Господин следователь. Книга 2

Пролог

— Интересно, когда вы успели обручиться? — донесся до меня насмешливый женский голос. Совсем юный. — Лена, ты батюшке с матушкой написала, что стала невестой? И о том, что разрешила жениху называть себя по имени, да еще и Ленкой?

Елки-палки, это же голос Татьяны Виноградовой. И не только голос, но и сама, в моей комнате в наличии. Стоит, Тишку на руках держит и наглаживает. И передо мной сидит не моя Ленка, с которой мы не успели расписаться, а здешняя, Елена Георгиевна и мы очень нравимся друг другу (я же вижу!), но до сих пор даже за руку не подержались.

— Таня, не обращай внимания, — слегка поморщилась кареглазая гимназистка, хотя мне показалось, что недовольство было напускным. — Не видишь разве, что Иван Александрович болен и бредит?

— Точно? — с недоверием переспросила Татьяна, с подозрением поглядывая на подругу.

— Если бы мне сделали предложение, я бы тебе первой сказала, — улыбнулась Елена.

Я внимательно рассматривал девушку, пытаясь понять – насколько она соответствует облику моей жены, оставшейся в том времени. Глаза у обоих карие, но у этой они темно-шоколадного цвета, а у той – ближе к янтарному. Коса, вместо короткой стрижки, но здесь все понятно. И эта совсем еще молодая, юная, хотя и моей-то было двадцать пять лет. Впрочем, почему было?

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, сказал:

— Девчонки, мне сон странный приснился, — сообщил я, а по удивленным взглядам гимназисток осознал, что опять ляпнул что-то не то. Ну да, они сами могут говорить о подругах — девочки, но мне следует обращаться либо девушки, либо барышни. Но слово не воробей. — Привиделось, что мы с Еленой Георгиевной попали в далекое будущее, где стали женихом и невестой, но она не желает свадьбы.

— А почему Лена не желает свадьбы? — заинтересовалась Татьяна, а Елена спросила: — Иван Александрович, а что интересного в этом будущем?

Я собрался рассказать барышням о домах из стекла и бетона, о стремительных автомобилях, еще о чем-нибудь, но Татьяна, позабыв о своем вопросе, пересадила котенка ко мне на кровать и потянула подругу к выходу:

— Лена, мы на минуточку у Натальи Никифоровны просились зайти, а сидим дольше. И урок начинается через десять минут, придется бежать. Иван Александрович, выздоравливайте.

— Да-да, господин Чернавский, выздоравливайте. А еще вам обязательно нужно кушать, ваша хозяйка жаловалась, что не желаете есть, — присоединились Елена, положив что-то на край письменного стола. — Хотя бы конфетку съешьте.

Гимназистки упорхнули, я остался в постели. Все-таки, если больной, то лежать положено.

Значит, никуда я из девятнадцатого столетия не делся? Обидно.

Кстати, как соотносится с правилами приличий, если две девушки на выданье навещают мужчину? Или больных навещать разрешено?

Наталья Никифоровна хороша. Впустила девчонок, когда постоялец пребывал не в лучшей своей форме, да еще и наябедничала. А если гимназистки от меня вирус поймают?

Глава первая. Умирающий лебедь

— Ванюша, ты кушать будешь? — жалостливо спросила хозяйка, подхватывая с одеяла задремавшего Тишку. С гордостью сообщила: — Сегодня едва мышь не поймал — с себя ростом. Из-под веника выскочила, меня напугала, а он, хоть и маленький, но храбрый. Сразу налетел, лапкой прижал, но силенок еще маловато, вырвалась мерзавка и убежала. Мышелов вырастет! — Поставив рыжего на пол, напутствовала: — Ступай, маленький, побегай. Авось, словишь ее.

Я искоса глянул на Наталью Никифоровну. Зол на нее. Мало того, что запустила девчонок в комнату, так еще и Ванюшей называет. Нарушила договоренность. Ладно, ответка быстренько прилетит.

— Наташка, ты какого … лешего, девок впускаешь?

— Каких девок? — недоуменно переспросила хозяйка. — Девок никаких не было. Лена и Таня – девушки приличные, образованные.

Тьфу ты, опять забыл, что некоторые слова несут социальную окраску. Девками можно называть лишь незамужних крестьянок, даже мещанки — это уже девицы.

— Проехали, — вздохнул я, уставившись в потолок. Голосом умирающего лебедя сформулировал вопрос более правильно: — На фига гимназисток ко мне запустила? Лежу тут, как не знаю кто. Девушки молодые, красивые, неудобно.

— Неудобно с колокольни по-маленькому ходить, — ответствовала Наталья Никитична, усаживаясь на стул, где недавно сидела кареглазка. — Девушки еще вчера вечером прибегали, узнать хотели — как ваше здоровье? Я их не впустила – мол, плохо Ивану Александровичу. Леночка банку смородинового варенья принесла — мол, тетя сказала, лучшее средство от простуды. Мы с ней даже поспорили слегка. Я сама больше малину уважаю – с нее сильнее потеют. Сегодня опять прибежали, перед уроками. Так что, не ворчал бы, радовался.

— Так радуюсь, как не в себя, — уныло сказал я. — Лежу тут, понимаете ли, весь сопливый.

— Ой, не наговаривай, — усмехнулась хозяйка.— Девушки постучали, запросились на тебя посмотреть, я заглянула – ты спишь, красивый, загадочный и больной. Если будущая невеста на жениха посмотрит, пока он больной лежит — хуже не будет. Леночку впустила на минутку, Таня вместе с ней, не прогонять же? Посидела девушка, вроде как поухаживала. Зачем тебе было просыпаться?

— Ох, Наташка, романтик ты, — усмехнулся я. — Начиталась, небось, рыцарских романов. Прекрасная дева ухаживает за раненым воином и влюбляется в него.

Наталья Никифоровна подняла глаза вверх, задумчиво улыбнулась. Ага, читала. Сам нечто-то подобное читал в подростковом возрасте, но тогда не задумывался, что раненые рыцари делали под себя, а прекрасным девам приходилось менять постель.

А хозяйка вдруг, без предупреждения, ухватила меня за ухо и довольно чувствительно дернула.

— Иван Александрович, мы с тобой, о чем с тобой договаривались? Почему это Наташка? Наталья Никифоровна, не иначе.

— Садистка ты малолетняя, а не Наталья Никифоровна, — огрызнулся я, потирая ухо.— Щиплешься, словно индюк взбесившийся.

Квартирная хозяйка засмеялась:

— Ух, так бы тебе в лоб и дала! — подняла женщина кулачок. Но вместо удара поцеловала прямо в губы. — Смешной ты… Ишь, малолетняя. Знаю, что врешь, но все равно приятно. А щиплются не индюки, а гуси. Иван Александрович, мне тебя за глаза называть Ваней, а то и Ванюшей дозволительно, можно и в глаза, если болеешь. Все-таки, ты меня изрядно младше.

Наталья Никифоровна опять поцеловала больного.

— Заразишься, глупая, — пробормотал я.

Показалось, что от нее слегка пахнет чесноком, хотя Наталья Никифоровна, в отличие от меня, ни лук, ни чеснок не жаловала, из-за чего и мне пришлось себя ограничивать.

Квартирная хозяйка лишь отмахнулась:

— Если заразиться, так уже заразилась. Но не должна. Чеснока поела, как маменька в детстве учила. Мол – если у кого-то простуда, всем чеснок есть. А нас четыре сестры, маленькими были, постоянно кто-то болел. С тех пор чеснок не люблю, но иногда ем. А тебе куриный бульон сварила, сейчас принесу. Не вздумай отказываться!

Значит, не померещился запах. Матушка у хозяйки умная, разбирается в профилактике простудных заболеваний. И организм подсказывает, что от еды отказываться не следует.

Наталья Никифоровна принесла бульон в специальной чашке. Пил, почти не чувствовал ни вкуса, ни запаха, а хозяйка рассказывала:

— Нас четверо у батюшки с матушкой. Четырех дочек вырастить потруднее, чем сыновей. Одежды больше уходит, и обуви.

— Зато девчонки драться не станут.

— Девчонки не станут? Да мы с Людмилой – она меня на год старше, все время дрались.

— Дрались?!

А я-то думал, что дворянские дочки росли чинными и благородными, словно цветы в оранжерее.

— Еще как! — засмеялась хозяйка. — Заспорим о какой-нибудь ерунде, никто уступать не хочет. Чуть что – сразу в драку. За косички друг друга таскали, царапались. Я как-то Люду за нос укусила, она меня за ухо. Долго ревели, но мириться не пожелали. И до тех пор дрались, пока батюшка нам по мухобойке не сделал. Сказал – девочки, если не можете жить мирно — бейте мух. Кто больше набьет, тот победил. Ух, как мы их били, да в кучки складывали, потом считали. А я у Люды мух воровала, в свою кучку утаскивала.

Будь это в мое время, сказал бы – жесть! Еще бы добавил, что сестрам очень повезло с родителями. И матушка умная, и батюшка мудрый.

— Забыла совсем, — спохватилась Наталья Никифоровна. —К нам вчера вечером Пашка Знаменский приходил. Он в реалистах у меня на квартире жил, нынче судебный пристав, без чина. Еще даже не коллежский регистратор, а нос дерет, словно статский советник. Сказал – тетя Наталья, Его Превосходительство велели передать вашему постояльцу — пусть господин Чернавский целую неделю болеет, из жалованья прогулы вычитать не станут. Даже объяснительную записку писать не потребуется. Дескать, у него и так переработка большая, поболеет, заодно отдохнет.

— А что, если болеешь, из жалованья высчитывают? — удивился я.

— Конечно, а как иначе? По первому году службы только два дня в году разрешается болеть, если дольше, то вычет идет.

Надо же, не знал. Куда профсоюз смотрит? Нет профсоюза, значит, нужно организовать. Даешь полную оплату больничных листов судейским чиновникам! А, так больничных листов тоже нет? Ну вот, а говорят чиновники царской России хорошо жили. На самом деле – сплошная дискриминация.

Сочетания Пашка, то есть, Павел Знаменский, показалось знакомым. Странно. Из приставов общался только с их старшим, титулярным советником Никаноровым. Остальные — молодежь, не успевшая выслужить первый чин. По службе не пересекались, нет надобности. Приставы все больше по гражданским делам: накладывают аресты на имения, по которым просрочены закладные, изымают за долги товары у купцов. Но чаще всего взыскивают штрафы с крестьян. Работа собачья. Ехать в уезд, чтобы выбить из мужика двадцать рублей, назначенных судом за порубку леса у барина? Должника вначале отыскать надо, а мужики народ ушлый. Узнают о появлении пристава, уходят в соседнюю деревню, а то и в лес, сидят там допоздна. Ладно, если пристав позовет на помощь урядника или стражника, эти должника отыщут, но что потом? Денег у мужика нет, что возьмет пристав в счет долга? Топор или самовар? Топор даже четверть штрафа не закроет, самовар не в каждой избе есть. Забрать из сундука праздничный сарафан хозяйки? Вытья будет много, а куда потом сарафан девать? Кому он нужен? Лучше всего за долги корову забрать, но вытья будет еще больше и вся деревня сбежится, народ еще и за колья схватится. Но даже представить наилучший вариант – забрал пристав корову, куда он с ней? Вести в город за двадцать, а то и за пятьдесят верст?

Спасибо батюшке, что не упек меня в судебные приставы.

Откуда же вертится – Павел Знаменский[1]? Нет, не вспомню.

— Еще бульончика принести? — заботливо спросила хозяйка, заметив, что чашка опустела.

— Можно, а еще хлеба кусочек, но лучше — кусок.

Аппетит вернулся, значит – жить буду.

— Девчонки откуда узнали, что я заболел? — подумал вслух.

Наталья Никифоровна, успевшая отнести пустую чашку и вернуться со стаканом в подстаканнике, усмехнулась:

— Иван Александрович, кто из нас следователь? Держи-ка стакан, но пей осторожно – горячо.

Прихлебывая мелкими глотками обжигающий чай, пришел к выводу, что тайны никакой нет. Окружной суд — контора небольшая, все на виду и то, что следователь Чернавский заболел, узнали все и сразу. Титулярный советник Виноградов, вернувшись со службы (или на обед зашел), поделился новостью с домочадцами, а Татьяна сразу же поскакала к подружке. Потом девчонки решили организовать спасательную экспедицию, смородину у тетки отжали.

Так просто, что даже неинтересно.

Выпитый чай потребовал выхода. Покряхтев, принялся вставать с постели.

— Куда это ты собрался? — поинтересовалась хозяйка, словно, и на самом деле не понимала – куда мне надо.

Нащупывая тапочки, сделал неопределенный жест в сторону двери.

— И куда вспотевший пойдешь? Я тебе бадейку принесу, на нее и сходишь. Раньше у меня горшок был, так квартиранты расколотили.

— Щаз, — хмыкнул я.

— Вынесу потом, что такого?

В ответ я что-то прорычал. Еще не хватало, чтобы женщины за мной горшки выносили.

Слегка «штормило», но сумел дойти, вернулся, осознавая, что снова начало колотить. Залез под одеяло, укрылся с головой. Знобит, елки-палки.

— Я тебе говорила, иди на бадейку, — укоризненно сказала Наталья Никифоровна.

— Еще чего, — пробурчал я и огрызнулся. — В последний раз на горшок ходил лет двадцать назад. Нет, двадцать пять.

— Сколько? — переспросила хозяйка. — Иван Александрович, ты, точно бредишь.

Озноб потихонечку отошел, я высунул из-под одеяла вначале нос, потом всю голову. Не стал спорить с хозяйкой:

— Ага, брежу, или бредю, фиг с ним.

— Слушайте, Иван Александрович, давно вас спросить хотела, — перешла Наталья Никитична на официальный тон. — Что у вас за словечки такие? То фиг, то пофиг, а то и нафиг?

— Это у меня от недостатка воспитания и внутренней культуры, — нахально ответил я.

— Оно и видно, — покачала головой хозяйка. — Я все смотрю и думаю — какой-то вы странный, не такой. Французского языка в гимназии не учили, ошибки иной раз нелепые делаете, да и словечки… Словно бы наши, но непривычные.

— А что за словечки? — заинтересовался я. Кажется, стараюсь фильтровать базар.

— Про соседа на днях сказал, который с похмелья маялся. Мол – трубы у мужика горят, с бодуна. Выражаешься странно – все по барабану, мне фиолетово. Еще – кукушка отлетела, крышу снесло. Я тоже от тебя подцепила — недавно соседку спросила – Мария Ивановна, ты что, с дуба рухнула?

Ишь, Штирлиц хренов, чтобы тебя расколоть, и Мюллер не понадобился. Вдовая коллежская асессорша справилась. Пора чистосердечное признание делать. Сейчас как возьму, да и сделаю своей квартирной хозяйке официальное заявление. Дескать – не судите строго, я гость из будущего. Нет, не оценит. Вместо этого полюбопытствовал:

— А у соседки крышу снесло или она с дуба рухнула?

— Рухнула, а то и вовсе крыша поехала, — кивнула хозяйка, потом возмущенно вскинулась: — Иван Александрович, да что б тебя…

— Так что с соседкой-то?

— Заявила, что на моем огороде ей аршин земли принадлежит.

— Аршин земли?

Кажется, это семьдесят сантиметров с чем-то? С чего разводить склоку?

— Аршин, — подтвердила Наталья Никифоровна и пояснила: — Землю и дом этот мы у ее брата купили, когда в Череповец переехали. А соседка говорит — мол, надо новое межевание провести. Дескать, когда после смерти отца они с братом землю делили, то неправильно намерили. Я и говорю – Мария Ивановна, ты с дуба рухнула? Пятнадцать лет прошло, о чем думала? Да и отец у тебя, когда умер? Лет двадцать пять назад? Она, поначалу офонарела – тьфу ты, опять ведь твое! – потом говорит – в суд пойду. Я говорю –иди. Если докажешь, что твоя правда, то забирай. Я из-за куска земли ссориться не хочу, но и добром не отдам. У меня на этом аршине крыжовник растет, целый куст.

— Пусть в суд идет, — кивнул я, потом добавил. — Там скажут — иди, уважаемая Мария Ивановна лесом. Все сроки давности вышли, надо было с братом двадцать пять лет назад разбираться.

— Мне Пашка Знаменский то же самое сказал, — обрадовалась Наталья Никифоровна. — Когда приходил, так справлялась. Говорит – не волнуйся, тетя Наталья, закон на твоей стороне. Мол, он нынче законы знает.

Я не великий знаток гражданского права Российской империи, но здесь могу выступить в роли юрисконсульта. Коллеги недавно рассказывали — два брата-помещика спорили о наследстве, только не об одном аршине, о трех десятинах[2]. Наследство они получили пять лет назад, теперь младший братец засомневался – не обманул ли его старший? Истцу, на основании «Свода законов гражданских и межевых», отказали. Такие споры — о наследстве, о межевании, следует решать в течение двух лет. Исключения имеются, но только в том случае, если истец воевал или находился в плену. Болезнь или пребывание за границей уважительной причиной не являются. Мог бы адвоката нанять, чтобы тот хлопотал.

— А со словечками непонятными просто, — вернулся я к теме разговора, чтобы расставить все точки над и, которая с точкой. —Нахватываешься слов-паразитов и сам не помнишь — где подцепил. Вон, хозяюшка, ты и сама меня удивила.

— Чем?

Я хмыкнул:

— А кто сказал, что неудобно с колокольни по-маленькому ходить?

— Ой, — зарделась хозяйка. — Это у квартирантов научилась. Мальчишки чего только не скажут. Уж и ругала их, чтобы не говорили – колокольня же, святое место, сама не заметила, как подцепила.

— Вот видишь, теперь и ты плохому меня научила, — засмеялся я. Но смеяться трудно – голова тяжелая. Откинувшись на подушку, сказал: — У нас по-другому говорят: мол, неудобно штаны через голову надевать или шубу в трусы заправлять.

— Ишь, штаны через голову, ни разу не слышала, — с одобрением кивнула Наталья Никифоровна. — Надо запомнить. Все лучше, чем с колокольни… А шубу-то куда заправлять?

Опять лажанулся.

— Трусы – это французские подштанники, только короткие, по колено, — выкрутился я.

— Правильно мой батюшка говорит — никакого проку от университетов нет. Сплошные нигилисты и сквернословы оттуда выходят,

Наталья Никифоровна поднялась, поправила подушку, потрогала мой лоб и сказала:

— По хозяйству дела остались.

