Господин следователь. книга 14

Глава 1. Малая Подьяченская

Работу свою сам организуешь!

Вот, сказанул же Николай Иванович. Уже организовываю - мчусь на извозчике на Малую Подьяченскую улицу, на квартиру действительного статского советника Онцифирова.

Почему у этой улицы такое странное название? Названа в честь каких-то подьячих? Будь это в Москве, еще ладно, но в Петербурге-то они откуда? Кажется, подьячих во времена Петра Великого повывели, заменив канцеляристами? Или же они еще оставались?

Все-таки, домой зашел, переоделся, предупредил супругу, что задержусь.

Разумеется, Леночка слегка огорчилась, что в Ботанический сад мы нынче не едем, но она все поняла правильно, напоила чаем, меня пожалела, и пожелала, чтобы побыстрее нашел барышню. А еще лучше — чтобы она сама нашлась, явилась домой, поплакала в плечо маменьке, та ее поругает, но все простит и будет счастлива.

Я предварительно поинтересовался у Наволоцкого, определенного мне в начальники на ближайшее время — можно ли рассказать о предстоящем деле супруге, получил от него «добро». И тайны особой нет — Сыскная полиция поставлена в известность об исчезновении дочери господина Онцифирова, а Елена, если смотреть на перспективу, может стать консультантом. Все-таки, «потеряшке» шестнадцать лет, моя жена, хотя и старше, но ненамного, а вдруг потребуется что-нибудь подсказать по психологии барышень? Женщины, они для меня и в той-то реальности казались инопланетянками, а уж в этой-то — инопланетянки вдвойне.

Недавно получил легкую (даже нежную) выволочку от супруги — дескать, отчего это я ее называю барышней? И не барышня она, а замужняя женщина, которую, между прочем, я таковой и сделал. Дескать — колечко у нее обручальное, и вместо косы прическа. А еще муж любимый. Еще ладно, когда я их вместе с Аней именую барышнями — чтобы короче, но прилюдно, называть собственную жену барышней — как же можно? Мол — ты бы меня еще девушкой назвал! Милый, очень обидно.

Вот так вот, а думал, что так оно лучше. Не скажешь ведь, что в 21 столетии слово барышня вообще отошло в разряд анахронизмов, а девушками именуют женщин от… и до…

Конечно же, все объяснил, рассказал, что для меня Леночка все равно остается барышней, что до сих пор смотрю на нее с восхищением, вижу в ней кареглазую гимназисточку, на которой хочу жениться, и до сих пор не могу поверить, что Лена моя жена, и на обручальные кольца посматриваю - не купить ли невесте?

Фух... Но только выторговал право называть ее так наедине — в крайнем случае, внутри семьи, но не более. Вон, маменька ее с Аней тоже барышнями называет, а еще, с моей подачи — девочками, но девочки — это ладно, гимназистки так друг дружку называют, но маменьке — ей можно, а мужу нет.

Пойми этих женщин. Беда с ними, особенно, если разброс во времени в полтора столетия.

А ехать на квартиру Онциферовых нужно сейчас, потому что время уже утеряно. Девушка… барышня, то есть, пропала неделю назад, а заявление о пропаже дочери родители подали только позавчера. Отец — действительный статский советник, как полагается, зашел в участок, передал прошение, присовокупил к нему фотографическую карточку и уехал в свое министерство. Ну, да, служба превыше всего.

Участковый пристав доложил полицмейстеру, тот с утра сообщил о пропаже обер-полицмейстеру (который еще и градоначальник), а тот, соответственно, государю. Теперь вот, Сыскная полиция и все прочие ее ищут.

Ага, ищут. Думаю, в морги уже зашли (их в столице четыре), речная полиция, на всякий случай, прочесала Обводной канал, где у нас принято топиться. Не исключено, что поспрашивали у агентуры — не появлялась ли в каком-нибудь борделе новенькая, молоденькая, да еще чтобы чистенькая и грамотная, из «благородных»? И так бывает.

Но барышня, ежели решила утопиться, могла себе и другое место выбрать, а если решила пойти по наклонной, то необязательно в бордель пошла. Может, пребывает сейчас на чьей-то частной квартире, сидит на какой-нибудь «малине».

Разумеется, не исключен вариант, что барышня удрала с гусаром (ладно, пусть с уланом или драгуном, а то и с простым пехотинцем). Секта какая-нибудь. Словом — вариантов море. Наихудший, разумеется, это тот, в котором девочки нет в живых. Бордель или любовник — плохо, но не смертельно. Но не исключены и прочие варианты. Будем думать.

И совсем непонятно, почему поиск поручили судебному следователю? Что, государь император решил, что я самый умный? Или все проще — решили, что надо Чернавского чем-то занять, чтобы не болтался без дела? О том, что дело Сарры Беккер раскрыто, ему уже доложили, так и оставили бы меня в покое. Я бы что-нибудь пописал.

Впрочем, говорить о том, что у следователей, согласно инструкций и циркуляров, совсем иной функционал, не стану. Допустим, я откажусь, а кто девчонку-то искать станет? Нет в Российской империи специальных подразделений полиции, специализирующихся на розыске пропавших людей.

Явившись в дом Онцифировых, понял, что мне здесь не рады. Матушка «потеряшки», Дарья Николаевна — миловидная дама лет сорока (значит, ей скорее лет тридцать пять- тридцать семь), одетая, словно собиралась на великосветский прием, так уж точно проявила недовольство.

— Не хочу вам показаться невежливой, но то, о чем вы меня просите — наше личное, более того — семейное дело, — с надменной усмешкой сообщила мне мадам Онцифирова, сидевшая в удобном кресле. А я, словно слуга, присланный с поручением от соседа, оставался стоять.

Что ж, сам виноват. Явился в партикулярном платье, даже орден святого Владимира оставил дома. Решил, что без регалий — неформально, скажем так, сумею добиться большего. И на визитке у меня указана только должность. Спасибо, что вообще приняли и в гостиную пригласили, а то бы пришлось в кухне стоять, словно квартальному, явившемуся поздравить хозяев на Рождество.

А я и всего-то попросил Дарью Николаевну рассказать о взаимоотношениях с дочерью, о том, не ссорились ли они в последнее время. Казалось бы — самое обычное дело. Ну да, поссорилась мама с дочкой, а та сбежала из дома. Знаю по своему миру (телевизор-то я смотрел и газеты читал), что подобное бегство долго не длится. Переночует у подружки, потом домой явится. Но неделя, как ни крути, многовато. Родители, на мой взгляд, должны бить во все колокола уже на следующий день.

А тут, видите ли, семейные тайны. Понимаю, маме и папе не всегда хочется признавать себя виноватыми, но, как я полагаю, ради возвращения собственного ребенка ты не только в этом признаешься, а еще и возьмешь на себя все грехи человечества. Или я чего-то не понимаю в этой жизни?

— Нет, сударыня, вы заблуждаетесь, — хмыкнул я.— Ваш муж не частное лицо, а особа, занимающая ответственный пост в министерстве. Директор департамента — весьма значимая фигура. Исчезновение вашей дочери может быть связано с профессиональной деятельностью вашего мужа. Барышню могли похитить, чтобы склонить вашего мужа к чему-то противоправному.

— Не говорите глупости, господин следователь, — нахмурилась дамочка. — Что такого может быть в делах, которыми заведует муж? Если бы он был полномочным и чрезвычайным посланником где-нибудь во Франции, тогда да. Там, разумеется, и секреты, и жизнь гораздо интереснее. И что такого секретного в войнах с Персией или баталии в Афганистане? Вон, о них во всех газетах пишут.

Интересно, она просто дура или дура набитая? Муж недавно заступил в должность директора Азиатского департамента МИД вместо скоропостижно скончавшегося Зиновьева. А сей департамент, по сути, первый по значимости. У нас, если на карту посмотреть — сплошная Азия вокруг границ, да и в пределах наших территорий азиатчины достаточно.

Почему же так пренебрежительно?

Не исключено, что дамочка — сколько ей? тридцать семь или тридцать восемь, вышла замуж за перспективного дипломата, пусть и вдовца, с двумя детьми, рассчитывая жить в Европе, а мужа назначили в министерство. Ни тебе приемов, ни великосветских раутов, сплошной чиновничий Санкт-Петербург.

— Не сомневаюсь, что Полина - эта маленькая дрянь, вскорости будет дома, а ее бегство является проявлением каприза, свойственного незрелому возрасту. Уверена, что полицейскому чиновнику можно бы не утруждать себя. Тем более, сегодня утром в наш дом уже приходил участковый пристав, задавал нелепые вопросы. Вы бы там у себя сначала разобрались — что и как. Зачем лишний раз тревожить занятых людей? Или людям вашего круга доставляет удовольствие портить настроение представителям высшего общества?

Она что, читать не умеет? В визитной карточке четко написано, что перед ней «судебный следователь Санкт-Петербургского Окружного суда». Впрочем, в моей реальности следователей МВД порой именуют «следователями уголовного розыска», так что и тут не все обязаны знать, к какому ведомству я принадлежу. Или, напротив, статская советница знает, что «потеряшками» занимается полиция, а не суд или прокуратура.

Представительница высшего общества! Эх, сколько же на свете расфуфыренных дамочек. Пусть, перетерпим.

— А у кого может пребывать сейчас ваша дочь? — поинтересовался я.

— Утром мне уже задавали подобные вопросы, — с досадой ответила барынька. — И я не намерена второй раз на них отвечать. Желаете — справьтесь у пристава.

