Господин следователь. Книга десятая

Пролог

— Нет, ты не кот, — наставительно произнес я. — Собака ты худая и страшная, пусть и мелкая. Ремнем бы тебя по мохнатой жопе.

Кузьма отскочил в сторону, уселся и посмотрел на меня так умильно, как смотрит Анька. Впрочем, барышне до Кузьмы еще расти и расти. Гимназистка называет кота «кусака противный», потому что тот умудряется тяпать ее за лодыжки, несмотря на длинную юбку. Ух, сколько радости, ежели хвостатик подтяпывает мою названную сестренку, а та начинает верещать и бегать за Кузькой с тряпкой, приводя в ужас кухарку.

Меня, по правде сказать, кот тоже пытается тяпнуть, но у меня штаны. Но нынче Кузька причинил ущерб, несопоставимый с укусом.

— И что государь император скажет, если узнает? Это же прямое оскорбление Августейшей особы, — вздохнул я, пытаясь соединить два звена золотой цепочки. Куда там. Придется либо к часовщику обращаться, либо к ювелиру.

Часы в тутошней реальности — не только прибор для измерения времени, но и признак статусности. Все равно, как в моей прошлой, айфон или крутая тачка. Часы лежат в специальном кармашке, зато цепочка возлегает на пузе.

А я ни в той жизни за статусностью не гнался, ни в этой и часы у меня сугубо для ориентации во времени. Вытащил, чтобы завести, цепочка болталась, а Кузьма, решив, что хозяин собирается с ним поиграть, ухватил лапкой цепочку и попробовал на зуб. Я-то испугался, что малыш себе зуб сломает, но порвалась цепочка.

Права Анька, это не кот, а кусака противный.

Глава 1. Царское блюдо

Нынче на службу не вышел, потому что получил от Лентовского парочку выходных. Дескать, уважаемый Иван Александрович, вы и так слишком много работаете, отдохните. Если что-то срочное — вас вызовут, а жалобы посетители оставят в канцелярии. Дурак я что ли, чтобы отказываться? Выходной — это как благодарность перед строем. Подозреваю, что поощрить следователя предложила супруга начальника, а глас жены для Председателя суда закон. Хотя... Мария Ивановна пока в Петербурге, вместе с отцом. Значит, сам решил.

Посему, сыграл «общий сбор», чтобы соавторши явились после обеда — пора работать, претворять указания государя императора в жизнь. Но у старшей соавторши занятия заканчиваются в три часа дня, у младшей — в два, так что, у меня еще куча свободного времени. И почитать успею и еще кое-что сделать. Но младшая приперлась в двенадцать. Дескать — рукоделие отменили, потому что «рукодельница» заболела, а заменить некем. Анька довольна по уши — рукоделие она не любит, это не химия, а я не очень, потому что собирался сотворить своим девчонкам небольшой сюрприз.

Работаю я! И неча отвлекать.

Анька, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь полезным - с Кузьмой поболтать или с Манькой книжку почитать, ходила вокруг меня кругами и изнывала от любопытства.

— Ваня, а что ты делаешь? Омлет? А почему омлет на обед, не на завтрак? А где тетка Таня? Если не приготовила — ты только скажи, я ей задам! И яичек ты маловато взял, надо не меньше четырех штук. А молоко где? Вань, а давай я сама все сделаю? Ты только напакостишь, да голодным останешься.

— Б-гысь! — коротко отозвался я. — Не видишь, новое блюдо сочиняю?

Я занимался очень важным делом — взбивал два яйца. Венчика нет, действую вилкой. Зато яйца свеженькие, курочка вчерашним утром снесла.

— Ва-а-ня…— канючила барышня, да так противно, что рука сама собой потянулась за полотенцем. Сухое, таким лупить никакого удовольствия.

— Сходи, полотенце намочи, — предложил я.

— Шаз, разбежалась.

Ишь, хитрюга, все она понимает.

Яйца нужно аккуратно влить в постное масло. Так, вливаем, теперь снова нужно взбивать. Эх, ну почему миксер до сих пор не изобрели? Соль у меня крупновата, но сойдет. Что еще нужно? Ага, сахар, горчица. Еще бы неплохо лимон, но сойдет и уксус. Процесс изготовления майонеза в домашних условиях видел один раз — бабуля в деревне делала, но помню.

— Вань?!

— Б-гысь, кому сказано?!

— Изверг ты. Ну, че-ты? Ванечка, миленький, не томи. Я щас помру от любопытства. Хочешь, я полотенечко намочу? Или за вицей сбегаю?

Вот ведь, неймется ей. Толи дело Кузьма, занявший наблюдательный пост на печке, а теперь посматривающий — чем же хозяин занят? Помалкивает, вопросы глупые не задает. А еще, подозреваю, присматривает — что бы такое вкусненькое стянуть? Шиш, не стянешь.

— Анна Игнатьевна, займись-ка полезным дело. Возьми кусочек сахара, раскроши его в пыль.

Я тут, понимаете ли, занят, а кто-то прохлаждается. Татьяну отправил на выходной, чтобы мне на мозги не капала, а иначе пойдет реветь - дескать, не доверяет хозяин. Правда, кухарка предварительно приготовила обед, а заодно и все необходимое для салата Оливье. Зря мне что ли в поездке попался на глаза консервированный зеленый горошек? Не только учителя его едят, но и судебные следователи. А наши лавочники ничем не хуже уездных. Сделай заказ — привезут. Но есть горошек «голью» не стану, мне он для другого нужен.

Сестричка подозрительно посмотрела на меня — типа, не замыслил ли братец Иванушка какую каверзу? но послушно взяла кусочек сахара, завернула в салфетку и принялась стучать по нему колотушкой.

— Готово, — доложилась барышня, а я кивнул — дескать, сыпь.

Высыпав сахарный песок в получившееся месиво, Анна Игнатьевна авторитетно заявила:

— Ваня, не знаю, что ты такое делаешь, но есть это будет нельзя. И не вздумай Леночке предлагать — у нее пузико нежное, заболит. Выведешь из строя нашу единственную «француженку», а Михаил Терентьевич на тебя до сих пор сердит. Лечить-то станет, но нытьем всех изведет.

— Болтаешь много, — хмыкнул я, опять принимаясь за вилку и снова пожалев об отсутствии блендера. Может, самому изобрести? Если повспоминаю, так и вспомню. В деревне ручной блендер был, ничего сложного. Выковать венчик из стали, шестеренки из чугуна, корпус из стекла. Блеск!

Теперь выносим полученный соус в прохладное место — в сени, и начинаем готовить ингредиенты для царского блюда. Ух, как же я соскучился по салатам!

Татьяна молодец, все сделала, как ей велено. Правда, с изрядным перебором. Зачем мне столько картошки и морковки? И яиц вполне хватило бы пары штук, а она пять сварила.

Стоп. А на фига она свеклу сварила, да еще и две штуки? Я заказал? Теоретически, в салат оливье можно засунуть и свеклу, но лучше не стоит. Но ежели имеется вареная свекла, а в сенях «доходит» соус Провансаль, так может, оно и к лучшему? Оливьюху, при желании, можно и сметаной заправить, а это блюдо делают лишь с майонезом.

— Ань, можно тебя попросить сделать важное дело?

— Сбегать куда-то? — вздохнула Анна.

Бежать по дождю никому не хочется, а уж мне — тем более. А девчонка еще молодая, ей по возрасту положено, и не сахарная, не размокнет.

— Селедка соленая нужна. Зонт возьми.

— А бегать зачем? — удивилась Анька. — Селедка у тебя в сенях стоит, в банке. Я тете Тане купить велела — мол, хозяин иной раз ее с картошечкой навернуть любит.

Гимназистка посмотрела на меня страдальческим взглядом — дескать, совсем ты братишка спятил, если собираешься смешивать курицу с селедкой.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках, — сообщил я девчонке, потом предложил: — Раз уж так жаждешь помочь, почисти мне пару рыбинок. И не забудь…

— Что начинать нужно с морды, чтобы хозяин ей в твою харю не тыкал.

Не упомню — написал ли наш знакомец рассказ про Ваньку Жукова, но я своей Аньке им уже все уши прожужжал. Барышня даже предлагала записать и куда-нибудь отправить, но я это дело пресек. Сказал, что про рассказ слышал, мол тот долговязый студент-медик, встретившийся нам у газетного киоска, его уже пишет. Или уже написал, но не успел опубликовать. Не стоит у Антоши Чехонте хлеб отбирать. Чай, это не Конан Дойл. Девчонка, разумеется, не слишком-то в это поверила, но приставать перестала.

Начал нарезать курочку, как немедленно между рук появилась рыжая лапка, уверенно цапнула увесистый кусочек и сдернула его со стола.

— Ах ты, паразит! — завопила Анька, но я лишь пожал плечами. Наблюдая, как котик утаскивает трофей в уголок, назидательно сказал:

— Все, что зацепилось Кузьке за коготок — его законная добыча и отбирать ее нельзя.

— Весь в хозяина, — мстительно произнесла барышня, потом хмыкнула: — А вот моя Манька никогда со столов не крадет.

— Зато она мышей перестала ловить, — парировал я. — А вот Кузьма Иванович опять пару штук притащил.

— Это он опасается, что тетка Таня тебя кормит плохо, — не осталась Анька в долгу. — Боится — помрет хозяин от недокорма, придется ему на одних мышах жить. Вот он тебя и подкармливает. Супчик вкусный свари.

Мы покивали, продолжая заниматься чисткой и нарезанием.

— Нет, Ваня, шутки-шутками, но ты слишком Кузьку балуешь, — заметила Аня. — Куда годится, чтобы кошки по столам шлялись? Если кошка что-то понюхала — есть нельзя.

— Не шляется он по столам, не разрешаю, — заступился я за кота. — А если что-то сопрет, невелика беда.

Со столов я и на самом деле Кузьму гоняю, неча ему по ним без сменной обуви бродить, а в остальном… Ну да, балую. А кого мне еще баловать, если не кота? Анька-то к подружке ушла.

Отправил Аньку мыть руки после очистки рыбы, поручил ей нарезку вареной картошки, яиц и всего прочего. Да — и соленый огурчик не забыть. У меня всегда кусочки крупными получаются, а для салата лучше помельче. Вот тут Анькины ручки подойдут.

Зато селедку я стану нарезать сам, меленько-меленько, а заодно постараюсь вытащить из нее все косточки, что попадутся под руку, а иначе они попадут в рот. А коли в язык — так еще хуже. Жаль, нет пинцета, но, если поставлю приготовление майонеза на поток, обзаведусь. Главное, чтобы не у Федышинского брать! Поручу Аньке, она полистает каталоги и закажет.

У меня свой рецепт приготовления селедки под шубой. Итак, вначале вареная картошка, натертая на крупной терке, а селедка потом.

Селедку не экономим, не в ресторане. Присыпаем лучком, потом вареная свекла (на крупной терке!), следом морковка (эта на мелкой). Яиц у меня сегодня много, значит, одно можно израсходовать. Как говорит один мой приятель — так скуснее.

Все, первый слой готов. Теперь мы его отчаянно майонезим, ждем минут десять, а потом приступаем ко второму слою. Картошка-селедка-лук-свекла-морковка.

Надеюсь, никто не перепутает[1]?

И снова покрываем майонезом, сантиметра на три, а сверху… В принципе, посыпать готовое блюдо тертым яйцом можно, но необязательно. Лучше потом, когда майонез впитается.

В той реальности у меня есть специальная форма, в которой и делаю селедку под шубой. Потом, когда блюдо «настоится и схватится», вынимаю, и оно напоминает слоеный пирог. Вкусно и красиво. Здесь же придется обойтись глубокой тарелкой. Но, коли «схватится», то все получится.

— Теперь пусть настаивается, соусом пропитывается, — сообщил я, вынося изделие в сени. Подумав хорошенько, убрал в шкаф. И в глаза не бросается, и от Кузьки подальше. Коты вареные овощи не едят, к соленой селедке относятся плохо, но лучше не рисковать и не провоцировать малыша.

Анька к тому времени успела нарезать оставшиеся на ее долю компоненты, заправила салат домашним соусом, а теперь пробовала получившееся блюдо.

— А ведь и вкусно, — раздумчиво сказала девчонка.

— А кто вякал, что ничего не получится? — укоризненно покачал я головой. — Возьму, да и разобижусь на тебя.

Барышня боднула меня в плечо, потерлась лбом и покаялась:

— Вань, так я это… по глупости женской сказала. Не оценила твой соус. Раскаиваюсь. Хочешь — разрешу меня за косу дернуть? Или по филейной части разочек стукнуть? Полотенце намочить?

