен-то с ней, решила утопнуть — так твое дело. А барахлишко-то и продать можно. Полотно, пусть и не новое, но добротное. За все можно рубля полтора-два выручить.

— Где вещи лежали? — спросил я, оторвавшись от записи.

— Так на мостках, с которых бабы белье полощут.

— Значит, говоришь — либо поздним вечером, либо ночью? — уточнил я.

— Скорее вечером, после заката.

— Значит, часов в десять или в одиннадцать?

— Как-то так. У меня же часов-то нет, — пожал плечами Ракоед.

— Распишитесь, — вежливо предложил я свидетелю. — Неграмотный? Тогда ставь крестик.

Кажется, больше из бомжа ничего не выжать. Да и на свежий воздух пора. Не получается у меня изображать ловца жемчуга, в вдыхать эту вонь — ну его нафиг.

— Задачу свою знаете? — спросил я у Ухтомского.

— Так точно, — козырнул тот. — Провести опознание, а родственников привести на допрос.

[1] Нет-нет, воровать у Алексея Николаевича еще и «Гиперболоид инженера Гарина» — полное свинство. Хотя, зарекаться не стану. Все может быть.

Глава 4. Начало учебного года

А ведь я успеваю! На «царских» часах еще и восьми нет. Если включить «крейсерскую» скорость, за пятнадцать минут добегу до дома, переоденусь, а потом и до Мариинки.

— Господа, прошу извинить, убегаю, — сообщил я приставу и городовому, прибавив шаг.

Ух, как я летел! Можно бы вообще на бег перейти, но коллежским асессорам в условиях уездного города бегать неприлично — еще решат, что пожар или кого-то убили. А по дороге, между прочем, еще и успел сделать набег на чужой палисад – попросил тетку, пялившуюся на прохожих, нарезать мне цветов, напоминающих астры. Но если цветы напоминают астры, значит, они и есть. В благодарность сунул женщине рубль, а та, обалдев от такой суммы, принялась лихорадочно срывать еще. Подозреваю, что это была кухарка, сделавшая в отсутствие хозяев небольшой бизнес, но это не мое дело.

Что-то я ухватил, но от излишеств отмахнулся. Я и так похож на бегущую охапку травы. Ладно, на букет с ножками.

До своего дома домчался не за пятнадцать, а за семнадцать минут. Разумеется, мой приход не остался незамеченным.

— Ме-ее! — подала голос сторожевая бестия.

— Анька, свои, — отозвался я.

Ох, перепутал, рогатую не так зовут. Ладно, авось не обидится.

Дверь в дом открыта, значит, гимназистка еще не ушла, это и хорошо, не нужно искать ключ, потом возиться с замком.

Влетев в сени, высыпал охапку цветов прямо на пол, задумался – то ли вначале руки помыть, то ли мундир скинуть? Решив, что сниму мундир, чтобы блохи, которых мог подцепить в лачуге Ракожора, остались в сенях, принялся разоблачаться. Надо будет потом мундир выколотить, только не во дворе, а на улице. Не дай бог блохи на Маньку наскачут, будет у меня коза блохастая.

И тут открылась дверь и в сени вышла сначала Анька, а потом … Леночка.

— Ваня?!

Да еще и на два голоса.

— Могли бы и отвернуться! — завопил я.

Ну, коза — это я о гимназистке, если кто-то не понял, могла и предупредить! Пришла невеста, а я тут в одних подштанниках и нижней рубахе. Сама-то Анька меня наверняка видела в нательном белье. Да не наверняка, а точно, что видела – под одной крышей живем, неизбежность, хотя и стараемся не мелькать в неглиже друг перед другом. Может, Манька-то как раз и предупреждала, что посторонняя девушка пришла, но я не понял?

Обе барышни захихикали и дисциплинированно отвернулись.

— Ваня, а для чего ты Маньке цветов нарвал? Думаешь, она их станет есть? — поинтересовалась Анька, косясь на охапку.

— Я их не Маньке нарвал, а Аньке, — буркнул я, пробираясь мимо девчонок к двери.

— Я их тоже не стану есть!

А кто тебя спрашивать станет?

— Придется, — веско сказал я, уже открывая дверь. — Анна Игнатьевна, ты этот мундир прачке отдай, пусть постирает.

— Так он же чистый? — удивилась Анька. — Чего по сто раз стирать?

Я уже не слушал, а влетел в свои апартаменты. Так, где мой парадный мундир, украшенный крестом? Штаны которые надевать – белые, летние или уже можно переходить на темно-синие? Белые я не очень люблю, да они к тому же и «маркие».