Но выходить не торопилась. Кажется, хотела о чем-то спросить, но стеснялась.

— Наталья, свет Никифоровна, что вас тревожит?

Квартирная хозяйка опять уселась на стул.

— Иван Александрович, ты на исповеди, когда в последний раз был?

— На исповеди? — переспросил я. Призадумавшись, ответил. — В последний раз — не то с неделю назад, не то две.

Сам-то, может и не пошел, но сослуживцы рядом стояли и даже Его Превосходительство. Они пошли, а следом и я отправился.

— И что ты батюшке говорил? — спросила Наталья Никифоровна.

— Наталья, а как же тайна исповеди? — заюлил я.

— Ваня, я не у батюшки тайну выпытываю, а у тебя. Ты мне просто скажи — говорил на исповеди о нас с тобой или нет?

— Э-э… — проблеял я, потом решился сказать правду. — Не говорил.

Как сказать женщине, которая искренне верит во все таинства, что я вижу в священнике не олицетворение религии, а человека? Допускаю, что мои тайны останутся при батюшке, но что-то мешает мне ими поделиться. На исповеди бормотал что-то о гордыне, о том, что завидую своему ближнему, еще о чем-то.

— Нужно было сказать? — упавшим голосом спросил я.

— Так дело твое, — усмехнулась Наталья Никифоровна. — Грех этот на тебе останется, если, конечно, потом не покаешься.

— Хм… А сама-то уже покаялась? — заинтересовался я.

Квартирная хозяйка сделала неопределенный жест рукой — помахала в воздухе пальчиками.

— Значит, и вы сударыня не каялись?

— Покаялась как-то, потом долго жалела, — туманно ответила Наталья.

Встав с места и, перед тем, как выйти из комнаты, снова поцеловала меня. Наверное, температуру проверяла.

[1] Если бы наш герой был постарше лет на десять, знал бы, что троица Знаменский-Томин-Кибрит, герои сериала «Следствие ведут знатоки», были любимцами всей страны в течение многих лет.

[2] Десятина – 1,1 га

Глава вторая. Смерть конокрада

В девятнадцатом веке болеть и скучно, и некомфортно. Наталья Никифоровна зорко следит, чтобы квартирант соблюдал постельный режим, ворчит, если видит, как я читаю. Дескать — если болеешь, то и читать вредно. Откуда она такое взяла? И сама, кстати, считала, что больного лишний раз беспокоить нельзя.

Не читать, а просто лежать, то можно свихнуться от скуки. Но и чтение надоедает. В окно смотреть? Ничего интересного. Спасибо девушкам, что скрашивали мою обыденность, навещая два раза в день — перед уроками забегали на пять минут, после занятий — на двадцать.

Хотелось остаться с Леной наедине, поговорить, стихотворение какое-нибудь ей прочитать, так нет. Татьяна пасется рядом, хотя могла бы и догадаться, что квартирная хозяйка тоже скучает. Сходила бы, развлекла Наталью Никифоровну.

Впрочем, нет худа без добра. Леночка Бравлина мне ужасно нравилась, но если бы мы остались наедине, то я просто не знал, о чем с ней поговорить? Уж слишком мы разные — и по воспитанию, и по образованию, и по жизненным интересам.

Нам и в своем-то мире сложно найти точки соприкосновения со сверстницами, потому что любая женщина – инопланетянка, так что говорить о девушке, родившейся за сто лет до рождения моего отца?

Мои умения из той реальности здесь никому не нужны. Где пригодятся навыки управления автомобилем или разборки-сборки автомата Калашникова? Или того, что делаешь не задумываясь, вроде пользования Интернетом? А что касается знаний, у меня, по сравнению с теми же гимназистками, они довольно куцые.

Елена – девушка скромная, о своих успехах говорить стеснялась, зато Татьяна, как бы невзначай, сообщила, что подруге уже предложили занять должность преподавательницы иностранных языков. Разумеется, не прямо сейчас, а по завершении курса. Еще Таня поинтересовалась — мол, Иван Александрович, как вы отнесетесь к тому, чтобы ваша будущая супруга пошла работать?

Едва не ляпнул, что жена меня спрашивать не станет, сделает так, как ей заблагорассудится, но ответил по-другому, более мудро — мол, оставлю это на усмотрение женщины. Если она посчитает, что сидеть дома, ждать мужа со службы и ухаживать за детьми скучно, то, разумеется, отнесусь к ее выбору с уважением.

Благодаря Татьяне узнал, что Лена любит древнегреческую мифологию. Так ведь и я люблю, пусть и читал мифы не в первоисточнике, а в пересказе Зелинского и Куна. Так что некоторые темы для бесед у нас будущей невестой есть, а дальше стану подтягивать собственные знания.

Я их и подтягивал. Скажем - усиленно занимался французским языком. Наталья Никифоровна, хотя и сетовала, что учитель из нее неважный, но под ее руководством я делал некоторые успехи. Осилил, почти не пользуясь словарем, отыскавшуюся у хозяйки новеллу Проспера Мериме «Венера Илльская» о молодом человеке, которого убила влюбленная в него статуя Венеры.

Отыскался еще один общий с Еленой интерес – живопись. Девушка сказала, что мечтает побывать в Московской городской галерее, посмотреть на полотна современных художников. Я поначалу не понял, о чем речь, потом дошло, что она говорит о Третьяковской галерее. Почему бы не съездить?

Я бы с огромным удовольствием поговорил о картинах, но опять-таки, нельзя допустить оплошность. Напрочь не помню, написал ли Суриков «Утро стрелецкой казни» и «Боярыню Морозову» или нет? А Репин уже изобразил Ивана Грозного вместе с сыном, умирающим на его руках? А Крамской свою «Неизвестную»[1]?

Решив, что нужно говорить о чем-то, в чем совершенно уверен, что оно создано —о картинах Карла Брюллова «Итальянский полдень», «Последний день Помпеи», уже открыл рот, чтобы поделиться впечатлениями, но тут же его закрыл. Где студент Петербургского университета мог видеть эти произведения? В каком-то из дворцов, где висят картины из личного собрания императора? Кто его туда пустит[2]?

Нет, сложно попаданцу ухаживать за девушками из прошлого. Но если хочется, чтобы девушка стала твоей женой, то все равно придется.

Выздоровев, отправился на службу почти с удовольствием. Доложился о своем выздоровлении Его Превосходительству, пообщался с коллегами. Заглянул к служителям, оставил им двугривенный, попросив, чтобы чай заварили покрепче, а лимон мне не нужен. Чтобы не отстать от жизни, взял в канцелярии скопившиеся за семь дней номера «Новгородских губернских ведомостей», сводку происшествий за последнюю неделю – ее надо вернуть, получил свой экземпляр очередного Циркуляра Министерства юстиции и отправился к себе.

Если судить по «сводке происшествий», за время моего отсутствия в уезде ничего не случилось. Вот, только в селе Никольском Усть-Угольской волости «У каретного сарая найден труп младенца без головы и левой ручки, завернут в тряпку. Установлена мать – крестьянка Самсонова Ольга, 25 лет. Сумасшедшая».

Село Никольское Усть-Угольской волости? Могу ошибиться, но в моей реальности там поселок Шексна, районный центр. Село Никольское – не моя вотчина, там свой следователь. Сумасшедшая уголовному наказанию не подлежит, но кто отец младенца? У какой … сволочи хватило совести вступить в связь с подобной девицей? Сельчане наверняка знают, но станут молчать.

День прошел в штатном режиме. Перечитал все газеты, познакомился с Циркуляром, касающимся правил делопроизводства судебных канцелярий. Меня эти тонкости не касались, зачем мне вообще эту бумагу отписали? Или в Министерстве юстиции их отпечатали по количеству чиновничьих душ, да и разослали по Окружным судам?

Зато на следующий день меня «порадовали». Не просто обнаружение трупа, а убийство.

В деревне Борок, в четырех верстах от Череповца, крестьяне насмерть забили конокрада. И ладно бы, если убийцы потом тихонечко закопали тело, так нет же – оставили его посередине деревни. Зачем, спрашивается? Кто-то из горожан, случайно забредший в деревню (подозреваю, что за самогонкой), немедленно сообщил о том в полицейскую часть.

Изначально, разумеется, не знали – кого и за что убили. Городовые Егорушкин со Смирновым, отправленные приставом проверять информацию, убедились, что труп имеется, не сбежал, а лежит там, где указал источник, опросили крестьян, а те сразу же сообщили, что это валяется конокрад, которого они ночью все вместе били-били, да насмерть и убили.

Фуэнте Овехуна какая-то[3].

Малость охреневшие полицейские, пришедшие сюда пешком (кто из-за двух верст нижним чинам коляску даст?), приказали запрягать телегу и везти тело в город.

Мертвеца определили в покойницкую, мне принесли полицейский рапорт и вещи, найденные в карманах убитого: перочинный нож, кисет с табаком, коробок спичек, две медных монеты. И паспорт. Фотографии нет, да их еще в паспортах не бывает, но описание человека имеется. Не факт, что в кармане покойного именно его удостоверение личности, но, если обратное не установлено, станем исходить из этого. Сразу могу сказать, что конокрад залетный. Свои с паспортами не ходят, они им без надобности.

Так и есть. Документ выдан на имя крестьянина Игнатия Федорова Фомина, 27 лет, деревни Починок Грязовецкого уезда Вологодской губернии, православного, которому разрешено отправиться на работу в город Рыбинск Ярославской губернии. Приметы – два аршина с четвертью, волосы русые, нос курносый, на правой щеке родинка, размером с двухкопеечную монету.

Выписан документ волостным правлением в августе этого года. Недавно, значит, Фомин вступил на криминальный путь. Мог бы в Рыбинске работать, так понесло его в противоположную сторону чужих коней красть. Хреновый, стало быть, конокрад получился – точнее, вообще не получился, если сразу поймали и убили.

Паспорт Фомина положил в конверт, присовокупив к открытому по убийству делу, посетовав еще раз, что жители Борки (или Борока?), не спрятали труп где-нибудь в лесу. Никто ничего бы не знал, и не ведал. И на кой леший тело вытащили на середину деревни? Глядишь, господин судебный следователь спал бы себе спокойно, французский язык учил. Теперь трудись.

Еще раз перечитал рапорт, подписанный городовыми, поматерился и пошел ругаться с полицией.

Мой приятель – пристав Ухтомский, согласен, что судебного следователя нужно было сразу вызывать на место происшествия, по части задержания зачинщиков пожимал плечами.

— Иван Александрович, кого задерживать? — хмыкнул старый служака. — В Бороке двенадцать мужиков, все виновными себя признают. И что, всю деревню в каталажку сажать?

Я только покрутил головой, ткнув пальцем в рапорт:

— Вот что пишут Егорушкин и Смирнов — неизвестный конокрад ночью проник в конюшню, залаяла одна собака, у конюшни, отозвалась другая, потом все собаки залаяли. Прибежал хозяин, следом за ним остальные мужики. Били все вместе, чем попало. Антон Евлампиевич, — посмотрел я на пристава, — сколько в Бороке лошадей?

— Да кто его знает? — хмыкнул Ухтомский. Повернувшись к городовому, спросил. — Егорушкин, сколько коней?

Фрол Егорушкин, сдвинув фуражку, раздумчиво почесал затылок, потом сказал:

— Не то два, не то три. — Еще немного повспоминав, радостно выдал: — Нет, всего две лошади. Когда мы мертвеца вывозили, мужики спорили, кому везти — Федору Сизневу или Гавриле Парамонову? Остальные все безлошадные.

— Антон Евлампиевич, у нас имеются двое подозреваемых, — сказал я. — Владельцы лошадей – один Сизнев, второй Паромонов. Вот их и нужно было в участок доставлять.

— Так кто ж его знал-то? — смущенно ответил Егорушкин.

Я только вздохнул, и опять ткнул перстом в исписанную бумагу.

— Так сами пишете — злоумышленник проник в конюшню, хозяин выскочил… Чей хозяин-то выскочил?

— Хозяин лошади, — кивнул Егорушкин.

— Ежели в деревне всего две лошади, значит, и хозяев конюшен всего два. Тут и думать не надо — один из лошадных крестьян зачинщик. И вся наша задача выяснить — кто именно.

— Егорушкин, ты ступай, — выпроводил подчиненного пристав. Дождавшись, пока закроется дверь, проникновенно сказал: — Иван Александрович, ну не всем же быть таким умным, как вы. Если по существу разбирать, то к парням у вас претензий не должно быть. Свое дело сделали. Известие о трупе проверили, тело доставили, крестьян опросили. А дальше ваша работа. Мы, сам знаешь, всегда поможем.

— Претензий у меня, конечно же нет, — фыркнул я. Поинтересовался: — Пальчики загибать, сколько претензий? — продемонстрировал я ладонь, принявшись загибать пальцы. — Первый пальчик пошел – меня не вызвали, место преступления не осмотрено, да и неизвестно оно теперь. Конюшни бы посмотрели, кровь отыскали. Второй пальчик – зачинщиков преступления, хотя они известны городовым, сразу ко мне не доставили, теперь мужики станут думать – чего им врать? Если их вовремя допросить – они бы и раскололись, теперь сговорятся. Придумают линию поведения. Третий пальчик загнуть?

— Не надо, — нахмурился пристав. — Понимаю, что правы вы…

— И ладно, что понимаете, господин пристав, потому что не придумал, к чему бы еще придраться.

Ухтомский захохотал, покачал головой:

— Жук ты, ваше благородие. Ох, ну и жук! Довел старика до сердечных колик.

— Городовым своим взбучку дайте, но особо не увлекайтесь, — попросил я. — Нам еще с ними работать, а Егорушкин со Смирновым мне живые нужны. Василию Яковлевичу сами докладывайте.

Ухтомский обрадовался. Одно дело, если следователь выскажет претензии исправнику – мол, плохо полицейские поработали, другое, если сам пристав. Тут они разберутся по-семейному. Из-за Егорушкина малость обидно. Его же прочат в сменщики, а тот лопухнулся. Но не все сразу. Впредь умнее станет.

— Господину исправнику обо всем доложу, — пообещал пристав и деловито спросил: — Этих, Сизнева с Парамоновым в город везти?

— Пока не надо, — отмахнулся я. Какой смысл? Придется самому ехать в деревню. Там и допрошу. Вздохнул:

— Чувствую, поганое дело. Как говаривал мой коллега Литтенбрант – если виноваты все, значит, не виноват никто.

— Это точно, — согласился пристав. — А с Петром, то есть, с господином Литтенбрантом Петром Генриховичем, мы когда-то в конной страже вместе служили. И был у нас случай в селе Коротово, когда тамошние мужики конокрада не просто убили, а подкоренили.

— Подкоренили — это как? — не понял я.

— Да очень просто, — охотно пояснил пристав. — Если конокрада ловят, его не бьют, только связывают. Выбирают старое дерево, подкапывают его с одной стороны, ваги вставляют. Видели когда-нибудь, как старые пеньки выкорчевывают?

— Представляю, — кивнул я.

Мы с отцом как-то выкорчевывали на даче старый пенек, замучились. Зато на собственном опыте получили представление о подсечно-огневом земледелии.

— А здесь не пенек, а целое дерево, — продолжил пристав. — Но его до конца не корчуют, а так, чтобы только корни с одной стороны поднять. Корни подняты – под ними яма. Конокрада туда посадят, а дерево на место поставят.

— Сурово, — оценил я жестокий нрав жителей села Коротово.

— Это точно, — согласился пристав. — В наших краях так панов польских казнили, которые в Смутное время народ грабить приходили. Потом, кое-где, конокрадов подобным образом стали наказывать. Бывало, что злодей под корнями, несколько дней помирал. Стонал — на крик уже сил не было.

— И что с мужиками, из-за которых вы в Коротово ездили?

— А ничего, — хмыкнул пристав. — Собрали тамошних крестьян, заставили дерево снова подкоренить, а труп – он под корнями словно жеваный стал, велели по-человечески похоронить, на кладбище. Мужиков бы по старому времени перепороть, чтобы дня два сесть не могли, а мы им по зубам дали и отпустили. Судебный следователь – тогда Окружной суд в Устюжне был, даже дело открывать не стал. В суд тащить некого, зачем бумагу переводить?

— В России лесов хватает, бумаги много, — жизнерадостно сказал я. — Но коли дело открыто, станем работать.

— Так вы следователь, вам виднее, — дипломатично отозвался Ухтомский, давая понять, что и мне не стоит связываться с глухим делом.

— Антон Евлампиевич, как старый и мудрый, скажи-ка мне, молодому и глупому — зачем мужики покойника на видном месте оставили?

— Думается, они так нарочно сделали, — высказал свое мнение пристав. — Был бы конокрад свой — из соседней деревни, а хоть из уезда – они бы его так закопали, что и собаки не сыскали. А здесь человек чужой, может, он не один был? Убили, да посередине деревни оставили, чтобы другим неповадно было – вот, мол, что будет.

Логично. Правильно мужики сделали, но самосуды у нас отменила еще «Русская правда».

В покойницкую съездил, посмотрел на убитого. Лучше бы ограничился заключением господина Федышинского о том, что смерть наступила в результате многочисленных травм и переломов. Заключение длинное, но, если коротко – перебит позвоночник, сломаны ребра, руки и ноги.

Впечатление, что по парню проехал трактор. Лицо превращено в кровавое месиво — где родинка? Нос курносый? Может, и был. Но волосы русые, рост… Два аршина с четвертью, это сколько? Похоже, что в мертвеце метр шестьдесят- метр шестьдесят пять? Будем считать, что совпадает.

Надеюсь, бессонницей мучиться не стану.

К мертвому конокраду я теплых чувств не питал, мои собственные корни из будущего (кроме отца-офицера и деда строителя, все предки крестьяне) призывали отнестись к поступку мужиков с пониманием. И как историк помнил, что в деревне могли отнестись с сочувствием к грабителю, даже убийце, но конокрада живым не отпускали. Как рассуждало крестьянское общество? Грабитель грабит не от хорошей жизни, убийца – это плохо, но все бывает, а конокрад заведомо обретает на нищету, а то и на смерть семью, а то и не одну. Хуже конокрада лишь поджигатель.

Свои крестьянские корни и прежнюю профессию лучше не вспоминать. Здесь я судебный следователь, поэтому стану докапываться до истины. Не дело, если народ примется подменять собой государство. За это нужно наказывать, не за убийство.

