Господин следователь. книга шестая.

Пролог

Студент Чернавский наверняка пользовался поездом, чтобы навещать родителей. Да не наверняка, а пользовался. Меня, то есть – его, карета подхватила на железнодорожной станции Новгорода. А вот титулярный советник Иван Чернавский паровоз видит впервые в жизни. Вернее – я, Дмитрий Максимов (я вам свою настоящую фамилию называл?) видел старинные локомотивы, которыми украшают железнодорожные станции моего времени, но с трудом себе представляю, что на них можно ездить. Отец уверял, что ему довелось как-то прокатиться на паровозе, но подозреваю, что он преувеличивает. Впрочем, кто знает, что могло ездить по рельсам в отдаленных местах России в конце прошлого века? Ездит же паровоз дедушки Мороза из Великого Устюга.

На перроне – клубы пара, а еще стойкий запах дыма и каменного угля! Что ж, издержки цивилизации. Покритиковал бы, но не стану. После путешествий на почтовых, поезд – верх совершенства. От Петербурга до Москвы ехать всего ничего – двадцать часов. В прежние времена путешествие заняло бы неделю. Столько, вроде бы, потратил Радищев?

Ничего хорошего я от путешествия не ждал. Опасался, что вагон подадут каретного типа, вроде того, что я видел в фильме про Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Может, для Европы такой вагон и хорош, но для нашего климата – ужас-ужас. Апрель у нас, так что, моментом все выстынет.

Но, как оказалось, вагончик первого класса запускал пассажиров так же, как и в моем времени – через тамбур и имеет сквозной коридор. Наше отделение почти пустое. Кроме нас восседает немолодой дядька в мундире статского советника. Судя по всему – в полупохмельном состоянии. Не добавил бы в дороге, возись потом с пьяным. А то, что статский – еще ни о чем не говорит. Пьяный генерал выглядит не менее мерзко, нежели упившийся в стельку сапожник.

А больше здесь никого и нет. Зачем тратить десять рублей, если можно обойтись пятью и прекрасно проехать в салоне второго класса? А есть еще зеленые вагоны, там вообще – треха.

И что у нас интересненького здесь? Кресла выглядят очень удобными, подголовники откидываются, при желании можно выспаться сидя. А вот спальных мест я не вижу. Впрочем, имеется пара диванчиков. По углам вагона две круглые печки, выглядевшие вполне демократично.

Все, вроде и ничего, но заходя в вагон, я не обнаружил самого главного, для чего нужны путешествия по железной дороге. Спрашивается, а где титан? Ему же положено находиться напротив купе проводников. Купе имеется, а титана нет! Неужели еще не изобрели? М-да… Беда. Получается, придется обойтись без чая? Спрашивается, зачем ехать в вагоне 1 класса, если тебе не дадут чай в подстаканнике? Говорят, в прежние времена в вагонах имелись настоящие подстаканники – тяжелые, не то из мельхиора, не то из нержавеющей стали. У отца имеется парочка – один со спутником, второй – с памятником Юрию Долгорукому. Не думаю, что полковник прихватизировал подстаканники в поезде, скорее всего, кто-нибудь подарил. Нынешние, что использует РЖД, а проводники пытаются продать пассажирам в качестве сувениров – совсем не то. Не знаю как вас, а меня сильно раздражает навязчивое желание всучить что-то ненужное.

Матушка взяла с собой двух горничных, пыталась уговорить меня обзавестись-таки камердинером – мол, в Петербурге со слугами проще, нежели в Череповце, но я отказался. Все-таки, сейчас пребываю в статусе отпускника, соискателя диплома – почти студента, личный слуга мне не положен. Или положен, но зачем он мне нужен? Штаны и рубашку и сам как-нибудь возьму, а стирать и гладить – для этого у московских родичей слуги найдутся.

Служанки у матушки новые, их я не знаю. Единственную мою знакомую – молоденькую Лидочку (правда, выяснилось, что ей уже двадцать три, так что, не слишком и юная по нынешним временам) оставили в Петербурге. Вроде, и жаль, но, с другой стороны…

Ладно, промолчу.

Впрочем, не вся прислуга покинула вагон первого класса. Догадайтесь, кто остался с нами? Вот-вот. Нюшка за две недели умудрилась проделать путь от личной кухарки любимого (и единственного!) сыночка семьи Чернавских, до положения…

Не знаю, каков нынче статус маленькой козочки! И прислугой ее назвать язык не повернется, и в воспитанницы маменьки не годится по факту наличия у девчонки живого отца. Но любимицей маменьки она стала, если не мгновенно, то, примерно на второй день. Максимум - на третий. Решено сообщить московским родственникам, что это сиротка, дочь дальних родственников, воспитывавшаяся в деревне. Попросили девочку взять к себе. А чего бы не взять?

И где, скажите, здесь ложь? Матери у Нюшки нет, стало быть, сирота. Воспитывалась в деревне. А родственница… так все мы произошли от Адама и Евы. Просить нас, разумеется, никто не просил. Нет, как не просил? Сама же Анька и заявила, что хочет ехать с нами!

Батюшка, надо сказать, был категорически против. Отчего так? Потом расскажу…

Нюшка, быстренько исследовала вагон, все изучила, поболтала с проводником, наклонилась к моему уху и сообщила, что «в дальнем конце имеется комнатка, вроде чулана, а там, если Ивану Александровичу захочется, сортир. И дырка чуть не прямо в полу. А еще рукомойник забавный – с краником, но руки помыть можно».

Матушка наверняка слышит, о чем ее воспитанница говорит сыну, но только улыбается. Правда, она вдруг обратила внимание на непорядок в салоне. Вещи пассажиров первого класса должны быть у прислуги. А тут?

— Аня, а что там у тебя за корзинка?

Нюшка попыталась задвинуть корзинку поглубже, но от маменькина взора ничего не укроется.

— Анна? — повысила голос супруга товарища министра.

— Так там… это, корзинка с провизией.

— Анна, нам не приличествует есть в вагоне, — назидательно сообщает матушка, а я с трудом сдерживаю усмешку. — Через три часа станция. Если ты проголодаешься к тому времени, на станции прекрасный буфет.

— Ольга Николаевна, а чего деньги-то зря переводить? Я еще вчера вечером печенья напекла, Иван Александрович погрызет и вы похрумкаете дорогой.

— Что я сделаю? — оторопела матушка.

— Похрумкаете. Дядя Вася сказал…

— Какой дядя?

— Тот, что в форме стоит, в конце вагона. — кивнула Нюшка в сторону проводника, замершего в тамбуре. — Так вот, дядя Вася сказал, если госпожа министерша потребует, так он на ближайшей станции кипяточку нам раздобудет, и чайку спроворит.

Матушка захлопала глазами, перевела страдальческий взор на меня, а потом куда-то ввысь…

А я ей говорил – собираешься завести себе любимицу, заводи кошку. От кошки хлопот никаких. Разве что – ночью немного поорет, коготочки о новую обшивку мебели поточит, но это ерунда. А вот от Нюшки…

Глава первая. Дорожные споры

— Нет, Иван Александрович, — твердо заявила Нюшка. — Нельзя ему превращаться в медведя!

Обычно моя кухарка со мной не спорила касательно сюжета, а здесь уперлась. Ей, видите ли, не хотелось, чтобы юноша, поцеловав Принцессу, превратился в медведя. У Шварца молодой человек в зверя не превратился, да и у Марка Захарова тоже, но мне хотелось пооригинальничать.

— И чем тебя медведь не устраивает? — хмыкнул я. — Ладно, если бы в хорька или в кабана. А Мишка — животное благородное, умненькое.

— Нет, так нельзя, — уперлась рогами и копытами соавторша. — Медведь — это дикий зверь. Его потом охотник убьет. А принцессе-то каково? Только влюбилась, вся исстрадалась, первый раз в жизни поцеловала парня — а вы его, бац, и в медведя. Вы умом тронулись?!

— Ну и пошла на фиг, пиши сама, — слегка психанул я. Откинувшись на спинку сиденья, сделал вид, что задремал.

— Ну и ладно, сама напишу, — надулась Нюшка.

— Вот и пиши. А не то козлишься тут, как эта… Мелкая и рогатая.

— Господин титулярный советник, — услышал я голос нашего спутника, о котором мы с Нюшкой позабыли в полемике. — Вам не кажется, что вы ведете себя невежливо с барышней?

Спутника, или попутчика, мы подобрали на последней станции, от которой до Санкт-Петербурга оставался всего один перегон, часа на три. Станция располагалась в деревне со смешным названием Мяглова. Вот там-то и напросился в попутчики пехотный поручик. Зря он это сделал.

Мы с Анькой как раз уселись попить чайку и перекусить чем-нибудь горяченьким. Я, разумеется, заказал яичницу, а девчонка, вздохнув, взяла порцию супа. У трактирщика он именовался как «супчик с потрошками», но судя по недовольной мордахе девчонки, станционному вареву было далеко до того, что подавали у нас, в трактире для извозчиков. Яичница, надо сказать, тоже не айс. И подгорела, и желтки оказались запекшимися.

Вот тут-то как раз к нам и подвалил молодой поручик. Зеленый, наверняка первый год после выпуска.

— Господин титулярный советник! — едва ли не со слезой в голосе обратился ко мне молодой офицер. — Второй день тут торчу, никто не берет. Скажу честно — денег при себе ни копейки, заплатить за место не смогу, вчера последний гривенник на ужин потратил. Не пешком же идти? А мне завтра на поезд. Не успею — в полк вовремя не вернусь.

Отчего поручик оказался на станции, без денег, и без вещей спрашивать не стали. Да и не слишком он напоминал бравого воина — новая шинель чем-то изгваздана, подошва на правом сапоге «просила каши». Вот, шашка и ножны в приличном виде, уже хорошо.

Отсюда до Питера верст тридцать, не больше. При желании, поручик смог бы пройти это расстояние за день. Правда, дорога плохая. Вдруг начало таять, и мы потеряли полдня, пока на одной из станций нашу карету не переставили с полозьев на колеса. Вот в этом, кстати, преимущество почтовых карет, которые на любой из станций могут рассчитывать на техпомощь. Поехали бы на своих, замаялись бы.

Отвлекся. Нет, жалко парня. Останется без сапог.

— Сейчас, только посоветуюсь с барышней, — со значением покосился я на Нюшку, а та сразу же сделала умный вид. — Анна Игнатьевна, выскажете свое мнение?

Аньку в новом прикиде, что подарила Леночка — клетчатом пальто и шапочке, принимали за барышню из хорошей семьи. Может, даже за гимназистку. Это только в учебных заведениях Марии Федоровны требуют соблюдение форменной одежды, но имеются и частные гимназии.

На одной из станций, где нам пришлось заночевать, мне пришлось оплачивать двойной номер. Двойной — с двумя комнатами. Будь со мной слуга-мужчина, поспал бы на лавке. А здесь — нельзя-с! Не в одной же постели с девчонкой ночевать?

И тоже возникали вопросы. К счастью, не ко мне. То, что у титулярного советника нет камердинера — это ладно, девятый класс Табеля — не великого полета птица. А вот почему барышня путешествует без старших родственников и без горничной? Но вслух вопросы не задавали. Думаю, решили, что едут брат и сестра. Вероятно — кузены, раз отчества разные.

Вот я и перевел стрелку на Анну Игнатьевну.

— Мадмуазель, — посмотрел поручик на мою прислугу умоляющим взором. — Прошу вас — не погубите. Я уже и так почти не похож на офицера русской армии! Если пешком пройду — стану напоминать босяка. Только вы можете спасти меня от позора и унижения.

Нюшка слегка растаяла от такого обращения, но виду не подавала. Или включила критическое мышление. Она-то, в отличие от меня, лишней эмоциональностью не страдает. Когда поручик отошел в сторонку, деликатно дав нам возможность посовещаться, я спросил:

— Возьмем?

— Так вы хозяин, вам и решать, — хмыкнула девчонка. Подумав, сказала: — Вроде, и жалко барина, но стоит ли неизвестно кого брать? И места у нас мало.

Конечно у нас мало места. А как ему быть много, если половина кареты занимают мешки с сельскохозяйственной продукцией, а под сиденья запиханы корзинки и ящички? Но не на крышу же было овощи прикреплять, правильно? Да и зачем утруждать себя привязыванием, если есть место?

— На жулика и на убийцу он не похож. К тому же, — хмыкнул я, потом привел несокрушимый аргумент, — у нас с тобой еще полкорзинки с пирожками. Кто их есть станет? Не выбрасывать же. А хрюшки у моих родителей нет.

— Вот это и плохо, что ваш батюшка хрюшку не заведет, — рассудительно сказала Нюшка. — Дом у него, наверняка, большой, народа много. Объедков — как вы говорите, до лешего. Завели бы хрюшку, горя б не знали. И пирожки черствые было бы кому скормить.

Про хрюшку при казенной квартире товарища министра это так, Анькин стеб. Все она понимает, но как же не подколоть лишний раз хозяина?

А пирожки — это отдельная песня. Нюшка готовилась в дорогу, словно собиралась отправляться на Северный полюс. Все правильно — идешь на день, хлеба бери на неделю. Разумеется, я говорил, что по дороге у нас будут и постоялые дворы, и трактиры, но девчонка только фыркала, словно деловой ёжик. Правда, по моему совету прихватила в дорогу копченую курочку (изворчалась, что пришлось десять копеек переплачивать!), вареные яйца (как же без этого?), а по своему разумению напекла пирожков. Похоже, что не только сама пекла, но и задействовала тетю Галю, да еще полдеревни, потому что пирожков оказалось много. Даже с учетом лишнего дня в пути, все нам не съесть!

— Пирожки можно нищим раздать, — предложила Нюшка.

— Так они к тому времени окаменеют, — возразил я. — Нищие себе зубы сломают. И еще кое-что из провизии осталось. А если мы нищих не встретим? Жалко выбрасывать-то. А так, все польза от офицера.

Поэтому, мы все-таки решили взять с собой господина поручика. Устроили его с трудом, но он и тому был рад, а потом принялись кормить.

Поручик по фамилии Салтыков (не знаю, родственник ли певице или однофамилец?) был голоден, но «сломался» на шестом пирожке. Слабак! Правда, перед пирожками был еще и хлеб с салом, и пара яиц.

Объевшийся поручик из вежливости пытался завести с нами разговор, но осознав, что он нам не интересен — я даже представляться не стал, пусть это невежливо, откинулся к спинке и задремал.

А мы с Нюшкой занялись более интересным делом — обсуждали концовку «Обыкновенного чуда». У меня опять-таки получилась смесь Евгения Шварца и Марка Захарова. Министра-администратора в крысу мы превратили, но короля пожалели, хотя по сказке его превращали в птичку. А мы с Нюшкой подумали и решили, что не стоит лишать Принцессу любимого отца, к тому же — королевство останется без правителя, а это плохо. И для королевства, да и для нас. Цензура возьмет и зарубит. Куда годится короля превращать в королька?

Мы тут важные вопросы решаем, а поручик Салтыков лезет. Ишь, с барышнями себя веду невежливо. Поэтому, я не стал отвечать на провокационный вопрос.

— Господин титулярный советник, вы меня слышали? — не унимался тот.

Еще ладно, что за рукав не дергает. Вот, если бы дернул…

Я повернулся в Нюшке:

— Аня, что там у нас с пирожками? Много осталось?

Нюшка — такая умница, сразу же полезла в корзину, покопалась и вытащила пирожок. Вручая его поручику, сообщила:

— Вот, господин поручик, с капустой, почти свежий, четырех дней не прошло. Кушайте на здоровье.

— Подождите, мадмуазель, — растерялся поручик, уверенный, что он только что вступился за честь дамы, пусть и маленькой, а ему она отчего-то сует пирожок. — При чем здесь пирожок?

— А при том, что когда рот занят, то глупые вопросы не задают, — назидательно сообщила девчонка.

— Вот-вот, — присоединился я к девчонке. — Кушайте, господин Самсонов.

— Салтыков, — хмуро поправил меня поручик. Однако, пирожок взял и принялся жевать через силу.

Решив, что инцидент исчерпан, обернулся к Нюшке:

— Ну и чего ты уперлась? Превратим парня в медведя, вот и все.

— Но нельзя его в медведя превращать! — возмутилась девчонка. — Он же хороший, он принцессу любит. А вы его в медведя. Как вам не стыдно?

Конечно, я бы и сам не хотел превращать юношу в медведя. Но надо же немножко девчонку подразнить.

— Анька, ну что ты, словно коза, — хмыкнул я. — К тому же, не забывай, он ведь был медвежонком. Кто знает, возможно, он по лесу скучает, по маме-медведице? Сестричка по лесу бегает, вроде тебя… И он ей тоже лапой по заднице настучать хочет. Или за загривок тяпнуть.

— Пзвте, господин титулярный советник, вы опять… — прожевав кусок, снова полез заступаться за даму поручик Самсонов. Нет, Салтыков.

— Да что такое-то, господин поручик! Да сколько можно? — взвилась Нюшка. — Вам, как приличному человеку пирожок дали, а вы встреваете! Жевали бы себе, да жевали, а вы пристали, как банный лист к …

— Сразу по этому месту и получишь, — грозно пообещал я, поэтому девчонка смягчила:

— В общем, пристали, словно мокрый листик к определенному месту…

— Простите, мадмуазель, — впал в окончательную прострацию офицер. — Но я только…

Бедный поручик! Во время творческого процесса нам лучше не мешать. Мы-то поругаемся, пофыркаем друг на дружку, потом помиримся. Но, как правило, моя прислуга лишь дуется, но сильно спорить с хозяином не решается. Сюжет-то мой, значит, я главный соавтор. А вот сейчас ее словно прорвало. Не хочет, понимаете ли, превращать парня обратно в медведя.

— Мадмуазель, позвольте я объясню… — опять начал офицер.

— Иван Александрович, где ваш револьвер? — нервно поинтересовалась Нюшка. — Если сами его не застрелите, так я господина поручика застрелю. Сколько мне лет дадут?

— Анечка, а ты вспомни, сколько тебе самой лет? — хмыкнул я, искоса посматривая на Салтыкова, замершего с недоеденным пирожком. — Неужели забыла, что я сам тебя собирался в тюрьму сажать — целых два раза. И почему же не посадил? Н-ну, бестолочь маленькая, вспоминай…

— Точно, — вспомнила Нюшка. — По законам Российской империи мне ничего не будет. А я вас предупреждала… Если застрелю — вы виноваты будете.

— Как всегда — во всем я виноват, — возмутился я. — Совсем вы мадмуазель озверели. Вот уж, точно, мяучело. Чуть что — лишь бы стрелять.

— А чё еще-то остается? — махнула рукой Нюшка.

— Не чё, а что, грамотейка, — привычно поправил я девчонку. Хмыкнул: — Стрелять в данной ситуации — нерационально. Сама подумай — стрельнешь, так и карету попортишь, кровь по стенкам, потом еще и отмывать придется. Учти — ремонт и уборка за твой счет. А закапывать кто господина поручика станет? Опять я? Скажу сразу — не буду. Снег кругом, слякоть, и земля не отошла. А посмотри на господина поручика — вон, в нем роста не меньше сажени.

— Не будет в нем сажени, — уверенно сказала Нюшка. Прищурив левый глаз, уверенно сказала: — Два аршина и шесть вершков. Закапывать — я из своих заплачу, коли вы такой жадный.

Поручик при этих словах лихорадочно вцепился в рукоять шашки. Он что, собирается от девчонки отмахиваться тупым клинком? Наивный. С Нюшкой лучше не связываться. Вон, у нее еще пол корзинки пирожков.

— Тогда я сама господина поручика на дуэль вызову, быстренько его убью, а потом дальше поедем. Но уговор — если не я его, а его благородие меня убьет, вы юношу превращать в медведя не станете. Уговор?

— Мадмуазель, о чем вы? Какая дуэль? — захлопал глазами Салтыков. Но кто же его слушать-то станет?

— Договорились. Если тебя убьют — исполню твою последнюю волю. А если ты господина Самсонова, виноват, Салтыкова, застрелишь? — поинтересовался я, снова бросив взгляд на бедного офицера.

Кажется, тот уже готов выскочить из кареты. Подозреваю, офицер уже пожалел, что напросился в попутчики к сумасшедшим. Но сам виноват. Не фиг было напрашиваться, а уж тем более вмешиваться в разборки.

— А если я убью… — зловещим шепотом сообщила Нюшка, — то на правах победителя потребую, чтобы вы его человеком оставили.

— Покойника, что ли?

— Иван Александрович, зачем вам покойник в сказке? Юношу, разумеется.

— Аня, а зачем же сразу стрелять? Дуэль какую-то затеяла? — миролюбиво поинтересовался я. — Господин поручик считает, что я тебя обижаю. Вот, решил заступиться. Ты бы человеку хоть спасибо сказала. Скажи ему спасибо, а потом можешь и застрелить. Так уж и быть, вину на себя возьму. В тюрьму-то тебя не посадят, но нервы помотают. А за меня батюшка заступится.

До поручика стало что-то доходить. Он тупо посмотрел на половинку пирожка, икнул, а потом отложил недоеденное на мешок.

— Простите, это вы шутите? — с надеждой спросил он.

— Нет, господин поручик, не шутим, — мрачно ответил я. — Мы, в данный момент работаем, можно сказать — копеечку зарабатываем, а вынуждены отвлекаться на вас. Не обижайтесь, шутки у нас плохие, а вот застрелить вас в запале действительно можем.

— Можем-можем, — поддакнула Нюшка. — Иван Александрович не любит, когда его с мысли сбивают. И я не люблю, если Ивана Александровича начинают цеплять по пустякам. Цеплять его только я могу.

— Простите великодушно, если я вас отвлек. И вы, господин титулярный советник меня простите. Верно, я что-то не так понял. Но если вы меня собираетесь застрелить, так хоть скажите — кто вы такие? По крайней мере, умирать не так обидно.

Нюшка прыснула, да и я повеселел.

Наверное, стоило сказать Салтыкову правду. Мол — мы литераторы, соавторы. В данный момент находимся в творческом поиске. Так не поверит же! Литераторы — народ серьезный.

— Ань, а господин поручик — наш человек, — улыбнулся я. — Чувство юмора у него есть. Эх, так и быть. Не станем мы хорошего парня в медведя превращать. Пусть останется человеком.

— Вот, Иван Александрович, давно бы так! — обрадовалась девчонка. — И тоже упирались, словно … Ну, вы поняли. Который мелкий и рогатый. А свадьба будет?

— Оставим открытый финал, — решил я. — Юноша поцеловал принцессу, папа-король стоит рядом, все рукоплещут. А читатель пусть сам додумает.Если мы их поженим, найдется какой-нибудь заклепочник, скажет — ай-ай-ай, не принято, чтобы принцессы за медведей замуж шли, даже если они в человеков превратились. Но мы-то с тобой будем знать, что они поженились, а потом жили долго и счастливо. И деток нарожали, штук пять.

— Ура! — подпрыгнула Анька. — Но пятеро деток — это много. Как потом королевство делить? Троих — вполне хватит.

— Убедила. Два мальчика и одна девочка.

— Тогда, в честь такого случая — по пирожку? Господин поручик — вы что хотите — пирожок с рисом и мясом или с капустой?

— Нет, лучше стреляйте, — вздрогнул поручик. — И не нужно меня на дуэль вызывать, я сам… Но совсем прекрасно, если вы просто остановите карету. Тут и осталось-то всего ничего — верст пять, может десять. Я, как-нибудь, пешком дойду.

Глава вторая. Череповецкие драники

Батюшка, а по совместительству товарищ министра внутренних дел Российской империи, с сомнением нацелился вилкой на свою тарелку, где лежали странные оладьи.

— И что это? — поинтересовался Его Превосходительство.

— А это, как изволила выразиться Анна Игнатьевна — драники, — ответствовала матушка, успевшая продегустировать одно из изделий моей юной кухарки. — Кстати, мне нравится. Вкусно!

— А кто такая Анна Игнатьевна? — с непониманием уставился батюшка на нас. — Иван писал, что привезет с собой девчонку-кухарку. Как ты там выразился — на стажировку? Откуда какая-то Анна Игнатьевна взялась?

— Так я ее и привез, — хмыкнул я, а матушка сразу пришла на помощь сыну: — Саша, ты ешь. Драники нужно есть пока горячие. Остынут — совсем не то. О кухарках потом говорить станем.