Плюнул, снарядился тем, что под руку подвернулось. Ай да я!

Выскочил в сени, где мои барышни раздумчиво перебирали цветы.

— Ваня, так зачем цветы? — с удивлением спросила Леночка.

Что-то я не догоняю? Вчерашняя гимназистка, а теперь учительница не знает, зачем нужны цветы на 1 сентября? Ладно, пусть сегодня вообще 29 августа, но какая разница? А что понесешь? Только астры да георгины. Купил бы розы, так не растут. Или растут, но не у нас.

— Так для шестиклассницы нашей. Разве не надо? — растерялся я. — Всегда считал, что барышни-гимназистки в начале учебного года дарят своим учителям цветы. Разве не так?

— Никогда не было такого, — пожала плечами моя невеста. — Ни в Белозерске, в прогимназии, ни здесь, в Мариинке. Подарки, включая цветы, вообще не приветствуются. У вас в Новгороде по-другому было?

А бог его знает, как оно было в Новгороде, в мужской гимназии, где учился Иван Чернавский. Может, носили цветы, а может нет. Вот, что я точно помню, так это то, что в 21 веке Дима Максимов до одиннадцатого класса на 1 сентября дарил цветы своей учительнице. А она устраивала наши букеты в два цинковых ведра и они потом долго стояли на задней парте, пока не засыхали. Да и мне самому, уже когда трудился в школе, тоже дарили цветы – и на День знаний, и на День учителя. Правда, мне от своих букетов приходилось избавляться, потому что у Ленки аллергия на любые цветы. Это, я вам скажу, очень плохо, потому что захочешь сделать любимой женщине приятное – покупай цветы, не ошибешься. А мне, увы, не удавалось.

Еще вдруг вспомнилось, что мои родители, по решению родительского комитета класса, сдавали деньги на подарки ко дню рождения учителя. Правда, было это только в начальной школе, но и потом они регулярно сдавали деньги то на покупку штор, то на пластиковые окна, то на ремонт класса. А тут, видите ли, подарки не приветствуются.

— Елена Георгиевна, нам пора, — напомнила гимназистка преподавательнице. Посмотрев на меня, строго сказала: — Иван Александрович, завтрак в печке. Ухват не берите, не нужен, но голыми руками не хватайтесь, лапы обожжете. Полотенечко висит, его возьмите, горшок ухватите. Будете вытаскивать, осторожнее, не испачкайтесь. Там еще щи, но они пусть стоят, допревают. Сметану я на обратной дороге куплю.

Уже на выходе, младшая козлушка наставительно сказала моей будущей жене:

— Елена Георгиевна, как замуж выйдете, следите, чтобы ваш муж в печку не лазил. Лучше, чтобы кухарка это делала. Нельзя мужчин, особенно вроде нашего, то есть, вашего, к печке допускать. Не то иной раз полезет Иван Александрович за горшком, а вылезет – как черт, даже на ушах сажа.

Ах ты мелкая ябеда! И было-то всего один раз, когда вымазался. И случилось это давненько. Нет, ну почему нельзя лупить гимназисток?

Вот, что теперь Леночка подумает? Решит, что ее будущий муж настоящий хрюн? И как на оговорку – нашего-вашего отреагирует?

А юная преподавательница иностранного языка хихикнула, обернулась и показала жениху язык.

Ну, блин… А ведь Елена Георгиевна Бравлина до встречи с моей кухаркой была воспитанной барышней. Определенно, Анька ее плохому учит.

Но окончательно добило, когда услышал, что обе красивые барышни поют на два голоса:

— Я гимназистка седьмого классу,

Пью самогонку заместо квасу,

Ай, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка.

Нужно отдать должное, дойдя до калитки, и та, и другая, замолкли. Захихикали и ушли, послав мне на прощание воздушный поцелуй.

Да, а почему не спрашивают – что такое самогонка? Или по смыслу догадались?

В легком обалдении и замешательстве, не сразу сообразил, что обе девушки умотали в гимназию, а меня с собой не позвали! Оставили… А я? И чего, спрашивается, как дурак несся по улицам, прохожих пугал?

Нет, все плохо. Вон, старался, цветы тащил. Да, о цветах…

Собрав несчастные астры в охапку, пошел к сарайке, где томилась рогатая узница. Анька уже приспособила новый запорчик – вколотила два гвоздика, намотала на них веревочку.

Размотав и развязав узелочки, приоткрыл дверь, откуда сразу же высунулась любопытная козья морда.

— Ме-ее?

— Цветы будешь? — поинтересовался я. — Свежие, только что с грядки.