[1] «Утро стрелецкой казни» Василием Суриковым уже написано, а «Боярыня Морозова» нет. Илья Ефимович Репин уже создал картину «Иван Грозный и сын его Иван», но это произошло как раз в год «попадания» ГГ в Череповец и здесь о ней пока неизвестно. «Незнакомки» И. Крамского тоже еще нет.

[2] Правильно, никто не пустит. А Русского музея, куда будут переданы картины, еще нет.

[3] «Фуэнте Овехуна» - пьеса испанского драматурга Лопе де Вега, написанная по мотивам исторической хроники. Жители селения «Фуэнте Овехуна» ( «Овечий источник»), возмущенные произволом своего сеньора, взбунтовались и убили его. Власти провели расследование, подвергли крестьян пыткам, пытаясь установить зачинщиков преступления, но жители отвечали, что убийца – Фуэнте Овехуна. Никого не казнили.

Глава третья. Деревня Борок и ее обитатели

— Иван Александрович, а почему ты без ничего? Без плаща или хоть рогожи какой? — удивленно воззрился на меня Ухтомский.

Я хмуро отмахнулся. Выходил из дома – дождя не было, потом полилось, словно из ведра. Добежал до полицейского участка, где меня ожидали пристав и городовые Смирнов с Егорушкиным, с которыми поедем в Борок. Все трое, поверх шинелей, облачены в плащ-накидки с капюшонами.

— Не, ваше благородие, промокнете, — покачал головой Смирнов, словно я сам об этом не знаю. — Надо было хоть рогожу какую взять.

Что делать, если у меня ничего нет? Ни плаща нет, ни зонтика даже. Судебным чиновникам, в отличие полицейских, накидки не положены. Можно бы самому купить охотничий плащ, вроде того, в чем ходит мой сельский коллега Литтенбрант, но до сих пор не собрался. Опять-таки – надобности не было. Мне для начала хотя бы башлыком обзавестись. Октябрь уже не жарко, а скоро зима. Не силен я был в тонкостях форменной одежды чиновников, не задумывался, каково ходить в фуражке по холодам? Сейчас осознал, что хреново. Пальто с меховым воротником у меня есть, но зимние шапки для нашего брата не предусмотрены, чтобы спасти уши и голову, чиновникам положено в зимнее время носить башлыки – что-то вроде теплого съемного капюшона. Беда, что в Череповце его не купить. Здесь можно сшить (как говорят - построить) мундир, шинель и пальто, тебе стачают любую обувь (хоть на манер французской!), а вот фуражки и башлыки приходится заказывать в Новгороде или Санкт-Петербурге. Надеюсь, со временем местные предприниматели развернутся, откроет мастерски по изготовлению нужных чиновникам предметов гардероба.

— Надо было хоть что-нибудь с собой взять, — продолжал причитать Смирнов.

Чего терпеть не могу, так подобных причитаний. Все мы задним умом крепки, а говорить – надо было так сделать, а не этак, раздражает.

— Что я возьму? Зонтик или капор женский? — огрызнулся я. — Ты мне помочь чем-нибудь можешь? Если нет, то помалкивай и радуйся, что своя голова сухой останется. И задница заодно.

Пока воспитывал городового, что старше меня в два раза, пристав Ухтомский успел открыть шкаф и вытащить из него серый сверток. Развернув его, продемонстрировал плащ-накидку.

— Новехонькая, — сообщил пристав. — Берите, Иван Александрович, пригодится.

— Вот, спасибочки Антон Евлампиевич, — обрадовался я, накидывая плащ. Показалось, что теплее стало. — Верну в целости и сохранности.

— Не вздумайте! — замахал руками Ухтомский. — И денег не предлагайте, обижусь. Подарок это. У меня таких штуки три, не знаю, куда девать. Выдают раз в пять лет, я еще прежние не сносил.

Выехали двумя колясками. На первой мы с приставом, на второй городовые. Пока двигались городом – еще ничего, но на выезде, как перебрались через реку Ягорбу, дорога стала похуже, но ехать можно. Но как свернули, вместо дороги пошла грязь и сплошные лужи.

— Дождь тут вчера и позавчера лил, — сообщил Ухтомский. — Странное дело, что до нас только сегодня добрался.

Я покивал. Как такой дождь называют синоптики? Вроде, пятнистый.

Под копытами лошадей мокрая земля хлюпала, колеса проседали, словно не по земле едем, а по болоту. И сверху лило. Спасибо Антону Евлампиевичу, иначе уже промок насквозь.

— Это еще ничего, — утешил меня пристав. — Если на Белозерск ехать, там глина сплошная. Когда намокнет – телега вязнет по самые оси, спицы залепит, колеса, словно караваи ржаные, не крутятся. Приходится вылезать и толкать.

— Сыро – это даже и хорошо, — продолжал Ухтомский. — Все по домам сидят.

На мой взгляд, крестьянину и без дождя положено сидеть дома. Все, что можно убрать – убрали, озимые еще в августе посеяли.

С грехом пополам одолели версту минут за двадцать. Пешком быстрее.

В деревне Борок нас никто не ждал. А мне нужна изба, чтобы развернуть в ней «полевой штаб». Пристав это знал и, не спрашивая, уверенно направил коляску к одному из домов, стоящему на отшибе.

— Знакомец здесь мой живет, — сообщил Ухтомский. — Игнат Сизнев. Вдовец, дочка у него одна, сам девке и за мамку, и за папку. Дочь у него толковая, школу грамоты окончила, по хозяйству отцу помогает. У Сизнева попросторнее, у него мы допросную и устроим. В другую избу пойти – там от народа не протолкнешься, а выгонять, вроде неловко.

— Сизнев – он не родственник того Сизнева, у которого лошадь? — поинтересовался я.

— Так тут и живут одни Сизневы, Терехины да Паромоновы. Все друг дружке кем-то приходятся. Сизнев Игнат – он только по сословию крестьянин. Живет в деревне, работает в городе, на складе железоскобяных изделий купца Высотского. Что для здорового мужика две версты пройти? Тьфу. Он и хлеб давно не растит, огород только, из живности одна коза.

Невольно улыбнулся, услышав фамилию купца. Когда услышал впервые, посчитал, что Высоцкий. Но нет, этот Высотский.

Ухтомский слез с коляски и постучал в двери.

— Тятеньки дома нет, — отозвался из-за дверей девичий голос.

— Нюшка, открывай, — потребовал пристав. — Тут полиция, а еще начальник из города.

Дверь открылась и на пороге возникла невысокая девочка. Нет, уже не девочка, но еще и не девушка. Угловатый подросток лет тринадцати или четырнадцати. Простоволосая, одетая в юбку и темную блузку.

— И что надобно? — с недовольством поинтересовалась девчонка, нисколько не тушуясь появлению полиции. И никакого страха в голосе.

— А надобно нам, уважаемая барышня, такое место отыскать, чтобы ваших односельчан допрашивать, — слегка насмешливо сообщил я. — У вас, говорят, просторнее будет, нежели у других.

Ждал, что барышня скажет – мол, в другую избу ступайте. Но нет, все-таки не решилась. Зато эта пигалица, смерив нас строгим взглядом, заявила:

— Подождите маленько, дорожки скатаю. Натопчете, стирай их потом.

Мы с приставом только переглянулись. Но ждать за порогом не стали – дождь идет, вошли внутрь, скромно помялись у входа, дожидаясь, пока аккуратная хозяйка не уберет половики.

Девчонка, складывая свернутые в рулоны дорожки друг на друга и утаскивая в угол, ворчала:

— Вчера убирала, сегодня опять убирай…

Дом Игната Сизнева внутри такой же, как все прочие. Образа в углу — мы с полицейскими дружно на них перекрестились, русская печь, стол, пара сундуков и лавки вдоль стен. Еще кросна – деревянный ткацкий станок.

Но кое-что отличало эту избу от других. Лавки застелены не привычными взору половиками с поперечными полосками, а с изображениями цветов, диковинных птиц и рыбин.

— Красиво, — похвалил я работу. — На такие половики и садиться жалко. Их только на стенку вешать, любоваться.

— Ох, не смешите барин, — усмехнулась девчонка. — Кому такое добро нужно?

— Не сама ли ткешь? — полюбопытствовал я, кивая на кросна.

— Сама только простые половики тку, что у всех, — отозвалась Нюшка, потом вздохнула: — Мамка-покойница мастерицей была. Смеялись над ней – мол, зачем тебе диковины всякие, она отвечала – красивше так.

— Может, уступишь? — поинтересовался я, не слишком хорошо представляя – куда дену эти половички?

— А сколько дадите? — быстро спросила девчонка, прищурив глазенки.

— Сколько обычный половик стоит? — спросил я у пристава.

Но тот лишь пожал плечами, неуверенно ответил:

— Может двадцать копеек, может и пять.

— Это от длины зависит, — вмешалась Нюшка. — Если длинный, во всю избу – так двадцать, а вполовину – гривенник.

Решив, что покупку следует отложить, махнул рукой:

— Потом поторгуемся, когда дело сделаю.

В доме тепло, поэтому снял с себя и плащ и шинель. Пристроив фуражку на деревянный гвоздик, уселся за стол и положил рядышком папку.

— Антон Евлампиевич, приступим, — кивнул я приставу. — Вначале коневладельцев доставьте – Федора Сизнева и Гаврилу Паромонова. Тащите по очереди, с кого начинать – без разницы.

— А с этой козой что? — спросил пристав. — Выгнать пока?

— Чего это, меня из собственной избы гнать? С места не двинусь! — возмутилась девчонка, изрядно меня насмешив. Нет, определенно не вписывается барышня в стереотип о забитых крестьянках.

— Тебе бы, коза-дереза, юбчонку задрать да ремешком поучить, — беззлобно сказал пристав, посмеиваясь в усы.

Думаю, лупить девчонку ремнем Антон Евлампиевич не стал бы, но из дома выгнал.

— Нюша, это ведь Анна? — уточнил я на всякий случай. Посмотрев на девчонку, спросил: — Аня, ты понимаешь, что на допросах посторонним нельзя присутствовать?

— А что я услышу? — фыркнула девчонка. — Про то, как наши мужики конокрада убили? Так это все знают, потому что либо сами били, либо смотрели, как другие бьют. Все, кроме тятеньки. Он в ту ночь на складе товары принимал - привезли поздно, а там и утро настало. Вчера вечером поздно пришел, поужинал, поспал и опять в город.

Ишь, мартышка, отцу алиби обеспечивает. Умная девочка. Сказал бы, что далеко пойдет, но не стану. Куда пойдет? В лучшем случае, замуж она пойдет не за нищего крестьянина, а за ремесленника или мелкого торговца. Уверен – с такой женой, торговец в гильдейские купцы выйдет.

— Понимаю, что ваш это дом, но придется тебе Анна Игнатьевна сходить погулять, — твердо сказал я. — Или боишься, что половички красивые украду? Обещаю – как все закончим, половички куплю и цену хорошую дам.

— Все не отдам, — сразу же заявила девчонка. — Продам штук пять, остальные на память о мамке оставлю.

Сунув ноги в сапоги (вот-вот, не лапти обула!), накинув какую-то кацавейку, Нюшка уже на выходе спросила:

— Вы, барин, учителем не желаете стать?

— Учителем?

Признаться, малость опешил от такого вопроса. Учителем был в той жизни и, как говорят, неплохим.

— Вы, барин, очень толково все излагаете, убедительно. Мне с вами даже спорить не хочется. А наш Никита Сергеевич, что в школе грамоты вместе с батюшкой Никодимом уроки вел – тот завсегда орал.

— Особенно на тебя, — предположил я.

— Ага, — с удовлетворение согласилась Нюшка. — Говорил, что девкам грамота не нужна, считать им тоже не нужно, им мужа ублажать да рожать надо. Но он орал, когда трезвым приходил, а пьяненький добрый. А вы, наверное, в школу бы пьяным не приходили, но не орали.

— Нет, не хочу в школу. Учителя маленькое жалованье получают, — нашелся я, почти не погрешив против истины.

Допустим, преподаватели гимназии – если имеют чин, получают достойное вознаграждение, сопоставимое с моим, а то и больше. Но в земских школах, не говоря уже о церковно-приходских или школах грамоты – кошкины слезы. Пятнадцать рублей в месяц – разве деньги? С таким жалованьем и я бы пьяным на уроки стал приходить.

Городовые привели ко мне первого подозреваемого – Федора Сизнева, тридцати пяти лет от роду. Сизнев поведал, что в ночь убийства проснулся от лая собаки, к которой присоединились все остальные шавки, выскочил на улицу. Услышал шум на другом конце деревни, у дома Гаврилы Паромонова, побежал туда. А там, возле своей конюшни, Гавриила бил незнакомого мужика. И не один лупил, помогали родичи - два родных брата Паромоновых и два двоюродных - Семен и Егор Терехины. Сам Федор никого не бил, только смотрел.

Доставленный вслед за Федором, Гаврила Паромонов, сорока семи лет, дал свои показания – ночью спал, проснулся от лая собаки, выскочил и побежал. Видел, как Федор Сизнев бил конокрада, что пытался украсть его мерина. Федору помогали родные братья в количестве трех человек и двоюродные – Иван и Игнат Терехины. Из Сизневых не бил вора только Игнатий, которого не было.

Нет, это не Фуэнте Овехуна, это похлеще.

Допрос двух главных подозреваемых затянулся надолго. Решив, что на сегодня хватит, и сам не обедал, и полиция голодная сидит, велел передать прочим, чтобы завтра с утра подходили к дому Игнатия Сизнева.

— Что дальше станем делать? — поинтересовался пристав по дороге домой.

Антон Евлампиевич присутствовал на обоих допросах. Не вмешивался, тихонько сидел в сторонке и помалкивал. Но ему не было команды вмешаться и угрожать. Был бы один только подозреваемый, сыграли бы мы с Ухтомским в «злого и доброго». Когда двое, смысла нет.

— Допрошу остальных, для очистки совести конюшни осмотрю.

— А конюшни зачем? — не понял пристав.

Да, зачем осматривать конюшни? Следы крови дожди смыли.

— Когда городовые первый опрос провели, мужики говорили, что конокрад уже лошадь из конюшни выводил, — пояснил я. — Возможно, запоры сломал или замки.

— Какие замки? Зачем? — удивился Ухтомский. Увидев мой изумленный взгляд, пояснил. — Иван Александрович, никто на конюшню замки не навешивает. Не дай бог пожар, так замок не враз и откроешь, а засов откинул – и все.

На следующий день наладился настоящий конвейер. Крестьяне деревни к Борок подходили по очереди в дом Игната Сизнева давать показания.

Я отчего-то не удивился, когда два родных брата Гаврилы Паромонова и оба двоюродных дали показания на Федора Сизнева и его родственников, а братья и двоюродники Федора, соответственно, на Гаврилу. Нужно сказать, что на восемь мужиков потратил времени меньше, нежели вчера на допрос двоих. Говорили четко, без запинок.

То, что мужики сговорились, понятно не только мне, но и козе Игната Сизнева, которая своим блеянием иной раз мешала допросам. Но тут не только сговор. Здесь даже посложнее, чем круговая порука. Одна половина деревни обвиняет другую половину.

Сложилось впечатление, что идея принадлежала очень неглупому человеку, который давал инструкции остальным. Но кто он?

Придется сдавать дело прокурору, чтобы тот составил заключение о «невозможности довести открытое дело по убийству Фомина до суда, ввиду невозможности установить лицо или лица, совершившее оное».

Обидно. Все-таки, целых два преступления раскрыл. Одно, допустим, раскрывать не нужно было – там все и так было ясно. Но ведь второе-то, убийство Двойнишникова – моя гордость.

— Пойду на конюшни посмотрю, — сказал я приставу. Предупреждая вопрос, пояснил. — Мне все равно нужно рапорт составить, если акта осмотра нет.

Акта нет, потому что непонятно – где произошло преступление?

Антон Евлампиевич решил составить компанию. По дороге он все-таки принялся утешать:

— Иван Александрович, такое преступление раскрыть нельзя. А коли раскроешь, то всю деревню все равно не посадишь.

Я с ним не спорил. Прошел до дома Гаврилы Паромонова, осмотрел двор, сарай, где стоит кобыла. На кобылу смотреть не стал – ничего не скажет. Глянул на кобелька, зашедшегося в истошном лае, на который немедленно отозвались соседние собачонки.

Потом мы с приставом отправились на другой конец деревни, к дому, где жил Федор Сизнев. И тоже осмотрели двор, но к сараю с мерином подходить не стали, потому что на нас залаяли аж две собаки, а кобели или сучки я не понял.

Ну, посмотрели, теперь домой. Еще можно поторговаться с девчонкой о цене на половички. Пожалуй, пять штук покупать не стану, но три возьму. Но что-то меня встревожило. Что? Понял!

— Возвращаемся? — почти в один голос спросили Смирнов и Егорушкин, которым осточертело таскать на допросы мужиков.

— Ага, — кивнул я. — Возьмите с собой Гаврилу Паромонова, доставите его в участок. Пусть посидит, завтра допрос начнем. А мне нужно еще кое-кого допросить. Антон Евлампиевич, поможете?

Удивились все трое. Но задавать вопросы – почему арестовывать Паромонова, не стали.

Городовые пошли за подозреваемым, а мы с приставом в дом. Там сидела мрачная Нюшка Сизнева.

— Полы-то уже можно мыть? — поинтересовалась она в первую очередь, а во вторую спросила: — Дорожки мамкины будете брать или раздумали?

— Дорожки покупать буду, целых три штуки, — сообщил я. — А полы станешь мыть после допроса. Тебя Анечка стану допрашивать.

— Меня?

— Тебя-тебя, — улыбнулся я почти ласково. — Хочу узнать — как ты мужиков надоумила так ловко соврать? И еще — почему вся деревня, двенадцать взрослых людей, послушались одну пигалицу?

Нюшка недоуменно заулыбалась, но не особенно правдоподобно.

— Анна Игнатьевна, — официально обратился к девчонке. — Тебе рассказать, в чем твой прокол?

— Прокол? Ничего я не прокалывала.

— Анна, ты же прекрасно все поняла, — поморщился я. — Прокол – это твоя ошибка. Ты допустила только одну, но ее хватило, чтобы арестовать Гаврилу Паромонова. Сейчас его повезут в город, посадят в тюрьму, а там он все расскажет. И о тебе тоже. Так интересно, в чем ошибка?