Батюшка, веривший супруге на слово, смело отчекрыжил-таки микроскопический кусочек драника, неуверенно сунул его в рот и в задумчивости прожевал. Вскинув бровь, потряс бородой и принялся есть. Очистив тарелку, кивнул горничной, стоявшей неподалеку и та поспешно положила барину добавку.

Батюшка из-за своих дел по министерству вчера приехал поздно, едва ли не за полночь и мою прислугу еще не видел. Да и мы с Нюшкой приехали в город на Неве вечером, когда на улицах зажигали фонари.

Приезд в отчий дом (правда, на самом-то деле это Доходный дом на Фурштатской) — та еще песня! Нормальный бы человек заехал внутрь двора, чтобы перетащить поклажу — особенно, мешки и корзины с провизией, по черной лестнице. Но я таких тонкостей не знал, поэтому приказал ямщику подъехать к парадному входу, а когда швейцар принялся возражать, то припахал и его к разгрузке.

Был бы швейцар ветераном, отставным солдатом, то постеснялся бы. А тут стоит у входа здоровый мужик в ливрее, руками машет, пытается что-то мне разъяснять — мол, у них тут генерал живет! Да я и сам знаю, что тут живет генерал. Вот, для генерала-то мы картошку и привезли. А что, генералы картошку не едят? И все прочее они кушают. И как такого не припахать? И всего-то на второй этаж поднять. Не переломится. А у входа я сам постою, народ отпугну.

Правда, я был уверен, что батюшке полагается казенная квартира. А может, квартира считается казенной, если за нее казна платит?

Самое забавное, что я знал этот дом по Фурштатской. Пару лет назад (ну, или сто сорок с чем-то вперед) мы с Ленкой здесь снимали номер. И ходили на третий этаж по лестнице, что нынче считается черной. А третий этаж в старом питерском фонде — это пятый, по-нашему. Ошалеешь, пока поднимаешься.

Матушке вчера довелось пережить некоторый шок. Она-то ждала, что сын привезет с собой деревенскую девку в сарафане, в платочке и каком-нибудь шушуне, а тут… Вполне себе прилично одетая девушка, выглядевшая… А кто его знает, как выглядела? Это могла быть и дворяночка из не слишком богатых, и дочка купца или мещанина.

В общем, наобнимавшись и нацеловавшись с сыном, матушка перевела взор на мою спутницу.

— Иван, а кто эта барышня? — растерянно спросила матушка. — На твою невесту она точно не похожа. Да и по возрасту еще слишком молода. Надеюсь… — тут голос супруги товарища министра внутренних дел дрогнул, — ты не украл эту барышню? Но если украл, так будь добр, хотя бы представь мне ее.

— Маменька, да ты что! — возмутился я. — Как ты могла подумать? Отродясь маленьких барышень не крал. Я же писал, что приеду не один, а с кухаркой. Вот это она и есть.

— Кухарка?

Глаза матушки округлились. Но окончательно ее добило, когда Нюшка бодро произнесла: «Бонжур, мадам» и сделала книксен, отчего генеральша сама заговорила с ней по-французски…

Спасибо Наталье Никифоровне за то, что я понимал не только книжную, но и разговорную речь. Правда, беседа была этакая, дежурная. Матушка поинтересовалась — как барышне нынешняя погода? Нравится ли ей Санкт-Петербург? Ну и прочие, малозначительные фразы.

Разговор длился недолго. Все-таки, маленькая кухарка принялась учить чужой язык недавно, здесь даже я перед Анькой выглядел знатоком.

— Так что, дорогая маменька, это моя кухарка. Зовут ее Анькой, но откликается и на Аню, и на Анну Игнатьевну, — представил я девчонку. — Никто ее не воровал, отправилась с хозяином добровольно, как декабристка.

— М-да, — только и произнесла мама-генеральша. Повернувшись к отцовскому камердинеру, приказала: — Степан, отнеси вещи Ивана Александровича в его комнату, да и молодого барина проводи. Пусть умоется. — Подумав, приказала горничной. Той самой, молоденькой Лидочке. А я-то думал, что девушку нанимали на определенный срок. — Лида, а ты проводи Анну … Игнатьевну в комнату для гостей. Покажешь ей — где можно умыться с дороги, да и иное — ну, ты поняла. А потом проводишь на кухню и проследишь, чтобы Матрена девочку накормила.

Вот это да! Определенно, для моей Нюшки изрядное повышение. Я-то считал, что ее определят в комнату для прислуги. Но хоть свой чемоданчик (надо бы выяснить, у кого Нюшка его одолжила?) девчонка несла сама. И кормить ее станут при кухне. На кухне приличных барышень не кормят, зато там самое вкусное.

А мы с матушкой так вчера толком и не поговорили. Меня тоже накормили, а потом я понял, что устал. И спать ужасно хочу. Три дня в дороге, а спать в почтовой карете не очень-то удобно. И на постоялом дворе мы с Нюшкой подремали кое-как. И вот, теперь все навалилось.

Так что, маменька отправила меня спать, а уж проснулся я сам, в семь утра. Но оказалось, что и завтрак готов, и пора к столу.

Наевшись, Александр Иванович со значением посмотрел на меня.

— Вкусно, — сообщил он и спросил: — А что твоя кухарка еще умеет готовить?

— На обед судака запечённого обещала изладить, — сообщил я.

— Судака?

— Анна Игнатьевна очень вкусно его готовит, — заверил я. — Тем более, что рыба из Шексны. Можно сказать — что свежая. Такую в Неве точно не поймать.

Господин товарищ министра посмотрел на супругу, но та лишь пожала плечами. Матушка тоже не знает, на что способна прислуга ее сына. Но она уже познакомилась с Нюшкой и, с моей легкой руки, стала называть ее Анной Игнатьевной.

— Уверена, что Анна Игнатьевна хорошо готовит, — кивнула матушка. — Вон, посмотри-ка — у нашего Ванечки щечки появились! В январе, помнится, они чуточку поменьше были.

Какие щечки! Это не щечки, это румянец у меня во всю щеку.

— Точно, — хохотнул батюшка. — И пузо у него скоро станет, как у меня. Ладно, что он длинный, а то бы уже заметно было.

Батюшка мне об этом уже говорил. Как раз, когда я приезжал на Рождественские праздники. Но в ту пору виновата в моем наметившемся пузе была Наталья Никифоровна. А теперь Анька. Я же не виноват, что меня так хорошо кормят? Так что, все беды от женщин!

— Нет у меня никакого пуза, — обиженно заявил я. — А ежели что намечается, так это трудовая мозоль и сокровищница опыта и мудрости.

— Вот, Оленька, — еще раз хохотнул товарищ министра, похлопав себя по животу — в отличие от моего, между прочем, внушительному. — Ты мне все время талдычишь — мол, пузо висит, а это не пузо, а сокровищница.

— Ага, сокровищница, — грустно отметила матушка. — Еще год-другой, так ты уже сам и шнурки завязать не сможешь!

Мне вспомнился доцент Михаил Юрьевич из моего мира, и даже с нашей кафедры, у которого имелся свой собственный тест — если он умудрялся зашнуровать ботинки, не присаживаясь на табурет, то все нормально. А если нет — тогда пора бежать в тренажерный зал.

Нет, определенно нужно поменьше жрать. И с завтрашнего дня стану заниматься гимнастикой. Куда годится заполучить пузцо в двадцать один год?

— Батюшка, ты не переживай, — решил я слегка подколоть отца. — Если у тебя животик большой, ничего страшного. Хорошего человека должно быть много.

— Нет, определенно, очень вкусные лепешечки, — еще раз похвалил Анькину стряпню отец. — Как ты сказал их у вас называют?

— Драники, — поспешно подтвердил я. — Череповецкие драники. Можно сказать, что наше национальное блюдо. Их только у нас готовят.

Братья-белорусы, простите меня! А что делать? Не станешь объяснять родителям, что это я научил свою кухарку готовить драники?

Я ведь уже говорил, что кроме яичницы ничего не умею готовить? Так вот, это я врал. На самом-то деле, прекрасно умею варить суп из пакетика (если туда добавить картошечки и колбаски — шедевр), готовить пельмени (в водичку, кроме соли, еще укропчика кинуть!), а еще макароны с сосисками. Еще могу сотворить тушеную картошку с мясом.

Но было еще несколько блюд, которые я знал чисто теоретически, но, при желании, сумел бы исполнить. Например — эти самые драники. Моя Ленка (из прошлой жизни), уверяла, что по отцовской линии у нее имеются белорусские корни. На какой глубине эти корни, она не знала, но твердо усвоила, что глубже, нежели клубни картофеля! А как же истинный белорус, да без картофельных изысков? Обычно, блюда из картофеля в нашем доме ограничивались лишь вареной да жареной картошкой, потому что после макарон посуду мыть легче, но иной раз, когда на мою жену нападало вдохновение, а макароны вставали поперек горла, она начинала кулинарить, предпочитая блюда своей национальной кухни. Но так ничего иного, кроме драников, она не знала, то весь пыл и вдохновение уходил именно в них. А мне поручалось самое сложно — чистка и натирание клубней на терке. При этом, Ленка ворчала — мол, картошку я чищу неправильно — слишком много шкурки счищаю, а натираю так, что кусочки летят по всей кухне.

О драниках я Нюшке успел поведать уже в Петербурге. Как раз тогда, когда наша карета выворачивала с Невского проспекта на Литейный. Вот, пока ехали до поворота на Фурштатскую, я и успел рассказать Аньке о хитростях готовки драников. Но там и хитростей-то особых нет. Очень простое блюдо, но очень вкусное. Однажды Ленка обнаружила, что яйца у нас закончились, а в магазин бежать было лень, так нажарила драники без яиц. И, ничего, вполне себе съедобно получилось.

Но как Нюшка умудрилась их приготовить уже сегодня, да еще и с утра?

— А на обед, говоришь, твоя кухарка судака обещалась сготовить? — задумчиво спросил батюшка, вытаскивая из кармана часы. Посмотрел на циферблат: — Через десять минут выходить нужно, Николай карету подаст. Как раз к восьми успеваю. У меня нынче совещание, но к обеду приеду, попробую судачка. И хоть с тобой парой слов перекинусь — есть о чем. Да, а еще пусть твоя э—э кухарка опять этих … драников наделает. Понравились они мне. Да, но почему она Анна Игнатьевна, если это деревенская девка?

— А Анна Игнатьевна, потому что Ваня ее так зовет, — сообщила маменька. — Кстати, ей очень подходит. Серьезная барышня. И не скажешь, что деревенская девчонка. К тому же, успела захватить власть на кухне.

Ну кто же мог знать, что девчонка проснется раньше прочей прислуги и отправится готовить завтрак? Ну да, она же привыкла подниматься ни свет, ни заря, а в Питере прислуга балованная, просыпается в пять утра. Да Нюшка к этому времени успела плиту затопить, отыскала все нужное и принялась стряпать.

— И Матрена ей уступила? — удивился отец, недоверчиво посмотрев на меня. — Не может такого быть. Да она меня черпаком прибьет, если на кухне не во время появлюсь.

— Тебя, или меня — запросто, — хмыкнул я. — А мою кухарку убить трудно. Она в Череповце купцов учит, как правильно дела вести. И ничего, еще ни разу не убили. Вначале, правда, посылают подальше, но потом сильно благодарят.

Преувеличил, разумеется, влияние Нюшки на наших купцов, ну да ладно. Будем считать, что метафора.

— Слушай, а ведь и точно! Это я, голова садовая, забыл, что эта самая Анна Игнатьевна и есть та девчонка, которая из-за тебя с офицерами драться кинулась, — хлопнул себя по лбу отец.

— С какими она офицерами драться кинулась? — сразу же всполошилась матушка. — И что за драка? И отчего я не знаю?

Ну батюшка, удружил родному сыну! Я же про тот злосчастный случай родителям не писал. Понимаю, отцу по своей должности все известно, положено, случай незаурядный, если сразу три поручика застрелились из-за проигранной драки. Но зачем маменьке-то говорить?

— Саша, я тебя спрашиваю — что за драка? — спросила маменька металлом в голосе. — Что это за офицеры такие?

— Ох, Оленька, я же уже опаздываю, — вскочил со стула отец. Быстро поцеловав матушку, хлопнул меня по плечу и сказал, удирая из столовой: — Ванька, придется тебе самому обо всем мамке рассказать. Прости, язык распустил. Я на обеде нынче подольше буду. Есть разговор. И о твоих новшествах, и о друге твоем исправнике.

Ну да, господин товарищ министра! Огромное тебе спасибо. Правильно говорят, что болтун… Ну, сами знаете. Надеюсь, государственные тайны батюшка не рассказывает?

Зря маменька говорит про отцовское брюхо. Вон, не помешало удрать. Но вообще, батюшка правильно сделал, что сбежал. Я бы на его месте также поступил. Но коли мне удирать неудобно, то придется рассказывать правду.

Встал, ухватил свой стул и подтащил его к матушке. Усевшись рядом, обнял ее и прижался к плечу.

— Маменька, так там ничего особого и не было, — сообщил я. — Было у меня дело в производстве, по которому гувернантка своего хозяина застрелила. А хозяин — наш предводитель дворянства. Ну, теперь-то уже бывший. А его сынок — поручик, явился ко мне во двор со своими товарищами. Ему, видите ли, не понравилось, что он сам оказался в деле замешан. Хотели они со мной поругаться, но Анька, Анна Игнатьевна, их в дом не пустила…

— Ваня, а ведь ты мне сейчас лжешь, — почти спокойно сказала матушка. — Об этом даже в газетах писали. Неслыханное дело — самоубийство троих офицеров! И ладно бы, если что-то обыденное — карточный долг не могли отдать, казенные деньги промотали, любовницу увели. Один, ну, пусть двое — куда ни шло. Но сразу трое? И писали, что застрелились офицеры от стыда. И Череповец упомянут был. Мол — отправились бить чиновника, но их самих побили. Но никто не указывал, что чиновник этот — судебный следователь Чернавский.

Тут, как водится, матушка стала рыдать. А я, пытаясь утешить, покрепче ее обнял и сказал:

— Мам, ну будет тебе. А газетам верить нельзя — журналисты всегда все врут. Не было никакой драки. Они пытались, но Анька в них самоваром запустила…

— Самоваром? — удивленно вскинулась матушка. Вон, даже слезы высохли. — И как она умудрилась? Самовар ведь тяжелый для девочки.

— Ну, маленьким, который ты мне в Череповец дала, — пояснил я.

— Во всех троих?

Определенно, кому и стоит быть следователем, так это моей маменьке. Верно, во мне ее гены бродят. Гены, блин! Какие гены? У меня ведь другое сознание! А уже начинаю забывать, что я-то, на самом деле, «попаданец» из далекого будущего, а мое тело принадлежит другому Ивану Чернавскому. А ведь уже забываю. Определенно, врастаю и в здешнюю историю, и в свое тело. И Ольга Николаевна Чернавская ощущается не как чужая женщина, а именно как моя собственная мать. Может, я потихоньку схожу с ума?

— Ваня?!

— Ну, ладно, Анна только в одного попала, у которого револьвер был. Но тут городовые примчались, всех офицеров в больницу отвезли.

— А всех-то зачем, если Анна только в одного самоваром кинула?

Нет, правы те, кто говорит, что лучше всего «колоть» профессионалов. Тех, что сами привыкли «раскалывать» других. Моя собственная маменька меня расколола по полной программе, словно сухое полено. Теперь придется рассказывать до конца.

— Так я и на самом деле офицеров побил немного, — признался я. — Сам потом удивлялся — что это на меня нашло? Уж очень разозлился. Пришли ко мне во двор, начали угрожать! Я с первыми двумя в драку вступил, а третьего Анна из строя вывела.

— Ваня, а с тобой все в порядке? — заволновалась матушка. Она даже меня собралась ощупать, проверить — а все ли на месте?

— Со мной — в полнейшем, — заверил я маменьку. — Вот, Анька, Анна Игнатьевна малость ошпарилась. Даже самовар не пострадал. А то, что господа офицеры решили застрелиться — тут не моя вина.

Про визит в дом Сомова и беседу с «увечными» офицерами, закончившуюся тремя выстрелами, решил умолчать.

— Значит, девочка за тебя вступилась?

Я только кивнул. Все уже и так сказано. Говорить лишний раз о том, что Анька, возможно, мне жизнь спасла, смысла нет. Это и так понятно.

— А я-то голову ломала — зачем тебе кухарка понадобилась? А Анна, получается, не только прислуга, а еще и твой друг? И ангел-хранитель, прости меня господи?

— Если такое возможно — то да, — согласился я.

— И что тут сказать? В жизни еще и не то бывает.

Мудрая у меня матушка. Но я в этом не сомневался.

Глава третья. Еще одна семейная тайна

— Какие у моего сына планы на сегодняшний день? — поинтересовалась матушка, отчего-то обращаясь ко мне в третьем лице.

Я призадумался. Планов никаких не строил, надо бы учебники полистать. Еще хотелось побродить по нынешнему Петербургу. Не то, чтобы страстно желал сравнить — насколько этот Питер отличается от того, из моей эпохи, а просто так. Можно бы и на Невский сходить, и на Сенатскую площадь. Но для начала хотя бы по Фурштатской пройтись. Липы я уже видел, растут. Подождать бы до лета, посмотреть — как станут цвести? Фурштатская у меня ассоциируется именно с липами, да еще с подошвами, прилипающими к плиткам.

Но сначала глянуть — как там моя Нюшка? Это я перед матушкой храбрился, уверяя, что девчонке все нипочем — даже рукопашная с кухаркой, но на самом-то деле переживал. Помню я габариты Матрены — четыре Аньки уместятся. Но насмерть девчонку не убьют, а если поколотят, так ей на пользу.

— Если маменька составит компанию, я бы сходил погулять, — сообщил я. —Прошлись бы немножко, в Таврический сад зашли.

Сказал про сад, и слегка испугался. А если его еще нет? Или, его уже разбили, но посетителей пока не пускают? Когда Чуковский написал стихотворение про мальчика, удирающего от бешеной мочалки?

Я к Таврическому саду

Перепрыгнул чрез ограду,

А она за мною мчится

И кусает, как волчица.

Вроде, это уже после революции написано. Мне бы еще маменьке сказать — перейти проспект Чернышевского, а справа будет одноименное метро. Но здесь Чернышевский еще не стал настолько значимой фигурой, чтобы его именем станции метро называть. А уж про наличие подземки в 1884 году вообще умалчиваю. И «Музей воды» на Шпалерной еще не открылся.

Впрочем, Таврический сад упоминал Гоголь. Не упомню, в какой повести или романе, но это было. Значит, он уже есть.

— Разумеется, я удовольствием составлю компанию своему сыну, — улыбнулась матушка. Потом, пристально посмотрев на меня, спросила: — А ты не желаешь вначале навестить своих университетских товарищей?

Та-ак… Что-то мне не нравится взгляд госпожи генеральши. И ее вопрос очень не нравится. В принципе-то, вопрос нормальный. Студент физмата Чернавский здесь четыре года отучился, наверняка у него должны быть друзья и знакомые. В двадцать с небольшим лет хочется сбегать, навестить друзей. И, неужели в Питере нет девушки, что «наступила» на сердце Чернавского? Быть такого не может.

Признаться, я давно ждал такого разговора. Летом прошлого года, по моему «прибытию» как-то не до того было, пребывал в полнейшем обалдении. Рассчитывал, что разговор состоится зимой, на Рождество. Но там тоже все обошлось. Но я же помню, что в услышанном (подслушанном!) мною разговоре между родителями, матушка высказывала беспокойство. И не так Ваня себя ведет, и знакомых не узнает.

И что мне соврать? Надо придумать что-то этакое, нажористое. Или, не стоит? Одна ложь тянет за собой другую, возникает цепочка. Да и как складно соврать я не знаю. Фантазии не хватает. Лучше уж прямо сейчас нам с матушкой поговорить, по мере возможности — все проговорить. Все, кроме самого главного…

— Маменька, а ты мне прямо скажи, не темни, — улыбнулся я.

— Что сказать? — сделала недоуменный вид матушка. Правда, не слишком умело. Брови подняла, но глаза остались серьезными и, я бы сказал — тревожными. Заметно, что она очень беспокоится, но вслух сказать не решается.

Встал, подошел, обнял матушку за плечи и уткнулся носом в ее макушку.

— Ма-ам… — протянул я. — Я же у тебя не совсем дурак. Вижу, что тебя что-то беспокоит. И даже догадываюсь, что именно. Но я могу ошибиться. Поэтому — лучше тебе так и сказать — мол, Иван, меня очень смущает… Ну, что тебя может смущать? Например — смущают твои взаимоотношения с маленькой кухаркой.

— Ваня, какая глупость… — усмехнулась матушка, обнимая меня. — Я знаю, что ты у меня человек порядочный, да и девочка внушает доверие. К тому же — ты уж меня прости, это не та проблема, о которой следует переживать. Вот, если бы ты невесту с собой привез — был бы скандал.

— Вот и я про то. Маменька, не тяни…

Сказать ей, что она сейчас поступает так, как я поступаю со своими подследственными? В смысле — вынуждаю их самих рассказать о себе? Но сравнение матушки со следователем может её и обидеть. Но подследственные — это одно, а тут совсем другое. Брякну, а окажется, что матушку беспокоит совсем иное. Например — моя шея, не умещающая в воротничок или наметившееся брюшко?

— Ваня, нас с батюшкой очень беспокоит твое здоровье, — решилась-таки матушка.

— Ма-ам, ты не о том хотела сказать. И спросить не о том. Слава богу, телесное здоровье у меня в порядке.

— Хорошо, — кивнула маменька. Похлопав меня по руке, приказала: — Сядь. Хотя нет… Лучше не здесь. — Матушка встала и потянула меня за собой. — Пойдем-ка в гостиную. Пусть Лидочка со стола уберет.

Действительно, в дверях столбиком застыла горничная, вся в ожидании. Не стоит мешать девушке, да и слушать ей не к чему.

Мы прошли в гостиную, уселись на диванчик. Матушка обняла меня, а я, прильнув к ее плечу, разглядывал обстановку. Вроде — все тоже самое, что было в Новгороде. Нет, мебель тут другая, поплоше и подешевле. Не повезли из родового гнезда старинную мебель. Либо здесь купили, либо комнаты уже были обставлены.

Ну, маменька, задавай вопросы, я готов. Но чтобы перейти к разговору, решил спросить нечто нейтральное. Но то, что мне действительно интересно.

— Хотел спросить — квартиру казенную батюшке дали или это съемное?

— Казенная на Большой Морской, — пояснила матушка. — Но у батюшкиного предшественника жена больна, не могут они сразу съехать. Не станешь же выгонять?

— А во сколько все это удовольствие обходится? — посмотрел я на лепной потолок, перевел взгляд на окно.

— Пятьсот рублей.

— Пятьсот рублей в год? Ну, еще по-божески.

— В месяц Ваня, в месяц.

Ну ни хрена себе! За пятьсот рублей в месяц в Череповце можно хороший дом купить. И не такой, как у Натальи, а получше — двухэтажный, пусть и деревянный. Конечно, жалованье товарища министра изрядное, но у меня жаба проснулась, пусть деньги и не мои. Но как это не мои? Отцовские, значит, наши! Надеюсь, министерство хоть как-то компенсирует расходы?

— Но здесь и жить поспокойнее, да и каретный сарай имеется свой, а на Большой Морской каретник в другом дворе.

— Зато от Большой Морской до Фонтанки пять минут ходу, а здесь…

А сколько от Фурштатской до набережной Фонтанки? Если на метро, минут десять, вместе с переходами, а пешком… Может, двадцать, если не торопиться. Но товарищу министра ходить пешком неприлично.

Но дальше матушка не пожелала беседовать о низменных материях. Легким мановением длани пресекла мой очередной вопрос, потом сказала:

— Ваня, нас с батюшкой очень беспокоит не твое физическое здоровье, а психическое. А особенно — твоя память. Отец, разумеется, отшучивается — мол, имя свое помнит, штаны не забывает снимать, когда по маленькому ходит, чего еще надо? Но это он так, меня утешает.

— Неужели заметно? — спросил я.

— А ты как думал? — с грустью спросила матушка. — Если родной сын забывает поздравить собственную мать с Днем ангела, если он не спрашивает — как здоровье у любимого дедушки, у которого, кстати, он прожил четыре года, пока учился в университете, что остается думать? А дедушка мне о своих обидах ничего не говорит — гордость не позволяет, но по нему видно, что обижен на внука. А сколько еще всего? И знакомые из Новгорода, с которыми ты не захотел общаться?