Я протянул Маньке одну астрочку для пробы, а эта мелкая и рогатая принюхалась, потом чихнула, скорчила брезгливую гримаску и недовольно проорала:

— Ме-а-еее!

— Ну ни фига себе! — возмутился я. — Я за эти цветы целый рубль отдал, а ты харю воротишь, есть не хочешь! Знаешь, сколько на рубль можно сена купить?

По моим прикидкам, на рубль можно купить не меньше копны сена (не путать со стогом!), а копны порядочно козе должно хватить недели на две, если не больше. Никогда не слышал, что астры являются для козлушек ядовитыми. Это не лютики, от которых кролики умирают, а козы, как более умные создания, их не едят. Определенно – Манька выделывается. Обиделась на Нюшку, что та ушла на учебу, не отпросившись, а обиды вымещает на мне. Коза, она коза и есть.

Все, я обиделся. И на девчонок, и на козу. В сущности – все женщины порядочные козы, а козы, точно такие же женщины, только с рогами. И как моя Елена Георгиевна с таким несерьезным подходом к делу станет девчонок учить? Не дай бог – на уроке споет песню про гимназистку. И она замуж собирается? За меня, между прочем.

М-да… Еще один ребенок на мою голову. Что ж, придется брать. А куда теперь ее девать? Только замуж.

Закрыл дверь, намотал веревочку. Первым порывом было выбросить астры во двор, но не стал.

Пошел домой, отыскал на полке, среди кухонных причиндалов и посуды какой-то горшок (нет, если уж совсем точно – это крынка для молока), налил воды, запихнул в него астры. Пусть в моей гостиной стоят, быт украшают.

Разоблачившись и переодевшись в домашнее, принялся готовить себе завтрак. В том смысле, что слазил в печь, где сразу за заслонкой стоял горшок с гречневой кашей.

Про полотенце вспомнил, когда вытаскивал горшок. Горячий, оказывается. Нет, не раскокал, дотащил. Правда, пришлось метнуться к рукомойнику остудить пальцы.

Гречка, да еще и с мясом! Запах обалденный, а я сегодня встал рано, кушать хочу, аки… Аки кто, придумать не смог, в общем, сильно.

Едва удержался, чтобы не начать лопать прямо из горшка, но пересилил себя, положил кашу себе в миску, отрезал хлеба.

Тащить завтрак в свою столовую-гостиную было лень. Это у меня кухарки всегда извращались – что Наталья Никифоровна, а что Нюшка. Обязательно-то им надо было накрыть на «приличном» столе. А мы люди негордые, пусть и кандидаты, поедим и на кухне.

За такую вкуснотень можно Нюшке все простить.

Разумеется, после того, как поел, жизнь стала казаться не такой грустной. Потом стало смешно над самим собой. Спрашивается, чего я бычусь? Ну, коли не принято в этом мире провожать детей в школу, значит не принято. И если цветы учителям не дарят, так и ладно. И Елена Георгиевна со временем станет серьезной, а нет – так пусть ее увольняют. Неужели я собственную супругу не прокормлю? В крайнем случае, возьму какую-нибудь шабашку…

Эх, опять не туда полез. Какая «шабашка» для судебного следователя? Если только бумаги из канцелярии на дом брать, переписывать, но несолидно.

Странно только, что Манька астры есть отказалась. Козы – они едва ли не всеядны. Кузнечика там, бабочку слопают и ухом не поведут. Камерунские вообще в пустыне живут, непонятно, чем и питаются.

Помнится, бабушка рассказывала, как в ее детстве, в пятидесятые годы, коза умудрилась забраться в дом, пробила копытцем днище сундука, в котором прабабушка хранила облигации военного займа и все сожрала!

И тут меня стала мучить совесть. Получается, потревожил Маньку, предложил ей несъедобное угощение, потом ушел. Если рогатая воспримет это как издевательство? Стыдно перед скотинкой.

Отрезал пару кусков хлеба, посолил крупной солью (у Аньки она в отдельной банке стоит) и отправился кормить живность.

Вот хлебушек с солью – совсем другое дело. Умяла оба куска, словно неделю не ела, да еще мне едва руку не откусила.

— Это ты вместо благодарности? — хмыкнул я.

— Ме!

Понял без перевода – спасибо, приноси еще. Нет, спасибо она не говорила, а только потребовала добавки.

— Хватит, — строго заявил я.

— Ме-а-ме-ааа!

— Харя ты наглая… Ничего не треснет? Сказано хватит – значит, хватит.

Я умею настоять на своем, но мордаха у Маньки была такой просительной, а глазки такими умными (прям, как у Аньки), что не выдержал и отправился еще за одним куском. А один – так чего и брать? Пусть будет два. Морда у нее наглая, но симпатичная. Вся в Нюшку.