— А вы попробуйте, — попросил я. — Сделайте милость — поведайте еще раз, какие у вас соображения? Возможно, барышня сейчас сидит у какой-нибудь своей подружки, а то и вместе с ней на дачу в Парголово укатила.

— Почему в Парголово? — вскинула бровки мадам Онцифирова.

— Место удобное, к нему железная дорога идет, а еще и красивое. Художники его любят, поэты. Шишкин, вполне возможно, рисует себе какие-нибудь елки с медведями… Почему бы вашей дочери не иметь подружку, у которой дача в Парголове? Ладно, пусть не Парголове, а где-нибудь в Сестрорецке?

— Хорошо, я вам отвечу, но после этого вы покинете мой дом, — четко ответила Дарья Николаевна. — Я понятия не имею, что за подружки имеются у Полины. Зачем мне они нужны? Даже если и бывали в нашем доме, я за этим не следила. Нет, знаете ли обыкновения шпионить за Полиной. Сразу скажу, что из близких родственников в Санкт-Петербурге у нее проживает только единокровная сестра — Людмила Андреевна, Кругликова по мужу, дочь моего супруга от первого брака. Но она замужем, живет своей семьей, с нами не общается. Имеется еще единокровный брат — сын Андрея Васильевича, но он на Кавказе. Этого вам достаточно? Надеюсь, вопросов больше не будет и вы уйдете?

Странная мамаша. Не знает подруг своей дочери? Мне вон, в той жизни почти тридцать было (или уже было?), но моя мама моих друзей знала. Не всех, разумеется, но самых близких. Мало ли что.

Конечно, нельзя исключить, что женщина так переживает из-за ребенка, но… Девочки нет неделю, а заявление о пропаже подали только позавчера. Мамка, вместо того, чтобы бегать по друзьям и знакомым, сидит дома, да еще и рычит на человека, который собирается ей помочь. И наряд ее меня очень смущает. Шикарное платье, а по личику видно, что все припудрено, все завито. Разве так ведут себя матери?

Но выводы делать пока не стану, кто знает, как должна вести себя мать в подобной ситуации? Совсем необязательно она должна истерить, и принимать непрошенных гостей в старом шлафроке. Может, внутри у нее все кипит, но она умеет сохранять самообладание? Возможно, уже весь Петербург обегала, а лицо и волосы привела в порядок как раз из-за расстройства — занималась привычным делом, чтобы себя успокоить. Дрянью назвала, скорее всего, вырвалось.

Я вздохнул, огляделся, приметил себе скромный стул и, не дожидаясь дозволения сесть, взял его, поднес поближе к креслу хозяйки, и уселся.

— Дарья Николаевна, — как можно мягче сказал я. — Понимаю, что вам сейчас очень тяжело, у вас шок из-за пропажи ребенка, но вам придется меня терпеть.

— Господин следователь, участковый пристав был не в пример любезнее, нежели вы. Ему было вполне достаточно услышать мои ответы, чтобы уйти восвояси.

— Н-ну, Дарья Николаевна, — протянул я, — приставы — люди чрезвычайно занятые. Времени на разговоры или на уговоры у них нет. У них ведь еще и кражи, и драки, и беспаспортные туда-сюда бродят, а мое дело маленькое. Мне начальство задачу поставило вашу дочку найти, я свою службу справляю. Так что, приношу вам свои извинения за некоторое беспокойство, но я покину ваш дом лишь тогда, когда сочту это нужным.

— Вы мне ужасно надоели, я прикажу прислуге вас вывести, — пообещала женщина.

Интересное кино. У нее что, совсем крыша съехала? Или она настолько себя не контролирует, что и на самом деле собирается меня выгнать? Нет, конечно же, могу встать и уйти, явиться завтра или послезавтра, когда женщина успокоится. Но… Чем дольше все это тянется, тем хуже для ребенка.

— Простите, Дарья Николаевна, вряд ли это у вас получится. Теоретически, вы можете позвать свою горничную. Я ее видел — довольно хрупкая девушка. Сумеет ли она меня выставить? Сомневаюсь. Позовете камердинера или дворника? Ни тот, ни другой не осмелятся меня выгнать.

— Отчего это?

— Они не дураки, чтобы со мной связываться. Дворник, после того, как отсидит в полицейском участке парочку дней, отправится в тюрьму … месяца так на три, потому что он должен знать, кто такой следователь, а потом лишится своего места. Камердинер вашего мужа получит поменьше, потому что он обязан выполнять ваш приказ — недельку, может и две посидит, а еще штраф за нападение на следователя — рублей двадцать. Дело-то в том, что заявление о пропаже Полины Андреевны Онциферовой подавал ваш супруг. Стало быть, я действую по поручению вашего мужа, которое получило одобрение высокого начальства. Если ваш муж приедет и прикажет, чтобы я ушел — уйду. Правда, он обязан оформить свой приказ в письменном виде.

— Почему в письменном виде? — вскинулась женщина. — В своем доме мой муж вправе отдавать приказы. К тому же, не забывайтесь — мой муж действительный статский советник. А вы кто?

— Ну, мой чин изрядно ниже, нежели чин его превосходительства, — улыбнулся я. — Но чин в данный момент значения не имеет. Значение имеет должность — судебный следователь. Ваш муж может отдавать приказы вам, вашей прислуге, но не мне.

Нет, надо было в мундире приходить, и при ордене. И нужно подсказать государю — пусть вводит служебные удостоверения для чиновников.

Пока меня рассматривали — надеюсь, она отметила, что костюм сшит у хорошего портного, да и ткань не самая дешевая, продолжил:

— Я, сударыня, чиновник, в данный момент действую по приказу своего начальства. Сюда я пришел не в гости, и не по собственной прихоти. Ваш муж подал письменное заявление, запустил механизм, значит, отказ от поисков дочери должен быть письменным. В конце концов, это не моя дочь, а ваша.

Посмотрев на реакцию дамы — лицо не дрогнуло, сказал:

— Сударыня, есть предложение — вы посылаете за своим мужем, чтобы он меня выгнал, а вы в это время покажете мне комнату вашей дочери. Вдруг ваш супруг не захочет меня прогонять? Пока вы кого-то к нему посылаете, пока он едет, я уже успею что-то осмотреть. Зачем терять время?

Кажется, дамочка передумала меня выгонять.

— Зачем вам комната Полины? — с подозрением спросила она. — Нет, господин… простите, как вас там? Чернавский? Я устала от общения с вами, и не намерена больше с вами разговаривать. Ваше время казенное, вам за него жалованье платят, а мое — это мое. В отличие от вас, я занятой человек. Мой муж сообщил в полицию, передал им фотографическую карточку Полины, что вам еще? Ищите, это ваша работа. Желаете ждать моего мужа — извольте. Но он может вернуться со службы поздно.

Ну да, ну да. Хорошо, что есть фотография девушки, но искать «потеряшку» по фотографии? Так себе и представил, как городовые Санкт-Петербурга сличают всех барышень в возрасте от шестнадцати и до восемнадцати, с портретом, который имеется в единственном экземпляре.

— Как я понял, барышня отсутствует неделю, — терпеливо продолжал я, пытаясь вразумить расстроенную мамашу. — Уверен, что она жива и здорова, с ней все в порядке, и она вскоре вернется в родной дом. Но желательно, чтобы это произошло как можно раньше. Поэтому, я должен получить характеризующие данные о вашей дочери — что она за человек, какие у нее интересы, поговорить с вами, вашим мужем, со слугами. Любая мелочь может оказаться полезной. Мне также необходимо осмотреть ее комнату, посмотреть книги, письма, бумаги, осмотреть ее вещи. Вполне возможно, что в какой-то мелочи находится ключ к понимаю — почему девочка ушла, а это может помочь ее отыскать. Чем быстрее я все сделаю, тем лучше.

— Вы намерены копаться в грязном белье Полины? — насмешливо протянула госпожа генеральша. — Или в белье всей семьи?

И это все, что она услышала? Нет, она либо не поняла, либо не желает понимать. А про грязное белье я уже от кого-то слышал. И не в фильмах — там такие реплики сплошь и рядом, а здесь, применительно к себе. Ну бесит же откровенное хамство! А придется терпеть. Все-таки, пусть и хамка, и дура, но она, прежде всего, мать. Или что?

Что-то меня смущает в ответах. Так, допускаю, женщина, как у нас говорили «вся на нервах», мое присутствие ее раздражает, она не в себе. Но что же?

Да, понял. Во время нашего разговора она ни разу не сказала — моя дочь, а только Полина. Причем, полным именем, а не Поленька, не Полинка. Не странно ли это?

Похоже, сейчас я все-таки начну хамить.

Стараясь казаться равнодушным, сказал:

— Если посчитаю нужным для пользы дела — стану копаться. Но, как мне кажется, в приличных домах, вроде вашего, белье регулярно отдают прачке. Или вы предпочитаете грязное белье чистому?

Глава 2. Клетчатые панталончики

— Вы очень настырный молодой человек, — сквозь зубы сказала хозяйка дома. — Невоспитанный и неделикатный, если вам известны такие слова. Я непременно потребую от мужа, чтобы он написал жалобу министру на ваше хамское поведение. Но пусть будет так, как вы хотите… Я только слабая женщина, и не могу противиться грубости и наглости. Но вы за это ответите! Сейчас я прикажу горничной показать вам комнату Полины, делайте, что хотите — копайтесь, вынюхивайте.

Дарья Николаевна позвонила в колокольчик, на звук которого немедленно вбежала горничная в белом переднике и наколке, склонилась в поклоне.

— Да, мадам?

— Мария, покажи господину ищейке комнату Полины, и все, что ему будет угодно.

— Хорошо мадам.