Нюшка Сизнева понурила голову, пробурчала:

— Интересно.

— Тогда расскажу, — пообещал я, искоса посматривая на пристава.

Бедный Антон Евлампиевич. Поначалу, видимо, решил, что молодой следователь спятил, а теперь смотрит на девчонку открыв рот.

— Так в чем ошибка-то? — напомнила о себе Нюшка.

— Все дело в собаке, — сказал я.

— В собаке?

Пришлось пускаться в пояснения и рассуждения.

— Все мужики твердили – залаяла собака, ей вторили остальные. Верно? Не слишком ли часто повторяли про одну собаку? И все спросонок определили – вначале одна, потом остальные? Это правдоподобно, как ты считаешь? Как же тут не задуматься. У Федора Сизнева во дворе две собаки, у Гаврилы одна. Будь ты на месте конокрада, на чей двор полезла?

— Туда, где одна собака, — кивнула Нюшка.

— Умница. Если бы говорили – собаки залаяли, я выбежал на шум — то никаких зацепок. Залаяли и залаяли, собакам положено лаять. Но если все говорят об одной собаке, какой напрашивается вывод? Что человек, давший наставления мужикам, соединил правду и вымысел. А крестьяне, словно попугаи все запомнили и талдычили.

— А как вы догадались, что это я придумала? — спросила девчонка со страхом, смешанном с гордостью

— Ты мне сама и сказала, — пожал я плечами.

— Когда? — вскинулась девчонка.

— В самом начале, когда ты дорожки в избе скатывала,— пояснил я. — Вчера, как мы приехали, то вся изворчалась – мол, сегодня убирай и вчера убирала. Резонный вопрос – зачем ты вчера половики скатывала? Значит, в ваш дом приходили мужики, а ты, девчонка аккуратная, грязь не любишь.

— Не люблю, — подтвердила Нюшка.

— Я поначалу на твоего отца думал. Игнатий, человек умный, не зря приказчиком на складе служит…

— Управляющим, — поправила меня девчонка.

— Тем более, управляющим. Придумал кто-то умный, но твой отец в эти дни дома почти и не был. Значит, мужики приходили к тебе. Вот теперь самое непонятное. Взрослые люди пришли за советом к девчонке. Как так?

Нюшка подняла голову и улыбнулась.

— А я умная, — сообщила она. — Читать и считать умею, писать тоже. В город часто хожу. Цены примечаю – где меньше, где больше. Слушаю, о чем приказчики купеческие разговаривают. На меня внимания не обращают – девчонка, да еще маленькая. Что она понимает? Записываю, потом думаю – кому выгоднее шерсть продать, кому сено. А вот с зерном у нас плохо, земля худая, самим покупать приходится, так я тоже смотрю – у кого подешевле. И покупать лучше пораньше, не весной, пока цены не подняли. С пуда две копейки – и то выгода. Надо мной поначалу смеялись, затрещины отвешивали, потом прислушиваться стали. С год уж за советами ходят.

— Отцу, наверное, ты помогла управляющим стать? — полюбопытствовал я.

— Немножко, — хихикнула Нюшка. — Господин Высотский, которому склад принадлежит, хотел барочные гвозди у мужиков брать — двадцать пудов. Если поменьше, пуд или два, можно проверить, перебрать, а двадцать – долго. Высыпать, перебрать – дел на полдня. Поэтому, только верхние смотрят. А я услышала, что половина гвоздей не из привозного железа – оно хорошее, а из болотного. Болотную руду добывать трудно, да и плохая она, зато деньги на уральскую не надо тратить. Половину гвоздей мужики из привозного железа отковали, половину из нашего. И плохие гвозди в самый низ сунули. Потом-то бы все раскрылось, но денежки-то у господина Высотского уже тю-тю. Я тятеньке рассказала, он решил всю партию перебрать. Ох, и ругались мужики! Зато господин Высотский прознал, тятю управляющим назначил.

— Ну, девка, ума у тебя палата, — покачал головой Ухтомский.

— Умная девушка, — согласился я. — Ладно, а мужики-то что?

— А что мужики? — хмыкнула Нюшка. — Дядька Гаврила вначале пришел, за ним остальные – а что делать-то? Ежели ворюгу все убивали, то все в Сибирь и пойдем? Спрашивают – подскажи, ты девка умная. Жалко дядьку – он моего тяти четвероюродный брат. Родня, как никак. Тут я и думаю — если одна половина деревни на другую покажет, а другая – на эту, и каждая на своем настаивать будут, до правды никто не докопается.

— Анна Игнатьевна, как хорошо, что ты моей женой никогда не станешь, — искренне сказал я. — От умной жены надо подальше бежать, а от такой как ты – еще дальше.

— Не женятся господа на крестьянках, — наставительно произнесла Нюшка, словно она не деревенская девчонка, а героиня какого-нибудь романа. — А если бы и женились, я бы за вас замуж не пошла.

Пристав захохотал, я немного обиделся.

— Почему это?

— А потому, барин, что вы тоже умный. А двое умных в одной семье быть не может, одна голова должна быть. Станет две – разлад пойдет. Вы бы лучше сказали – что мне за это будет?

Пристав посмотрел на меня, я на пристава.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался я. — Четырнадцать? Если четырнадцать, тогда ничего. Если бы убила кого или украла что-то, тогда да. А введение следствия в заблуждение наказуемо только с совершеннолетия.

— А что с дядькой Гаврилой будет? В Сибирь сошлют или смертью казнят? А с остальными?

Вот ведь, неугомонная девка. Не стану же ей говорить, что вначале нужно получить признание Паромонова, потом придется допрашивать по новой всех мужиков, а еще и баб. Но даже если все расскажут чистую правду, скорее всего, ни Сибирь, ни даже заключение никому не грозит. Что взять с Гаврилы Паромонова? Мужик пытался защитить собственное имущество, а если попадется толковый присяжный поверенный и подскажет, то вообще заявит – мол, конокрада застал на месте преступления, тот пытался меня убить, народ кинулся спасать земляка. Конокрада убили, но не хотели, так получилось. А врали следователю, так бес попутал, со страха.

— Барин, а дорожки?

Точно, собирался купить. Не знаю, зачем они мне? Но коли обещал, придется.

— Беру три штуки, даю рубль.

— Маловато барин. Сами сказали, никто за язык не тянул – красота тут, которую на стенку надо повесить и любоваться. За красоту полтинник накиньте.

Вот ведь, малолетняя вымогательница. Выскреб из кармана все серебро, рубля на два и высыпал в загребущую ручку. Красота денег стоит. И девчонка мне понравилась. Про таких говорят – из ума сложена. Только, не дай бог, если у меня когда-нибудь родится дочь и станет такой же умной, как Нюшка.

Глава четвертая. О проблемах женского образования

Помощник окружного прокурора Виноградов слегка ошалело посмотрел на меня, когда я явился к нему с двумя толстенными пачками. Складывая их на стол, радостно сказал:

— Александр Иванович, работу вам принес!

Еще бы мне не радоваться – почти две недели ездил в Борок, допрашивал и передопрашивал мужиков и баб. Можно сказать – жил на работе. Городовые уже ошалели, пристав меня за глаза материт. Наталья Никифоровна ворчит – дескать, с лица спал, не ест ничего! Даже ночью (простите за интимную подробность), беспокоилась – не слишком ли устал, не вредно ли для здоровья?! Не понимала, что это возможность снять стресс, накопившийся за день. Каково это слушать от баб: «Барин, ницё не цюю, ницё не знаю!» и от мужиков «Ну, усе били, дык и я бил, а цё?».

Теперь все бумаги подшиты, готовы к передаче в суд. Как там в загадке? Вопрос: – Что означает «Кончил дело – гуляй смело»? Ответ – выходной день у следователя. .

— Это по вашему конокраду? — грустно спросил Виноградов.

Конокрад-то вовсе не мой, он сам по себе, но спорить не стал.

— По нему, родимому, что б ему пусто было.

Титулярный советник загрустил еще больше. Понимаю. Мое дело снять показания, отыскивая истину, а ему все это читать, вникать, писать заключение, передавать дело в суд, потом выступать обвинителем на процессе.

— Говорят, вы половину деревни в тюрьму определили? — спросил Виноградов.

— Враки. Не половину, а только четверть, — уточнил я. — Зачинщика отправил и двух его братьев, которые мертвому Фомину руки-ноги поленьями ломали. Тех, кто конокрада убивал, понять еще можно, но, когда над трупом измываются, это плохо. В деревне тринадцать мужиков живет, один не в счет, в городе безвылазно пропадает, три от дюжины, как раз и получится четверть.

— М-да, основательно вы потрудились, — похвалил меня помощник прокурора. — По подобным преступлениям следователи по-иному все делают. Запишут показания человек двух или трех, остальных полицейские допрашивают, в рапорт внесут, а суд уже сам решает – вызывать свидетеля на процесс или нет. И следователю работы меньше и судьям легче.

— Что тут поделать? — развел я руками. — Если бы мужики сразу правду сказали, и заморачиваться бы не стал. А они сами себя перемудрили.

Удивительно, но никто из крестьян не заложил Нюшку. Может, им стыдно, что послушались сопливую девчонку?

— Я свое дело сделал, теперь вы трудитесь, — сказал я. Хотел добавить – бога не забывайте, но не стал. — Вот в этом деле, — постучал пальцем по первому тому, — первоначальные показания, во втором — повторные. Еще здесь допрос старшего брата конокрада – Иллариона Фомина. Человек из Грязовецкого уезда приехал, чтобы тело любимого брата на родине похоронить.

— Ничего себе! — закрутил головой Виноградов.

Я сам позавчера башкой затряс, узнав, что меня дожидается крестьянин из Вологодской губернии. Хочет, чтобы господин следователь разрешил ему тело брата забрать. Мол – черкните записочку служителям морга, иначе не отдадут.

Мне этот покойник не нужен, а невостребованный труп по истечении месяца похоронят за счет города. Записку я написал, но коли брат конокрада-неудачника пришел, его тоже допросить следует. Пусть члены суда узнают, что покойный Игнатий Фомин был хорошим человеком и искусным сапожником. Жил себе в Починке, землю пахал, а еще валенки лучше всех в волости подшивал и сапоги чинил. Купец приезжий, что кожи по деревням скупал, Игната с панталыки сбил. Зашел к нему заплатку на сапог поставить, увидел работу брата, сманил того в Рыбинск. Доехал ли младшенький до Рыбинска, кто его в конокрады зазвал – Илларион не знает.

Меня удивило – а как крестьянин, проживающий в соседней губернии, вообще узнал о гибели брата? Оказывается – все просто. Приехал к нему урядник и все сказал. Еще и дознание учинил – мол, знал ли Илларион, что его брат конокрад?

Сам я всех тонкостей здешней полицейской работы не знаю, могу лишь предположить, что после опознания тела Игната Фомина, наш исправник отправил телеграмму в губернский центр, оттуда, как положено, проинформировали Вологду и Грязовец. Конокрадство – не самое распространенное преступление, но случается. Грязовецкая полиция, вполне возможно, станет «отрабатывать связи» Игната Фомина. Или, если урядник приходил, уже отработала.

Молодец Илларион, не поленившийся проехать сто пятьдесят верст, чтобы забрать тело младшего. А ему еще с трупом на родину возвращаться.

Невольно вспомнился случай, тоже связанный со старшим братом покойника. Другого, разумеется. Недавно, когда заходил по своим делам к исправнику, Василий Яковлевич показал мне запрос из канцелярии Новгородского губернатора, в котором Его Высокопревосходительство (не сам, разумеется, через своих подчиненных) интересовался – почему череповецкая полиция до сих пор не вернула вещи покойного фельдшера Щепоткина его брату? Где овчинная шуба и полушубок, костюм праздничный новый, восемь рубашек, три пары кальсон, сапоги, а самое главное – набор немецких хирургических инструментов, купленных за семьдесят рублей?

Брат покойного фельдшера Виссариона, Михаил Щепоткин из Мороцкой волости, просит господина губернатора, чтобы тот посодействовал в возвращении вещей усопшего. Чуть не спросил исправника – фамилия брата самоубийцы точно Щепоткин? Или он все-таки Шпак[1]? Список вещей самоубийцы изрядно меньше[2], а уж набора хирургических инструментов там точно не было. Зачем они Щепоткину? Понятно, что в исключительных, я бы даже сказал – в экстремальных случаях, фельдшер, обладающий навыками и опытом, способен провести хирургическую операцию, но в обычное время он это не станет делать. Да и права не имеет.

Если бы Мороцкая волость была в моем ведении, потряс бы Михаила Щепоткина – отчего же ты, сукин сын, на родную полицию напраслину возводишь? Мог бы даже и дело открыть, за клевету. Впрочем, Василий Яковлевич, которому пришлось отписываться и объясняться с канцелярией губернатора и сам знает, что клеветника следует примерно наказать.

Я уже собрался сорваться с места и убежать, пока титулярный советник не примется выискивать орфографические ошибки, но не успел.

— У меня для вас тоже кое-что имеется, — сообщил Виноградов. — Писание, правда, не в двух томах, всего об одном листе. Дочь попросила, как ей откажешь?

Принимая от титулярного советника сложенный вдвое листочек «женской» почтовой бумаги – голубого цвета, с рюшечками по краям, склонил голову, обозначив поклон.

— Вот, пришлось почтовым голубем стать, — усмехнулся титулярный советник, потом вдруг спросил: — Надеюсь, с Леночкой Бравлиной у вас все серьезно?

Видимо, я настолько неласково глянул на своего коллегу — дескать, какое ваше песье дело? — что Виноградов принялся спешно оправдываться:

— Не обижайтесь, но мы с супругой Леночку очень любим и уважаем. Она для нас, почти как родная. Когда ее родители из Белозерска в Череповец перевезли, в Мариинскую гимназию определили, Леночка с Танюшкой моей сразу сдружилась. Я думал – ладно, подруг у девочки пока нет, но позже, как обустроится, подыщет подружек своего круга.

— Какого круга? — не понял я.

— Ну, своего, какого еще? — хмыкнул титулярный советник. — Того, где девушки не дочки поповича или коллежского секретаря – я титулярного позже получил, а из дворянства, либо из купечества первой гильдии.

Неужели у Виноградова настолько развит комплекс неполноценности? Ну и ну. Не выдержав, сказал:

— Александр Иванович, вы ерунду не городите и себя не накручивайте. Никому дела нет, кем был ваш отец. А хоть бы и было, этим гордиться нужно.

— Не понимаете вы меня Иван Александрович, — вздохнул Виноградов.

— Тут и понимать ничего не надо, — хмыкнул я. — Накручиваете, делаете проблему на ровном месте. Самые известные историки —профессора Сергей Михайлович Соловьев и Василий Осипович Ключевский, из духовного сословия. Не совру, если скажу, что половина ученых из детей священников или диаконов, а то и дьячков вышла. А на государственной службе сколько? Да что там – Михаил Михайлович Сперанский, светило нашей бюрократии, из духовного сословия.

Соловьева с Ключевским мой коллега мог и не знать, но имя Сперанского ему должно быть известно по долгу службы. Как-никак, под руководством Михаила Михайловича были собраны законы Российской империи, начиная с «Соборного Уложения» Алексея Михайловича[3]. И он же контролировал создание «Действующего свода законов Российской империи». Конечно, свод из 15-ти томов – многовато, зато все законы под рукой.

— Сперанский — из духовного сословия? — недоверчиво протянул Александр Иванович.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Его отцом был священник, матушка – дочь диакона. А вы не знали?

Виноградов лишь покачал головой. Странно. Подобные вещи следует знать.

Услышав, что сам Сперанский происходит из одного с ним сословия, титулярный советник словно воспрянул духом.

— Александр Иванович, вы сказали, что Леночка с вашей дочкой подружилась — это хорошо или плохо? — спросил я.

— Да как сказать… — пожал плечами Виноградов, хитренько посмотрев на меня. — Ежели, записки любовные через папку подруги передавать — это плохо, но то, что Леночка мою дочь по французскому языку подтягивала, вроде и хорошо. Татьяне моей французский не сразу дался. Леночка с ней месяца два кряду билась, все получилось.

Мысленно похвалив Елену за помощь подруге, заступился за дочку титулярного советника.

— Дочка у вас умница, — похвалил я девушку. — Историю государства Российского прекрасно знает, литературу. А иностранные языки не сразу даются. Мне самому английский язык дался быстро, с немецким труднее было, а французский — прямо беда.Таня, Татьяна Александровна, по-французски лучше меня говорит.

Я абсолютно не врал, пусть мы с девушками по-французски еще ни разу не разговаривали и, смею надеяться, разговаривать не станем. Но это само-собой разумеется — Татьяна изучает язык не первый год, я только третий месяц. К тому же – отцу приятно, когда дочь хвалят. А Виноградов, дядька-то ничего. Вон, записочку мне передал. Что там, любопытно? Надо бы почитать, но опять задержал старший коллега.

— Дочка-то у меня умница, — согласился титулярный советник, но, как-то грустно. — Куда только она со своим умом пойдет?

— Таня мне говорила, что мечтает попасть на Бестужевские курсы, на словесно-историческое отделение, — сказал я.

— Мечтать-то можно о чем угодно, а что толку?

— В каком смысле? — не понял я. — Экзамены на курсы сдавать не нужно, аттестат у нее будет отменным, поступит.

— Поступить-то она поступит, — проворчал Александр Иванович. — А учить-то я ее на какие шиши стану?

— А разве курсы не бесплатные? — удивился я.

— Бесплатные — держи карман шире, — нервно сказал Виноградов. — Сто рублей в год, не хотите? Это не двадцать пять за гимназию отдать.

— Хм… Я даже не знал.

Конечно не знал. Я даже не знал, сколько платил за обучение своего сына вице-губернатор Чернавский.

— Ну, сто рублей вы осилите,

— Сто-то рублей осилю, а все остальное?

Ох ты, боже мой! Не додумал. Мало заплатить за учебу, девчонку еще понадобится одевать-обувать, квартиру снимать, учебники и тетради оплачивать. Да, еще и кормить бы неплохо, хотя бы раз в день[4].

— Вы не прикидывали, во сколько обучение Татьяны встанет? — поинтересовался я.

