Господин следователь. Книга пятая

Пролог

Правильно говорят — Cherchez la femme! Начнешь вспоминать свои уголовные дела, окажется, что так или иначе, но всюду замешана женщина. Кузнец сломал шею приказчику из-за супруги, Дунилин зарезал своего отца, потому что некогда его мать «сходила налево», а за убийством чиновника Борноволкова и прочих бедолаг, как я уверен (но суд этого доказать не смог) стояла Анна Тихоновна. Вот, в деле об убийстве в деревне Борок не было женщины, но это как посмотреть. Лошадь, которую пытался украсть конокрад, была женского пола. А два последних раскрытых преступления – смерть Предводителя дворянства и гибель старого раскольника, так это вообще дело рук женщин.

Но в моей практике ни разу не было, чтобы убили женщину. Похоже, сегодня будет первый случай.

— Иван Александрович, но почему? Вам по чину прислуга полагается. Да и куда вы один-то поедете?

Нюшка теперь почти постоянно ночует в моем доме. Не на печи, на складной кровати, оставшейся от квартирантов Натальи. Я прихожу поздно, она меня ждет, кормит, занимаемся литературным трудом, куда потом девчонке на ночь глядя бегать?

Ехать еще не скоро, но кухарка уже начала проситься, чтобы взял ее с собой.

Так и хотелось ответить Нюшке — по кочану, или что-нибудь такое, типа — потому, что нищий потонул, а живого вытащили. Но бесполезно. С этой мартышкой нужно не только держать нос востро, но и объяснять все с чувством, с толком и с расстановкой. Если ей что-то втемяшилось в голову, она своего добьется. Но логические возражения Нюшка понимает. Как объяснить девчонке, что не могу взять ее с собой ни в Петербург, куда я приеду, ни в Москву, где собираюсь сдавать экзамены? На кой-она мне? Как мне с девчонкой ехать? Зачем мне прислуга? Типа — понты наше все? Гордость дворянская не позволяет? Так переживет моя гордость. Чемодан да саквояж как-нибудь донесу. А на вокзале носильщики есть. Нет, одному как-то проще. И добираться легче, и вообще. Поедем вместе, так придется голову ломать — что с девчонкой делать? А что родители скажут, если сыночек привезет с собой юную кухарку? Опять-таки, о ней заботится нужно.

Сам виноват — распустил прислугу. Мне бы гаркнуть — сиди на месте, дура, а не то рассчитаю. Пойдешь в свою деревню Борок козу пасти. Так не скажу.

Демонстрируя Аньке свое величайшее терпение, сказал:

— Аня, потому нельзя, что молодому человеку, вроде меня, не полагается с горничной ездить.

— Да-да, я помню. Молодому дворянину полагается камергер.

— Чучело плюшевое, ты когда запомнишь? Камергер — придворный чин. Камердинер — это слуга.

— Да помню я, помню, — нахмурилась Нюшка. — Просто слова похожие, перепутала.

Вспомнилось что-то такое далекое и советское. «А что такое «камергер»? — Спросил постарше пионер». Кто-то из классиков[1].

— Слова похожие, — согласился я. — И даже от одного корня происходят. Камер, комната по-немецки. Камердинер — комнатный слуга, а камергер — комнатный господин. Если ты камергера обзовешь камердинером, он очень обидится.

— Да все уже я поняла, — с нетерпением, свойственным подросткам, сказала Нюшка. — Только, какая разница, кто станет ваши комнаты убирать да за одеждой следить — парень или девка? Вон, я же у вас в доме не только стряпаю, но и полы мою, и штаны ваши глажу. Никто же не говорит, что неприлично?

— Одно дело здесь, в Череповце, совсем другое в больших городах. Что мне маменька с папенькой скажут?

— А что они скажут? — пожала плечами Нюшка. — Им же главное, чтобы сын в чистоте был, не завшивел, и пузо сытое. А кто его кормит да обихаживает, какая разница? Уж всяко меня за любовницу вашу не примут.

Нет, я ее все-таки убью и закопаю где-нибудь потихоньку. Или лучше утопить?

— Анна, у нас поблизости прорубь есть?

— Прорубь? А зачем вам прорубь? Ежели белье полоскать, так вы все белье прачке отдали. А я предлагала вам на нее деньги не тратить!

— Нет, не для белья. Для тебя.

— Для меня? Вы топить что ли меня собрались? — догадалась Анька. Смышленый ребенок, ничего не скажешь.

— Ага.

— Не, сейчас не надо топить. Холодно. Станете топить — руки заморозите. А я верещать начну и кусаться. Кому охота в ледяной воде тонуть? Лета дождитесь, тогда и топите.

Вот и поговори с ней. Раздражение ушло, стало смешно.

— А летом ты верещать не станешь? В теплой тонуть можно?

— А к лету вы передумаете.

— Чучело ты...

— Иван Александрович, я же вам правильное решение предлагаю. Пока камердинера у вас нет, берите меня.

— А я, между прочем, просил мне кого-нибудь подыскать, — укоризненно посмотрел я на девчонку. Авось устыдится, да и отстанет.

— Так где нынче хорошего слугу отыскать? — всплеснула руками Нюшка. — Не так-то и быстро. Вам же або, какой не подойдет, верно? — Встав прямо, словно сурикат, сложила лапки и принялась загибать пальчики: — Он же и грамотный должен быть, и честный, и работящий. Еще хорошо бы, чтобы непьющий, но где таких взять? Значит, нужен такой, что пьет в меру, да хозяйское добро не пропьет. Умный бы тоже неплохо, но для камергера … камердинера, то есть, много ума не надо. А еще — не старше двадцати лет, и красивый.

— Почему не старше двадцати лет? — удивился я. — А красота зачем, если ума нет?

— Как двадцать один год стукнет — на службу могут забрать, — пояснила кухарка. — А чтобы красивый…

Девчонка замялась, слегка прищурив нахальные глазки. Кажется, понял. Чтобы и красивый, да не слишком умный… Ну, козлушка.

— Нюшка, мы про слугу говорили, а не про жениха для тебя. Подрастешь, станешь о парнях думать.

— А че бы про жениха не подумать? Ежели я у вас надолго останусь, так мужа надо ровню искать. Чтобы вместе с мужем у вас служить. И когда мне его искать? Когда старухой стану, лет двадцати?

Бух…

Промазал.

А Нюшка, подняв с пола бумажный шарик, что я запустил в маленькую чертовку, принялась разбирать и разглаживать листы, укоризненно выговаривая:

— Вы, Иван Александрович, бумагу берегите — она денежки стоит. Вон у вас сколько черновиков лежит — ими кидайтесь.

Надо было пресс-папье бросить или чернильницу. Они потяжелее, попал бы. Но если бы попал, да ушиб девчонку, сам бы потом переживал.

— А как дом без тебя? А Петька с батькой?

— А что батька? У батьки теперь жена есть, законная. Тетя Галя баба хорошая, дом в чистоте содержит — я проверяю. А Петька пока все равно дурака валяет, не хочет учиться идти. Да и куда идти-то, в марте никто не возьмет. Вот, по осени он и пойдет. И к батьке на склад завтра забегу. Костыли для железной дороги должны привезти, надо проверить, чтобы из болотной руды не попались. А заказ большой, дорогущий.

— Ань…

— Так скучно мне будет без вас, как вы не понимаете? Я только с вами и поговорить-то могу, чтобы мне интересно было. Где я в Череповце умного человека найду? А тут еще Питер, а потом и Москва. Это же здорово все своими глазами посмотреть. Да и вы без меня пропадете. Кто вас в столицах этих кормить-то станет? В трактирах да ресторациях есть станете? Так там все дорого. Разок-другой, если кормят вкусным — вроде супчика с потрошками, сходить можно, но все-то время…?

— Ань, я же говорил, что в Питере у родителей остановлюсь, а в Москве у родственников матушки. Уж, наверное, не отравят. И денег за прокорм не возьмут.

— Ну и что? Откуда я знаю, чем они вас кормить станут? А вы мне живым и здоровым нужны. И Елена Георгиевна переживать станет. Невеста ваша барышня очень хорошая, она мне нравится. Вернетесь с больным брюхом да с поносом, так мне вас лечить придется, да и перед Еленой Георгиевной стыдно будет.

Можно я схожу куда-нибудь в чулан и поплачу? Нет, титулярному советнику реветь нельзя. Просто постучусь башкой об стенку. Или выйду во двор, на луну повою?

— А еще я ваш литературный секретарь и литературный агент. И соавтор. Вы сами меня так назвали. И нам, между прочем, книгу дописывать нужно. Я посчитала — на два месяца газете должно хватить, а вы на четыре собираетесь уезжать. Мы бы пока туда-сюда ехали, все бы и сделали, да еще бы запас остался. И сегодня надо бы про кота с лисой главу дописать. Мы ее вчера еще должны были закончить, а вы к невесте на весь вечер уперлись. Еще вы песенку пели, мы ее вставлять станем? Ну, эту, в которой небо голубое… Если вставить, так строчек побольше выйдет. Вы сейчас быстренько ее запишите, я потом перепишу набело. Я вам уже и кофе свеженький заварила, чтобы вы не заснули раньше времени. Пару часиков поработаем, а потом спать пойдем. Не бойтесь, я завтра вас разбужу, если проспите.

Определенно, про дурака, на которого не нужен нож, это про меня. И как меня угораздило эту эксплуататоршу трудового чиновничества в кухарки взять?

[1] Самуил Маршак

Глава первая. Женитьба Дон Жуана

С утра занимался писаниной — сочинял пространную докладную записку, в которой едва ли не пошагово-поминутно повествовал о стычке с господином Сомовым и его свитой, а также о том, как мы с господином исправником прибыли в дом бывшего предводителя дворянства, побеседовали с господами офицерами о том, что они себя вели очень некрасиво.

Это была уже моя четвертая докладная, потому что не так и часто стреляются сразу три офицера! Поэтому, подробности желало знать и Министерство юстиции, и МВД, а еще военное ведомство и, почему-то, канцелярия Его Императорского Величества. В принципе, МВД и военное министерство мне не начальники, но Лентовский, на чье имя поступали телеграммы, приказал — пиши!

Все, что я написал, было правдой, а то, что в докладной указана не вся правда, это неважно. Какая разница, что револьвер оставили молодым поручикам мы с Абрютиным? Если бы заинтересованные лица желали бы знать всю правду, прислали бы специального человека, тот бы полистал уголовное дело, побеседовал бы с непосредственными участниками. Еще бы сходил навестить свежую могилку Сомова-младшего. Как бы то ни было, но поручика похоронили на кладбище, недалеко от отца, хотя наши батюшки и возражали. А вот заупокойную службу по самоубийце служить отказались, как ни настаивали родственники покойного.

Оба приезжих поручика покамест лежат в городской покойницкой, в ожидании родственников, должных приехать и забрать тела. Военное ведомство, в лице уездного воинского начальника подполковника Ильина заявило, что на самоубийц у него денег нет, пусть город хоронит. Надеюсь, члены Дворянского собрания отыщут деньги для погребения, а иначе, быть молодым офицерам похороненными в общей могиле.

Но, как бы то ни было, оба мертвеца лежат, что дает лишний повод господину Федышинскому ворчать на вашего покорного слугу — мол, из-за вас, милейший, работать негде!

Все написал, отдал Председателю суда, а сам наглейшим образом ушел со службы. И причина самая уважительная — надо присутствовать в Благовещенской церкви на венчании.

С завершением Великого Поста все словно ошалели — свадьбы играли. В селе Нелазское, в старинном деревянном храме, моя квартирная хозяйка Наталья Никифоровна Подшивалова, по первому мужу Селиванова, стала госпожой Литтенбрант. Эх, грехи наши тяжкие! Ведь знал же с самого начала, что ничего у нас с Натальей не получится, да и вообще, я Леночку люблю, а все равно, начинал думать… Вот, венчание, свадьба, потом молодые уходят к себе. Тьфу ты, отчего же в башку лезут всякие мерзости? Ревную, что ли? Так глупо. В общем, лучше гнать из головы дурацкие мысли.

А в нашем Благовещенской соборе венчается фельдфебель Фрол Егорушкин — ветеран русско-турецкой войны, хороший полицейский, отличный парень и … головная боль господина исправника.

Мы с Абрютиным решили, что на венчание мы обязательно придем. Постоим, послушаем, что венчается раб божий Фрол и раба божия … как там невесту-то звать? Кажется, Анфея. Что за имя-то такое? Даже и не слышал ни разу.

С одной стороны — окажем честь своим присутствием младшему товарищу и сослуживцу, с другой — лично убедимся, что Дон Жуан череповецкого разлива на самом деле женится. Если попытается сбежать из-под венца, поймаем и подержим. Шучу, разумеется.

Народа в церкви было предостаточно. Тут родственники и земляки юной жены, родственники самого Фрола — вон, хозяин ресторана со мной раскланялся, и те из сослуживцев Егорушкина, которые сумели выкроить время от службы.

И мы с Василием Яковлевичем стояли, умилялись. Фрол — настоящий красавец! Косая сажень в плечах, русоволосый. Невесты, правда, жених будет постарше, лет так … на пятнадцать, но это не беда. Не на двадцать же и не на сорок? Зато он в новеньком мундире, с медалью. Орел!

Невеста, на фоне нашего красавца проигрывала. Ну да, молоденькая — лет семнадцать-восемнадцать, не дурнушка, но далеко не красавица. Маленькая, черноволосая, с остреньким носом. А еще я уловил ее взгляд. Вроде бы, этакий… бархатный, но прищур хищный. И уже чувствовалось, кто станет хозяином в доме. Пожалуй, с такой женой, Егорушкин позабудет, каково оно, бегать по бабам. Эх, бабы-то опечалятся, зато мужья вздохнут с облегчением. А еще господин исправник.

Будет теперь наш Фрол ходить по одной половице, заглядывать в глаза любимой супруге и больше всего бояться — как бы не огорчить любимую! Мы, разумеется, из мужской солидарности его пожалеем, но сами тихонечко похихикаем в кулачок. Но надо сказать — с какой любовью поглядывает Фрол на свою суженую! Так что, если человек любит свою жену, ему глубоко плевать, что станут говорить за спиной.

Мы с исправником, как два свадебных генерала, стояли рядом с родней жениха и невесты, в первых рядах. Неподалеку был еще один начальник — пристав Ухтомский, да еще и при полном параде и без шинели. Впервые видел Антона Евлампиевича при всех его регалиях.

Я не ошибся, солдатский Георгиевский крест — знак отличия Военного ордена у пристава имелся, да не один, а два!

Стараясь делать вид, что целиком поглощен службой, украдкой косился на грудь Ухтомского, пытаясь идентифицировать медали. «Анненскую» опознал сразу по красному крестику и красной ленте. Еще две награды, висевшие рядышком — обе из серебра, на георгиевской ленте, изображавшие соединенные вензеля императора Николая I и императора Александра II, тоже определил — первая «За защиту Севастополя 1853-1855», вторая «В память Крымской войны 1853— 1856». Серебряными медалями на георгиевской ленте награждали только непосредственных участников войны. А что за медаль из светлой бронзы с вензелем покойного императора? Она на георгиевско-александровской ленте. И еще одна — эта вообще с двуглавым орлом и на ленте, со странными цветами — белым, оранжевым и черным?[1].

Последнюю в ряду я вообще не опознал. Чей-то портрет. Ну, если портрет, так кого-то из императоров[2].

Понятно, отчего скромняга Ухтомский редко надевает боевые награды — с таким «иконостасом» мундир неудобно носить, да и звенеть медали станут при малейшем шевелении.

Тихонько, чтобы никто не слышал, шепнул Абрютину на ухо:

— Чувствую, барышня крепенько за Егорушкина возьмется. Можно теперь Фрола приставом ставить,.

— Ага, — так же шепотом отозвался исправник. Покосившись на Ухтомского, сказал: — Но не раньше, чем мой пристав в отставку выйдет.

Вот тут я согласен целиком и полностью. Фрол, при всей моей любви и уважении к парню, пристава пока не заменит. Нехай опыта набирается, пока старшие товарищи служат.

Служба закончилась, все потянулись к выходу.

Мы с Абрютиным остановились на паперти, поджидая молодых. А те, как только вышли из святых врат, тотчас же повернулись к нам.

— Ваше высокоблагородие… ваше благородие, спасибо за честь, — пробормотал Егорушкин.

Понятное дело, что нечасто исправники, вместе с сынками товарищей министров являются поприсутствовать на венчании фельдфебеля. Не знаю, как это сопоставить с армейскими мерками. Ну, наверное, если бы командир дивизии явился поздравить ротного старшину. Теоретически возможно, а практически маловероятно.

— На свадьбу к нам, милости просим, — заулыбалась невеста.

Бойкая, однако, девушка! Фрол с неким удивлением посмотрел на новобрачную. Про венчание он говорил и мне, и Абрютину, но парню и в голову бы не пришло приглашать начальство на свадьбу. Да и мы с исправником на свадьбу фельдфебеля бы не пришли.

— Мы бы с удовольствием, но служба, — сообщил я.

Не станешь ведь говорить, что не по чину нам с надворным советником приходить на их свадьбу? И нам это не нужно, да и мы на свадьбе нафиг никому не нужны. Гости будут сидеть пришибленные, да и мы станем чувствовать себя не в своей тарелке. Но некие приличия нужно соблюсти. И авторитет мужа перед женой поддержать.

Василий Яковлевич, крепко пожал руку своему подчиненному.

— Фрол, — проникновенно сказал исправник, впервые назвав фельдфебеля по имени. Посмотрев на невесту, склонил голову: — И ты, Анфея…

Тут Абрютин замялся и посмотрел на меня. Пришлось выручать.

— Дорогие наши Фрол и Анфея, — начал я речь, прижав руку к сердцу. — Мы сердечно поздравляем вас с этим важным событием в вашей жизни, желаем жить долго и счастливо. Как говорят — совет вам да любовь.

Чуть было не сказал «Горько», но это станут говорить гости после первой рюмки. А я сейчас скажу другое, более важное для молодых. Или, по крайней мере, существенное.

— Мы, с господином исправником решили сделать вам подарок, — сказал я, кивая Абрютину, а тот полез в карман и вытащил серебряные часы на цепочке.

Егорушкин, как я слышал, давно «облизывался» на часы — и вещь, крайне нужная для службы, да и на мундире смотрятся солидно, но самые дешевые часы стоят семь рублей, а дешевые лучше не покупать. Тратить десятку не по жалованью фельдфебеля. Поэтому, мы с Абрютиным скинулись.

Исправник вручил обомлевшему от радости жениху часы, а я, тем временем, вытащил подарок невесте — красивую коробочку.

— Анфея, а это тебе, — церемонно сообщил я.

Зардевшаяся невеста, открыв коробку ахнула, узрев золотые сережки с камушками. Конечно, они поплоше и подешевле тех, что я дарил невесте, но все равно, для крестьянской девки, коей до замужества была Анфея — огромное богатство.

— Ой, барин…— начала Анфея, но молодой супруг ее перебил:

— Не барин это, а сам господин судебный следователь Иван Александрович Чернавский!

— Ой, господин судебный следователь Иван Александрович Чернавский, не знаю, как вас и благодарить! Красота-то какая!

Невеста, похоже, решила немедленно поменять свои простенькие серебряные сережки на золотые, но Фрол ее остановил:

— Анфеюшка, давай до дома потерпим? Начнешь менять, ушко поцарапаешь. Там у меня зеркало есть.

Ишь ты, как он ее называет! А мог бы вообще феей звать.

Нет, не остановил Фрол свою Анфеюшку. Прежние сережки были немедленно вытащены и отданы мужу на сохранение, а в ушах у невесты (или уже жены?), заиграли камушки.

Народ заахал, кто-то завистливо, а кто-то и радостно, а Абрютин посмотрел на меня с кислым видом. Ну да, на покупку сережек мы с ним не договаривались, а наш исправник живет на жалованье.

Что вообще положено дарить молодым на свадьбу? Я бы попросту дал деньгами, но выяснил, что здесь так не принято.