— Да, Мария — ты уже подыскала девушку на свое место?

— Нет, мадам.

— Почему? Я же тебе приказала это еще третьего дня?

— Мадам, я не знаю, где искать горничных, — растерянно ответила девушка со слезами в голосе.

— Дура… Я же тебе сказала — если мне самой придется искать замену, то ты вылетишь на улицу без расчета, да еще и с долгами. И прикажу отправить тебя в участок. И не рыдай мне тут.

Не дожидаясь конца разговора, я встал, кивнул хозяйке и пошел на выход из гостиной, подхватив под локоток служанку.

— Мария, пойдемте.

Выйдя в коридор, спросил тихонечко:

— Увольняют за то, что не сообщила, что барышня убежала? Полина давно готовилась к побегу или просто психанула и сбежала?

Горничная не ответила, только вскинула подбородок и повела меня дальше, в самый конец коридора. Не знаю — известен ли здесь термин «психанула», но не сомневаюсь, что смысл понятен. И что такого, если прислуга станет наперсницей? Молодец девушка, молчит, не желает сдавать маленькую хозяйку. Или, вполне возможно, что и подругу? Не заметил я особого тепла в тоне матери, когда она говорила о дочери, и о ей подругах неизвестно, а девчонке-подростку обязательно нужен человек, с которым можно поделиться сокровенным. Иначе они таких дров наломают. И плевать, что живут в девятнадцатом веке, ходят в престижную гимназию, а отец — немалый чин в министерстве.

Но все-таки, есть разница — действовала ли девочка спонтанно, или она тщательно готовилась? Вот, сейчас и выясним.

Комната, в которой обитала Полина, была довольно просторная. Окно, едва ли не во всю стену, вдоль окна кровать. Узенькая, как и все кровати этого мира. В углу высокая тумбочка, сверху которой стоит широкий таз и кувшин для умывания. Открыл дверцу, увидел в тумбочке то, что и должен был там увидеть — ночной горшок.

Этажерка с книгами и тетрадями. На нижней полке старые учебники, которыми барышня перестала пользоваться, на верхней — новые. Несколько книг. Посмотрел — несколько томиков Льва Толстого, Тургенев, и что-то на французском языке.

Для очистки совести перебрал книги, потряс их — не выпадет ли какая записочка, наводящая на нужные мысли? Нет, ничего.

Несколько стопочек старых, исписанных тетрадок - конспекты. Может, мне их с собой взять, изучить на досуге? Если там что-то интересное записано? Нет, смысла не вижу.

Писем никаких нет, записочек, тоже. М-да.

Комод, потом задняя стенка печки. Верно — устье выходит в коридор, чтобы слугам не приходилось лишний раз заходить в комнату и пачкать полы. В углу платяной шкаф. В центре круглый стол с канцелярскими принадлежностями, два стула. Странно, что не письменный, с ящиками, куда удобно складывать бумаги, карандаши, а еще всякие всякости.

Скорее в силу привычки, нежели в силу реальной необходимости, принялся набрасывать план комнаты.

— А что вы делаете? — с удивлением спросила горничная, наблюдавшая, как господин следователь, вооружившись линейкой, чертит что-то корявое.

Посмотрев на служанку — а ей лет двадцать, чуть больше, решил, что можно обращаться не так официально.

— А я, Машенька, черчу план, а еще думаю.

Прислуга не решилась спросить — о чем именно, поэтому уточнил:

— Думаю, чего не хватает в комнате барышни, которая ходит в гимназию? И прихожу к выводу, что нет зеркала.

Как же юной особе, да без зеркала? Понятно, что у крестьянских девок, да и у мещанок, настенных зеркал могло и не быть — дорогая штука. А у тех, кто может себе такое позволить? Да любой женщине зеркало необходимо (про мужчин молчу — нам оно требуется только тогда, когда харю бреем). Вон, помнится, моя квартирная хозяйка мечтала приобрести зеркало, но денег у нее не было. Правда, говорила, что оно ей и не к чему, старая, а вот когда я привез из Новгорода короб с платьями — подарок от маменьки, весь вечер примеряла, смотрелась в тусклые окна, и вся изнылась. Надеюсь, супруг ей зеркало купил? И Анька, как только ощутила, что она теперь не деревенская девка, а городская барышня, приобрела зеркало. Уж про дом Десятовых, и про наш нынешний дом вообще молчу. И в нашей спальне зеркало на туалетном столе, и в гостиной висит, и внизу. У Аньки в комнате свое, у маменьки.

— Машенька, почему у барышни зеркала не было? — поинтересовался я и пошутил. — Надеюсь, она не вампир?

— Кто-кто? — недоуменно вытаращилась горничная.

— Вампиры — которые кровь пьют. Говорят, они в зеркалах не отражаются, — пояснил я. — Еще их упырями зовут или вурдалаками.

— Господь с вами, господин следователь, — закрестилась горничная. — Страсти-то какие говорите! У барышни зеркала не было, потому что мадам не велела. Сказала — незачем ей перед зеркалами крутиться, а потребуется — так внизу зеркало есть, в передней. Сбегает и посмотрится.

— А теперь, Машенька, покажи-ка мне, где твоя хозяйка свое белье хранила, — попросил я.

— Неприлично мужчинам женское белье разглядывать, — наставительно сказала служанка.

Меня это слегка позабавило.

— Маша, женское белье неприлично на чужой женщине рассматривать, а если оно в комоде, то все прилично. Тем более, что Полина пока не женщина, а только барышня. Или мне самому комод открывать?

Как я и думал, три ящика комода были пусты. Вернее — в нижнем сиротливо лежали клетчатые панталончики, в среднем — ночная сорочка, судя по штопке — довольно старая, а в верхнем… А в верхнем вообще ничего не лежало. Что ж, теперь я уверен, что Полина Онцифирова заранее спланировала побег из отчего дома. Иначе бы убежала в том, в чем она была. Стало быть — барышне причинили обиду не неделю назад, а раньше. Что-то такое серьезное, что стало спусковым крючком. Но она почему-то медлила. Почему? Еще, скорее всего, у нее имелась помощница, и это служанка. Горничная лишнего говорить не хочет. Неужели надеется, что ее оставят в этом доме? Вряд ли.

— А чего барышня клетчатые не взяла? — поинтересовался я.

— Господин следователь, как вам не стыдно?

— Мария, — обратился я к служанке по полному имени, и уже строго. — Касательно панталон — у меня жена есть, младшая сестренка — кстати, ровесница твоей барышни. Поэтому, я прекрасно знаю, что юные особы панталончики носят. А еще, как я понимаю, панталончики, сорочки и прочее, именно ты и укладывала. Верно? Или сама Полина?

Понизив голос, заговорщическим шепотом попросил, кивнув на дверь:

— Глянь, там никто не подслушивает?

Мария послушно подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Точно таким же шепотом ответила:

— Никто.

— Скажи-ка мне по секрету, а почему барышня клетчатые-то не взяла? Красивые же. И практичные.

— Хотела, только они ей малы стали, раздалась, потому и оставила.

Девушка спохватилась, прикрыла рот рукой, словно бы пыталась загнать обратно неосторожно вырвавшиеся слова. А на меня смотрела со злостью, едва ли не с ненавистью.

— Маша, я обещал, что никому про то не скажу, стало быть — не скажу, — успокоил я девушку. — Тем более, ты мне ничего нового не сказала. Я уже понял, что Полина сбежала не неделю назад, а раньше. Верно? Ты покрывала свою хозяйку две недели. Или поменьше?

Горничная молчала. Разозлиться, что ли?

— Сядь на стул, — предложил я, а когда служанка энергично закачала головой, усадил ее почти силой, сам уселся на другой.

— Маша, а теперь послушай меня, — начал я едва ли не по отечески. — Я уже понял, что Полину родители не любили. За отца пока не скажу — но мать, это точно. Комната барышни напоминает комнату в гостинице — все хорошо, но все грустно и безлико. Полине шестнадцать лет, она в куклы еще недавно играла. Не вижу ни кукол, не игрушек. Скажи — у нее ничего этого не было? Даже у девок крестьянских куклы есть — неказистые, из тряпок, но все-таки есть. А здесь барышня, у которой отец генерал. Как же так?

Мария, потупив глаза, сказала:

— Была одна кукла, гувернантка старая подарила, она ее с собой забрала.

М-да, так и хочется сказать что-то нехорошее про родителей. Но я в это дело не лезу. Чувства пока оставляем в стороне.

— Ага, — кивнул я. — Скажи, а ты сама родом откуда?

— Тутошняя я, питерская, — чуть ли не с гордостью ответила девушка. — Отец у меня дворником служит в доме Свешниковых на Княжевской, мать в кухарках.

— И ребенок при них?

Горничную словно током ударило. Маша откинулась назад и прошептала:

— Барин, не губите!

Елки-палки, а ведь не думал, что угадал. Мелькнула мысль, решил — дай-ка спрошу. Ответит — мол, нет у меня ребенка, пожму плечами, извинюсь.

— Не бойся, твой ребенок — это твое дело, исчезновения Полины не касается. Я-то немножечко о другом. Понимаю, ты девушка добрая, Полину тебе жалко стало, вот ты ей и решила помочь. С одной стороны похвально, а с другой? Понятно, родители у тебя не шикуют, тебе еще ребенка на ноги поднимать. Мальчик или девочка? Сколько годиков?

— Мальчик у меня. Четыре года уже, — с нежностью ответила Маша. Потом насторожилась: — А как вы узнали?