М-да… Друзья-приятели изобижены, так и ладно, переживу. А с дедушкиными обидами, это гораздо хуже. И дедушку понять можно. Я-то, грешным делом полагал, что маменькин отец уже умер. А он, видите ли, живой. И по возрасту еще не старик. Если матушке моей было сорок четыре года, так сколько лет деду? Лет шестьдесят пять — семьдесят? Нет, семьдесят — возраст солидный.

Между прочем, про дедушку бы еще в Новгороде могли сказать. Допустим — спросили бы меня в рождество — поздравил ли внук любимого деда? А не то я о родственнике — полном генерале, из других источников узнаю. И ведь до сих пор не знаю его фамилии, а собирался уточнить. Наверняка должны иметься какие-то справочники. Ну, что уж теперь… Надо думать не о том, что было, а как выкручиваться и жить дальше.

— Маменька, не сердись… — вздохнул я, снова уткнувшись в ее плечо. — Ты же у меня умница, ты уже обо всем догадалась. Врать больше не хочу. Да, я потерял память. Не всю, какие-то обрывки остались. А про день ангела… Что тут сказать? Свинья я. Но если уж совсем честно, так я и про свой-то день ангела забыл. Искал Иванов, но их в календаре — тьма-тьмущая. Вспомнил, когда из Новгорода подарки от вас с батюшкой получил.

— Ваня, ты потерял память… — голос маменьки дрогнул, — тогда, когда карета перевернулась?

— Мам, я вообще не помню никаких карет, — честно признался я. — По мне — хоть поезд с рельсов сошел, хоть карета опрокинулась (чуть не ляпнул про ДТП), сам ли я с горки съехал и на голову приземлился. Вот, не помню — и все тут. Стал себя осознавать с того момента… Н-ну… стою у стены, а какой-то человек на меня кричит! Я даже не сразу понял, что это отец. Только потом дошло. Но я не понимал, почему на меня кричат? Что я такого сделал? Но зато… знаешь, когда ты зашла в комнату, я тебя сразу узнал. Прости — не сразу вспомнил, как тебя звать, но понял, что ты моя мама. Вспомнил, что я студент-математик, но математику позабыл. Может, теорему Пифагора и вспомню, а вот что-то серьезное уже нет. Что хорошо — читать и писать не разучился. Но тоже — и почерк у меня изменился, и ошибки глупые делаю. Французский с немецким языками еле-еле помню, латынь — еще хуже, а про древнегреческий вообще молчу. Провал. Кое-что помню, но не все.

С языка едва не сорвалось — мол, ладно, что английский язык не забыл, но успел удержаться. Аглицкий Чернавскому вообще не положено знать, его в гимназиях не изучают. На фиг русскому дворянину не нужна ни Британская империя, ни Северо-Американские Соединенные штаты. А те, кто англофил — пжалста, учите сами.

Боже ты мой, какие глупости иной раз лезут в голову! Вот, сейчас вспомнился незабвенный «доцент» из «Джентльменов удачи»: "Не помню. В поезде я с полки упал, башкой ударился. Тут помню, тут…ничего".

Но заведующему детским садиком было полегче, нежели мне. Все-таки, вор-рецидивист с ним из одного времени.

Маменька прижала меня к груди, словно маленького и заплакала. Сквозь слезы спросила:

— Ваня, а почему ты нам с батюшкой ничего не сказал? Ведь, сам-то подумай — мне догадываться пришлось… Ну почему ты молчал?

Высвободив нос, я вздохнул:

— Маменька, а что бы ты сделала? Доктора позвала?

Матушка, осознав, что еще чуть-чуть и она попросту задушит своего сыночка в объятиях, слегка отстранилась. Вытащила платочек, отерла слезы и спросила:

— А почему бы не вызвать доктора?

Не знаю, насколько у моей матушки сильна вера в тутошних докторов, но у меня она слабая. Неизвестно, отчего помрешь — от болезни или от лечения.

— А что бы он сделал? Волшебную пилюлю выписал? Прописал бы мне бром и обтирания на ночь?

— Ваня, докторам видней, — твердо заявила матушка. — Может, в Новгороде хороших врачей нет, я уже не говорю про твой Череповец, но мы в Петербурге. А здесь прекрасные доктора. А лучше — сразу в Европу поедем. Хоть в Германию, хоть в Швейцарию. Слава богу, денег у нас хватает. Не хватит — своего батюшку попрошу.

Чего это она про Череповец так? Во мне проснулся квасной патриот, но быстренько уполз в свою норку.

— Нет маменька, — не менее твердо ответил я. — Я знаю, что мне доктора не помогут. Ни здесь, ни в Швейцарии с Германией. Понимаешь, я уже справлялся. Может, в Череповце и нет таких врачей, как в столицах, но у нас есть крепкие профессионалы. И они те же факультеты заканчивали, что и светила медицины. Задавал я вопросы… Сами они ответить не смогли, но у них полно друзей-приятелей и в Москве, и в Петербурге. Так вот — есть только два способа вернуть мою память. Первый — создать стрессовую ситуацию.

— Какую ситуацию? — не поняла матушка.

— Такую, при которой меня нужно либо ударить по голове, либо очень сильно напугать. В этом случае память может вернуться на место. Но стоит ли рисковать?

— И это, доктор тебе сказал? — с недоверием спросила матушка.

Я кивнул с очень умным видом.

— Доктор Ефремов. Но он не сказал, а написал, а я прочитал.

Ага, у доктора Ефремова прочитал. Если и вру, то самую малость. Доктор-то он доктор, но не медицинских наук, а биологических. Зато лауреат премии. Сталинской.

Иван Антонович Ефремов в отцовской библиотеке имеется. В шести томах, с облезшей позолотой на корешках. Мой любимый — последний, с «Таис Афинской».

И в шеститомнике помещена повесть про хирурга, который разыскивает деревянную скульптуру, вытесанную его другом-скульптором, а заодно вспоминает, как в тридцатые годы применил шоковую терапию к женщине, пребывающей в параличе. А в параличе эта женщина пребывала из-за того, как ее когда-то испугали кулаки, напавшие на их дом и убившие ее мужа — сельского активиста. Хирург попросил местных комсомольцев изобразить нападение «кулаков» на дом, а женщина испугалась и вылечилась.

А повесть как называется? Не то «Сердце змеи», не то «Лезвие бритвы»[1].

— Так что, милая маменька… — вздохнул я так тяжко, как только сумел. — Метод Ефремова — подобное лечи подобным, мне не подходит. Но имеется еще один способ.

— Какой же? — живо спросила маменька.

— Очень простой. Ждать, пока память сама не восстановится, — пояснил я. — Но можно просто сидеть, ждать у моря погоды… Знаю, что эскулапы любят больному покой прописывать… Пропишут мне полный покой, запрусь я в комнате. И что дальше? Вернется память, нет ли? Нет, маменька, я так не хочу. Самое лучшее для меня — самому свою память потихоньку подталкивать. Поэтому, я решил, что ждать не стану, а сам, потихонечку, начну вспоминать. С математикой пока связываться не стану — ну ее, математику эту, а все остальное, потихонечку да полегонечку начну восстанавливать. С историей уже хорошо, с географией чуточку похуже, но на уровне. Главное, принимать проблему, но руки не опускать. Французский забыл? С немецким языком плохо? Ладно, забыл, так забыл, не стану делать трагедию, а попросту стану учить по новой. С немецким, кстати, уже неплохо. С латынью хуже, но подвижки имеются. Хуже со всеми моими родственными связями, детской памятью… Но здесь, маменька, по моему мнению, я тоже все восстановлю. И дедушка, очень надеюсь, меня простит.

— А куда он денется? — грустно улыбнулась матушка. — Ты у него единственный внук, любимый. Знаешь, как он переживал, когда узнал, что ты революционные прокламации читаешь?

Я только плечами пожал и руками развел. Дескать — ну да, представляю. Кто бы мне сказал — что за прокламации читал? Еще интересно — как меня доставляли в Новгород? Сам сел в поезд и приехал или в сопровождении полиции? Надо бы отца спросить.

— А ты дедушку не посвящала в мои проблемы? — поинтересовался я.

— Пока нет, — покачала головой матушка. — Думаю — какую удобную версию преподнести?

— Так может — не стоит никаких версий преподносить? — предложил я. — А взять, да к нему в гости и нагрянуть. Можно деду и правду сказать, а можно не говорить. Я у него прощения попрошу, скажу, что мне попросту было стыдно. Дескать — как так, внук генерала и сын действительного статского советника в нелегальный кружок вступил? Правдоподобно?

Матушка подумала, потом кивнула:

— Вполне. Для генерала Веригина объяснение вполне подойдет. Тем более, что ты, вроде бы, свою вину искупил честным трудом, орден заработал.

— Но ты меня одного не отправишь? — с беспокойством спросил я.

— Ох, до чего ты у меня глупый мальчишка, — заулыбалась маменька. Еще раз поцеловав меня, сказала: — Конечно же, я тебя не брошу. Поеду, присмотрю… И вместе с тобой стану у дедушки прощения просить.

Фух, гора с плеч. И я теперь знаю девичью фамилию матушки.

— Еще есть причина, отчего не стоит обращаться к докторам. Понимаю, медики клятву давали, все такое прочее. Но у любого из врачей имеются либо ассистенты, либо какие-нибудь секретари. А если они язык за зубами не смогут удержать? Пока нет огласки, все ладно — забыл Чернавский-младший своих друзей и родню, поросенок он, безусловно. Но если станет известно, что у титулярного советника Чернавского проблемы с памятью? По докторам ходит, лечится. И он не рядовой чиновник, а следователь по особо важным делам, да еще и сын товарища министра. Зачем, спрашивается, нам лишняя шумиха? Поэтому, самое лучшее –обо всем молчать, а мне сидеть в Череповце. Не думаю, что очень долго, но лучше мне годика два там пробыть. Тамошние мои знакомые меня не знают, сравнить им не с чем. Если и заметят какие-то странности — ну и что, все бывает. Рассеянный он, ничего страшного. И там я на хорошем счету. Невеста, опять-таки… Пока — тьфу-тьфу, никто ничего не заметил. Вон, даже Нюшка моя, уж на что проныра, и то ни о чем не догадывается. Понимает, что хозяин каких-то житейских проблем не осознает, так и пусть… Она у меня хозяйством занимается, поучает и наставляет.

— Да уж, поучает и наставляет — это я поняла, — усмехнулась матушка.

— А мне так удобнее, — хмыкнул я. — Я считаю, что мне вообще повезло. Вначале Наталья Никифоровна была. Она надо мной тряслась, словно тетушка. А теперь Анька есть.

— Ох уж эта Анька твоя… Ей же в гостевых комнатах постелили, на первом этаже. А она заявила — мол, спать не пойдет, пока не проверит, все ли в порядке у Ивана Александровича. Пришлось Лидочке ее в твою комнату вести, показать — все на месте.

— Да? — удивился я. — А я и не знал.

— Мы с тобой в столовой были, ужинали, потому и не знал, — пояснила маменька. — Мне Лидочка утром нажаловалась. Она понять не может — кто к нам приехал? Если прислуга — то почему такая наглая? Если невеста Ивана Александровича, так отчего маленькая? Я на Лидочку цыкнула — мол, не твоего ума дело, но кухарке твоей собиралась внушение сделать — Иван Александрович в родной дом приехал, никто не обидит. Но откровенно-то говоря, мне твоя Анна Игнатьевна нравится. А после того, как ты о ней рассказал — еще больше понравилась.

Маменька немного посидела молча, потом улыбнулась:

— А как они с Леночкой-то станут ладить? Не думаю, что твоя жена станет терпеть, если прислуга слишком много воли возьмет.

— Ой, мам… Они уже ладят. Как думаешь, кто Аньку мою в господскую одежду одевал, кто ее наставлял?

— Неужели невеста? — слегка удивилась маменька. — Определенно, Анна Игнатьевна у тебя огонь, а не девка.

— Не то слово, — усмехнулся и я. — Эта, мелкая и рогатая … бестия, уже и к Леночке в доверие втерлась, и к ее тетушке с матушкой. Подумать только — Аньке поручили, чтобы …

Вот тут я прикусил язычок. Вроде, неприлично рассказывать матери, что кухарке поручили присматривать за тем, чтобы я не пошел налево.

— Ну-ка, ну-ка, чего ей поручили? — заинтересовалась госпожа генеральша. — Начал, так уж заканчивай, будь добр.

— Поручили за мной приглядывать. Дескать — если я э-э … заглядываться на кого-то стану…

— Все понятно, — расхохоталась маменька. — Анна Игнатьевна у тебя одна за всех — и кухарка, и камердинер, а еще телохранитель.

— И надсмотрщик, — хмыкнул я.

Но матушка мою грусть не разделила. Напротив, одобрительно хмыкнула:

— А вот это и правильно. Нечего на других барышень заглядываться, коли невеста есть.

Вот здесь я согласен. Невеста есть.

Решив сменить тему, спросил:

— Маменька, а хочешь похвастаюсь?

— Похвастайся, — растерянно разрешила матушка.

— Пока в Череповце жил, параллельно начал английский язык учить. Думаю — авось, пригодится. Времени маловато, но кое-что теперь знаю. У английского с немецким много общего, сам не заметил. Не уверен, что сумею с британцами общаться, но книгу на английском языке прочитаю.

— Ванечка, ты у меня молодец! Знаешь, я тобой горжусь!

— Вот и хорошо, — обрадовался я. Спросил: — а у Таврического сада есть какая-нибудь кофейня?

— Наверное есть, — пожала плечами матушка. — Я, если честно, в Таврическом еще не была. Да и нигде еще не была. Не до того было. Квартиру обустраивали, слуг нанимали.

— Тогда пошли гулять, — поднялся я с места. — Погуляем по саду, попьем кофе. Надеюсь, моя спутница не станет возражать?

— Ох, Ваня, конечно нет. Но мне нужно собраться. Сто лет не гуляла по Петербургу.

Вот и ладно. Пока матушка собирается, все-таки сбегаю и узнаю, как там моя мелкая и рогатая…

[1] Конечно же это «Лезвие бритвы». Но это не повесть, а роман.

Глава четвертая. Девчонка голубых кровей

Батюшка, подобревший после обеда, сообщил, что у него имеется целых два часа свободного времени, но потом он должен участвовать в важном совещании у министра. Но зато мы можем втроем посидеть, попить кофе, и поболтать. Кто знает, когда опять выпадет свободная минутка?

Мы с матушкой сегодня кофе уже пили, но отказываться не стали. Я от кофе никогда не отказываюсь, а госпожа министерша (оказывается, супругу товарища министра можно и так звать), просто посидит со своими мужчинами.

Прогулка, на которую мы с утра отправились, почти удалась. В Таврическом саду не погуляли, потому что он оказался заполнен грязным снегом. Дворники из близ лежавших домов, должные бороться со снегом, ленятся вывозить его на Неву, а отвозят в сад, скидывают в пруды. Правильно — весна, само растает.

Поэтому, пришлось брать извозчика и отправляться в другой сад, в Летний. Я бы предпочел пешком, но матушке не пристало ноги бить. Что ж, двугривенный — не деньги.

Снег убран (Лебяжья канавка рядом!), все чистенько, статуи стоят и памятник баснописцу на месте. Деревья и кусты голые, но кое-где появились почки. Побродили немножко, а потом отправились в кофейню. Забавно, эта кофейня существует и в моем времени. Правда, кофе сейчас кажется вкуснее.

Мы бы еще побродили, но пора было возвращаться. И оба довольны. Матушка счастлива, что отправилась на прогулку с собственным сыном. А я… Да и я очень доволен. Матушка Ивана Чернавского уже стала родной, а заодно и с Питером познакомился.

Сюда ехали напрямую, по Пестеля (как она нынче-то называется?), а обратно сделали крюк, чтобы по Невскому, а потом на Литейный.

Кажется — знакомый город, но в тоже время — и нет. На том месте, где стоит храм Спаса на крови свалены бревна и кучи камня. Не иначе, строительство началось. И Невский выглядит по-другому. Дома, вроде пониже, а проезжая часть уже. А еще — дома Зингера нет. Что-то стоит на его месте, но не то.

Про отсутствие автомобилей и про прохожих, что переходят проспект где им в башку взбредет, говорить не стану.

Ничего страшного, освоюсь в столице. Тем более, чем хорош Петербург — так это тем, что улицы располагаются так же, как и в моем времени. Вот, как в Москве стану ориентироваться, пока не знаю. Там-то и здания двигали с места на место, и застройка иная. Поэтому, очень и хорошо, что поеду не один.

Кофе отправились пить не в гостиную, а в специальную комнату. Судя по старому запаху табака, въевшемуся в стены и потолок, она была когда-то курительной. Но мы-то с отцом не курим.

Сначала проговорили деловые вопросы. Главное, разумеется — как там идет подготовка к экзаменам? Услышав, что подготовка идет, отец слегка успокоился. Потом товарищ министра сообщил, что служебная записка о создании при Сыскной полиции криминалистического кабинета министром уже рассмотрена, одобрена, и вскоре будет отдана на подпись самому государю. Но быстро эти вопросы не решаются. Дай бог, чтобы со следующего года ввели две штатные единицы, а оборудование и прочее купит за свой счет. Потом казна с ним рассчитается, хотя он в этом и не уверен.

— Да, Ваня, — сказал отец. — Я тут подумал и решил, что если мы отпечатки пальцев станем снимать, фотографические карточки с преступников делать — так нам система антропометрической регистрации не нужна. Лишнее это. Да и пальчики с фотографированием дешевле выйдут.

— Поддерживаю целиком и полностью, — согласился я. Действительно, зачем усложнять жизнь? Пальчики и фото — за глаза и за уши.

— Приятелю своему Абрютину отпиши, — велел батюшка. — Пусть начинает собираться, осенью на новое место службы заступит.

Вот это правильно. Мне без Василия скучновато будет, и неизвестно, кого на его место поставят, но такие люди, как Абрютин, в министерстве нужнее.

— Кстати, можешь Абрютина с «аннушкой» поздравить, — продолжил отец. — Указ государем уже подписан, пока твое письмо идет, как раз губернатор ему и орден, и грамоту перешлет. Порадуйся за своего друга — крестик ему за дело по раскрытию убийства Борноволкова прилетел.

Э, а я? За Василия рад, но дело-то раскрывал я! Но покосившись на крестик святого Владимира на своем мундире (а в чем мне ходить-то?) только вздохнул.

Отец, правильно понявший вздох сына, усмехнулся:

— А я тебе говорил — лучше бы тебе третьего «станислава» дали. Вот, за это дело тебе бы и Анна бы третья прилетела. Теперь сиди, да жди у моря погоды. Нижестоящие ордена тебе не положено давать, а вышестоящие ты, прости, чином не вышел.

И чего меня по больному бить? И сам знаю, что Владимир третьей степени или Станислав первой, положены лишь с шестого ранга. А до коллежского советника мне… У!

— Да, что я еще хотел сказать… — призадумался отец. — Ты же исправнику своему говорил, что его на должность помощника делопроизводителя прочат?

— Ага, — кивнул я.

— Я копию формуляра Абрютина запросил, а он, оказывается, еще и Анну четвертой степени имеет. Подумал — так чего же кавалера боевого ордена в помощниках держать? Я его с осени сразу в делопроизводители и поставлю.

— А у Абрютина есть «аннушка»? — удивился я. — Не помню я у него на палаше ни крестика, ни темляка.

— Так твой Абрютин офицер, пусть и бывший, у них свои причуды, — хохотнул батюшка. — Он же не боевое оружие носит, а полицейское. Вот, если бы ты его в парадном мундире узрел, так на шпаге бы «клюковка» и была.

Не хвастал Василий мне своим орденом. Ишь, скромный у нас исправник. Уважаю.

— Ну и ладно, заслужил надворный советник свою «аннушку», — хмыкнул я. — У меня тоже Анна имеется…

Ага. На шее висит. Или на загривке?

— Вот, здесь ты прав. Иная Анна дороже стоит, чем орден. А девка твоя отлично готовит, — похвалил отец Нюшку, погладив себя по животу. — И судак преотличный, и эта, картошечка жареная. Как ты сказал название?

— Картофель-фри, — любезно подсказал я.

Не стану же говорить, что картофель-фри, равно как и драники — мое изобретение? Здесь до такого еще не додумались. А батюшке, судя по всему, «зашло». А он еще омлет по-нюшкински не пробовал.

— Нет, умница девка! Такого никто не сготовит. Пожалуй, переманю я ее у тебя.

Ага, Нюшку он переманит. Батюшка, пусть и генерал, я чином помладше, но не переманит.

— Не заплатить тебе столько, чтобы Нюшка тебе в кухарки пошла, — хмыкнул я.

— Чего? — возмутился отец. — Как это не заплатить? Да ты вообще обнаглел, титуляр… Ты сколько ей платишь? Рублей пять?

— Семь, — скромно сообщил я.

— Семь? — захлопал отец глазами. — Начинающей поварихе — семь? В Череповце? Да ты ошалел, сынок! Я Матрене нашей восемь в месяц платил, сейчас десять положил, раз столица, но она тридцать лет нам стряпает.

Тут вмешалась матушка.

— Саша, не забывай, что Анна Игнатьевна у Вани не только за кухарку, но и за прочую прислугу. Мальчик же писал.

— Она у меня и за уборщицу жилых и нежилых помещений, и за истопника, и за ночного сторожа.

— Да ну, чего там девке делать-то? — пренебрежительно махнул рукой батюшка. — Печку протопить, да на одного приготовить? Все равно, семь рублей — это много.

— Саша, а ты не забыл? — строго посмотрела матушка на отца. — Сам же обмолвился, что девочка нашего Ваню спасла.

— Про то не забыл, — хмыкнул батюшка. Подумав, сказал: — Эх, дороговатая нынче прислуга… Черт с ним, стану платить твоей девке десять рублей! Зато, такой обед дам, что министр с прочими сослуживцами удавятся от зависти. Жалко, судака с Шексны далеко везти, но мы тут свое что-нибудь отыщем.

— Не переманишь ты Аньку десятью рублями, — засмеялся я. — Больше скажу — двадцать давать станешь, откажется.

— С чего бы это? — вытаращил глаза батюшка. — Да двадцать рублей управляющий в ресторации получает. Причем — он еще за свои деньги должен одежду шить. А тут кухарка, на всем готовом. Нет, Ванька, что-то ты не то несешь. Не знал бы тебя, да не была бы твоя … Анна Игнатьевна такой мелкой, решил бы, что девка для тебя не просто кухарка!

— Саша, как ты можешь! — возмутилась матушка.

— А что? — сверкнул глазами отец. — Да в Петербурге за двадцать рублей трех чухонок можно нанять! И стряпать станут, и стирать.

Пропустив мимо ушей намек (другой бы такое сказал — не поздоровилось бы, а тут отец), решился-таки рассказать родителям о нашем литературном тандеме.

— У нас с Анной еще одно дело имеется. Мы с ней сказки пишем.

— Сказки?! — в один голос спросила родители. А господин товарищ министра оторопело сказал: — Нет, точно у нас Ванька ошалел.

— Чего сразу ошалел-то? — обиделся я. Принялся объяснять. — Сидел я как-то, стал от нечего делать сказку сочинять про деревянного человечка, про его приключения. А Анька — коза, послушала, записала, потом в редакцию газеты «Осколки» отправила. Отругал я ее, конечно, даже уши надрать хотел, да поздно уже. А Лейкин — редактор, за сказку уцепился. Только мы с ним договорились, что печатать он начнет, когда всю сказку целиком напишем. Был бы я автор известный, он бы в каждом номере давал, по главе. Так вот, сказка написана, с первого мая в газете напечатают.

— Ванька, я тебя точно, в Сибирь отправлю, — пообещал батюшка. — Куда-нибудь так законопачу, чтобы почта была верстах в ста, а лучше в двести. Мой сын — пишет сказки? Да еще в «Осколках».

— Так я под псевдонимом пишу, — сдержанно пояснил я. — Вернее — у нас один псевдоним на двоих. Лейкин нам уже и аванс заплатил — четыреста рублей. И еще восемьсот выплатит, как сказка выйдет. И книжку обещал издать, но это потом. Но все равно — почти по шестьсот рубликов у нас с Анькой входит, чем плохо?

На отца было больно смотреть. Но справившись с грустью, он спросил:

— Ванька, тебе что, денег не хватает?