Вот ведь, хитрюга маленькая, знает, как нужно прощения просить. Впрямь, как мой Кузя — напакостит, а потом подойдет, потрется и все ему сразу простишь, да еще и себя виноватым почувствуешь. Какие уж там косы да полотенца?

— Ты же голодная? — поинтересовался я, хотя можно было и не спрашивать. Завтракала барышня часов в восемь, а теперь уже три. Да я и сам бы перекусил, за компанию с Анькой: — Там Татьяна что-то сварила, нужно вытащить. Я и сам могу, но ты ругаться станешь — типа, опять в саже.

— Я Лену подожду. Все вместе и поедим.

Точно. Леночка должна была явиться еще час назад, а ее нет и нет. Я уже приготовился брать зонт и отправляться на поиски невесты, как во дворе заблеяла Манька, потом стукнула дверь.

— Явилась, потеряшка, — хмыкнул я, пытаясь, чтобы в голосе прозвучало недовольство.

— Простите, директор срочное совещание устроил, — виновато улыбнулась моя невеста, пытаясь стряхнуть со шляпки влагу.

Елена вся мокрая, словно не от гимназии до моего дома шла, а Шексну вброд переходила. И пальтишко насквозь, и юбка намокла.

Мы кинулись раздевать учительницу. В том смысле, что я помогал снимать пальтишко, резиновые калоши, ботиночки, потом Анька потащила подругу в свою комнату (она за сестричкой так и осталась) переодевать. Там у барышни осталось кое-какое барахлишко с прежних времен.

Взяв пальто любимой, с умилением подержал в руках, вздохнул — не заболела бы, часом, вдел в плечики и пристроил к печке — пусть сохнет.

— Ваня, как тебе барышня-крестьянка? — услышал я голос Ани.

Батюшки-святы! Что из моей невесты-то получилось. В коротком крестьянском сарафанчике, в долгополой женской рубахе — красота-то какая! Я и не знал, что у Аньки это имеется. А может, даже и знал, видел, но внимания не обратил. Чего на Аньку-то внимания обращать? А вот на Леночке…

И во всех ты душечка нарядах хороша…

Пока гимназистка пристраивала одежду учительницы на просушку, мы успели поцеловаться.

— Молодежь, не увлекайтесь! — строго сказала Анька, словно решив заменить Анну Николаевну. Вон, даже тетушкин тон скопировала.

А мы и не будем увлекаться. Барышню (которая училка), вначале покормить надо, а уже потом целовать. Да и мелкую накормить не вредно, не говоря о себе.

— Лена, а что за совещание срочное? — поинтересовался я. А вдруг какой криминал?

— Наверное, из-за Лизки Прокофьевой, — предположила Аня, а судя по тому, как учительница французского скривилась — угадала.

— Натворила что-то? — спросил я.

— Ваня, давай не будем об этом, — попросила учительница.

Что ж, если Леночке говорить не хочется, не станем.

— Надеюсь, никакого криминала нет? — спросил я на всякий случай и пояснил: — Спрашиваю, чтобы знать — вдруг сейчас за мной пришлют?

— Избави Господи, никакого криминала, все насквозь житейское, — ответила Лена, потом добавила со значением: — И не для мужского уха.

Житейское, так и ладно. Возможно, набедокурила девочка, может что-то еще. Допустим, забеременела. Всякое случается в высокоморальном девятнадцатом веке.

Если задаться целью, то выясню. Вон, судя по Анькиной хитрой мордахе — эта все знает. Только, надо ли мне это? Лучше девчонок покормлю. Они у меня обе умные, а мозг забывают подпитывать.

Я собирался сам сервировать стол, но барышни взяли хозяйские дела в свои ручки и, надо сказать, сделали это быстрее и красивее.

Обед, разумеется, начали с салата. Леночка, поначалу, отнеслась к незнакомому блюду с сомнением, но глядя на нас с Анькой, вошла во вкус. Беда только, что наевшись оливье, девчонки уже не хотели ни супчика, ни картошки с мясом, что наготовила мне Татьяна. Так, поклевали чуть-чуть, словно два воробья.

— Лена, оценила, какой у тебя жених толковый? — не удержалась маленькая барышня. — Салат — его изобретение. И драники, если помнишь.

— Уже оценила, — кивнула Леночка. — Ваня, как всегда, на высоте. Очень вкусно. О, а ведь соус прекрасно к драникам подойдет.

По моему разумению, к драникам, все-таки лучше подавать сметану.

— Изобретение, допустим, не мое, а какого-то француза, но исполнение мое, — заметил я справедливости ради. — И можно салат немного упростить — вместо курицы забабахать колбаску.

Чаще всего колбасу и используют, но кура вкуснее.

— А соус ты сам придумал? — не унималась Анька.

— Не совсем, — признался я. — Прочитал где-то, решил проверить — возможно ли? Вот, получилось.

Спрашивается, как объяснить, что сам я ничего не изобретал, а просто воспользовался тем, что моем времени является простым и привычным?

— Я по ресторанам бывала — пусть и нечасто, и дядя Роман нам разные вкусности приносил, но такого вкусного соуса не помню, — сказала Анька. Посмотрев на меня, попросила: — Ты потом еще сделай, я дяде Роману в ресторан отнесу. Пусть хозяин попробует. Надо подумать, сколько они за соус заплатят. Я, конечно, помню, как ты его делал, но лучше еще раз посмотреть.

Эх, не зря я хотел сотворить соус в одиночестве, а теперь поздно. Мой домашний вундеркинд, с ее памятью, рецепт уже знает. Боюсь, проведает военная разведка об Аньке, сразу же завербует.

— Аня, ты собираешься с родного дядюшки деньги брать? — слегка возмутилась Лена.

— Почему это с дядюшки? — хмыкнула Анька. — Я не с дядюшки собираюсь брать, а с его хозяина, с Ивана Ивановича Егорушкина. С дядюшки-то, с официанта, что брать? А с хозяина можно рублей сто запросить, а то и все двести. Но к нему за этим соусом половина города заявится, а приезжие — все, поголовно.

Дешево Анька «секретный» соус ценит. По моему мнению, можно взять и пятьсот рублей. Только, заплатят ли у нас столько? Не столица, чай. Я-то вообще собирался указать рецепт в какой-нибудь книжечке или рассказе. А теперь придется подумать.

— Тогда лучше до Петербурга потерпи, там ресторанов побольше, — посоветовал я.

— В Петербурге не до того будет, учиться придется, — резонно отозвалась Аня.

— Пусть секрет соуса станет нашей семейной тайной, — решила Леночка.

— Вот это правильно, — согласился я. Посмотрев на девчонок, сказал: — Вначале чаю попьем, а потом делом заниматься станем? Или параллельно? Нам исправления нужно внести, как государь велел. И самое главное, нужно фамилии для героев подобрать. Имя — это главное!

Те бумаги, что привез мне Наволоцкий, оказались типографскими гранками «Этюда в красных и черных тонах». И автограф государев — «Любезный Иван Александрович, очень прошу Вас перенести действие рассказа на русскую почву. Грех англичанам отдавать».

— Вначале чай, — твердо сказала Леночка. — Если примемся за твоего сыщика, про чай забудем. Поработаем, а ужинать к нам пойдем.

— Нет, Елена Георгиевна, — покачал я головой. — Ужинать тоже у меня будем. У меня закуска интересная есть, станете пробу снимать.

— Мы сегодня у Вани за мышек лабораторных, — хихикнула Анька. — Он поначалу хотел на Кузьке свои закуски проверить, но решил, что лучше на барышнях.

— Будешь подначивать — селедки под шубой не получишь, — пообещал я. — Мы с Леной вдвоем все съедим.

— Лопнете, если вдвоем все слопаете, а мне потом мучайся, сшивай вас обоих. А ежели перепутаю?

— Болтаешь много, Анна Игнатьевна, — осадила подругу Леночка. — Иди-как чай разливай.

— Зато я фамилию подходящую придумала для мистера Холмса — Иван Крепкогорский, а Ватсон пусть будет … Ваткиным, что ли?

— А пусть он будет доктором Кузькиным, в честь Кузьмы, — предложила Лена. — А еще интереснее — Кузякин. Просто и очень по-русски. Доктор Василий Кузякин.

Василий Кузякин? Где-то я слышал это имя и эту фамилию. Но пусть так и будет.

[1] Кто из читателей перепутает — того сразу в ЧС.

Глава 2. Русский немец

— Конь, да путник, али вам не туго?

Кабы впрямь в пути не околеть.

Бездорожье одолеть — не штука,

А вот как дорогу одолеть?

И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога –

Семь загибов на версту.

Правильно, это я пою. А кто еще в 19 веке может знать песню из фильма, который снимут через 100 лет[1]? А что еще петь в дороге? Пытался затянуть «Медленно минуты убегают в даль», но она по ритму не совпадает ни со стуком копыт, ни с движением колес. Нужно приноравливаться. Но у нас еще ничего. Вон, на Востоке, там вообще 27 стихотворных размеров — под темп движения верблюда.

Но на самом-то деле тракт Череповец-Санкт-Петербург не так и плох. Утоптано, слишком глубоких колей нет, а дожди еще не успели размыть дорогу. И ехать не до столицы, а только до села Нелазское — не трое суток, а три часа, из-за темноты — так четыре. Не смертельно.

Сидишь на облучке рядом с пьяным в стельку товарищем, из-под копыт лошади в тебя летит грязь и мокрая вода (чего и сказал-то? но убирать не стану, потому что в пути вода сверхмокрая), в небе уже вовсю светит луна. Вожжи только придерживаешь — кобылка дорогу сама знает, главное — коллегу придержать, чтобы он не упал, да не убился. А как отвлечься? Вот и поешь.

— Нет ухаба, значит будет яма,

Рытвина — правей, левей — кювет…

Ох, дорога, ты скажи нам прямо:

По тебе ли ездят на тот свет?

А тут сосед просыпается, резко вздрагивает и начинает орать, подпевая:

— И у черта и у Бога

На одном, видать, счету,

Ты, российская дорога –

Семь загибов на версту.

Спрашивается — какого лешего приличный, сравнительно интеллигентный молодой человек едет по ночной дороге, вместо того, чтобы спать в своей теплой постельке?

Попытаюсь объяснить, а прав ли я или нет — решайте сами.

С писаниной закончили часам к восьми, осталось только кое-что «пригладить», внести некоторые правки.

Значит, местом действия «Приключений сыщика-любителя князя Крепкогорского», как и приказал государь, станет Россия. Москва, Санкт-Петербург и прочие наши города. Но кто мешает перенести действие некоторых рассказов в Англию или Шотландию? Скажем, сюжет «Обряда дома Мейсгрейвов» никак не желает укладываться на русскую почву, не поменять королевскую корону, спрятанную в доме английского аристократа, на шапку Мономаха.

Дмитрий Крепкогорский нами произведен в отставные поручики гвардии, да еще и в князья. Нам не жалко, а князь звучит гораздо солиднее, к тому же, с титулованными особами считаются больше, нежели с поручиками. Правда, кроме титула и связей (они обязательны!) за душой у Крепкогорского ничего нет, иначе ему не пришлось бы снимать квартиру вместе с доктором. Василий Кузякин, от имени которого и будет вестись повествование — отставной армейский лекарь, раненый на русско-турецкой войне, частнопрактикующий врач, вроде Федышинского, только пьет поменьше. Поручик Крепкогорский, возможно, тоже где-то повоевал, но об этом мы лишь намекнем, а распространятся не станем.

Из агентов сыскной полиции дураков делать не будем, но все равно, на их фоне наш детектив-любитель будет выглядеть очень импозантно.

Дом, где живут Крепкогорский с Кузякиным стоит на Васильевском острове, он двухэтажный и деревянный. Внизу хозяйка, госпожа Ястребова (почему всплыла эта фамилия?), с кухаркой, а сверху комнаты для жильцов. Понятно, что жильцов у Ястребовой не двое, а больше, но акцентировать внимание на этом не станем. А вот гостиная, две спальни, пусть так и останутся. В гостиной камин, у которого герои станут обсуждать свои приключения, пить кофе, а иногда и коньяк.

Вот и все на сегодня.

Девчонок проводил, хотя они и брыкались — дескать, дождя нет, зонт им не нужен, а вдвоем и сами прекрасно дойдут, никто не съест.А вот «селедку под шубой» они попробовали, одобрили и решили, что завтра придут и все доедят.