И что подарить-то? Комплект белья? Так невеста со своим приданым должна быть. Слышал, родственники Анфею простили, уже привезли пару сундуков. Простынь и наволочек надолго должно хватить. Говорят, иной раз невестиного приданного до смерти хватает. Какой-нибудь чугунный утюг? В хозяйстве штука необходимая, но тащить полпуда? Горшки с кастрюлями? Ушат с коромыслом? Хрен его знает, что дарить, но тягать крупногабаритные подарки не стану. Нет уж, надо что-то попроще. А что можно подарить женщине, чтобы попало в цель? Только украшения. Дари что-то — не ошибешься. Но колечки можно дарить лишь женам и невестам, еще любовницам. А чужой жене кольца дарить нельзя. А вот сережки можно.

— Да, Фрол, чуть не забыл, — сказал Абрютин и снова полез в карман. — Ты как-то медаль свою обронил посмотри, не твоя ли? Но коли и не твоя, так похожа.

Не дожидаясь, пока Егорушкин примется разглядывать медаль, исправник прикрепил ее к груди Фрола.

Фрол и до этого был на седьмом небе от счастья, а теперь, похоже, подскочил до одиннадцатого.

Эту медаль Абрютин сам заказал, но не поскупился, сделали из серебра и с позолотой.

Кивнув молодоженам (кланяться-то тоже не полагается), мы пошли из храма. Абрютин собирался в управление, а я домой, на обед.

— Сколько я должен? — поинтересовался Василий Яковлевич.

— Нисколько, — покачал я головой. — Я эти сережки для Леночки покупал, ладно, что не подарил. Пришел — а у нее в ушах точно такие же.

— Так все равно — потратился, — хмыкнул Абрютин.

— Ты тоже потратился, — ответил я. — Медаль заказал, с меня ни копейки не взял. А сережки дешевые.

Соврал я Василю Яковлевичу. Сережки, хотя и сравнительно недорогие, но обошлись они мне в двадцать рублей. Плюс еще тридцать.

Все дело в том, что эти сережки мы выбирали вместе с Леной, моей невестой. Матушка и тетушка нас вчера выпустили погулять вдвоем, а я и посетовал — дескать, собираюсь на свадьбу фельдфебеля, а что подарить его невесте — ума не приложу. Насчет подарка для жениха решили, но будет несправедливо, если невесту обделить. Тут Леночка и изрекла — мол, покупай что-то золотое и блестящее, не ошибешься. Понравятся серьги — станет носить. Не понравятся — может их подарить или продать. Для женщины — пусть она дворянка или крестьянка, важно иметь какие-то ценности, пусть и небольшие.

Так что, пошли мы с невестой в ювелирную лавку. А там… Пятьдесят рублей из моего бумажника — фырк, и вылетело. Коль скоро купил сережки для чужой невесты, так надо что-то и для своей подобрать, верно? Тем более, если она рядом стоит. Выбирай, любимая!

Лена, разумеется, возражала, но я ей твердо сказал — мол, когда поженимся, тогда и станешь спорить, отказываться от украшений, беречь семейный бюджет, а пока — выбирай. Собирай, потихонечку, свои украшения. Вот, как наша дочка замуж соберется выходить, тогда ей и подаришь…

Подействовало. Леночка похмыкала и выбрала себе сережки. Это уже у нее которые? У нее у самой что-то было, я уже две пары дарил. Куда ей столько?

Нюшка, приняв у меня шинель, каким-то странным — хриплым голоском сказала:

— Обед сей момент подам.

Та-ак! Что это у нас стряслось?

— Ну-ка, покажи личико, — сказал я, взяв девчонку за плечи и поворачивая к себе. Глазенки распухшие, зареванные. — Аня, кто обидел?

— Никто, — замотала девчонка головой.

— Ань, говори. Я же все равно узнаю. Мальчишки какие-то или соседи?

Кто обидел? Да я с этого козла за свою Нюшку семь шкур спущу и ламбаду в сугробе плясать заставлю.

— Иван Александрович, никто не обидел, правду говорю. Мальчишек я и сама обижу, ежели что… Вы лучше к столу садитесь. И руки не забудьте помыть. А не то на меня все время ворчите, а сами грязными руками есть собираетесь.

Вот ведь, мартышка, ревет, а шпильку вставляет.

Пройдя вместе с кухаркой на кухню, вымыл руки, вытер их полотенцем, а потом уселся на табурет — длинный, как маленькая скамейка. Ухватив Нюшку, посадил ее рядом. Обняв за плечи, строго сказал:

— Садись, и рассказывай, что стряслось.

Неожиданно, Анька уткнулась мне в плечо и заревела навзрыд.

Я даже и растерялся. Утешать женщин приходилось, но как успокоить плачущую девчонку?

— Анечка, ты мне толком скажи — что стряслось? Обидел кто или дома неладно?

— У батьки деньги пропали! — рыдала Нюшка.

Батька у кухарки, насколько я помню, был управляющим склада купца Высотского, принимал у мужиков всякую железную хрень, вроде гвоздей, скоб и прочего, что изготавливали деревенские кузнецы на своих кузницах.

— Батька деньги потерял или их у него украли? — поинтересовался я. Потерял — это одно, а коли украли, совсем другое. — Если украли, надобно жалобу писать. Да и без жалобы, я сейчас к исправнику схожу, городовых возьму и всех, кто на складе, на уши поставлю.

Елки-палки, а где я сейчас городовых возьму? Абрютин же говорил, что остался только он сам с помощником, да пара дежурных. Все остальные на свадьбу к Фролу умотали.

— А кого на уши-то ставить? — всхлипнула Нюшка. — У батьки утром на складе народа много было, на кого думать? Господин Высотский батьке вчера деньги дал, чтобы с мужиками за железо рассчитался. Они нынче вечером за расчетом придут, а денег-то и нет.

— Но ведь кто-то к нему на склад заходил, значит, он и будет подозреваемым, — твердо сказал я.

Но твердость-то эта чисто для Нюшки. Если на самом деле через склад прошло много людей, хрен ты кого отыщешь. Видеокамеры бы поставили, что ли… М-да. Видеокамеры.

А если Игнат напишет жалобу, то что толку? Да и жалобу должен не он писать, а купец второй гильдии Высотский. Деньги-то его. Напишет купец жалобу, то кто станет первым подозреваемым? Правильно, управляющий складом.

— Отец купцу о пропаже сказал? — поинтересовался я.

— Как не сказал? Сразу же и сказал. А господин Высотский ему ответил — дескать, где хочешь, там и ищи. С мужиками он, так и быть, рассчитается, чтобы не позориться, а вот дальше Игнат сам думай. Срок тебе все про все неделя. Не вернешь деньги — уволю.

— Сколько надо?

— Двести рублей.

Двести рублей — деньги немалые. Это три моих месячных зарплаты, если не включать в них разъездные с квартирными. А кто-то на такие деньги год живет, да еще и доволен. Но что поделать, придется выручать. Деньги-то у меня есть.

— Дам я тебе деньги, отдашь отцу, — сказал я. Подумав, добавил: — Батька твой станет их возвращать по мере возможности. Расписку я брать с него не стану, сроков устанавливать не буду. Вернет через год - ладно. Через десять -тоже ничего. А не сумеет вернуть, так и хрен с ними, с деньгами.

— Не станет батька ваши деньги брать, — вздохнула Нюшка. — Я ему уже свои предлагала, отказался. Мол, сам виноват, сам отвечать стану. Гордый он очень. Уволит господин Высотский — так тому и быть. Мол, пойду на лесосплав работать, давно туда зовут, десятником взять готовы, а там и мастером, и платят по тридцать рублей в месяц, стану потихоньку деньги купцу возвращать. А куда батьке на лесосплав на старости лет? Пусть он сам-то не будет бревна таскать, но все равно, сыро и холодно на реке.

Ишь ты, на старости лет! Сколько Нюшкиному отцу — тридцать три или тридцать четыре? Так он чуть постарше меня из того времени. Да, а откуда у девчонки-то двести рублей? Ну, не мое дело.

— Ну, смотрите сами, — не стал я спорить. — Ежели что — придумаем, куда твоего отца пристроить.

[1] Вероятно, медали «За покорение Чечни и Дагестана в 1857,1858 и 1859», «За покорение Западного Кавказа 1859—1864» и «За усмирение Польского мятежа 1863—1864». Цвет ленты не странный, как посчитал ГГ, это цвет старого российского флага.

[2] Надо полагать, что пристав Ухтомский либо присутствовал на коронации императора Александра III, либо был отправлен охранять поезд императора.

Глава вторая. Не в деньгах счастье

Дом купца второй гильдии Высотского отличался от прочих тем, что был полностью сложен из камня. Все купцы и торгующие мещане строили первый этаж из камня, а второй из дерева, а этот, вишь, размахнулся. Правда, не сам, а его бабка, оставшаяся вдовой в двадцать пять лет, замуж потом не вышедшая, зато державшая в крепких руках куплю-продажу железоскобяных изделий по Шексне и даже Волге.

Внук, пусть и не сумел достичь тех высот, на которых властвовала его бабуля, тем не менее был не из последних купцов города и уезда. Как я знал — собирался перейти из второй гильдии в первую, но мешали какие-то формальности.

Появления в доме судебного следователя вызвало тихую панику. Нет-нет, я свою должность не называл, упомянул только фамилию и имя с отчеством. Ишь, а здесь ее знают. Приятно быть знаменитым!

Ко мне метнулся вначале один слуга, потом второй, а потом выскочила и супруга купца — женщина лет сорока, одетая по-простонародному — в сарафан, белую кофту и валенки. Впрочем, по дому ходят и в валенках, так теплее.

— Батюшка, а что он такого сделал-то? Что натворил-то? — запричитала женщина, словно бабушка, к которой пришла сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних из-за непутевого внука.

— Да ничего он не натворил, — улыбнулся я. — Мне просто нужно поговорить с господином Высотским. Он дома?

— Дома он, дома, — часто-часто закивала хозяйка. —Только спит он. Иван Ильич завсегда после обеда спит.

— Спит? — удивился я.

— Так встает-то Иван Ильич рано, еще петухи не поют, поэтому, после обеда он всегда спать ложиться, — пояснила супруга. — А как поспит, перекусит, так до полуночи трудится.

Ох ты, а я и забыл, что у некоторых купцов бывает «тихий час». А мог бы и предвидеть, что старый русский обычай себя не изжил. Просто с этим пока не сталкивался. У нашего брата послеобеденный сон не в обычае, а с остальными я не общаюсь. А коли общаюсь, то в другой обстановке, где «тихий час» не предусмотрен тюремными правилами.

— Что ж, тогда не стану его беспокоить, — вздохнул я. — Передайте хозяину, что к нему Чернавский заходил. Где его вечером можно застать?

— Нет-нет батюшка, — замотала головой хозяйка. — Иван Ильич уже разбудился, сейчас выйдет. А вы, батюшка, шинелку-то скиньте, да в залу проходите.

Зала, то есть, гостиная, была простой. Изразцовая печь, длинный стол, стулья. И, разумеется, в углу образа. Никаких вам аляповатых картин или старых литографий, оставшихся от дедов-прадедов. А, нет, что там такое есть на стене, в рамочке.

Перекрестившись на образа, прошел к стене прочитать, что там такое? А в рамке была заключена грамота за подписью самого императора Александра I, в которой государь благодарил купеческую вдову Марью Иванову Высотскую за прием, оказанный ею во время пребывания Его Величества в Череповце.

А, точно. Слышал я череповецкую легенду о том, что государь-император, направляясь в Таганрог, заезжал в город Череповец, ночевал у купца Красильникова, а потом подарил супруге кольцо с бриллиантом[1]. Даже стишок сложили:

В нашем городе уездном,

Император был проездом.

А за что купеческую вдову благодарят? Интересно, сам император расписывался или использовали факсимиле? Александр Павлович часто катался по стране, останавливался в разных домах. Это сколько же грамот нужно было понаписать? Но зато потомкам есть чем похвастать.

Во мне проснулся студент-историк, побывавший на музейно-архивной практике и прослушавший курс музееведения. Разве можно выставлять такие ценности в подлиннике? Известно, что старинные документы и фотографии следует экспонировать только в копиях, а настоящие документы хранить так, чтобы на них не попадало ни солнце, ни излишняя влага. Подсказать, что ли, хозяевам? Посоветовать, чтобы сделали копию? Но это вряд ли. И дубликат в условиях Череповца изладить проблематично, да и подпись императора копировать сочтут святотатством. Но коли грамота уцелеет в перипетиях двадцатого века, ее отреставрируют и поместят на хранение.

В гостиную с шумом и треском ввалился сам хозяин — господин Высотский. Крупный дядька, в нательном белье, на которое наброшен халат, со всколоченной шевелюрой и вытаращенными глазами. Да еще и босой выскочил. Чего это он? Не пожар, чай. За его спиной столпились перепуганные чада и домочадцы.

— Добрый день, господин Высотский, — улыбнулся я во все свои сорок восемь зубов, не считая «заговоренного» бабкой. — Мы же с вами незнакомы? Позвольте представиться — титулярный советник Чернавский. Мы с вами тезки, а тезки, как говорят, всегда найдут общий язык.

— Здравствуйте, ваше благородие, — выдохнул хозяин, делая неопределенный жест рукой — не то попытался откреститься от меня, словно от нечистой силы, не то приглашал сесть.

— Иван Ильич, так зачем же — ваше благородие? — слегка обиделся я. — Какое я вам благородие? Зовите попросту, по имени-отчеству. Иван Александрович я.

— Так точно, Иван Александрович, — покорно согласился купец.

— Я, Иван Ильич, к вам по сугубо личной причине, — проникновенно сообщил я. Покосившись на дверь, где сгрудилась толпа родственников и слуг, попросил: — Нельзя ли нам наедине переговорить? Если захотите — сами потом расскажете своим близким. Я, вообще-то, пришел попросить вас об одном одолжении.

Купец пару секунд «переваривал» мои слова, потом, обернувшись к зевакам, рявкнул:

— Все вон! — А потом, уже в спину удиравшим домочадцам, рыкнул: — И водки нам тащите!

И только потом купец спохватился:

— Господин Чернавский, вы водки выпьете? Или чего другое предпочитаете? Прикажу — коньячок принесут или бутылочку шампанского откроют.

Дождавшись, пока мое ухо, слегка оглохшее от купеческого рева, войдет в норму, сказал:

— Я бы с удовольствием с вами выпил, но как-нибудь потом. Мне еще на службу идти. Это вы сам себе хозяин, никто вас нюхать не станет, а я человек служивый. А Его Превосходительство господин Лентовский у нас строгий. Если не затруднит, то кофе бы попил, или чай.

— Какое там затруднит, — усмехнулся купец и снова рявкнул. — Лизка, чаю для гостя спроворь!

— Голосок у вас Иван Ильич, — покачал я головой. — Этак, на медведя рявкнете, тот от страха помрет. Или медвежью болезнь подхватит.

— Ну, голосок у меня от дедов и прадедов, — расхохотался купец. — Они у меня плотогонами были, а на реке надо зычный голос иметь, высокий, чтобы все слышали. И фамилия наша оттуда пошла — голос высокий, значит, Высотский. Уже потом, при матушке Екатерине в купцы выбились.

В залу мелкими и быстрыми шажками вошла хозяйка с подносом, на котором стоял графинчик с водкой, две рюмки и какая-то снедь. Поставив его на стол, испуганно посмотрела на меня, перевела взгляд на мужа, потом обняла его, поцеловала в лоб и быстренько перекрестила. Меня это слегка рассмешило, но и порадовало. Нравятся мне супружеские пары, уже успевшие пожить друг с другом лет двадцать, а то и больше, но сохранившие и любовь, и уважение.

— Да что ты Лизка, словно в тюрьму меня отправляешь, — растерянно пробормотал громкоголосый купец. Смущенно погладив жену по руке, снова повысил голос: — Господин Чернавский меня арестовывать не станет.

— Да кто ж его знает, — вздохнула хозяйка. — Говорят, где Чернавский, там сразу и арест, и тюрьма. И никакого он уважения ни к купцам, ни к дворянству даже, не выказывает. Вон — троих офицеров в одиночку побил, да еще и револьверы у них отобрал.

Ишь ты. Хорошенькая у меня репутация средиместного населения.

— Елизавета … не знаю, как вас по батюшке, ей богу я вашего мужа ни арестовывать, ни в тюрьму сажать не стану, — улыбнулся я через силу. — Я с ним только поговорить хочу.

Но Елизавета меня не слушала. Продолжая жалостливо смотреть на мужа, наглаживала ему голову.

— Ванечка, если ты в чем и виноват — лучше покайся. Говорят, если покаешься, то сроку поменьше дадут. А Чернавский, он, хотя и строгий, но справедливый. Зря в тюрьму никого не садит.

— Лизка иди отсюда! — рявкнул-таки хозяин. — И насчет чая я велел распорядится.

— Ухожу Ванечка, ухожу, — поспешно сказала хозяйка. — А насчет чая я уже распорядилась.

Супруга оставила нас наедине, а Высотский растерянно покачал головой:

— Вот бабы-дуры. Ревет, словно по покойнику.

— Любит она вас, потому и переживает, — сказал я. — Я вам даже завидую — вон, как вас жена любит. — Подождав, пока купец улыбнется, сказал: — Я ведь Иван Ильич вам деньги принес. Двести рублей.

— Деньги? — вскинул купец брови.

— Кухарка моя ревет, — пояснил я, — мол, у батьки деньги украли, а хозяин велел их в недельный срок вернуть. А батька у нее — Игнат Сизнев, не то ваш приказчик, не то управляющий складом — точно его должности не знаю.

— Че-то я ничего не пойму, — растерялся купец. — Сизнев у меня управляющим на втором складе, но вы-то тут каким боком? И кухарка, которая ревет?

Покосившись на графинчик, купец второй гильдии спросил:

— Не возражаете? А может, рюмочку-то пропустите? Уж из-за одной рюмочки вас никто не съест. Да и не та фигура вы, чтобы съедать.

— А…— махнул я рукой, — рюмочку можно. За знакомство.

Купец разлил по рюмкам, мы чокнулись и выпили. Хорошая у Высотского водка. Кажется, в том трактире, в котором мы накундехались, была хуже. Зажевав огурчиком, пояснил:

— У Игната Сизнева дочка у меня в кухарках. Так вот, Иван Ильич…— Я пристально посмотрел на хозяина, выдержал паузу, потом спросил: — Вы же историю с офицерами, которые меня бить пришли, знаете, верно? Но револьвер там всего один был. И не я его отобрал, а Нюшка моя в офицера самовар кинула. Если бы не она, так мне бы живому не быть. А двести рублей, которые я за ее батьку отдам — это ерунда. Нужно бы было, я бы и больше отдал, честное слово. Жизнь у меня одна, за нее подороже можно отдать.

— Нюшка самоваром кинула? — переспросил купец, а потом расхохотался, да так зычно, что зазвенели стекла. — Ну девка… Ну, сильна.

Прохохотавшись, Иван Ильич опять потянулся к графинчику, но я на этот раз отказался. Уважение купцу оказал, он это должен оценить, а с меня хватит.

Высотский уговаривать не стал, выпил, занюхал рукавом. Попытался причесаться ладонью, потом пошевелил босыми ногами. Верно — пятки замерзли.

— А я ведь, Иван Александрович, когда услышал, что ко мне Чернавский пришел, едва лужу не напустил со страху.

А что, было из-за чего бояться? Вроде, у нас хоть не правовое, но достаточно гуманное государство. Чего это купцы нас боятся? Но, хуже, если бы ни во что не ставили, как показывают в английских сериалах. Типа — явился инспектор, а от него отмахиваются — мол, не мешайте и не лезьте в мою частную жизнь.

— Так вы уж меня простите, — покаялся я. — Полагается визитную карточку оставлять, договариваться о встрече. Но я человек простой, думаю, сразу зайду, без церемоний. Авось да не прогонит меня господин Высотский. Из-за Нюшки сильно расстроился.

Купец окончательно успокоился. Махнул рукой и кто-то из прислуги прибежал и подсунул ему опорки от валенок. Иван Ильич сунул в них ноги, блаженно фыркнул и, уже не чинясь, выпил еще одну рюмку.

— Знаю я Нюшку, — сообщил он. — К батьке частенько приходит, руководит, да еще советы дает!

— О, это она умеет! — обрадовался я. — Она и мне такие советы дает, что иной раз хочется ремень взять, но рука не поднимается.