— Да, сынок, — присоединилась матушка, — если не хватает — ты только скажи. У меня деньги есть… Да и батюшка не откажет.

— Ну почему не хватает-то? — хмыкнул я. — Я, по уездным меркам, вообще состоятельным человеком считаюсь. Но если можно еще чуточку заработать — чем плохо?

— Эх, не хотел тебе раньше времени говорить, но скажу, — вздохнул отец. — Я же тебе на свадьбу подарок готовил — доходы с нашего имения во Владимирской губернии на тебя собрался отписать. Не все, но половина твоя. Не так, чтобы много, но тысяч двадцать у тебя в год выйдет.

Это чего, мой отец богатенький Буратино? А я и не знал. Половина дохода — двадцать тысяч, а целиком — сорок? А у него три имения. Сто двадцать тысяч в год? Ладно, с имений может столько не набегать, год на год не приходится, но сто тысяч отец имеет. Сколько это в переводе на деньги двадцать первого века? Не знаю, но до фига. Да еще жалованье. И чего я переживал, что наем дома дорого обходится?

— Если отпишешь, то отказываться не стану, — твердо заявил я.— Женюсь — дом надо ставить, лучше кирпичный. Но дело-то в том, что мне интереснее самому зарабатывать. А у Нюшки планы наполеоновские — собирается то ли молочный завод поставить, то ли кирпичный. В общем, что-то такое, чтобы деньги приносило. Она меня в долю обещает взять…

— Рассчитать надо твою прислугу, — твердо сказал отец. — Вот, чтобы завтра же ты ей полный расчет дал.

— Ага, как же… — хмыкнул я. — Я рассчитаю, а ты ее на службу возьмешь, судаков печь и картошку во фритюре готовить.

Но похоже, шутка не получилась. Батюшка тяжело задышал, собираясь что-то сказать непутевому сыну, но тут вмешалась маменька.

— Сашка, а ты чего разошелся-то? — мягко спросила она. — Ты, чай, не в министерстве, а Ваня — не твой подчиненный.

Ну да, маменька сказала мягко, но отец мгновенно успокоился. И уже совсем иным тоном произнес:

— Да я не разошелся. Я Ваньку послушал — похоже, что им его собственная прислуга вертит.

— И что? — хмыкнула маменька. — Анна у него золото, худого не посоветует. А то, что пишет мальчик сказки вместе со своей кухаркой — и что здесь плохого? И если заводик какой поставят — тоже неплохо. Нет, Саша, ты неправ!

— Оленька, так я ничего плохого-то не сказал, — заюлил отец. — Но куда годится, чтобы моим сыном управляла прислуга?

— Саша, а ты чего хочешь? Чтобы Ваня сам хозяйством занимался, денежные вопросы решал? Ты сам-то много хозяйством занимаешься? Я тебе главным не мешаю заниматься, в служебные дела не лезу, в документы финансовые, верно?

— Так то ты, — пробурчал батюшка, молчаливо признав, что он подкаблучник. Но покажите мне мужчину, который не является подкаблучником? Есть, разумеется, отдельные индивиды, не понимающие, что подкаблучникам жить гораздо проще.

— Ну, по осени Иван женится, у него жена будет. Вот, пусть она сама с его прислугой и разбирается. А ты не забыл, что у Вани с памятью плохо? Мы же с тобой сколько о том говорили? Ты же хотел Ваню из Череповца отозвать, к себе пристроить, чтобы он у тебя на виду был.

Ну, милые родители. Конечно, за заботу спасибо, но лучше не надо.

Отец совсем сник. Похоже, он тоже близко к сердцу воспринял проблемы сына, только об этом не говорил вслух.

— Да, батюшка, — кивнул я. — Мы с маменькой сегодня все утро о том разговаривали. Есть у меня такие проблемы, но я их решу. А Анька как раз мне помогает. Считай, что я за ней, как за каменной стеной. Она же, иной раз, даже по служебным делам мне пользу приносит. Если что выяснить, сплетни какие вызнать — а мне это приходится делать, то Анька — мой лучший информатор. Считай, что свое жалованье она с лихвой отрабатывает.

Батюшка только руками развел — мол, живи, как хочешь. Надеюсь, сказку нашу он прочитает, и отойдет.

Матушка же, посмотрев на часы, спросила:

— Саша, ты не опоздаешь?

Отец тоже глянул на циферблат, бодро сказал:

— Еще минут тридцать есть, еще успеваю.

— Вот и ладно, — кивнула матушка. — Скажи-ка еще — тебе эта девочка никого не напоминает?

— Какая девочка? — не сразу понял отец. — Ты про Аньку, кухарку? — Пожал плечами. — Так я ее и не видел.

— А ты сходи, посмотри. Она наверняка на кухне. Заодно и спасибо девчонке скажешь за судака. Она же не наша кухарка, жалованье ей Ваня платит.

Отец только проворчал — мол, делать ему нечего, как кухарок за стряпню благодарить, но встал и пошел.

— Маменька, а кого моя Анна напоминает? — поинтересовался я.

Неужели кого-то из высокопородистых особ? Я-то этому не удивлюсь, но неужели в глаза бросается?

— Подожди, сейчас батюшка вернется, спросим и его.

Чернавский-старший вернулся минут через пять. Садиться в кресло не стал, но доложил:

— Поблагодарил. Но так и не понял — кого мне девка должна напоминать? Есть что-то такое, но сказать не могу, не понял.

— А ты подумай, повспоминай. Не из нынешних знакомых, а из прежних. Может, кого-то из моих подруг? Из тех, кто в гимназии со мной учился? Я на Аню смотрю — ну, словно кого-то из своих подружек вспоминаю.

— И где я твоих подружек мог увидеть? — проворчал отец. Пожав плечами, спросил: — Может, на Лизку Шаховскую? Нет, Лизка толстая была, а эта девка худая.

— И ничего она не худая, — возмутился я. — Вполне себе упитанная девушка. Не наезжайте на мою Аньку.

— Ваня, а ты, часом, сам-то не знаешь? — поинтересовалась матушка.

— Маменька, у Аньки мать умерла, отец у нее управляющим склада работает. А матушка у нее родом из деревни Аннино. Может, и Аньку в честь деревни назвали… — начал я, но меня перебила маменька.

— Точно же, вылитая Сонька Голицына. У нее тетка в деревне Аннино жила. Может, и по сию пору живет? Мы же с ней вместе в гимназии мадам Бернс учились, сошлись на том, что обе имеем отношение к новгородскому дворянству. Только у моего батюшки имение под Валдаем, а у Голицыных под Череповцом. У Анны Игнатьевны с Сонькой — одно лицо.

— Ну, маменька, ты даешь! — восхитился я. — Я же и сам недавно узнал, кто у Аньки биологический — то есть, настоящий отец.

Пристав Ухтомский, когда повествовал мне об Нюшкиных родителях, умолчал кое о чем. Но установить — кому принадлежала половина деревни Аннино — раз плюнуть. А уж установить родственные связи наших Голицыных с прочими — это задача для архивариуса из городской управы и пять рублей. Переплатил, но ради Аньки не жалко. Не знаю, правда, зачем мне это знать?

— Как ты интересно выразился — биологический отец, — покачала головой маменька. — Стало быть, отец Ани — князь Сергей Голицын? Он Соньки помладше будет…

— И что за Сергей Голицын? — встрепенулся батюшка. — Что за братья такие у твоих подруг? Отчего я не знаю?

— Саша, я Сонькиного брата всего один раз видела, — улыбнулась маменька. — Знаю лишь, что в кавалерии служил, до ротмистра дослужился, потом погиб. Я ведь Соньку лет пять не видела, если не семь. Не помню только, где брат у нее погиб — не то под Самаркандом, не то под Бухарой? Нет, позже. Я с Сонькой виделась … да, семь лет назад, еще до турецкой войны. Она говорила, что брат у нее погиб. А где? Подожди-ка, сейчас вспомню. Вспомнила — он в Хивинском походе погиб, когда пленных наших освобождали.

Бедная Анька. Получается, девчонка дважды сирота? Впрочем, ее отец все-таки Игнат Сизнев, а не таинственный князь Голицын.

— И что, на моей кухне стряпает княжна Голицына? — хмыкнул отец. Пожав плечами, хохотнул: — У Голицыных, да у прочих Гедиминовичей вместе с Рюриковичами таких княжон немеряно. Все, мне пора.

Вот тут батюшка прав. Незаконнорожденных деток полно. И мало кто из господ дворян их признает своими. Вон, у великого просветителя графа Льва Толстого собственный сын в извозчиках служил — то есть, в настоящий момент служит и, ничего.

Глава пятая. Буратину на царство!

К дедушке мы пока съездить не собрались. Отложили на потом. Дела, заботы. Батюшка уехал на службу еще до завтрака. С чего вдруг, что там стряслось — не сообщал, да и не мое это дело. Маменька, после завтрака, отправилась проводить шопинг по питерским магазинам и лавкам. И не одна, а вместе с Анной Игнатьевной. Госпоже министерше показалось, что прислуга ее сына недостаточно прилично одета. К портнихе они уже съездили, мерки с Аньки сняли, а теперь отправились в магазины готового платья. Ладно, пусть развлекаются. Маменька, после моего рассказа о происхождении кухарки, запретила той стряпать, но не стала указывать причин. Нюшка устроила маленький бунт —мол, ей жалованье платят, да и скучно будет без дела сидеть, но матушка проявила твердость и бунт был подавлен на корню. Впрочем, как сказать… А скажу, что был достигнут некий компромисс. — завтраки для Ивана Александровича станет готовить сама.

Отмечу — меня тоже не обделили обновками. Свой цивильный костюм я оставил в Череповце. Думал, что обойдусь мундиром (это я маменьке так сказал!), но, по правде-то говоря, у штатского моего платья оказались некоторые проблемы… Вроде, его моя Нюшка не стирала, но он тоже отчего-то сел. С пиджаком все нормально, а вот в талии. И какой смысл брать один пиджак и жилетку, если нет штанов?

Но со мной дело оказалось попроще. Рядом с Таврическим садом имелась швейная мастерская, куда меня маменька и отвела, а там, после снятия мерок, мне обещали пошить костюмчик за пару дней. Правда, пришлось слегка переплатить, но это нормально. А партикулярное пальто можно купить в магазине готового платья. Матушка, конечно вздыхала, но махнула рукой. Пальто пришлось бы шить неделю, если не больше.

Так что, все домочадцы умотали, а я, позабытый и позаброшенный, сидел в своей комнате и изучал самый противный предмет, который предстояло сдавать — статистику.

Нет, на самом-то деле, как историк, люблю статистику. Как же нам без таблиц, в которых описывается количество маслобоек в Рязанской губернии, протяженность железных дорог на одну квадратную версту или потребление водки на одну крестьянскую душу? Обожаю земскую статистику!

Но пользоваться таблицами или даже их составлять — для диссертации, кстати, мне пришлось составить таблицу, где приводились данные — какое количество крестьян Русского Севера решились переселиться на хутора, порвав связь с трудовым коллективом, а какое ограничилось получением отрубов.

Однако, совсем другое, сдавать эту саму статистику как отдельный предмет. И, как на грех, отыскать какой-нибудь учебник или курс лекций мне не удалось, поэтому пришлось ограничиться книгами, отысканными в библиотеке батюшки. А их, нужно сказать, оказалось не много. У господина товарища министра внутренних дел имелись «Статистические очерки России» г-на Арсеньева К., «Российская статистика» г-на Зябловского Е. и «Географическо-статистический словарь Российской империи» в 4 томах, составленный «по поручению Русского Императорского Географического Общества действительным членом П. Семеновым».

Фамилии Арсеньева и Зябловского мне были известны. Константин Иванович Арсеньев — один из основателей Русского географического общества, Зябловский Евдоким Филиппович некогда являлся деканом историко-филологического факультета Петербургского университете. А вот кто такой П. Семенов? На ум приходил лишь один Семенов. Не тот, кто создатель романов о Штирлице, а тот, что Тян-Шанский[1].

А книги-то интересные! Пожалуй, надо бы их к себе утащить, авось, батюшка и не заметит. Нет, неприлично. Ну, попрошу, так он их и сам отдаст. Или новые купит. Да, лучше новые.

Итак, что у нас со статистикой? Выпишу, что статистика изучает количественную сторону общественных явлений в отличие от других общественных наук; она изучает массовые явления; количественная сторона изучается в неразрывной связи с качественной.

Дверь в комнату не закрыта, но все равно, хорошая прислуга обязательно постучит, прежде чем войти.

— Да-да, — разрешил я.

Оказалось, что это Лидочка — горничная маменьки. Я немножко смутился, увидев девушку, но она протянула мне серебряный поднос, на котором лежал одинокий конверт.

— Иван Александрович, вам письмо, — лукаво улыбнулась горничная, протягивая мне поднос.

— Спасибо, — поблагодарил я девушка, цапнув конверт. А горничная, еще разок улыбнулась и ушла.

Неужели от Леночки? Так быстро? Из Череповца до Санкт-Петербурга почта идет дня три или четыре. Если моя невеста написала письмо и отправила его в день моего отъезда, то могло бы уже и дойти. И я смутился еще больше.

Почему я смущался и отчего горничная улыбалась, рассказывать не стану. Намекну лишь, что вчера вечером (или это уже была ночь?) я оказался в … Неважно, но оказался не один. В комнате, пусть и со свечой, но ничего не видно. Лег, а рядом... Ну, не выгонять же было? Все-таки, я человек вежливый. А может, права моя однокурсница Надька Зуенко, уверявшая, что все мужики — сплошные козлы, а еще жеребцы? Сам-то я всегда думал, что не такой, а тут, вишь…

Но утром рядом со мной никого не отыскалось. Может, все просто приснилось? Да, точно, это был сон.

Любопытно, зачем письма приносить на подносе? Ладно, если бы их было много, а тут и всего-то одно!

Письмо было не от Леночки (я вздохнул с облегчением — харе-то стыдно), а от моего потенциального издателя господина Лейкина. Он очень просил, чтобы г-н Чернавский как можно скорее приехал в Санкт-Петербург, зашел в редакцию, где он бывает ежедневно, кроме воскресения с 10 до 14, а потом с 16 до 20 часов. А если Иван Александрович пошлет телеграмму, укажет — когда и в какое время ему удобнее, то он готов принять и в воскресенье. Обещал, что оплатит мне стоимость проезда и даже гостиницу.

Прочитав письмо, испытал легкий стыд. Надо бы радоваться, что издатель готов пойти на такие жертвы, ради неизвестного автора (не забудем, что Лейкин уже и аванс заплатил!), но я понимал, что это не моя заслуга, а Алексея Толстого, у которого я беззастенчиво украл «Приключения Буратино».

Слабое утешение, что Алексей Николаевич взял за основу сказку Карло Коллоди, а еще более слабое, что он якобы присвоил работу Нины Петровской, которая первой опубликовала русскую версию итальянской сказки.

Мои дамы явились как раз к обеду, а следом появился и батюшка. Пока дамы готовились выйти за стол (Анька теперь сидела вместе с нами, набиралась манер), Чернавский-старший сказал:

— Узнал сегодня любопытную вещь. — Посмотрев на меня, со значением добавил. — Из Канцелярии Его Величества. Между прочем, тебя касается, обалдуя.

— Тогда не рассказывай, — обиделся я.

— Отчего это?

— Если я обалдуй — то ничего интересного не будет.

— Вань, ну чего ты, как малый ребенок — сразу дуешься? — развел руками отец. Подойдя ко мне, обнял за плечи. — Ванька, я же это так, любя говорю. Ну, кто же тебя еще обалдуем-то назовет? К тому ж, ты и на самом деле у меня обалдуй. Тебя лупить надо, как Сидорову козу.

— За что меня лупить?

Чернавский-старший обернувшись к дверям — не слышит ли кто? Спросил:

— Ты чего у себя опять в Череповце устроил?

— Когда устроил?

— Вань, дурака не валяй. Пусть я не в Новгороде теперь, но все самые важные сведения о раскрытых преступлениях ко мне идут. Засаду на грабителей кто устроил? Этих, как их там? Да, братья Пукиревы. И слух распустил о якобы несметных сокровищах. Такого раскрытия уже лет десять, как не было. В провинции, по крайней мере, точно не было.

— Вот ведь, какой гад! — в сердцах сказал я.

— Кто гад? — не понял отец.

— Как кто? Друг мой, череповецкий исправник. Просил же его, как человека, ничего не сообщать.

— А твой друг особо ничего и не сообщал, — усмехнулся отец. — Но в копии рапорта, который мне из Новгорода прислали, указано, что план был разработан судебным следователем по особо важным делам Чернавским. И что оный следователь принимал участие в задержании преступников. Только сегодня из Новгорода доклад получил. Ну, с копиями рапорта.

Слух резануло слово «преступник», но как еще назвать грабителей и убийц?

— Все равно Василий — поросенок, — твердо завил я.

— Ой, Ванька, ничего ты не понимаешь! — расхохотался отец. — Абрютин, по моему разумению, самый твой лучший друг. Другой бы на его месте всю славу себе приписал, а он, вишь, о друге не позабыл.

— Батюшка, даже если бы мы с ним не были друзьями, Абрютин бы все честно изложил.

— Не сомневаюсь, — кивнул отец.

— Да, а канцелярия государя здесь при чем?

— А при том, дорогой мой сын, что у государя нашего имеется особая папочка, куда складываются все документы о деяниях череповецкого следователя Чернавского. Мне один мой старый приятель о том шепнул. Дескать — Его Императорское Величество иной раз, вместо романов, читает о твоем сынишке.

— Это плохо, — загрустил я. — У меня мечта — сидеть себе потихонечку в Череповце, работать….

— Я же тебе уже говорил — сам виноват, — вздохнул отец. — Башку высовываешь и там, где надо, и там, где не надо. Эх, как мне не хочется, чтобы тебя сейчас в Петербург-то вытащили. А государь уже раздумывал, куда бы тебя определить. Либо в судебную палату, либо в Военное министерство.

— А в Военное-то министерство каким боком? — удивился я.

— Так военные следователи, пусть они в статских чинах, по военному ведомству значатся. А ты думаешь — в этом ведомстве мало работы для следователя?

Вот тут я совсем загрустил. Иди на службу в Военное ведомство? Разбирать — кто и сколько украл при поставках? Или — куда девались сапоги для новобранцев? Ну его на фиг!

Наверное, стоило прислушаться к совету батюшки, когда тот предлагал мне взять отпуск на службе и поступить в университет. С Леночкой, конечно, видеться бы пришлось редко, но разлука лишь укрепляет любовь. А так, учился бы себе, горя не знал, а по окончанию универа получил бы чин коллежского асессора. Вон, Петр Ильич Чайковский, пока учился в консерватории, надворным советником стал. Но теперь уже поздно. И прошение отправлено, и, как говорится деньги плочены.

— Меня на следующей неделе министр к Его Величеству поведет — представляться нужно государю, наверняка разговор о тебе зайдет.

— Батюшка, отмазывай! — сложил я руки в молитвенной позе. — Можешь сказать, что сын у тебя на голову больной, каретой ушибленный, и не надо ему в столицу… И не чинов ему не надо, ни орденов. Захочет государь наградить — лучше деньгами. Мне диплом получать, потом на Леночке жениться.

— Э, Ваня, ты уж не заговаривайся, — возмутился отец. — Попробую убедить государя, что тебе нужно еще в провинции посидеть, опыта накопить. Но, сам понимаешь… Прикажет, куда мы с тобой денемся?

Обед прошел в дружеской обстановке. Анна Игнатьевна молодец — столовые приборы не путала, а когда подали чай, в блюдечко его не наливала, а пила из чашки. Вообще, правила этикета девчонка усвоила быстрее меня. Ну, у Аньки организм молодой, мозги светлые, ей положено.

Отец уехал, время приближалось к 16 часам. Выяснив, что Анна Игнатьевна вечером не занята, предложил ей составить компанию и вместе сходить к редактору. А заодно поинтересовался у матушки — должна ли Анька брать меня под руку?

— А вот это, как твоя спутница пожелает, — сообщила маменька. — Все равно прохожие посчитают, что вы родственники, а родственникам можно ходить и так, и этак. Но лучше возьмите извозчика.

Я и так собирался взять извозчика. Наша собственная карета, вместе с кучером, пока не вернулись из министерства, к тому же, я не был уверен, а знает ли кучер, где находится 7-я Рождественская улица?

А извозчик отвез нас с Анькой по Фурштатской, потом по Кирочной, мимо Таврического сада, свернул на (не знаю, как она сейчас называется, но очень похожа на Суворовский проспект), а тут, как оказалось, мы и приехали… И фиг ли было платить? Это же Советская улица! Правда, под каким номером она идет, не помню.

Нам от Фурштатской досюда неспешным шагом минут десять. Но это если знать — куда идти. Ладно, зато теперь знаю.

И даже вывеска есть. "Редакція журнала «Осколки». Хм… А это журнал, а не газета? А я-то и позабыл. А то и вовсе не знал. Точно, это еженедельный журнал.

— Анна, держись скромно, но твердо, — сказал я Нюшке. — Не забывай, что ты, в первую очередь, мой литературный агент. Значит, какая твоя задача?

— Не допустить, чтобы автор потерпел финансовый ущерб!

— Умничка! — похвалил я девчонку.

На входе в редакцию нас встречал неизменный для питерских домов швейцар.

— Скажите, любезный, а господин Лейкин на месте? — поинтересовался я у швейцара.

Швейцар с некоторым недоумением посмотрел на мою форменную шинель, фуражку с гербом юстиции, потом перевел взгляд на Аньку. Не знаю, какие мысли его одолели, но он сразу же ответил:

— Так точно, ваше благородие, на месте.

— И где его искать? — спросил я, вытягивая из кармана двугривенный. Уловив взглядом недовольные мину Нюшки, сунул монетку в ладонь служителя.

— Вы, ваше благородие, на второй этаж пройдите, там справа. Пройдете сквозь комнаты, а кабинет Николая Александровича сразу за ними и будет.

Редакция журнала занимала четыре проходных комнаты, в которых сидели люди, Кто-то писал, а кто-то пил не то кофий, не то чай. А уж накурено-то было!

Перед входом в кабинет имелось нечто вроде «предбанника», потому что назвать это приемной, значило бы погрешить против истины. Полный бардак, иначе именуемый-ка творческий беспорядок. Зато там был шкаф, где на полках громоздились подшивки газет и журналов и стол, заваленный бумагами, а еще лохматый молодой человек.

Увидев меня, молодой человек строго сказал:

— Ну, наконец-то!

— А что такое? — удивился я.

— Вы должны были явиться третьего дня, а пришли только сейчас.

— С чего бы это я должен явиться к вам третьего дня? — хмыкнул я. — И еще — что это у вас за выражение такое — должен? Я лишь сегодня получил письмо от господина Лейкина.

Понятное дело, что здесь какое-то недоразумение, но очень не люблю, если на меня наезжают ни с того, ни с сего.

— Простите, а разве вы не судебный пристав? — сменил тон молодой человек. Секретарь или кто он здесь?

Упоминание пристава мне не понравилось. Это куда же я отправил рукопись?

— А пристав должен вывезти мебель? Или только ее описать? — поинтересовался я. Если так, то нужно искать другое издательство.

— Аванс не вернем, — тут же заявила Анька. Не то мне, не то секретарю.

— Какой аванс? — захлопал глазами секретарь. — И при чем тут мебель?

— Ладно, давайте-ка еще раз, — предложил я. — Я хотел вам представиться, а вы мне говорите про судебного пристава. Так вот — я автор, фамилия моя Чернавский. Собираюсь издаваться в вашем журнале.

— Господи, так чего же вы мне сразу-то не сказали? — встрепенулся секретарь. — Сказали бы, что Чернавский, а вы мне голову морочите. Сейчас…

Секретарь скрылся в кабинете редактора, а мы с Анькой переглянулись и пожали плечами. Вопрос, конечно, кто кому голову морочит?

Секретарь выскочил и любезно приоткрыл дверь.

— Пожалуйста, господин Чернавский, — пригласил он. Посмотрев на Аньку, с сомнением сказал: — А барышне, наверное, лучше у меня посидеть. У меня где-то конфета была. Нет, уже сперли.

— Барышня со мной.

Кабинет господина Лейкина, в отличие от приемной, был едва ли не образцом аккуратности. Книжный шкаф во всю стену, книги и журналы выстроены по ранжиру, огромный стол, где кроме письменных принадлежностей ничего не было, картины на стенах.