Как я узнал? Хороший вопрос. Показалось, что в горничной есть что-то от Фроськи - моей молодой кухарки, оставшейся в Череповце. Не знаю, что именно, но, нежность какая-то, а еще — постоянная озабоченность в глазах. Так бывает, если мама воспитывает ребенка одна, и очень его любит.

— Ты на сколько лет своей барышни старше? Года на четыре?

— На восемь.

Да? А я-то думал, что горничная помоложе. Но двадцать ли, двадцать четыре, разница небольшая.

— Я не узнал, догадался. Жалко тебе девчонку стало. Недолюбленная она, не целованная. А так, как ты ее пожалела, может пожалеть только женщина, у которой свои детки есть. Я прав?

— Конечно. Полинку никто не поцелует, не обнимет. Как же так можно с родным дитем? Я тут четыре года служу, ни разу не слышала, чтобы хоть слово доброе ей сказали. Жалко.

— Тут я ничего говорить не стану, ты кругом права. Но, Машенька, любовь, нежность — это потом. Сейчас я переживаю о другом. Жива ли Полина? Здорова? Ты знаешь, куда она девалась?

— Не знаю, ей богу.

— Или знаешь, но не желаешь сказать? Вот, только не ври, очень тебя прошу. Я сразу пойму — правду мне говорят или нет. Сама посуди — барышня, шестнадцать лет. Денег у нее нет, друзей и знакомых тоже. Догадываешься, куда она может попасть?

— Так ведь знаю, не совсем дура, — усмехнулась Мария.— Я же, как в тяжесть вошла — поматросил со мной Яшка, да и бросил, тоже думала — а не избавиться ли от ребеночка, да не пойти ли в веселый дом? И добрые люди были, говорили — давай, девка, мы тебе поможем. К доктору сводим, а потом будешь ты сыта целыми днями, а каждый день столько зарабатывать станешь, что и за месяц столько не заработаешь.

— Сколько у тебя жалованье?

— Семь рублей в месяц.

М-да… Сколько там моя «подружка» Стефи берет? Кажется, пять рублей? Но Степанида — она девка крутая. Обычная такса — два рубля.

— Родители поддержали?

— Сначала надрали меня, как Сидорову козу — вдвоем лупили. Подол задрали, да по голой жопе, как в детстве. Я потом неделю сесть не могла. Сказали — нагуляла дура, в подоле принесла — с этим живи, а ребенка травить не смей. Поможем тебе, чем сможем, а там уж как бог даст. Вместе будем, с голода не помрем.

Повезло Марии с родителями. Выпороли — это плохо, тем более, что девка была беременной, но тут уж свои методы. Не судья я им.

— Не сердишься на родителей?

— Нет, а чего на них сердиться-то? Надрали, так и за дело. Знаю, что любят они меня. Надрали, потом пожалели. Батька — так тот ревел, до чего ему меня жалко-то было, а мамка лампадным маслом задницу мазала. Я уж их потом сама жалеть стала — мол, не убивайтесь вы так, сама дура, что Яшке поверила. И в Мишке моем души не чают. Они же его на себя записали — вдруг да найдется хороший человек, замуж меня решит взять — чтобы жизнь ему не портить. А Мишка меня сестрой считает.

Родители у Маши хорошие, все сделали так, как посчитали правильным для дочери. Но так ли это хорошо, если сын считает собственную мать своей сестрой? И мужу — дай-то бог Машке свое счастье обрести, лучше правду открыть. Потом оно все равно вскроется, будет хуже.

— Боишься, что тебя выгонят? — поинтересовался я.

— Так все равно выгонят. Барыня… мадам, то есть, приказала мне замену себе найти. А где ж я ее найду? Может, поискала, так и нашла бы, так меня только по воскресеньям отпускают, да и то, всего на полдня. И жалованье не заплатит.

— Ежели что — в мировой суд можешь подать. Долгов на тебе никаких нет — это она пугает. Заявишь, что тебе семь рублей должны. И меня в свидетели позовешь — я тебе свою карточку оставлю.

— А какой же вы свидетель? — удивилась горничная.

— Твоя барыня при мне говорила, что не выплатит твое жалованье. Стало быть — она при свидетеле признала, что за ней имеется долг. Тут все просто.

— Жалованье-то еще ладно — жалко, конечно, целых семь рублей! Я-то Мишке хотела штаны новые справить, да еще рубашонки пообносились. Растет ведь, не по дням, а по часа. Но как-нибудь да перебедую. Хуже, что рекомендацию не дадут, а то и дадут, да худую. У отца с матерью жалованье неплохое, но они квартиру снимают. У Свешникова дворницкой нет, жить там негде. А за квартиру пять рублей платить приходится. На еду-то хватит, да и матери хозяева разрешают остатки домой забирать.

— Маша, я тебе свой адрес оставлю, — пообещал я. — Нужда будет, придешь, с рекомендациями тебе поможем.

Грех хорошему человеку не помочь. Попрошу Леночку — а еще лучше, матушку, чтобы она рекомендации написала. Рекомендация от жены товарища министра солиднее, нежели от жены коллежского асессора.

— Если уж совсем начистоту, так я чего замену-то не ищу… ? — призналась Мария. — А вдруг Полинка домой вернется? Вернется, а тут у нее никого не будет, даже меня.

Так, плохо дело. Хорошо, в том смысле, что Мария прикипела к хозяйской дочке пожалела ее, но плохо в том смысле, что она и на самом деле не знает, где барышня.

—Ты свою барышню по имени называешь?

— Нет, как оно можно? Я ее Полинкой за глаза кличу, а в глаза только барышней зову.

— У тебя есть какие-то предположения — где твоя барышня скрывается? Может, подружки какие-нибудь? Или, старая гувернантка?

— Не знаю, господин следователь, ей богу не знаю, — снова перекрестилась Мария. —Скрытная она, Полинка-то. Сбежать я ей помогала, вещи собирала, в сундук складывала. Я ей даже извозчика нанимала. Такого, чтобы не от нашего дома, а от другого.

— Сама придумала?

— Нет, это Полина. Сказала, что около нашего дома все извозчики известны, ежели что — так по номеру его и отыщут, а надо чужого, а лучше от Невского. Там и номера разные, а еще и деревенские Ваньки стоят. Эти дешевле возьмут, и не отыщут такого.

Ничего себе, какая умная барышня. Все подготовила, предусмотрела.

— И не сказала — чем собирается заниматься, где жить?

— Нет, ничего такого не сказала. Думаю — опасалась она, что проговорюсь. А я бы ее не выдала!

— Так бы и не сказала? — усмехнулся я.

Мария посмотрела на меня внимательно, усмехнулась в ответ:

— А вот вам, господин следователь, наверное, и сказала бы… Хитрый вы очень. Умеете ключик подыскать. Наверное, любую девку уломать сможете.

— Ох, Маша, твои бы слова, да богу в уши. А насчет девок… Не знаю, не пробовал. Женатый я, не хочу, чтобы мне жена изменяла.

— А при чем тут жена?

— У меня пунктик такой. Все на свете взаимно. Если до свадьбы что-то, то спрос один. А если жене изменил, жди, что и жена тебе изменит. Все должно быть по справедливости, так оно и бывает.

— Где же тут справедливость-то? Вон, Яшка мне ребенка заделал, а сам гоголем ходит. Я тут бьюсь, Мишку своего на ноги ставлю, а он там… Может, еще ни одной такой дуре заделает.

— Значит, придет такой час, когда Яшка твой горько пожалеет, что растет где-то у него сын — но этот сын теперь не его.

— Мудрено как-то, — пожала плечами горничная.

— Если мудрено, так не бери в голову. Скажи лучше — как же так получилось, что родители узнали о бегстве дочери спустя две недели?

— Так просто все получилось. Они же почти и не видятся. Андрей Васильевич на службу в семь утра уезжает, а приезжает часов в восемь, а то и позже. Обедает либо в ресторане, либо еще где-то. Мадам встает часов в десять, а то и в одиннадцать. Завтракает одна, обедать не обедает — или, у нее сразу и завтрак и обед вместе. Вечером уезжает, дома не ужинает. Полину я отдельно кормлю, в ее комнате. А тут, неделю назад, спохватились — а где Полина? Мол — барин отпуск собирается взять, в Парголово съездить, на дачу. На дачу обязательно всем вместе ехать, потому что там всякие знакомые — что они скажут? Я им говорила — дескать, барышня к сестре собиралась пойти, потом еще куда-то. Врала, сколько могла, но долго-то врать не станешь. У нас тут и камердинер есть, и кухарка, и еще одна горничная — только она приходящая. Выяснили, что дочки-то уже с неделю, как нет. Барыня в крик — мерзкая девчонка, нарочно так сделала, чтобы всем лето испортить. Пусть набегается, сама потом на пузе приползет. А барин решил, что надо в полицию заявление на розыск подать. Иначе, прознают, неудобно будет.

В общем, делаем вывод. Пожалуй, можно смело докладывать господину Наволоцкому: никаких происков вражеской агентуры здесь нет, барышню не похищали, выкуп за нее не потребовали. Пропажа Полины никак не связана с государственной безопасностью, а имеются чисто семейные неурядицы. А еще — равнодушие со стороны родителей.

Другое дело, что коли мне поручили поиск барышни, придется искать дальше.

— Маша, скажи — ты же наверняка должна знать — барышня дневники не вела? А если вела — то куда она могла их запрятать? Письма подругам писала?

Я еще разок осмотрел комнату. Где может быть какая-нибудь «тайная» девчачья схронка, в которой она хранит письма, альбомчики? Здесь же, и на самом деле, как в гостинице.