Так что, все дела переделаны, а на завтра у меня еще один выходной. Посижу, покумекаю — что бы еще такого вставить в повесть? Первое знакомство Холмса и Ватсона, то есть, Крепкогорского с Кузякиным, нам очень важно. Это, по сути, список полезных вещей, которых еще не придумали.

Допустим, князь Крепкогорский станет отыскивать следы крови с помощью перекиси водорода, которая при взаимодействии с кровью начинает шипеть. А перекись водорода уже открыли или нет? Наверняка химикам она известна, а нет — им же хуже.

Еще наш сыщик станет использовать фенолфталеин. Точно помню, что это вещество станут применять в криминалистике через двадцать лет, а мы это сделаем пораньше. И батюшке дам намек, что нужна химическая лаборатория.

Времени уже девять часов, скоро можно на боковую. Почитаю на сон грядущий что-нибудь интересное. Вот, что только? Где-то лежал «Граф Монте-Кристо» на французском языке, потренируюсь. Иначе стыдоба — Анька уже лучше меня французский знает.

И глянуть — где там Кузьма? Небось, убежал к своей рогатой подруге, а ночью стучать станет, в дом проситься. В сени-то он проходит, а в избу пока норку не прокопал. Хоть дырку в двери выпиливай!

Вышел в сени, услышал со стороны улицы залихватскую песню.

— Там далёко, за Балканы

Русский много раз шагал

Покоряя вражьи страны

Гордых турок побеждал

С богом братцы, не робея

Смело в бой пойдём, друзья!

Бейте, режьте не жалея

Басурманина врага!

Что за песня такая, почему не слышал? Не иначе, занесена с русско-турецкой войны. А голос знакомый. Уверенный, громкий, а еще — пьяненький. Так на трезвую голову такие песни и не поют.

Голос знакомый. Стук копыт по булыжнику, скрип рессор. С замиранием сердца подумал — уж не ко мне ли кого черти несут на ночь глядя? Даже знаю, кого несет —аглицкого джентльмена из череповецкой глубинки.

— Тп-рру!

Точно, нелегкая принесла господина Литтенбранта, что увел у меня мою квартирную хозяйку. Все немцы гады, а обрусевшие — тем более. Эх, и чего я лампу не затушил? Сейчас бы прикинулся шлангом — дескать, стучи не стучи, а в доме никого нет.

Скрипнула калитка.

— Ме-еее! — подала голос моя сторожевая коза.

— Ман-нюня — не ор-рать! Ин-наче я тебя на мясо отпр-равлю!

Охренел господин немец. Маньку он мою на мясо отправит. Я бы тебя самого на мясо отправил — плохо, что в тебе кости одни, только на холодец и годишься.

И чего теперь? Придется открывать.

Петр Генрихович, в своем огромном плаще и, на удивление — абсолютно сухой, хотя, если он ехал из Нелазского, до должен был попасть под дождь. И изрядно поддатый.

Господин Литтенбрант, только войдя в сени, радостно заорал:

— Иван Александрович, друг мой родной! Дай я т-тебя расцелую!

Чего я терпеть не могу — так это пьяных поцелуев. Даже женщины, пристающие по пьянке с поцелуем неприятны, а уж мужики — пусть и абсолютно нормальные, без всяких закидонов в сторону нетрадиционного секса, так и совсем противно.

Уклонившись от пьяной морды, провел Литтенбранта в дом. Заведя в прихожую, усадил на стул. Скрипнув зубами, улыбнулся и, как можно благостнее, сказал:

— Петр Генрихович, рад вас видеть. Какими судьбами?

Самому-то хотелось спросить — какого лешего приперся-то на ночь глядя?

— А я з-за в-вами, Ив-ван Александрыч, — пьяно улыбнулся господин Литтенбрант. — Мыж с в-вами уговорились, что вы этим… как там его? вос… приемником воспреемником … восприемником, то есть, станете. Кумом моим, проще говоря. Крестить младенца поедем.

— Крестить? — обрадовался я. Знал ведь, что Наталья вот-вот родит, и я на самом деле обещал стать крестным отцом, но все равно, все случилось неожиданно. Да и время неподходящее. Радость сменилась озабоченностью.

— Петр Генрихович, сердечно рад за вас. Только, куда мы крестить поедем на ночь глядя?

Нет хуже, если на ночь глядя припрется такой вот пьяный друг-приятель, которому от тебя что-то понадобилось. Попробуй, докажи ему, что сейчас не время и не место.

Спать бы Литтенбранта уложить. Только, как это сделать? Жаль, водки в запасе нет, а иначе бы можно ему было предложить, а там, глядишь, сам бы и отрубился. А может, так удастся уложить? Половичок имеется, под голову ему что-нибудь подложу, его же плащом укрою и пусть дрыхнет. Авось, во сне никаких мокрых дел не сотворит. А сотворит — Татьяне придется пол мыть.

Хм… А что мне с его лошадью делать? В прошлый раз, когда Литтенбрант приезжал, он верхом был, а нынче на улице коляска. Ночь, движения нет, а завтра народ покатит. Значит, придется мне в эту коляску сесть, доехать до полицейского участка, оставить и коляску и лошадь на попечение полиции. Дежурный городовой распряжет, коняшку поставит в казенную конюшню.

Литтенбран взял себя в руки, сконцентрировался и сказал вполне осмысленно:

— Так это… Крестины на завтра назначены. Наталья Никифоровна уже с неделю, как родила. Правда, не помню кого.

— В смысле, не помню? — оторопел я. — Не помните, кто у вас родился — мальчик или девочка?

— Нет, эт-то я п-помню, мальчишка у меня. Сынок! Наследник! Не помню — как его называть — Сашка или Шурка? Мы с Наташенькой — Натальей Никифоровной, то есть, уговаривались — если родится мальчик, так Шуркой звать станем, а девчонка, так Сашкой. Или наоборот? А у меня мальчонка, так как называть-то? Сашку крестить поедем или Шурку?

— Господи, Петр Генрихович, мне бы твои заботы, — вздохнул я так, словно не мой сельский коллега, а я был его в два раза старше. — Какая разница? Сашка ли, Шурка ли… Или, — пришла мне в голову светлая мысль, — называй пока Александром Петровичем, а как домой вернешься, супругу спросишь. Наталья Никифоровна женщина умная, подскажет.

— Точно, — обрадовался Литтенбрант. — Александром Петровичем стану звать! Правильно говорят — умный ты человек, господин Чернявский. Дай-ка я тебя расцелую!

И опять пришлось уклоняться от пьяных поцелуев.

— Петр Генрихович, давай я тебе постелю? — предложил я. — Прости, что на полу, но зато под крышей.

— Иван Александрыч, ты каким местом слушал? Я же сказал — щас крестить поедем.

Спорить с пьяными, сердиться на них — дело бесполезное. Но я начал злиться.

— Куда крестить? Уже ночь на дворе. До завтра доживем, с утра и поедем. Давай-ка спать.

— Нельзя завтра, — покачал головой Литтенбрант. — Я Наташеньке, Наталье Никифоровне обещал, что крестного сегодня привезу, а крестить завтра станем, с утра. Вот, как служба закончится, так и окрестим. Уже и с батюшкой договорился, и кума завтра придет. Наталья уже и пирогов напекла, ждет нас.

— И какого же … хрена ночью приехал? Днем-то нельзя было?

Сельский коллега откинулся затылком к стене, посмотрел на меня почти осмысленно, мечтательно улыбнулся.

— Так я же с самого утра приехал. В суд пришел — говорят, Ивана Александровича нет, отдыхает. Я сослуживцам — дескать, радость великая, сын у меня родился, а они — так надо бы пяточки обмыть. Непорядок, если не обмоем. В лавку курьера послали, обмывать начали. Вначале в кабинете Книсница обмывали, потом у товарища председателя Остолопова, а потом господин Председатель пришел — вначале меня поздравил, потом всех выгнал, так мы в ресторан пошли, там еще обмывали.

Как говорится — и смех, и грех. И кто после этого станет говорить, что в царской России все было не так, как у нас? Ишь, по кабинетам они пяточки обмывали. Чиновники хреновы. И Литтенбрант — остзейский немец, тот еще гусь.

— Петр Генрихович, а ты точно немец? — поинтересовался я.

—Точно, Иван Александрыч, вот те крест! — размашисто перекрестился сельский коллега. Вздохнул с толикой грусти: — И папаша мой немцем был, и дедушка с прадедушкой. Плюнуть некуда, одни немцы кругом. Не то из рыцарей-крестоносцев, не то из слуг рыцарских, но какая к хреням разница? Да, Иван Александрович, ты уж меня еще раз прости. За мной долг оставался — сорок рублей. Хотел сегодня вернуть, но сам понимаешь, пяточки обмывали, все и ушло, пришлось еще у прокурора червонец занять.

С такими немцами и русских не надо.

Будь я человеком умным и терпеливым, уговорил бы Литтенбранта лечь, утром бы тронулись. Авось, к окончанию службы успели и чин крещения младенца не нарушили. Но там Наталья Никифоровна не спит, в окошко глядит — где ее законного супруга черти носят? И сам сельский джентльмен меня достал. Еще раза два лез целоваться, говорил о том, что я его самый лучший друг, потому что устроил ему встречу с самой прекрасной женщиной в мире, а теперь, на старости лет, он стал отцом. Счастье, о котором и не мечтал.

Тяжко вздохнув, принялся одеваться. Плащ не забыть, и сапоги. Как хорошо, что до сих пор не успел вернуть те, что одалживала Анька у своего отца. Да, а ведь скоро еще одни крестины — тетя Галя должна родить.

Манька проводила меня встревоженным блеянием, Кузьма вообще провожать не вышел. Ну и ладно, не слишком-то и хотелось.

Усевшись в повозку, взял у Литтенбранта вожжи.

— Иван Александрыч, главное нам из города выехать, — сказал Петр Генрихович, устраиваясь рядом. — А как выедем, мой Барби сам дорогу найдет и до села довезет.

— Барби?

— Мерина моего Барбароссой кличут, в честь императора нашего, но выговаривать долго, так я его Барби называю, так короче.

Ишь, его императора. Нет, все-таки, Литтенбрант немец. Может, скинуть коллежского секретаря в какую-нибудь лужу — пусть поплавает, проникнется идеями Барбароссы и вспомнит, чем закончил свой путь рыжебородый Генрих? Так ведь мне его и вытаскивать. Не Барбароссу, а Литтенбранта. Этот, пусть без доспехов, но все равно тяжелый. Ладно, будем исходить из того, что Петр Генрихович говорит о Германской империи, в которой жили его предки.

Мерин и на самом деле дорогу знал хорошо, поэтому мы приехали без приключений. Песен дорогой попели. Литтенбрант исполнял старые солдатские песни, а я те, что из будущего.

Подкатили к одному из домов, а навстречу выскочили люди — в подштанниках, но сверху накинуты плащи, вслед за ними две охотничьи собаки. Собаки выказали больше радости, нежели слуги — те начали распрягать мерина, а песики запрыгали вокруг хозяина, принялись облизывать ему лицо, а Литтенбрант, успевший за время пути слегка протрезветь, запричитал:

— Ах вы мои хорошие! Соскучились?

Одна из собак так увлеклась облизыванием, что уронила хозяина на мокрую землю, а тот, только радостно хохотал.

— Петр Генрихович, где же вас носит? Ну-ка быстро вставай. Земля мокрая, заболеешь.

А это уже Наталья Никифоровна появилась. Увидев меня, строго спросила:

— Иван Александрович, а пораньше-то не могли приехать? Мне ведь спать хочется, переживаю, а вы где-то шляетесь.

Ну вот, я же еще и виноват. Но не станешь же оправдываться и объяснять, что я тут не причем? Пожав плечами, хмуро ответил:

— Как сумели, так и приехали.

Петр Генрихович полез обниматься с женой.

— Наташенька, душа моя! Не ругайся, мы пяточки Сашеньке обмывали.

Наталья только вздохнула, но не отстранилась, а погладила Литтенбранта по голове. Потом, высвободившись из объятий мужа, подняла упавшую фуражку.

— Вижу, что обмывали. И пяточки обмыли, и попку, и все остальное. Иди-ка ты спать Петенька, завтра разговор будет.

Порадовало, что супруги называют друг друга по имени, а не так, как прежде — по имени-отчеству.

Вошли в дом. Мне бы оглядеться — что за дом такой, у моей бывшей квартирной хозяйки, но темно.

Наталья Никифоровна опять погнала супруга спать.

— Петенька, иди, не мешай, мне Ивана Александровича укладывать надо.

— Так может, я тут, прямо у печки и лягу? — кивнул Литтенбрант в сторону русской печки, около которой уже застыли в ожидании собакены.