Надеюсь, козлушку не перекормлю? Иначе придется вызывать ветеринара, прокол ей делать. Шучу.

Решив, что Маньке достаточно, хотя она и строила глазки, требуя дать еще кусочек, отправился пить свой утренний чай, потому что кофий закончился. Анька, мартышка этакая, став гимназисткой, совсем службу завалила. Впрочем, кофе можно попить и потом, попозже.

Водичку вскипятил, заварил и, только собрался отыскать какую-нибудь сушку-печенюшку, чтобы не пить«голый» чай, как во дворе опять раздалось блеяние козы и чей-то мат. Голос, между прочем, мужской. И коза, между прочем, была закрыта в сарайке. Что бы вы решили?

Выскочив наружу, увидел такую картину: наша Манька, воинственно выставив рога, пытается атаковать какого-то высокого старикана, с длинной седой бородой, вооруженного поленом. Старик опрятно одет, но почему-то босой.

— Да я тебе … рогатая … сейчас …! — орал дед, размахивая поленом.

(то, что пропущено, в телевизоре запипикивают)

— Ме-е! — отвечала Манька, не думая отступать.

Кажется, пора и мне вступать в дело.

— Я тебе сейчас самому рога поотшибаю! — рявкнул я. — Ни хрена себе, среди белого дня козу ворует. Да ты у меня сейчас в тюрьму пойдешь, козокрад хренов!

— Барин, ничего я не крал! — испуганно прокричал старик, но полено не выбросил. — Я только во двор вошел, а эта …( непечатное) рогатая, бодаться кинулась.

— А за оскорбление козы тебе два года добавят, — мрачно пообещал я, подходя ближе. — И то, что пытаешься козу украсть в присутствии хозяина, это уже разбой! Ты у меня не в тюрьму пойдешь, а на каторгу, хмырь болотный.

— Барин, да какой же я разбойник? — вскинулся старик. Оглянувшись, он прокричал кому-то за забор. — Ефим, поди сюда!

— Ни хрена себе, целая банда! — удивился я. — Сейчас, погоди немножко, городовых высвистну, окучат тебя вместе с твоим Ефимом.

Разумеется, свистка у меня с собой не было. Я его таскаю с собой, перекладывая из одного мундира в другой, но нынче-то в домашнем – старых штанах, которые как-то зашивала Наталья, и в халате.

Ни старика, ни его сообщника я почему-то не испугался. Да и не ходят разбойники по дворам, тем более, к судебным следователям. Но вот какого хрена этому бородачу здесь надо?

Заскрипела дверь и во двор ввалился еще один персонаж – здоровый мужик лет тридцати-тридцати пяти, почему-то с сапогами в руках.

— Манька, в сарай! — коротко приказал я, прикидывая, кого первым валить — старика с поленом или молодого бугая?

И этот верзила замахнулся сапогом на Маньку?! Так это все равно, что замахнуться на мою Аньку.

Хотя… Нет, разница есть. Замахнись он на Аньку – сразу бы убил, не считаясь с последствиями, а тут просто отбил его кулак (отмахиваться сапогом от разъяренного хозяина, у которого пытаются украсть любимую козу? фи…) и отправил в нокаут. А старик, выбросив-таки полено, забыл, что существует калитка, перемахнул через забор, словно молодой э-э ... козлик. Кажется, приземлился не очень удачно.

— Манька, ты видела такую наглость? — возмущенно спросил я у рогатой, которая и не подумала уйти в сарай. Вот, Анька бы меня послушалась. Или нет?

Присев на корточки, потрогал здоровяка. Вроде, уже оклемываться начал. Это хорошо.

Открыв калитку узрел, что старик с трудом, но поднялся с земли.

— Ногу не поломал? — нелюбезно поинтересовался я.

— Барин, так что ж ты сразу драться-то кинулся? — со слезами в голосе спросил старик.

— Спрашиваю – все цело? — еще раз поинтересовался я.

Бородач встал, топнул вначале одной ногой, потом другой.

— Так вроде все, — с сомнением сказал он.

— Отлично. Значит, в каталажку своими ногами пойдешь.

— За что в каталажку-то? Я к Нюрке пришел, внучку хотел навестить.

— К какой это Нюрке? — удивился я. — Здесь таких нет. В другом месте внучку ищи.

— Как это нет? Мне сказали, живет она нынче в доме вдовы Селивановой, в прислугах у богатого барина. А я сам Селиван, запомнил.