А навстречу мне уже шел сам хозяин — мощный и бородатый дядька, напоминающий медведя.

— Здравствуйте господин Чернавский, — радостно пожал мне руку господин Лейкин. Ух, а ручища-то — будь здорово. — Я даже и не думал, что вы так быстро откликнитесь…

— Случайно, — отозвался я. — Я по делам в столице, а тут как раз ваше письмо. Так что, все удачно совпало. Если бы был дома, то вряд ли бы сумел к вам выбраться. Служба…

Господин Лейкин словно бы только сейчас понял, что перед ним чиновник, да еще и юстиции.

— Признаться, я считал, что вы либо преподаватель гимназии, либо земский деятель, — растерянно сказал он. Наморщив лоб, спросил: — Простите, а вы, часом, не родственник новому товарищу министра?

Врать не хотелось, правду говорить тоже. Я ограничился тем, что пожал плечами, а потом перевел разговор на мою спутницу.

— Позвольте вам представить Анну Игнатьевну. Не удивляйтесь, но ваш автор — который Павел Артамонов, наполовину Иван Чернавский, наполовину Анна Сизнева. Так то, прошу нас любить и жаловать.

— Как скажете, — кивнул редактор. Вот, молодец. Но, скорее всего, за годы свой работы он и не такое видел. Не предложив нам раздеться, он кивнул на стулья и мы, только расстегнув пуговицы, уселись.

— Господин Чернавский, должен признаться, что я давно не читал таких замечательных произведений, как ваше, — сказал редактор. Подумав, перевел взгляд на Аньку. — Мадмуазель, моя похвала, разумеется, касается и вас. Просто я не знал, что вас двое. Зато мне стало понятно, отчего первые части сказки написаны э-э ... женским и довольно-таки юным почерком.

— Анна Игнатьевна, с силу своего возраста еще не имеет права подписывать документы, — сообщил я. — Поэтому мы решили, что пока в роли полноценного автора стану выступать я один. Но не волнуйтесь, никаких юридических проблем у вас с нами не будет.

— Очень надеюсь, — кивнул редактор. — Тем более, что наш договор подписывали вы, а если у вашего соавтора… соавторши и возникнут претензии, то выступать ответчиком станете вы. Но, как я понимаю, вы сам юрист и знаете обо всем лучше меня.

— Да, кстати, — решил-таки я спросить, — ваш секретарь меня очень смутил. Он принял меня за судебного следователя. Разве у редакции имеются какие-то проблемы?

— Нет-нет, проблемы не у нас, а у нашего конкурента, с которым мы судились и выиграли тяжбу. Но конкурент уже разорился, выплачивать иск ему нечем. Судебный пристав должен был изъять имущество на погашение долга, а к нам зайти, чтобы уточнить - нужна ли нам какая-то мебель или лучше ее сразу выставлять на аукцион.

Мы с Анной переглянулись. Если так — тогда ладно. Теперь главное.

— Николай Александрович, вы пригласили меня в Санкт-Петербург. Неужели наш вопрос нельзя было решить письменно?

— Увы, господин Чернавский, в письмах можно решить далеко не все, — покачал головой редактор. — Многие авторы очень ранимы. Они не допускают даже малейшего изменения в своих текстах. Да что там — некоторые очень обижаются, если редакция исправляет орфографические ошибки. Говорят — это авторский стиль! Но у вас все более серьезно. Нам необходимо внести правки в сказку. Причем, правки серьезные, потому что иначе ее не пропустит цензура! Если все согласовывать по почте, это займет много времени. У меня уже готова верстка для восьми номеров - на два месяца, а цензура не подписывает!

— Цензура не желает пропускать сказку? — удивился я. — Что может быть крамольного в приключениях деревянного человека?

Лейкин полез в стол, вытащил папку. Похоже, здесь уже не рукопись, а гранки. А еще — письма цензора.

— Я бы и сам не заметил, но цензор отыскал немало революционных высказываний и выражений. Имеются марксистские воззрения.

Я вытаращился на редактора, а господин Лейкин принялся шелестеть страницам:

— Вот, начнем с самого начала. Папа Карло, который создал деревянного мальчика из полена — это, часом не Карл Маркс?

— Упаси боже! Это старый столяр, да еще и любящий пропустить по стаканчику со своим другом Джузеппе.

— А вот цензор полагает, что вы, таким образом, маскируете идею формирования нового человека — человека труда. И, именно папа Карло, словно Карл Маркс, вытесал из полена пролетария.

— Буратино — пролетарий? — обалдел я. — Да он — лодырь и лоботряс. Променял возможность учиться в школе на приключения. Работать он не желает. Пустился вслед за двумя мошенниками. Какой уж он пролетарий?

Лейкин только пожал плечами и продолжил зачитывать претензии цензуры.

— Так, в конце все уходят в волшебную страну. Это не намек на свершившуюся революцию? Новый мир? Опять-таки — нападки на частную собственность.

— А собственность-то при чем?

— Ну папа Карло забрал все игрушки, а ведь они собственность Карабаса-Барабаса. Еще … — Лейкин снова зашелестел страницами. — Вот, еще такая странность. Вы пишете, что «Папа Карло оттолкнул Карабаса-Барабаса, ударил дубинкой Дуремара и дал пинка лисе Алисе». А почему вы не стали наказывать кота? Базилио - мерзкая личность.

— Котиков обижать нельзя, — веско сказал я. Вздохнув, спросил: — Николай Александрович, уверен, что вы, как опытный издатель, знаете, как обойти все подводные камни. Итак…?

— Обойти просто. Надо, чтобы в конце сказки все игрушки признали Буратино своим царем. Вот и все. В этом случае у цензуры снимаются все вопросы.

— Так и пусть признают, — согласился я. — Пусть в конце сказки куклы кричат: «Буратино на царство!» Или на княжество.

— Замечательно! — просиял Лейкин. — Если вы не станете возражать, я дам именно такую концовку. Пожалуй, князь Буратино звучит интереснее. Буратино - имя ведь не склоняется? Если Буратину - то не звучит.

— Господин Лейкин, — спросила Анька, но сбилась, голос сошел на писк. Прокашлявшись, барышня спросила: — А ваши изменения повлияют на оплату - на гонорар авторов?

Издатель с уважением посмотрел на девчонку и помотал головой:

— Нет-нет. Все строчки на месте, мы внесем лишь малюсенькие изменения.

— Тогда, как говорит Иван Александрович — ноу проблем!

Анька, когда я такое говорил? А если и говорил, не стоит повторять.

— Николай Александрович, это все? Или нет? — спросил я. Мне уже было жарко в шинели.

— Еще не все, — хмыкнул Лейкин. Отложив сторону одну папку, полез за другой. — Вот здесь ваше «Обыкновенное чудо». Опять скажу — отлично! Почти гениально! Я давал цензору вашу рукопись и попросил дать предварительную оценку. Он говорит, что нужно убрать некоторые намеки.

— Например? — спросил я, хотя уже предполагал, что может не понравится. И не ошибся.

— Ну, скажем — необходимо убрать фразу, которую говорит король — мол, мне попала шлея под мантию. Это может дать читателю намек на некоторые действия императора. Скажем, на упрямство…

— Шлея под мантию — звучит интереснее. Но, если желаете — убирайте. А чем вы замените?

— Да хотя бы — у меня плохое настроение. Еще нужно убрать про предков короля — ну, одного задушили, второго отравили, третьего в глаз чем-то острым ткнули. Это же намек на прадеда нашего государя, и на прочих императоров.

— Убирайте, — махнул я рукой.

Лейкин был на седьмом небе от счастья.

— Господин Чернавский, как же с вами приятно иметь дело! — заявил он. — Если бы все авторы были настолько покладистыми — редакторы бы горя не знали.

Вот-вот… Как раз в том и дело, что я не настоящий автор. Как говорят — не свое, так и не жалко.

.

[1] Действительный тайный советник и выдающийся ученый Петр Петрович Семенов получил приставку Тян-Шанский в 1906 году за заслуги в открытии и исследовании горной страны Тянь-Шань.

Глава шестая. Синие гусары под снегом лежат!

Матушка велела "выгулять" свой костюм, а заодно и пальто со шляпой. Дескать — новая «тройка» должна «обноситься», чтобы мне не чувствовать себя скованным. А нам послезавтра выезжать, билеты куплены. Осталось только вещи собрать. Вещи, как мне кажется, маменька уже с неделю собирает. То ли дело я. И вещей-то всего ничего. Два мундира (один в чемодане, второй на себя), шинель да пальто. А еще фуражка и котелок (не тот, в котором кашу варят, а головной убор). Нижнее белье, рубашки, воротнички, галстуки… А еще кое-какие книги, конспекты.

Что, уже в чемодан еле-еле вмещается? Чего-то много набирается. Откуда столько барахла взялось?

Но прогуляться я всегда рад. Одичал тут, с учебниками. Но одному идти скучно. Маменька занята… Спустился вниз, постучал в комнату для гостей, где обитает моя кухарка.

Нюшка, как всегда, при деле. Читает какую-то книгу. Что, интересно? Но лень выяснять.

— Анна Игнатьевна, гулять пойдете?

— Гулять? Пешком или на извозчике?

— Анна, бога побойся, — возмутился я. — Ты с барыней и так неделю катаешься. Скоро забудешь как ножками по земле ходить. Или того хуже — обрастешь шерстью, заберешься на дерево и станешь ленивцем.

Про ленивца как-то рассказывал — мол, в теплых краях обитает такой зверь. Мохнатый, но очень добрый и ленивый. Висит на ветке головой вниз, спит целыми днями, иногда ест.

— Иван Александрович, а мне Ольга Николаевна башмачки новые купила, лакированные, — заныла девчонка. — Куда я в них выйду? Подошвы собью, лак потрескается. Я их в Москву хотела обуть, потом до Череповца поберечь, чтобы по Воскресенскому проспекту пройтись.

— Ага, всем там покажешь, что ты — первая девка на деревне, — хмыкнул я. — И по Бороку пройдешь, все соседи от зависти сдохнут. А заодно и козы.

— Не, в Борок в таких башмаках ходить нельзя, грязно там. Вступлю в коровью говно или в дерьмо собачье.

Блин, какая у меня практичная крестьянка.

— Анна Игнатьевна, что у вас за выражения такие? Сколько можно говорить, что не в говно, а в коровью лепешку? Дерьмо собачье, еще сойдет в разговоре, но лучше говори — в собачью какашку.

— Да какая разница, куда вступлю, если башмачки попорчу?

— Обуйся в те башмачки, которые тебе Елена Георгиевна подарила, — предложил я.

— А те башмачки старые. А в старых башмачках рядом с вами идти неловко — вон, какой вы весь новенький и нарядный.

— А ты пальтишко новенькое накинь, — посоветовал я. — На обувь твою никто не станет смотреть. Тем более, что у меня сапоги тоже не новые. Главное, чтобы чистыми были. Впрочем, не желаешь компанию составить, неволить не стану. А что потом брату Петьке скажешь? В столице побывала, а кроме лавок да магазинов ничего не видела. О чем в деревне хвастаться станешь? Ладно, сиди, обрастай шерстью.

Я сделал вид, что собираюсь уйти один. Разумеется, Анна Игнатьевна через две минуты уже шла рядом — одетая и обутая для выхода.

Что-то пробурчала под нос — мол, манипулируют ею. Откуда она слово-то такое услышала?

— И куда пойдем? — поинтересовалась девчонка.

— Сначала на Литейный, потом пройдемся по Невскому, выйдем к Неве и постоим немножко у Медного всадника.

— Так я Всадника видела, мы с Ольгой Николаевной мимо проезжали. А вы, небось, тут сто раз гуляли.

— Видеть со стороны и постоять рядом — две большие разницы. Может, я и гулял сто раз, но можно и в сто первый. Так что — шевели копытцами.

— Иван Александрович, вы бы определились, чем мне шевелить, — хихикнула Нюшка. — В прошлый раз говорили — лапами, теперь — копытами.

— Главное, чтобы не хвостом. Вот, как утонешь и сделаешься русалкой — вырастет у тебя хвост.

— О, новая сказка? — загорелась Нюшка. — Может, ну его, эту гулянку, лучше пойдем писать?

— Анна Игнатьевна, барыня приказала костюм и пальто выгуливать, — строго сказал я. — А сказку я еще не придумал. Придумаю — сразу скажу. Будешь себя хорошо вести - пирожное куплю.

От пирожного Анька никогда не отказывается. Ну, хоть какая-то человеческая слабость у барышни.

Отчего-то Литейный проспект сразу же ассоциируется у меня со строчками Николая Асеева.

Белыми копытами

лед колотя,

тени по Литейному

дальше летят.

— Я тебе отвечу,

друг дорогой,

Гибель не страшная

в петле тугой!

Позорней и гибельней

в рабстве таком

голову выбелив,

стать стариком.

Пора нам состукнуть

клинок о клинок:

в свободу — сердце

мое влюблено.

Аньке, разумеется, я прочел все стихотворение.

Что ж это, что ж это, что ж это за песнь?

Голову на руки белые свесь.

Тихие гитары, стыньте, дрожа:

синие гусары под снегом лежат!

Когда закончил, девчонка вдруг ухватила меня за руку:

— Иван Александрович, вы это кому-нибудь читали?

— Ты первая, — ответил я. Не стал объяснять, что стихотворение не мое и, более того – оно еще не написано. Не поверит.

Девчонка, еще крепче сжав мою руку, сказала, переходя на ты:

— Не читай его больше никому. Не знаю — что за синие гусары такие, но ясно, что они против царя шли. Не нужно такое ни сочинять, ни читать. Вы его даже Елене Георгиевне не читайте, чтобы не расстраивать. Мне можно — я никому не скажу, — заверила Анька. Подумав, добавила. — Если в тюрьму посадят, передачки носить стану. Жалко, яичницу не передать. Или за такое сразу на каторгу?

Девчонка вздохнула.

— Не хватало еще за вами в Сибирь ехать. А ведь придется... Может, удастся вас с каторги выкупить? Наверняка же тамошние надзиратели взятки берут.

Пришлось успокаивать барышню.

— Ну, за такое на каторгу не отправят и в тюрьму не посадят. Даже не уверен, что до ссылки дело дойдет. Но ты права, такие стихи не стоит читать.

— Ага, — кивнула девчонка, а потом немедленно спросила: — А кто такие синие гусары? И отчего они против царя пошли?

— Аня, долго придется рассказывать, — вздохнул я, прикинув, что о декабристах Нюшка, скорее всего, ничего не знает. — Как-нибудь, когда у нас времени будет побольше, я тебе расскажу. Договорились?

— Ну, хотя бы немножечко, — вздохнула Анька.

Какой же историк не любит поболтать и поведать несведущим людям о тайнах и загадках истории? Тем более, интересная тема. Мой приятель об этом книгу написал. Правда, в жанре альтернативной истории[1]. Разумеется, предварительно следовало посмотреть — имеется ли в нынешних учебниках раздел про восстание декабристов? А если да — то как его трактует историческая наука 1880-х годов?

Рассказывал я о декабристах не слишком долго — остаток Литейного, а потом кусочек Невского, до Аничкина моста. Только и поведал, что в 1825 году гвардейские офицеры подняли восстание, чтобы отменить крепостное право и посадить на престол не Николая — дедушку нынешнего императора, а Константина — тоже дедушку, но двоюродного. Вышли с утра, выстроились вокруг памятника Петру Великому, а потом подошли верные государю войска и всех разогнали. Вот так вот, без деталей. Как-нибудь потом расскажу о причинах восстания, о тайных организациях, о программах Муравьева и Пестеля, и обо всем прочем.

Но Аничков мост и юноши с жеребцами куда интереснее, нежели рассказ. А мне интереснее посмотреть на Невский, пройтись по нему.

Невский, разумеется не тот, что в моем времени. И здания, хоть слегка, но отличаются. Казанский собор — точно такой же. И опять взгрустнулось, что дома Зингера нет! Плохо Невскому без дома Зингера!

Порадовало, что главный проспект столицы сравнительно немноголюден. А ведь привык, что как ни приедешь в Питер, народу тьма, пройти по Невскому трудно. Верно, туристов здесь пока нет, а коли и есть, то не в таком количестве, как в моем времени.

И отчего-то нет на нем фланирующих господ с нарядными дамами, как описано у Гоголя. Может, время уже не то? Погода не для прогулок?

Народ, разумеется, ходит, но все по делам. И мне не казалось, что я помещен среди декораций. Все естественно, да и я здесь очень естественен.

Так что, прошлись по Невскому, дошли до Медного всадника, полюбовались, а потом подумали и решили — а не зайти ли нам в кафетерий или еще куда, да не выпить ли по чашечке кофе? Точно! Кондитерская «Вольфа и Беранже». Там Александр Сергеевич выпил стакан лимонада накануне дуэли, а Петр Ильич — стакан воды, в которой оказался не то микроб, не то вирус холеры.

Петр Ильич Чайковский еще вполне себе жив, десять лет проживет. Письмо ему что ли написать, чтобы не пил сырой воды? Но сейчас смысла нет, забудет. Потом.

В бывшей Кондитерской я бывал, только теперь это «Литературное кафе». И цены не такие и маленькие. Но где на Невском проспекте низкие цены? Но нынче-то могу себе позволить.

Но нынче меня ждал облом. Невский на месте, Мойка тоже. Даже дом я этот вспомнил — с колоннами. Но нет ни вывесок, ни швейцара и дверь отчего-то заколочена наглухо. Что за фигня? И как здесь Чайковский стакан воды выпил? Может, врут историки и холерный вибрион поджидает великого композитора в другом месте[2]?

И перед Нюшкой неудобно. Я же, по ее версии, в столице жил и учился.

Ладно, пойдем дальше. По дороге точно имеются и кондитерские, и кафе. Но по дороге меня ждала иная встреча.

— Эй, морда, здорово! Куда прешь?

Ну ни хрена себе! Это что за харя такая борзая с набережной выруливает? Да еще и встал посередине дороги, не пройти-не проехать. Он что, драки ищет? Сейчас устрою.

— Аня, — кивнул я девчонке, чтобы та встала за мою спину. Кивнул хмырю и, с интонациями генерала Иволгина спросил: — А по сопатке?

Один он тут? Кажется, один, тогда ничего страшного.

— Чернавский, ты чего? Своих не узнаешь, что ли?

Усилием воли остановил свою руку, уже собиравшуюся дать в нос наглецу, разжал кулак. Похоже, что знакомый. Вот уж, чего мне тут не хватало для полного счастья — так это знакомого встретить. В том смысле, что не лично моего, а того Ивана Чернавского, экс-студента. Опасался, что натолкнусь на кого-нибудь, но надеялся, что пронесет.

Долговязый парень лет двадцати-двадцати пяти, одетый в темно-зеленый пиджак, при воротнике-стойке, а по воротнику галуны. Где-то я что-то такое видел. Точно. В зеркале видел, на самом себе, когда в Новгороде оказался. Форма студента Императорского университета. Правда, мой мундир был гораздо приличнее, сукно новое, все пуговицы на месте. А тут, сюртук далеко не первой свежести, вместо девяти пуговиц четыре. Фуражка на голове смятая, словно на ней сидели.

— Не, Чернавский, ты чего это? И барышне скажи, чтобы камень выбросила.

Ничего себе! Анька, вместо того, чтобы спрятаться за мою спину, ухватила булыжник и стояла с таким видом, словно примеряясь — не то по башке наглецу засветить, не то в другое, менее опасное место. Стало быть, булыжник оружие не только пролетариата, но и маленькой крестьянки.

— Аня, бить дяденьку мы не будем, — хмыкнул я, забирая камень и отбрасывая его в сторону. — Оказывается, это мой знакомый, но невоспитанный.

Эх, Анька, даже не знаю, что и сказать. Молодец, конечно, но хвалить я ее пока не стану.

— Перчатки испачкала, что Ольга Николаевна подарила, — пожаловалась Анька.

Перчатки у девчонки и на самом деле оказались испачканы. Вытащив носовой платок, осторожно стер грязь.

— Ну вот, ничего страшного.

— Теперь вы платок испачкали, — пробурчала Анька.

Усмехнувшись, я ухватил Анечку под локоток и сделал попытку обойти студента. Но тот, пусть и пребывал в некотором смятении, не сдвинулся с места.

— Иван, так ты что, меня не узнал? Это же я, Гришка Прохоров. Мы же с тобой три с половиной года рядом сидели!

— Был рад вас увидеть, — сухо ответил я, намереваясь отодвинуть-таки этого слишком навязчивого субъекта.

— Иван! Чернавский! Если ты на меня в обиде — то ты не прав.

В обиде? А вот теперь уже интересно. На что это я должен быть на него в обиде? Хм… Доставка студента из цитадели знаний в родительский дом. И прокламации, которые я читал со своими друзьями. Кажется, нарисовался один из друзей.

— Да что вы, Григорий, какие теперь обиды? — усмехнулся я. — Время прошло, все обиды забылись.

— Иван, так почему же на вы?

— На ты можно только с близкими людьми. А вы, разве, мой близкий друг? Тем более — что вы студент, а я так…

Прохоров, окинув взглядом мой «прикид», хмыкнул:

— Так вроде, и ты не бедствуешь. Одет богато. — Спохватившись, спросил: — Но ты Иван, кажется в ссылке теперь?

Я только пожал плечами, одновременно пожимая Нюшкину ладошку — мол, ничего не говори, ничему не удивляйся. А мы применим классический прием — мол, сами все знаем, но желаем, чтобы вы нам сами поведали.

— Григорий, я что-то одного не пойму… Предположим, я в ссылке. А может и нет. Но вам-то какое до всего этого дела?

— Хочешь на вы, так давайте на вы… — пожал плечами студент.

— Да я с вами вообще никак не хочу. Ни на ты, ни на вы, ни даже на мы. Лучше, отойдите-ка с моей дороги, да пропустите нас. Расстанемся красиво, а иначе мне вас подвинуть придется. Тогда не взыщите.

— Нет, Иван, так нельзя. Ты, то есть вы, меня за скотину считаете?

— Вам, Прохоров, уши заложило? Я все сказал. Мне, право слово, неинтересно — кто вы. Скотина ли, человек.

— Иван, хочешь я на колени перед тобой встану? — ухватил меня студент за рукав, опять переходя на ты. Понимаю. Сложно перейти на вы с человеком, с которым долгое время был на ты.

Похоже, студент и на самом деле готов брякнуться на колени.

— Не писал я доноса на тебя, чем угодно могу поклясться, — перекрестился Прохоров.

О, почти дозрел. Студенты, вроде, себя атеистами считали? А тут, вишь, крестится. Значит, все-таки был донос? И кто же доносчик? Узнаю.

— Писал, не писал — какая разница? И на колени передо мной не нужно вставать. Я не икона, да и штаны порвешь, а они у тебя и так …. — Делая вид, что раздумываю, сказал. — Только из уважения к тому времени, когда были знакомы… Где здесь можно посидеть? Выяснять отношения на улице — дурной тон. К тому же — барышня со мной.

— Сестренка? — поинтересовался Прохоров. Не дождавшись ответа, показал рукой и вздохнул: — Тут вот, рядышком, пивная есть.

— Хм…

— Да нет, она приличная, — заторопился Прохоров. —Это и не пивная, а кондитерская, просто мы ее так зовем. И барышням туда зайти не зазорно, а уж с братом — тем более. Там не только пиво, но и лимонад подают, кофе. И даже пирожные есть. Так мы же туда вместе сколько раз заходили, забыл?

— Возможно, — не стал я спорить. Забыл, так забыл. Почему я должен оправдываться?

— Вот только… — призадумался Прохоров, засовывая руку в карман. Понятное дело. Судя по его внешнему виду, с деньгами у парня негусто.

— Я предложил — угощаю, — усмехнулся я, вспоминая — а сколько у меня денег с собой? Не то три рубля, не то пять. Должно хватить.

Мы вошли внутрь, уселись за столик. Тут же подбежал официант.

— Для господ — пиво, а к пиву красная рыба. Барышне могу предложить лимонад и пирожное.

— Аня, что станешь заказывать?

— Только лимонад, — сообщила Анька. Подумав, добавила: — А еще пирожное. Два!

— А кофе имеется? — поинтересовался я.

— Лучший!

— Тогда мне кофе и пирожное, а этому господину, — кивнул я на Прохорова, — на его вкус. Счет мне.