— Иди в спальню, не смеши людей. Полон дом гостей, а хозяин на кухне собирается спать.

— Все-все, Наташенька, я пошел, — виновато проговорил Петр Генрихович. Скинув с себя сапоги и плащ, пошел наверх, напевая песню:

— Но согласны и сапог и лапоть,

Как нам наши версты не любить?

Ведь браниться здесь мудрей, чем плакать,

А спасаться легче, чем ловить.

— А вы куда? — рявкнула Наталья Никифоровна на собак, навострившихся за хозяином. — Где место?

Собакены жалобно заскулили, но послушно улеглись на подстилку. О, а тут и мой старый знакомец пожаловал — бывший котенок Тишка, превратившийся в Тихона.

Кот меня признать не соизволил, зато прошелся прямо по одной из собак, улегся посерединке и принялся расталкивать соседей, устраиваясь поудобнее. Когда одна из легавых не поняла намека - тяпнул ее за ухо, а вторую лягнул, метко - с повадками опытного бильярдиста, попав прямо в нос. В конце-концов Тихон разлегся поперек подстилки, предоставив прежним хозяевам места с краю.

Повернувшись ко мне, Наталья Никифоровна вздохнула:

— Вот, он всегда так. Придет, начнет пихаться, а собачки и слова поперек не скажут. А ведь когда-то они его приняли, можно сказать, что усыновили.

Застроил котяра охотничьих собак. А ведь при желании, любая из них способна в два счета придушить наглеца. Уважают!

— Недавно соседская пустолайка на наших нагавкала, — засмеялась Наталья. — Легавые только на охоте храбрые, а в деревне спокойные. Так Тишка, как услышал, из дома выскочил, заступаться кинулся!

Во как! Заступник хвостатый.

— Иван Александрович, я же для вас постель приготовила - перину взбила, а к вечеру гости нагрянули — три сестры, и все с мужьями. Даже и не ждала, а понаехали. Куда их всех подевать? Пришлось класть, как соленые огурцы, и вашу постель отдать.

— Ну, куда-нибудь да пристроюсь, — хмуро ответил я. — Можно на сундуке, или на лавке.

— Только на лавке и остается, — усмехнулась Наталья. — На сундуке уже шурину постелила. Он сейчас мерина распрягает. Есть каморка — там твоя будущая кума спит, но храпит слишком. Есть хочешь?

Но мне уже и есть не хотелось. Упасть бы куда-нибудь, да заснуть. Авось до завтра и доживу.

[1] Текст — Юрий Ряшенцев

Глава 3. Речные кочевники

— Не было печали, черти накачали, — с грустью сообщил пристав Ухтомский, а когда я посмотрел на старика — дескать, что случилось? тот мрачно спросил: — А вы, ваше высокоблагородие, разве, цыган не видели?

В полицейский участок я заглянул, потому что намеревался что-нибудь вызнать у Антона Евлампиевича из его прежних дел, авось в книжку вставлю про сыщика. А еще, потому что нужно было срочно куда-то сбежать – дома состоялся полный «вынос мозга».

Когда мы с Литтенбрантом уезжали, рассчитывал, что быстренько окрещу Сашку-Шурку, перекушу и вернусь часикам к двенадцати или к часу дня. В крайнем случае - к десяти вечера. По другому никак не получалось. Нанять кого-то в Нелазском - нереально, все отмечают крестины, а почтовые кареты не ходят каждый час.

Крещение затянулось аж на три часа. И младенца на руках подержал, и помолился, и вымок весь – не то от святой воды, не то еще от чего-то.

Крестины с днем рождения не совпадают. У Сашки (или Шурки?) Литтенбранта (мужская фамилия склоняется, если что) день рождения выпал на 3 ноября. В детстве слышал, как про этот день песню пели.

День рождения твой

Не на праздник похож:

Третье ноября.

Из гостей только я

И докучливый дождь,

Впрочем как вчера…

Певица, кстати, замечательная. Я бы сам эту песню спел, но не осилю.

Потом был торжественный обед, посвященный крестинам Александра Петровича. Познакомился с кучей родственников Натальи Никифоровны, которые произносили громкие речи, не преминув отметить, что та родила в столь почтенном возрасте (ладно, что не преклонном), когда иные уже готовятся стать бабушками. На месте супружеской четы Литтенбрантов я бы выставил на хрен и сестер, и шуринов, но они терпели.

А я ограничился поздравлением и вручением скромного подарка – пятидесяти рублей, которые догадался прихватить с собой. Может, нужно было что-то другое – какие-нибудь пеленки и распашонки, но крестным отцом был первый раз в жизни, никто не разъяснил – что от меня требуется. Судя по вытянутым лицам родни - вроде, и много подарил.

Так что, вернулся домой только к десяти, но не вечера, а к десяти утра следующего дня. Помылся, побрился, поменял рубашку и прочее, а после обеда явились мои девушки и, началось!

Оказывается, они меня потеряли. Сам виноват – надо было записку оставить. А тут… Анька ворчит, Леночка вытирает слезы, кухарка гремит посудой. Даже коза и та гневно блеет из сарайки. Четыре женщины - и все на меня! И Кузьма, гад такой, не заступился, а повернулся хвостатой задницей, демонстрируя недовольство.

Конечно, девчонки подулись, но меня-таки простили. А куда они денутся?

Потом выяснилось, что я тоже имею право сердиться. Пока меня не было, Анна Игнатьевна выбросила на помойку остатки "селедки под шубой"! Какие остатки, там почти целая тарелка была! Что мы там поклевали? И не убыло.

Варварша. Дескать, запах ей не понравился. У Аньки, кстати, имеется привычка, не свойственная крестьянским девкам, а уж ей, казалось бы, такой хозяйственной и бережливой, тем более. Все, что ее смущает в еде - запах ли, цвет, выбрасывается сразу и беспощадно. Пирожки, правда, дошедшие до кондиции бетона (в поездке!) - это не в счет.

Да какой там еще запах? Рыбой пахнет и луком, чем еще? Селедку под шубой можно дня три есть, а здесь и двух не прошло. Ну, Анька... Коза, она и в Африке коза, пусть и мелкая, камерунская. Козус камерунус!

Так что, и я извинялся, и передо мной извинялись. Потом друг дружку простили, девчонки ушли, и сам я убежал - дескать, дела у меня. На службу пока рано – мне до понедельника выходные дали, так я в участок.

У меня дома свои проблемы, а пристав мне про свое, про цыган.

Цыган я в городе видел. Несколько теток в потрясающих разноцветных тряпках, в окружении толпы чумазых оборванных мальчишек (а где девчонки, кстати?), уже оккупировали две главные площади, кучковались у лавок с провизией, настойчиво приставая к горожанам, интересуясь — как пройти в библиотеку? А когда жители останавливались, намереваясь либо послать подальше, либо указать короткий маршрут, настойчиво предлагали погадать. Некоторым удавалось вырваться, но чаще всего градские обыватели «клевали» и останавливались, заполучив в награду некое предсказание, зато расставшись с толикой денег — от пяти копеек до рубля. Тут уж в зависимости от того, кому сколько не жалко.

Понимаю и разделяю опасения пристава. Вся немногочисленная полиция будет стоять на ушах — вытаскивать чумазых детишек из лавок и домов, где они подворовывают все, что не приколочено, спасать курятники и предотвращать скопление цыганок на проезжей части. Заранее предвкушаю многочисленные жалобы, которые понесут черепане к исправляющему некоторые обязанности прокурора, я стану переправлять их в полицейскую часть, а городовые тоже куда-нибудь направят. Понятное дело, что украденный куренок или разбитое стекло — штука досадная и очень даже неприятная, но не смертельная.

Точно, что до смертоубийства дело не дойдет, а если и украдут что-то, то сумма ущерба составит не более 499 рублей, не подлежащее рассмотрению Окружного суда. Пущай мировые судьи мучаются. Есть, разумеется, шанс, что цыгане попытаются украсть коняшку у жителя города или уезда, их за это прибьют, а мне придется расследовать дело об убийстве конокрадов, но это вряд ли. В том смысле — что украсть-то цыгане украдут, но вряд ли попадутся. Вот наши, доморощенные конокрады, те попадаются, а про цыган не слышал.

— Табор где-то стоит? — поинтересовался я, хотя это и так понятно — если цыгане, то непременно с табором. Как водится, табор становился «за рекой», и туда ездят повесы, а еще девушки накануне свадьбы.

В моей реальности ромалы нигде не кочевали, кур не крали, а проживали в шикарных особняках, зарабатывая на жизнь не гаданием или нехитрыми приворотными зельями, а чем-то другим, порой, не слишком законным. Кажется, правоохранительные органы с ними успешно боролись, вот только количество особняков неуклонно росло. Вполне возможно, что цыгане из 21 века зарабатывали на дома и крутые тачки тяжким трудом на металлургическом заводе или в цехах по производству фосфорных удобрений, но, есть определенные сомнения.

Иной раз женщины выходили на улицу, приставали к прохожим, но без азарта, я бы даже сказал — лениво. Верно, выпрашивать копеечку, чтобы «купить ребенку попить», стремно, насущной необходимости в этом нет, но поддерживать себя в форме нужно.

—Табор, — фыркнул Ухтомский. — Речники к нам пожаловали.

— Речники? — удивился я. — А кто это?

— Речники, это цыгане, которые не в кибитках кочуют, а в лодках плавают.

— А что, есть и такие?

Про морских цыган доводилось слышать, но это, скорее, обозначение их кочевого образа жизни, а не национальной принадлежности. Живут они где-то в Индонезии или в Малайзии, странствуют по морям-океанам на утлых лодках, а на сушу выходят только для того, чтобы продать жемчуг и рыбу, выловленные в водах, да запастись пресной водой. Безо всякого оборудования умудряются нырнуть на глубину в 30, а то и 50 метров. Вот, вроде бы и все, что я знаю. Да, слышал, что накануне цунами морские бродяги уходят в открытое море и там переживают природные катаклизмы.

Но главные сведения о морских бродягах получены из романов Александра Бушкова. Не помню правда — не то из цикла про Мазура, не то про Сварога? Не исключено, что и там, и тут. Но в художественных произведениях все возможно, а вот в жизни?

— Есть и такие, — вздохнул старый служака. — На моей памяти второй раз к нам приходят. Откуда и берутся? Вроде, никто про них не видел, не слышал, а тут — р-раз– и приплыли.

Я только головой покрутил. Речные цыгане? Спросил:

— Они что — на лодках кочуют?

— На лодках, — кивнул пристав, и пояснил. — На лодках у них и кибитки — шатры, то есть, и кухни, и даже кузницы есть. У нас они денька на три задержатся, может даже и на неделю. Им до ледостава Волгу миновать надо, а из нее в Каспий уходят, а потом — толи в Турцию, то ли в Персию. Скорей бы проваливали. Таборных-то цыган, ежели к нам являются, я всех знаю, зло привычное, а от этих неизвестно, чего и ждать.

— В прошлый раз что-то серьезное было? — заинтересовался я.

— Девку они с собой увели, — пояснил пристав. — Дочку Степана Широкова, который бондарную мастерскую держит.

Степана Широкова я не знал, про его бондарную мастерскую даже не слышал. Но мне ни бочки, ни банные шайки ни к чему, а по уголовным делам ни Широков, ни его семья не проходили.

— Силой, что ли? — насторожился я.

Не стоит ли пока Леночку с Анькой запереть? Кто знает… А цыган, в порядке превентивных мер, в кутузку засадить? Нет, места не хватит, да и кормить их кто будет? Лучше, выгнать их на хрен из города, нехай дальше плывут.

Тьфу ты, опять не о том думаю. Сейчас кто-нибудь расизм пришьет заодно с великодержавным шовинизмом.

— Зачем силой? — успокоил меня старый служака, потом вздохнул. — Увидела девка цыгана, влюбилась, да сама потом в лодку прыгнула. Даже свидетели были, что сама. Любовь — это такое дело. Вон, ваше высокоблагородие, Фролку нашего вспомните.

Ну да, Фрол Егорушкин тоже себе девку украл. И я, вместе с господином исправником этому делу поспособствовал — как-никак вместе в Пачу ездили. Недоглядели. Но все-таки, наш фельдфебель крестьянку далеко не увез, а как увез, так женился. Родители в курсе, что дочка жива-здорова, а что еще надо?

Слава богу, здешняя Санта-Барбара закончилась, Анфея с животиком (от него ли, или от старого жениха? Но это уже и неважно), а Егорушкин ко мне уже подходил, очень просил, чтобы я стал крестным отцом ребенка. Отказываться не стал. Скоро предстоит крестить братца или сестренку у Аньки. Вспомнив про крестины Александра Петровича, вздрогнул.