— Как не прикидывал? — невесело улыбнулся Виноградов. — Квартиру снимать в Петербурге — это вам не Череповец, худым концом, придется тридцать рублей в месяц выкладывать, да за дрова платить – еще не меньше пяти. Поесть — кладем хотя бы рублей пятнадцать-двадцать. Одежду с обувью — ладно, это мы тут купим. Тетрадки, ручки – тоже все здесь. Учебники на курсах, вроде бы, за счет платы за обучение выдают. По мелочи - не знаю, что именно, но всегда что-то выскакивает непредусмотренное, это еще не меньше трех, а то и пять рублей.

Согласен с титулярным советником. По мелочи тоже потребуется — мыло закончится или порошок зубной, гребешок потеряла. Или, предположим,каблучок отлетел, набойку поменять. Еще хорошо, что моему коллеге не нужно давать дочери деньги на колготки, нижнее белье и губную помаду, а чулки да сорочки, если понадобится, Татьяна сама заштопает.

Кстати, с колготками-трусиками понятно – их еще нет, а что там с губной помадой? В лавках не видел, да и женщины с накрашенными губами не попадались ни здесь, ни в Новгороде.

— Учеба десять месяцев в году, сколько в итоге получается? — задал вопрос Александр Иванович и сам же на него ответил. — Все про все — семьсот рублей. А у меня жалованье восемьсот рублей в год. За выслугу доплачивают, наградные идут. Итого – тысяча набегает. Смогу я с женой на триста рублей в год прожить? Хорошо, дом у нас свой, одежду можно не покупать – старую сносим, но и самим что-то и есть, и пить нужно.

— Наверное, квартиру девочке можно на двоих с подругой снять, — предположил я. — Если вдвоем, то уже не тридцать пять в месяц, а семнадцать с полтиной — существенная экономия.

— Где бы еще подругу-то отыскать? — всплеснул руками Виноградов. — Если бы Леночка Бравлина вместе с ней была, тогда бы славно. И Танечке не столь одиноко в чужом городе и, опять же, квартира дешевле.

— Вроде, Елене Георгиевне в Мариинской гимназии место предложили? — спросил я, слегка возмутившись планом господина Виноградова.

— Леночкин отец — статский советник, управляющий казенной палатой. Вот-вот действительного получит[5]. Жалованье у Георгия Николаевича не моему чета, да и поместье у Бравлиных имеется. Зачем при таком отце в преподавательницы гимназии идти? Я думал, удастся нам Леночку уговорить, чтобы она тоже на курсы ехала … — Александр Иванович снова вздохнул и, как-то странно посмотрев на меня, закончил фразу, — но, не судьба, видно.

Правильно, не судьба ехать. Иначе что – невеста у меня в Питер уедет, я здесь останусь?

— Александр Иванович, квартиру за тридцать рублей можно только на первое время снять. Месяца на два, не больше, — предложил я. — Таня потихоньку привыкнет, с однокурсницами перезнакомится. Уверен - там и другие девушки будут, которые хотят на жилье сэкономить. Вскладчину, вдвоем-втроем и снимут.

— Еще чего не хватало! — возмутился Виноградов. — Моей дочери, да невесть с кем квартиру снимать?

— Почему невесть с кем? — удивился я. — Со своими же однокурсницами. Девушками, желающими получить высшее образование. Тем более, что Татьяне Александровне вместе с девчонками и жить веселее будет, да и к занятиям готовиться проще.

— Нет уж, ни за что в жизни! — горделиво сказал титулярный советник, заложив правую руку за вырез жилета и откидываясь назад, насколько позволяла спинка стула. — Чтобы моя дочь жила вместе с какими-то голодранками, у которых нет средств на квартиру? Лучше сам стану недопивать и недоедать, но моя дочь ни в чем нуждаться не станет и квартиру я ей сниму за тридцать рублей, не меньше.

Как говорится – вольному воля. Но до чего хорош сейчас Александр Иванович! Не иначе, представил себя в роли Сперанского. Кого-то он мне напоминает? Ах да, героя картины Павла Федотова «Свежий кавалер». Крестика в петлице Виноградова нет, да и сам он в мундире, но поза и выражение лица – точь-в-точь, как у того чиновника, что хвастается перед кухаркой каким-то орденом[6].

[1] Надеюсь, не нужно напоминать, из какого фильма персонаж и почему ГГ его вспомнил?

[2] Согласно описи там был тулуп овчинный, тужурка летняя, фуражка, две нательных рубахи, одни кальсоны, две книги «Наставления по лекарскому делу» и «Справочник аптекаря», да три тетради лекций.

[3] Полное собрание законов Российской империи в 45 томах.

[4] ГГ около тридцати лет, поэтому он о многих вещах не задумывается. Но те из читателей, кому довелось учить ребенка в столице – даже на бюджетном отделении, поймут титулярного советника Виноградова. Автору довелось.

[5] Имеется в виду – действительного статского советника, а это уже чин гражданского генерала и жалованье не меньше 8 тысячи в год

[6] Орденом Станислава 3 степени. В те годы, когда писалась картина, этот орден давал право на потомственное дворянство.

Глава пятая. Дела сердечные

Первая любовная записочка в моей жизни. И в этой, и в той. В прошлой моей реальности никто записочек не писал. Если только в школе, но это уже выветрилось из памяти. Девушки либо эсэмэски отправляли, либо сообщения в социальных сетях. Короткие, со смайликами. Что пишут девушки в девятнадцатом веке?

Увы, о любви ни слова. Красивым и четким почерком (надеюсь, что Лены) написано: «Ув. И.А. В ближайшее воскресенье мы с тетушкой собираемся гулять на Соборной горке. Буду рада, если Вы сумеете к нам присоединиться в 10.00. Е.»

Ну да, а ты чего ожидал? Письма Татьяны? Его за девушку мужчина писал.

Сегодня пятница, до воскресенья еще целый день ждать. Но это хорошо. Надо обдумать линию своего поведения, посоветоваться с умными людьми. Или, хотя бы с одной умной женщиной.

За ужином, увлеченно разделывая запеченного с картошкой шекснинского судака, спросил:

— Наталья Никифоровна, нужно что-то дарить девушке, если она приглашает на свидание?

— Лена приглашает на свидание? — удивленно переспросила квартирная хозяйка. — Наедине?

После визита Литтенбранта, когда Наталья Никифоровна села вместе с нами, мы начали столоваться вместе. И ей удобнее, и мне веселее.

— Нет, разумеется, барышня будет не одна, а со своей тетушкой, — уточнил я.

Все-таки, это не дорога от гимназии до ее дома, да еще вместе с подругой. А тетка, если умная, в сторонку отойдет, позволит племяннице поболтать с кавалером. Не станет, как Татьяна, постоянно околачиваться рядом.

Наталья Никифоровна, хоть и шапочно, но была знакома с теткой Елены – Анастасией Николаевной Десятовой, в девичестве Бравлиной. Судьбы у обоих женщин была чем-то схожи. Мужья умерли, детей бог не дал.Правда, у Десятовой супруг имел чин статского советника и полную выслугу, поэтому и пенсия у Анастасии Николаевны была соответственная и ей не нужно было держать квартирантов.

— Лена – умная девушка, — кивнула Наталья Никифоровна. —Познакомитесь с тетушкой, а если понравишься Анастасии Николаевне, она тебя в гости пригласит, получишь статус официального кавалера, там и до жениха рукой подать, если родители не будут против. А что подарить…

Мой консультант по сердечным вопросам призадумалась, потом посоветовала:

— С подарком можно вообще не мудрить. Сладости, конфеты какие. Только шоколадные плитки в лавке Истомина не бери – они у него с полгода лежат. Там вообще все старое – пряниками гвозди заколачивать можно, а конфеты-подушечки на дорожках рассыпать, вместо камушков. Лучше к Терентьеву зайди, там все свежее. Купи шоколадных конфет, с полфунта. Вручать станешь тетушке, но смотри при этом на девушку.

— Не мало, с полфунта? — забеспокоился я, переводя в уме фунты в граммы. Двести грамм конфет – как-то несолидно.

— Если ты к ним в гости домой придешь, лучше фунт,— пояснила Наталья. — А на прогулке, куда Анастасия Николаевна конфеты денет? На ходу вы их есть не станете, а в ридикюль полфунта войдет.

— Анастасия Николаевна — что за женщина? С нею можно как-то договориться?

— О чем? Чтобы вам где-нибудь в уголочке поцеловаться? И думать забудь. Бравлины всегда своих девушек в строгости держали. В прежние времена только за то, что Лена тебя больного навещала – пусть и с подружкой, ее бы уже в монастырь определили, месяца на три, на хлеб и воду.

Суровые нравы. Неужели все правда? Даже не верится. Девятнадцатый век на дворе!

Ужин закончился. Моя квартирная хозяйка, убирая со стола посуду и, складывая несъеденные кусочки для Тишки, подняла на меня взор и строго сказала:

— Пятница сегодня.

Ну да, помню. Если завтра суббота, сегодня пятница. И рыба на ужин – значит, день постный. И что такого, что пятница? Зачем напоминать, да еще с назиданием?

А, понял, что имела в виду хозяйка. У нас ведь не только постные дни, но и ночи. Я в прошлую среду проштрафился – добавил и себе, и хозяюшке лишний грех. Наталья Никифоровна переживает, что тянет с исповедью. Этак, можно про какой-нибудь грех и забыть. Ладно, не стану лишний раз расстраивать хозяйку.

Можно после ужина часок-другой почитать. Как раз из Устюжны приехал очередной «Жиль Блас», Наталья Никифоровна его уже прочитала, передала мне – дескать, читайте, потом перескажете. На французском!

Читаю, учу язык, самому интересно стало. Есть какая-то прелесть в чтении романов на языке автора.

За пару часов с трудом, но осилил повесть «Le Capitaine Burle»[1]. На французском ее пока пересказать не смогу, но хотя бы понял, в чем суть.

Уже разделся, приготовился лечь, как на кухне что-то загрохотала и зазвенело. Не иначе, наш рыжий обормот хулиганит. Придется идти, выяснять – в чем там дело? Хозяйка-то, наверное, уже спит.

Нет, не спит. Наталья Никифоровна, в одной только ночной сорочке заметает осколки разбитой чашки. Сорочка, разумеется, не секси, что носят женщины в моем времени, более строгая, целомудренная. Но все равно, ночнушка, она ночнушка и есть. Короче, чем дневная рубаха, рукавов нет. А свет лампадки помогает домысливать остальное.

— Сама виновата, — вздохнула Наталья. — Забываю, что чашки теперь нельзя на край стола ставить. У, зверюга страшная! Так бы и убила!

Хозяйка склонилась и принялась наглаживать «зверюгу», который, как ни в чем не бывало уже терся о ноги хозяйки. Подумаешь, какая-то чашка.

— Новую купим, — отмахнулся я.

Ничего фривольного в мыслях не было, просто решил помочь хозяйке собрать осколки, попытался взять из ее рук веник, а та, разумеется, не хотела, чтобы мужчина занимался женской работой. И сорочка сама по себе взлетела вверх.Потом мы оба забыли, что нынче пятница, а когда вспомнили, осознали, что опять нагрешили.

— Почему в жизни все странно? — рассеянно подумал я вслух.

— О чем это ты?

— Разве можно любить сразу двоих?

Наталья лежала, уткнувшись носом в мое плечо. Услышав вопрос, немного приподнялась и отстранилась.

— Ваня, когда ты со мной — это разве любовь? — усмехнулась хозяйка. — Растешь ты, взрослеешь, а юношей часто к взрослым женщинам тянет. С Леночкой у тебя любовь, со мной естество мужское играет.

Про естество мужское Наталья могла и не говорить, сам знаю. Играет, да еще как. Но если у тебя в голове двадцать девять, или тридцать (не знаю, исполнилось ли?) лет, а телу двадцать. бывает трудно себя контролировать.

— Тебе не обидно? — поинтересовался я. — Мы здесь в одной постели, а разговоры ведем о другой женщине.

— Обидно, нет ли, какая разница? — вздохнула хозяйка, опять прижимаясь ко мне. Погладив по груди, сказала: — Ласковый ты Ваня и хорошо мне с тобой. Стыдно сказать, но спасу нет — как хорошо. Меня раньше так никто не ласкал. Что с супругом покойным, что с любовником моим единственным, все просто было – ложись, подол задирай. Ну, любовник-то хоть помогал.

Мне отчего-то резануло по сердцу воспоминание женщины о ее бывшем муже, о любовнике, хотя и знал об обоих раньше. Инстинкт собственника, не иначе.

— С тобой, Иван Александрович, словно счастья немного получила. Мне через три года сорок лет стукнет, понимаю, недолго радоваться осталось. Но я и тому рада, что сейчас есть. Могло бы и этого не быть.

Повернувшись к женщине, принялся поглаживать ее по спине, по плечам. Вздохнул:

— И почему нельзя сразу двух жен иметь?

— Ой, Иван Александрович, ты меня уморил, — засмеялась хозяйка. — Хочешь, как у турок или арабов, гарем завести? Не забывай, что у нас не восточные женщины, а русские бабы, пусть и дворянки. Леночка –девушка хорошая, но что будет, если ей мужа с кем-то делить придется? И тебя убьет, и меня. Тебя убьет, ладно, заслужил, а меня-то за что? И я сама Елену убью, если она на моей кухне хозяйничать примется.

— Можно прислугу нанять, — предложил я. — Тогда и ссориться не о чем.

— Трудно, Иван Александрович, хорошую прислугу найти. Сама обжигалась. Наняли как-то девку из деревни – это еще когда муж был жив. Дров наколоть, воды наносить. Работы немного, поутру только, жалованье положили два рубля в месяц. Вроде – девка трудолюбивая, покладистая, а она деньги у нас украла, двадцать рублей. А у подруги моей – не здесь, в Устюжне, горничная хахаля приводила, хозяйскую наливку вместе с ним пила, потом водой разбавляла. Крупу воровала, муку с маслом. Вроде, понемногу, но все равно – неприятно. Беда с прислугой! Даже если хорошая попадется, то глаз да глаз нужен. Не присмотришь, делать ничего не станет. Кто прислугой командовать станет? Я одно скажу, Лена другое, кого слушаться? Горничная – пусть она золотая, но все равно, хозяйский дом для нее чужой. И кухарка, пусть и того толковей, лучше хозяйки ни щи, ни кашу не сварит. Одно дело для себя варить, другое для других.

Хозяйка немного помолчала.

— Понимаю, про двух жен ты в шутку сказал, не может этого быть, но представила, как у вас с Леной ребенок родится. У вас счастье, радость, а мне каково?

Мне снова стало жалко Наталью Никифоровну, которую я теперь именую только по имени-отчеству, а она, потянувшись, прижалась ко мне еще плотнее и хмыкнула:

— А мне, Иван Александрович, предложение сделали.

— Предложение? Кто сделал? — удивился я.

Вообще-то, хотел возмущенно взреветь: «Кто посмел?». Моей квартирной хозяйке, да еще и любовнице, делают предложение, а я про это не знаю? Между прочем, меня нужно в первую очередь спросить, соглашусь ли, чтобы Наталья отдала кому-то руку и сердце.

— Сватается ко мне Петр Генрихович Литтенбрант, — пояснила хозяйка. — Хотела тебе попозже сказать, но какая разница?

Ничего себе! Литтенбрант сватается?! Получается, я сам зазвал в дом гремучую гадину, которая воспользовалась моим доверием. Влезла, понимаете ли, гадюка в сапогах, прямо в душу! Нет, не зря он мне показался похожим на аглицкого джентльмена. Английскую культуру люблю, писателей тамошних, архитектуру, сериалы про Шерлока и инспектора Барноби уважаю, но саму Англию терпеть не могу. От нее России сплошные пакости — то наше Поморье захотят присоединить к английской короне, то Петра Великого отравят (версия, хоть не доказана, но мне нравится), да и других бед от англов хватает. И пусть Петр Генрихович не англичанин, а остзейский немец по крови, это ничего не меняет. Влез, мерзавец, в мой дом (ладно, в квартиру, которую снимаю) и украл сердце моей женщины. Или еще нет?

— Когда ты с ним увидеться успела? — спросил я тоном супруга, узнавшего, что обзавелся рогами.

— С тех пор, как ты его в гости приводил, ни разу не виделись, — засмеялась хозяйка. Легонько щелкнула меня по носу, потом поцеловала и поинтересовалась: — А вы, Иван Александрович, ревнуете, что ли?

Я попытался ответить, но получилось нечто нечленораздельное, вроде рычания. Кое-как справившись с собой, ответил правду:

— Есть немного. — Подумав, добавил: — Понимаю, что права ревновать тебя у меня нет, но все равно, (чуть не сказал — словно серпом по важному месту) будто резануло меня …

— Вот, Иван Александрович, все мужчины одинаковые, — хмыкнула хозяйка. — Самим на сторону ходить, вроде, не зазорно, а коли женщина сходит — беда. Но я тебе не изменяла, да как бы смогла? Не вру — мы с Петром Генриховичем единственный раз виделись.

— Один раз виделись, а он уже в жены зовет? — удивился я.

— Говорит, понравилась очень. Мол – мечта я, всей его жизни. Он, как в Нелазское вернулся, письма мне пишет. Сначала писал о природе, об охоте, потом стихи принялся посылать.

— Литтенбрант стихи пишет? — удивился я.

Наталья Никифоровна откинулась на подушке и с чувством прочла:

— Я вас люблю, — хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

— Подожди, но это же не его стихи, — опешил я. — Это Пушкин.

— Я знаю, кто эти стихи написал, — парировала хозяйка. — А что здесь плохого? Зачем самому писать, мучиться, если на свете столько прекрасных стихов? Все равно Петр Генрихович лучше Пушкина или Лермонтова не напишет.

Крыть нечем. Не то, что следователь-охотник Литтенбрант, но, пожалуй, никто другой лучше Пушкина не напишет. Можно сто раз сказать, что поэты моего времени сильнее, нежели Александр Сергеевич или Михаил Юрьевич, но это только слова.

— Как стихи перестал писать, предложение сделал — дескать, он сам вдовец, и я вдова, но оба еще не старые, почему бы не пожениться?

— И что ты решила? — поинтересовался я, стараясь оставаться спокойным.

— Что решила… — в раздумчивости протянула Наталья Никифоровна, потом сказала: — Наверное, приму его предложение. Знаешь Ваня, надоело мне одной жить. Понимаю, счастье с тобой привалило, но надолго ли? И оно незаконное, некрасиво. Ты парень молодой, с Леночкой Бравлиной поженитесь – дай бог вам любви и деток. А я что? Опять квартирантов-недорослей брать? Петр Генрихович, мужчина еще не старый, симпатичный. Правда, большого капитала не нажил, все жалованье у него шестьсот рублей, но при своем доме, да в Нелазском, жить можно припеваючи.