Глава 5. Родственники

И тут до меня хоть и медленно, но стало доходить. Нюрка, это ведь Нюшка? То есть, Анька? У имени Анна много вариантов, не враз и упомнишь. А приятеля пристава, который отдал ему в прислуги беременную дочь, Селиваном звать.

— Подожди-ка… Ты, не из Аннина ли часом? — хмыкнул я. — И ищешь свою внучку, которая Анна?

— Ее самую, — закряхтел старик. — Но соплива она еще, чтобы Анной звать.

— Ищешь внучку, а коза тебе зачем?

— Барин, господь с тобой! — замахал руками старик. — Я только во двор вошел, а эта … скотина рогатая, бодаться кинулась.

М-да? Я же сарайку запирал, точно помню. Дверцу закрыл, веревочку плотно намотал. Или плохо намотал?

— Заходи, что ли, — не слишком-то дружелюбно сказал я, открывая калитку.

Войдя во двор, посмотрел, как там верзила? Но тот уже встал и теперь трясет головой. И козлуха никуда не делась. Стоит себе, башку наклонила, рога выставила.

— Манька, домой! — железным голосом приказал я.

— Ме-ее! — замотала коза бородой.

— Тогда шиш тебе, а не хлебушек с солью.

— Ме? Ме-а...

Что удивительно, но рогатая бестия все поняла, послушалась и пошла к себе.

Закрыл дверь за животиной, замотал веревочку вокруг гвоздей, подергал. Вроде, сойдет. Нет, нужен настоящий засов или хотя бы крючок поставить. Кто бы еще изладил?

Повернулся лицом к пришельцам.

— Селиван, значит, из деревни Аннино? — решил уточнить я.

— Именно так, — закивал старик. — Селиван Антипов, у писаря в волости как сын Голицын записан.

Голицын! А ведь прикольно. Если выписать Аньке документ — мол, по отцу Сизнева, по матери Голицына? Но в метрической книге, скорее всего, записано, что мать ребенка Евдокия Селиванова, и все.

Если кто-то считает, что я стану просить прощения за нокаут, в который отправил здоровяка — заблуждается. Ибо, не фиг… Это мой двор. И это моя коза, на которую замахнулись. Покушение, так сказать, на причинение телесных повреждений домашнему животному.

— А это что за бандит? — кивнул я на верзилу. — Сапоги он с кого снял?

— Мои это сапоги! — завопил старик. — И не бандит он, а зять мой, Нюркин дядька.

Похоже. Ноги у старика босые, но слишком белые, чтобы босым ходить.

— Ясно, — решил подвести я черту. — Понял, что вы не разбойники, а родственники моей кухарки. Козу не крали, а просто вышло недоразумение. И что вы от девки хотели?

Не упомню — или мне Анька просто не говорила? — навещала ли ее родня со стороны матери? Кажется, нет.

— Нам бы, барин, с самой Нюркой нужно поговорить, — подал голос Ефим.

— Со мной говорить придется, — заявил я. — Вот, когда ваша Нюрка свой дом поставит, хозяйкой станет, то говорите, сколько вам влезет, а тут я распоряжаюсь.

— Так сама-то девка где? — с недоумением спросил старик.

— Отсутствует она, — со значением сказал я. — Учиться Анна ушла, вернется во второй половине дня.

— Учиться ушла? — в один голос переспросили родственники.

Стоп. Если я Аньку готов считать сестрой, получается, что это и мои родственники? Сколько там у ее покойной матери сестер было? Шесть? Шесть теток, да еще их мужья? Не многовато ли?

— Короче, мужики, мне на службу пора идти, — сообщил я, поглядывая на деда и дядьку.

— Так ты иди, барин, мы Нюрку и здесь подождем, — сказал старик. — Посидим тут, подремлем. Устали мы. Второй день в пути, еще вчера вышли.

Ну да, ну да… смотрел как-то карту, помню, что от Аннино до Череповца почти семьдесят верст.

— То есть, собираетесь в моем дворе сидеть? — решил уточнить я.

В принципе — положено у хозяина разрешения спрашивать. Или решили, что я молод и выгляжу несерьезно? А плюха дядюшке ничему не научила? Повторить, что ли?

На кой ляд мне во дворе два незнакомых мужика? Еще и Манька волноваться станет. Козы — животные впечатлительные. Выгнал бы, на хрен, если бы это не были родственники Аньки.

Ни дед, ни дядька ничего не сказали, а только пожали плечами и стали рассаживаться около дровяника. Дед еще и обуваться стал. Ладно.

Не стал пока ничего говорить, ушел домой. Решил, что чай стану пить уже на службе. Опять переоделся, прихватил папку с бумагами и вышел.