— Вот-вот… — кивнул купец. — Как-то раз заявляет — мол, Иван Ильич, а чего это у вас за сараями старые ящики из-под гвоздей лежат? Их можно разобрать, да на дрова пустить. Я, грешным делом, осерчал — мол, какая-то соплюшка мне советы дает. Хотел ей леща отвесить, но Игната постеснялся. Отец, как-никак. Поорал малость, да ушел. Но потом пораскинул мозгами, понял — а девка-то права! Ящики старые, еще со времен моей бабки, которая императора привечала — пироги она для царя-батюшки пекла, так и лежат, да каждое лето новые копятся. И мужики гвозди да скобы в ящиках привозят, да вместе с ними и оставляют. И у меня ящики делают, чтобы продавать. А ведь их, и на самом деле можно на дрова пустить. Да и не дело, если ящики лежат. Подожгут как-нить, а у меня, хоть на складе и железо, но сам-то склад деревянный. Я своим работникам приказал — ящики разобрать, да на двор сложить. Вот, полгода печки топлю. И старые гвозди можно в дело пустить. А Игнату, за то, что дочка дельную мысль подсказала, я премию в двадцать рублей выписал. Мол — за верную службу… Не стану же признаваться, что из-за девки денег дал?

Мы переглянулись с купцом и, не сговариваясь, пожали друг другу руки. Все-таки, собратья по несчастью.

— По правде-то говоря, я бы Нюшку в приказчики взял, — сообщил купец. — Или в приказчицы. Плевать, что девка. Вон, бабка моя мужиками командовала, все ее слушались. Девка толковая, батьку за пояс заткнет. И умная.

— Ждете, когда подрастет? Или думаете — вырастет, замуж выйдет.

— Замуж выходят, рожают, все так и бывает. Но на самом-то деле, боюсь я ее, — честно ответил Высотский. — Умная она слишком. Куда годится, чтобы приказчица умнее хозяина была? Я же, когда рядом с ней, дураком себя чувствую.

Понимаю. Я тоже иной раз чувствую себя дураком, находясь рядом с юной кухаркой. Но у меня-то закалка из моего мира имеется. Моя Ленка, в хозяйственных делах, была гораздо умнее меня. Зато очень удобно. Сколько дел можно скинуть на хрупкие женские плечи!

— Тогда у меня просьба к вам, — сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана деньги. — Вы из-за Игната потери понесли, хочу их вам компенсировать. А вы, если решите управляющего уволить, то не из-за пропажи денег увольняйте, а так, по другой причине. Сами придумаете… Лучше он сам пусть уйдет, потихоньку.

— Нет, Иван Александрович, деньги я ваши не возьму, — покачал головой купец, отодвигая ассигнации. — Никто Игната увольнять не собирался. Поорал я на него, было дело. А как не орать, если два раза по двести рублей пришлось отдавать? У меня же карман свой, не казенный. И придержать оплату нельзя, нужно вовремя за железо платить. Задержу, так мужики, которые мне гвозди везут, сразу к другим купцам перекинутся.

И срок, что я дал — это только чтобы попугать. Двести рублей, конечно, деньги большие, но не такие, чтобы я хорошего мужика увольнял. Сизнев и управляющий толковый, и человек честный и работящий. Таких людей беречь надо. Будет он мне потихонечку деньги возвращать, рубля по два или по три в месяц. Или по пять, как решим. Я собираюсь его управляющим над всеми складами поставить, жалованье выйдет рублей тридцать, а то и сорок в месяц. Но это не сейчас, а попозже. Но уж совсем-то его простить — не обессудьте, не могу. Видел я, как Игнат с деньгами поступает — сунет куда-нибудь под рогожу, или на столе оставит. Газеткой прикроет, да и все. Сто раз ему говорено — если я тебе деньги дал, их при себе держи. Народ у нас разный, не все ведь, такие честные, как ты. Пусть Игнату наука вперед будет.

Что ж, купец прав. И Нюшке бы лучше отцу дать совет, чтобы за деньгами присматривал. Даже удивительно, что у Игната такая дочка уродилась! С другой стороны — при всей своей оборотливости и расчетливости, девчонка выросла очень честная.

— Спасибо вам, Иван Ильич, — поднялся я из-за стола. — А чай я у вас как-нибудь в другой раз попью. Простите, что вас потревожил, но, сами понимаете…

— Нет, это вам спасибо, — поднялся из-за стола купец.

— А мне-то за что? — удивился я.

— За правильность вашу.

Интересно, чем это я правильный? Если бы чужому человеку решил помочь, то можно и похвалить. А Нюшка, словно и не чужая. Вреднючая, правда.

[1] Не совсем так. Александр I посетил Череповец 18 октября 1824 года, возвращаясь из большой поездки по России.Император посетил Златоустовские заводы, на Миасских казенных приисках попробовал собственноручно намыть немного золота. Затем — Екатеринбург, Пермь, Вятка, Вологда, Череповец и Петербург. До роковой поездки в Таганрог оставался еще год.

Глава третья. Шар земной устал вращаться

При входе в здание Окружного суда я привычно кивнул нашему служителю. Мы с ним уже виделись сегодня, но хуже не будет. А ветеран, также привычно козырнув в ответ, сообщил:

— Иван Александрович, Его Превосходительство велели, чтобы вы, как придете, сразу к нему в кабинет зашли. — Предупреждая мой вопрос, развел руками: — А для чего — неведомо.

Поблагодарив отставного солдата, прошел в кабинет Лентовского, шинель скинул только в приемной. Чего это вдруг? Опять какая-нибудь жалоба, вроде той, что написала госпожа Зуева? Как по мне — так лучше еще одно убийство раскрывать, нежели копаться в подобных жалобах, где нет ни правых, ни виноватых.

И я не ошибся. А если и ошибся, то самую малость.

— Иван Александрович, — обратился ко мне Лентовский. — Вам не приходилось встречаться с неким господином Карандышевым? Не с тем, разумеется, который из пьесы, а с нашим, из уездного землеустройства?

— Пересеклись с ним один раз, — нехотя ответил я. Вспомнил, как титулярный советник Карандышев пытался подложить под меня собственную жену и стало противно.

— И что он за человек, по вашему мнению?

— Сволочь и карьерист. Хуже, нежели наш Виноградов. Наш-то хотя бы из-за дочки старался, а этот…

— Я так и думал, — хмыкнул Председатель суда. Посмотрев на часы, Николай Викентьевич сказал: — Мы уговорились, что к пятнадцати часам господин Карандышев придет писать жалобу. Значит, через пятнадцать минут. Дело деликатное, поэтому, писать он ее станет не в приемной, а у вас в кабинете. А вы, заодно, объяснение у него возьмете.

Можно было повякать — а почему судебный следователь должен принимать жалобу, а не окружной прокурор или его помощник, но не стал. Правила приема документов Его Превосходительство знает лучше меня, а коли он велел мне самому принять Карандышева, так значит, пойду принимать.

Лентовский опять посмотрел на часы.

— У меня сейчас заседание суда, — сообщил он. — Но оно ненадолго — часа на два. Думаю, вы как раз все закончите. А как закончите, зайдите ко мне. Да, посмотрите в «Уложении о наказаниях» раздел о мошенничестве. И просьба огромная… Нет, даже не просьба, а приказ — Карандышева, какую бы дичь он не нес, не бить.

— Можно подумать, что я только и делаю, что кого-нибудь бью, — обиженно проворчал я себе под нос.

— Не все время, но очень часто, — хмыкнул Лентовский, поднимаясь из-за стола.

А я, при выходе из кабинета, только руками развел — спрашивается, где справедливость? И всего-то в стенах здания один раз немного побил Виноградова, так тот первым начал. А вне стен — так оно не считается. И дрался я исключительно по делу.

В своем кабинете я послушно раскрыл «Уложение о наказаниях» и обновил в памяти определение мошенничества.

Ровно в три часа по полудню явился господин Карандышев. Делая вид, что мы с ним незнакомы, а уж тем более о том, что он не получал от меня в репу, доложился:

— Титулярный советник Карандышев. Его Превосходительство мне сообщил, что дело о мошенничестве станете вести вы, поэтому жалобу нужно подавать именно вам.

Вот оно как. Дело о мошенничестве. Интересно, кто это обманул титулярного советника? Надеюсь, он не вложил свои деньги в какую-нибудь МММ или «Рога и копыта»? Если так, то плохо. Замучаюсь доказательства собирать.

— Прошу вас, — указал я на стул. Пододвинул Карандышеву лист бумаги, спросил: — Знаете, по какой форме писать жалобу или продиктовать?

— Знаю, — ответил Карандышев, усаживаясь и взяв в руку ручку. — Только подскажите, на чье имя писать жалобу?

— Можете на имя Его Превосходительства председателя окружного суда Лентовского, можете на имя Его высокоблагородия окружного прокурора Книсница, — подсказал я.

— Тогда стану писать на имя Его Превосходительства, — решил чиновник и заскрипел пером.

Писал Карандышев не слишком долго, я даже заскучать не успел. Но когда он протянул мне исписанный лист бумаги, я едва не упал со стула. В жалобе, написанной на имя Лентовского титулярный советник требовал привлечь к уголовной ответственности … окружного прокурора надворного советника Книсница Эмиля Эмильевича, по факту мошенничества.

Это что за хрень? Неужели милейший Эмиль Эмильевич не только крутит роман с супругой Карандышева, так еще и обманул бедного рогоносца? Быть такого не может! Ну что ж… Мое дело принять жалобу, взять первичные объяснения, а там посмотрим — имел ли место обман с целью присвоения имущества или какое-то досадное недоразумение. Все в этой жизни бывает, а открывать уголовное дело без разбирательства глупо.

— Итак, (заглянул в жалобу, уточнил имя и отчество чиновника) Роман Викторович, я пока возьму у вас объяснение, далее придется взять объяснение с самого надворного советника Книсница, а дальше станет решать начальство — буду ли я вести это дело, либо его придется передавать выше, в Петербург, в Судебную палату. Если выявятся обстоятельства мошенничества, то дело пойдет в Санкт-Петербург. Сами понимаете — прокурор, чисто формально, с точки зрения процессуального права, мне не начальник, но может повлиять на расследования дела.

— Это я понимаю, — согласился чиновник.

— Тогда давайте начнем с формальностей, — кивнул я и принялся записывать анкетные данные титулярного советника. Лучше сразу все выяснить, чтобы потом, если стану открывать дело (или мой коллега его откроет), просто все переписать.

Выяснил, что Карандышеву Роману Викторовичу тридцать четыре года (я думал он моложе), потомственный дворянин, православного вероисповедания, закончил лесное отделение Санкт-Петербургского земледельческого института (ух ты!), под судом и следствием не состоял, наград не имеет, чин титулярного советника получен в 1875 году. Занимает должность заведующего уездной чертежной и межевой конторы. Женат на Ольге Павловне Карандышевой, в девичестве Полетаевой, двадцати пяти лет, потомственной дворянке. Детей нет.

— Роман Викторович, в чем суть мошенничества, в котором вы обвиняете господина Книсница? — поинтересовался я.

— А суть, господин судебный следователь, весьма проста, — уверенно заявил Карандышев. — Эмиль Эмильевич Книсниц пользовался телом моей жены, обещая мне взамен повышение по службе, как-то — перевод в Новгород и должность помощника начальника отдела губернского чертежника.

Сколько раз себе говорил, что судебный следователь не должен удивляться ничему. И вот, опять удивился. И не просто удивился, а говоря русским языком совершенно охренел. Скажу откровенно — не был бы я поборником чистоты русского языка, использовал бы другое слово.

Шар земной, устав вращаться,

Может вдруг с цепи сорваться

Иль ко всем чертям взорваться,

Превратив живое в тлен.

Ничему не удивляться,

Ничему не удивляться,

Никогда не должен истый джентльмен[1].

Нет, это я не вслух спел, а мысленно. Вслух бы сейчас не смог, потому что сидел и смотрел на Карандышева, пытаясь понять — это такая шутка, или он всерьез? А если всерьез, то не буйный ли он? А если буйный — то сумею ли справиться, если что?

— Роман Викторович, — осторожно начал я, — я допускаю, что надворный советник Книсниц пользовался э-э услугами вашей жены и даже обещал вам повышение, но какая связь с мошенничеством? Мошенничество предполагает похищение чужого движимого имущества посредством обмана. Опять-таки — мошенник похищает чужое имущество с целью присвоения. Разве Эмиль Эмильевич похитил вашу жену? Как я полагаю, вы были осведомлены о связи вашей супруги с Книсницем, стало быть, речь не идет о том, что он вторгся к вам в доверие, злоупотребил вашим к нему отношением. Даже если допустить, что ваша жена сбежала бы с Книсницем, нельзя говорить о ее похищении. Да и как можно похитить женщину? Она не является вашей собственностью. Или я чего-то не понимаю?

— Именно так. Вы не понимаете. Разумеется, я не считаю, что моя любимая супруга — это моя собственность. Думаете, мне было легко, когда я знал, что моя жена уходит на свидание? Вам-то хорошо рассуждать. Вон, без году неделя на службе, а уже титулярный, да еще и с крестом.

— Намекаете, что папенька расстарался? — ледяным тоном поинтересовался я.

— Нет, мне известно, что свой чин, свой крест вы сами заработали. Я хотел сказать — не всем так везет, как вам. Подфартило вам, тут и папенька вице-губернатор бы не помог. Но вам повезло, а мне-то как быть? Я тоже хочу наверх, а у меня, кроме красивой жены, ничего нет. Думаете, мне легко, когда я представляю себе, как моя Оленька предается плотским утехам с любовником? Нет, даже не с любовником, а с человеком, который может помочь карьере ее мужа?

М-да… Пожалеть его, что ли? Нет, не стану. И супругу его тоже не стану жалеть. Если есть любовь, есть дом, есть служба, за которую платят деньги, так какого … рожна еще нужно? Карьера? Неужели карьера стоит того, чтобы «делиться» любимой женщиной с другими? Нет, я точно чего-то не понимаю.

Ежели, мадам Карандышева так легко согласилась лечь в постель постороннего человека, значит, что-то не так в их семейной жизни. Про любовь и вспоминать не стану, любовь — штука непонятная. Интересно, а у титулярного советника все в порядке с потенцией? С головой не в порядке, вот это точно.

— Скажите, Роман Викторович, а Книсниц вам прямо обещал, что он сможет посодействовать вашему повышению? Так и сказал — мол, господин Карандышев, если вы (чуть было не сказал — станете сдавать в аренду!) позволите пользоваться прелестями вашей супруги, то он похлопочет о новой должности для вас? И мне интересно — как он бы этого добился? Окружной прокурор — начальник немаленький, но не настолько он большой, чтобы заниматься кадровыми перемещениями на губернском уровне.

— Какими перемещениями? — не понял Карандышев.

— Я хотел сказать — не прокурор из уездного города решает, кого назначать в помощники начальников губернских отделов.

— Эмиль Эмильевич в приятельских отношениях с вашим папенькой — вице-губернатором, — пояснил Карандышев. — Что ему стоит написать Александру Ивановичу? Для вице-губернатора назначить меня на должность — плевое дело.

— Почему вы так думаете? — удивился я. — В губернском городе могут быть свои расклады. А над вице-губернатором имеется еще и сам губернатор. Почему бы Его Высокопревосходительству господину Мосолову не иметь собственных фаворитов?

— Как говорят — утопающий хватается за соломинку, — с грустью произнес Карандышев. — Я-то думал, что мне удастся заступить на должность с вашей помощью. И Оленька вас видела, сказала, что вы очень приятный молодой человек. Но вы мне ясно дали понять, что вы противник фаворитизма.

Я невольно развеселился. Хорошо он сказал — ясно дал понять! Куда уж яснее — ударом в челюсть.

А ведь елки-палки, если бы Карандышев не действовал настолько прямолинейно, у него все бы могло получится. Предположим, он устраивает мне встречу с женой, а я, скажем так, увлекаюсь. Женщина молодая, возможно, что и на самом деле красивая. Да на момент приезда и не очень красивая бы зашла. Романа с Натальей у меня еще не было, и с Леночкой еще не успел познакомится. Тем более, что по приезду в Череповец гормоны играли, все такое прочее. Я ведь живой человек, мне двадцать один год. А потом, испытывая муки совести перед мужем, которого наградил рогами, я бы точно написал батюшке и попросил пристроить на теплое место титулярного советника. И пусть бы он становился коллежским асессором. Вон, десять лет в чине ходит, устал, бедняга.

— Роман Викторович, а теперь давайте-ка поговорим всерьез, — попросил я Карандышева. — Вы же неглупый человек, коли и институт такой серьезный закончили, и красивая женщина за вас замуж вышла.

Тут я, возможно, погорячился. Вернее, покривил душой. Ольгу Павловну я в глаза не видел. Но если она и на самом деле красавица, откуда мне знать — кого предпочитают красивые женщины? В моем времени сколько угодно примеров, когда писаная красавица вышла замуж за глупого человека. Все, скажем так, относительно. Для кого-то и я покажусь умным, а кто-то меня считает глупцом.

— Господин Карандышев, — продолжил я. — Вы же прекрасно понимаете, что с точки зрения уголовного права никакого мошенничества нет. В лучшем случае нарушение нравственности со стороны Книсница и вашей жены. Про вас я вообще ничего говорить не стану, вы все сами осознаете, а я не священник, чтобы читать вам наставления. Повторюсь — дело чисто в нравственной плоскости. Вот и все. Так на что вы рассчитываете?

— Разумеется, я все понимаю, — усмехнулся Карандышев. — Понимаю и осознаю, что с точки зрения нравственных законов и церковных правил, мое поведение выглядит мерзко и недостойно. Но я рассчитываю, что ни вы, ни господин Книсниц, вкупе с действительным статским советником Лентовским не захотите скандала. У Эмиля Эмильевича есть жена. Его сын учится в училище правоведения. Если вы не примете никаких мер, я отправлю свою жалобу прямо в Сенат. Укажу, что прокурор окружного суда пользовался услугами замужней женщины под предлогом того, что может оказать протекцию ее мужу.

Ого, какой тут шантажист выискался! Смешно.

— А что Сенат? — усмехнулся я. — Сенат не рассматривает подобные дела. Он занимается кассационными жалобами, общим надзором. Ваша жалоба относится к категориям морали, а не права. Из Сената вашу жалобу перешлют либо в Святейший Синод, либо Новгородскому губернатору. Могу даже предположить, что назначат расследование, пришлют чиновника для особых поручений. Приедет, поговорит с вами, со всеми нами. А что дальше? В самом худшем случае Книсница снимут с должности окружного прокурора, но и это не факт. Со своей женой и изменой он как-нибудь разберется. Да и вообще заявит, что вы солгали. Кто докажет, что все изложенное в жалобе правда? Ваша супруга?

— У меня имеются квитанции об оплате гостиничных нумеров, — полез Карандышев в карман. Выложив на стол несколько мятых бумажек, гордо сказал: — вот.

Я лениво посмотрел на бумажки. Ишь, в «Англетере», для встреч «влюбленных» муж комнату снимал, а не Книсниц. А я ведь знал, что там у них «свито гнездыщко». Когда проводили следствие по делу убитого Борноволкова мальчишка на побегушках рассказывал. Или канцелярист-оборотень? Уже и не помню, кто именно.

Сдвинул квитанции в сторону Карандышева.

— Здесь указано ваше имя. Это не доказательство. И гостиница эта закрыта, так что… Но все равно, пусть даже это примут за доказательство, то что вы станете доказывать? То, что хотели получить чин и должность, продавая честь собственной супруги? Боюсь даже предположить, какое решение примет Синод или губернатор. И вы не то, что ничего не получите, а рискуете отправиться в отставку. А ваша репутация?

—А что мне терять? Я устал быть титулярным Карандышевым… Но не проще ли вам все-таки похлопотать перед вице-губернатором, нежели раздувать скандал?

— Так мой папенька уже не вице-губернатор, — пожал я плечами.

— Как?! — воскликнул Карандышев.

— А так, — хмыкнул я. — Мой батюшка уже не вице-губернатор, так что, вам лучше поискать для вашей супруги нового любовника.

Карандышев сидел и хмурился. Я, слегка позлорадствовал, а потом в голову пришла одна интересная мысль.

— Роман Викторович, напомните, кому подчиняется губернский отдел чертежника, кроме губернатора?

— Как кому? — удивился Карандышев. — Техническо-строительному комитету МВД.