— Тебе пенсию за мужа перестанут платить, если замуж выйдешь? — спросил я, слегка обеспокоившись будущим своей квартирной хозяйки. Она теперь мне не чужой человек. Странно, что жалованье у Литтенбранта меньше моего. Неужели это от чина зависит? А выслуга не учитывается? Или у него выслуга маленькая?

— Пенсию за покойного мужа перестанут платить, — кивнула Наталья Никифоровна. — Не платят вдовам, если они во второй раз замуж выйдут. Но у меня кое-какие сбережения есть, — похвалилась хозяйка. — Не очень много, но рублей двести скопила. Если замуж надумаю выходить — не бесприданницей к Петру Генриховичу пойду, с капиталом. И дом этот можно хорошо продать – триста рублей, а если с мебелью, то и пятьсот дадут, не меньше.

— Подожди, как это, дом продать? — опешил я. — А я куда?

— Здесь и останешься, на улицу никто не погонит, — успокоила меня хозяйка. — У нас с вами, Иван Александрович, уговор на год был, его не нарушат. Станешь новому хозяину деньги за квартиру платить, вот и все.

— Нормально, — фыркнул я. — Представляю, объявление висит: «Продаю дом вместе с квартирантом».

— Объявление, положим, писать не стану, нет надобности. На мой дом желающие и так найдутся. А ты, если захочешь, всегда новое жилье отыскать сумеешь, — невозмутимо ответствовала Наталья Никифоровна.

— Где я его найду?

Эгоизм чистейшей воды. Но дом этот мне нравится, и хозяйка. В том смысле, что и в постели хороша, а уж готовит-то как божественно! Но мешать Наталье Никифоровне обзавестись мужем не стану. Впрочем, даже если бы и пытался, все равно бы не смог. Да и зачем это мне? Значит, придется смириться.

Наталья Никифоровна потерлась щекой о мое плечо и сказала:

— Иван Александрович, ты не переживай так. Не завтра я дом примусь продавать, да из города уезжать. Пока то-сё, сколько времени пройдет? Месяца три, не меньше. Я ведь не барышня семнадцатилетняя, чтобы очертя голову замуж выскакивать. Мне и на дом Петра Генриховича нужно посмотреть, и на село. Вдруг не понравится? Кто знает, как он живет? Он же охотник, а для них главное, чтобы было куда подстилку кинуть, да собак обустроить.

Вряд ли у Литтенбранта в селе Нелазское охотничий домик — лесная избушка на курьих ножках или заимка. У него жена крестьянкой была, стало быть, хоть какой-то дом должен быть.

— А что ты самому Петру Генриховичу отписала? — поинтересовался я. — Согласие дала?

— То самое и отписала. Мол – нет я вам не говорю, но и да пока не могу сказать. Мне все обдумать нужно. А я, хотя и вдова, решение – выходить замуж или нет, принимаю сама, но нужно с родней посоветоваться. И отец с матерью у меня живы, и сестры старшие есть. Но для начала хотела бы с вами пообщаться. Приезжайте в Череповец, пообедаете у меня, поговорим.

— Ты меня заранее предупреди, когда Литтенбрант приедет, — пробурчал я. — Чтобы мне за стеночкой не страдать, я на этот день номер в гостинице закажу.

— Ох, и дурак же ты, Иван Александрович, — вздохнула хозяйка. — Неужели ты думаешь, что сразу его в постель пущу?

Примерно так я и думал. Ребята они взрослые, чего тянуть-то?

— Но, Иван Александрович, имей в виду — если Петру Генриховичу согласие на замужество дам, тебя к себе больше не подпущу. Один раз изменила, всю жизнь каюсь.

Ух, а до чего хороша Наталья Никифоровна! Повезет господину сельскому следователю, если она согласие на брак даст.

— Понимаю, чего уж там… — сказал я, подгребая ее к себе и, принимаясь целовать ее лицо, шею, плечи, потом спустился чуть ниже.

— Ваня, да сколько можно?! Ах ты…

[1] Эмиль Золя. Капитан Брюль. Не знаю, как ГГ, автору рассказ не понравился.

Глава шестая. Утопленник из Святого прудика

Почему авторы книг про попаданцев не предупреждали, что в прошлом времени существовала шестидневная рабочая неделя[1]? Про крестьян не говорю – у них работа ни в какие графики не укладывается, все зависит от сезона и от того – подоена ли корова, нет ли, но наш брат-чиновник? Ему-то за то?

Хорошо, что у меня имеется некая «прививка» — как-никак в школе работал, приходилось вести уроки и по субботам. Как говаривал мой коллега, бывали «субочие работы».

Еще, как на грех, Наталья Никифоровна накормила меня завтраком раньше, чем обычно и, когда я вышел из дома, взглянул на часы, обнаружил, что до начала трудового дня еще целых полчаса. Чтобы не выглядеть в глазах сослуживцев чересчур правильным и трудолюбивым (да и дел у меня нет), решил сделать небольшой крюк, обойдя пару кварталов и прудик, именуемый Чистым.

Читал, что в Москве прежние Поганые пруды стали именоваться Чистыми после основательной чистки, устроенной Александром Меншиковым[2], а отчего здешний прудик так назван, не знаю. Спрашивал у людей, те только пожимали плечами – мол, всегда так звали.

К некоторому удивлению обнаружил, что несмотря на позднюю осень и раннее утро, возле водоема, обрамленного старыми березами, столпился народ, а двое городовых шарят по дну пруда баграми. Третий — Фрол Егорушкин, пытается отогнать праздных зевак. Время от времени ветеран русско-турецкой войны кричал:

— Не толпитесь тут! Расходитесь!

Куда там! Несмотря на то, что мужчинам положено сейчас находиться на работе, женщинам на кухне, а «школярам» — на занятиях, никто даже не почесался. По-хорошему – надо бы выставлять оцепление, но кого в него ставить? Вот и устроили бесплатное представление. Развлечений в Череповце мало, а тут что-то интересненькое происходит. И я даже догадался, что именно. Определенно, здесь кого-то утопили, либо кто-то утопился. Если утопленник – так и хрен с ним, а если убийство, то очень плохо. Завтра у меня встреча с Леной и знакомство с ее теткой.

Толпа, при виде судебного следователя, расступилась и я прошел к городовому.

— Здравия желаю, ваше благородие! — козырнул мне Егорушкин.

— Здравствуйте, господин фельдфебель, — поздоровался я в ответ, прикладывая два пальца к козырьку собственной фуражки. Кивнув на парней, без особого энтузиазма орудовавших баграми, спросил: — Утопленник? Или утопленница? Надеюсь, не криминал?

— Утопленник. Самоубийца, — бодро доложил Фрол. Подавив кривую ухмылку, добавил: — Вроде, опять любовь. — Вздохнув, пожал плечами: — Какая-такая любовь в пятнадцать лет? Гришка Петров, из Александровского училища. Час уже его ищем, заразу такую. Гляньте, если не лень — вещички лежат и предсмертная записка сверху. Записку-то я велел пока вместе с барахлом оставить, потом в участок сдам.

Я кивнул и пошел посмотреть вещи самоубийцы.

На берегу пруда, на пожелтевшей траве, валялись черные штаны, рубашка и летние туфли с матерчатым верхом. А сверху и на самом деле лежала записка, придавленная камушком. Взяв бумажку, прочитал: «Изменщица ты проклятая Туся! Из-за любви к тебе я топлюся!»

Прочитав, вернул писульку на место. Криминала тут нет, не мой случай. Можно бы и на службу идти. Потоптался немного, потом задумался.

Чем-то меня эта записка смутила. Чем именно? Возможно, тоном, не свойственным для самоубийцы. Сразу же вспомнилось предсмертное письмо Виссариона Щетинкина: «Я травлюся сам», написанное собственным пальцем, да еще и какой-то багровой жидкостью, вроде крови. Написано просто, но я до сих пор содрогаюсь, представляя воочию этот текст.

Топлюся… Туся…

Мальчишка решил покончить жизнь самоубийством? В принципе, вполне возможно, особенно, если речь идет о подростках. Но мне кажется, парень нашел бы иной способ, чтобы покончить счеты с жизнь. Повесился бы, вены вскрыл. Мой однокурсник, служивший в армии, узнав об измене любимой девушки, пошел в караул и застрелился. Гришка, при желании, мог изготовить какой-нибудь самопал. Отыскать медную трубку труднее, нежели в моем времени, но реально. Есть завод Милютиных, есть кузницы. Правда, спички тут дорогие, но раздобыть порох – пустяк. Свинец в дефиците, но в ствол можно и железку забить.

Застрелиться бы не застрелился, но попробовал бы.

Нет, все равно, текст записки мне не нравился. Влюбленный подросток написал бы что-то пафосное, а здесь какая-то пошлятина, в духе песни из очень старого фильма[3].

Скольки раз из-за вас

Мучалси, томилси,

Один раз из-за вас

чуть не утопилси.

Или что-то такое:

Милый Вася, я снялася, без рубашки голая

Милый Вася не ругайся, нынче мода новая.

Текст больше похож на стеб, на розыгрыш, а не на записку самоубийцы. Кому-то это может показаться смешным, но такой способ самоубийства, как утопление, мне казался более подходящим для девушки, а не для юноши. Не исключено, что в этом виновата русская литература. Бедная Лиза – героиня одноименной повести Николая Михайловича Карамзина, бросившаяся в воду из-за несчастной любви, вызвала в свое время массу подражаний. Девушкам непременно хотелось топиться, а была ли любовь несчастной или была ли она вообще любовь — какая разница[4]?

Нет, не верю в «самоутопление».

Еще разок осмотрел одежду утопленника и его обувь. Кажется, пасьянс сложился. Поэтому, подошел к Егорушкину, полюбопытствовал:

— Фрол, а что за Туся такая? Какая-нибудь красавица местная? Ты же всех здешних Дульциней знаешь.

— Какая красавица? — фыркнул наш Дон-Жуан, польщенный словами следователя. — Девка как девка. Маленькая она еще, рано красавицей становиться. Да вы гляньте — вон ревет, — кивнул городовой на полненькую белобрысую девчушку, уткнувшуюся в ствол старой березы. Не красавица, но девчушка симпатичная. — Танька Демидова. У нее отец кочегаром на пароходе работает, в рейсе сейчас. Девке пятнадцать. Замуж, вроде, пока и рано, но дурить уже можно.

Как правильно сказал городовой — словно о моем времени, а не об этом.

— Она об утопленнике сообщила? — спросил я.

— Не она, — покачал головой Фрол. — Спиридон Савушкин, младший унтер, мимо пруда случайно проходил. Барахло увидал, записку и в участок бегом прибежал. Антон Евлампиевич велел нам пойти, разобраться, меня старшим поставил. Багры взяли, уже с полчаса ищем, только грязь подняли. Верно, в какую-нибудь яму попал, враз не отыщешь. А Танька позже явилась и сразу в рев. Мол – Любка всем наврала, что она с Митькой из Александровского училища целовалась, а она ни с кем, кроме Гришки не целовалась. Ей его дружки сказали – мол, Гриша топиться пошел на Чистый прудик. Вот ведь, дурак какой. Хватит на его век девок. Если бы я каждый раз топился, прудов бы не хватило. Тьфу ты, прости господи! — Фрол сплюнул в сердцах. Посмотрев на городовых, переставших шерудить дно и виновато разводивших руками, вздохнул:

— Эх, придется мне парней в воду гнать. — Посмотрев на сумрачное осеннее небо, сдвинул фуражку и вдумчиво почесал затылок. Переведя взгляд на меня, спросил: — А может, ваше благородие, парней пожалеть? Вода-то уже холодная. Всплывет Гришка, куда денется.

— В участке никого нет? — поинтересовался я. Решил уточнить, чтобы Фрол не подумал, что речь идет о начальнике. — Пьяница какой-нибудь, бродяга? Сидит, лавку казенную протирает, а он бы нам здесь пригодился.

Подумал про себя – какой же вы циник, товарищ кандидат наук! Вам бы о простом народе следовало заботиться, а вы его в холодную воду готовы сунуть. Но я же не весь народ готов сунуть, правильно? Только тех, кто это заслужил. В воспитательных, так сказать, целях.

— Как на грех, на рассвете Петьку Ягодина выпустили. Он парень неплохой, печник, едва ли не самый лучший, а вот вчера в трактире начудил — мало того, что не рассчитался, так еще и зеркало дорогущее раскурочил. Знал бы, что так случится, его бы в пруд и погнал. Теперь придется самим лезть.

Фрол искоса посмотрел на окружающую толпу и скривился. Я бы тоже скривился. Представив, как городовые, полезут в пруд, в холодную воду, покачал головой. Мне с этими парнями еще работать, а полицейский, сверкающий голой задницей перед обывателями — это не есть гуд. Коллеги мы или нет? Придется выручать. Вот здесь именно тот случай, когда можно твердо сказать – мальчика не было.

— Фрол, не нужно никуда парней гнать.

— Думаете, так всплывет? — с надеждой спросил Егорушкин. — А что я Антону Евлампиевичу скажу?

Ишь, шельма. Намекает, что доложит приставу – мол, господин следователь посоветовал. Я городовым не начальник, но какой-никакой авторитет.

— Там и всплывать некому, — усмехнулся я. — Вот, сам посуди — штаны лежат и рубаха, а где остальное?

— Что, остальное? — не понял Егорушкин.

— Осень на дворе, а где у парня шинель, фуражка? — принялся перечислять я. — Опять-таки — обувь у него летняя. И подошвы чистенькие, словно он не по земле шел, а по воздуху летел. Тебе не кажется, что Гришка не утонул, просто решил девчонку свою разыграть? Услышал, что зазнобушка с кем-то целовалась, решил проучить. Сейчас, небось, сидит где-нибудь и ржет.

Фрол Егорушкин стукнул себя по лбу и витиевато выругался. Если бы повторил его фразу, получилось бы нечто этакое: «Твою мать, с присвистом, да канделябром через скотный двор!»

—У нас, в прошлом году, такой же случай был, — сказал фельдфебель. Потом поправился: — Не тютелька в тютельку, но схожий. Сын мельника батькину бритву сломал — палочку решил построгать. А бритва английская, пять рублей стоит! Как сломал, испугался, что порка будет, в лес убежал и сидел там два дня. Мы тогда все пески изрыли, найти не могли. Мать чуть с ума не сошла. Думали – не покончил ли с собой от страха? Пришел, конечно, когда оголодал. Батьке и бритву жалко — пять рублей деньги большие, и сына – голодный весь, драный.

— И что мельник? — полюбопытствовал я.

— Как что? — усмехнулся Фрол. — Два дня сыночка кормил, в бане парил, клещей вытаскивал, а потом всыпал ему за все сразу – и за бритву, и за то, что в лес убежал. Еще за то, что отца опозорил.

Егорушкин уже бил каблуком сапога, словно конь копытом.

— Ребята, кончай работу! — крикнул он своим подчиненным. Обернувшись ко мне, снова отдал честь. — Спасибочки вам, ваше благородие, за подсказку. Сейчас мы в реальное училище сходим, потом к Гришке домой.

Фрол вместе с городовыми отправился разыскивать Гришку, а я подумал, что мельник поступил непедагогично, выпоров сына, но правильно. И Гришку, если его обнаружат живым (все-таки, мог и ошибаться в предположениях), тоже следует выдрать, как Сидорова козла.

Еще подумал, что перехвалил я Егорушкина. Рано ему в приставы. Или напротив, подойдет? Зачем мне нужен умный пристав?

[1] Здесь просто. Авторы, в подавляющем большинстве, знакомы лишь с пятидневкой.

[2] Разумеется, Александр Данилович не сам чистил пруды, а руководил процессом.

[3] Фильм «Возвращение Максима».

[4] Один из поэтов написал эпиграмму: «Здесь бросилася в пруд Эрастова невеста, Топитесь, девушки, в пруду довольно места». Говорят, после этих строк количество самоубийств среди девушек сократилась.

Глава седьмая. Бурлаки на Шексне

В каждом городе имеется «изначальное» место. В Вологде это Ленивая площадка Малого торгу, куда пришел преподобный Герасим; в Москве — Боровицкий холм, где Юрий Долгорукий устроил пир.

Череповец начинался с холма, куда в конце четырнадцатого века пришли монахи Троице-Сергиевой обители Афанасий и Феодосий, основавшие Воскресенский монастырь[1], вокруг которого стали возникать деревни и села. От монастыря, упраздненного в 1764 году, остались Воскресенский и Троицкий соборы[2], вокруг которых растут огромные деревья. Сейчас, за неимением иных парков, Соборный сад и набережная Шексны являются излюбленным местом прогулок для горожан[3].

Я стоял в начале тропы, вьющейся между деревьями, ожидая, пока ко мне не подойдет кареглазая гимназистка и ее тетка, Анна Николаевна.

Госпожа Десятова, в девичестве Бравлина, мне не понравилась сразу.

Во-первых, неприятна чисто внешне — взгляд недовольный, глаза навыкате. Во-вторых, демонстративно посматривала на часики, вытаскивая их из-под пальто. Пыталась уличить меня в непунктуальности или демонстрировала собственный достаток? Женские часики стоят в два раза дороже мужских часов, но и наши, карманные, не дешевые. Тот же Буре не меньше двадцати рублей стоит. А мои, фирмы Бреге́ – подарок батюшки на двадцатилетие, обошлись родителю в тридцать рублей. Сам-то бы и не знал, сослуживцы подсказали.

После того, как племянница представила нас друг другу, госпожа Десятова измерила меня взглядом, остановилась на стрелке брюк, осмотрела обувь. Вот тут комар носа не подточит. Обувь начищена, стрелочка идеальна. Ищет, к чему придраться? И ведь нашла же.

— Господин Чернавский, а почему на вас нет мундира? — строго спросила тетка, оттопырив нижнюю губу.

— Сударыня, иной раз хочется в воскресенье погулять в обычном наряде, — нашелся я. — И сам от мундира отдохну, а главное - он от меня.

На прогулку я и на самом деле явился в «гражданке» — в пальто и шляпе, и в серых штанах, а не в темно-зеленых. Разумеется, под верхней одеждой есть и все остальное. Спасибо родителям, озаботились.