Увидев хозяина внучки в мундире и с крестом, мужики заробели. Вскочили с поленьев, встали едва не по стойке смирно.

А я, приняв совсем строгий вид, спросил:

— Слушать сюда, орлы из деревни Аннино. Вам шесть секунд, чтобы сообщить — зачем вам девчонка нужна? Время пошло.

— Так говорю — навестить хотели, — начал объяснять старик. Потер глаз, выжимая слезу. - Родная кровь, чай.

— Селиван, не свисти, — поморщился я. — Ври, да меру знай. Скажи-ка еще — почему я должен верить, что вы родственники моей кухарки? Паспорт твой где?

— Да какой паспорт? — опешил старик. — Зачем он мне нужен?

— А где доказательство, что вы родственники? — Я пристально вгляделся в лицо старика, пытаясь отыскать хоть какое-то сходство с Анькой. Ни малейшего!

— Барин, — вот те крест, внучка она моя! Игната спроси Сизнева, он подтвердит.

Селиван повернулся в сторону храма, хотя тот и был незаметен из-за соседних домов и перекрестился. Как он и угадал-то?

— Допустим, я тебе верю, — хмыкнул я. — И чего вдруг пожаловали? Небось, захотели с девчонки денег заполучить?

— Барин, вот-те крест, навестить захотели, родная кровь, — замахал руками старик, но креститься на сей раз не спешил.

— Огорчаете вы меня, — вздохнул я. — Придется городовых звать. Посидите пару деньков, Анна потом вас вызволит, если захочет.

Я вытащил из кармана свисток, но свистеть не спешил. Хмыкнул:

— Вы, мужики, прежде чем зайти, поинтересовались бы — а кто у Нюрки хозяин?

— Видим, что барин важный, да еще и начальник, — хмуро сказал старик.

— Я, земляки, судебный следователь. Мне положено следствие проводить — расспрашивать, а коли понадобится, таки допрашивать. Поэтому, лучше не ври. Селиван, скажи-ка мне — когда ты свою внучку в последний раз видел? Ты ее вообще-то хоть раз видел?

— Н-ну… — протянул старик. — Видел как-то.

— Это не в прошлом ли году, когда девчонка в Аннино приезжала? Ты ее чаем напоил, пирожком угостил? Нет?

Судя по взгляду старика — так оно и было.

— Не то в том годе, не то по за том. А от деревни до Череповца — не ближний свет, не наездишься, — проворчал старик. — Евдоха, дочка моя, давно померла, царство ей небесное, а у Нюрки свой отец есть. У меня в деревне таких внучек бегает… Каждую чаем с пирогами поить, не напасешься.

— Значит, узнал ты, что внучка у богатого барина живет, решил денежку с нее стрясти? А сапоги на улице снял, чтобы девчонку разжалобить?

— Н-ну… — опять протянул старик.

— Что ж, коли по-хорошему не хочешь сказать, стану по-плохому. Сейчас городовые придут, скажу, что вы ко мне во двор вломились, пытались козу украсть, да еще и с поленом на меня кидались. Короче, сколько вы хотели у Ани отжать? — спросил я, доставая часы. — Только не говорите, что горе у вас — дескать, домик сгорел, корова померла — не поверю.

Мысленно чертыхнулся — мне уже часа полтора положено находиться на службе. Но причина для опоздания уважительная — по самоубийству работал, и встал рано.

К моему удивлению, мужики поняли, что означает «отжать».

— Ну, хоть сколько-то… — хмыкнул Ефим. — Ты, барин, ей рублей пять платишь, не меньше.

— Ладно, по доброте своей … — начал я, собираясь дать родственникам Аньки рубля три, но «дядька» меня перебил и все испортил.

— Должна Нюрка с родственниками делиться, — убежденно заявил Ефим. — Девка она еще молодая, зачем ей деньги? Небось, на твоем и харче живет? Одета-обута, крыша над головой есть, а замуж еще рано. А у меня семья, детки растут. Опять-таки — Нюрке они братья двоюродные, по справедливости, так им помочь надо.

Эх, если бы деньги просил старик — босый, да сирый, точно, дал бы ему даже не три рубля, а десять. Как-никак, дед Аньки. Да что там — и больше бы дал, и помог бы, чем смог.

Ухтомский мне говорил, что у Селивана семь девок, дома есть нечего. И дочку Евдоху Селиван в прислугу отдал лишь для того, чтобы девка смогла досыта есть. Но в данный момент не выглядел старик ни голодающим, ни больным. Возможно, дочерей замуж повыдавал, стало полегче.