— И что, с концами девка пропала? Родители, небось, с ума сошли?

— Письма от нее приходили, — пояснил Ухтомский. — Сама-то девка неграмотная, но у цыган грамотеи имеются. Писала — мол, матушка да батюшка, не сердитесь, простите дурочку, люблю я своего мужа, счастлива. Искать меня не стоит, не найдете. Родителей потом навестила, лет через пять. В почтовой карете приехала, с двумя цыганятами. Погостила с месяц, потом уехала.

— А что родители?

— А что родители? — пожал плечами пристав. — Поругались, но больше порадовались, что им еще? С одной стороны — позор, вроде бы, с другой, дочка им денег привезла — сколь много не знаю, врать не стану, но они дом поставили новый, младшую замуж выдали.

Любопытно, откуда деньги взяла? Видимо, есть у речных цыган источники, о которых не следует знать официальным лицам.

— Ежели любопытственно, сходите на Старую пристань, они там пришвартовались.

А ведь пожалуй, что и схожу. Интересно же на речных цыган посмотреть. Будь моя воля — я бы даже в цыганский табор сходил, поглазел — так ли все там, как показывают в фильмах, или по-другому? Но табор, как ни крути, не настолько интересно, как «речники».

Кивнув, принялся застегивать шинель. Дождя сегодня нет, до Старой пристани идти всего ничего — с версту, если не меньше, брать экипаж смысла нет.

— А давайте-ка, ваше высокоблагородие, и я с вами, — решил пристав, поднимаясь с места. — У меня там Яскунов поставлен, гляну — живой ли хоть? Может, уже украли?

Мы переглянулись, улыбнулись, но повторно обсуждать «оборотня с селедкой», устроившего поборы на почтовой станции, не стали. Яскунов свою порцию плюх от пристава уже получил, да еще и исправник провел с ним беседу. Так что, со службы парня не турнули, но какое-то время он будет в «черных работах». И на дежурство станет заступать не в черед, и все дыры им станут затыкать.

Пока шли к Старому причалу, я заметил:

— Странно, что цыган русскую девку замуж взял. Вроде, у них чуть ли не с младенчества знают— кто за кого замуж пойдет, а кто на ком женится?

Ухтомский покивал, но заметил:

— Слышал про то. И про то, что не принято у цыган на чужих жениться. Только, в жизни-то всяко бывает. Вон, в Шулме купеческий сын цыганку из табора увел. Десять лет, как вместе живут. Детишки есть — наполовину наши, наполовину цыгане.

Вот это точно. В жизни-то все бывает. И цыганки за русских замуж выходят, и цыгане женятся. А табор, который не на земле кочует, а по воде плывет, то вообще из области запредельного.

Старым причалом не пользуются уже много лет. Из воды торчат бревна, вбитые в дно реки, половина досок отсутствует, вторая половина либо сломана, либо сгнила. Но нынче все это было облеплено лодками — большими и маленькими, под парусами и без. Не поленившись, я принялся считать суда. Получилось не так и много — шесть крупных, которые под парусами и с шатрами, и с десяток мелких, весельных.

Еще на берегу лежали лодки, перевернутые вверх дном, несколько парней, голых по пояс (в октябре!) , вооруженных деревянными киянками, что-то с ними делали. Не то конопатили, не то доски приколачивали. Возможно, в пути случилась какая-то авария и теперь суда ремонтировали.

Когда кто-то хочет передать царивший беспорядок, многоголосицу и пестроту цветов, говорят — мол, как в цыганском таборе. И дальше разъяснять ничего не нужно, и так все ясно.

На мой непросвещенный взгляд, причал, напоминал восточный рынок — сочетание ярких цветов и смуглых людей, дымок от костров. Даже запахи напоминали запахи шашлыков, что жарили на мангалах.

Пестрота, шум… В общем, полный бедлам и бардак. Пожалуй, что и не описать.

Но когда мы с Ухтомским подошли поближе, сумели рассмотреть, что на самом-то деле здесь наличествует некая логика. Стойбище (или стоянка?) были ограждены четырьмя большими шатрами, разбитыми на земле, внутри имелись еще два, а костры топились строго по центру.

Нет, фильмах все не так. А здесь нет ни костра, ни цыгана с гитарой в руке, ни пляшущих красавиц. Все просто и буднично.

Народ не обратил внимание на новоприбывших, а продолжал заниматься своими делами. Чуть в сторонке, под двумя навесами, трудились какие-то цыганские мастера. Один, судя по громкому бою молота, был кузнецом, а второй — опять-таки, если судить по звонким ударам молотка, ювелиром. Около мастеров, между прочем, стояло несколько наших обывателей — с кружками, какими-то мисками.

— Что это они? — кивнул я на народ.

— Мастера у цыган первостатейные, — пояснил пристав. — Запаять там, залудить чего — посуда лучше прежней станет. Берут недорого, а прослужит после починки дольше, чем у наших. Подкове, что цыган скует, сносу не будет.

Вот это да. А я и не знал про такие умения. Думал, что цыгане даже подковы воруют.

Мы бы еще попялились, но вездесущие детишки немедленно подбежали к нам, окружили и завопили, мешая свои слова с русскими. Похоже, цыганята просили копеечку. А что же им еще нужно?

Раздвинув ребятишек, к нам подошла пышнотелая матрона, в облике которой было удивительное сочетание нищеты и роскоши — латаная-перелатаная блузка, длинная юбка с оборками, из-под которой выглядывали босые ноги, зато на шее висело жемчужное ожерелье в три ряда, в ушах блестели золотые серьги с рубинами, а руку оттягивал золотой браслет. Тетушка таскает на себе состояние, и немалое.

У цыган, насколько я помню, строгий патриархат, но в любом таборе имеется самая старая и самая уважаемая женщина, которую слушают все. Этой тетке я дал бы лет шестьдесят, а то и шестьдесят пять.

По законам жанра, цыганка должна была сразу же опознать во мне попаданца — то есть, чужую душу, занявшее здешнее тело, испугаться и убегать. Или делать какие-нибудь знаки, вроде обережного круга или крестного знамения. Зашипеть, а потом поднять табор по тревоге и быстро сбежать.

Как же.

— Бахталэс гаджо!— поздоровалась старая цыганка, протягивая морщинистую смуглую ладонь. — Позолоти ручку, погадаю!

— Бахталэс румна, — вежливо ответствовал я, зачем-то вскидывая два пальца к козырьку фуражки. Дальше приветствия и пары фраз мое знание цыганского языка не простиралось, поэтому ответил по-русски. — А гадать мне не нужно, я сам погадаю. Хочешь, все тебе нагадаю? И любовь до гроба, и дом казенный.

— Тэ скарин ман дэвэл, — злобно ощерилась цыганка.

Прозвучало сердито, словно проклятие. Пристав аж напрягся и ухватил казенный палаш за рукоятку, а я усмехнулся. Эту фразу я тоже помню. Ишь, желает, чтобы бог меня покарал.

— Он тебя саму покарает, глупая женщина. Сколько лет прожила, а не знаешь, что проклятие падает на того, кто его посылает? Я к тебе с добром, о делах спросить хотел. Вон — сыр тэрэ дела, румна? А ты хамишь, словно не румна, а бенг рогЭнса[1].

Знание языка, как я уже говорил, небольшое, но и это ознаменовало разрыв шаблона. Ухтомский вытаращился на меня, словно я показал себя невесть каким полиглотом. Не станешь же объяснять, что за время работы в школе сталкивался с разными детками? Поднахватался.

Цыганка оглядела меня с ног до головы. Возможно, искала во мне какие-то знакомые — национальные черты, но это бесполезно. Точно, ни на цыгана я не похож, ни на потомка цыган. И кровь в Иване Чернавском русская, разве что, имеется вкрапление финно-угров.

— Чего пришли? — растерянно спросила женщина. Верно, правильно оценив наши шинели и фуражки, сказала: — Мы тут никому не мешаем, лошадей не крадем, лодки чужие не уводим. Как придет время, традэс чавело сделаем.

— А мы тебе, баба, докладывать должны? — хмыкнул Ухтомский. — Наш это город, где пожелаем, там и ходим. Носом не вышла, чтобы тебе докладывали.

Цыганка только цыкнула и ребятишки, зачарованно слушавшие наш разговор, разбежались по сторонам.

— Начальство, небось? — догадалась старая цыганка. — Смотрите, не увезем ли опять вашу чаялэ? Так сами знаете, что ромалы никого силой не увозят. А у нас и своих гаюри хватает. Идите-ка себе с богом, не смущайте.

О чем речь понятно даже без перевода.

— За девками, если они по любви бегут, пусть отцы да матери приглядывают, — веско ответил Ухтомский. — А тебе, голубушка, пора к своему шатру идти. Старика своего покорми, внучкам сопли вытри. Мы сами решим, на что посмотреть, да когда возвращаться.

Пристав, скорее всего, желал посмотреть — где там его дозорный? Я тоже не узрел городового Яскунова. Возможно, ушел домой. Уж его-то, точно цыганки не украдут.

На речных цыган посмотрел, ничего особенного, пора назад возвращаться. Впрочем, если уж я сюда пришел, то можно кое-что сделать. Иначе не соберусь.

— Скажи-ка, тетушка — обратился я к цыганке, кивнув на навес, под которым трудился ювелир. — Ваш мастер цепочку золотую починить сможет?

Цыганка снова смерила меня взглядом и кивнула. Сама пошла вперед, мы за ней. Ухтомский, шепотом сказал:

— Ты, Иван Александрович, царским подарком-то не свети. Не ровен час, скоммуниздят.

От неожиданности я запнулся и едва не налетел на старую цыганку. Ничего себе! Я Ухтомского такому слову не учил. Не иначе — Анька. Вполне возможно, что я когда-то использовал этот термин, а эта мартышка запомнила.

Подойдя к навесу, под которым трудился совсем еще молодой цыган, румна что-то ему сказала, а парень, вместо вопроса протянул руку. Пришлось расстегивать шинель, вытаскивать из карманчика «царские» часы, на которых прицеплен кусок цепочки, а потом выуживать и оставшийся кусок.

Цыган с уважением посмотрел на часы, щелкнул крышкой, потрогал цепочку.

— Часы хороши, баро, а цепочка — дерьмо, — сообщил он.

— Да ты знаешь, чумазый, от кого эти часы? — возмутился пристав, оскорбившись за императорский подарок.

— Так я про часы худого слова не сказал, — белозубо улыбнулся мастер. — А цепочку, молодой баро, лучше стальную возьми, она надежнее. Вот, погляди.

Цыган вытащил из-под верстака цепочку, продемонстрировал ее, передал мне. Я попробовал цепочку на разрыв, посмотрел на часы — плохо, разумеется, если к золотым часам стальная цепочка, но лучше, нежели обрывок. Не торгуясь, отдал за работу рубль, хотя мог бы сбить цену копеек до пятидесяти.

Убрав часы поглубже, да еще и похлопав по карману для верности, посмотрел на Ухтомского:

— Будем Яскунова искать?

— Да и пес-то с ним, — отозвался пристав. — Еще чего не хватало, чтобы начальник подчиненного разыскивал. Я его по-другому накажу.

Я с подозрением посмотрел на старого служаку, но тот покачал головой:

— Нет, если через морду не получается, придется через карман. Я собирался наградные с него снять за полгода, но такое дело — за весь год долой.

За цепочку, конечно, спасибо, но пойду-ка я домой. Гляну - не украли ли мою Леночку? Аньку, эту точно не украдут. Цыгане - народ умный, связываться не станут. Украдут - горя схватят.

Вечером прицепил к царским часам новую цепочку и продемонстрировал ее Кузьме. Котик, обрадовавшись легкой добыче, ринулся к игрушке, тяпнул одно из звеньев острыми зубками и разочарованно скривил мордочку. Не поддалась цыганская сталь кошачьим зубам!

[1] Не женщина, а черт с рогами

Глава 4. Пролом в крыше

— Ваше высокоблагородие, Иван Александрович, вам-то зачем лезть? — с тревогой и недовольством спросил пристав Ухтомский. — Сейчас человека пошлю, слазает, дыру замерит, все скажет.

Я только пожал плечами, посмотрел на старика удивленным взглядом — мол, как это без меня? - и взялся за перекладину. Проникновение совершено через крышу, надобно лично осмотреть. Посмотреть, пощупать, а не то, знаю я этих торгашей. Вдруг никакой кражи нет, а есть попытка получить страховку?