Не знаю, чем конкретно занимается этот комитет, но судя по названию — строительство, планы городов и прочее.

— А для вас принципиально отправиться именно в Новгород?

— Да я куда угодно готов отправиться.

— Куда угодно? — переспросил я.

— Именно так. Хоть в Тобольск, да хоть в Екатеринбург.

— Тогда, давайте мы так поступим. Вашу жалобу я оставлю у себя, проконсультируюсь у сведущих людей — в каком из губернских городов есть подходящая вакансия.

Обещать ничего не стану, но отпишу батюшке — имеются ли вакансии какого-нибудь начальника, с прицелом на чин не ниже коллежского советника. А то и статского. Карандышев — он, конечно, сволочь. Из-за карьеры готов на все. Но вроде, работник он неплохой. И образование подходящее. Так может, пусть делает себе карьеру? Мне ведь не жалко. Карьеру где угодно можно сделать. Допустим, где-нибудь в Комсомольске-на-Амуре. Ну да, ну да… Не построили еще. А Магадан уже есть? Нет, его еще тоже нет. Стоп. Имеется у нас Якутская губерния. Чем плох Верхоянск? Или сам Якутск? А в экстремальных условиях люди по разному себя ведут. кто его знает, может, из Карандышева что-то и выйдет?

[1] Песня из фильма «Трест, который лопнул». Слова Наума Олева

Глава четвертая. Имя для кота

Я перебирал старые ориентировки с информацией о кражах из церквей Новгородской губернии и искоса посматривал на Абрютина, а тот курил, старательно делая вид, что ему это не интересно. Ишь, уездный начальник актерствует. Я что, зря копался в архиве и дышал пылью? Про пыль, разумеется, преувеличиваю, но так весомей.

— И чего молчим? — хмыкнул я.

— Иван, у тебя шило в заднице взыграло? — грустно поинтересовался исправник, затушив вонючую папиросу. — Тебе что, больше заняться нечем? Другой, на твоем месте, сидел бы и радовался, к экзаменам готовился.

— А сам-то ты тоже хорош, — хмыкнул я. — Кого понесло в Пачу смерть раскольника проверять? Не тебя? Другой бы исправник, на твоем месте, сидел бы на попе ровно и радовался, что убийство можно списать на несчастный случай.

Это я не просто напомнил Абрютину о его поведении, но и похвалил. Сейчас он расчувствуется, и даст «добро». Но мой друг пока не сдается, не отступает со своих позиций. Но хотя бы не говорит, что я спятил.

— Так мне по должности положено, — пожал плечами исправник. — А тебе-то на кой-черт вся тягомотина? Ты судебный следователь, тебе от факта совершенного преступления нужно плясать, а не провоцировать новые. Говорю — сиди, латынь с уголовным правом зубри. Экзамены у тебя скоро. Станешь следователем с дипломом, тебя в окружные прокуроры поставят, а потом, даст бог, повыше переведут.

— Успею, — беззаботно отмахнулся я. — До них еще полтора месяца.

Батюшка в очередном письме сообщил, что списался с руководством Московского университета, уже обо всем договорился. На всякий случай Чернавский-старший запросил на физико-математическом факультете столичного универа выписку о количестве часов, что я прослушал, будучи студентом-математиком. Кажется, есть возможность сдавать экстерном не двадцать экзаменов, а поменьше — не то пятнадцать, не то десять. Но это будет зависеть от того, засчитает ли Московский университет те предметы, которые я уже сдал в Петербургском, или нет. Поэтому, родители, на семейном совете (в мое отсутствие!) решили, что в Златоглавую я отправлюсь не один, а с матушкой. У той в столице имеется родня, должная подсказать и помочь, что и как. В Петербурге она за месяц успеет свить семейное гнездышко, а потом сыну ринется помогать.

Какая связь родни с экзаменами, не знаю, но отказываться не стану (да и возможности отказаться нет, раз за меня все решили), хотя и предпочел бы остановиться в гостинице. Еще по прежней жизни терпеть не мог останавливаться у родственников. А еще больше не любил, если кто-то из родни норовил встать ко мне на постой. Моя прошлая теща, например, частенько пыталась навязать нам с Ленкой какого-нибудь троюродного племянника или знакомую своей подруги. Дескать — вас не объедят, но деньги сэкономят. И развлечете их. Я однажды предложил ей самой взять родственников, чтобы Вадик их развлекал — обиделась. Мол, у нее квартира маленькая, а Вадик очень болезненный мальчик.

Нет уж, нет уж. И мне гостей не нужно, и сам ни к кому не поеду. В гостинице ты сам себе хозяин, а в гостях придется подчинятся тому режиму, что заведен у родственников. Но ведь придется. Надеюсь, московские родственники не устроят меня ночевать на полу.

Мысленно похвалил батюшку. У него сейчас дел по горло, в должность вступает, а он не забывает о проблемах своего отпрыска. А мог бы, между прочем, заняться обустройством криминалистической лаборатории. Или кабинета? Ну, как не назовут, все ладно. Но Чернавский-старший в должности всего неделю, времени еще не было заниматься дактилоскопией или антропометрией.

Вначале удивился, прочитав, что экзамены начнутся с первого мая. А куда майские праздники делись? Ага, никуда они не делись, их еще нет. Зато май и июнь, это время, когда профессора и приват-доценты свободны от студентов. Лекций немного, сессия еще не началась, будет время принять экзамены у «экстернатчика». И половину моей платы за обучение и за экзамены батюшка уже отправил.

— Скорей бы ты на экзамены уезжал, — вздохнул исправник. — Ей богу, согласен с Федышинским — убрать бы тебя куда-нибудь. Может, нам с Михаилом Терентьевичем челобитную Александру Ивановичу отправить? Дескать — боярин светлый, бьем мы тебе челом — забери Христа ради своего сынишку, пристрой его в палаты каменные, в столицу, куда повыше. Пусть он сидит, штаны протирает и чины получает, а то нет нашей моченьки его дурную инициативность терпеть.

— Так и скажи — дурак с инициативой опаснее обычного дурака! — сказал я, сделав вид, что обиделся.

Но Василий Яковлевич не повелся.

— Эх, — еще раз вздохнул Абрютин. — Как же без тебя хорошо жилось!

— Заскучаешь ты без меня, — заметил я.

— Поскучаю, не без этого. Зато сколько у меня радости будет, если ты на повышение пойдешь! И за тебя порадуюсь, заодно и сам стану жить, как обычный исправник. Авось, со временем взятки научусь брать. Разбогатею, каменный дом поставлю. Потом, разумеется, меня под суд отдадут, так ведь не сразу? А если на суде скажу, что взятки брал в состоянии душевного смятения, из-за знакомства с судебным следователем Чернавским, так даже и помилуют.

— Мечтай-мечтай… Если напишите челобитную, я тебе отомщу, — пообещал я.

— И как это? — заинтересовался Абрютин.

— Придумаю, не переживай, — хмыкнул я. — Отомщу, и мстя моя будет суровой! Уговорю батюшку тебя на повышение отправить. Помню, что ты отказывался, но можно и приказать.

— Верю, — кивнул исправник. — От такого как ты, можно всего ожидать. Даже того, что кота заведешь и назовешь его Васькой. И станешь ему трендеть — ай-ай-ай, плохая зверюшка, вся в Абрютина.

— Кота и вдруг Васькой? — хмыкнул я. — Ты что, издеваешься? Это же для него понижение. Васькой можно человеков звать, вроде тебя, а котов — только по имени и отчеству. В крайнем случае — Базилевс, как императоров.

— Кот Базилевс… — фыркнул исправник.

Вижу, понравилось.

Василий Яковлевич был кошатником, как и его супруга. Вишь, не зря мы с Абрютиным, несмотря на разницу в возрасте и служебному положению (он повыше меня будет, как ни крути) так быстро нашли общий язык.

Исправник уверял, что до свадьбы к котам и кошкам относился равнодушно, утилитарно — коты должны мышей ловить, а не мурлыкать, но из-за жены «перековался». Невеста, ставшая женой несколько минут назад, при выходе из церкви принялась наглаживать какого-то бродячего котика. А молодой муж — поручик Абрютин, умилился, посмотрев на такое зрелище и сам полюбил кошек и котиков.

Вера Львовна (которую я с недавних пор именовал Верой) пожаловалась, что Муська любит хозяина больше, чем ее. Мол — как явится Василий со службы, начинаются такие нежности, аж противно! Супруг не с ней вначале здоровается, а с кошкой. Мол — меня только в щечку чмокнет, а Муську с рук не спускает. А по возвращению Василия Яковлевича из командировок, кошка устраивает ему «выревку», а потом дуется целый вечер. Я на ушко объяснил супруге исправника, что все дело в имени. Василий, он для кошки, вроде и свой. Но и сама хозяйка, как-никак Львовна… Но львы, они, хоть и из семейства кошачьих, но цари всех зверей, поэтому Муська хозяйку любит, но остерегается.

Надворный советник усмехнулся, встал со своего места и открыл дверь в приемную. Прямо с порога крикнул:

— Илья, а чай где?

— Так ваше высокоблагородие, вы же команды не давали, — испуганно отозвался канцелярист.

— А самому догадаться трудно? Видел же, что ко мне господин следователь пришел, давно бы уже самовар поставил.

— Все поставлено, даже чай заварен, жду.

— Тогда тащи.

Илья принес поднос, на котором стояли два стакана чая, блюдечко с резаным лимоном и вазочка с сушками.

Дождавшись, когда служитель выйдет, исправник потянул к себе стакан и сказал:

— Верочка спрашивала — умеет ли у тебя новая кухарка пироги печь? Мол, если нет, так пусть к ней приходит, научит.

— Умеет, — уверенно кивнул я, хотя и не знал — умеет ли Нюшка печь пироги? Во время Поста пирогов она не пекла, а сейчас как-то и не до них. Стряпает, убирается, а в остальное время то учится, то рассказы мои записывает. Вся в делах.

Я отхлебнул чай — слабоват он нынче, и опять принялся капать исправнику на мозги.

— Василий, свет Яковлевич. Скажи, что мы теряем, если попытаемся изловить «клюквенников»[1]? Попытаемся, от нас не убудет.

— Иван, так с чего ты взял, что они обитают в нашем уезде? — недоумевал Абрютин.

— Василий, так с твоих же слов! — обрадовался я. — Ты сам же мне говорил, что волк не станет скотину рядом с логовом жрать. Тебе по должности положено умным быть.

— Когда я такое говорил? — нахмурился исправник, начиная вспоминать. Вспомнив, что это он изрекал, когда мы гадали — был ли статский советник Борноволков убит крестьянами из деревни Ботово, коли его труп найден недалеко от деревни, или кем-то другим, развел руками: — Иван, так тут случай другой. Одно дело, скажем, нападать на прохожих, совсем другое из церквей красть. Если нападать, так сразу жителей за шкирку возьмут. Нет, это не то.

— Почему же не то? — не согласился я. — Самое то, дальше некуда. — Отставив стакан, ухватился за ориентировки и потряс бумажками:

— Ну вот, сам посмотри — я поднял материалы о кражах и грабежах из церквей за последние три года. Белозерский уезд — кража из Георгиевской церкви прямо в городе. Валдайский — совсем недавняя, в самом Валдае, а год назад из села Едрово из храма иконы Божией Матери «Всех Скорбящих Радость» священные сосуды украли, а сторожу голову проломили; Старорусский уезд — тоже отметились, и в Новоладожском. В Устюженском уезде — два случая, в Кирилловском — аж четыре! Ну, все-то перечислять не стану, смысла не вижу. Везде побывали, кроме нашего. Не странно ли?

Самый последний случай я не упомянул. Вчера, в сводке происшествий по губернии указывалось, что ограблена церковь в деревне Надпорожье Белозерского уезда. Там тоже злоумышленники были на санях, и в храм явились в некий «пересменок» — накануне утренней службы, когда сторож открыл врата церкви. Сторожу проломили затылок кистенем, а сами бандиты, прихватив все, что представляет хоть какую-то ценность, скрылись. Не побрезговали даже прихватить вязаные рукавицы сторожа.

Надпорожье располагается на границе Белозерского и Череповецкого уездов, но заниматься раскрытием преступления станет коллега Абрютина. И я тут ничего не могу поделать, потому что все материалы будут пока в Белозерске. Решит тамошний исправник передать дело судебному следователю, тогда другое дело.

— Совпадение, не более того. Случайность, — хмыкнул Абрютин.

— Василий, ну сам-то подумай. Предположим, грабанули у нас в Коротове храм…

— Типун тебе на язык, — перебил меня исправник.

— Ага, пусть моему языку хуже будет, — не стал я спорить. Коротово — это уже наша «епархия». — Но, я это гипотетически… Грабанули, пусть даже никого не ранили, а только кражу совершили, так ты ведь после этого всю уездную полицию на уши поставишь. И конная стража начнет землю рыть, и городовые. А еще все дворники и сельские старосты, верно?

— Верно, — кивнул Абрютин. — В том смысле, что грабанули, как ты сказал, в Валдайском уезде и к нам удрали?

— Ага, к нам и свалили, кто их тут искать станет? Ты о краже узнаешь дня через три, а то и через неделю. За это время злодеи успеют на дно лечь.

— Свалили… На дно лечь … — поморщился исправник. — Иван, ты такие слова используешь, что я иной раз не верю, что ты гимназию заканчивал, а потом в университете учился. Говоришь, словно босяк из бурлаков.

— Так трудное детство, — хмыкнул я. — Сам понимаешь… Всю зиму в сабо, игрушки деревянные, к лавке прибитые, на улице вырос. Батюшка, опять-таки, вице-губернатор…

— И матушка всего-навсего дочь генерала от артиллерии, — подхватил исправник.

Чево? Моя матушка — дочка генерала? И не просто какого-то там генерал-майора или генерал-лейтенанта, а полного генерала? По-нашему — генерал-полковника. А я-то дурак и не знал. Да что там — даже девичью фамилию матушки до сих пор не знаю. Генеалогическое древо семьи Чернавских более-менее подучил, а кто там по женской линии — нет. Не было надобности в таких знаниях. Матушка упомянула как-то в разговоре, что по материнской линии она в родстве с московскими купцами, даже какие-то фамилии называла, а вот про отцовскую линию ничего не сказала. Не станешь же спрашивать у матушки ее девичью фамилию. Предполагается, что я ее должен знать.

Может, стоит у Абрютина выведать? Пожалуй, как-нибудь подкачусь — мол, а не служил ли ты вместе с моим дедушкой-генералом? Вернее, не вместе, а под его началом. Но семейные изыскания можно и отложить, а сейчас нужно уговорить товарища совершить авантюру.

— Так что, рискнем? — продолжал я убалтывать главного полицейского начальника. Решив, что следует применить запрещенный прием, кивнул на грудь исправника. — Если получится, так ведь и «аннушка» прилетит, а нет, так никто не узнает.

Василий Яковлевич тоже покосился на свою грудь. Верно, мысленно представил, как рядом со «стасиком» устроится более высокий крестик, красненький. А что, красиво будет. Украсит «иконостас» исправника. А с «аннушкой» он еще и статского советника получить сможет.

Не осуждаю Василия. Я сам посматриваю на своего «владимира» — хорошо ли висит, красиво ли смотрится? Иной раз меняю — то «казенный» орден ношу, то отцовский. И уже пожалел, что на мою широкую грудь сразу упал «владимир». Нет бы, как у всех людей — от младшей награды к старшей. Этак, заполучил бы я штучки три, куда красивее.

Грешен человек, любит он ордена и медали. А уж человек, облаченный в мундир — тем более. Но мне, если даже все и выгорит (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), светит не крестик, а только нагоняй от Лентовского. Я не в свое дело лезу, это точно. Но что мне терять, кроме канцелярских принадлежностей?

Надо еще немножко нажать.

— А не выгорит, так что с того? Мы с тобой посмеемся, водочки по рюмашке хряпнем — я угощу, а городовые помалкивать станут. Им тоже поставлю по такому случаю. Н-ну, Василий Яковлевич… Решай, время уходит. Ворье зимой действует, а у нас март скоро на исход пойдет, снег стает. А я потом экзамены уеду сдавать, отдохнешь. Зато у нас совесть чистая будет. Мы, по крайней мере, попытались что-то сделать, а не за печкой сидели.

— Искуситель ты, — пробормотал Абрютин. — Змей, который моим другом прикидывается.

— Это точно, — согласился я. — А кто станет искушать, если не друг? Известно, что на скользкий путь толкают самые близкие люди. Про жену не говорю, она у тебя святая — и лафитчик с похмелья поднесет, и пьяных гостей не выгонит, а вот друзья, они такие. Все пакости от друзей.

Кажется, Василий Яковлевич поддался-таки на уговоры. Да я и не сомневался, что уговорю. И дело здесь не только в ордене (не факт, что дадут, даже если все пройдет благополучно), а в том, что ни мне, ни исправнику очень не нравится, когда воруют или грабят, тем более, если речь идет о храме.

— Но ты настоящую авантюру предлагаешь, — покачал головой исправник. — Выманить, ишь… Если бы кто другой на твоем месте был, позвал бы городовых, чтобы тебя в больничку определили, в палату для буйных.

— Нужно, чтобы они клюнули, — твердо заявил я. — Значит, следует придумать нечто такое, чтобы клюквенникам был смысл рисковать. На мелочи размениваться не стоит. Куш хороший придумать, из-за которого они решатся принцип нарушить.

— Не выгорит — с тебя не водка, а бутылка шампанского, — пригрозил Василия, протягивая руку. — И не нашего, а французского. Идет? И отца благочинного сам уговаривать станешь.

— Дюжина! — храбро заявил я, потом задумался — не погорячился ли я? Дюжина — это четверть моего жалованья. Стоило водку предлагать, это дешевле. Но теперь уже поздно. Пожимая руку Василию, уточнил. — С меня дюжина шампанского, но пьем вместе! И батюшку сам уломаю, что тут поделать.

[1] На старом тюремном жаргоне церкви именовались «клюквами», а преступники, специализирующиеся на краже из церквей — «клюквенниками».

Глава пятая. Тот самый Карл

Череповец в последние полгода (может, чуть больше), жил исключительно новостями, связанными с деятельностью следователя Чернавского. То он с кузнецом подерется, то уважаемого купца первой гильдии в каталажку засунет, то какое-нибудь преступление раскроет, а то и вовсе — сделает предложение гимназистке седьмого класса, не подумав о нормах приличия.

Разумеется, все это интересно, но, если на слуху только похождения господина Чернавского, это начинает надоедать. И приедается. Подумаешь, раскрыл титулярный советник очередное дело, ну и что? Нет бы, что-то такое, новенькое и свеженькое. И, как это нередко бывает, вместе со спросом появляется и предложение. Пока, правда, только на уровне слухов, но общеизвестно, что дыма без огня не бывает.

Слухи, как известно, не имеют конечностей, но умеют передвигаться. И бегать, и скакать, и прыгать. Но чаще всего они ходят или ползают. Так и в Череповце, слухи заползали на кухни городских обывателей — мещан и крестьян, протискивались в гостиные местного дворянства и чиновников, проникали в лавки, учебные классы и мастерские, вламывались в казенные учреждения. Иван Андреевич Милютин, у которого рабочие, вместо того, чтобы собирать очередное судно, обсуждали новость, был вынужден отдать приказ — те, кто станет болтать в рабочее время дольше пяти минут, лишается премии. Помогло, но не очень. Кто же эти минуты засекать станет, если не только простые работяги, но и мастера болтают? Да что там цеха и мастерские! Даже в Дворянском собрании, чья деятельность притихла в связи с безвременной кончиной господина Сомова, обсуждали событие, связанное с остановкой в нашем городе католических монахов, переносивших прах святого Карла из Турции в Кенигсберг. Святой принял мученическую смерть на чужбине, а теперь его мощи возвращались на родину. А там тысячи почитателей нового святого пребывают в нетерпении, ждут.

Если бы Карла причислили к лику святых до раскола христианской церкви на католическую и православную, то он бы считался и нашим святым, висел бы где-нибудь образ ротмистра в треуголке, а так, он числился только католическим. Орлеанская дева, например, не является у нас святой, а во Франции ее очень почитают. Кое-кто из горожан поговаривал, что святой Карл почитается еще у протестантов, но они ошибаются. Англикане и лютеране имеют в своем календаре дни памяти подвижников древности, и к Мартину Лютеру относятся, как к святому, но не молятся никому из этих людей и не поклоняются им.