Студент не слишком шиковал за чужой счет — заказал две бутылки пива и тарелку рыбы. В ожидании заказа, Прохоров уставился на меня, словно бы ожидая вопросов. А я, слегка склонился к Анне и принялся рассказывать ей байку о том, как кони Клодта обогнали коляску императора Николая Павловича, а тот, посмотрев на бронзовых лошадей, простил скульптора.

Официант принес все, кроме кофе. Понятно — его еще сварить надо.

— Чернавский, так ты где нынче пребываешь? — не удержался Прохоров, наливая себе стакан.

Ох, как мне не нравится подобное обращение — на ты, и по фамилии. Но у здешних студентов, похоже, так принято.

Сделав вид, что я не услышал, продолжал разговор с Аней.

— Чернавский, я к тебе обращаюсь? — начал злиться студент.

— Слушай, Григорий. Пиво пей, закусывай, — посоветовал я. Усмехнувшись, глядя тому в лицо, спросил: — Ты мне о чем-то поведать хотел? Давай, излагай. Нет, неволить тебя не стану.

Прохоров, осушив почти весь стакан, сказал:

— Хотел сказать, что не виновен перед тобой. Мне вообще сказали, что это шутка.

— Считай, что твоя шутка удалась, — кивнул я.

— Да не моя она!

— А ты не ори, — посоветовал я.

Мне принесли кофе. Неплох, надо сказать. Отпив глоточек, спросил:

— Я так и не понял, что тебе от меня надо? Я тебя ни о чем не спрашивал, а ты кипятишься, словно котел у паровоза. Не твоя шутка, так не твоя. Не хочешь сказать — так и не говори. Мне-то какое дело?

Искоса посмотрел на Аньку. Девчонка уже уминала второе пирожное. И молодец — не забывала вытирать мордочку салфеткой.

— Аня, хочешь еще? — поинтересовался я, придвигая барышне свою тарелку. Мне отчего-то не хочется.

Нюшка вздохнула, поморщилась, но пирожное к себе придвинула. А кто еще друга выручит, если не она?

Прохоров налил себе еще стакан, но пить не спешил.

— Иван, я вижу, что я тебе неприятен, — заметил он. — Вон, кофий сквозь зубы цедишь, а есть не стал.

— И это все, что ты спросить хотел? — допил я свой кофе. — Уверяю — по отношении к тебе у меня вообще нет никаких чувств. Сиди, допивай. А мы пойдем. Прости, времени у меня мало. Скоро уезжать, я вот с сестренкой немножко пообщаюсь. Соскучилась. Верно Аня?

— Верно Ваня!

Анька встала, подскочила ко мне и обняла, словно и на самом деле была сестренкой, любимый брат у которой прибыл на побывку не то из тюрьмы, не то из ссылки.

Ох ты, а у Прохорова-то уже слезы текут. Ай да мы с Анькой!

— Да, я подлец. Но поверь - не я донос написал. Завьялов это. Я его только на Гороховую отнес, в ящик опустил.

— Завьялов? — пожал я плечами. — Ну, пусть Завьялов. Увидишь — передавай от меня поклон. Надеюсь, на научной стезе у него все сложится, все мечты исполнятся. И доктором станет, и кафедру со временем получит. И у тебя все получится.

А что еще должно получится и о чем может мечтать выпускник университета? Усмехнулся, делая вид, что поднимаюсь из-за стола.

— Главное - прокламации не читай.

— Чернавский, да ты прям, как Исусик. Сам же знаешь, что не было никаких прокламаций. Завьялов донос написал, чтобы вместо тебя в Германию ехать. У Веерштрасса в Берлине только одно место, а собирались послать тебя. А ты и так везунчик. Дед генерал, папочка вице-губернатор. И сам - первая голова на факультете. А после Германии тебе место на кафедре дадут. Не слишком ли много? А так, Завьялов сказал — не арестуют Чернавского, в тюрьму не посадят, но за границу не выпустят из-за неблагонадежности. Значит, в Берлин его отправят, а меня в Вену.

Я поднял руку, подзывая официанта.

— Сколько с нас?

— Два пятьдесят, — отозвался тот.

— Ага, — кинул я трешку на стол. — Сдачи не надо.

— Иван, и это все? — удивился Прохоров.

— А что еще? — пожал я плечами. — Я с тобой посидел, что тебе еще надо?

— Так ты хотя бы скажи — что мы скоты, подлецы.

— Почему подлецы? Напротив — вы молодцы. Все сделали так, как надо. Все в традициях нынешнего времени. И от меня избавились, и место себе заранее забронировали. Но ты, Прохоров, коленки-то свои береги. А заодно и штаны. Если на колени часто падать станешь - протрешь, да останешься без штанов.

[1] Врет главный герой. Слишком он молод, чтобы ходить в приятелях у человека, который ему в отцы годится. А книга есть на АТ. https://author.today/work/69237

[2] Не врут. Главному герою следует подождать годик, и здесь откроют ресторан.

Глава седьмая. Месть – странное блюдо

— Пешком или на извозчике? — спросил я у Нюшки.

— М-м…— промычала девчонка.

Сам бы с удовольствием прошелся пешком, чтобы утрясти сведения, полученные у своего недавнего «друга». Но судя по мычанию барышни, третье пирожное оказалось лишним.

Все ясно. Придется брать извозчика. Вон, стоит один в ожидании. И всего за гривенник. А чего так дешево? А, конкуренция высокая.

Эх, чучело, даже в экипаж еле-еле влезает. Пришлось малость помочь.

— И не надо меня так пихать... — пробурчала моя прислуга, усаживаясь на жесткую скамейку. — И деньги изводите зря. Из-за вас у меня теперь пузо болит, и на этого … на студента, рубля полтора ушло. Мы за такие деньги два раза бы кофе попили, с пирожными, а вы козла кормите.

Опять из моего лексикона. Нахваталась барышня дурацких слов. Пузико у нее болит. Не надо было три пирожных трескать. Козлушка, она козлушка и есть. Ну, должны же быть у нее человеческие слабости?

Если женщину обозвать козлушкой, это вызывает улыбку, а коли мужчина козел — отвращение. Почему так? Что козлы, а что козы — милейшие и умнейшие существа. Вон, мою Нюшку взять… Козлы, кстати, тоже ребята неплохие. Это я про животных, если кто не понял.

— Пузо у тебя пройдет, да и козла, как ты моего сокурсника обозвала, кормил не зря, — хмыкнул я. — Кое-что интересное для себя узнал. Да и ты тоже. Интересно было?

— Ага, — кивнула Анька.

Я как-то обещал рассказать — как же сын вице-губернатора оказался в провинции. Оттягивал, потому что сам толком не понимал — за что? Вот, теперь и рассказывать не нужно.

— Так что, Анна Игнатьевна, за информацию, сколько не плати, не переплатишь. А за такую, что я сегодня узнал — тем более. Я бы и сотню отдал, не жалко.

Но у Анны имелось собственное мнение.

— Обошелся бы Прохоров одной бутылкой. Я раньше-то студентов совсем по другому представляла. Думала, они приличные люди, как вы. А у этого тужурка такая, которую наш пастух не наденет. А наденет — коровы разбегутся.

— Коровы не разбегутся, — со значением ответил я. Подумав, добавил: — А вот козы, твои младшие сестры — эти могут.

После всего услышанного от Прохорова я испытывал двоякое чувство. С одной стороны — некое облегчение от того, что я нигде и ни в чем не замешан. Против государя не выступал, заговорщиком не был, поэтому имею полное право вершить закон и порядок. С другой — где-то в глубине души до сих пор не стерся романтический флер, окружавший имена революционеров, борцов за правое дело. Вот, вроде бы, и я могу считать себя таким, кто пытался улучшить и изменить наш мир.

То, что студент-математик Императорского университета и, возможно, мой друг (уверен, что подобных друзей следует в сортире топить) Завьялов написал донос на более удачливого товарища, меня не слишком-то удивило. А что, господа студенты не подличают? Еще как. В свою бытность студентом пришлось как-то столкнуть если не с подлостью, то с чем-то близким, когда мой приятель, вместе с которым мы писали конкурсную работу, отправил ее в оргкомитет за одной подписью. Понятно, что не моей. А потом смотрел мне в глаза честным взглядом и уверял, что произошел технический сбой. Дескать — впечатывал он мою фамилию, но отчего-то она не пропечаталось! Или пропечаталась, но пропала.

Прости, Димыч, так получилось. Но ты же у нас талантливый, еще напишешь! У тебя уже четыре работы опубликованы, одна даже в иностранном журнале. А деньгами, если не врут организаторы, я с тобой честно потом поделюсь.

Искать правду или бить морду не стал, но так уж совпало, что в оргкомитете был мой хороший знакомый, можно даже сказать — друг детства … только не моего детства, а моего отца. Приятель потом не мог понять — отчего зарубили такую прекрасную работу, а когда узнал, долго ныл, да еще и пытался обвинять меня в мелочности. Дескать — нужно быть выше обстоятельств и прощать друзьям их ошибки. Так я и простил. И ошибку, и подлость.

И чем эта эпоха отличается от моей? Да ничем. Что, господа студенты благородными были, не способными на подлость? Ага, как же.

Вот, господин Завьялов решил занять место более удачливого студента-математика в Берлине, у какого-то Веерштрасса. Чернавский в этой жизни не пропадет, а командировка в Берлин ему самому важнее. Кстати, а кто такой Веерштрасс? Видимо, какой-то выдающийся математик, стажировка у которого способствует дальнейшей карьере.

Забавно. В этом мире, в отличие от того, у меня научная карьера не сложилась. А там, скорее всего, я уже был бы в докторантуре. Тема докторской предварительно оговорена — «Интервенция на Русском Севере в 1918–1920 годы». Жаль, отечественные источники по данной теме раскиданы по разным архивам — как областным, так и столичным, но это полбеды. Поезжу, посижу в архивах, поизучаю. А вот с европейскими — особенно, с английскими документами, все сложнее. Тут и командировку нужно выбивать, и деньги искать. А в свете последних событий — так и вообще работа в архивах за рубежом накрывалась медным тазом. Хорошо, что многие документы опубликованы, кое-что удастся на сайтах отыскать, но все равно — работы немало.

А вот сейчас Интервенция уже не так интересна. Взялся бы за XIX век… Что-нибудь такое, о деятельности судебных следователей. Нет — о следователях, это скорее для кандидатской, даже если брать не регион, а Россию. Узковато и маловато для докторской. Значит, о роли Окружных судов в Российской империи. Тема не слишком изученная, но это и хорошо. И от оппонентов отбиваться легче, и сам эту тему изнутри знаю.

Мечтай-мечтай. Кто знает, если удастся вернуться, то в каком состоянии? Может, работе учителя в школе буду рад?

Дома мы с Анькой разбежались по своим комнатам. До ужина еще два часа, успею чего-нибудь почитать. Ухватил свежий номер «Вестника Европы», полистал. Наткнулся на повесть Александра Эртеля «Волхонская барышня». Эртель — фамилия, вроде и знакомая. Где слышал? Нет, эту фамилию видел на памятнике, что стоит на Новодевичьем кладбище. Не запомнил бы, но рядом могила Чехова.

Если похоронен рядом с Антоном Павловичем, так возможно, что и писатель неплохой?

О чем там повесть? Так. Едет с ямщиком какой-то барин в оленьей дохе, записывает песни в книжечку. А ямщик ему выдает: "За рекою кобель бреша, А мой милка кудри чеша…"

Читать расхотелось.

Пожалуй, художественное читать не смогу, а учебники уже в зубах застряли. Тошнит.

А это? Трактат «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа. Перевод с итальянского. Издана в Санкт-Петербурге в 1806 году. И что? Так… Смертная казнь - война нации против гражданина ... Автор считает, что законы, которые являются выражением общественной воли и которые осуждают и наказывают за убийство, сами совершают убийства и, чтобы отучить граждан от убийств, совершают убийства публично.

Преступления любого рода должны совершаться реже, пропорционально тому злу, которое они причиняют обществу...

Если за два преступления, наносящие обществу разный ущерб, предусмотрено одинаковое наказание, ничто не помешает людям совершать более тяжкое преступление так часто, как это будет им выгодно.

Нет, это мне для экзаменов точно не пригодится. И слишком сложно для восприятия. Мне бы что-то попроще.

—Тук-тук…

Ага, а я и не слышал. Дверь приоткрылась и в щель просунулась хитрая мордочка Аньки.

— Иван Александрович, можно к вам?

— Входи.

Моя прислуга вошла и уселась на маленький диванчик. Здесь, в Петербурге, моя комната была гораздо больше, нежели в Новгороде, и хватило места на лишнюю мебель. Не исключено, что ее выбирали с тем расчетом, что сын станет жить тут с женой.

— Я вот что подумала… — начала Анька, но сбилась с мысли, сделала паузу и спросила: — Иван Александрович, а вы Завьялову мстить станете?

— Мстить? — удивился я.

Пока я не очень себе представлял — как я стану мстить? А самое главное — за что? Никакой злости на Завьялова не испытывал. Может, пусть он себе живет? Но нет, мерзавца следует наказать. Не за себя, а за того парня — Ивана Чернавского. Ведь из-за Завьялова-то все и завертелось. А Россия, возможно, лишилась талантливого математика.

— Ага. Он же подлец и донос на вас написал. Вы из-за этого пострадали. Знаю, что сейчас вы мне скажете — все, что не делается, все к лучшему. Дескать — не написал бы Завьялов на вас донос, так не попали бы вы в Череповец, с Леночкой вашей — ну, с Еленой Георгиевной бы не встретились. Точно?

Я кивнул.

— Вот-вот… Я именно так и подумала. Уж слишком вы благородный, всех готовы прощать.

— Анька, а знаешь, мне хозяин твоего батьки сказал — дескать, взял бы я Нюшку к себе в приказчики, не посмотрел бы, что девка.

— В приказчики? — заинтересовалась Анька. Сощурив глазенки, деловито спросила: — А сколько бы жалованья положил?

— Ну, Ань, я об этом не знаю, — всплеснул я руками. — Он мне сказал — взял бы… Но не возьмет. Уж слишком ты умная. А кому приятно чувствовать себя дураком?

— Нет, Иван Александрович, я умная, если это меня самой касается. А еще тех … — Анька задумалась, пытаясь подобрать слова. — Ну тех, кто мне родня или те, кому я добра желаю… Батька, а еще Петька, хоть он и мелкий, да тетя Галя. Н-ну, еще вы. Вы-то, простите, тоже не чужой человек. Еще я дядю Антона люблю.

— Кстати, о дяде Антоне, — перебил я Нюшку, вспомнив о старом приставе. — Ты помнишь, что ему скоро в отставку уходить? Мы с исправником его на два года уговорили, но время быстро пройдет. Смекаешь, о чем я думаю?

— Смекаю, — хмыкнула Анька. — Я тоже думала, что из него неплохой управляющий получится. И честный он, и народ его слушаться станет. Да и друзья у него в полиции останутся, а нам это на руку. Подучим немножко, чтобы он понимал, как кирпич делать. А вы молодец, что о нем подумали.

Ну вот, наконец-то удостоился похвалы от своего маленького домашнего монстра.

— А так — я сама дура-дурой, много чего еще не знаю, — самокритично продолжила Анька. — Но к господину Высотскому бы в приказчики не пошла. Или пошла бы, если бы он мне жалованье положил рублей сорок в месяц, не меньше.

— Ну ты, барышня, совсем офигела! — возмутился я. — Сорок рублей в месяц коллежский регистратор получает. Да мне самому, как я службу начинал, шестьсот рублей в год жалованье положили. И это все про все.

— Так Иван Александрович, я бы за сорок-то рублей в месяц столько прибыли для купца получила — что ой-ой-ой. Он же до сих пор не понимает, что заказы на поковки можно не только в нашем уезде размещать, но и в других. Чего он в Череповецкий уезд уперся? А проехать верст двести — там уже и Кирилловский с Белозерским. Там-то с железом худо, купцы на другом деньги делают. А мужики имеются, они сами есть хотят, детей кормить. Земля-то там тоже худая, как и у нас. А кто мешает пару лодок купить, за Шексну переплыть, а там, даже в пяти верстах — десять деревень, не меньше. Ну да, поначалу вложиться придется — кузницы ставить, кузнецов обучить. Можно пару человек к нашим на выучку взять, они потом сами своих обучат. Но гвозди да крючья отковать — ничего сложного нет. Это не подковы, не обручи для колес. Шаблон можно сделать, чтобы не напортачили в первое время. Года два придется без прибыли посидеть, хоть на хлебе с водой, зато потом все с лихвой окупится. А Высотскому надо прямо сейчас — чтобы и кузница готовая была, и люди обученные. Я бы, на его месте, вообще свой заводик построила, пару домов поставила — можно в два этажа, чтобы неженатые работники жили. Пару бы опытных кузнецов наняла, а остальных — из молодых. Опытные бы неумех научили. Тоже, пришлось бы вначале вложиться, ждать бы пришлось. Зато потом — года через три прибыль бы и пошла. И работники бы к нам прибежали. Поначалу холостые, а там бы женатые пошли, с семьями. Если женатые, да с детьми, эти надежнее. И работать бы стали лучше, и пить меньше. Правда, пришлось бы им отдельные дома ставить, но не за просто так — за половину стоимости. Но — ей-ей, все бы не только окупилось, а преумножилось бы, этак раз в десять, а то и больше.

— Эх, почему я не государь император? — вздохнул я. — Честно тебе скажу — будь я государем, я бы тебя в первые министры взял.

— Не, не взял бы. Кто же девку или бабу министром сделает?

— Что да, то да, — согласился я. Кивнул Аньке. — Ладно, о кирпичном заводе позже станем думать. Ты мне что-то про Завьялова вещала…

— Ага, про него. Нельзя оставлять пакость безнаказанной. Я тут подумала, но сначала с вами решила посоветоваться…

Я пересел на диванчик, поближе к Аньке. Обняв ее за плечи, хмыкнул:

— Аня, давай-ка попробую догадаться. Надумала ты обо всем батюшке моему рассказать. Ну, или матушке, но это тоже самое. Дескать — встретили мы на Невском бывшего однокурсника Ивана Александровича, а тот прощенья попросил — дескать, он не при чем, донос на Чернавского некто Завьялов написал. Сам-то Иван Александрович вам не скажет, но я смолчать не смогла.

— Эх, Иван Александрович, не надо было мне с вами советоваться. Надо было прямо к Ольге Николаевне пойти, — покачала головой Анька. — Уже вижу, что вы будете против. А ведь ваш батюшка доносчику козью бы морду сделал.

— Слушай, душа моя… — проникновенно сказал я девчонке. — Прощать подлеца мы не станем, но и батюшке ничего говорить не будем. Он всего второй месяц в должности, пусть себе трудится. Да и что он сумеет сделать? Донос, как я думаю, был анонимным, зацепиться ему не за что.

— А если не анонимный?

— Аня, я все-таки следователь, почти юрист, — хмыкнул я. — Правила что у нас, что в Охранном отделении одни и те же. Анонимным доносам нигде веры нет. Если бы студент Чернавский не был сыном вице-губернатора, донос бы в папочку положили, до следующего доноса. В худшем случае — приказали бы приставу характеристику студенту дать. А коли сынок важной персоны — так полиция и заволновалась, отцу сообщение отправили. А тот и сам переполошился и решил меня от греха подальше из Петербурга убрать. И что сможет отец сделать? С точки зрения закона — ничего. Самое большое — не выпустить Завьялова за границу.

— Хотя бы это, — сказала Анька. — Понял бы, гад, что не стоит рыть яму другому.

— Нет, Анечка, мы отцу говорить ничего не станем. И сами торопиться не будем. Пусть Завьялов в Германию съездит, у профессора тамошнего поучится. Вернется, диссертацию защитит. Авось его и профессором сделают. Вознесется он высоко, зато падать потом будет больно…

Про себя подумал, что надо бы хоть имя Завьялова узнать, сроки командировки и время возвращения. И держать руку на пульсе событий.

— А как он падать станет? — полюбопытствовала Анька. — Не убийцу же к нему слать? Убийцу слать — ненадежно, выдать может.

На личике моего ангелочка появилось выражение, по которому я уже понимал — задумывает что-то.

— Аня, Аня! — заволновался я. — Мы же законопослушные люди, никакой мокрухи. Мы с тобой имеем отношение к журналу. Считай — журналисты.

— В газете о нем пропишем?

— Нет, прописывать ничего не станем, не напечатают. Чтобы прописать — нужны доказательства. Проще сделаем.

— И что мы сделаем? — заинтересовалась Анька.

— Подумай — что в газете печатают на последней странице?

— Там много что печатают. Объявления всякие, благодарности, некрологи.

— Вот мы в газетах — можно даже в нескольких, поместим частное объявление. Мол — Отделение для производства дел по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге выражает искреннюю признательность господину Завьялову, профессору физико-математического факультета Императорского университета.

— И что, и все? — разочарованно протянула Аня.

— И все, — хмыкнул я. — Мы правду скажем, а что там потом с Завьяловым станется — какое наше дело?

Глава восьмая. В Москву!

Мое питерское сидение закончилось и вот, как я уже говорил где-то в начале, мы катимся в синеньком вагоне.

Каждый занят своим делом. Маменька постукивает спицами, что-то такое вяжет. Бьюсь об заклад – не любимому сыну, а новообретенной воспитаннице. Ладно, пускай. Я пытаюсь вникать в учебник по истории философии права. Очень надеюсь, что моих знаний по истории философии и иных прочих мне хватит, чтобы ответить хотя бы на троечку. То есть – на удовлетворительно.

А воспитанница (временная!) семьи Чернавских устроилась в кресле с какой-то тоненькой книжкой. Я ее у нее в комнате видел. Не удержавшись, попросил:

— Ань, разреши глянуть?

Что такое читает моя соавторка? Ухватив книгу, посмотрел обложку.

Ох ты, боже ты мой! Нюшка изучает «Практическое пособие по производству кирпича» инженера Деппа.

— М-да… — протянул я. — Нашла что-нибудь полезное?

— Конечно, — хмыкнула Нюшка. — Тута разные способы описываются…

— Аня, не тута, а тут, — подала голос матушка. — А лучше скажи – в этой книге описываются разные способы … Да, что там у тебя описывается?

— Ага, туточки, в этой книге, описывается производство красного кирпича…

Ольга Николаевна тоже глянула на обложку, вздохнула и только рукой махнула. Матушка у меня мудрая, все понимает. Все, кроме одного – зачем приличной барышне знать, как изготавливают кирпич? Ну, предположим, захотелось девчонке иметь собственный кирпичный заводик. Похвально. Но зачем самой-то вникать в технологические процессы? Для этого специально обученные люди есть.

Кстати, тут я согласен с госпожой министершей, а Аньке – хоть кол на голове теши. Дескать, хотя бы в теории она должна знать – как месить глину, смешивать с песком и все прочее. А иначе рабочие станут пользоваться ее бестолковостью. Поленятся, такого налепят, что до печки не донести, развалится.

Вон, скорчила страдальческую мордочку, захлопала глазенками, изображая несчастное существо, вынужденное уже вторую неделю выслушивать поучения и наставления. Надеюсь, Анька уже пожалела о том, что поехала в Москву? А батюшка не хотел отпускать. Мол – пусть барышня, хоть она и в статусе воспитанницы, учит повариху премудростям выпекания драников и приготовления картофеля-фри. Дескать – Матрена, хоть и отказывается готовить незнакомые яства, но под воздействием Нюшки сдастся и научится. Но госпожа министерша оказалась тверда – дескать, Анечку возьмет с собой, а кухарка пусть готовит то, что привыкла.

Тихонечко, чтобы не увидела матушка, показал Нюшке кулак.

— Станешь дразнить маменьку — выпорю, — пообещал я одними губами, но Анька меня услышала. А в ответ показала язычок – длинный и розовый.

А матушка, оказывается, все видит.

— И как вам не стыдно?! — укоризненно произнесла маменька. — Один титулярный советник и кавалер, вторая – барышня, почти на выданье, а ведете себя как малые дети. Аня, я понимаю – что с нашего Ивана Александровича взять? Мальчишка, он и есть мальчишка, пусть и кавалер. Но ты-то у меня барышня серьезная.

Не знаю, как Анне Игнатьевне, но мне стало стыдно. Взрослый же мужик, блин! Все-таки, сам был педагогом, понимаю, когда детишки расшалятся, то их следует призвать к ответу. Или ответственности.

Но не я в этом виноват. Это все Анька. Связался с ней, стал вести себя несообразно возрасту и положению.