Сегодня ночью ограбили лавку купца Тугулукова. Чисто формально, с точки зрения закона, если похищение собственности совершено тайно, то это кража. Но купец, примчавшийся в полицейский участок ни свет, ни заря, орал, что его именно ограбили! Приказчик, открывший лавку с утра обнаружил, что внутри хозяйничал посторонний — кое-что из товаров пропало, люк, ведущий на чердак открыт, в крыше зияет дыра! Значит, преступник (или преступники)проникли в помещение сверху.

Центральная часть города Череповца застроена, в основном, двухэтажными зданиями. Первый этаж каменный, где располагалась лавка, второй жилой, деревянный.

Впрочем, имелись и одноэтажные здания — и лавки, и жилые дома. Лавка купца Тугулукова как раз и была одноэтажной. Здание, кстати, одно из самых старых в городе, год постройки едва не начала века. Построена основательно, крыша покрыта железом. Двери на ночь запирались, витрины забирались ставнями.

И лавка одна из самых богатых, потому что там продавалось оружие, патроны, и все, что потребно рыболову-любителю. Да, а еще всякие перочинные ножички. Помню-помню, как титулярный советник Виноградов украл на ярмарке сундучок с красивыми ножичками и пытался продать их купцу за сто пятьдесят рублей. Но, мало того, что украл, так попытался еще и меня подставить.

Но это все лирика, отстраненные воспоминания. А пока — «опергруппа, на выезд», что на практике означает — в лавку отправляется младший городовой, осматривается, на всякий случай материт приказчика (владельца материть не по чину), чешет репу и возвращается в участок. А там уже чешет репу сам пристав — нужно ли сообщать о случившемся судебному следователю, или нет? Не стоит ли вначале доложить господину исправнику, а уж главный начальник сообразит — вытаскивать ли Чернавского или рано? Потом решает — сообщать нужно. Значит, посылают за мной. Коляску не отправляют — у нас все в шаговой доступности. Пока лошадь запрягаешь — сам добегу.

Ухтомский думает — сколько ему человек с собой брать? Выбор-то не слишком большой — народ в разгоне или отсыпается дома. Значит, пристав отправляется сам, прихватив с собой пару человек.

Пока я собираюсь, они уже выдвигаются на позиции и начинают подворовой обход. Или стоят и ждут распоряжений судебного следователя.

И вот, наконец-то являюсь и я, собственной персоной (собирался минут десять, шел еще столько же), и для начала выгоняю из помещения и пристава, и городовых, и приказчика, а заодно и купца (тот что-то вякает — мол, надо товар проверить). Они, паразиты, уже и так мне все следы затоптали, а я и за эксперта-криминалиста, и за служебную собаку.

В общем — пошли все нафиг, пока я сам все не осмотрю, не обнюхаю, никому не лезть! И список украденного, вместе с оценкой ущерба, господин Тугулуков потом составит, попозже.

Осмотрел, зацепиться не за что. Если преступник вошел откуда-то сверху, значит, и я пойду тем же путем.

Когда поднимался услышал, как пристав вполголоса жалуется Спиридону Савушкину.

— Брякнется, с меня потом шкуру снимут.

— Чего это он брякнется-то? — заступился за меня Спиридон, недавно официально назначенный помощником Ухтомского, сдавший недавно экзамены на первый чин. Приказа нет, поэтому Савушкин пока ходит с погонами унтер-офицера, но скоро, надо думать, получит свой просвет и звездочку. Я его уже именую Спиридоном Спиридоновичем (ну почему такие имена-то некруглые?) и на вы. Пусть привыкает.

— Иван Александрович трезвый, а ухватистый, так покруче меня.

— Ухватистый-то ухватистый, да только вся крыша мокрая.

— Так невысоко тут падать, один этаж.

— Ага, невысоко. Он-то ничего, навернется (пристав сказал другое слово), не убьется, а у него девки… барышни, то есть, вредные, живьем сожрут на старости лет, — пробурчал пристав, а Спиридон Спиридонович хохотнул с пониманием.

А Ухтомский-то хорош гусь. Я решил, что старый хрыч, служака, то есть, обо мне переживает, а он боится, что его вредные девки сожрут. Анька — это понятно, эта может, но Леночка-то когда в эту категорию успела попасть? Милейшая барышня, учительница. Надо будет сказать, посмеемся вместе.

От смеха едва не поскользнулся — хватался за край крыши, а она, собака такая, вся мокрая. Лучше с крыши не падать. И авторитет пострадает, и здоровье. Авторитет важнее. Мало мне полена и печки, которую я затопил не открыв заслонку, станут падение с крыши поминать.

Этаж-то у этого дома один, только дом высокий. По меркам двадцать первого века — высота метров в семь, а это два в этажа[1].

Так, а я уже и на крыше. Тут есть поребрик, есть за что зацепиться, а что у нас дальше? А дальше дыра. Или отверстие?

Как бы написали в ориентировке в мое время? Написали бы так — «из лавки купца второй гильдии Тугулукова, методом пролома в крыше, неустановленными лицами[2]… похищены товары…». И перечисляем количество, указываем, что сперли. И сумму, на которую украли.

Черт бы побрал моего коллегу - трудовика, постоянно талдычившего в учительской, что дыра, она у нас, а отверстие либо в детали, либо в стене. Путайся теперь.

Значит, это у нас отверстие, размером — в длину четыре вершка, в ширину два. Или другие цифры? Четыре на два маловато. А чего голову-то ломать? Отверстие соответствует куску кровельного железа, снятого с крыши. И где этот кусок?

Отойдя к краю крыши, спросил:

— Антон Евлампиевич, там нигде железо не валяется?

— Сейчас посмотрим, — в один голос заявили господа полицейский и пошли искать.

— Есть! — радостно завопил Спиридон, обнаружив кусок кровли в пожухлом кусту крапивы.

— Бери его, отложи в сторонку, это у нас вещдок, — приказал я, снова подходя к отверстию.

Кому этот вещдок нужен, пока не знаю. Но заберу с собой. Измерю своей линейкой, уточню. А купец пусть дыру, отверстие, то есть, досками заколачивает.

Крыша покрыта кровельным железом, уложенным… На что кладут? Как называются деревяшки? Стропила? Да, они самые, а между ними деревянная обрешетка. Уточню.

Так, что еще интересное? Оказывается, куски кровельного железа не гвоздиками к стропилам прибивают, как я считал, а загибают и закрепляют медными треугольничками. Для раскрытия дела это значения не имеет, а вот для расширения кругозора — вполне-вполне. Вдруг пригодится?

Значит, для того, чтобы снять лист железа, понадобился инструмент. Снять треугольнички, разогнуть сгибы. Сняли листок, а потом… Судя по всему, обрешетку сначала подтесывали топором, а потом перепилили. В результате и получился лаз, ведущий с крыши на чердак.

Ишь ты, кто-то хорошо подготовился. И топор с собой взял, и пилу. А пассатижи или клещи нужны? Пожалуй, отжать треугольники можно лезвием топора.

Рассматривая отверстие, поймал себя на том, что меня что-то беспокоит. Что-то не так. А что именно?

Елки-палки, так на крыше сижу! А ведь я высоты боюсь.

Вспомнив, что у меня имеется фобия, стало страшно. Как это не свалился? Надобно срочно спускаться. А как? Обратно к краю я не пойду, страшно. Какого ... я сюда вообще полез?

Не мудрствуя лукаво, спустил одну ногу, потом другую и полез в пробитое злоумышленником отверстие. Опасался, что высота окажется большая, но ничего, приземлился на обе ноги, не застрял.

Конечно, стоило сначала прикинуть — а куда же ты лезешь? А умный человек пошел бы на чердак другим путем — поднялся по лесенке, открыл люк. Но следователи не ищут легких путей! Зато я теперь уверен, что похитителей было двое, как минимум. В одиночку не справиться. Один стоял внизу и передавал краденое подельнику, который оставался на крыше. Какое именно я пока не знаю, но это в данном случае неважно.

Не исключено, что злодеев было не двое, а трое. Кто-то должен был и на шухере постоять. Лавка на Воскресенском проспекте. Ладно, дело творили ночью, заходили со стороны двора, но, все равно, кого-то оставляли на стреме.

Чердак, света здесь маловато, но кое-что разобрать можно. Например — птичий помет, устилавший пол ровным слоем (селитру не пробовали добывать?), а еще разную рухлядь, вроде сломанных ящиков, старого прилавка, какие-то толстые журналы (может, антиквариат?), а еще … Шарфик. Вязаный. По краям горизонтальные красные полосы, по центру — желтая. Желтая пошире, красные поуже. Напоминает флаг какой-то страны. Точно, испанский. Хрен с ними, с испанцами, но находка явно выбивается из общей картинки.

Шарф ручной вязки (а что, уже имеется машинная?), не слишком новый, но лежит здесь недавно. Вон, даже птички на него не успели покакать. Лежал бы он тут давно — нитки бы выбелились и пах сыростью. А этот?

Подавляя брезгливость, поднес шарф поближе, понюхал - пахнет табаком - но, так, слегка. Не факт, что владелец курит, шерсть табачный дым быстро впитывает. Еще какой-то душистой дрянью. Ежели этот шарф не купец или не приказчик оставили на чердаке, значит, его потерял кто-то из воров. Однозначно, что преступник не крестьянин — у этих вязаные шарфы не в ходу, для купеческого сословия выглядит непрезентабельно, не чиновник (нашему брату шарфы разрешается однотонные носить, под цвет шинели), офицеры вообще без шарфов ходят, значит, кто-то из мещан.

Ага, глубокая мысль. Можно подумать, что я и так бы до этого не додумался. Тьфу ты, опять тавтология.

Шарф с места преступления, оставленный потенциальным злоумышленником — улика хорошая. И что это мне даст? Служебно-розыскных собак еще не завели, тест на следы ДНК тоже не додумались делать. Если только выяснять методом опроса. «Чей туфля?» Пройтись по городу? Но даже такая улика лучше, чем ничего.

Я аккуратно сложил шарф и убрал его в карман шинели. Пусть лежит, потом подумаю, как использовать.

А вот теперь надо спуститься вниз. А люк зачем-то закрыт с той стороны. Чего его теперь закрывать, если все случилось?

Постучал, потянул люк на себя, тот отворился, а внизу стоят мои коллеги — господа полицейские. Спрашивается — а кто разрешал внутрь входить? Ладно, ругать не стану, если бы не зашли, пришлось бы опять, через отверстие в крыше выходить.

— Нашли что-нибудь? — поинтересовался Ухтомский. Как мне показалось — довольно ехидно. Смерив взглядом пристава, ответил очень неопределенно:

— Пока не знаю, нашел или нет. Кое-что надыбал.

Пристав, заслышав очередное непонятное слово, сделал брови домиком, а я осмотрел внутреннее помещение. Бывал здесь несколько раз. Прилавки, витрины горизонтальные и вертикальные. Для лавки, в которой случилась кража, все выглядит слишком прилично. Грязь на полу, нанесенная не то преступниками, не то самим купцом и полицейскими — ерунда. Не то, чтобы помню — как висят ружья на стенах, что там с прилавками, но чисто внешне все выглядит прилично. Ничего не раскидано, в витринах стекла не разбиты. Вон — «Смит и Вессон» лежат, четыре штуки, «бульдогов» парочка, еще что-то огнестрельное, да еще и украшенное. Навскидку — здесь рублей пятьсот, не меньше. Ружье английской работы. Вроде, Литтенбрант про такое говорил — мол, сто рублей. Нашенские, похуже, но все равно — рублей по пятьдесят, худым концом. И перочинные ножички с перламутром — радость подростков, на месте, а каждый стоит хорошие денежки — по рублю, а то и по три. Спрашивается – почему не взяли? И что же через дыру вытаскивали?

Хм… И что мне писать в Акте осмотра? Типа — все нормально, лавка в порядке, зато в крыше дыра?

Перевел взгляд на Тугулукова, спросил:

— Валериан Николаевич, что похищено?

— Всю кассу сняли, а там выручка за неделю, — хмуро отозвался купец. —Я вчера не приезжал, в отъезде был. — Посмотрев на приказчика, отиравшегося за его плечом, спросил: — Андрюшка, сколько денег было?

Андрюшка — парень лет двадцати пяти, в красной жилетке и белой рубахе навыпуск, немедленно отозвался:

— Пятнадцать тысяч бумажками и серебра на три тысячи.