Останки переносят не або как, а в серебряной раке, покрытой золотом и украшенной драгоценными камнями. Серебра — не меньше четырех пудов, золота целый пуд, а камни, если их выковырять и продать, стоят не меньше миллиона! Преувеличивают, разумеется, там, если все про все считать, даже на пятьсот тысяч не наберется, но все равно — сумма огромная. Не только тебе и детям до старости лет хватит, так еще внукам и правнукам останется.

Будь это мощи православного святого, их бы поместили в храме с надлежащим почетом, к ним бы стояла очередь из паломников со всех мест необъятной империи, а здесь пришлось довольствоваться старой часовней, находящейся между Череповцом и селом Рождество. Городской голова хотел отдать под постой монахам вместе с их грузом свой собственный дом, а исправник собирался выделить для охраны городовых, но те отказались. В том смысле, что не полицейские отказались, а сами католики. Да что там, сам губернатор предлагал дать целый батальон солдат с пушкой! Опять-таки отказались. Дескать — проведут они неделю у нас, а потом дальше пойдут. Да и чего боятся останкам святого? Народ русский, как известно, весь из себя богомольный, на мощи католического святого не посягнет. По ночам в часовне сидит один из монахом, читает молитву. Он и за сторожа побудет, и за смотрителя.

Понятное дело, что католики русским не доверяют. Не в том даже дело, что опасаются за ценную раку, а в том, что боятся, как бы православные, прикоснувшись к святыне, ее не осквернили. Возьмут, да и осенят крестным знамением, что тогда? Забегая вперед скажу, что никто бы на католическую святыню не посягнул, у нас и своих чудотворцев хватает. И не только общепризнанных, но и местночтимых, вроде наших преподобных Афанасия и Феодосия.

Черепане бегали смотреть на часовню, даже пытались разглядеть монаха. Но дверь закрывалась, а сквозь щели ничего не видно. Но побегали пару дней, на третий –четвертый азарт поутих, даже реалисты перестали интересоваться и сбегать с уроков. Все скучно и обыденно. И городовые, хотя время от времени похаживают и покрикивают, пацанов не гоняют. А если не гоняют, так и неинтересно.

Но те, кто бегал, рассказывали потом остальным, что рассмотрели и саму драгоценную раку, и иноземного монаха. Монах, как и положено католику, совершенно лысый, длинный и тощий. Или наоборот — лысый, маленький и толстый. Два реалиста даже подрались на перемене, доказывая свою правоту. Успели разбить друг дружке носы и понаставить синяков. Хорошо, что их разняли и объяснили, что каждый из них увидел свое и каждый прав, а иначе могло бы и до смертоубийства дойти.

Никто не мог объяснить, отчего монахи, сопровождавшие драгоценный груз, сделали такой крюк, вместо того, чтобы попросту не сесть на поезд? Из Стамбула до Парижа ходит экспресс, а столица Франции связана железной дорогой с Веной. Из Вены — в Варшаву, а оттуда уже рукой подать до Кенигсберга. Но уж, ежели, забрались в Россию, так проще добраться до Москвы, а там до Пскова. А через Псков и поезд Петербург-Варшава.

Но кто их, католиков разберет? Завернули к нам, так и завернули. Не выгонять же теперь, правильно? Монахам и так тяжело приходится. Русская зима, ценный груз. А по дорогам и волки ходят, и разбойники.

Народ видел (народ все видит!) процессию монахов, которые сопровождали сани, запряженные тяжеловозами. А если кто-то не видел, то верили тем, кто видел. Правда, путались в количестве монахов. Кто-то говорил, что их четверо, кто-то видел восемь. И шли они толи со свечками, толи с факелами.

Но все-таки, чего они здесь забыли? Потом кому-то пришло в голову, что маршрут, избранный монахами, совсем не случаен. Наверняка он повторяет путь, по которому некогда ездил сам святой Карл. Непонятно лишь — а чего это он ездил?

Из уста в уста передавалось и Житие святого. Оказывается, этот святой — в миру звавшийся Карлом Фридриховичем, был немцем, да еще и бароном. Сто с лишним лет назад служил в русской армии в чине ротмистра. Начал службу еще при Анне Иоанновне, а закончил при Екатерине Великой.

Барон Карл, еще будучи прапорщиком, по приказу Бирона, фаворита царицы Анны Иоанновны, отправился на север и пригнал из полярных морей двух белых медведей. А то и трех? Кажется, один по дороге сбежал и теперь живет где-то недалеко от Вологды.

Но двух-то он точно довел. Медведи эти, вместе со слоном — подарком индийского раджи, участвовали в свадьбе князя Голицына, ставшего шутом и калмычки Авдотьи — любимой карлицы императрицы. Белых медведей, кстати, запрягли в карету императрицы, а молодожены после венчания ехали в спальню в Ледяном доме на спине у слона, а Карл Фридрихович во время остановок поил южных зверей водкой, чтобы те не замерзли. Наверняка он и новобрачных водкой поил, а иначе бы они точно не выжили внутри Ледяного дома. Господин Лажечников, когда писал свою книгу, наврал, что шут с шутихой замерзли. Не знал, или не захотел про водку писать. А может, решил выжать из читателя слезы.

Но смерть шутов — это уже в прошлом. Да и белые медведи — мелочь. Какая от них польза, кроме увеселения императрицы? Вполне возможно, что Анна Иоанновна их потом сама же и застрелили. Любила императрица поохотится и птиц и зверей, если они бродят неподалеку. За поставку ко двору живности, предназначенной на убой, к лику святых не причисляют.

Самое главное, что Карл Фридрихович совершил множество ратных подвигов — во время войны за Крым одним выстрелом убивал по пятьдесят турок сразу, а саблей разрубал янычара вместе с конем.

Однажды отряд под командованием ротмистра Карла турки загнали в непроходимое болото. Враги ликовали, что им удалось погубить своего злейшего врага, но отважный офицер вытащил из болота и себя, и своих товарищей. А еще он бросил в болото вишневую косточку и сотворил там сад. Сад до сих пор существует. Если кто-то не верит, то пусть съездит в Крым и посмотрит. Вишни по весне зацветают, а летом дают прекрасные ягоды.

А как-то раз барон и ротмистр спас от голодной смерти целый полк, попросту пальнув в небо из ружья. Пальнул — и на землю упали утки, которых солдаты с удовольствием съели.

В конце концов, турки обманом захватили ротмистра Карла Фридриховича в плен и повезли в Стамбул, потому что султан собирался лично снять кожу с барона. По дороге отважный ротмистр попытался спастись. Он выпрыгнул за борт, а проплывавший мимо кит проглотил его, укрыв от врага. Но турки были не так-то просты. Им удалось загарпунить кита и на буксире притащить гигантскую рыбу (кит не рыба? А какая разница?) в Стамбул. Гигантскую рыбину разрезали, а Карл Фридрих обнаружился в чреве китовом, живой и невредимый.

Турецкий султан, которому доложили о подвигах Карла, зауважал своего врага. Он даже предложил русскому ротмистру перейти в ислам, стать одним из генералов в великом войске, но тот отказался и сам принялся убеждать султана принять католичество.

Тогда владыка Османской империи рассвирепел и приказал посадить Карла на кол, но тот, даже сидя на колу, убеждал окружающих, что христианская вера — самая лучшая. Вещал он так целых три дня и три ночи, пока кто-то из гвардейцев султана не выдержал, и не добил ротмистра.

Так что, за долгую службу в России отважный Карл высоких чинов не выслужил, даже подполковника не получил. Но так оно и бывает. Герои редко взлетают вверх по карьерной лестнице, зато в памяти народа они остаются.

Говорят, что любимая жена султана, слушавшая героя, так прониклась, что приняла католичество и перестала принимать мужа в постные дни. Ее потом за вероотступничество тоже казнили.

О подвигах ротмистра и его мученической смерти стало известно Римскому папе и тот приказал причислить героя к лику святых. Все-таки, не каждый станет проповедовать басурманам основы христианства, сидя на колу.

Не так давно в Османской империи отыскали могилу Карла Фридриховича. Тамошние христиане хотели оставить мощи себе, но султан распорядился вернуть останки святого Карла немцам. А немцы, как известно, не так давно создали свою империю, и теперь искали выдающихся людей, чтобы подданным новой империи было на кого равняться. А здесь, очень кстати и подвернулся ротмистр русской службы.

Разумеется, умные люди верили не всем слухам о святом Карле. Кит, появившийся в Черном море — это еще куда ни шло, допустим, приплыл из Средиземного моря, минуя Босфор и Дарданеллы. Но чтобы киты глотали людей? С другой стороны — ни один житель Череповца, даже преподаватели географии, живого кита не видели. Вполне возможно, что одного-то барона кит проглотить в состоянии. А переварить и ... э-э утилизировать попросту не успел.

Слабо верилось, что можно убить пятьдесят турок одним выстрелом. Даже пять, так и то, вряд ли. Но, ежели, поставить пять человек в один ряд, а потом выстрелить, так может, что-то получится.

Сомнительно, что можно вытащить себя за волосы из болота. А если попробовать? Если, допустим, ты тонешь и очень хочешь жить, так и не то сотворишь. И как можно разрубить янычара вместе с конем, если янычары — пешее войско, значит, лошадей у них нет? Наверное ротмистр рубил кавалеристов.

С утками тоже незадача. Выстрелил, упало сколько-то штук, но как накормить ими целый полк? Наверняка постный суп варили, а птица, как добавка пошла. Мясной суп для голодных солдат гораздо нажористее, чем пустой.

Скептиков в Череповце оказалось немало. Но и тех, кто верил в подвиги покойного ротмистра, оказалось изрядное количество. Пожалуй, их было и побольше, нежели скептиков. Конечно же, много преувеличено, говорили они, но что-то во всем этом есть… Иначе с чего бы Римскому папе причислять покойного ротмистра русской службы к лику святых?

Единственное, в чем сошлись и скептики и прочие, так это в том, что драгоценную раку делали не немцы, а турки. Германцы — народ скупой, они бы не стали переводить такое количество драгоценного металла, не говоря уже о бриллиантах, на изготовление раки, довольствовались бы деревом, а вот турки, те запросто. Османская империя с Германией нынче дружит, а для султана четыре пуда серебра и пуд золота — чистая ерунда. А драгоценные камни он попросту забрал у своих жен. Жен у султана много, пройтись по их комнатам, у каждой прихватить по камушку — они даже и не заметят.

Еще спорили — отчего мощи привезли в Череповец? Спорили-спорили, потом пришли к выводу, что ротмистр Карл был в свите императрицы Екатерины, когда та побывала в наших краях, а потом, запнувшись за череп овцы, нарекла город Череповцом. Наш краевед Афетов смеялся и говорил, что Екатерина Великая у нас никогда не была, а местность сия именуется Череповесью аж с 14 века, если не раньше, но не пойдет же преподаватель семинарии убеждать народ, что черепами раньше называли возвышенности?

Я тоже никуда не пойду, потому что мое дело днем сочинять очередную байку о деяниях «святого Карла» и пересказывать ее Нюшке. И я сочинял, беспощадно интерпретируя прочитанную в детстве книгу Распе и фильм Марка Захарова. Кое-что, уж совсем чудесатое, вроде вишневого дерева, выросшего на голове оленя пришлось выкинуть, а кое-что оставил, слегка изменив.

А потом все байки возвращались ко мне и теперь уже я выслушивал от коллег свои собственные сочинения. И не только свои. Удивительно, но слухи не только видоизменяются, но и дополняются. Ей богу, я не придумывал историю о том, как славный барон, оказавшись в Стамбуле, попал еще и в гарем самого султана. И что проповедовал он не сидя на колу, а в самом гареме. Видимо, с обязанностями миссионера Карл Фридрихович справился преотлично, потому что в католичество обратилась не одна султанша, а половина. А султан — злодей этакий, на всякий случай приказал кинуть в Черное море весь свой гарем. Причем, казнь была очень жестокой — женщину увязывали в мешок, куда предварительно засовывали кошку, а уж потом топили. Определенно, у кого-то из горожан слишком буйная фантазия. И штампы. Не только в литературе, но и в фольклоре. Если уж султан, так сразу гарем. А коли гарем, так туда обязательно кто-то должен проникнуть.

Я докопался до Нюшки, но та открещивалась — дескать, это не я! Мол, я бы до такого не додумалась. Султанши — ладно, их в Турции хватает, утопят десяток-другой, ничего страшного, не убудет, но кошек жалко.

Ну да, кошек и на самом деле жалко. Своей кухарке, а с недавних пор и соавтору, я верю. Тем более, что Нюшка время зря не теряет, а аккуратно записывает все мои рассказы, а заодно фиксирует и то, что создано народным творчеством. Не пропадать же добру, верно? Не исключено, что нам это пригодится. Лейкин опубликует в «Осколках», народ почитает, а мы еще и денежку заработаем. Наверное, за приключения барона Карла, «переведенные с немецкого, мы с Нюшкой потребуем плату не восемь копеек за строку, а больше. Заслужили! Девчонка полагает, что надо требовать все двенадцать, а мне кажется, что и десяти достаточно. Двенадцать копеек за строку Лейкин платил Чехову, а Антон Павлович, как-никак классик. Жан Борок пока в классики не вышел, но у нас с соавтором (соавторшей), все впереди.

Глава шестая. Засада

Если бы сам прочитал или услышал байку о том, что опытные воры-грабители клюнули на откровенную лажу, не поверил бы. Да я бы столько всего нашел! И ляпов, и роялей с органами, торчащих из кустов. Чтобы провернуть операцию по поимке «клюквенников» на живца, требовалось, чтобы сошлось множество факторов. Во-первых, нужно удачно выбрать место для «засады»; во-вторых, пустить правдоподобный слух о немыслимых сокровищах, которые принесли (или привезли) католические монахи; в-третьих, организовать наблюдение; в-четвертых, не допустить утечки информации через тех же городовых, у которых в городе куча родственников и знакомых.

А есть еще в-пятых, в-шестых, в-седьмых…

Промолчу о том, что моя теория могла вообще оказаться нежизнеспособной. Кто знает, не проживают ли «клюквенники» совсем в другом месте, а Череповецкий уезд не оказался в списке ограбленных по чистой случайности? Разумеется, могло и так быть. Правда, об этом я старался не думать. Если твердо верить, что злодеи обязательно явятся украсть драгоценную раку святого Карла, то они просто обязаны явится.

Слишком сложные планы, как правило, невыполнимы. Поэтому, стоило надеяться лишь на свое везение.

Часовня, в которой планировалось устроить засаду, некогда считалась кладбищенской. Но лет двадцать назад на городском кладбище возвели церковь, захоронения сместились, мимо часовни проложили дорогу, идущую в село Рождество, а вдоль дороги еще понаставили амбаров.

Отмечу, что место для засады выбирал не я, а исправник. Василий Яковлевич, все-таки, человек военный, ему сам бог велел разрабатывать оперативные планы, да и Череповец он знает получше меня, поэтому именно он и подбирал подходящее место.

Часовня, где теоретически могли оказаться сокровища, пустует; имеется дорога, по которой злоумышленники могут свободно подъехать к входу, а амбары — идеальный вариант для того, чтобы посадить в них городовых. Много не удастся, но человека три на ночь можно устроить. Идеально, не так ли?

Эх, зря Абрютин ушел со службы. Штабист из него получился бы первоклассный. Но, с другой стороны, и ладно, что ушел. Империя в ближайшее время ни с кем воевать не станет, а к моменту русско-японской (если она случится в этой реальности), Василия Яковлевич уже станет не годен к строевой в силу возраста, а вот в полиции его знания пригодятся.

Не знаю, под каким номером (не то десять, не то двенадцать?) шла такая проблема: как уговорить нашего благочинного, отца Кузьму (вернее, Косму), чтобы тот предоставил в распоряжение полиции объект культа? Вот это, пожалуй, оказалась потруднее всех прочих.

На батюшку я убил целый час своего драгоценного времени. Не стал бить себя ногой в грудь, заявляя, что мы с исправником желаем наказать нечестивцев, что цель у нас благая, а тот, кто противится, глубоко не прав. Я вообще не люблю громкие заявления и лозунги. Их, наверное, с высоких трибун хорошо произносить, но не в частном разговоре, тем более с благочинным. Отец Косма и возрастом меня раза в три старше, да и священник он весьма уважаемый. Поэтому, я просто изложил благочинному собственные соображения, поделился, что есть у нас с исправником план, а вот удастся ли его исполнить — не уверен. Все может быть. Но, опять-таки… под лежачий камень и вино не течет.

Наш благочинный не хуже меня осведомлен о кражах из церквей. Все-таки, в Новгород регулярно ездит, там у них свои собрания проходят. Согласен он, что преступников следует задержать и примерно наказать. Только наш (ладно, пусть мой) план его очень смущал. Бороться со злом с помощью обмана? А прилично ли это?

Я объяснял, что на самом-то деле обмана нет, что, по моему разумению, обманывать можно конкретного человека, а здесь у нас только выдумка. Или, если кому-то угодно — мифотворчество. Вон, Александр Сергеевич Пушкин занимался мифотворчеством, что здесь такого?

— Каким-таким мифотворчеством? — заинтересовался отец благочинный.

Историей русской литературы я интересовался. Поэтому охотно ответил:

— Писал, например, что видел он трех царей. «Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку», — процитировал я. — Но трех он не мог видеть, потому что во времена Павла он еще маленький был, да и жили родители не в Петербурге, а в Москве. В столицу переехали, когда уже Павла убили. И про то, что видел арбу с гробом Грибоедова — тоже приврал. Пушкин в другом месте был.

Кажется, сравнение с «нашим все» подействовало. Но кое-какие сомнения у батюшки оставались. Отец Косма упирал, что не дело это, если в православной часовне полиция станет устраивать засады, негоже спекулировать именами святых, пусть они даже и католические. А самое главное, что батюшка опасался, что человек, сидящий всю ночь в часовне… Не стану объяснять, чего именно он боялся, думаю, читатели сами догадались.

Но все-таки, уговорить отца благочинного удалось. Я уповал на то, что часовню все равно собираются сносить (или переносить, кому как нравится), что святыми никто не манипулирует, потому что об этом «святом» уже книги пишут, да и вообще он никакой не святой, а тот, что сидит в пруду — в часовне, то есть, потерпит.

Наконец, отец Косма сдался и даже согласился отдать мне ключ. Правда, где этот ключ он не знал, но староста должен знать.

Батюшка, наивный и доверчивый человек, решил, что на этом все. Даст разрешение и ключ, и я от него отстану. Как же! Если кто-то считает, что мы с Абрютиным не сумели бы обойтись без ключа (там висит ржавый замок, но уже и петля из кладки выпала!) или без разрешения благочинного … Промолчу, думайте сами. Хотя, чего уж там, признаюсь — обошлись бы. Нам (то есть, городовым), замок и дверь еще в порядок приводить, да и дыры в крыше чем-нибудь заткнуть. Тоже, кстати, сработает на нашу «легенду». Часовню ремонтируют, дверь чинят, замок новый навесили — а для чего?

А исправник, на гневный вопрос благочинного, попросту бы сказал — да, батюшка, было дело, но все в интересах службы, а я бы потупил глазенки, вздохнул, шаркнул ножкой, да пожал плечами. Дескать — был грех, батюшка, простите.

А мне требовалось другое. Не только ржавый ключ и благословление, а нужно, чтобы отец благочинный нам немножечко подыграл. Церковь, ко всему прочему, может стать и отличным источником для распространения слухов. Все-таки, вместе с рынками и базарами, это один из центров культурной жизни провинциальных городков. А слухи, чтобы не говорили, часть нашей культуры.

Нет-нет, никто не требовал, чтобы отец Косма с амвона рассуждал о святом Карле, повествовал о его деяниях, проповедовал о вере и святости и рассказывал о монахах, которые на кой-то несут мощи из Турции. И всего-то нужно, чтобы на вопросы прихожан (а они возникнут!) — мол, правда или нет, что в Череповец привезли мощи католического святого, благочинный строго сказал — мол, не вашего ума дело. Дескать — католики, это плохо, но мириться с ними приходится. И вид бы такой принял — мол, я-то все знаю, но не скажу! И это убедит прихожан куда больше, нежели пустые слухи. Вернее — они поймут, что слухи имеют твердое обоснование.