— Барышня стихи писала, — поведала мне горничная. — У нее три тетрадки были исписаны. А как барыня барышнины стихи прилюдно прочитала, да посмеялась, Полина все свои тетради сожгла.

— А давно это было?

Служанка слегка наморщила лоб, силясь вспомнить:

— Кажись, месяц или полтора назад.

Похоже, я понял причину побега девочки. Конечно, не факт, но вполне возможно.

Что-то я еще собирался спросить, но не успел.

Маша неожиданно насторожилась, прислушалась, приложила палец к губам и тихонько сказала:

— Андрея Васильевича шаги. А следом — мадамы нашей.

Глава 3. Копилка-бычок

Действительный статский советник мял мою визитную карточку, переводил взгляд с супруги на меня. А та, вместо того, чтобы нас познакомить, сразу же заявила:

— Андрей, я требую, чтобы ты завтра же написал жалобу министру внутренних дел на хамство этой полицейской ищейки.

Директор Азиатского департамента с иронией посмотрел на жену, потом ответил:

— Дарья, писать жалобу на господина Чернавского в МВД — бесполезно. Во-первых, он относится к ведению министерства юстиции, стало быть, жалобу переправят господину Набокову, а во-вторых, жалоба сначала окажется на столе у товарища министра, который является батюшкой Ивана Александровича.

Насладившись растерянностью супруги, господин Онцифиров спросил:

— Как поживает ваш батюшка?

— Благодарю вас, Ваше превосходительство, прекрасно, — бодро отозвался я. — Но он бы не стал прятать жалобу под сукно, а переправил ее моему министру.

Уж не стану говорить, что отца в городе нет, он в отъезде.

— Имею честь быть с ним знакомым. У вас ведь родовой особняк в Новгороде, и имение где-то в пределах губернии?

— Совершенно верно, — кивнул я, слегка удивляясь осведомленности директора департамента.

Искоса посмотрел на госпожу Онциферову, пребывавшую в полной растерянности, хотел сказать, что это только одно из наших имений, но не стал. С чего мне хвастаться? И перед кем? Перед дворняжкой, которая изображает из себя породистую собаку? И мне ужасно не нравилась эта парочка — ни отец, ни мать. Одна — спесивая хамка, думающая о себе, второй — надутый сановник. Сейчас тоже скажет, что ему некогда.

И впрямь, папаша тоже пошел в отказ.

— Иван Александрович, приношу вас свои извинения, но, откровенно говоря, я сейчас не лучший собеседник. Боюсь, если и сумею что-то из себя выдавить, так и то, очень сумбурно и невнятно. Нельзя ли перенести наш разговор на завтра? А еще лучше — на послезавтра, потому что завтра у нас два совещания и, не исключено, что вызовут к государю.

Чуть было не вспылил, но посмотрев на сановника, понял, что разговор с Онциферовым лучше перенести. Действительный статский советник уже никакой — взгляд мутный, усталый, глаза готовы закрыться. Собеседник он сейчас неважный, и на мои вопросы толком ответ дать не сможет.

Наверное, не стоит предъявлять слишком большие претензии. Понятное дело, пропала дочь. Кажется, что может быть важнее? Но, судя по словам горничной, хозяин в последнее время дома почти не бывает. Директор Азиатского департамента… Мне-то со своей колокольни не видно, а тут внешняя политика. Ну да, у нас опять какая-то неурядица с британцами, английский парламент выделил дополнительные средства на армию, русская армия подтягивается к границе с Афганистаном, бритты подсчитывают свои силы в Индии. Я точно знаю, что воевать с англичанами мы не будем, но вот Онцифирову про то неизвестно.

— Андрей Васильевич, давайте послезавтра, — решил я. — Вы мне записку в окружной суд пришлите — назначите время и место. Просьба — пусть ваша супруга запишет мне адрес вашей старшей дочери, гувернантки, которая у вас служила.

Выходя из дома Онцифировых, посетовал, что не успел расспросить горничную о некоторых важных вещах. Скажем — во что Полина была одета во время бегства? Как чемоданы выглядели, есть ли у них особые приметы? Деньги при себе были? Если да, то сколько?

Нужно было мне Машу еще на несколько минут задержать, но тогда бы я мать-одиночку точно подвел. Вот, если бы мамаша пропавшей девочки вела себя немного иначе — допрашивал бы служанку по полной.

Ладно, еще подумаю и придумаю, как мне с горничной пообщаться.

Домой я явился не так и поздно — часам к восьми. Радостная Леночка, ожидающая, что муж приползет ближе к полуночи, начала хлопотать об ужине — командовать кухаркой и горничной, да и сама принялась вносить тарелки в Малую столовую. Она и мне, и жене, нравится больше, чем другая, огромная.

— Лук едим вместе! — строго сказала любимая, поставив передо мной тарелку с салатом, который мне очень нравится, но который я ем крайне редко — зеленый лук с яйцом, заправленный сметаной.

Мы оба заулыбались. Конечно же, едим вместе.

С луком вообще интересная история. В квартире на Фурштатской не то кто-то из прежних жильцов, не то сам домовладелец, обустроил Зимний сад, слегка переоборудовав балкон и ту из комнат, что превращена в склад для мебели. Маменька, как только они переехали сюда из Новгорода, собиралась выращивать что-нибудь экзотическое, но так и не собралась, да и дело у нее появилось. А Леночка, получив в руки бразды правления домом и прислугой, заявила, что станет выращивать здесь самый обыкновенный лук. Дескать, знает, как это делать, потому что ее маменька — соответственно, моя теща, в Белозерске выращивала лук даже зимой. Конечно, не в лютую стужу, а в феврале–марте вполне возможно. Мол, батюшке очень нравится свежий лук. А благородной дворянке на собственном огородике возиться неприлично, а в Зимнем саду — очень даже и можно. Потом, со временем, она что-то другое станет выращивать — пусть те же цветы, а пока и лучок хорошо. Все просто, и сердито.

Анька, услышав о желании подружки заняться садоводством, только головой покрутила — дескать, несерьезно это, лук в ящичках, выращивать, так сразу грядку, а лучше две, но я слабость своей супруги ко всему цветущему одобряю, и понимаю. К тому же, у Леночки должно быть какое-то хобби, а то я и так все время переживаю, что ей здесь скучно.

— Лена, ты ведь не откажешь в рекомендации хорошему человеку? — поинтересовался я, пояснив: — С горничной сегодня беседовал, которая у пропавшей барышни служит. Боится, что ее и со службы уволят, и рекомендации не дадут.

— А что за горничная? — деловито поинтересовалась супруга, подложив на мою тарелку пару котлеток.

— Какая горничная — ничего сказать не могу, смотреть надо. Первое впечатление — что вежливая, обходительная. Как человек она мне очень понравилась — добрая очень. Я ей пообещал, что поговорю либо с женой, либо с матушкой о рекомендациях.

Я вкратце рассказал о своем визите в дом Онцифировых, и об интересной горничной, которая испытала к своей хозяйке едва ли не материнский инстинкт.

Леночка призадумалась, а потом пожала плечами:

— Если она к нам придет, я ее попросту на службу к себе возьму, вот и все. Я уже думала — двух горничных мало, третья, что к сестрице Анне приставлена, она же не столько у нас за горничную, сколько за гувернантку или за бонну. Людмила и меня иной раз на выезде сопровождает, и Аню. Да и маменька ее с собой иной раз берет, особенно, когда она к Николаю Федоровичу ездит. Поэтому, я считаю, что двух девушек мало, третья нужна. Если придет — так возьму. Малыш у нее растет, а хозяева только полдня дают?

— Скрывает, что у нее ребенок.

А я еще по Череповцу помню — не любят хозяева, если у них прислуга с ребенком. И одиноких матерей тоже не привечают.

— Если тебе понравилась, так возьмем, — твердо пообещала жена. — Добрая, надежная — это хорошо. А для ребеночка мы ей целый день выделим, с тем же жалованьем.

— Вот и отлично, — обрадовался я. — Сама понимаешь, я-то ей ничего обещать не смог.

Конечно не смог. Прислугой хозяйка дома заведует, а ею у нас Леночка стала. Маменька, возможно, и рада бы иной раз вмешаться, но нет, если сама все дела невестке передоверила, не вмешивается, а на все вопросы горничных и кухарок посылает их к Елене Георгиевне. Не должно в хозяйственных делах быть двух начальников. А дело мужчины — выдавать жалованье, следить, чтобы непорядка какого не было, вроде пьяной кухарки… Подозреваю, конечно, что обе барыни — и старшая, и младшая, какие-то разговоры между собой ведут, советуются, но мужчин, а еще младших членов семьи, вроде Аньки, не посвящают. Анна, кстати, считавшая, что коли подружка теперь за главную, то ей можно нос на кухню совать, просчиталась. Кухарке было велено — если барышня полезет к плите, начнет учить готовке, не просто гнать, а сразу лупить черпаком. Анька даже немножко подулась, но все правильно поняла и обиды простила.

Мы с Леночкой немножко поговорили о «потеряшке», но осуждать родителей за невнимательность пока не стали. Мои первые впечатления могут быть и ошибочны. Кто его знает, что там творится в семье Онцифировых? А то, что родителям неизвестны ни друзья, ни подружки — так тоже бывает.

В моей реальности «потеряшек», которые из дома сбегают, разыскивает не только полиция, но и частные детективы. Думаю, что в моем, а что и в том мире, полиция не слишком усердствует. А вот детективы (самому сталкиваться не довелось, знаю со слов знакомого) деньги берут, но отрабатывают их на совесть.

Но там, в «прошлобудущем», имеется такая волшебная штука, как социальные сети. И пусть ты того продвинутей, пусть даже и страничку свою поменял, и ник изменил, все равно оставляешь следы. Друзья, интересы — это очень многое даст для детектива.