Восемнадцать тысяч за неделю? Выручка — это не чистая прибыль, но все равно, не так и плохо, с учетом, что время для торговли не самое лучшее — навигация еще не закрыта, но пароходов почти нет, а санный путь по Шексне не проторен. И дождь уже неделю льет. Это вам не за хлебушком ходить, а за ружьем. В непогоду не каждый потащится.

Спрашивать — почему выручка не сдавалась в банк бессмысленно. У Тугулукова, как и у всех прочих купцов, свои порядки. Кто-то в банк несет, кто-то домой, а кто-то прямо в лавке хранит. Двери здесь крепкие, ставни на окнах надежные, а вот про крышу никто не подумал.

— Где касса? — поинтересовался я.

Вместо ответа купец подошел к прилавку и выдвинул из него два ящика — оба поделены на секции. В верхнем, там где секции помельче, хранилась «разменка» — вон, медные пятаки и прочие монетки остались на месте — побрезговали, а все серебро выгребли. В нижнем — бумажные деньги по номиналам, и серебряные рубли. В смысле — должны там они быть, а на данный момент отсутствуют.

Ключи к замкам не подбирали, их просто выломали. Ничего сложного всунуть лезвие ножа или топора в щель, а потом нажать посильнее. Я тоже так сумею. Замки сломали, ящики вычистили и вставили обратно. На полу валяется несколько щепочек, в глаза не бросаются.

— А ключи у кого? — зачем-то спросил я.

Теперь уже без разницы – у кого ключи. Просто, у меня выпадает один из явных подозреваемых – приказчик. Вот, если бы замок не сломали, а отперли, все бы стало ясно. Но сломан замок, открыт ли, приказчик все равно под подозрением.

— Ключи у меня, и у дяди Валериана, — сообщил приказчик, заработав недовольный взгляд купца. Правильно – не след поперек хозяина отвечать.

Дядя Валериан? Типа — племянник у дяди работает? В принципе, так обычно и бывает, что в лавке трудятся близкие родственники купцов. Так и надежнее, да и для молодежи полезно перенимать опыт старших. Прежнего приказчика помню - он помогал как-то в деле о смерти артистки. Куда-то пропал. Мог уволиться, мог и на повышение пойти.

— Значит, украдено восемнадцать тысяч рублей? — уточнил я.

— Если бы… — фыркнул купец. Подойдя к дверце — не то кладовка, не то подсобка, резко открыл ее. — Вот, полюбуйтесь.

Да, какая-то комнатенка, с полками вдоль стены. И, что характерно — пустыми.

— Вот ведь, б… этакая, — матюгнулся Тугулуков. — Все вынесли…

— А что здесь было? — полюбопытствовал я. — Оружие? Боеприпасы?

— Шубы тут были, а еще меха.

Купец добавил длинную фразу, которую вычеркнет любая цензура, поэтому я благоразумно ее не упоминаю. В пересказе на общедоступный язык, Валериан Николаевич желал коварным похитителям заполучить все краденое в одно место, а иначе он сам это сделает, но иным способом.

— Шубы и меха? — слегка удивился я. У наших купцов нет какой-то жесткой специализации, но Тугулуков славился тем, что он торговал по уезду именно охотничье-рыболовными товарами. Плюс еще револьверами.

— Нынешним летом в Тотьму ездил, там и купил, — пояснил Тугулуков. — В Тотьме соболь дешевый — по сто рублей шкурка, и шуба соболья тысячу рублей стоит. Двадцать шуб прикупил из соболя, да шкурки — сто штук. Хотел на ярмарке распродать, москвичи с лапочками бы взяли.

Хм… А в Тотьме соболя промышляют? С каких это пор? А, так там же связь с Сибирью еще с 16 столетия налажена, поэтому мех дешевле. Ярмарка у нас в декабре, через месяц. Разумно пока меховой товар попридержать, а там и продать. Понятно, что не с лотка, а тет-а-тет. Но это уже купец сам провернет, ходы-выходы знакомы.

Значит, посчитаем. Соболья шуба… Я своей бывшей квартирной хозяйке привез соболя за тысячу рублей, но шуба маменькина, два года ее носила. А новая стоит не меньше 3 тысяч. Двадцать шуб, да если по три тысячи (это минимум!) — шестьдесят тысяч. Соболья шкурка не меньше двухсот рублей. А уж за сколько ее москвичи возьмут — не могу сказать. Значит, пропажа на восемьдесят тысяч рублей. Ни хрена себе! Мне за такие деньги лет десять книги писать.

Да, еще восемнадцать штук наличкой. Получается, умыкнули у Тугулукова почти сто тысяч. На такие деньги можно уехать во Францию, купить там поместье, да и жить припеваючи до конца своих дней. А если поменять на золотишко, положить в банк — лучше швейцарский, то и детям останется. Про внуков не скажу, но у меня пока и детей-то нет.

Где там мой друг, господин исправник? Ему бы полагалось сюда мчаться на всех парах. Кража на сто тысяч!

Я подошел к дверце, посмотрел, потрогал. Замок навесной, а пробой хлипкий, дерево старое, подъеденное жучками. Замок не взламывали, а попросту выдернули вместе с пробоем. Даже фомка не нужна, топора хватит.

Купцы, блин. Да у меня в сарайке, в котором Манька живет, и пробой надежней, и замок круче. Впрочем – моя коза стоит дороже, нежели какие-то соболя.

[1] Автор подтверждает, что падать с крыши такого дома неприятно. Испытал на себе, когда скидывал снег с крыши (времена студенческие, а стипендии постоянно не хватало). Ладно, что упал в сугроб.

[2] Следователь Чернавский, по своей наивности не знает, что в современной ориентировке написали бы «неустановленным лицом», потому что при возбуждении уголовного дела следователю, сидевшему на «глухарях», пришлось бы открывать дело о краже, «совершенной группой лиц» т.е. по более тяжкой статье. Но следователь откроет ее по «неустановленному лицу». Вот, ежели «уголовка» отыщет этих лиц, начнется работа по доказыванию вины, тогда можно дело переквалифицировать на более тяжкое.

Глава 5. Розыскная собака

Приказчика, являющегося племянником Тугулукова, я пока не вычеркнул из списка подозреваемых. Родственные связи штука хорошая, но даже из своего скромного опыта в должности следователя знаю, что это не мешает не то, что обокрасть родственника, а даже его убить. Увы и ах.

Умные люди воровали. Оружие с боеприпасами не взяли, а вот меха… Оно понятно. Это и укрывать легче, и сбывать проще. И совершили кражу лица, осведомленные о кладовке с богатством. А еще - знающие, куда эти меха сбыть. Доведись до меня - куда я дену такую уйму товара? Скупщиков краденого я не знаю, да и не пойду к скупщику. Нужен кто-то, кто даст приличную цену. Так кто-нибудь из купцов и купит. Только не из наших, а из иногородних. А у нас ярмарка на носу.

Вычеркну приказчика лишь тогда, когда настоящих преступников разыщем. Значит, надо работать.

Оставив пока купца с племянником посмотреть – не пропало ли что-то еще, мы вышли во двор.

— Антон Евлампиевич, поднимай народ, — велел я приставу. — Для начала пусть кто-нибудь на почтовую станцию смотается, проверит – нет ли кого подозрительного с мешками. Подворовый обход, само-собой. Ну, а там поглядим.

Ухтомский и без меня знает, что ему делать, когда похищено товаров на сто тысяч, но нужно же поиграть в начальство. Пристав кивнул Савушкину, собираясь забрать его с собой, но я это пресек. Мне тоже может полицейский понадобится.

— Помощника мне оставь, — попросил я. — Пусть будущий коллежский регистратор на свою должность стажируется. Да, Антон Евлампиевич, пока не ушел… Не скажешь – имеются в городе собаки, способные след брать?

— След брать? — переспросил Ухтомский. — Это как, навроде охотничьих?

Служебно-розыскные собаки в российской полиции пока неизвестны, кинологической службы тоже нет, но то, что собаки умеет брать след и отыскивать что-то по запаху – общеизвестный факт.

Призадумавшись на пару минут, старик покачал головой:

— Даже не знаю, что и сказать. Охотники-то в городе есть, но с собаками мало кто дело имеет. Трудно их и содержать, и соседи все время жалуются. Те, кто собачью охоту любит, они в имениях проживают, зачем им город? Вот, разве что у предводителя дворянства господина Галльского борзые имеются, У кума вашего, Литтенбранта, легавые, но про то вы и без меня знаете.

Легавых у своего кума я видел, но из-за своей бестолковости не знаю, умеют ли они находить потерянное? Или только на утку натасканы? Да и глупо ехать в Нелазское. Туда-сюда получается часов шесть, уже и след простынет.

— Ваше благородие, а вы про собачку бухгалтера позабыли, — вмешался Савушкин. — Он хвастался как-то, что у него собака на медведя может ходить. И все, что угодно унюхать сможет. Собака здоровая, но что за порода никто не знает.

— Бухгалтер, который из уездного казначейства? — нахмурил брови Ухтомский.

— Так точно, — кивнул помощник пристава. — Надворный советник Прилежаев.

— Да какой из него охотник, тем более на медведя? — презрительно хмыкнул Ухтомский и пояснил: — Полежаев за всю свою жизнь на охоте ни разу не был. Бьюсь об заклад – он из ружья в корову не попадет с пяти шагов, а не то, что в медведя. Сидит у него собака на привязи во дворе, орет по ночам, вот и все. Лучше бы дворнягу завел – те умнее.

— И жрет она много, едва ли не по четверти телячьей туши в день, — поддакнул Савушкин. — Знаю, приезжал как-то к Полежаеву из уезда граф Комаровский – он, говорят, охотник знатный, как раз на медведя ходит. За собаку сто рублей предлагал, а Полежаев уперся – мол, самому нужна.

— А в чем тогда дело? — хмыкнул я. — Спиридон Спиридонович, отправляйся-ка к этому бухгалтеру, веди его сюда вместе с собакой. Авось, понюхает одну вещичку, и приведет. В смысле – не бухгалтер понюхает, а собака. Ну, вы поняли.

Я вытащил из кармана кусочек шарфа, осторожно показал полицейским.

— На чердаке нашел, — пояснил я. — Не похоже, что приказчик оставил. Пусть бухгалтер собачку везет, попробуем. В конце концов, что мы теряем?

— Бухгалтер-то надо сказать дерьмо порядочное, — скривился пристав. — Законы знает, может и отказать. Скажет – с чего это он должен полиции помогать? У него своя служба – налоги с уезда собирать, деньги считать. И чин немаленький.

— А это мы оставим Спиридону Спиридоновичу, — улыбнулся я. — Он у нас человек умный, язык подвешен. Авось и сумеет бухгалтера убедить оказать полиции посильную помощь. Шибко давить не надо, но городовой может не попросить, а потребовать, чтобы подданные империи оказали содействие.

Не стал брать на себя еще и эту обязанность. У меня вообще задача доказывать факт совершения преступления, а розыском должна полиция заниматься. Ну, если у Спиридона не получится, придется мне ехать, убалтывать.

Отправив полицейских по делам, принялся заниматься рутиной. Требуется для начала принять жалобу от потерпевшего, сделать Акт осмотра места происшествия (хорошо, что на крышу я уже слазил), допросить и хозяина, и приказчика. Еще составить подробный список похищенного, желательно с приметами. Абрютину список губернатору посылать. Эх, бедный наш телеграф. И я тоже бедный. Впрочем, какие-такие приметы у шуб и выделанных мехов? Уточню цвет, передам списком.

Но для начала поговорю с родственниками без занесения в протокол.

— Валериан Николаевич, говорите, вы вчера весь день отсутствовали? И за вас оставался приказчик? — уточнил я.

— Именно так, — кивнул купец. Посмотрев на меня, спросил: — Ваше высокоблагородие, не возражаете, если я рюмочку пропущу? Нехорошо мне. Такое чувство, словно в душу насрали.

— Пропустите, — не стал возражать я.

Понимаю. Это для меня лавка только абстрактное помещение, где случилась кража, а для Тугулукова – второй дом. Или третий-четвертый? Сколько у него лавок? Впрочем, неважно, все равно неприятно.

Купец полез вниз, под прилавок, вытащил из-под него бутылку и граненую рюмку. Посмотрев на меня, предложил взглядом – дескать, будешь? но я покачал головой, изобразив – служба, дескать. Оба приличия соблюли – он предложил, а я, хоть и отказался, но не из-за тщеславия – мол, не по чину с купчиками пить, а из-за служебного радения.

Валериан Николаевич выпил, занюхал рукавом (а к чему закуска из-за одной рюмки?), малость повеселел. Так настоящий купец и не должен унывать. Ну да, профукал почти сто тысяч, но плакать не стоит, надо думать, как эти деньги вернуть, да еще двести на чем-нибудь наварить. Да и не сто, а поменьше. По миру купец с сумой не пойдет, выкрутится.