Определенно, авантюризм — штука заразная. Сумел ведь я своей идеей и Абрютина заразить, а теперь даже и благочинного. Почитай — и духовную, и светскую власть в пределах отдельно взятого уезда. А мои наставления даже излишние.

— Не учи, сын мой, старика ложку облизывать, — усмехнулся отец Косма. — Уж как сделать знающий вид, да что сказать — сам додумаюсь.

Не учи старика ложку облизывать! Ух ты, а я такого не слышал. Надо запомнить, как-нибудь выдам такую фразу.

— А что мне владыке сказать, если все раскроется? — вздохнул батюшка. — Скажет — сдурел ты отец Косма на старости лет. Не пора ли тебе на покой[1]?

— Если злодеев поймаем — никто не осудит, — заверил я. Подумав, добавил: — А не поймаем, так никто не узнает. Но, если что, валите все на меня. Дескать — Чернавский чуть ли не с ножом к горлу пристал, потребовал, чтобы вы на подвиг благословили, часовенку на время отдали.

— Дурак ты, сын мой, — сообщил мне отец благочинный.

— Да я и сам знаю, — не стал я спорить. — Авось, когда-нибудь да и вылечат.

— Ага, как же, — хмыкнул батюшка. — Таких как ты, точно не лечат. Ладно, подставляй лоб — да не топорщись, в лоб бить не стану, хотя и следовало. Давай, тебя дурака благословлю…

Я поцеловал батюшке руку (тоже, кстати, в первое время дичился этого обычая, теперь воспринимаю как должное), а отец благочинный, осенив меня крестным знамением, еще раз усмехнулся. — Вот ведь, какое дело — старый дурак молодого дурака благословляет.

— Батюшка, на дураках весь мир держится, — ответил я. — В сказках Иванушка-дурачок умнее братьев оказывается.

— Иди уж, Иванушка… — сказал мне в спину благочинный. — И Аленушке своей напомни, что на исповеди две недели, как не была.

Ишь, Леночка две недели на исповеди не была. С чего это она? Хотя, знаю. Сказала, что батюшка сердится, узнав, что мы с ней целуемся.

Еще до меня вдруг дошло забавное сочетание наших имен — Иванушка и Аленушка. И почему раньше я этого не замечал?

Пока сидел в часовне, пытался составить психологический портрет злоумышленника. Портрет, разумеется, усредненный, так как грабителей должно быть не меньше трех человек.Итак, получается мужчина, в возрасте от двадцати пяти лет до сорока, циничный и наглый. Кто он по социальному положению? Если бы попытался ответить на этот вопрос в своем времени, заявил бы твердо — мещанин, какой-нибудь разночинец, но не крестьянин. Дескать, крестьяне — народ богобоязненный и сельский житель ни за что не пойдет на такое преступление, как кража из храма. Теперь же, немного пожив в девятнадцатом веке, знаю — очень даже пойдет. Не каждый, разумеется, но даже если один из ста тысяч решится на такое, это уже получится много. Посмотрел я на тех крестьян, которые считаются прихожанами Воскресенского собора. Женщины — старухи, бабы и девки, эти ходят регулярно, а вот с мужиками сложнее. Старики приходят, мальчишки, которых приводят родители, а вот молодые парни и зрелые мужики являются через раз, а то и реже.

Почему кражи и ограбления происходят в зимнее время года? С одной стороны, зимой наши дороги гораздо лучше. Если не метет пурга и не валит снег, уходить проще, нежели летом.

А зимой еще и дремлется хорошо.

— Ваня, а кому памятник поставлен? — спросила Леночка.

— Есенину, — буркнул я.

— Есенину? А кто это такой?

Странная барышня. Не знает, кто такой Есенин, а еще в гимназии учится. Хотя, откуда ученице Мариинской женской гимназии знать великого крестьянского поэта, которому суждено родиться лишь через десять лет?

Я понимаю, что это всего лишь сон, а по Тверскому мог бы пройтись не с невестой Леночкой из 1884 года, а со своей женой Ленкой из 2024-го. Но сон мне нравится. Одно плохо, что здесь мне опять тридцать лет, рядом с семнадцатилетней девушкой выгляжу старичком. Хорошо, что она этого не замечает.

Мы с невестой идем по Тверскому бульвару. Прохожие на нас слегка косятся, а еще улыбаются с пониманием — что с того, что девушка решила примерить на себе образ гимназистки, а молодой человек вырядился в мундир титулярного советника? Бывает, что по Тверскому бульвару и крестоносцы стадами ходят. Тем более, что неподалеку МХАТ. Вполне возможно, что идет генеральная репетиция чего-нибудь этакого, из девятнадцатого века, а актеры поленились снять сценические костюмы. Но у меня под мышкой кобура скрытого ношения. Есть у меня такая, не так давно шорника извел, но он сотворил-таки.

— Молодой человек, ваш режиссер болван! — подскочил ко мне лысый дядька. — Титулярному советнику не полагается орден святого Владимира! Максимум, что он мог бы получить — святого Станислава или Анну. Вам необходим научный консультант. Берите меня, а иначе спектакль смотреть не стану. И деньги сразу верните.

Я вытащил из кобуры «бульдог» и без разговоров выстрелил в «заклепочника», но, как это часто бывает во сне, револьвер оказался игрушечным. Обидно. Впрочем, дядька куда-то пропал.

— Ваня, купишь мне восточный халатик? — спросила Леночка.

Конечно куплю. А где халатики? Вот же они висят перед летним павильоном. Красные, синие.

— Я пошла примерять, — сообщила Леночка.

Подошла к павильону с яркими тряпками, накинула халатик прямо поверх гимназического платья и тоже куда-то пропала. Но я отчего-то не расстроился. Решила Леночка остаться в Москве двадцать первого века, пусть остается. Еще отчего-то знал, что Леночка Бравлина отправилась поступать в Литературный институт, а жить на первых порах станет у подруги. Не знал лишь — зачем поступают в Литературный институт и чему там учат? И что за подруга?

А мне можно свернуть на Тверскую. Тут неподалеку мой любимый книжный магазин «Фаланстер».

Книги! Как же я по ним соскучился. Набрав охапку, пошел рассчитываться. Парень, стоявший за кассой, отчего-то не принял у меня деньги. Я обиделся, решил застрелить и продавца, но передумал. Вытащил из кармана золотой червонец, выложил на прилавок монету, но рядом вдруг оказалась Нюшка. Причем, моя кухарка была одета так, как полагается одеваться девчонке из будущего — в джинсы, толстовку с капюшоном (нет, коли нет молнии, это именуется не толстовкой, а худи!), а на ногах кроссовки.

— Дима, ты опять деньги на ерунду тратишь? — противным голосом спросила девчонка. — Да и не стоит здесь червонцы менять, обманут. Книги надо в своем времени покупать, а золото мы цыганам продадим, они золотые зубы коням вставляют.

Какие цыгане с зубами? И почему она называет своего хозяина Димой? Тогда бы ей положено называть меня Дмитрием Николаевичем. И откуда Аньке известно мое настоящее имя? Совсем обнаглела деточка.

Ладно, раз мы во сне, то прощу служанке нарушение субординации.

— Дима, домой пора возвращаться, — сообщила кухарка, хватая меня за руку.

И тут я проснулся. Первая мысль, мелькнувшая в голове, была досада на Нюшку. От этой козлушки даже во сне покоя нет. А я даже книги, которые похватал с полок, толком не рассмотрел. А там лежало что-то по истории Сыскной полиции.

Впрочем, я и не спал, а так, подремывал. В старой часовне холодновато. Хорошо, что догадался напялить валенки и отцовскую шубу, а исправник, от всей души, снабдил меня старинной медной грелкой, которой в аглицких домах греют постели для лордов и ледей, а я ее приспособил под задницу. Василия Яковлевич еще предлагал прихватить фляжку с водкой — мол, лучшее средство от холода, но я отказался. Сам отродясь не хаживал на зимнюю рыбалку, но сведущие люди говорят, что водку с собой брать нельзя. От холода не спасет, а вот накушаться и замерзнуть — это запросто. Лучше чай в термосе и теплая одежда. И какая-нибудь грелка. Хоть химическая, а хоть бы и термобигуди — руки погреть.

Отцовская шуба уже от холода не спасала, а угли прогорели и остыли. Надо немного пройтись, подвигаться. Но нет, снаружи происходит какое-то шевеление. Скрип полозьев, приглушенные голоса. Неужели явились те, кого я жду? Надеялся, разумеется, но осознавал, что надеяться — это глупо. А тут, как в кино!

Вон, уже замок пытаются сковырнуть. Фу, как бездарно ломают. Я бы лучше петлю вывернул, а они с замком возятся. Но вот, дверь открывается. Выхватив револьвер, завопил я от всей дури:

— Стой, стрелять буду! Лечь на землю, руки за голову!

От избытка чувств пальнул в воздух. Зря, что ли, револьвер вытаскивал?

Трели полицейских свистков. И враз вспыхнувшие факелы. Всех троих злоумышленников валят на грязный снег, а потом вяжут.

Взяли! Не зря я три ночи задницу морозил.

[1]Протоиерей отец Косма Соловьев (1820–1893 гг.) уйдет на покой в 1888 году. К слову — за многолетнюю службу, помимо церковных наград, батюшка был награжден орденом св. Анны 2-й степени.

Глава седьмая. Про козье молоко и порох

Если кто-то считает, что после задержания подозреваемых я ринусь их допрашивать, тот он ошибается. Я что, враг самому себе? Воров прекрасным образом допросят городовые. Вернее, если соблюдать формальности, у них возьмут объяснение. Допрашивать — это проводить следственные действия, а дело у меня еще не открыто.

Брать объяснения надо сразу, «с пылу и с жару», пока они еще не «окуклились» и не придумали какие-то правдоподобные версии своего поведения — дескать, мимо ехали, чисто из любопытства решили зайти в старую часовню, а нас здесь и повязали. Напугали до икоты, да еще и побили.

Про то, что побили, пусть не врут. И всего-то по шее пару раз дали. Так городовые, сидевшие в засаде замерзли, им погреться надо. А если кто-то будет недоволен, могут подать жалобу. Окружной прокурор бумагу рассмотрит, потребует от исправника применить меры, а тот виновников из числа нижних полицейских чинов накажет. В угол поставит, или запретит водку по утрам пить.

Нет, ребятушки, вы станете рассказывать обо всем. Не только о том, зачем вы сюда полезли, но и о прочих художествах. Есть, разумеется, вероятность, что вы впервые на дело вышли, но так себе вероятность. Слабенькая. Три злоумышленника, два коня, запряженные в санки. Мешки уже приготовлены, всякие инструменты — и фомки с кувалдами, и клещи. Нет, готов поставить свои петлицы титулярного советника против унтер-офицерских нашивок, наши это кадры.

Зря мы с Абрютиным заготовили список вопросов, на которые вы должны ответить? А там перечисляются все храмы Новгородской губернии, что были ограблены за последнее время. Само-собой — куда девали награбленное? Спрятали, переплавили, сразу продали? Куда и кому? Интересно же выяснить. Не исключено, что преступлений окажется больше, чем нам известно. Латентная преступность существовала всегда и, не исключено, что где-то кто-то попросту не доложил о краже.

Сейчас всю троицу привезут в участок, рассадят по разным кабинетам, а самые толковые из унтеров начнут работать. А я, чуть позже — завтра после обеда, или вообще послезавтра, приду и посмотрю — что там такое интересное вырисовывается? Но именно, что из интереса, потому что к этому событию я никакого касательства не имею.

Дело-то в том, что ежели я сам открою дело (пардона прошу за тавтологию), то мне действительно придется допрашивать злоумышленников, а потом писать запросы во все уезды Новгородской губернии, в которых произошли преступления, связанные с кражами и грабежами из храмов. Потерпевших со всей губернии мне самому не допросить при всем желании, придется рассылать задания для уездных исправников, те станут «спускать» задания на приставов. Сколько это времени займет? Месяца два, а то и три.

Потом собирать свидетелей и потерпевших, чтобы провести процесс. Опять-таки — сколько понадобится времени, чтобы заслушать всех участников? Это все будет переноситься, откладываться. А присяжных опять вытягивать? Да на кой-такая тягомотина и мне, и Окружному суду?

А так, я вроде не при делах. Уездная полиция, под предводительством героического исправника Абрютина злодеев задержала, но материалы по данному происшествию судебному следователю не передала. А на каком основании передавать? Следователь и дело открывать не станет. Уголовного преступления в уезде не было. Взломали замок на часовне, так это относится к разряду административных дел. Но полиция-то должна бдить, правильно? Задержали негодяев, опросили и установили, что причастная вся троица к преступлениям, происходящим в губернии. Теперь дать запрос в канцелярию губернатора, установить, в каком из уездов уже открыто дело, а если их несколько, то где его открыли раньше? Не то в Старой Руссе, не то в Валдае.

Вот туда этих злоумышленников и отправим. Как положено, под надежным конвоем.

Полиции нашей честь и хвала, все пирожки и плюшки. А мне обидно? Да ни капельки. Если, конечно, Василия Яковлевич отпишет в Судебную палату представление (можно через губернатора, а то и через МВД), что в поимке участвовал следователь Чернавский (только, без подробностей), а мне потом премию выпишут, рубликов в сто (можно больше), то не обижусь.

После того, как городовые «упаковали» всех подозреваемых, я дал последние инструкции Ухтомскому, командовавшему операцией по захвату, а сам отправился спать.

Полицейские завезли меня к дому, а когда я открывал калитку во двор, услышал, как парни дружно запели:

— Наша служба и опасна и трудна,

И на первый взгляд, как будто не видна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет.

Значит с ними нам вести незримый бой

Так назначено судьбой для нас с тобой-

Служба дни и ночи.

Пели очень неплохо, слаженно. Да что там — отлично пели! Похоже, Абрютин не покривил душой, пообещав, что заставит личный состав полицейского управления разучить песню, занесенную невесть откуда. И ведь зашла парням песня-то, зашла.

— А ты почему не спишь? — удивился я, войдя в дом.

Нюшка сонная, словно котенок, которого внезапно разбудили. Или как лунатик. Двигалась, будто в сомнамбуле, а когда принимала у меня шубу, то уронила ее на пол, да и сама едва не упала.

Поймав девчонку, поставил ее на ноги.

— Иди спать, мяучело.

— Я пыталась, но какой уж тут сон? Испереживалась вся — как вы там?

Третью ночь уже не спит, меня ждет, да и днем не ложится. Днем у нее какие-то дела, и по моему хозяйству, и по батькиному. Не высыпается, ходит потом смурная весь день, словно сонная муха. Куда годится, если ребенок третьи сутки не спит? Мне и то тяжело, а я дядька взрослый, здоровый, да еще умудряюсь немножко подремать в кабинете.

Похожий разговор у нас происходит третью ночь подряд. Сказано было — дрыхни, дуреха, а я, как домой вернусь, сам все сделаю. Мне ночью много не надо — заглочу пару бутербродов, выпью чайку и на боковую уйду. Главное, не проспать завтра. А коли и просплю, опоздаю немного, так не смертельно. В Окружном суде, пусть я не рассказывал о своих приключениях, и так знали, что судебный следователь по особо важным делам по ночам ловит преступников. Судейские, правда, не могли понять — зачем мне это надо? Зачем загружать себя чужой работой? Ловить злоумышленников, устраивать на них засады, уж никак не дело судебного следователя, а полиции. Лентовский пока еще на ковер не вызывал, но чувствую, близко.

— У меня картошечка жареная в печи стоит, теплая еще, — сказала кухарка, зевая во весь рот. — Селедочка слабой соли, огурчики. Сейчас достану и накормлю.

Зевнула Нюшка так заразительно, что и я принялся зевать. Даже есть расхотелось. Может, спать идти? Так девчонка старалась.

— Все сам достану, как-нибудь один разберусь, — проворчал я, пытаясь загнать мартышку в ее комнату — некогда служившею спальней Наталье Никифоровна.

Там теперь у Нюшки свой кабинет — раскладная кровать, небольшой сундучок, а еще столик, который девчонка откуда-то притащила и приспособила под письменный. Недавно сама соорудила книжную полку, на которую принялась складывать писчебумажную продукцию — изрядно замусоленные учебники по грамматике и арифметике, по французскому языку (надо бы спросить — французский-то откуда?), а еще разные книги и журналы. Учебники кухарке подарили какие-то гимназистки, а журналы и книги она берет в библиотеке, беззастенчиво пользуясь моим абонементом. За него я плачу, но попросил библиотекарей, чтобы те об этом Нюшке не говорили. С нее станется подсчитать, сколько книжек берет она, сколько я, а потом попытается вернуть мне разницу. Разумеется, рано или поздно она обо всем узнает, но пусть пока книги берет.

Отправить маленькую кухарку спать, если она изначально втемяшила в свою головенку, что обязана отрабатывать свои деньги, нереально, а девчонка, героически борясь со сном, принялась греметь печной заслонкой и тарелками.

Когда девчонка накрыла на стол, я торжественно сообщил:

— Анна Игнатьевна, завтра у вас выходной день.

— Выходной день? А куда выходить?

Ну да, снова сложности перевода выражений из будущего в прошлое. Сколько я бился, чтобы приучить себя говорить жалованье, а не зарплата?

— Выходить никуда не надо. Выходной — нерабочий день.

— А как это — нерабочий? Шаббат, что ли?

— Почему шаббат? — удивился я. — И откуда ты про шаббат знаешь?

Ничего себе, какая просвещенная у меня кухарка. Я про шаббат узнал, когда в универе учился.

— А мне Муся Яцкевич рассказывала, — сообщила девчонка, подсыпав мне на тарелку еще картошки. — Сказала, что в шаббат, по-нашему в субботу, у них дома все отдыхают. Делать ничего нельзя, даже кушать.

— А кто такая Муся?

— А Муся — это подруга Кати из шестого класса. Мусин батька — дядя Рувим, счетоводом в пароходстве служит.

Катя из шестого класса? А, это же репетиторша, которую я кухарке сосватал по рекомендации Леночки. А Нюшка уже знакомство завела и с подругами репетиторши, и с каким-то дядей Рувимом? Но это ладно, но меня заинтересовало другое.

— Ань, а ты свою учительницу просто по имени зовешь?

— Ага, — кивнула Нюшка. — Хотела ее по имени и отчеству звать, но Катя — барышня из простых. У нее отец мастером работает у Ивана Андреевича Милютина. Катя мне арифметику и грамматику преподает, а Муся — географию и французский язык. А дядя Рувим, когда у него время есть, меня бухгалтерскому учету учит.

— Подожди-ка, — забеспокоился я. — Я же тебе только на одного репетитора деньги даю? Кажется, мы только на арифметику с грамматикой договаривались? А как ты с Мусей рассчитываешься? И с ее отцом?

— Манькиным молоком, — сообщила девчонка.

Что-то я совсем запутался. Кати, Муси, а тут еще и Манька со своим батькой. Тьфу ты… Батька у Муси.

— А Манька у нас кто? Коза?

— Ага, — кивнула Нюшка. — Молоко козье сейчас не уходит, Петька его не пьет, но Маньку тятя Галя доит каждый день. А Манька у нас коза справная, кружку, а то и две молока надаивает. У Мусиного батьки — дяди Рувима, желудок больной, доктор ему велел козье молоко пить. Мы и договорились, что Муся меня за молоко учить станет. А дядя Рувим иногда про бухгалтерский учет рассказывает. Он мне учебник показывал. Я даже название запомнила — «Полный курс коммерческой бухгалтерии по простой и двойной системе». Думаю — покупать или пока рано?

Я уставился на Нюшку, так, что мне ее Манька позавидует. Охренеть! Я и слов-то таких не слышал — коммерческая бухгалтерия… А она еще бывает по простой и двойной системе? Неужели кому-то может показаться интересным такая скучная штука как бухгалтерия?

А Нюшка, опять зевнула и подвела итог:

— Думаю, что пока рано. Надо арифметику подучить, тогда и с двойной бухгалтерией разберусь. Жалко только, времени мало, а не то бы я еще химию изучать стала. Интересно!

Нюшка сбегала на кухню, принесла мне чашку горячего, но очень слабого чая.