Первая остановка, на которой предполагалось наличие станционного ресторана-буфета, было Чудово. Мне, по правде-то говоря, уже захотелось есть. Все-таки, завтрак сегодня был ранним, а сама поездка, да еще и зубрежка (ладно, просто чтение), отчего-то возбуждали аппетит. Я, было, дернулся, чтобы выскочить из вагона, но вспомнил, что этого делать нельзя. Следует подождать минут пять. Придут горничные и сообщат, что место за столиком они уже заняли, а теперь ожидают распоряжений. Или, если в ресторане покажется долго – так есть буфет.

Но тут, что называется, случился облом. В нашем вагоне появился мужчина, одетый, хотя и прилично, но заметно, что это не благородный господин, а лакей. Видимо, камердинер.

— Н-ну? — в нетерпении спросил наш сосед – полупохмельный статский советник, проявивший признаки жизни. — И где пиво?

И впрямь – в руках у камердинера ничего не было.

— Ваше высокородие, — плачущим голосом отвечал лакей. — В Чудове на днях пожар был, и ресторация, и буфет – все сгорело.

С Чудовым всегда не слава богу. Помнится, в декабре меня тут приняли за государственного преступника, а нынче и ресторан сгорел.

— А отчего в лавку не сбегал? — взревел статский советник, вскакивая с места.

— Так лавка на станции тоже сгорела, а в город бежать – минут двадцать, я узнавал. Я бы и сбегал, так не успею – стоянка всего сорок минут. Водки могу купить, прямо тут продают.

— Иди… Сгинь с глаз моих, — простонал статский советник, падая обратно в кресло. — Болван, кто же водкой опохмеляется?

Я мог бы поспорить – водкой очень многие опохмеляются, а потом запивают пивом. Но лучше не буду. Не стоит сыпать соль на свежие раны. Ему, бедолаге, и так тяжко. Помню, как у самого в Череповце пару раз случилось похмелье.

Стоило камердинеру скрыться, как в вагон вошла старшая горничная.

— Ольга Николаевна… — начала она, но матушка пресекла ее речь:

— Уже все знаю. Ресторан закрыт, буфет сгорел. Ступай к себе.

— Ежели, барыня желает, так я могу что-нибудь прикупить – картошечку горячую продают, огурчики… Еще пирожки с ливером. Я пробовала – вкусные.

Бабульки на станциях. Ну, как же без них? Все как у нас! А почему бы и нет? Мелкий бизнес возник сразу с появлением железных дорог и станций.

— Ступай, — еще раз повторила приказ матушка. — Если желаете – так вы с Дуняшей себе купите что-нибудь. Иван, дай Настеньке денег.

Без слов полез во внутренний карман, вытащил бумажник, посмотрел на маменьку.

— Рубля вам хватит?

— Хватит барыня, — закивала довольная горничная.

Ну, рубль, так рубль. Все равно деньги не мои, а папенькины, который вручил мне тугой бумажник на дорожные расходы. Мужчина должен платить, а не женщина, пусть эта женщина и его мать.

Но не станет жена товарища министра есть в вагоне, словно прислуга. Кажется, следующая станция с буфетом будет часа через два? Уж как-нибудь потерпим. А вот прислуга, между прочем, станет сейчас баловаться горячей картошечкой с солеными огурчиками!

— Маменька, а может, мы чайку попьем? — предложил я, поглядывая на Аньку.

— Чайку? — возмутилась матушка.

— Ага, чайку, — кивнул я. — И сами попьем, и господина статского советника угостим. Анечка чаю хочет. И печенюшки у нее пропадают. Аня, ты хочешь чая?

Разумеется, моя кухарка немедленно закивала — мол, коли не выпьет чая, так помрет. Она уже вообще приняла «низкий старт». Сейчас побежит к проводнику, все решит.

Если бы сынок попросил чайку, скорее всего, матушка бы отказала – мол, большой, потерпишь. Но как отказать Анечке? Тем более (я это чувствовал!)госпоже Чернавской и самой хотелось попить чайку, да еще и с печеньем. Реноме, разумеется, блюсти следует, но тут есть повод слегка отступить от правил.

И госпоже министерше ничего не оставалось, как развести руками, глубоко вздохнуть – мол, что же с вами делать? А Нюшка уже деловито кивала мне на бумажник – мол, позолоти лапку. Придется позолотить, куда я денусь?

Воспользовавшись тем, что Анька метнулась к проводнику, озадачивать того чаем, маменька, оглянувшись через плечо — услышит ли нас статский советник, спросила:

— Ваня, скажи мне честно и откровенно – ты не слишком сердишься на моего батюшку?

Сложный вопрос. Вчера мы с маменькой съездили-таки к моему здешнему деду – генералу Веригину. Возможно, лучше бы и не ездить. Нет, с одной стороны, все нормально. Дед на внука не сердится, напротив, переживает, что любимый и единственный внук на него сердит. Но я узнал кое-что другое. Оказывается, о «бунтарских взглядах» студента Чернавского и прокламациях, которые оный студент читал, батюшка узнал не от полицейского департамента, а от своего собственного тестя. Полиция отправила анонимку не в Новгород, а прямо сюда, генералу, при котором и жил внук. А уж Веригин, обеспокоенный за благополучие своего внука – как душевное, так и прочее, сообщил зятю.

— Маменька, как я могу сердиться на то, чего не помню?

— Ваня, ты о чем-то не договариваешь, — покачала головой маменька. — Да, у тебя имеются некоторые проблемы с памятью, мы с тобой об этом уже говорили. Но теперь-то ты все узнал, верно? Мне бы ужасно не хотелось, чтобы между моим отцом и моим сыном произошла размолвка. Вы оба очень дорогие мне люди.

Если бы я все узнал, было бы проще. Но я узнал далеко не все. Матушка, между тем, продолжила:

— Отец очень переживает и за тебя, и за свой проступок. Думает — а не похоже ли это на донос?

— Да ну, какой донос? Дедушка ведь не в Охранное отделение написал, а своему зятю, да еще и отцу собственного внука.

— А батюшка-то твой, вице-губернатор, по какому ведомству числился? — хмыкнула матушка. — Не к МВД ли? А у военных с полицией и жандармами все время склоки, это я с детства помню. Знаешь, как дедушка не желал меня замуж за чиновника внутренних дел отдавать? Еще хорошо, что Сашин отец – твой дед, который на Крымской войне погиб, вместе с моим отцом служили, и воевали вместе. Еще и имения у нас рядышком, поэтому мы с Сашкой с детства друг друга знаем.

— А батюшка у тебя в детстве кукол не ломал? — поинтересовался я, желая уйти в сторону от неприятного разговора.

— Попробовал бы он мою куклу сломать – уж я бы ему задала, — хмыкнула маменька с воинственным видом. Покачав головой, вдруг вспомнила: — А вот на детском балу — нам тогда не то семь лет было, не то восемь, он вместо меня Машку Лентулову танцевать пригласил! Я ему этого до сих пор простить не могу.

— И правильно, такое нельзя прощать, — совершенно серьезно сказал я, хотя меня самого раздирал смех. — Надеюсь, ты ему отомстила?

— Увы, — вздохнула матушка. — Хотела я ему клей на стул налить, чтобы приклеился, но штаны Сашкины пожалела. Да и конфуз бы случился. Но снежком ему как-то в глаз попала!

Я бы с удовольствием послушал о детских годах родителей, чтобы не отвечать на вопросы, но маменька вернулась к разговору.

— Знаешь, когда мы получили письмо от моего батюшки, в котором он рассказывал о тебе, о прокламациях, а твой батюшка решил немедленно действовать — пока не поздно подключить все свои связи, чтобы спасти мальчика, нам казалось, что мы действуем правильно. Думали, промедли Саша на месяц, на неделю, то никакие связи бы не помогли. Ни связи вице-губернатора, ни связи генерала в отставке.

— Н-ну, скорее всего, вы были правы, — уклончиво сказал я. Еще чуть-чуть, и расскажу о признании Прохорова, и о Завьялове. Но не стоит.

— А знаешь, как мы с отцом себя виним? — горько улыбнулась матушка. — Поистине – благими намерениями вымощена дорога в ад. Испугались, вырвали мальчика из университета, заставили вернуться в Новгород – а он теперь без памяти… Если бы не это, учился бы ты себе и учился…

— А вот об этом маменька не переживай, — улыбнулся и я в ответ. — Вспомни другую фразу — все, что не делается, все к лучшему. Не вытащили бы вы меня из университета, как знать, что бы дальше случилось? Не помню, как мне жилось раньше, но я сейчас ни о чем не жалею. Мне интересно.

— Ну, вот и славно, — сказала маменька.

Не знаю, она на самом деле так считала или делала вид, что успокоилась? Дед и мои родители сделали то, что они и должны были сделать.

А тут примчалась и Анька. Она успела озадачить проводника, одарить того целым рублем, а как поезд тронулся, в наш салон занесли четыре стакана крепко заваренного чая.

Интересно, проводник разжился кипятком на станции или в его тайных закромах самовар стоит? Не знаю – реально ли вскипятить самовар в вагоне, когда он подпрыгивает и подскакивает на рельсах? Теоретически, такое возможно, а вот практически.. В общем, сам не знаю, а врать не стану.

Проводник поставил поднос на столик, поклонился, сообщил – мол, если что – он принесет еще. Определенно, имеется самовар! За такое можно еще двугривенный накинуть.

По правилам этикета, приглашать гостя к столу, если дело происходит в дороге, должен мужчина. Что ж, с меня не убудет.

— Ваше высокородие, — обратился я к статскому советнику. — Милости просим к нам. Пива нет, но крепкий чай очень даже полезен. — Подумав, добавил. — В некоторых случаях…

Статский советник, уныло сидевший в кресле и, слегка дремавший, открыл вначале один глаз, потом второй. Посмотрев на меня, спросил с сомнением:

— Вы так считаете?

— Проверено, ваше высокородие, — улыбнулся я дружелюбно, но в пределах субординации.

— Пожалуй, что и так, — закряхтел статский, вставая с кресла. — Если чайку попью, так может, до Бологого и доживу. А там, — мечтательно закатил он глаза вверх, — авось и пивко найдется.

— Будем на это надеяться и верить, — попытался утешить я страдальца, хотя в душе самую малость злорадствовал. Нечего было так надираться! Но, опять-таки – а кто не без греха?

— Вы, как я полагаю, будете господином Чернавским-младшим? — поинтересовался статский советник.

— Именно так, — не стал я отказываться. С удивлением спросил: — А как вы догадались?

У статского советника знаки министерства финансов, на груди (то есть, в петлице) орден святой Анны, на шее Станислав. Если была бы юстиция или МВД, тогда еще мог знать.

— Товарищ директора департамента торговли и мануфактур Кирилл Кириллович Решетень. — представился статский советник. — Прошу вас попросту, по имени и отчеству. А вас звать-величать? Фамилия-то на слуху, а имя-отчество подзабыл.

— Иван Александрович, — представился я.

— Тут все просто, дражайший Иван Александрович, — пояснил Решетень. —Мы с вами, пусть и служим по разным ведомствам, но все равно относимся к чиновничеству империи. А чиновничество, в какой-то мере, это единый муравейник. А если что-то с кем-то случается – все быстро становится известным. А если младшего чиновника государь удостаивает орденом, который имеется не у всякого генерала, то это хорошо запоминается. Тем более, если у этого чиновника еще и батюшка занимает важный пост. Так что, если на мундире чина девятого класса висит крест святого Владимира, то он должен быть лишь Чернавским, а не кем иным. Думаю, в Российской империи такого больше и нет[1].

Я привел господина статского советника к нашему импровизированному обеденному столу, где уже хозяйничала Анька. Открыл, было, рот, чтобы поинтересоваться у девчонки – а мыла ли она передние лапы, но решил, что сегодня вопросы гигиены можно отставить. Тем более – в присутствии посторонних. Представил Решетеня моим дамам, представил и нас. Нюшку, после секундного замешательства, все-таки назвал Анной.

Кирилл Кириллович, приняв свой стакан (в подстаканнике!) с наслаждением сделал глоток. Потом поморщился – все-таки, горячо, вздохнул:

— Прошу прощения за свой вид, но, буквально вчера провожали нашего столоначальника в отставку. Вроде, и идти не стоило – мне же в командировку, по служебной надобности, но и проигнорировать невозможно — этот столоначальник почти сорок лет в нашем департаменте трудился, решил бы, что начальство презирает. Он и так бедный. Писали министру ходатайство, чтобы ему хоть в отставку коллежского советника получить – министр отказал. Мол – столоначальники выше надворного советника претендовать не должны. Министра понять можно – дай одному коллежского, завтра другой чин повыше запросит. А у коллежского уже и пенсия повыше.

Нюшкино печенье и на самом деле было вкусным. Как говорится – таяло во рту. Решетень, правда, схрумкал только одну печенюшку, но похвалил.

Товарищ директора департамента с похмелья был очень болтлив.Иначе, с чего бы ему обсуждать начальника с посторонними людьми? Ну да ладно, бывает.

Совет торговли и мануфактур при Московской городской думе игнорирует распоряжения департамента, считая себя едва ли не главным деятелем торговли и Москвы, и губернии. Решили, что сами имеют право устанавливать цены на хлеб, минуя министерство. Вот, предстоит ему вначале встретиться с Ушаковым – городской головой, а если с ним не удастся договориться – идти к губернатору. А иначе придется писать жалобу самому государю, но государь шутки шутить не любит. Ишь, распустилось местное самоуправление, много воли взяли.

Я слушал речь господина товарища директора с умилением. Все как у нас! У нас глава Земской управы бодается с губернатором, а тут местное самоуправление бодается с государственной властью.

Попили чаю, послушали статского, скоротали время до Бологого. Там буфет функционирует нормально, а мы уже и аппетит перебили. Но все-таки мы пошли. А что делать в вагоне, если стоянка у нас полтора часа?

Матушка с Анькой ограничились котлетками (в мое время взяли бы по салатику, но здесь ничего подходящего не было), а я, разумеется, взял полный обед. Господин Решетень уверенно закупил четыре бутылки пива, а к нему ветчины, но сумел осилить только одну. Верно, перемогся чаем и дальше ему пить не хотелось. Я этому только порадовался. Наклюкался бы товарищ директора, могло бы и развести. А так – посвежел и порозовел.

До Москвы еще успеем выспаться. Я откинулся на сиденье, матушка тоже, а Нюшку, по общему разумению, устроили на диванчик. Ей, сообразно возрасту, можно и улечься. Это нам несолидно, да не уместимся мы на диване. А нашей козлушке есть где лапы вытянуть. Она, как легла, сразу же отключилась. Пришлось еще и одеялом укрывать. Беда с девчонками.

Проснулся я от негромкого разговора маменьки с нашим соседом. Может, я бы и не проснулся, но восхотелось посетить некое место. Сходил, сделал вид что опять заснул, но выставил ухо, словно локатор. А разговор, надо сказать, был интересным.

— Я все понимаю, уважаемая Ольга Николаевна, — вещал статский советник. — Я уже немолод, возможно, что произвел при встрече не самое лучшее впечатление. Но у меня хорошие перспективы…

Интересно, о чем это он?

— Нет, Кирилл Кириллович, возраст ваш не при чем. И впечатление вы произвели самое благоприятное, — ответствовала матушка. — Но барышня еще очень молода, ей даже пятнадцати нет. Надо завершить образование.

Это что получается? Старый хрыч мою Нюшку сватает? Так это… Старый крот в меховой шубе явился к полевой мышке сватать Дюймовочку.

Первый порыв – встать, сказать все, что я думаю. Но порыв удержал.Эпоха не та… послушаю, что он еще скажет. А статский советник сказал со значением:

— Я не настаиваю на немедленной свадьбе. Готов подождать годика два, а то и три. Можно и пять, но через пять мне исполнится пятьдесят лет, сослуживцы станут смеяться. Впрочем… У меня перспектива получить департамент, а вместе с ним и чин генерала, а за генерала и молодой барышне замуж выходить незазорно.

Матушка что-то отвечала. Вроде того, что не стоит спешить. Тем более, что за один день пути сложно составить впечатление о человеке. Тем более, если собираешься взять замуж. Но Решетеня ничего не смущало.

— Ваша барышня хороша собой, я вижу, что она станет хорошей хозяйкой… Печенье, опять-таки очень вкусное печет! А я вдовец, к тому же бездетен. Стало быть – у моей будущей вдовы не будет судебных споров с наследниками. Родовых имений у меня нет, все состояние зависит от жалованья, но я не беден. У меня имеются сбережения, а если появится наследник, то я сумею обеспечить и его будущее, и будущее Анечки.

Обычно у воспитанниц нет приданого, но я готов взять барышню и бесприданницей. Вот тут я возмутился. Как это моя Нюшка, да бесприданница? Не бывать такому, чтобы свою кухарку, да без приданого замуж отдавать! Сколько у меня осталось – рублей двести или триста? Все отдам, мундир заложу, займу-перейму, а меньше тысячи не дам.

[1] Статский советник ошибается. В империи имеется случай награждения титулярного советника Владимиром 4 степени, но в отличие от Чернавского, этот чиновник лишь литературный персонаж.

Глава девятая. Звезда на небе

Значит, вот уже и Москва. Паровоз свистит, а еще старательно пыхтит, обдавая всех клубами пара. Видел такое в фильмах — думал, а пар холодный или горячий? Оказывается — никакой, словно туман.

Пытаюсь вспомнить что-нибудь соответствующее моменту, но кроме классика ничего не идет на ум.

Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось[1]!

Как на грех, ничего не отзывается. Наверное, в иное время я бы с удовольствием съездил в Москву, погулял там. А ехать на экзамен… Почему бы Московскому университету не сделать подарок товарищу министра? Вот, взяли бы, выписали диплом его единственному сыну. Бланки дипломов у них имеются, подписи и печати поставить недолго. Жалко им, что ли? Не шлют, а мне сиди теперь и мучайся.

Нет, был неправ. Все-таки, что-то екнуло. Раньше никогда не обращал внимания на Комсомольскую — то есть, Каланчевскую площадь. Ну, площадь и площадь, забитая людьми и машинами Обычно попросту выскакивал из метро или такси и бежал, едва ли не галопом к какому-то из вокзалов. А ведь красиво! Ленинградский — тут он еще Николаевский вокзал. Солидный, с часозвонницей. Рядом Ярославский — тоже красиво. Засмотрелся, башку задрал, чуть фуражку не уронил.

Разумеется, к нам сразу же ринулись носильщики, которые малость разочарованы, что в синем вагоне так мало пассажиров. Но «синеньких» в поезде целых три. Желтые — бюджетные, а уж тем более зеленые, не могут себе позволить носильщиков.

— К извошшыку, барин… И барыня. И ты, барышня, тоже. В момент домчит и лишнего не возьмет…

Я и говорю — все как у нас. Сцепка носильщик-таксист. Тьфу ты, извозчик. Интересно, извозчики не дерутся из-за пассажиров? Видел разок, как сцепились таксисты из-за клиента, а к каждому подскочила группа поддержки.

Наш багаж, кроме женских сумок и моего саквояжа с учебниками во втором вагоне, где горничные. Задумался — а кто должен выгружать чемоданы? Пока думал, проводники уже выгрузили их прямо в руки носильщика, а тот, отпихнув медлительного коллегу, принялся укладывать все наше добро в тележку.

Соседа нашего Решетеня на перроне встречает господин с петлицами коллежского регистратора. Чемодан коллежский потащит? А, у товарища директора департамента слуга есть.

С господином статским советником мы распрощались самым сердечным образом. Кирилл Кириллович облобызал руку матушке, пожал мою, а на Анну только посмотрел с такой любовью и нежностью, что был бы я на месте девчонки, сгорел бы от страха. Ну, или от скромности.

Еще обратил внимание, что по перрону, с хвоста поезда — где зеленые вагоны, неспешно шествует художник Сашка Прибылов, в сопровождении двух благообразных старцев в монашеском одеянии. У всех троих за плечами вещевые мешки, как у солдат, в руках палки (виноват, посохи), а художник еще и с огромным кофром (массивный деревянный ящик) в руках. Не иначе, сложил туда орудия своего труда.

Сам Александр, трезвый до неприличия, ступает чинно, как и полагается гению. Кофр, правда, мешает соблюдать равновесие, но человек старается. И одет не в свою обычную безрукавку, а во что-то серое и длинное. Не ряса, но что-то ее напоминающее. Судя по всему, старцы не только нарядили, но и подрядили на что-то нашего художника. Интересно, на что? Неужели перевелись выпускники академий, с удовольствием бравшиеся за роспись храмов? Вон, тот же Суриков, перед тем, как взяться за «Боярыню Морозову» и «Утро стрелецкой казни», расписывал фрески храма Христа Спасителя.

Впрочем, что я знаю о Прибылове? Возможно, он тоже учился в академии, какую-нибудь медаль заработал, а вместо пенсионерской поездки в Италию, положенной обладателю медали, решил пройтись по Руси Великой, опыта поднабраться. Или не сам решил, а кто-то из руководителей Академии художеств промотал деньги, отпущенные медалистам, у тех и выбора не осталось. Такое тоже бывало.

Если судить по работам, которые видел в гостинице — коли удастся Прибылова не допускать к рюмке недельки две, он сумеет создать нечто великое и грандиозное. Но, с другой стороны, будучи трезвым, сможет ли он вообще что-то написать? Как мне как-то сказал один престарелый доктор наук, защитивший диссертацию по марксистско-ленинской философии — настоящий художник должен творить в «пограничном» состоянии, между сном и явью. Опасаюсь, что несмотря на догляд, Александр все-таки дорвется до рюмки, а уж что напишет — боюсь и подумать. Ну да, это не мое дело. Возможно, как раз и создастся шедевр.

Нам понадобилось два извозчика, чтобы усесться самим и распихать багаж. Матушка с горничными уселись в первую коляску, мы с Нюшкой во вторую.

Так вот и тронулись. Я пытался узнать хоть какие-то приметные места, но не нашел. Зато узнал, что Москва стоит не на ровном месте, как мне казалось, а на ней еще имеются спуски и подъемы, а еще какие-то холмы и холмики. Я об этом не знал или попросту не обращал внимания?

А еще и трясет, блин. Уважаемые радетели старины и булыжных мостовых! Прежде чем стонать — какая же была красота, когда улицы мостили булыжником, прокатитесь разочек по этой красоте. Вон, Нюшка пастенку открыла, хотела что-то спросить, но язычок прикусила.

Мы ехали к двоюродной сестре матушки Полине Петровне, в девичестве имевшей фамилию Арсентьева, ставшую Винклер. Ее супруг — полковник в отставке Павел Андреевич Винклер. Когда я услышал, что в Москве нас примут Винклеры, стало немного не по себе. Заранее себе представил Павла Андреевича, педантичного немца, который поглощает сосиски с квашеной капустой, наливается пивом. И он непременно примется меня воспитывать, а заодно поучать Нюшку. Но родители утешили, сообщив, что Винклер не немец, а англичанин. Собственно, английские корни имелись у его далекого предка, сбежавшего в Россию во времена Кромвеля и поступившего на службу к царю Алексею Михайловичу, а сами они давным-давно приняли православие, обрусели и отличить Винклера можно лишь по фамилии. Почему у «англороссиянина» немецкая фамилия, сказать сложно. Впрочем, предки датчанина Андерсена и норвежца Нансена — выходцы из Швеции, так что, все бывает. Вон, помнится, на втором курсе, когда изучали средневековое германское общество, преподша на семинарах зверела, услышав, что кто-то называет немецкого историка Бело́в, а не фон Бе́лов.

Винклеров в России немало, вон, один у меня на книжной полке стоит[2]. А эти, вроде бы, как и наши, да еще и близкие родственники. Годами постарше родителей лет на десять служилые люди. Из детей у них только дочь Ирина, но она в настоящий момент в Сибири, служит вместе с мужем-майором. Муж майор? А в каком году звание майора отменят и всех сделают подполковниками? Кажется, где-то рядом.

Имеется внук Андрюша, которого привозят бабушке с дедушкой на все лето и внучек — свет в окне для стариков. Эх, бедный мальчик. Ему до Москвы ехать недели две, если не три, а потом возвращаться столько же. Раньше говорят вообще смысла не было приезжать в гости, но теперь кое-где железные дороги.

Надеюсь, мы не слишком-то обременим родственников? Одно дело — любимый внук, совсем другое — родственники.