— Сижу и думаю, у кого бы мне информацию найти — что за подруги у Полины? Не может такого быть, чтобы гимназистка ни с кем не общалась. А если подруги есть — то где живут? Вдруг она у кого-то из них? И придумать ничего не могу, — пожаловался я.

— Ваня, а что же тут сложного-то? — удивилась Лена. — Нужно просто зайти в гимназию госпожи Бернс, отыскать классную даму, вот и все. Классные дамы всегда все про всех знают. Когда мы с Татьяной тебя больного навестить пришли — до гимназии дойти не успели, а Виктория Львовна уже все знала.

— Ленка, а ты гений! — пришел я в восхищение. Не выдержав, соскочил, поцеловал супругу.

Эх, не зря я испросил разрешение у Наволоцкого посвятить в это дело свою жену. Вот, уже и первая помощь есть.

Довольная Леночка, ответив на мой поцелуй, засмеялась:

— Ну вот, мы оба с тобой луком пахнем, словно салатик. Я, поначалу, хотела приказать, чтобы прованским маслом заправили, но сметана запахи впитывает. А еще — ты сам бы догадался, у кого справки навести можно.

Я только руками развел. Про классную даму отчего-то и в голову не пришло. Наша «классная», в моем прошлом, о нас много знала? Может и да, а может и нет. Но у нас, опять-таки, соцсети имеются, из которых педагоги черпают информацию о своих детках. И я, кстати, тоже этим занимался, но свой профиль вконтакте держал закрытым.

— Ленусь, а ты не обиделась, что я тебя Ленкой назвал? — спохватился я.

— Что ты, милый, — улыбнулась Леночка, погладив меня по руке. — Напротив, мне иной раз завидно было, когда ты Анечку нашу Анькой называл. И Ленка от тебя звучит не обидно, а как-то душевно. Так иной раз меня нянюшка в детстве звала. Нянюшка столько сказок знала! Только, при чужих ты меня так не зови!

— Не буду, — пообещал я. — И Ленкой, а еще барышней стану только наедине тебя звать.

— Ваня, а ты на меня за барышню обижаешься? — расстроилась Лена. — Ну, как ты не понимаешь, что я горжусь, что теперь не барышня, а твоя жена? Знаешь, как я этого ждала?

— Так ведь и я ждал, — признался я. — И ждал гораздо дольше тебя — лет сто, если не сто сорок.

— Ох, фантазер же ты у меня, — заулыбалась Лена. — Давай-ка лучше чай пить.

Пока горничная убирала грязную посуду, я, разумеется, не утерпел — показал Леночке план комнаты сбежавшей барышни, спросил — а что тут на ее взгляд не хватает?

И моя жена тоже со мной согласилась, что у барышни-гимназистки просто обязательно должно быть свое зеркало, а у таких богатых родителей — так и туалетный столик, а еще письменный стол с ящиками, желательно — с потайными, куда всякие секретики прятать.

— Ваня, а где у Полины копилка стояла? — поинтересовалась Лена, рассматривая мой чертежик. — Куда она ее прятала? В комод или в шкаф?

— Копилка? — слегка растерялся я.

— Ну да, копилка, — подтвердила Лена. — На рынке продаются, и в лавках. Свинки всякие, бочонки, сундучки пиратские. У меня бычок глиняный был, с позолоченными рогами. Представляешь, как его жалко раскалывать было?

— А зачем его раскалывать было? Пусть бы себе стоял, раз красивый.

— Копилки для того и существуют, чтобы их расколоть, да денежки на что-то потратить. Я свою копилку в прошлом году расколола, когда мы с маменькой в Санкт-Петербург ездили, за обновками к свадьбе, — принялась объяснять Лена. — Оказывается, я там целых двадцать рублей скопила. Мы с маменькой этими деньгами и в ресторациях рассчитывались, и на чай давали, и даже за комнату в гостинице заплатили.

— Лен, а ты не просто гений, а гений дважды! — опять пришел я в восторг. — А я голову ломал — откуда барышня деньги взяла? Но если у нее там рублей двадцать скопилось, так она могла и в гостиницу заселиться, если попроще, или даже в меблированные комнаты въехать.

Почему мне в голову не пришла такая простая мысль, что у барышни непременно должна быть копилка? Возможно, потому что у меня самого ее не было? И у моих друзей-подружек копилок не помню. Я их только в каком-то фильме и видел. Наверное, копилок у нас не было, потому, что металлические деньги в моем детстве копить бессмысленно, а бумажки сразу улетучивались. А когда стал взрослым, самостоятельным, карточка появилась, но там тоже ничего не копилось. Копить стал, когда мы с Ленкой вместе жить стали, специальную карту на двоих завели, куда деньги на трехкомнатную квартиру скидывали. Она, кстати, считала, что ее доля должна быть больше, потому что у меня имелась «однушка», которая станет основой нашего будущего семейного гнезда.

Опять отвлекся, и ушел мыслями не туда.

Итак, разбила копилку, подсчитала деньги. Конечно же, у владельца гостиницы или хозяина меблирашек, могут возникнуть вопросы к барышне, въехавшей в гостиницу без отца или брата. Опять-таки — хозяева разные. Кто-то мог и не озаботиться лишними вопросами, если деньги платят. Я пока не заморачиваюсь самым плохим вариантом — хозяин, увидев одинокую барышню при деньгах, с сундуком добра, ограбил ее и убил. Или ограбил, а потом в бордель продал. Такое бывает, но все-таки, нечасто.

Но проверить все гостиницы, все меблирашки, даже если задействовать всю полицию Петербурга — нереально. А у Полины имелся какой-то конкретный адрес, по которому она поехала. Значит, имелась предварительная договоренность с кем-то. Но с кем?

Пока главные кандидаты, что могли дать убежище Полине — это ее сестра по отцу, это некая гувернантка, а еще подруги. Надо искать. Допустим, у какой-то подруги отец является владельцем гостиницы. Может такое быть? Вполне себе. Увы, пока это только мои домыслы.

— Ваня, а я тебе и на самом деле помогла? — поинтересовалась Леночка, явно раздумывающая — класть ли в чай сахар или конфетку взять? Вот, я бы на ее месте и кусочек сахара в чашку кинул, и конфетку взял. — Или ты меня просто так хвалишь? Я же тебе ничего не сказала, не подсказала. Ты у меня такой умный, сам до всего бы дошел. Тут же все просто.

— Лен, да ты что? — воскликнул я. — Ты мне сегодня здорово помогла. Вот, когда подсказала, тогда и мне стало казаться, что все так просто. Ты у меня сегодня Крепкогорским работаешь, а я Кузякиным.

— Ваня, раз уж ты про Крепкогорского вспомнил, хотела сказать — телеграмма пришла от Людмилы, — сообщила Лена. — Они с Аней из Череповца выехали, через три дня будут дома. Так что, готовься новый рассказ про Крепкогорского писать.

— О-о! — простонал я. — Как же мы с тобой без Аньки-то хорошо жили, а главное — как спокойно. Теперь жди чего-нибудь этакого — землетрясения, извержения вулкана.

— Ничего, землетрясение мы с тобой как-нибудь переживем, — рассудительно сказала Леночка. — Главное, Ваня, Анну на кухню не пускать, чтобы она там чего-нибудь не взорвала.

Думаю, Леночка все-таки пошутила. Анька на кухню рвется не потому, что ей там хочется что-то взорвать, а потому, что готовить любит.

Впрочем, кто же их знает, этих бешеных Анек?

— Но, согласись — скучновато нам все-таки без Ани? — заулыбалась Лена. — Считай, что у нас с тобой есть и сестренка, и друг. А еще ей шестнадцать лет скоро, надо придумать — что бы ей на день ангела подарить?

Ей бы «Набор юного химика» подарить, у деда когда-то в деревне видел. Правда, там только коробка была, а в ней пустые пробирки. Был еще набор «Юного биолога». Читал где-то. Там даже микроскоп имелся. Но в данном времени ничего подобного нет.

— Если ей какое-нибудь украшение купить? — предложил я. — Сережки, например?

— У Ани уши до сих пор не проколоты, — хмыкнула супруга. — Впрочем, у меня они тоже были не проколоты, пока ты сережки не подарил.

Вот это я помню. Подарил любимой девушке сережки, не удосужившись выяснить — проколоты ли у нее уши?

— А давай я и тебе сережки подарю? — предложил я.

— Ваня, ты помнишь, сколько ты мне уже сережек подарил?

— Н-ну, наверное, пары две.

— Ваня, ты мне уже четыре пары подарил.

Да? А когда же я столько успел? Про первые помню, про вторые — это когда мы покупали подарок для супруги Егорушкина — тоже помню. А остальные? Недавно всем домом искали одну из Леночкиных сережек — Кузьма утащил. У кота вообще какая-то странная слабость к женским украшениям, хотя у него и уши не проколоты.

— Лен, так я думаю, много сережек не бывает, а на другое у меня фантазии не хватает, — признался я. Подумав, предложил: — А если нам для Ани хирургические инструменты купить? Скальпель там, зажимы какие, пинцет. Или хирургический саквояж? А то и все вместе? Выясним, что начинающему доктору нужно, подарим, и пусть у нее все лежит, хлеба не просит.

— Ты же хотел Аню за границу учиться отправить?

Я грустно кивнул. И впрямь — к Пастеру нужно ехать, а если Анна станет ученой дамой, биологом, то хирургические инструменты ей ни к чему. А понадобятся — так сама купит. Отмахнулся.