— Кофе не дам. И чай на ночь крепкий не стоит пить.

Я же даже не заметил нахальства прислуги, потому что еще не отошел от новостей в собственном доме. Мало ей бухгалтерии, так еще и химия. Отхлебнув чай, изрек:

— С химией ты мне порох изобретешь.

— А чего его изобретать, если он уже изобретен? Сера нужна, селитра и уголь. Здесь главное, чтобы правильные доли соблюсти.

— Пять долей селитры, три угля и два серы, — автоматически брякнул я.

— Да? А вам когда надо? А покупной порох не подойдет?

— Ань, мне вообще никакой порох не нужен, — испуганно сказал я. — Для револьвера я готовые патроны покупаю, а больше без надобности.

И кто меня за язык тянул? На хрен было вообще когда-то запоминать? А у этой… слов уже нет на Аньку, глазенки из сонных превратились в задумчивые, словно решала — где бы ей серу с селитрой взять?

— Жалко, — вздохнула Нюшка.

— Что тебе жалко? — с подозрением спросил я.

— То, что вам порох не нужен. А я уже прикидывала — где взять. Уголь-то ерунда, с селитрой — это хоть завтра, на складах есть, его для чернения привозят… А вот с серой, тут думать нужно. Если бы летом — то по Мариинке баржи идут, на них серу перевозят в столицу. А где сейчас… Но коли поискать, все можно найти. Интересно же, что получиться может.

— Анечка, давай-ка пойдем спать, — жалобно попросил я. — И ты не спишь третью ночь, да и я устал. А выходной день означает, что он нерабочий. Завтра можешь спать, сколько душе угодно, и ничего по дому не надо делать.

Кажется, всплеск активности у девчонки прошел, на нее опять накатилась усталость. Даже спорить со мной не стала, собрала посуду и на негнущихся ногах ушла на кухню.

— Аня, посуду завтра помоешь, ложись, — крикнул я в спину кухарке.

— Нельзя грязную посуду оставлять на ночь — домовой оближет. И мыть немного — сковорода да пара тарелок, — отозвалась девчонка.

Домовой оближет? Не слышал, чтобы домовые посуду облизывали. Но кто их знает, мифологических существ? Тем более, если Анька в этом уверена. А Анька девка умная, пусть и слегка суеверная.

Чует мое сердце, это чудовище из деревни Борок, не только порох, так динамит может изобрести. Или что-то похлеще. Химия ей, видите ли, интересна. Нет уж, пусть лучше бухгалтерию изучает. Хоть двойной учет, хоть четверной. Безопаснее для общества и государства. А самое главное, что для меня. Российская империя крепкая, ей еще тридцать с лишним лет стоять, а я только человек и Нюшкины изобретения боком выйдут.

Думал, что сразу засну, как упаду в койку. Так нет же, мысли полезли. Видимо, под дурным влиянием Нюшка, принялся думать — а не изобрести ли мне что-нибудь такое, этакое? Я попаданец или кто? Надо бы прогрессорствовать, а я плыву по течению. И впрямь, может, взять да и изобрести что-нибудь да запустить в сферу народного хозяйства? Какую-нибудь командирскую башенку на паровоз или безоткатную гаубицу? В крайнем случае —приспособление для чистки рыбы. И всего-то потребуется деревяшка да несколько пивных пробок. Присобачиваешь к деревяшке пробки, скребешь ими чешую. Удобно и кухня чистая. Говорят, какой-то японец, подсмотрев это нехитрое ноу-хау в журнале «Наука и жизнь», заработал миллионы йен. Но я видел, как чистит рыбу Наталья, а теперь Нюшка. У них и без приспособления все получается прекрасно, чешуя во все стороны не летит.

Часто говорят про канцелярскую скрепку. Может, ее? Чертеж попрошу Абрютина сотворить, со всеми размерами. А из чего сделать опытный образец? Где взять подходящую проволоку? Вернее — где взять проволоку вообще? В кузницу сходить и попросить, чтобы барочный гвоздь расковали и удлинили? Ага, сразу же и сломается. Но телеграфные линии существуют давно, в городе имеется телеграфная станция, там проволока должна быть. Она из чего? Вряд ли стальная, скорее всего медная. Озадачить Нюшку? Отыщет ведь она проволоку.

Соорудить скрепку сумею. Медь — не самый лучший материал, но для образца подойдет. А что дальше? А вот что дальше — не знаю. Нужно искать патентное бюро, если такое вообще есть в России, искать купцов, которые заинтересуются производством скрепок. У нас в городе проволоку не делают. А какой металл нужен для скрепки? Что-то вроде стали, чтобы и прочной канцелярская принадлежность была, и упругой.Это только в книжках про попаданцев просто. Слепил герой какую-то хренотень, явился к какому-нибудь купцу, а тот сразу же загорелся идеей и все в ажуре. В жизни так не бывает. Если промышленность пока не готова к нововведениям, хоть стреляйся, но ничего не получится.

Допустим, отыщу я подходящего купца. Есть у него станки для волочения проволоки, имеется подходящий металл. Он меня спросит — а спрос на изделие будет? А достаточен ли спрос, чтобы вообще заморачиваться? Прибыль гарантируется? А что я отвечу? Честно так и скажу — не знаю.

Ладно, пока окончательно идею не отвергаю, но с прогрессорством тоже повременю. Лучше голову не забивать, а спать.

Глава восьмая. Все мы немного лошади

Собирался проспать, но проснулся как всегда, в семь утра. Вылез из-под одеяла., поежился от холода. Русская печка, хотя и долго держит тепло, но за ночь выстывает. Обычно в это время Нюшка уже суетилась на кухне, растапливая печь и принимаясь за приготовление завтрака.

Пошел умываться и обнаружил, что дверь в «кабинет» кухарки приоткрыта, а моя домашняя прислуга, укрывшись одеялом так, что виднеется только нос и мордашка, дрыхнет. Что бы сделал порядочный хозяин? Правильно, сдернул бы с койки, взял бы ремень и отлупил нерадивую служанку. А я… Посмотрел, прикрыл дверь поплотнее и пожал плечами. Еще и умилился. Ну, до чего же девчонка-то хороша, когда спит. Спит — так и пусть спит. Проснется, опять что-нибудь наговорит, а я испугаюсь. Я от Нюшкиных идей скоро икать начну. А у меня нервы, сердце, опять-таки. Мне себя беречь нужно. Да и устала дурашка, три дня не спала.

Осторожно, чтобы не разбудить маленькое чудовище, поставил самовар-эгоист — вскипит быстро, а воды мне хватит, чтобы побриться и на чашку кофе останется. Заваривать не стану, чтобы не шуметь, а просто залью кипятком. Кофейка дринкну, да и пойду на службу. По дороге заскочу в трактир для извозчиков, позавтракаю. О, там точно яичницей накормят. И чая попью. Нюшка, что б ее зайцы в лесу залегали, как и Наталья Никифоровна, постоянно талдычит — нельзя Иван Александрович все время яичницу есть, вредно, кушайте кашу с утра.

Интересно, а моя квартирная хозяйка, когда сдавала меня с квартирой (или квартиру со мной), с рук на руки Анне Игнатьевне, не далали кухарке наставления — типа, не перекармливай хозяина яичницей, не иди у него на поводу?

Побрившись, выпил кофе, оделся и, крадучись вышел из дома, радуясь, что позавтракаю как человек.

Пока шел, малость порефлексировал на тему — плохой из меня хозяин, если собственную прислугу боюсь. Стыдно. Одно утешение, что это не какая-то там прислуга, а Нюшка! Щука. А щука, как известно — это зубы. А еще усы, лапы и хвост.

Значит, стыдиться я не стану, а гордо отправлюсь в трактир. И, вот еще что. Поймал себя на том, что на самом-то деле могу проявить характер, заставить Нюшку тупо выполнять мои приказы. Но что в итоге? Заполучу я хорошую домработницу, старательную и исполнительную, но пропадет талантливая девчонка, с которой и жить веселее. Наверное, когда-нибудь мне выйдет боком дружеское отношение с прислугой. Это пока Анька знает, что нужно держаться определенных границ и соблюдать дистанцию, а что может быть потом?

Ну да, выйдет мне боком. Впрочем, когда выйдет, тогда и стану переживать. Не стоит раньше времени себя накручивать.

Да, что там за шум и крики?

Открыл калитку, вышел на улицу и увидел, что какой-то мужик охаживает кнутом лошадку, запряженную в сани, груженую мешками. Верно, крестьянин принял влево, решив, что проедете, а там, под сугробом, скрытаканава. Наши-то возчики знают об особенностях городских улиц, а этот нездешний.

Лошадь изо всех сил пыталась вытянуть розвальни, но у нее ничего не получалось. Видимо, капитально застряли. А мужик, окончательно озверев, лупил несчастное животное.

— Я тебя, падеретина этакая, в хвост и в гриву … — орал крестьянин, используя исключительно непечатные слова.

Мне уже приходилось видеть, как настегивают коней — сердце сжималось, но старался сделать вид, что так и нужно. Но все-таки, одно дело, если подстегнут вожжами для ускорения, совсем другое, когда бьют ото всей дури, не разбирая — куда бить. Кажется, мужик пытается ударить лошадь по глазам, чтобы больнее. .

— Эй, любезный, перестань животину тиранить, — достаточно вежливо попросил я.

— Да пшел ты… Сейчас и сам … — бросил через плечо мужик.

Что? Кого ты послал? Он еще замахиваться будет?

Через секунду кнут отлетел в сторону, а крестьянин угодил мордой в сугроб.

— Так куда ты меня послал? — поинтересовался я, нажав коленкой на спину изувера.

— Барн… прст…

— Чего ты сказал-то?

— Брн… прст…

А, так уткнувшись мордой в снег говорить неудобно. Так бы прямо и сказал.

— Охолонул? — спросил я, высвобождая хват.

Освободив крестьянина, отошел в сторону, принялся чистить штаны.

Мужик, подняв морду, встал на колени. Отдышавшись, ошалело посмотрел на меня.

— Прости барин, не приметил, кого посылаю.

— Ты знаешь, что за жестокое обращение с животными наказание полагается? — спросил я у пейзанина. — Я сейчас свистну, городового позову. Тебя под арест, на месячишко, а лошадь твою в добрые руки отдам.

Врал конечно, сверх меры. Но и лошадь жалко. Вон, бедняга, до сих пор трясется.

— Какие руки? За что под арест?

Взяв мужика за шкирку, поднял его и поставил на ноги.

— Стоять! Ты лошадь зачем бил?

— Так это… Чтобы она сани тянула…

— У тебя сколько лошадей? Две, три или десять? — поинтересовался я. — Лошадей у тебя много, одну убьешь, так не жалко?

— Одна всего лошадь-то у меня.

— Одна? И зачем тебе лошадь, если ты ее все равно убьешь? Тебя надо в тюрьму садить, а кобылку твою доброму человеку отдать, который ее хоть и станет бить, но не до смерти.

— Моя это лошадь, — заявил мужик. — Нельзя ее никому отдавать.

— Твоя? — усмехнулся я. — Кто же так со своей лошадью поступает? Вот, посидишь в каталажке, как раз и лошадь твоя чужой станет.Недельки две за издевательство над лошадью, еще пару лет за то, что судебному следователю кнутом грозил и матерно его ругал. В общем, лет пять тебе светит, не меньше.

— Барин, смилуйся… Как я без лошади-то буду? А как это — пять лет в тюрьме? А детки мои?

Кажется, мужик был готов опять упасть на колени. Я плюнул и подошел к дровням. Засели крепко — полоз во что-то уперся, но не смертельно. Вытащит коняшка, если воз станет полегче.

— Ты отчего мешки не догадался сгрузить? — спросил я. — Скинуть мешков пять, сани выедут, потом снова загрузишь.

— Так снег же, а у меня зерно. Куда я мешки в снег свалю? В мокрых мешках мне купец цену снизит. Скажет — зерно мокрое.

— Твою мать, — выругался и я. Подумав, подошел к своим воротам, открыл створку: —Зайдешь во двор, наберешь охапку дров. Понял?

— Понял, — кивнул радостный мужик и побежал за дровами.

Разложив дрова прямо на улице — движения-то пока нет, крестьянин принялся скидывать на них мешки. Сложив штук пять, неуверенно спросил:

— Хватит, наверное?

— Давай еще. Не надорвешься, а вот лошадь может.

Решив, что выгружено достаточно, я подошел к саням, ухватился за край и скомандовал:

— Выводи!

Я потянул вверх край саней — тяжеловато, блин, и лошадь, вполне свободно вытянула груз из ловушки. Конечно, надо было самому взять кобылу за уздцы, а пусть бы хозяин сам корячился, но чего уж теперь.

Мужик, уложив мешки с зерном на место, принялся собирать дрова в охапку и бормотать:

— Барин, благодарю покорнейше. Все она вытянула, а ты меня в каталажку хотел отправить.

— Дрова на место отнеси, — только и сказал я.

Приглядев, чтобы крестьянин сложил дрова обратно в поленницу — недосмотришь, так ведь оставит посредине двора, сказал:

— На первый раз я тебя прощаю. Но если узнаю, что ты лошадь бьешь… каталажкой стращать не стану… В общем, если узнаю — то не обижайся.

— Понял барин, все понял… — затараторил мужик. Посмотрев за мою спину, где валялся кнут, но не рискнул забрать, только вздохнул и повел лошадь по улице, приговаривая:

— Пошли, милая, недалеко осталось.

Мне стало грустно. Знаю, что повел себя глупо. И что сегодня-завтра мужик позабудет о моих угрозах и опять примется лупить лошадь. И что не только лошадей бьют смертным боем, но и жен с детьми.

Ну да, я все понимаю. Мужик, которого унижают, срывает злость на своих родных и близких, а еще — на беззащитных животных.

Еще было противно за самого себя. Все я знаю, но еще знаю, что ничего не смогу исправить.

— Иван Александрович! — услышал я голос Нюшки.

Заглянув во двор увидел, что мое наказание стоит около дверей. С ухватом в руках, в ночной рубашке, сверху накинут платок, в валенках. Моих, между прочем. Сельская амазонка, блин.

— Ты чего это?

— Иван Александрович, простите, — заканючила девчонка. — Я, как проснулась, к печке кинулась, но чувствую — вас уже дома нет. А тут слышу во дворе дровами стучат. Думаю — опять эта старая кляча наши дрова воруют, решила проучить. Вы уж простите, что я ваши валенки заскочила, побыстрее хотелось. Выскочила, соседок нет, а вы дядьке Пармену чего-то говорите. А чего это вы меня не разбудили?

— Иди досыпай, чучело-мяучело, — усмехнулся я. — Я же тебе сказал, что у тебя нынче выходной, то есть, нерабочий день. Но печку ты лучше затопи, чтобы не замерзнуть.

— Так печку-то я уже затопила. А вы это, как это вы без завтрака? Пойдемте в избу, у вас еще полтора часа до начала службы. Я вам быстренько яичницу поджарю. С салом, как вы любите. И кофе вам настоящий сварю, а то вы опять чего-то набухали. Пойдемте, Иван Александрович, а то стоять холодно.

В тот день, когда я принимал жалобу от господина Карандышева, обсудить мы ее с Лентовским не успели. Процесс затянулся, а потом наш Председатель почувствовал себя неважно — возможно, устал или давление подскочило, а может, и то и другое сразу, поэтому отсутствовал несколько дней.

Зато сегодня он вспомнил о нашей договоренности и вызвал меня к себе. Николай Викентьевич, прочитав жалобу, покачал головой.

— В палату для душевнобольных Карандышева отправлять оснований нет, а вот Эмилю Эмильевичу этот пасквиль хлопот доставит, — сказал Председатель. Вздохнув, Его Превосходительство спросил: — Надеюсь, вы не станете строго судить господина Книсница? Наш прокурор сейчас вступил в период бабьего лета…

Вступил в период бабьего лета? Образно, однако. Надо будет запомнить. Правда, не рановато ли наступило бабье лето для прокурора? Ему ведь еще и сорока нет. Вслух же сказал:

— А за что судить? Да и кто я такой, чтобы судить вышестоящего начальника? Как говорят, кто без греха, тот пусть первым кинет в меня камень… Я думаю — а уместно ли мое присутствие здесь? Может, вы с Эмилем Эмильевичем поговорите с глазу на глаз? Вы начальник, а я кто?

— Бросьте, Иван Александрович. Вы в этом деле человек заинтересованный. Тем более, что и жалобу принимали вы. И весь сыр-бор из-за протекции, которую должен был составить Книсниц.

— Тогда добавим, что я сделал намек Карандышеву, что могу поинтересоваться у отца — нет ли какой-нибудь вакансии для него?

— Вы это серьезно? — вскинул брови Председатель суда. — Идти на поводу у шантажиста — последнее дело.

— Не спорю, — согласился я. — Если бы он попытался шантажировать меня самого — спустил бы с лестницы. А вот касательно Эмиля Эмильевича другое дело. Не хочется, чтобы Карандышев пил кровь хорошему человеку. К тому же, я ничего конкретного не обещал. Если батюшка откажет, то что я могу? Но если имеется вакансия в Туруханске, так пусть он туда и едет. И всем будет хорошо.

Откровенно-то говоря, я изрядно покривил душой, когда говорил, что спустил бы шантажиста с лестницы. Просто сам в подобные ситуации не попадал, но зарекаться не могу. Кто знает, как бы я себя повел?

Наконец пришел и Эмиль Эмильевич.

— Садитесь, господин надворный советник, — официально сказал Лентовский. — Садитесь. Читайте. А я пока с господином следователем побеседую.

Пока Книсниц вчитывался в текст жалобы и объяснения, что я взял у мужа его любовницы, Николай Викентьевич устроил мне легкий разнос, касающийся моей самодеятельности. В общем и целом все сводилось к тому, что судебные следователи ведут себя как мальчишки и лезут не в свое дело. Я молча слушал и кивал. Закончив монолог, Лентовский спросил:

— Надеюсь, у вас хватило ума не открывать уголовное дело?

— Обижаете, господин генерал, — хмыкнул я. — Я что, больной на всю голову? Злодеев мы на живца поймали, Абрютин со своими башибузуками их допрашивает, краденое ищет. Как все напишут, я гляну, не надо ли что-то дополнить? Ну, а потом их куда-нибудь этапируют. Либо в Новгород либо еще куда. Зачем нам лишняя головная боль?

— Почему мне о своей инициативе не доложили? — поинтересовался Председатель.

Я покосился на господина Книсница, уже слегка оживившегося и повеселевшего. Правильно, приятно сознавать, что не ты один в чем-то виноват.

— Николай Викентьевич, если бы я вам доложил, так вы бы не разрешили, — сказал я.

— Конечно бы не разрешил. Кто же даст разрешение на подобную авантюру? Мощи святого Карла — католического святого. Я бы до такого и не додумался. Вам бы, Иван Александрович, романы писать.

Про романы сказать ничего не могу, а сказку мы с кухаркой уже сочиняем. Что-то я сплагиатил, но что-то и свое привнёс. Например — вместо злой девочки Мальвины у нас действует кареглазая Хелена, которая приходит проказнику Буратино на помощь.

— Я так и подумал, поэтому и не стал докладывать.

— Прошу прощения господа, что вмешиваюсь, — подал голос окончательно пришедший в себя Книсниц. — Но коли дерзких грабителей поймали с участием следователя по особо важным делам господина Чернавского, то следует считать, что Иван Александрович доложил о своем плане Председателю Окружного суда.

Я с уважением посмотрел на нашего прокурора. Вот здесь он прав! Если бы моя затея закончилась пшиком, то Лентовскому ничего не положено знать. Частная инициатива следователя, спишем на его молодость и служебное рвение. Но здесь-то иное дело.

Лентовский призадумался. С одной стороны — поимка преступников не входит в обязанности Окружного суда, но с другой — заманчиво отправить докладную в Судебную палату, расписав, что следователь Чернавский составил план по задержанию злоумышленников. И, разумеется, действовал под чутким руководством своего начальника.

— Я, господа, подумаю, — кивнул Лентовский. Посмотрев на меня, спросил: — Вам ведь исправник сообщит — кто эти люди, сколько преступных эпизодов они совершили, где совершили.

— Это уж само-собой, — кивнул я. — Сегодня я решил не дергать полицию — пусть работают, а завтра пойду к исправнику. Нам ведь подробности не нужны? Описи похищенного и прочее?