Хорошо, что чиновникам Российской империи, в отличие от офицеров, в свободное время дозволено носить партикулярный костюм. Просто сложился некий штамп – если чиновник, он обязательно в мундире. В какой-то мере это соответствует истине. Шесть дней в неделю на службе, какой смысл держать в гардеробе статское платье? Да и лишних денег у младших чиновников, вроде меня, нет. Чиновники высокого градуса – от статского советника и выше, имеют и штатские костюмы, но носят их крайне редко, разве что, дома, как мой батюшка. Дома-то можно и без наград. Если в люди выйдешь, придется их прицеплять, потому что некоторые ордена, вроде св. Владимира 4 степени обязательны для постоянного ношения[4].

Пошел бы на свидание с Еленой и ее тетушкой в мундире, потому как сам себе в нем нравлюсь, но случился казус. Вчера, уходя со службы, умудрился где-то зацепиться за гвоздь и изорвал форменные брюки на заднице.

Наталья Никифоровна их сразу заштопала, под сюртуком не заметно, а идти на свидание с любимой девушкой в драных штанах не комильфо. На службу, разумеется, придется их надевать, деваться некуда. Пока еще новые сошьют! Так что, заранее оплакиваю потерю пяти рублей, в которые влетят новые брюки. Дорого, блин. Мужские штаны (для простонародья) обходятся всего в два рубля, штанишки гимназиста – в три, а для чиновника почему-то пять. Сюртук, кстати, влетел бы в пятнадцать! Как бы выкручивался, если бы не родители, обеспечившие меня гардеробом? Пожалуй, быть сыном вице-губернатора совсем неплохо. Нынче я государственный чиновник, получаю жалованье, значит, следует рассчитывать только на самого себя, а не просить деньги у батюшки.

До сих пор меня подводит чувство реальности. Забываю, иной раз, что в магазин (ладно, в лавку), за готовым мундиром не зайдешь, шить (то есть, строить!) приходится. А шить – либо портного вызывать на дом, либо самому в ателье (тьфу ты, в мастерскую) идти.

И носки, например, здесь штопают. Да мне бы в голову не пришло штопать носки. Покупаешь пар семь, по количеству дней в неделе, бросаешь в стиральную машину и стираешь. Потом, по мере образования дырок, выкидываешь. Проще купить новые, чем ставить заплатку. А здесь, у Натальи Никифоровны, имеется какой-то деревянный грибок, на который она насаживает мой носок.

И как бы я жил без своей хозяйки? Она мне и мундир гладит, наводит на штанах стрелку, и носки штопает. И даже изначально пыталась отказаться от денег. Мол – ей это не трудно. Ага, не трудно. Посмотришь на огнедышащего монстра, именуемого утюг, страшно становиться. Сам бы взялся гладить, так всю бы одежду спалил. Поэтому, посчитал, что дополнительно два рубля к квартирной плате – справедливо, равно как и пятьдесят копеек за урок французского языка. И брюки мои, хоть форменные, хоть обычные, держат стрелку.

Нет, не отдам Наталью за какого-то Литтенбранта. Помешаю женскому счастью, но что делать? Пропаду без квартирной хозяйки.

Мадам Десятова, тем временем, задала очередной вопрос:

— Скажите, господин Чернавский, почему вы ушли из университета?

Вот скрыдла. Я даже конфеты передумал дарить. Может, в конце прогулки Леночке потихонечку суну?

—Tante, может, к реке спустимся? — перебила Анну Николаевну Лена, пытаясь помочь своему кавалеру уйти от ответа. — Там пароходы, они такие красивые.

Лена с Таней уже интересовались у меня – почему студент Чернавский покинул стены императорского университета, я отшутился – дескать, поступить-то на физмат поступил, но пока учился, таблицу умножения позабыл, поэтому выгнали.

Тетка, хотя и одарила девушку недовольным взглядом, но прислушалась к ее предложению.

Самое странное, что за три с половиной месяца проживания в Череповце, я до сих пор ни разу не спускался к Шексне. Через Ягорбу ездил несколько раз, а Шексна отчего-то мимо. Мне и идти до нее от службы минут пять, а от квартиры десять, но не сподобился. На неделе некогда, а в выходные лень. Была бы компания, сходил бы.

Я заметил, что Леночка без перчаток, поэтому, из солидарности с девушкой снял свои и сунул в карман. Оказывается – очень удачно. Спуск с горки крутой и, девушка споткнулась. Наверное, упала бы, если бы не успел подхватить под руку.

Раньше думал, что выражение, «пронзил электрический ток»— это только фигура речи, оборот. Но меня сейчас не просто пронзило, не ударило, а тряхнуло.

— Мерси, — улыбнулась девушка, не выпуская свою руку из моей.

— Данке шен, — отозвался я.

Не враз и понял, отчего засмеялась тетушка, став похожей на нормальную женщину.

Не разнимая рук, мы с Еленой сошли вниз, пока не вышли на набережную и не услышали тетушкино покашливание. Неужели простудилась старушка? Шла бы домой, мы и без нее догуляем.

— Кхе-кхе, — повторила тетка еще раз и Леночка, одарив меня лучезарной улыбкой, осторожно освободила свою ладонь и пошла рядом со старшей родственницей.

Набережная деревянная, на воде стоит дебаркадер. Я такой в Костроме видел. Кажется, его использовали на съемках «Бесприданницы»? Справа, к деревянным чушкам (кнехтам?) привязаны разнокалиберные речные посудины – от маленьких лодок до пароходов. Но это еще не сам порт, тот дальше, ближе к судостроительному заводу братьев Милютиных.

А по Шексне шла баржа, груженая лесом, а сзади ее толкал буксир, маленький, непривычного обличья, от которого шел густой черный дым. Он что, загорелся? Почему не видно спасателей? Ох ты, это же паровой буксир. И не горит он, а просто пускает дым! Ну ё-моё! Видел в фильмах, но, чтобы в жизни?

Ближе к тому, к противоположному берегу, идет еще одна баржа. Прется она куда-то туда… А куда Шексна впадает? Впадает в Волгу, а вытекает из Белого озера. Значит, баржа туда и идет. По берегу маленькие фигурки. Они-то там что делают? С мели, что ли стаскивают? Не разобрав, посмотрел на девушку и спросил:

— Елена Георгиевна, а что там с баржей? На мель села?

— На мель? — удивленно переспросила Лена. Посмотрев на баржу, пожала плечами. — Нет, на мель не села, просто против течения идет.

— Какую мель? —вмешалась в разговор тетка. — Разве не видите, что ее бурлаки тащат. Бурлаки баржи на мель садят, если напьются сильно. А эти — отсюда толком не вижу, но вроде, все трезвые.

— Бурлаки?

Когда сказали, стало понятно и все сразу же рассмотрел. Баржа идет против течения не сама по себе, бурлаки ее тащат на веревках или на лямках. Или, как правильно? На бечеве?

Выдь на Волгу: чей стон раздается

Над великою русской рекой?

Этот стон у нас песней зовется —

То бурлаки идут бечевой!..

Оказывается, бурлаки существовали на самом деле, а не только на картине Репина или в стихах Некрасова.

Безусловно, теоретические знания для историка очень важны, но если увидел явление собственными глазами — совсем другое восприятие. Жаль, что нет возможно создать какой-нибудь НИИ времени, чтобы отправлять молодых историков на стажировку в прошлое. .

— Иван Александрович, вы ни разу не видели бурлаков? — удивленно поинтересовалась тетушка, впервые назвав меня по имени-отчеству. — Разве на Волхове или на Неве их нет?

На Волхове и Неве? На Волхове бурлаков не видел – ни в той своей жизни, ни в этой. Сколько я в доме батюшки жил? Около недели. Если бы бурлаки были, увидел бы. А как с Невой? «Аврору» помню, еще какие-то корабли и кораблики, бурлаков не помню. Вслух отвечать не стал, просто покачал головой.

— Говорят, скоро бурлаков совсем не останется, только буксиры паровые, — сообщила Леночка и вздохнула. —Хорошо бы.

— А чего хорошего? — хмыкнула тетушка. — У мужиков, у которых земли нет или работы, в бурлаках за сезон по триста рублей выходит. Это если казенные баржи тянуть. А если купеческие, то все четыреста. Где они такие деньги заработают? Еще бы пили поменьше, домой бы денежки в целости донесли.

— Есть разница – казенные баржи тянуть или купеческие? — заинтересовался я.

— Конечно, — отозвалась Анна Николаевна. — Казна платит за восемь ног на тонну груза десять копеек за версту, а купец — двадцать. И за пуд ржи крестьянам по-разному дают — казна не больше сорока копеек за пуд, а купец — и пятьдесят заплатит, и шестьдесят.

— Деверь Анны Николаевны — младший брат покойного супруга, служит в Санкт-Петербурге и, как раз и занимается закупкой хлеба, — пояснила Лена. — Он по делам и в Нижний Новгород ездит, и в Самару, на хлебные биржи. А если в Рыбинск, к нам заезжает. Жалуется, что купцы у крестьян зерно скупают, пока еще урожай не собран. И баржи для перевозки трудно купить – все разобраны. А ему надо зерно в столицу везти по Мариинской системе. Петербург город огромный, его кормить надо.

Нелепо во время прогулки с женщинами вести разговор на тему экономики, но во мне проснулся историк.

— Тогда какой смысл крестьянам зерно государству продавать? — удивился я.

— У казны и закупки больше, и деньги она точно заплатит, — ответила тетушка. — Солидные люди с казной предпочитают дело иметь. Пока у крестьян закупают, то счет на пуды идет, но при продаже уже на ласты, а если по европейскому, то на тонны[5]. Купцам трудно состязаться с казной. Не купят они столько, сколько, казна закупает. На армию сколько зерна уходит? Мой деверь говорил, что лучшие артели – это женские, — сообщила тетушка.

— Пьют меньше? — улыбнулся я.

— И пьют поменьше, — кивнула тетка, — и надежные они, а самое главное – обходятся дешевле.

Ну да, ну да. Труд бурлака тяжелый, явно, не женский, а оплата меньше. Но даже в двадцатые годы прошлого, то есть – будущего столетия, когда Советская власть провозгласила равенство, женщинам платили меньше, чем мужчинам.

— Иван Александрович, что мы все о скучном? — сказала вдруг Анна Николаевна. — Девушки мне говорили, что вы читаете прекрасные стихи. Не прочтете ли что-нибудь? Если хотите – то о любви. Читайте Леночке, а я просто постою, послушаю.

Неожиданно. Что бы этакое прочитать? Стихи о любви я Лене уже читал. Все остальное лезет из школьной программы. Если Блока? «Под насыпью, во рву некошеном, лежит и смотрит, как живая, в цветном платке, на косы брошенном, красивая и молодая».

Мрачновато, да и поезда здесь не ходят. Если Есенина? «Ты меня не любишь, не жалеешь, Разве я немного не красив?». Вроде, и ничего. Нет, там пойдет про чувственный оскал, а через строчку еще хуже «Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?» А про клен опавший? Нет, про это тоже не стоит. Не для ушей гимназистки про пьяного сторожа, приморозившего ногу. Ладно, была не была. Прочитаю Анну Ахматову.

— Слава тебе, безысходная боль!

Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,

Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

«Знаешь, с охоты его принесли,

Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..

За ночь одну она стала седой».

Трубку свою на камине нашел

И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,

В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:

«Нет на земле твоего короля…»

Аплодисментов я не дождался, но и тетя и племянница почти одновременно полезли в карман, за носовыми платочками. Отерев слезы, Анна Николаевна кивнула племяннице, показывая на набережную:

— Леночка, ступай-ка вперед. Мне нужно поговорить с Иваном Александровичем наедине.

— Ну тетя! — попыталась возмутиться Лена, но тетка была неумолима.

— Ступай-ступай… Не съем я твоего ухажера.

Моя будущая невеста немного надулась, но спорить с теткой не стала, а пошла вдоль набережной, демонстрируя спиной свое недовольство.

Я решил, что тетка сейчас начнет выговаривать мне за стихи, в которых имелся явный намек на женское прелюбодеяние, но Анна Николаевна заговорила о другом.

— Иван Александрович, как я понимаю – у вас вполне серьезные намерения в отношении Леночки?

Во как! Я еще даже и поухаживать не успел, а меня уже о намерениях спрашивают. Ответил честно.

— Серьезные. Правда, меня смущает, что Елене всего шестнадцать лет.

— Шестнадцать с половиной, — уточнила тетушка. Покачав головой, хмыкнула: — Вы знакомы меньше месяца, а у вас уже серьезные намерения. Не рановато?

— Рановато, — не стал я спорить. Пожав плечами, сказал: — Только, какая разница? Понимаю, иной раз бывает и так, что люди годами примериваются друг к другу, а бывает наоборот. Мне достаточно. А сколько, по вашему мнению, нужно для того, чтобы полюбить девушку и сделать ей предложение?

Тетушка тоже неопределенно пожала плечами, потом сказала:

— Наверное, вы правы. У всех все по-разному. Но мне другое непонятно.

— Что именно?

— Почему Леночке самой приходится делать первые шаги?

От изумления я даже остановился.

— В каком смысле – Леночке самой приходится делать первые шаги?

— В прямом. Понимаю — когда вы болели, девочка забеспокоилась и явилась в ваш дом. Но потом-то почему вы не пришли в гости? Явились бы, девочке не пришлось бы искать предлог для знакомства с родственниками. Где это видано, чтобы барышни сами кавалеров в дом приводили?

Вот те на! Ну, Наталья Никифоровна, консультант хренов!

— Я думал, что для прихождения … для прихода в гости нужен какой-то повод, персональное приглашение, — проблеял я.

— Да уж какой повод? — усмехнулась тетушка, став вполне симпатичной. — Мы, чай, не при Алексее Михайловиче живем, барышень по теремам не прячем. Коли придете –кто вас прогонит? И мне спокойнее, если вы на глазах будете. А если приглашение станете ждать – Лена за это время замуж успеет выйти.

— Нет уж, никому другому не отдам! — всполошился я. — Прямо сейчас к вам в гости и набьюсь. У меня вон, даже конфеты есть к чаю.

Я полез в карман, чтобы продемонстрировать свой подарок. Но снова конфуз. Не подумал, что у пальто карман более тесный, нежели у шинели и конфеты, сложенные в пакет, слиплись. Решив, что шоколадом смогут перекусить вороны и голуби, населявшие Соборную горку, собрался выбросить содержимое пакета, но был остановлен тетушкой.

— Куда это вы их? — перехватила она мою руку.

— Сейчас в лавку забегу, еще куплю, и побольше, — пообещал я.

— Ничего, эти тоже еще сгодятся, — заявила тетушка, отбирая пакет. — А в лавку вы сбегайте. Я даже подскажу, что Леночка марципан любит.

Анна Николаевна, я вас люблю!

[1] По данным археологических раскопок, Череповец возник еще раньше – в X-XI вв.

[2] Остался только один – Воскресенский собор. Троицкий собор был разобран на кирпичи в 1947 году.

[3] Позднее, по инициативе И.А. Милютина, в городе Череповце разобьют парк, получивший название «Соляной городок». Название связано с тем, что на том месте находились склады соли. Чтобы посадить деревья, почву пришлось поменять.

[4] Не все соблюдали установленные правила. Например – художник Василий Суриков не носил ни Анну, ни Владимира. Да и городской голова Иван Андреевич Милютин не всегда надевал орден святого Владимира, хотя и обязан был это делать.

[5] Да, уже не на ласты, а тонны, чтобы – 1 тонна с четвертью, а тоннами

Глава восьмая. Это не Сонечка Мармеладова

Плохо, если приходится трудиться в поте лица и бегать с высунутым языком, но еще хуже, если работы нет. А ее нет уже две недели, не меньше. Никто никого не убил, не ограбил. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Но даже плевого дела, для мирового судьи — кражонки рублей на сто, незначительных увечий, тоже нет.

Вся моя деятельность за последнее время свелась к «раскрытию самоубийства» реалиста Гришки Петрова, оказавшееся инсценировкой. Фрол Егорушкин со смехом рассказывал, как они отыскали «утопленника» в бане у одного из его дружков, вытащили и отвезли домой. Отец и мать, уже получившие известие о гибели сына, появлению отпрыска вначале обрадовались, потом, узнав детали, пришли в ярость и порешили его выпороть. Но так-как Гришке уже стукнуло шестнадцать, а лоб он здоровенный, то попросили городовых о содействии. Егорушкин со Смирновым с удовольствием подержали ревущего парня, а отец с матерью, с не меньшим удовольствием, его выпороли. Думаю, родители давно мечтали отодрать сына-балбеса, но сил не хватало справиться с орясиной. Зато теперь отвели душу.

Увы, дело «о самоубийстве» не заняло много времени, да и случилось давненько. А в остальном, как я уже говорил выше, скукота. Ничего удивительного. Конец октября, сырость, дороги раскисли, пароходы почти не ходят, а железной дороги, из-за которой преступность вырастет, пока тоже нет. Своих мазуриков мы наперечет знаем, они в Окружной тюрьме сидят, а те, кто на воле, пытаются обустроить новую жизнь. Ждем ноябрьской ярмарки, на которую съедутся не только честные продавцы и покупатели, но и криминальный люд.

В общем, сиди на попе ровно и радуйся. Изучай французский, уголовное право и потихонечку начинай подступать латыни, потому что высшее юридическое образование понадобится, а без языка древних римлян диплома не получить даже экстерном. А в той жизни латынь нам преподавали, но так, в цитатах.

Ну и еще одно занятие для себя отыскал. Нужно записывать все, что известно мне о старых (и не очень) методах раскрытия преступлений и учета преступников — бертильонаже там, дактилоскопии. Если бы в той жизни учился на юриста, наверняка бы знал все досконально. Теперь же приходится выуживать из памяти когда-то прочитанное, увиденное в кино и кое-как систематизировать. Пока не знаю, как сумею это использовать, но попробую.

На личном фронте никаких изменений. Анна Николаевна твердо сказала, чтобы в гости господин Чернавский приходил только по воскресеньям, а в иное время Леночке учиться нужно и не отвлекаться на кавалеров. И уж тем более — не лобызаться за занавеской, считая, что никто не увидит.

Слово-то какое — лобызались. И не было ничего такого. Подумаешь, успел разочек чмокнуть девушку в щечку и пару раз в губки. Какое там целование, если девушка целоваться не умеет? А тетушка, между прочем, могла бы и не подглядывать. И не расстраивать меня лишний раз, заявляя, что раньше следующего лета даже заикаться не стоит о предложении. Мол — пусть сначала Лена закончит гимназию. Понятное дело, что в рассуждениях тетушки есть рациональное зерно, но если помолвка летом, то, когда же свадьба? Сумеет ли отец Лены приехать в Череповец? Вряд ли. А уж я тем более вырваться в Белозерск не смогу. Туда ехать три дня, обратно три. Кто мне недельный отпуск даст?