— Ладно, время у нас еще есть, подумаем. А завтра я с утра в одно место съезжу, а после обеда мы с тобой в Ботанический сад сходим. Нет возражений?

— Ванечка, разумеется нет! — обрадовалась Леночка. — А теперь умываться, и спать. И будем друг на друга луком дышать…

Не знаю, как от меня, но от Леночки никакого запаха не было, а если и был, то я его не заметил. Правда, окно на всякий случай приоткрыл…

Заснули не сразу. Леночка, прижавшись ко мне, хихикнула:

— Мы тут про копилку заговорили, а я своего брата вспомнила.

— Неужели Николай из твоей копилки денежки таскал? — догадался я.

— Ага, — подтвердила моя любимая женщина, не желавшая, чтобы ее звали барышней. — Ему тогда лет восемь было, или девять, а мне — не то двенадцать, не то тринадцать. Нет, тринадцать, потому что меня в Череповец отправляли, в гимназию. Он ножичек взял, отверстие расковырял, и оттуда серебряные гривенники вытаскивал. А я в свою комнату зашла, увидела. Ругаться не стала, сказала: «Очень жаль, что мой любимый брат вор. Поэтому, что ты не был вором, я тебе эту копилку дарю — забирай».

— А он?

— А он потом целый день плакал, хвостиком за мной ходил, просил прощения. И копилку отдал, а еще все свои сокровища принес — шарики какие-то, крючки, блесны. Даже всех своих оловянных солдатиков притащил. Говорит — Леночка, милая, я тебя очень люблю, возьми у меня все, только не обижайся. Я и всего-то хотел ножичек перочинный купить, а денег не хватило. И лучше родителям скажи — пусть меня за воровство накажут, только не сердись!

— Простила? — засмеялся я, представив такую картину.

— А как не простить? — вздохнула Леночка. — Брат все-таки. Простила, по головке погладила, пообнимала. Только ты не вздумай никому рассказывать! Я бы и тебе не стала ничего говорить, но от тебя у меня тайн нет.

— Лен, а зачем я стану рассказывать? — удивился я. Собирался даже обидеться, но не стал: — И у меня от тебя никаких тайн нет, за исключением служебных. Но там, сама понимаешь…

— Так как же не понимать? Я, все-таки, дочь чиновника. У батюшки, пусть и другая служба, но он от маменькиных вопросов всегда отмахивался — мол, нельзя в дом служебные дела тащить, пусть они за порогом останутся.

Правильный подход у статского советника Бравлина.

— А еще… — задумчиво сказала Лена. — Когда Коленька деньги проиграл, а батюшке мое приданое пришлось отдавать… тогда и свадьбу перенесли, и все прочее. Он потом на колени передо мной встал, заплакал, словно в детстве. Сказал — Леночка, я не знаю, сможешь ли ты меня простить?! Второй раз в жизни тебя подвел, обещаю, третьего раза не будет.

— Если пообещал, значит, не подведет, — сказал я. — Николай мне очень понравился. Стержень у парня есть, это главное. А ошибки… Так они у всех бывают.

— Он с осени снова в Морское училище пойдет, будет к нам в гости заходить, — сообщила Лена. — Поест домашнего, а если с ночевкой отпустят — так у нас и переночует, комнаты есть.

Эх, достанет меня господин кадет расспросами, но уж как-нибудь переживу. Подумав, предложил:

— Кстати, можно ему персональную комнату выделить, чтобы знал — это его комната. Стол письменный туда поставить, книжные полки. Чтобы Николаю было где книги оставить, карты сложить. В казарме уединиться негде, а надо, чтобы у человека своя норка была.

— Ваня, ты умница! — поцеловала меня жена в щечку. — И почему я сама не догадалась? Завтра же распоряжусь.

В щечку, это не то. Проверим еще разок — что там у нас с запахом лука?

Глава 4. Отставной боцманмат

В Ботанический сад мы с Леной решили пока не ходить. Провожая меня на службу, супруга сказала:

— Ваня, давай, как-нибудь потом, когда барышню отыщешь. Если сегодня — так и тебе будет плохо, да и я стану переживать. Никуда наши пальмы и кактусы не денутся.

Молодец Леночка. Все понимает.

Ну-с, и где же у нас Офицерская улица? Убей бог не помню, где такая улица. Скорее всего, она теперь под другим, каким-нибудь «пролетарским» названием. Вон, то ли дело, когда Сыскная полиция располагалась на Большой Морской, которая своего названия не меняла.

Пусть мы географию и не знаем, но извозчик довезет.

— Вам барин, в съезжий дом Адмиралтейской части? — поинтересовался извозчик, когда я ему сообщил, что мне нужен дом 28 по Офицерской.

Дядька в летах, с номером, означающим, что он не крестьянин, приехавший на заработки, а легальный «таксист».

— Адмиралтейская-то часть каким боком?

— Так это раньше так называлась, я по привычке, — сообщил извозчик. — Теперь-то это съезжий Казанской. Не извольте беспокоиться, опознать легко — дом с каланчей. Сыскная туда недавно переехала.

Ладно, попробую сориентироваться на местности. Я же продолжаю изучать город в его теперешнем варианте. Едем с нашей Фурштатской на Литейный, потом на Невский. Чуть было не спросил — а куда станция метро делось, но только мысленно усмехнулся. Если проезжаем мимо Казанского собора, то что за улица? Наверное, Казанская должна быть. А куда дальше?

Так, а ведь похоже, что я и знаю. Канал Грибоедова, а дальше — улица Декабристов. И что, Офицерская — это Декабристов и есть?

В моей реальности с улицы виден Мариинский театр… М-да, совсем плохой стал. Театр и в этой никуда не делся. А если по Декабристов прямо-прямо, до набережной Пряжки, там будет музей Блока… Бывал я в том музее — есть слабость посещать квартиры великих писателей и поэтов. Но музея имени Блока пока точно нет, хотя сам Блок уже на белом свете есть.

Улицу Декабристов пересекает Английский проспект, там отель, в котором мы с Ленкой останавливались. И где-то кофейня, куда заходили завтракать. Кофеен в Питере много, но мы выбрали именно эту, потому что завтракать туда приходила барышня с тремя биглями. Классные песики. Ленка даже с барышней завела знакомство, та объяснила, что первого бигля она взяла из приюта, а там, где одна собака, там и вторая, третья. Помнится, собачек барышня оставляла на пару минут, чтобы сделать заказ, так вся троица, потеряв мамку из виду, начинала отчаянно подвывать! Мы даже задумались — а не обзавестись ли и нам биглем? Смутило, что квартира однокомнатная, а как с «трешкой» вопрос решим, тогда вернемся к идее.

Да, улицу Декабристов я знаю[1]. Но лучше не ностальгировать, целее будешь. Так ведь накатывает, блин.

Рассчитавшись с извозчиком, прошел внутрь. В передней, за откидным барьером меня встретил городовой.

— А вы куда, ваше высокоблагородие? — строго поинтересовался тот.

— Не куда, а к кому, — поправил я городового. — Нужен мне либо господин Путилин либо кто-то из его помощников.

— Его превосходительство уехал, но помощник на месте. Господин Виноградов канцеляристу Волкову пальчики у задержанных помогает откатывать.

Ишь ты, пальчики помогает откатывать. Интересно, это я отцу подобную фразу сказал, или она сама тут появилась? Могло быть и так, и этак.

На втором этаже, состоящем, как мне кажется, из сплошных закутков и перегородок, и на самом деле «катали» пальчики.

Несколько разнополых и разновозрастных человек покорно стояли в очередь перед большим столом, за которым восседал молодой человек в мундире, но с чистыми петлицами, и командовал какому-то хмурому дядьке с окладистой бородой:

— Ты мне всю лапищу-то не суй! Пальчики по одному подавай. И не сгибай, не оторву.

Возле канцеляриста стоят надворный советник лет пятидесяти, и давал указания:

— Волков, ты палец-то не катай туда-сюда, рисунок испортишь, ты его слева направо откатывай. Сейчас из-за тебя переделывать все придется. Смотри, как надо правильно отпечатки пальцев снимать.

Отодвинув локтем канцеляриста, помощник начальника собственноручно принялся заниматься важным делом. Похоже, занятие его увлекало по-настоящему. Вот ведь, эксперт-криминалист пропадает. Надо будет с отцом поговорить. Может, Виноградова в Полицейскую академию переведет?

— Баловство это, пальчики-то ваши, — мрачно произнес бородач. — И грязь сплошная, как потом руки-то отмывать?

— Мартынов, ты левую руку давай, да помалкивай, — оборвал его надворный советник. — В следующий раз, когда баню грабить полезешь, мы тебя по этим пальчикам и отыщем.

А что, дактилоскопию уже стали использовать не только для регистрации подозрительного элемента, но и для поиска самих преступников? Батюшка мне про то не говорил. Впрочем, сложного-то ничего нет. Если следы пальцев у всех разные, то догадаться, что они остаются на месте преступления не сложно.

Завидев подошедшего чиновника с крестом, надворный советник спросил:

— Вы, господин коллежский асессор, по какому вопросу?

— По служебному, — лаконично ответил я. — Ежели вы господин Виноградов, помощник начальника, то мне бы с вами поговорить конфиденциально. А я следователь Окружного суда…

Собрался назвать фамилию, но меня уже опознали.

— Ох, господин Чернавский, а я вас сразу-то и не признал, — подал голос один из стоявших в очереди — мужичонка в довольно-таки приличном пиджаке, хороших штанах, но почему-то без сапог и без картуза. — Ежеля, опять со дна Фонтанки что-то достать надобно — только свистните! За рупь я вам еще один якорь достану. Только, не сегодня, я нынче с похмелья, нырять стану, так потону.