— Достаточно краткой справки, — отмахнулся Лентовский. — Имена и фамилии, место проживания, сословная принадлежность. Само-собой — названия храмов и населенные пункты, где грабители совершали преступления.

— Будет исполнено, — доложил я.

— Вот и славно, — кивнул Лентовский. — Имеется еще одно дело. — Книсниц мгновенно напрягся, но Председатель суда сказал другое: — Эмиль Эмильевич, не возражаете, если я стану поручать господину Чернавскому некоторые обязанности помощника окружного прокурора?

А что, прием жалоб входит в функционал помощника прокурора? А я и не знал.

— Разумеется нет, — хмыкнул Книсниц. — Тем более, — хмыкнул надворный советник, кивая на жалобу, лежавшую перед ним, — Иван Александрович уже выполняет обязанности помощника прокурора.

— Так не Лазаревскому же было ее принимать, — повел плечом Лентовский.

Здесь Председатель прав. Лишняя огласка в этом деле никому не нужна. К тому же, судя по всему, новый помощник прокурора — Сергей Иванович Лазаревский, не очень нравился Председателю. Я с ним особо дел пока не имел, поэтому ничего не могу сказать. Но коллегам не очень нравится, что Сергей Иванович постоянно сравнивает уездный город Вологодской губернии, в котором он служил — Великий Устюг, с Череповцом. И не в пользу нашего города. К месту и не к месту упоминает — а вот у нас в Устюге! Понимаю, что Великий Устюг и побогаче, чем наш городок, и население там больше в три раза, но все до поры до времени. В моей истории про Великий Устюг будут знать, что это родина деда Мороза, а про Череповец, что это крупный индустриальный центр.

— Николай Викентьевич, кому мне сдавать дела? — спросил Книсниц. — Как я понимаю, вы меня вызвали, чтобы предложить мне выйти в отставку? Я бы с удовольствием передал должность господину Чернавскому, но его, скорее всего, пока не утвердят. Из помощников у меня в наличие только Лазаревский, вторая должность вакантна.

Чего это он вдруг? Вроде, только что повеселел? Или в башку стукнуло? Да еще, чтобы меня в прокуроры! На фиг мне это надо.

Кажется, Лентовский тоже опешил.

— Эмиль Эмильевич, да что вы такое говорите? Какая отставка? Ваша личная жизнь никого не касается. Если вы расстроились из-за жалобы этого …

Николай Викентьевич задумался, подбирая подходящее слово. Мне на ум пришло только слово чудак, слегка переиначенное, но я его произносить не стал. Не стоит вносить лишние анахронизмы.

— Жалоба странного человека, — пришел я на выручку начальству.

— Да, пожалуй, что подойдет, — согласился Лентовский. — Жалобу принимал судебный следователь, исправляющий некоторые обязанности помощника прокурора. Ему и решать, что с ней делать. Повторюсь — ваша личная жизнь никого не касается.

Ну да, ну да. Здесь тоже по ситуации. Понадобится — личная жизнь государственного чиновника очень даже касается начальства. В отставку вылетают и за меньшие нарушения. Но кем заменить прокурора? А Эмиль Эмильевич, если впредь и захочет сходить «налево», то вначале подумает о последствиях.

— Если я исполняю обязанности помощника прокурора, то имею право посоветоваться со своим начальником? — поинтересовался я и, дождавшись, пока оба начальника кивнут, сказал. — Я даже могу передать жалобу непосредственно прокурору, чтобы тот решил — давать ли ей ход?

— Лучше оставьте ее пока у себя, — решил Лентовский. — Пусть она у вас полежит.

В принципе, Председатель суда прав. Отдавать жалобу тому, на кого жалуются, нелогично. И уничтожать бумаги нельзя. Мы ведь бюрократы, поэтому никакие бумажки не уничтожаем. Вот потерять — это вполне возможно.

Да, а за исполнение некоторых обязанностей помощника прокурора доплата положена? Или я на общественных началах стану трудиться?

Глава девятая. Текущие дела

К своему удивлению, господина исправника я не застал, хотя обычно, в это время, Василий Яковлевич сидел в своем кабинете и разбирал бумаги, накопившиеся за предыдущий день — рапорта урядников, сообщения о происшествиях и мало-мальски значимых событиях, случившихся в уезде. Череповецкий уезд большой, а дел, за которые отвечает полиция много — от жалобы крестьянина на обман со стороны заезжих торговцев и до пожаров. Все это приходится разбирать и делать выводы — отдать приказ урядникам произвести расследование, установить — имелся ли обман и что являлось причиной пожара? Случайность, чья-то безалаберность или умысел?

— Его высокоблагородие сказал — сам не знает, когда освободятся, — сообщил мне канцелярист, протиравший штаны в канцелярии. С укором посмотрев на меня, добавил: — Работы нынче много. Господин исправник обыски проводит у злоумышленников. Половина канцелярии вещественными доказательствами завалена и все городовые в разъездах.

Ну да, это я виноват, что у его начальника добавилось дел. Мало арестовать и допросить грабителей, так теперь требуется изъять украденные в церквях предметы культа. Половина не половина, но угол в канцелярии был завален священными предметами — серебряными и золотыми (или позолоченными?) ковчегами, дискосами и прочим. У череповецкой полиции теперь будет дело — отыскать владельцев. В общем, все в трудах, а судебный следователь, понимаете ли, устранился от дел.

— А ты почему здесь? — строго спросил я. — Начальник, понимаете ли, трудится, а ты отдыхаешь?

Канцелярист, вообще-то, кандидат на получение вожделенных петличек коллежского регистратора, тоже должен принимать участие в обысках, а не только сидеть и ждать шефа, открыл рот, собираясь оправдываться — не сам же он здесь сидит, а по приказу, как в приемную явился надворный советник Каэтан Иванович.

— Господин Чернавский, — радостно сказал Каэтан Иванович, увидев меня. — Услышал знакомый голос, подумал — давно не виделись. Не соизволите ко мне зайти? Хотел с умным человеком посоветоваться.

Чего бы не соизволить, соизволю. А про то, что я умный — приятно слышать.

Каэтан Иванович — полицейский чиновник лет сорока пяти, помощник Василия Яковлевича (по меркам моего времени — заместитель) носивший редкое для наших мест имя, да и фамилия у него интересная — Щука, отличался крайней сдержанностью и нерешительностью. Я, хоть и знал о его существовании, но видел Щуку настолько редко, что сомневался в его существовании. В основном, господин Щука занимался ревизиями ветеринарных лечебниц и земских больниц. По части соблюдения инструкций он был дока!

Во время отлучек начальника — а тому полагалось два раза в год совершать объезд вверенного ему уезда, когда полицейская власть в городе переходила в руки помощника, Каэтан Иванович не делал форменным образом ничего! Даже странно, что Щука дослужился до надворного советника. Хотя, почему странно? Сидел Каэтан Иванович в управлении исправника почти двадцать лет, вырос от простого канцеляриста до помощника исправника, занимался любимым делом, ни с кем не ссорился, взысканий не получал, вот и дослужился до высокого чина. Хорошо, что на случай каких-то серьезных событий в Череповце имелся пристав Ухтомский. Антон Евлампиевич, хотя и был по должностной лестнице ниже, чем Щука (образно говоря — замначальника РОВД и старший участковый инспектор), но все знали, что случись что-то серьезное, надо обращаться к приставу.

Абрютин мне говорил, что Щука родом из Владимирской губернии и мечтает спокойно досидеть до полной пенсии, вернуться на родину, купить там домик и развести яблоневый сад.

Кабинет Каэтана Ивановича располагался напротив кабинета исправника. Пригласив меня сесть, помощник исправника уселся сам и придвинул мне бумагу.

— Если вам не трудно, посмотрите. Василий Яковлевич, пока он занят, поручил мне заниматься текущими делами, — сообщил Щука. — Ломаю голову — что с этим делать? Может, себе возьмете?

«Его Высокоблагородию г-ну Череповецкому исправнику Абрютину

От помощника полицейского урядника Ольховской волости

Крестьянин села Досифеевская Феодосий Басалаев заявляет, что его дочь Пелагея 15 лет находилась в услужении у вдового священника села Досифеевская — настоятеля Пусторадицкой церкви отца Иоанна Содина.

В ночь с 10 на 11 февраля с. г. священник поимел покушение на изнасилование оной девки. Дом был заперт и Пелагея убежала через повить в одной рубашке и босиком.

Священник последнее время предается сильному пьянству.

Помощник урядника Мокшанихин».

— М-да, неприятная история, — сказал я, ознакомившись с бумагой. — Но себе я рапорт не возьму. Нет оснований, чтобы дело открыть. Если даже официально в суд передадите, вам эту бумагу вернут. Все со слов — никакой конкретики. Дела об изнасилованиях только с письменной жалобы заводят. Мокшанихину следовало взять объяснение с девочки в присутствии ее отца, опросить родителей, взять у них жалобу, да и самого священника следовало опросить. А так, разве что, помощнику урядника нагоняй дать — почему он ничего не сделал?

— А что он должен был сделать? — удивился Щука.

— Да хотя бы воспитательную беседу с батюшкой провести, — хмыкнул я. — Сказать тому — святой отец, пить бросай, а иначе последствия будут нехорошие. Урядники, они не только карательные, но и воспитательные функции исполняют.

— Да как он скажет-то? Священник, чай, да еще и настоятель. Знаю я эту деревню, Мокшанихин в ней вырос. Как он такое батюшке говорить станет? Не мужик ведь, какой-нибудь.

Чисто по-человечески помощника урядника понять можно. Полностью отмахнуться от жалобы крестьянина он не мог, но и провести какие-то действия постеснялся. Батюшка в деревне — фигура очень авторитетная. Но из-за подобных случаев священники и теряют авторитет. Еще хорошо, что Мокшанихин рапорт написал. Если батюшка начал пить, то слова помощника урядника не подействуют. Нужно что-то посерьезнее.

— Я бы, Каэтан Иванович, сделал копию рапорта, отправил бы ее благочинному, да от своего имени присовокупил — отца Иоанна нужно срочно переводить из Пусторадицкой церкви в другой приход, а то и расстричь от греха подальше. Вдовый священник, предающийся сильному пьянству. Опасное сочетание.

— Отца Иоанна я знаю. Добрейший человек, детей у него трое. Вот, как матушка померла, так малость и того… переживает очень. А переводить? Это же на новое место уезжать, обустраиваться. А у него трое детей, да без матушки.

— А нам-то что делать? — хмыкнул я. — Мне потом дело открывать об изнасиловании? Или, того хуже, об убийстве священника мужиками? Надо было отцу Иоанну в прислуги не девчонку брать, а бабу постарше, да поопытнее, которая удирать не станет. Может, вдову какую.

— Да что вы такое говорите, Иван Александрович! — возмутился Щука, да еще и покраснел, словно девица. — Он же батюшка!

— Если батюшка, так почему малолетку хотел изнасиловать? Каэтан Иванович, я чисто по-человечески рассуждаю. Батюшка, он не только священнослужитель, но и человек, которому ничего человеческое не чуждо. Сколько ему лет? Тридцать — тридцать пять? Без женщины тяжело, но пока трезвый, в руках себя может держать, а как напьется, то сразу крыша съезжает…

— Простите, какая крыша? — переспросил Щука.

Абрютин мне уже такие вопросы не задает, а этот, вишь, не понимает.

— Крыша — голова. Мозг, то есть, — пояснил я. — Пока человек трезвый, имеет какие-то установки, ограничители. А как выпьет, то химическая реакция по мозгам дает, все ограничители сразу слетают. Изнасилует, то отец девчонки за такое дело сразу убьет.

— Так я думаю, — осторожно сказал Щука. — Этот… как его? — заглянув в рапорт, уточнил имя мужика. — Федор Басалаев, дочку свою заберет, а то и уже забрал из прислуги.

Эх, ну не хочет Каэтан Иванович ответственность брать на себя. Да и какая здесь ответственность? Напротив, со своих плеч стряхнуть дело.

— Этой девки не будет, другая будет, — хмыкнул я. — Вместо Палашки какая-нибудь Машка придет, или еще кто. Вы говорите, у батюшки трое детей? Жены нет, второй раз священникам жениться нельзя. А у отца Иоанна, кроме службы, еще и огород небось, а то и поле.

— Так как у всех, — подтвердил Щука.

Ну да. Батюшки наши, из-за скудости средств, что им выделяют, землю пашут, как и их прихожане. Неправильно это, отвлекает от главных дел, но куда деваться?

— Без бабы с тремя детьми батюшке не справиться. И кашу варить, и стирать и все прочее. Придется ему опять прислугу искать. Где гарантии, что подобное не повторится? А у крестьян девчонок с десяти лет в прислуги отдают. Если десятилетнюю изнасилует? Мужики батюшку и до исправника не доведут, сами на вилы поднимут. А вы потом виноваты будете — отчего меры не приняли?

Я искоса посмотрел на помощника исправника. Дядьке сорок с лишним лет, а мне двадцать один. И я ему прописные истины выдаю? Нет уж, голубчик, придется тебе самому решение принимать. Я только подсказать могу.

— Ну, предположим, переведут его куда-нибудь подальше, в другой приход, — принялся рассуждать помощник исправника. — Как вы говорите — а где гарантия, что не повторится?

— Разумеется, гарантии никакой нет, — кивнул я. — Но, как я полагаю, свой авторитет в этой деревне батюшка уже растерял. Какое уважение к священнику-пьянице, да еще пытавшемуся девку изнасиловать? Он будет рассуждать о любви к ближнему, да о добродетели, а прихожане хохотать станут? Но мы о моральном облике священнослужителей рассуждать не станем, нам преступление предотвратить следует. А если вы рапорт своего подчиненного до благочинного доведете, то уже церковь станет меры принимать. А что она решит — ее дело. Переведут, на какое-то время от службы отстранят… Не знаю, какое будет наказание. Но церковные власти своего служителя на контроле станут держать, а тот, если не совсем дурак, за ум возьмется. На новом месте и ему проще станет. Начнете с чистого листа, домоправительницу себе заведет, которая … нет, не смотрите на меня так, — усмехнулся я. — Домоправительница станет домом заниматься, да детишками.

— Пожалуй, так оно все и сеть, — протянул помощник исправника. Посмотрев на меня, спросил: — А вы, Иван Александрович, отца Косму в ближайшее время не увидите? Вы же вместе с ним в одном комитете заседаете. Если увидите, буду очень признателен, если доведете до его сведения сей прискорбный факт.

Ох ты, ну боже ж ты мой! Я сейчас надворного советника обматерю, пусть он и старше меня в два раза. Ну до чего же ему не хочется свои собственные обязанности исполнять. Не пойму — не то сам стесняется, не то попросту желает меня припахать? Ага, как же. То, что я за полицию воров ловил — это одно, а уж с профилактикой правонарушений пусть сами справляются.

— Я отца Косму только в следующем месяце увижу, — сообщил я. — А это дело лучше сразу решать, без промедления. Скорее всего, наш благочинный ваш доклад вместе с рапортом на рассмотрение Новгородской духовной консистории и правящего архиерея отправит. Поэтому, лучше не затягивать. К тому же, Каэтан Иванович, вы лучше меня знаете, что слова к делу не пришить. Перескажу я батюшке рапорт, а что он в Новгород писать станет? Дескать — судебный следователь сообщил? А владыка спросит — с чего это судебным следователям в наши дела соваться? Его дело преступления расследовать. А докладную исправника уже никто не проигнорирует. Так что, пишите, а я потом поинтересуюсь у батюшки — как оно все прошло?

Каэтан Иванович вздохнул. Наверное, уже пожалел, что показал мне рапорт на батюшку. Так бы он эту бумагу мог и «затихарить», а теперь понимаете, что придется принимать меры.

— Нынче же докладную напишу, — твердо пообещал помощник исправника.

Пиши-пиши. Я ведь и на самом деле потом поинтересуюсь у батюшки — поступал ли рапорт?

Решив, что достаточно потратил времени для консультации, да и чаем меня Щука поить не собирается (а он точно из Владимирской губернии родом, а не из Малороссии?), собрался уйти, но у надворного советника Щуки оказалась еще одна бумага.

А вот здесь новость гораздо более интересная, нежели в предыдущем рапорте. Урядник из села Никоново Богородицкой волости сообщал, что в лесу, что я пяти верстах от села, охотники подняли из берлоги медведицу, убили ее и медвежонка, а еще обнаружили «странное существо, немного похожее на медведя, но больше напоминавшее уродливого человека — не то карлика, не то ребенка лет трех или четырех. Кривые ноги и руки, кожа покрытая коростой, больше напоминает кору дерева, волосы достигают спины. Волосы шевелились от вшей и прочих паразитов».

Удалось установить, что это существо — сын местного крестьянина Никодима Трифонова Данилка, пропавший два года назад во время сбора ягод. Катька — дочка Никодима Трифонова, девяти лет, бывшая в няньках, ходила в лес вместе с братишкой. Катька сказала, что Данилку она посадила у дерева, а сама собирала малину. Вернувшись, нигде братишку не нашла. Долго искала, пошла домой за помощью. Родители, а также крестьяне тоже ходили искать мальчишку. Поиски продолжались три дня, а по истечению решили, что мальчишку утащили либо волки, либо бродячие собаки и съели.

Рапорт о происшествии — пропаже младенца, был представлен господину уряднику два года назад.

Чтобы отвести ребенка домой, его пришлось связать, потому что Данилка не желал отходить от убитой медведицы и постоянно кричал и пытался рычать по медвежьи.

Сынишку вернули родителям. А те с огромным трудом вымыли мальчика в бане, постригли налысо, остригли ногти. Человеческую пищу мальчишка есть отказался. Его попытались насильно накормить кашей, но он искусал и отца, и мать. А сестру Катьку, которая попыталась утихомирить, ударил с такой силой, что девка упала и потеряла сознание. На ночь Данилку пришлось запереть в хлеву, потому что он постоянно кричал и плакал, мешал всем спать, бегал по полу, а кроме того, ломал в избе лавки и бил посуду, пытался свернуть устье печи.

Утром мать обнаружила Данилку мертвым, потому что он пытался выломать в хлеву дверь, но наткнулся на острый гвоздь истек кровью.

Факт смерти мальчишки по причине «натыкания на гвоздь» проверена урядником Парфеновым и заверена земским фельдшером Недутько. Труп похоронен на местном кладбище.

— О том, что в Индии или в Африке звери младенцев выкармливали, читал, но даже в этом сильно сомневаюсь, а вот чтобы у нас такое происходило — даже не слышал, — покачал я головой. — Климат в России не слишком подходящий. Дожди, холода, а еще комары и прочее. С трудом себе представляю, чтобы медведица человеческого детеныша вырастила и выкормила.

Не стал говорить, что рассказы о Маугли, которого воспитали волки, и повествование о Тарзане, приемыше обезьян — это художественна литература. А литература, такая вещь, что можно сотворить что угодно. Признаться, я и в наличие Данилки, которого воспитала медведица, верил с трудом, пусть это событие и зафиксировано в полицейском рапорте. Если бы были приложены более серьезные документы, фотографии, тогда бы еще подумал. Съездить самому туда, что ли? И фотографа прихватить. Только зачем? Сомневаюсь, что этот факт представляет научный интерес, а ехать лично, чтобы полюбопытствовать — зачем это надо? Точно, что не стану писать статью на тему «Роль медведиц в воспитании подрастающего поколения». Тем более, что мертвого ребенка уже похоронили.

— А я, представьте себе, слышал, что волчья стая девчонку подобрала, вырастила, так она еще от волка и волчонка родила, — заявил Щука.

Теоретически, еще можно представить, что волки «удочерили» девочку, но вот о том, что она родила от волка, это уже фантастика. Причем, антинаучная.

— Вы только слышали, но сами ни девочку, ни ее отпрыска не видели? — полюбопытствовал я.

— Не видел, но люди рассказывали.

Ишь, люди рассказывали. Кто-то рассказывал, кто-то верил, кто-то записывал. Так вот и рождаются сказки.

— Будет желание, отправьте в какую-нибудь газету, — предложил я, кивая на рапорт. — Авось столичных ученых заинтересует. А нет — так обыватели почитают, поизумляются. Но лучше — подшейте к текущим материалам. Лет через сто какой-нибудь историк отыщет.