Старик, еще ладно, но, когда передо мной стоит здоровый мужик, добротно одетый, в сапогах, уверяющий, что девчонка должна с ним делиться — вот уж, шиш.

— Слушай-ка, дядюшка, — подступил я к Ефиму так близко, что тот попятился. — А ты сам-то, много ли девчонке помог? Знаешь ведь, что она без мамки осталась?

— И что? У Нюрки отец есть, на складе работает, деньги большие получает. Че помогать-то?

— Ты ей не помогал, а желаешь, чтобы девка со своего жалованья тебя помогла?

Мне даже весело стало. А ведь ничего в этом мире не меняется. Кто-то всегда уверен, что все ему обязаны помогать, а он нет. Разумеется, вспомнился мне братишка моей Ленки.

Ефим же ответил философски, без малейшего угрызения совести.

— От богатства-то могла бы и отщипнуть. От нее-то чай, не убудет. А мы, по своей бедности, и рублю рады.

Все понимаю, годы разные бывают, и голод иной раз приходит. Но нынче ситуация иная. И с зерном нынче на селе хорошо. Поинтересовался:

— Так что, из-за рубля вы из Аннина в Череповец шли?

— Да скот мы пригнали, — пояснил Селиван. — К Игнату Сизневу зашли чайку попить, зятю моему бывшему.

— Родня, как-никак, — поддакнул Ефим. — А евонная новая жена и сказала — мол, Нюрка в чужих людях теперь, у богатого барина.

Болтает лишнее Анькина мачеха. К чему всем и каждому хвастать о доходах падчерицы? Но ведь и рот не заткнешь, да и правду баба говорит. У богатого барина Анька живет. Я что, разве бедный?

Ефим с непонятной завистью произнес:

— Галина сказала — девка вся гладкая, одевается, словно барышня. И денег у нее тьма.

Гладкая — это как? В том смысле, что толстая? Не замечал такого за Анькой. Впрочем, я ее особо-то и не разглядываю.

А логика железная. У Нюшки денег тьма, а у них нет. Делиться должна. Судя по всему, идея потрясти богатую внучку пришла в голову не старику, а его зятю.

— Ефим, а хочешь денежку заработать? — прищурился я. — Мужик ты крепкий, а у нас на пристани грузчиков не хватает — всех наших Милютин в Рыбинск увез, баржи с зерном грузить. А у нас соль вывезти надо. За смену у тебя рубль, а то и полтора выйдет. Спать, правда, в сарае придется, на сене, но крыша над головой будет. И кормят там пришлых за десять копеек в день. Чем плохо? Работы недели на две — рублей пятнадцать, а то и больше заработаешь. И при деньгах будешь, и у девки просить не надо.

В прошлом году у нас села на мель баржа, что везла соль в Санкт-Петербург. С мели ее сняли, отбуксировали к причалу, а там она снова «села». А потом, не то о ней забыли, не то еще что-то случилось. Простояла почти год. А нынче вспомнили, решили соль (ту, что еще осталась!) перегрузить на другую баржу, а эту пустить на слом. И срочно вдруг все понадобилось. А поди, найди грузчиков в эту пору.

— Ефим будет тачки катать, а ты, Селиван, хоть и старый уже (какой же он старый, если ровесник пристава?) можешь их солью загружать.

— Не грузчики мы, хлебопашцы, — буркнул Ефим, а Селиван толкнул зятя в бок. — Пойдем.

Нет, слишком я добрый. Не выдержав, полез во внутренний карман за бумажником, вытащил трешку и протянул старику.

— У Нюрки твоей из жалованья стану высчитывать, — предупредил я, наблюдая за реакцией старика.

— Тогда не надо, — сурово ответил Селиван, отводя мою руку. Зато его зять попытался сграбастать денежку:

— Че не надо-то? Тебе не надо, мне…

Что ему надо досказать не успел, потому что получил увесистую плюху от тестя, да такую, что отлетел в сторону.

Ух ты, ай да дед! Похоже, какие-то чувства к внучке проснулись.

— Молодец! — похвалил я старика. Ухватив его ладонь, вложил в нее трешку и сжал пальцы в кулак. — А деньги возьми. Не переживай — с внучки ничего высчитывать не стану. Считай, что тебе от Ани подарок на день ангела. Бери-бери, не сомневайся. Я своего слова еще ни разу не нарушал.

Выпроводив деревенских «родственников», на всякий случай пристрожив Маньку — сиди, как полагается узнице, запоры не ломай и подкопы не делай, а иначе вкусняшек лишу, получив в ответ презрительное «Мм-е», отправился на службу.