По договоренности с матушкой, Анька тоже считается нашей дальней родственницей по отцу. Если по маменьке — то двоюродная сестра не поверит. Пусть наши генеалогические деревья чрезвычайно запущены, переплетены и образуют такие рощи, что обезьяны заплутают, но родственники в них разбираются. Не знали о существовании девочки, а тут бац — объявилась. Ну, что теперь делать? Отец, услышав, что Нюшку выдадут за его родню, только пофыркал — мол, черт с вами.

Нюшка, в отличие от меня, головой по сторонам не вертела и ничему не удивлялась. Так что поделать? Дите девятнадцатого столетия. Паровоз впервые увидела — не испугалась. А уж Москва деревянная и с обилием храмов, не сохранившихся до моего будущего, для нее ерунда. И звон колокольный.

— Иван Александрович, а между прочем, меня нынче ночью пытались сосватать, — заявила Нюшка, поглядывая на меня с некоторым превосходством. Ишь, прикушенный язычок уже не мешает болтать.

— Да ну? — сделал я удивленный вид. Значит, маленькая козлушка только делала вид, что спит?

— Именно так, — хмыкнула наша воспитанница.

А как же ее теперь именовать? Прислугой или кухаркой, так не по чину. Какая она теперь прислуга? Пусть пока именуется воспитанницей, а по возвращению в Череповец разберемся. Ох, да, что мне теперь с Нюшкой дома-то делать? Ну, до дома еще дожить надо.

— Я ночью проснулась, захотелось кое-куда, услышала — обо мне разговор. Ольга Николаевна с господином статским советником вполголоса разговаривали, но все равно слышно. Жалко, паровоз иногда гудел, кое-что не расслышала.

— Бедняжка… — искренне пожалел я девчонку. — Всю ночь терпела?

— Н-ну, не всю ночь, — протянула Анька. — Часа два, может три. Но интересно же было…

Понятное дело, что интересно. А какой девушке такое не интересно? Передачи о сватовстве все женщины любят, даже замужние. Говорят — примеривают на себя женихов.

— И что ты услышала? — поинтересовался я.

— Господин Решетень говорил, что готов меня взять без приданного, и может подождать несколько лет, пока я не выросту.

Аньке бы в разведке служить. Умеет девчонка вычленить самое главное.

— И что скажешь? Выйдешь замуж за Решетеня или нет?

— Подумать надо, — рассудительно ответила Нюшка. — Замуж не каждый день выходить предлагают, чего отказываться-то сразу?

Будь на ее месте какая-то другая девушка, не сомневаюсь, что та бы уже фыркала — мол, вот еще что! Замуж за старика? А Анька девчонка разумная, прагматичная.

— Вот это правильно, — согласился я. — Богатые женихи на дороге не валяются. А то, что он немолодой — так тебе его не варить. Но тут уж, самой решать, никто не неволит. Если всерьез надумаешь — только скажи. Будем всей семьей думать, как тебе помочь.

Нюшка замолчала, покивала — мол, приму к сведению, потом спросила:

— Иван Александрович, а Ольга Николаевна знает, что я незаконная дочь князя Голицына?

Вот те на! Нюшка знает, что ее папой является князь Голицын? Впрочем, чему удивляться? Она и сама могла собственное расследование провести, а мог и Игнат Сизнев проговориться. Пожалуй, названный батька и сказал.

— А меня ты не хочешь спросить — знаю ли я о том?

— То, что вы знаете, мне дядя Антон рассказал. Я поначалу обиделась, потом решила — может, так даже лучше?

Я посмотрел на девчонку — не собралась ли поплакать? Но нет, кремешок.

— Анька, я тебе так скажу — мне все равно, чья ты дочь. Я твоего настоящего отца не знаю, осуждать не берусь. Скорее всего, он даже и не знал, что ты у него есть. Но Игната Сизнева уважаю. И работяга, каких мало, и тебя любит, и как человек порядочный. А маменьке я ничего не говорил — чего ради? Но она сама опознала. Ты на ее гимназическую подругу похожа — Софью Голицыну.

— Ага, слышала о такой, — кивнула Анька. — Старшая сестра господина Сергея Голицына. Я даже знаю, что сам князь в Туркестане погиб.

— Но, если думаешь, что маменька тебя в воспитанницы определила из-за крови княжеской — ошибаешься. Сама понимаешь — родство твое все равно не доказать, формально ты крестьянка. А матушка она не по сословию о человеке судит, а по самому человеку.

А еще по тому — насколько человек ее сыночку нужен. Но про это она сама догадается.

Анька пересела ко мне, прижалась. А я ее приобнял и сказал:

— Помнишь, как ты недавно меня в чувство приводила? Сказала, что я тебе, вроде, как брат. И ты мне, словно сестренка. Вредная, иной раз противная… — не преминул я запустить шпильку, — но своя… А с младшими сестренками такое дело — брат ее ревновать к избраннику станет, но в доску разобьется, чтобы у сестренки все хорошо было. Так что — я тебе серьезно говорю — замуж надумаешь, тебе и с приданным поможем. К тому же — господин Решетень еще не знает, что ты крестьянка. Будь он простым чиновником — сошло бы, а он собирается в генералы пройти, стать директором департамента. Придется голову поломать, чтобы тебя в мещанки определить.

— Иван Александрович, — слегка отстранилась от меня Нюшка. Сузив глазенки, ехидно спросила: — Значит, вы тоже подслушивали?

— Конечно подслушивал, — ответил я без малейших угрызений совести. — Подслушать — святое дело. Чай, следователем работаю, а информация — наше все. Я тоже вечером чай пил, и много… Только, как умный человек — сходил, все дела сделал, а потом прикинулся, что сплю… Интересно же, когда целый статский советник столько всего интересного наобещал. Мол — и без приданого тебя замуж возьмет, и будущее в случае своей смерти обеспечит.

— Все вы так говорите, — сказала Нюшка тоном женщины, умудренной жизненным опытом и тремя разводами за плечами.

— У статского советника квартира казенная, жалованье не меньше десяти тысяч в год. А генералом станет — того больше будет. Так что — не врет. Может и накопления сделал, и пенсия выйдет хорошая, будешь ты обеспечена. Другое дело, что ты и сама не бедная, поэтому на стареньких генералов не стоит бросаться. За пять-то лет и сама не меньше заработаешь.

— Так я и не бросаюсь! — возмутилась Нюшка. — Мало ли, что он ночью болтал. Сейчас болтал, завтра передумает. Предложения он мне не делал, руку и сердце не просил. А три года, а то и целых пять — много воды утечет.

— Согласен. За несколько лет все случиться может — либо ишак сдохнет, либо султан, — рассудительно ответил я.

— А что за ишак? И что за султан? — сразу же загорелась Нюшка. — Это из новой сказки, да?

— А ты разве не слышала про Ходжу Насреддина? — удивился я.

Оказывается, моя соавторка не слышала о восточном мудреце, насмехавшемся над сильными мира сего. Пришлось пересказать ей историю о том, как султан пообещал тысячу золотых монет тому, что научит читать его ишака. Но поставил условие — если осел не научится читать, учителю отрубят голову. И за дело взялся Ходжа Насреддин бродячий мудрец, известный тем, что он умудрялся выходить победителем из любой ситуации. Насреддин запросил десять лет срока, султан согласился. А когда друзья и знакомые начали причитать, заранее оплакивая его смерть на плахе, отвечал так: «За десять лет кто-нибудь из нас троих обязательно умрет — либо султан, либо я, либо ишак».

— Писать о них будем? — деловито поинтересовалась Нюшка, подтянув к себе сумочку, где у нее лежали блокнотик и карандаш. — В том смысле, что не об ишаке с султаном, а об этом, как там его? О Насреддине?

Карету снова тряхнуло. Нет, пока писать ничего не станем.

— Об этом не будем, — твердо заявил я. Мне и на самом деле не слишком-то хотелось писать о Насреддине. Написано уже о нем. Но Аньке сказал:

— Идеи есть, но там везде Насреддин то с султаном спорит, то еще с кем-нибудь. Он обязательно правителя в дураках оставить должен.

— А… — понятливо закивала Анька. — Цензура…

Вот-вот, еще и цензура. С бедным Буратино я вообще не понял — к чему там было придираться? Вишь, усмотрели в папе Карло Карла Маркса. Образованные цензоры пошли. Вон, у Пушкина, золотой петушок царю по башке настучал — и, ничего. Не то времена были помягче, не то потому, что это был Пушкин.

А не украсть ли нам снова у Алексея Николаевича Толстого? Нравится он мне, числю в любимых писателях. А у кого и красть, если не у любимых? У меня, правда, экзамены, но быть такого не может, чтобы хотя бы часик в день не удалось освободить.

— Аня, осилим книжечку о полете на Марс?

— Осилим, — бодро отозвалась Нюшка. — А Марс, это где? Вроде, звезда на небе?

[1] Разумеется, все мои читатели знают, что это написал Александр Сергеевич Пушкин, но все-таки, указываю.

[2] Смею надеяться, что на книжной полке у главного героя стоит все-таки не сам Винклер, а книга, им написанная. У автора, например, П. фон Винклер. Оружие. — М.: Софт-Мастер, 1992

Глава десятая. Предложение профессора Легонина

Декан юридического факультета Московского императорского университете, профессор и член Правления Виктор Алексеевич Легонин — человек очень занятой. Тем не менее, еще и аккуратный. У батюшки имелась предварительная договоренность, что декан примет соискателя и тот не забыл, и не перенес встречу.

Виктор Алексеевич принимал меня не в деканате, хотя мне было любопытно посмотреть — как в нынешнем времени выглядит деканат? а в своем кабинете, на двери которого красовалась надпись: «Докторъ медицины, ординарный профессоръ Легонинъ В.А.». Подумалось — а может, в эти годы у каждого профессора имеется свой собственный кабинет? Барство, однако. Вон, у нас все доценты с кандидатами, доктора и профессора сидят в одной комнате с надписью «преподавательская». Эта комната вообще многофункциональная — место для чаепитий, для заседаний кафедры, а по праздникам еще и фуршетная.

Легонин – человек еще далеко не старый, а по моим меркам даже и молодой для декана факультета – за пятьдесят, в оговоренное время ждал меня в своем кабинете. Я слегка удивился, что профессор был в цивильном платье, хотя, по своему чину надворного советника имел полное право – да и должен был, носить мундир. Ну да господину декану виднее, что носить. Так я и сам явился на собеседование в цивильном костюме, а свой орден, подлежащий постоянному ношению, прикрыл лацканом пиджака. Чисто формально – я при ордене, зато в глаза мой «владимир» не бросается.

Виктор Алексеевич чем-то напоминал мне Николая Гавриловича Чернышевского на поздних фотографиях – не то овалом лица, не то длинными волосами и очечками. Правда, у Чернышевского борода погуще и подлиннее.

— Итак, Иван Александрович, вы хотите сдавать экзамены экстерном?

Как я полагаю – вопрос риторический. Иначе, с чего бы меня вообще занесло в университет? Да и с батюшкой он уже списался. Но разговор с чего-то нужно начать, верно?

— Так точно, — кивнул я.

— Как вы оцениваете уровень собственной подготовки? — спросил декан.

Ответил честно:

— Оцениваю его примерно… на удовлетворительно с большим минусом.

— Как это? — удивился Легонин.

— По некоторым дисциплинам знания больше, по некоторым меньше. Историю знаю на хорошо, юриспруденцию хуже. Если взять ваш предмет, то с уровнем студента, что слушал весь курс — жалкие крохи. Но как практик, по моему мнению, заткну за пояс выпускника университета. И не потому, что я такой умный, а именно из-за собственного опыта.

— Любопытно, — хмыкнул профессор.

Положив локти на стол, сцепил пальцы обеих рук, положил на них подбородок и внимательно посмотрел на меня. Подумав немножко, спросил:

— Итак, господин следователь, каковы ваши действия, если вы прибыли на место происшествия? Рассказывайте не то, что прочитали в учебнике, а то, как это бывает на самом деле.

— Прошу прощения, господин профессор, разрешите уточнить? Я прибыл вместе с доктором или один? — деловито поинтересовался я.

— А в чем разница? — не понял профессор.

Если господин профессор Московского университета желает знать реальную картинку, так я и стану отвечать так, как оно бывает.

— А в том, что если я прибыл один — не так, чтобы в одиночку, а, допустим, с полицией, а доктор приедет позже, то я, первым делом, должен проверить — действительно ли человек мертв? Если я прибыл с доктором, то…

— Что — то…?

— Наш доктор человек очень суровый — не любит, если профаны, вроде меня, стоят над душой и пытаются давать советы. Я постараюсь не попадаться нашему доктору под горячую руку. Поэтому, пока медик занят делом, постараюсь сделать осмотр места происшествия, даже начну писать протокол. Но постараюсь не мешать доктору, потому что иначе могу сильно огрести… Вот, чуть позже, когда он завершит свое дело, тогда и меня подпустит.

— Доктор осмеливался угрожать сыну вице-губернатора? — повеселел Легонин. Поправился: — А теперь уже и сыну товарища министра?

— Этот может, — улыбнулся я. — Но я на него не сержусь. Дело свое знает великолепно, хотя и ворчит — что без меня ему было бы лучше.

— А кто же у вас такой строгий?

— Господин Федышинский, — доложил я.

— Михаил? — изумился профессор.

— Так точно — Федышинский Михаил Терентьевич, статский советник в отставке. Бывший военный медик, ныне частнопрактикующий врач, часто оказывает нам помощь. В крупных городах врачей много, а у нас их всего четверо. И нам удобнее одного Федышинского дергать, и ему прибавка к пенсии. А вы с ним знакомы?

— Не то слово! — заволновался декан. — Мы же с ним вместе учились, потом вместе факультет закончили по ускоренной программе, вместе на Крымскую войну ушли. В самом начале даже в одной операционной служили, потом только по разным раскидали. Только он так и остался армейским лекарем, а я вернулся.

— Злодей он, Михаил Терентьевич, — проворчал я. — Мог бы и похвастаться, что знаком с деканом юридического факультета. Глядишь, письмо бы рекомендательное вам дал. Правда, — сказал я, решив все-таки отдать должное нашему местному эскулапу. — Федышинский человек скромный. Я даже в мундире, при орденах, его всего один раз видел. О войне вообще разговаривать не любит, если и вспоминает что-то, только какие-нибудь байки.

— А чего войну вспоминать? — слегка скривился Легонин. — Ничего хорошего в войнах нет. Единственное, что можно сказать в ее пользу, так это то, то она двигает вперед медицину.

— Так точно, — кивнул я. Решил немножко похвастать своими знаниями, сказал: — Господин Пирогов применил гипсовые повязки при переломах, чем спас многих раненых от ампутаций, начал использовать наркоз, ввел медицинскую сортировку раненых, регламентировал их транспортировку.

— А что за достижения у Пирогова в области транспортировки раненых? — с удивление вскинул брови Легонин.

Тьфу ты, о транспортировке раненых писал Склифосовский. А Склифосовский не участвовал в Крымской войне.

— Прошу прощения, — быстренько повинился я. — Работу о транспортировке раненых написал Николай Васильевич Склифосовский. Но Николай Иванович Пирогов достиг того, что раненых, с переломами, после наложения гипса можно было перевозить.

— Отличные знания для бывшего студента-математика, — похвалил меня Легонин.

Виктор Алексеевич взял часы, лежавшие на столе, щёлкнул крышечкой, глянул на циферблат.

— Но все-таки, что что вы сможете определить прямо на месте, если вас вызвали на труп?

Вишь, не унимается господин декан. Что ж, придется мне отвечать.

— На месте можно установить время смерти. Для судебного следователя это часто бывает важным. Время позволяет очертить круг лиц, которые были рядом с жертвой. Насколько мне известно, температура тела падает примерно на один градус в час. Охлаждение трупа начинается с сердца. Потом распространяется на шею и руки. И, наконец — стопы и ноги. Заканчивается окостенение на третий-четвертый день. Установив время, установим круг подозреваемых.

— Но всегда ли можно определить время с точностью до часа?

Если бы Виктор Алексеевич смотрел сериал «След», то бы знал, что медики из будущего определяют время смерти с точностью до минуты. Но, увы, сериалы он явно не смотрит. Я их теперь тоже не смотрю, поэтому ответил так:

— Точное время смерти определить достаточно сложно, потому что на температуру тела влияют различные факторы. Скажем, внешние — температура воздуха и его влажность, одежда, которая имеется на теле. Могут влиять внутренние факторы. Если, например, покойный при своей жизни был болен, или у него была повышенная температура. Влияние окажет и масса тела. Худой человек остынет быстрее, нежели полный.

Я старался отвечать лишь на заданный вопрос, не уходя в сторону, чтобы не наловить дополнительных вопросов. Но все-таки, не удержался:

— Осмотр трупа даст нам ответы на многие вопросы. Иной раз бывает, что имя погибшего — пока не говорю, является ли он жертвой злоумышленника, или будет установлено, что это естественная смерть — уточнил я, — так вот, осмотр позволяет нам открыть личность погибшего. Мы установим его пол, возраст, даже социальное положение. По возможности — причину смерти. Но не факт, что видимая глазу причина, действительно является истинной причиной. То, что маскируется под сердечный удар может оказаться отравлением. Для более точной оценки потребуется вскрытие. Не исключено, что придется приглашать специалистов в области ядов. Скажем — хотя бы провизора или фармацевта.

Виктор Алексеевич слушал внимательно, иной раз кивал, словно соглашаясь со мной. Не будь он моим экзаменатором — приятно иметь дело. А я говорил, но все равно опасался, ожидая каверзного вопроса.

— У вас бывали случаи, когда находили только останки?

— Так точно, — кивнул я. — Как говорится — имело место обнаружение мумифицированного трупа. На обочине дороги был обнаружен труп, позже идентифицированный как тело господина Борноволкова. Нашему доктору удалось определить пол жертвы, его примерный возраст, рост, следы волосяного покрова. На руках отсутствовали пальцы, которые, как удалось определить, были отрублены злоумышленником. В результате удалось установить личность погибшего, что привело к раскрытию преступления.

— Отлично, господин Чернавский! — воскликнул Легонин. Он даже сделал вид, что собирается мне поаплодировать. — Приятно вас слушать. Я очень рад, что соискатели диплома юриста обладают такими знаниями.

— А уж я-то как рад, — хмыкнул я. Стараясь, чтобы прозвучало робко, спросил: — Можно надеяться, что я сдам судебную медицину?

— Считайте, что судебную медицину вы уже сдали, — усмехнулся Легонин. — Более того — я поставлю вам отметку отлично.

Ого! А я же наслышан о «свирепствовании» декана. Выпускники юридического факультета жаловались, что Легонин считает свой предмет едва ли не главным, хотя, спрашивается, зачем судебная медицина юристу, который не будет заниматься уголовным правом, а станет сидеть в какой-нибудь нотариальной конторе или в канцелярии министерства? Подозреваю, что мои знания профессор оценил в три балла, еще один балл накинул из-за отца, а еще один, от щедрот, добавил за знакомство с Федышинским.

— Благодарю вас, — поблагодарил я декана, хотя до сих пор не верил, что первую отметку я уже получил. Как так? Мне до сих пор не выдали никакого документа, типа «направления на экзамены», именуемого «бегунок». Коль скоро человек я не слишком доверчивый, то посчитал, что радоваться пока рано. Нет бумажки, куда должна выставляться оценка, а потом Легонин возьмет, да и передумает.

— Иван Александрович, а не желаете ли стать кандидатом Московского императорского университета? — поинтересовался Легонин.

Кандидат университета — это не кандидат наук, как в моем времени, но все равно — звание серьезное. Вроде нашего «краснодипломника». Не знаю, к чему это мне, но кто же откажется от лишней плюшки? Вон, в нашей «Памятной книжке Новгородской губернии на 1883 год» мой коллега из Кириллова прописан как «Кандидат Санкт-Петербургского императорского университета». Он уже с полгода как чин 10 класса получил, но значится по старому «званию». Точнее — по ученой степени.

— Конечно хочу. Покажите мне такого студента, который не желает стать кандидатом? — хмыкнул я. — А я, все-таки, сам был студентом, пусть и другого университета.

— Вы в каком чине? Ваш батюшка писал, но я запамятовал. Видимо, губернский секретарь, никак не меньше?

— Титулярный советник, — со скромной гордостью ответил я.

— Хм… Титулярный. — протянул Легонин, посмотрев на меня словно бы иным взглядом. — А там, из-под лацкана, у вас какой-то крестик выглядывает? Уж не Анна ли?

Странно. Чиновник чужого ведомства знает про орден, а декан юридического факультета нет. Но все может быть. Ученые — они вообще странные люди. Это я по своей кафедре знаю. Живут они в своем мире, а все остальное для них вроде и не существует. Я сам не такой. Не смогу отрешиться от земного мира, от низменных материй, чтобы заниматься лишь чем-то своим, что мне нравится.

Слегка удивившись, я отогнул лацкан пиджака, продемонстрировав свой крестик.

— Владимир.

Наличие ордена святого Владимира не объяснить наличием влиятельного отца — ни вице-губернатора, ни товарища министра. Да хоть бы и целого министра. Но сейчас я услышу, что для меня и Анны-то много, а тут — целый Владимир. А откуда это он? Что я такого совершил?

Но нет, господин Легонин нелепые вопросы задавать не стал.

— По правде-то говоря, я считал, что степень кандидата позволит вам стать коллежским секретарем… Но, если вы уже титулярный советник, да еще и кавалер в таком юном возрасте, тогда не знаю, чем вас заинтересовать.

Господин декан, мсье ординарный профессор, мистер доктор и прочее. Не стану говорить вслух, что вы меня уже так заинтересовали, что … В общем, не знаю, что и сказать, слов нет. Очень шибко! Нюшка бы уже умерла от любопытства, а вот я, такой молодец, не умер. Но уже близок.

— Виктор Алексеевич, не нужно меня чем-то заинтересовывать. Скажу вам больше — ежели во время сдачи экзаменов профессора проявят ко мне снисхождение, так я согласен на самый простой диплом действительного студента. Выпускник Московского университета — уже счастье.

Легонин улыбнулся и сказал:

— Специально заваливать вас никто не станет. Судя по тому, как вы отвечали мне на вопросы по курсу судебной медицины — экзамены вы сдадите. Да, хотел сказать, что дипломы действительных студентов у нас выдаются последний год. Со следующего, 1885-го станем выдавать диплом 2-й степени. Кстати, по новому университетскому Уставу степень кандидатов тоже отменяют. Но вы еще можете получить. На вашей визитной карточке название кандидат будет выглядеть очень достойно.

— Виктор Алексеевич (хотел сказать — ну, не тяните резину!) вы главное скажите, что нужно сделать? Если что — я готов.

— А если я вам предложу сделать нечто незаконное? — прищурился Легонин. — Вы можете отказаться, это вас ни к чему не обязывает. Скажу больше — свой диплом действительного студента вы получите. Испытание вам, разумеется, придется выдержать, но оно будет чисто формальным.

— Незаконное? — протянул я. — Сразу скажу — на убийство ради диплома я не пойду. На грабеж — тоже. — Подумав, добавил: — Пожалуй, что и на кражу не пойду. Уж слишком несоразмерно будет деяние и награда. Тем более, что из следователей очень плохие преступники. Расследовать преступления мы умеем, а вот совершать — нет.

Чуть было не привел пример про Шерлока Холмса и доктора Ватсона — как они ходили воровать письма у мерзавца-шантажиста Чарльза Огастеса Милвертона, оставив на месте преступления множество улик. И мой любимец Эркюль Пуаро, особенно в исполнении Дэвида Суше, получившего за роль сыщика рыцарское звание, засыпался, когда пытался совершить кражу. Каждому свое. Они убегают, мы догоняем. Наоборот получается плохо.

Может, мошенничество? Вексель там подписать или поучаствовать в какой-то афере? Вряд ли. Случайным людям такое не предлагают. Нет, ни за что не поверю, что Легонин предложит мне криминал.

Вообще — что-то незаконное — это ужасно и отвратительно. Но если такое если декан юридического факультета предлагает совершить нечто незаконное судебному следователю по особо важным делам — ужасно вдвойне. А ведь у него, у следователя, батюшка не кто-то иной, как товарищ министра МВД. Стало быть — тройной ужас.

Да мне даже думать о чем-то таком нельзя. Но диплом кандидата получить хочется. А еще — жуть, как любопытно.

— Виктор Алексеевич, что нужно сделать? Я готов.