— Вы когда шубы и меха в лавку завезли? И сколько народа знало, что помимо оружия еще и меха хранятся? — задал я закономерный вопрос.

—Так я не кричал о покупке, но и особой-то тайны не делал, — хмыкнул купец, покосившись на бутылку. Понимаю – раз в нос попало, хочет еще, но я покачал головой – мол, попозже, а он все понял без слов. — Я же летом в Тотьму на ярмарку ездил, туда купцы из Архангельска приезжают, из Сибири. Наторговал хорошо – ружья продал английские тысяч на двадцать, патроны там, порох еще хорошо идет. Еще иголки привез, американские. Вот их, оказывается, у них и своих полно, даже и распаковывать не стал – обратно привез. Выручил тысяч пятьдесят, а чего обратно пустым ехать? Взял шубы и шкурки задешево. Как же от соболя отказаться? Летом-то они особо и не нужны, пусть до зимы лежат. У нас с Москвы приедут, все подметут. Хотел прибыли тысяч тридцать, если не сорок взять, а вот…

Тугулуков горестно вздохнул и теперь уже без разрешения набулькал в рюмку.

— Ну, подожди-те пока горевать, станем искать, — попытался утешить я купца, но тот лишь поморщился – мол, ищи-свищи.

— Цыгане украли, больше некому, — глубокомысленно изрек приказчик. Посмотрев на меня, сказал: — Я бы вам, господин следователь, посоветовал тотчас же к Старым пристаням идти, у цыган обыск проводить. А еще лучше, если вы весь речной табор заарестуете.

Чего никто терпеть не может, так это советов. Цыгане, оно, конечно. Только ни разу в жизни (ни в той, ни в этой) не слышал, чтобы цыгане совершали кражи со взломом, да еще таким хитроумным способом. Коней увести, стащить то, что плохо лежит – это да. Опять-таки, мошенники они непревзойденные. В моей реальности цыганки по бабушкам ходят, уверяют, что их прислала соцслужба для оказания помощи, а сами умудряются стащить «гробовые» деньги. Или «обменивают» старые деньги на новые.

— Так и сделаю, — согласился я. — И обыск проведу, и заарестую. И тебя с собой прихвачу.

— А меня-то пошто? — вытаращился приказчик. — Чего сразу я-то? Не хочу я к цыганам идти.

Как всегда. Все горазды напраслину возводить, а коснись – я не я, никуда не пойду.

— А кто станет шубы опознавать, меха? Вряд ли они у вас в мешках хранились. И ты пойдешь, и хозяин твой. Я же в мехах не разбираюсь, мне все едино – что собачий мех, что соболий.

Приказчик хотел что-то вякнуть, но я поднял руку, пресекая его болтовню:

— Стоп. Теперь, господин приказчик, отвечай на мои вопросы, а с цыганами, да с прочими подозреваемыми я сам разберусь. Начнем с того — как обнаружил кражу?

— Да как обнаружил? — пожал плечами приказчик. — С утра пришел лавку открывать, гляжу — люк, который на подволоку идет открыт, замки сломаны, меха пропали. Я на подволоку – а там дырища, дождь хлещет. И след оставлен, по которому ступали.

След в голубином помете я и сам заметил. Значит, выносили тоже через пролом.

— Сам на чердак поднимался?

— Не подымался, — замотал головой Андрюшка. — Я только на лесенке постоял, на дыру посмотрел, испугался, а потом за дядей Валерианом побежал.

— Да, Андрюшка ко мне часов в семь прибежал, я только-только чай уселся пить, наспех оделся и сюда прибежал, — подтвердил купец. — Посмотрел, по лесенке на чердак поднялся, потом в полицию побежал.

— Андрей, опиши-ка вчерашний день, — потребовал я. — Кто приходил, не было ли подозрительных?

— Так день как день, — принялся рассказывать приказчик. — Вчера и народу-то почти никого не было – дождь лил, только к вечеру затих. Так, пара реалистов забегали, перочинный ножичек купили, отставной поручик Дьякин к ружью приценивался – говорит, взял бы, если рублей за семьдесят, а за сто дорого. Договорились, что за семьдесят мы ему ружье подыщем, правда, время потратить придется, не меньше месяца. Мужики приходили – этих не знаю, откуда-то из уезда, так вот они накупили рублей на сорок – крючки там, блесны. Еще патронов взяли и дроби на сто рублей. Сказали, что соседи им назаказывали, едва ли не со всей волости. По выручке вчера день плохой был – даже тыщу не вытянул.

— А в прочие дни? Кто-нибудь приходил, мехами интересовался? Так, между делом?

— Так может и интересовался, но не упомню. За день столько людей проходит – где ж тут упомнить-то? — нервно отозвался приказчик.

— А шарфик чей? — спросил я, вытаскивая из кармана и предъявляя улику. — Не твой ли?

Задним умом подумал – вот будет весело, ежели они шарфик опознают, как свой. Купец-то ладно, он вне подозрений, а вот приказчик. С его слов к пролому не подходил…

— Не мой, — отказался от «испанского» шарфика приказчик.

— Не Андрюшкин, — подтвердил и купец. — И не мой.

— Не помните, видели такой шарфик на ком-нибудь? — поинтересовался я. — Покупатели, а может – какие-то случайные люди, знакомые?

Оба запожимали плечами – понятно, что не помнят или не видели. Но стопудово, что кто-то был осведомлен о наличие в подсобке мехов. Ладно, пойдем дальше.

— Валериан Николаевич, ты вместе с кем в Тотьму ездил? И шубы с мехами как вез – в мешках или так, на возу?

— Шубы с мехами, понятное дело, в мешках везли. Неделя пути – что им сделается? Потом, конечно, все разложить надо, чтобы не слежались. А в Тотьму со мной Федор Неуроков ездил, старший приказчик, — пояснил Тугулуков. — Но он у меня уже лет двадцать, как служит, человек надежный, доверенный. Федор нынче в Пошехонье уехал, там у меня еще одна лавка, надо товар завести. Федор и при складе состоит.

— А склад где?

— А склад у меня тут, в подвале, — потопал ногой купец по полу. — Он глубокий, все камнем выложено. Там у меня и порох, его лучше в безопасном месте хранить, патроны готовые. Мало ли что.

— Сколько шуб в один мешок входит?

Мой вопрос может показаться лишним, но злоумышленники, скорее всего, добычу в мешки и складывали. Сколько мешков разыскивать?

— Если по правилам – так не больше двух шуб в мешок, чтобы продух был, а коли плотно – так и четыре влезут. А меха – по двадцать шкурок войдет.

— Значит, грабители должны были где-то мешки взять?

— Так мои и взяли, — хмыкнул Тугулуков. — Тута у меня пустые мешки лежали, не помню, сколько.

— Десять мешков, — уточнил приказчик.

Десять мешков. Похитители и это знали. Точно, к краже причастен кто-то из своих. Придется, помимо приказчика Андрея, проверить и второго, Неурокова. Еще нужно установить имена возчиков. Кто все это добро из Тотьмы в Череповец вез? Кто товары из склада перевозит?

— У мешков особые приметы есть? — спросил я. Глядя на вытянувшиеся лица торговцев, уточнил: — Бывает, что название лавки на мешках рисуют, какие-нибудь заплаты пришивают, чтобы не перепутать.

Ага, бренды набивают по трафарету…

— Да нет, мешки, как мешки. Из рогожи.

Я терпеливо составлял Акт осмотра — лучше сразу, чтобы что-то не упустить, жалея, что нет господина исправника, который бы составил мне план, как во дворе застучали копыта, а потом раздался собачий лай. Ага, сумел Спиридон бухгалтера убедить одолжить собачку. Судя по голосу – собачка не маленькая.

Не удержавшись, вышел встречать. А там, в коляске, кроме Савушкина и бухгалтера казначейства господина Полежаева сидело настоящее чудовище. Сидело оно, понятное дело, на полу коляски, но голова находилась на уровне человеческих голов.

— Пальма, выскакивай, — приказал казначей своей собаке и та, оттолкнувшись задними лапами, соскочила.

Мне показалось, что от мощного толчка и коляска перевернется, и лошадь упадет. Нет, устояли.

И что за монстр такой? Величиной – с лошадь, не меньше. Ладно, не с лошадь, тут я преувеличиваю, но с пони – это точно. В холке сантиметров семьдесят, не меньше.Сколько такая «поня» весит? Явно не меньше меня, а во мне, нынешнем, пудов пять.

Цвет интересный. Сама вся бежевая, а уши темные. Что за порода такая? Видел же, должен вспомнить.

Такой псине впору собаку Баскервилей без грима играть. Встретишь ночью, точно, сердце не выдержит.

Мне почему-то захотелось вернуться в лавку, а еще лучше - удрать домой. В кармане револьвер, но от такого чудища и оружие не спасет. Догонит и проглотит, а револьвер выплюнет.

Но, посмотрев в глаза собаки, малость успокоился. Глаза добрые, морда печальная, вся в складках. А что за порода-то? Что за собака играла в «Участке» вместе с Безруковым? У той тоже рожа грустная, и вся в складках и комплекция подходящая. Бладхаунд? Похоже, но не бландхаунд. И откуда возьмется такая порода в Череповце?

У этой псинки складок поменьше, а сама она покрупнее. Так что за зверь?

Следом за собакой с коляски спрыгнул и ее хозяин – надворный советник Прилежаев — немолодой дядька, с бородкой аля-Ришелье и с выражением жуткого недовольства на физиономии. С места он сразу же принялся атаковать меня. Ну да, если у тебя рядышком такая псина, можно и со следователями ругаться.

— Господин Чернавский, что это за судейские штучки?Что за кража оружия? Какие революционеры-террористы? И какое отношения имеет уездное казначейство к полицейскому расследованию?

Я искоса глянул на Савушкина, а тот только хлопал глазами и улыбался. Чего он такого Полежаеву наговорил? Оружие украли, готовятся к террористическому акту? Ладно, потом отмажемся. А вдруг и оружие украдено? А вообще – молодец унтер. Бухгалтера он доставил, а дальше моя забота. Кстати, а как бухгалтера-то зовут?

Я распустил улыбку на половину лица, во все свои зубы, включая и тот, что иногда побаливает, протянул бухгалтеру руку, а потом демонстративно ее отдернул.

— Прошу прощения, ваше высокоблагородие, — начал я. — Хотел с вами поручкаться, но вы меня по чину постарше, да и по должности. Так что, еще раз простите великодушно за намечавшееся панибратство. К тому же – защитник у вас имеется, или защитница. Начну с рукопожатиями лезть – без руки останусь. А собачка у вас замечательная. Красавица, а еще, я слышал, большая умница. Я бы ее даже погладил — с вашего разрешения, разумеется, но боюсь.

Недовольство с лица бухгалтера уездного казначейство пропало, словно грим с лица клоуна.

— Пальма у меня еще никому ничего не откусывала, — заулыбался Полежаев. Потом хихикнул. — Даже ревизору ничего не отъела, хотя тот и заслужил. Но лучше ее не гладить.

— Как скажете, ваше высокоблагородие, — поспешно согласился я. — Но право слово – замечательная собака.

И тут я внезапно вспомнил, что за порода!

— Это, если не ошибаюсь, мастиф? Я таких только на картинках видел. Удивительное создание!

Правильно говорят — хотите подружиться с человеком, хвалите его животное. Вон, если желаете, чтобы я с вами дружил — хвалите моего Кузьму.

Полежаев расплылся в улыбке.

— Эту собачку мне брат родной из Петербурга прислал. Щеночка в английском посольстве приобрел, но оставить у себя не смог.

— Вон, ваше высокоблагородие, какой у вас брат заботливый, — похвалил я неизвестного братца. — И связи у него неплохие, раз из посольства щеночков получает.

— А, какие там связи, — скривился бухгалтер. — У повара тамошнего купил, за два рубля. Купил, а супруга потребовала — убирай, мол! Вот мне и отправил. И кличку какую-то дурацкую дал — Пальма, видите ли. А что вы все меня ваше высокоблагородие, да высокоблагородие? Можно и по имени называть, Александром Ивановичем. Запомнить несложно — вашего батюшку так зовут.

Нет, определенно, с именами-отчествами здесь не слишком-то большой выбор. Но я только улыбнулся, и опять похвалил собачку.

— Нет, все равно красавица. Так как, поможет она нам? Вот, у меня здесь и тряпочка есть — понюхает?