Еще мне пришлось рассказать и Леночке, и Анне Николаевне причину, отчего я оставил университет. Хотя Лентовский и предлагал придерживаться правдоподобной версии – дескать, осознал, что математика не моя стихия, решил рассказать женщинам правду. Ту часть, о которой сам имел смутное представление. Дескать, все так сложилось, что едва-едва не ушел в революционную деятельность, но мудрые люди вовремя остановили. Подробностей, вы уж меня простите, рассказывать не могу, но сам, если в чем и виноват, так только в дружбе не с теми людьми, с которыми полагается водиться сыну вице-губернатора. Но друзей, пусть они и плохие, предавать все равно нельзя.

Кажется, прониклись обе и больше вопросов не задавали.

И с Натальей Никифоровной не все гладко. Нет, пока позволяет пожелать ей спокойной ночи, но заявила, что в ноябре или в декабре — от погоды будет зависеть, как подмерзнет земля — намерена съездить к родственникам в Устюжну и объявить, что собирается выходить замуж. Потом, мол, напишет Литтенбранту письмо и даст согласие на замужество.

Наверное, так оно и лучше. Спать с одной женщиной и любить другую можно, но до добра это не доведет. А с квартирой как-нибудь разберусь. Пока хозяйка отыщет покупателя, то да се, что-нибудь подвернется. Или тут останусь. Посмотрю, кто станет моим новым хозяином.

Зато порадовал казначей, отваливший мне, помимо жалованья в пятьдесят рублей, плюс десять квартирных и пять разъездных, целых триста рублей. Оказывается, за хорошую работу следователю положены наградные! Сто рублей за дело кузнеца Шадрунова и двести — за раскрытие убийства Двойнишникова.

Еще одна хорошая новость. Председатель Окружного суда Его Превосходительство сообщил мне в приватной беседе, что он отправил в Петербургскую судебную палату представление о моем повышении. Должность «следователя по особо важным делам» в штате нашего суда вакантна. Правда, здесь имеется проблема: для «важняка» (это мой термин, не Лентовского) требуется стаж работы не менее трех лет, а у меня и полгода нет. Правда, Николай Викентьевич считал, что моих заслуг достаточно, чтобы чиновники из Судебной палаты принесли его ходатайство на подпись министру.

Новость хорошая, но преждевременно губу раскатывать не стоит, а радоваться тому, что имеется в наличии. Например, что сумею прокормить семью даже без помощи родителей.

Триста рублей, и от прежних двух жалований кое-что осталось, да маменькины лобанчики лежат нетронутыми. Расходов-то у меня мало. Я-то хотел себе новый мундир пошить, башлык заказать, а тут приходит посылка из Новгорода. Матушка, как чувствовала, что требуется сыночку. Прибыл не только башлык, но еще один мундир и даже теплый шарф с тремя парами шерстяных носок. Впрочем, здесь и чувствовать не нужно, знает и так. Не всю жизнь она была вице-губернаторшей и действительной статской советницей. Когда-то и коллежской регистраторшей была. Нет, вру. Родители поженились, когда батюшка титулярного советника получил.

Зато теперь у меня имеется "подменка". На те мероприятия, что требуют выезда, осмотров трупов и прочего, стану задействовать старый мундир, а для свиданий с девушкой имеется новый. Спасибо матушке!

Забавно. Теперь даже мысленно называю родителей Ивана Чернавского матушка и батюшка. Видимо, врастаю в новую реальность. И о той жизни стараюсь не думать. Начнешь думать — только хуже будет.

Недавно все-таки решился — написал письмо родителям, обрисовал ситуацию. Мол, встретил девушку, гимназистка седьмого класса, родители, как заказывали — не богатые, но и не бедные, из потомственных дворян, отец занимает важный пост, в перспективе — статский советник. Хорошо бы в конверт фотографическую карточку вложить, но ее нет. Я-то свою уже Леночке подарил, а она тянет. Не исключено, что у нее попросту нет двух рублей, что берет господин Новиков в своем ателье. Денег девчонке предложить, что ли? А еще лучше — уговорить Леночку сфотографироваться вместе. Но это можно лишь тогда, когда она официально станет моей невестой.

Сходить что ли в полицейский участок, проверить — нет ли чего интересного? Сказано — сделано.

В полицейском участке, помимо пристава и двух городовых наличествует девушка, скромно сидевшая в уголке и мужчина купеческого обличья, вальяжно развалившийся на стуле для посетителей.

Девушка одета бедновато, но чистенько, а из всех украшений — здоровенный фингал под глазом. И что здесь такое? На родственников граждане не похожи. Хозяин и прислуга?

Чтобы не мешать, кивнул и тихонечко прошел за невысокий барьер, за которым восседал пристав.

Антон Евлампиевич наблюдал, как Фрол Егорушкин записывает показания купчины.

— Я с этой лахудрой о двух рублях договорился — дороговато, но ничего, а она у меня десятку стащила, — сообщил купец. — Деньги сполна заплатил, проснулся, а эта стерва в моем бумажнике шарит.

— Врет он все, — огрызнулась девица. — Пять рублей обещал, а дал только два. Я взяла свое. А сдачу потом бы отдала, через Анастасию Тихоновну.

Ну ни хрена себе! Я-то, человек наивный и доверчивый, полагал, что в Череповце нет проституток. Не потому, что горожане казались суровыми пуританами, а в силу малочисленности населения. Три тысячи — откуда бы проституткам-то взяться? А вот, поди ж ты. Еще любопытно — собиралась отдать деньги через Анастасию Тихоновну, хозяйку «Англетера». А мне-то гостиница показалась респектабельной. Впрочем, одно другому не мешает. Уж насколько была респектабельная гостиница «Россия» в советское время, но и там хватало своих путан и шлюх, калибром пониже.

Но пять рублей — не дороговато ли?

Проституция, насколько я помню, в Российской империи не запрещена, но должна находиться под контролем городского самоуправления. Городская управа должна озаботится и о медицинском контроле, и о порядке «работы» девушек с «низкой социальной ответственностью».

— Да я тебе, сучка, глаза выдавлю! — вскочил купец со своего стула и кинулся к девушке.

— На место! — рявкнул я, оказавшись между потерпевшим и его обидчицей.

Кажется, немного не рассчитал. От моего рыка не только купец присел, но и полицейские опешили. Надеюсь, девица лужу не напустила?

Чем хороша должность судебного следователя в царской России, так это тем, что он сам решает — брать ему дело или нет. Убийство, разбой или кража — тут не отбрешешься, а с мелочевкой, вроде этого случая, хозяин-барин. В данном случае, я вполне мог бы пожать плечами и сказать — сами, мол, разбирайтесь, полиция записали бы показания купца и проститутки, девушку отвели бы под конвоем городового в мировой суд, а тот бы влепил ей… Да, сколько бы девушке влепили? Сколько бы ей дали за кражу десяти рублей? Наверное, не больше недели. А если бы здесь действовали законы моей России, то пристав сейчас написал бы отказной материал, за незначительностью ущерба[1].

— Сядьте на свое место, — уже более мягко сказал купцу, помогая ему присесть на стул. Посмотрев на девушку, открывшую от изумления рот (лужи нет, молодец!) и спросил:

— А вы, заблудшее создание, как вас по имени…? Не собираетесь жалобу подавать?

— Ваше благородие, Стешке-то на что жалобиться? — подал голос Фрол. — Получила по мордасам, так за дело.

На листе бумаги, лежавшем перед помощником пристава, заполненном наполовину, красовалась здоровенная клякса. Не из-за моего ли окрика?

— За то, господин фельдфебель, что клиент причинил ей легкие телесные повреждения, — сообщил я, потом добавил: — К счастью, не повлекшие расстройства здоровья.

— А разве я могу жалобу подавать? — с удивлением поинтересовалась Стешка.

— Законы Российской империи защищают всех подданных. В данному случае вы понесете наказание за кражу, а ваш, скажем так, клиент, должен быть наказан за самосуд. Бить по лицу женщину — очень нехорошо.

— Э, господин хороший, не знаю, как вас звать-величать, — опять встал со своего места купец. — Какой-такой самосуд учинил? Где это вы женщину видите? Я ж говорю — десять рублей она у меня украла. С деньгами бы убежала, если бы не проснулся.

— Милейший, а почему вы мне сразу хамите? — вежливо спросил я. — Что это за тон такой? Вы в чинах разбираетесь? Не видите эмблемы ведомства? Напомнить, как следует обращаться к государственному служащему, состоящему в чине коллежского секретаря? — Купец порывался открыть рот, но я его осадил. — Еще хочу вам сказать — я сейчас обращаюсь не к вам, а к девушке. Настанет ваша очередь, дам и вам слово. А пока сядьте и помолчите.

Купец, упав на свое место, вытаращил глаза и часто-часто задышал. А я опять повернулся к девице.

— Так что надумали? Станете подавать жалобу или нет?

— А что толку-то, жалобу подавать? — хмыкнула девица. — Все вы тут одним миром мазаны.

— Почему это — что толку? — удивился я. — Я сейчас показания с вас сниму, а потом господин купец к мировому судье пойдет. А вот за то, что по вашему мнению, мы здесь одним миром мазаны — вы с клиентом к судье на пару и пойдете. Не нужно здесь Сонечку Мармеладову изображать.

— Сонечка Мармеладова под купцов не ложилась, — усмехнулась девушка.

Ишь ты, какая образованная! Достоевского читала. Вспомнилась одна девушка, которую безвинно осудили за убийство купца, но проявлять собственную начитанность не решился, не то место[2].

Купец, видимо, обиделся на меня за неуважение к своей персоне. Встав без разрешения, снова заговорил:

— Вот что, ваше благородие, — насмешливо заявил он. — Молоко у вас еще на губах не обсохло, чтобы меня — купца первой гильдии Кузьмина, да кавалера, к мировому судье вести. Я по Шексне и Волге зерно гоняю, и вас всех два раза куплю и три раза продам.

Дать что ли купчине в морду? Или Фрола попросить? Нет, нельзя.

— Антон Евлампиевич, — обратился я к приставу. — Будьте добры — определите господина Кузьмина в камеру. Пусть купец первой гильдии и кавалер до утра посидит, подумает о своем поведении. И языком лишнее не мелет. А там подумаем — по одной статье дело открывать стану, или по двум. Если купца обвинить в неуважении к государственным служащим, можно годика на два упечь.

Врал, разумеется, но купцу-то откуда знать?

Кузьмин попытался что-то возразить, но пристав уже давал отмашку подчиненным. Фрол Егорушкин, а вместе с ним еще один из городовых, чью фамилию я пока не узнал, дружненько подхватили кавалера под белы ручки и отвели в камеру. Кажется, полицейские тоже обиделись. Ишь, купит он нас и продаст.

— Ну что, Степанида, или как правильно — Стефания? Станете жалобу писать?

— Не дура я, чтобы жалобы писать, — сообщила девица. — Купчина из кутузки все равно выйдет, а что потом? Анастасия Тихоновна меня ни в жизнь больше в гостиницу не пустит.

Ах, да, еще и хозяйка гостиницы замешана.

— Антон Евлампиевич, — повернулся я к приставу. — А что в «Англетере» происходит? Притон?

— Да какой там притон, — замахал руками пристав. — Анастасия Тихоновна законы знает. Но кто запретит постояльцу девицу с собой в нумер привести?

И на самом-то деле — как запретить взрослому человеку проводить проститутку? Дело житейское. Но актик, согласно которого купец первой гильдии Кузьмин Осип Николаевич остается в полицейском участке до особого распоряжения судебного следователя, составил.

— Значит, Кузьминов пусть сидит, — решил я. — А с барышней что?

— Так что с ней? — усмехнулся пристав. — Из-за десяти рублей, битую девку к мировому судье вести?

— Из-за семи, — поправила его девица. — Три рубля честно отработала. Всю ночь трудилась.

— Тем более, из-за семи, — хмыкнул Ухтомский. — Вот за слова только…

— За слова глупые вы уж меня простите, — затараторила девка. — Что с меня взять, с дуры? А вам, господин следователь, скидочку сделаю, ежели пожелаете. За рубль соглашусь. Я бы вообще забесплатно с вами пошла, но нельзя. Ладно, за полтинник соглашусь.

Я крякнул от возмущения, а Ухтомский только захохотал.

— Вот, Иван Александрович, вы скидочку заработали! А Стешка скидочки никому не делает.

Махнув рукой — мол, шутники хреновы, покачал головой. Время обеденное, Наталья Никифоровна обещала мои любимые серые щи.

На службу возвращался в благодушном настроение, но его малость испортил служитель, встретивший на входе.

— Иван Александрович, к нам городской голова пожаловал. А Его Превосходительство велели — мол, как только господин Чернавский с обеда придет, пусть сразу же в его кабинет подымается.

— Петр Прокофьевич, благодарю, — кивнул я, сопровождая благодарность двугривенником. Вроде, и не за что ветерану денежку давать, но мне не жалко, а человеку приятно.

Поднявшись на второй этаж, оставил шинель и фуражку в «предбаннике», сам вошел к генералу.

— Здравия желаю, Ваше Превосходительство, — поприветствовал Председателя, а потом и Милютина, сидевшего рядом со своим зятем. — Иван Андреевич, добрый день.

— Садитесь, — указал мне Лентовский на стул, потом сразу же приступил к делу: — Иван Александрович, зачем вы арестовали купца Кузьмина? Или, — поправился начальник, — правильнее спросить — за что?

— А его покамест никто и не арестовывал, — пояснил я. — Господин Кузьмин задержан по подозрению в нанесении легких телесных повреждений, а заодно и высказанное им неуважение к власти. Но потерпевшая жалобу писать отказалась, поэтому решение по открытию уголовного дела пока не принято.

— Иван Александрович, — обратился ко мне хозяин нашего города. — Не поймите превратно, но у меня личная корысть. Кузьмин — мой деловой партнер. Мы с ним договорились подписать договор о покупке через его предприятие ста тысячи пудов пшеницы. В обед должны были встретиться, а мне сообщают — дескать, полиция арестовала по приказу судебного следователя. Еду к Абрютину, а тот мне — ничего не могу поделать. Да, мне уже доложили, что купец арестован, но коли он арестован следователем Чернавским, то лучше разговаривать с самим Чернавским. И арестован-то из-за какой-то ерунды. Не убил, не ограбил. Вот, приехал, чтобы лично узнать — что к чему.

— А вам рассказали, за что я задержал вашего делового партнера?

— В общих чертах, — осторожно сказал Милютин. — Дескать, какая-то ссора с проституткой, которая вытащила из его бумажника деньги.

Придется ввести городского голову в курс дела. Сделав значительный вид, начал рассказ:

— Да, произошла ссора. Я сейчас не беру во внимание — кто из них прав, а кто виноват. Со слов девицы — купец пообещал пять рублей, заплатил два. Со слов купца — он рассчитался сполна. Но если бы открыл уголовное дело, то доверял бы словам проститутки. Заметьте, Иван Андреевич — девушка не стала воровать все деньги господина Кузьмина, ограничившись десяткой. А с ее слов — даже сдачу хотела отдать. Наверняка в бумажнике лежало гораздо больше, нежели «красненькая», верно? А что делает наш купец?

— Да, а что он делает? — заинтересованно спросил Лентовский.

— А он, мало того, что избил девушку, так еще и потащил в полицию. Я бы не осудил Кузьмина, если бы он только ударил девку и выгнал ее. Или — застигнув ее на месте преступления, вызвал городового. Но дважды наказывать девицу легкого поведения из-за десяти рублей? Не перебор? И не мелковато ли для купца первой гильдии и кавалера? Кстати, какого ордена кавалер?

— Святого Станислава третьей степени, — отозвался Милютин.

Орден самой низшей степени, но для большинства чиновников и это предел мечтаний. Не разбрасывает государь-император награды.

— Понимаю, что в силу возраста не имею права кого-то жизни учить, — сообщил я, обведя взглядом Милютина и его зятя. — Все мы под богом ходим, все мы люди, все человеки. Любой мог оказаться на месте Кузьмина. Но честно скажу — если бы у меня проститутка десять рублей украла, я бы о том молчал, не позорился, в полицию бы ее не тащил. И не кричал бы в присутствии чинов полиции на судебного следователя — дескать, молоко на губах не обсохло, что он всех купит и перепродаст. Куда такое годится? Простите, Иван Андреевич, но серьезные люди, тем более, ваши деловые партнеры, должны вести себя более сдержанно. Впрочем, решать вам, не мне.

Иван Андреевич, опустив голову, оперся подбородком на рукоять трости и призадумался, а Лентовский спросил:

— И что вы решили делать с купцом?

— Да ничего не буду с ним делать, — пожал я плечами. — Самолюбие собственное тешить да открывать дело о неуважении к представителям власти нелепо, а долго держать человека в камере — глупо и жестоко. По моему разумению, пусть господин купец посидит до утра, подумает о своем поведении, а утречком его выпустят. Потом отдадим на поруки нашему городскому голове.

— Нет, Иван Александрович, — покачал головой Милютин. Поднимаясь с места, сказал: — Выпустить дурака нужно, но на поруки я его не возьму. И дел, пожалуй, иметь с ним не стану.

— А не слишком сурово? — заволновался я. — Все-таки, сто тысяч пудов зерна…

— Найдется у кого зерно покупать, — отмахнулся Иван Андреевич. Уже поворачиваясь к дверям, улыбнулся: — Знаете, господин следователь, что о вас наша полиция говорит?

— Сильно ругают? — забеспокоился я, вспоминая, как недобро смотрели на меня городовые, когда разбирались с убийством конокрада.

— Да как вам сказать… Исправник сказал как-то — дескать, хоть он и сынок вице-губернатора, но грязи и крови не боится, и что законник, и слишком настырный. Городовые его иной раз ругмя ругают, но любой за Чернавским в огонь и в воду пойдет.

[1] Не факт. Если бы купец заявил, что 10 рублей представляет для него значимую сумму, то дело бы возбудили.

[2] И это правильно, потому что Лев Толстой еще не написал роман «Воскресение» и про Катюшу Маслову никто, кроме главного героя, не знает.