Настроение было испорчено. Была тут и злость на мужиков, но, кроме всего прочего, еще и чувство вины. Я-то здесь живу хорошо, а по меркам деревни — просто шикарно, а им приходится туго. Вкалывают от зари до зари, в праздники пьют. И даже не стану осуждать Ефима, пытавшегося раздобыть денежку у малолетней племянницы. А вдруг бы да удалось? Племяшка с голоду не помрет, а ему надо о своих детях заботится. Попытался поставить себя на их место, но не смог. Не выжил бы я в деревне девятнадцатого века.

Представил себе, что попал бы историк Максимов в тело какого-нибудь крестьянского парня, чтобы он стал делать? Знания, почерпнутые из книг никому не нужны, а требуется умение пахать и сеять. Но это только часть айсберга. Косить не умею, лошадь запрячь не смогу, лапти плести тоже. Или, допустим, сплести корзину, отогнать скот… Сколько такого вот, «неумения» во мне сидит?

Нет, как же мне повезло. Угодил в богатую семью, следователем стал, сыщиком! Как в кино. Значит, рефлексировать смысла нет, надо дело делать.

По дороге заметил, что совершенно автоматически бурчу себе под нос:

— Я — Гениальный Сыщик,

Мне помощь не нужна!

Найду я даже прыщик

На теле у слона!

Как лев, сражаюсь в драке.

Тружусь я, как пчела.

А нюх как у собаки.

А глаз как у орла[1]!

Спохватившись, замолк. А если кто-то услышит? Решат, что спятил следователь, умом сдвинулся.

Такой вот мы странный народ попаданцы. Нам бы копытом дверь в кабинет государя открывать, учить министров уму-разуму, а мы только и можем, что внести в массы песни. Добро бы, хорошие, а то про гимназистку седьмого класса.

При входе в здание суда мы с Петром Прокофьевичем опять соблюли выработанный ритуал — он, вроде бы стесняется пожать руку вышестоящему, а я настаиваю.

— Опоздал я сегодня, — сообщил служителю, пусть и не обязан отчитываться перед вахтером. Но это не отчет, а дань уважения старику.

— Самоубийство? — поинтересовался тот.

Я кивнул, даже не спросив — откуда он знает? Но наш Петр Прокофьевич всегда все знает. Место здесь бойкое, проходное, а он почти целый день у дверей.

— Девка хорошая была, скромная, — вздохнул ветеран. — В деревне жила, неподалеку, в шестнадцать замуж вышла.

— А вы ее знали? — заинтересовался я.

— Не то, чтобы знал, но видывать доводилось. Мы ж с ней в один храм ходили. Свекровь ее видывал, свекра.

— И что у нее за свекровь?

— Свекровь как свекровь, — пожал плечами служитель. — Знаю, что звать Ангелиной. Баба, вроде и ничего, не скандальная. Худого слова о ней никто не говорил. Муж с сыном с весны на заработки уходят на полгода — не в Рыбинск ли? Но не знаю, врать не стану, две бабы в доме одни остаются. Что уж там между ними — бог ведает. А Катька, стало быть, сама утопилась?

— Получается так, — подтвердил я, мысленно сделав зарубочку.

Муж, значит, с весны за заработки ушел? А срок беременности, со слов доктора — месяц или два? Но подробностями с Петром Прокофьевичем делиться не стал. Не стоит ему лишнего знать. Дядька он неплохой, уважаю, но…

— Не бережете вы себя Иван Александрович, — неожиданно сказал служитель. Верно, уловив мой изумленный взгляд, пояснил: — Могла бы полиция и без вас обойтись, коль труп не криминальный. Чего это Антохе понадобилось следователя тащить, не понимаю? Кажется, раньше сами все делали — вытащили утопленника, да в покойницкую свезли. Чего там расследовать?

Ух ты, а служитель и такие слова знает — криминальный труп? Впрочем, он же в суде трудится.

— Нет, они все правильно сделали, что меня подняли, — заступился я за пристава Ухтомского, которого наш вахтер именует так запросто — Антохой. Попытался объяснить:

— А вдруг бы убийством оказалось? Куда как проще все сразу сделать — и место осмотреть, и первоначальные показания снять.

Но Петр Прокофьевич был со мной не согласен.

— Уж не сердитесь на старика, Иван Александрович, но все равно — вам себя беречь надо. Сгорите, раньше времени.

Я только поулыбался. Не слишком-то я и переработал. Если верить журналистам — следователи из будущего имеют в производстве по шесть, а то и по восемь дел сразу[2]. Если вернусь — точно не пойду в следователи!

[1] Юрий Энтин

[2] Это по «светлым» делам. А по «темным» — т. е. по «глухарям» штук по тридцать.