Точно, это же один из моих гавриков, которые саквояж Екатерины Семеновой доставали, а заодно и старинный якорь выловили.

— Сегодня ничего не нужно, коли отпустят, так топай, опохмеляйся, — усмехнулся я, опять поворачиваясь к полицейским чинам.

Но они уже и так отреагировали. Виноградов, с сожалением посмотрев на очередь, перевел взгляд на свои руки. Понятное дело — изрядно грязные. Какую они краску используют? Не иначе, как типографскую.

— Слышал, что лучше всего отмывать с помощью хозяйственного мыла и мякоти помидора, — заметил я, на что Виноградов только вздохнул. Ну да, где ж он в июне месяце помидоры отыщет? Не сезон пока для этой ягоды, да и не слишком она популярна в России. Может, мякоть от ягодок, что на картошке растет? Но и до них еще долго.

— Уж как-нибудь ототру, не в первый раз, — заметил помощник начальника полиции, и кивнул куда-то вперед: — Пройдемте.

Я думал, что у помощника начальника Сыскной полиции имеется свой кабинет, но он провел меня в еще одну комнату, и завел в какой-то закуток, где стоял только письменный стол, отгороженный барьером. Здесь, в этом помещении, были еще какие-то закутки, где сидели разные люди — кто в форме, а кто и в статском. Что-то писали, с кем-то беседовали. Понятно, нынешний уголовный розыск работает.

— Садитесь, — кивнул мне Виноградов на стул, а сам полез в ящик стола. Вытащив из него тряпку и бутылку водки, смочил, и принялся с яростью отирать испачканные руки. Сказал с досадой: — Хорошее дело ваш батюшка придумал, нужное. Он бы еще краску нашел, чтобы ее отмывать было легко.

— Батюшка, когда это все изобретал, на мне потренировался, — заметил я, мысленно подавив смешок. — Мы уж что только не перепробовали. И акварель брали, и масляные краски. Потом чернила с тушью. Но все-таки остановились на типографской. Отмыться после нее сложно, зато надежно.

— Ага, — хмыкнул Виноградов, пытаясь оттереть краску тряпкой, смоченной в водке. Кто-то из подчиненных, учуяв волшебный запах, выкрикнул:

— Иван Александрович, ты бы добро-то не переводил! Ежели, водка лишняя есть, нам отдай.

— Суровцев, ты у меня сейчас доболтаешься. Отправлю в участок, будешь городовым помогать бродяг задерживать, — отозвался надворный советник. — А потом сам со всех пальчики откатывать станешь.

— Иван Александрович, что ж вы так? — испуганно отозвался Суровцев. — Уже и пошутить нельзя?

— А ты шути, да меру знай. Да еще в присутствии следователя, — сказал Виноградов.

Осмотрев пальцы, оценив труды по наведению чистоты, хмыкнул:

— Вроде, больше не пачкается, но все равно — руки еще отмывать и отмывать. Ладно, домой приду, в горячей воде отпарю.

— Надо будет кого-то из химиков озадачить, — сказал я. — Пусть такую краску изобретут — чтобы отмывалась лучше. Или средство, чтобы сразу пальцы отмывать.

— А, бесполезно, — отмахнулся помощник начальника. — Переведя взгляд на меня, спросил: — С чем пожаловали, господин следователь по важнейшим делам?

Ишь ты, он даже должность мою знает. Но тоже, ничего удивительного. Все-таки, сынок товарища министра, и время от времени «засвечиваюсь» в газетах. А еще мы с ним полные тезки. Оба Иваны Александровичи.

— Во-первых, хотел вас поблагодарить за оперативно проделанную работу, — начал я, а увидев удивление в его глазах, пояснил: — Я в Череповце служил, вел дело по краже так называемого колье, а вы, молодцы, все очень быстро отыскали.

— А, помню, — заулыбался надворный советник. — Но это заслуга не моя, а городового Сатрапова. Очень уж человек желает в Сыскной полиции служить, вот и старался.

— Взяли?

— А как же! — хмыкнул Виноградов. — Толковые, а главное, старательные люди на дороге не валяются, надо брать. Теперь, — сделал он паузу, — а что во-вторых?

— Поздравить хотел вас надворным советником. Помню, в ответе на наш запрос вы еще только коллежским асессором были, — сказал я, а дождавшись улыбки — кто же не любит поздравлений по случаю присвоения чина, спросил: — С вами еще не связывались из Канцелярии государя?

— По какому поводу? — насторожился господин Виноградов. — Иной раз и из канцелярии депеши приходят, но я не про все знаю.

— По поводу исчезновения Полины Онцифировой, — пояснил я. — Наверняка, поиск поручен Сыскной полиции. Сразу скажу, что кроме вас, поиски поручили еще и мне. Почему — ответить не смогу, потому что не знаю. Предлагаю объединить усилия. Даст бог, коли отыщем девочку, все лавры заберете себе.

Виноградов, забыв об испачканных пальцах, раздумчиво почесал щеку.

— Вы, сударь, поосторожнее, — предупредил я. — Сейчас еще и физиономию испачкаете.

— Ах, черт, — слегка выругался надворный советник и обеспокоенно спросил: — Сильно испачкался?

Посмотрев на его щеку, успокоил Ивана Александровича.

— Пятнышко небольшое. Если не присматриваться, то незаметно. В общем, мне нужен помощник из числа толковых сотрудников. Вернее, — поправился я. — Не сколько помощник, сколько напарник.

— А тут без разницы, — хмыкнул Виноградов. — Главное, что вам человек нужен, а лишних людей у меня нет.

Ритуал, блин. И он знает, что следователю по важнейшим делам человека все равно придется дать, и я знаю, что помощника-напарника мне дадут. Но приличия следует соблюсти, немножко поуговаривать. Все-таки, ведомства у нас разные. Если все делать по инструкции, следователь, через свое начальство, должен запросить канцелярию градоначальника о выделении ему помощника из числа чинов Сыскной полиции, а тот уже отдаст распоряжение. Пройдет, этак, с неделю, не меньше.

Потом, конечно, из министерства юстиции «прилетит» какая-нибудь жалоба на непочтительность городовых, на их неумение работать, из Судебной палаты вернутся материалы, которые нужно прекращать в уголовные дела. Кому это надо?

Сейчас я быстренько поуговариваю, он чуточку поломается, но все изладим, договоримся.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то сказал — дескать, людей у меня море, бери любого, — философски сказал я. — А самое главное, что если вы мне человека не дадите, то будет абсолютно правы. Преступления, как такового, пока не случилось, значит, я и требовать от вас ничего не могу.

— И батюшке не станете сообщать? — хитренько прищурился Иван Александрович.

— Да ну… Батюшке-то какой смысл сообщать? — хмыкнул я. — Сыскная полиция, хоть и числится в ведении градоначальника, но батюшка за вас грудью встанет — скажет, мол, сын, я все понимаю, но убийства там, грабежи и прочее, не чета какой-то пропаже. А то, что это дочка директора департамента, у которого нынче важные переговоры — так ну и что? Чем генеральская дочка лучше мещанской? Небось, любовник завелся, а как набегается барышня, домой вернется.

— И что, неужели он вам так вот прямо и скажет? — с недоверием протянул Виноградов.

— Возможно, что именно так не скажет, а скажет по другому, — сказал я. Посмотрев в глаза помощника начальника Сыска, уточнил: — Это я к тому, что у батюшки своя служба, а у нас с вами своя. И девчонку нам обязательно надо найти, пока она жива и здорова. Так что, вся надежда на вас. Желательно, чтобы вы мне человека солидного подобрали, а еще такого, у которого свои дети есть.

— Так у нас, почитай, у всех свои дети есть, — пожал плечами Виноградов. — У кого двое, а у кого трое или четверо.

Надворный советник Виноградов задумался, потом крикнул:

— Суровцев, сбегай-ка глянь — Казначеев на месте? Если на месте, сюда веди.

— А чё все я-то опять? — возмутился "сыскной" полицейский, но слышно, как сдвинулся стул и Суровцев отправился исполнять поручение начальства.

— Сейчас посмотрим — ежели Александр Алексеевич еще не ушел, его вам и дам, — пообещал Виноградов. — Казначеев у нас над вторым отделением поставлен, а нынче еще и третье пришлось брать. Восемь участков за человеком закреплено, где все успеть?

— Так все понимаю, у самого дел по горло, — вздохнул я. — А тут еще и барышню отыскивай, что, вообще-то, не мое дело. А как начальству откажешь?

Виноградов сочувственно развел руками.

— Казначеев — два убийства раскрыл, а сколько краж — никто не считал. Человек толковый, с городовых начинал, чин только в сорок лет выслужил. И крестик есть святого Станислава.

Вскорости подошел и Казначеев — человек лет сорока-сорока пяти, невысокого роста, широкоплечий, в цивильной одежде. Шел чуть вразвалочку.

— Александр Алексеевич, дело тебе есть, — сказал Виноградов. Кивнул на меня: — Видишь, господин коллежский асессор, следователь по важнейшим делам сидит, фамилию он тебе сам скажет. Станешь ему помогать, а что делать — он тебе скажет. А это, — представил он мне подчиненного, — губернский секретарь Казначеев.

— Иван Александрович, а что, у меня своих дел мало? — слегка возмутился Казначеев. — Возле Александро-Невской лавры кража, а подозреваемого до сих пор не сыскали.

— Все дела побоку, на участках и без тебя люди есть, пусть трудятся. А как освободишься — так за свои дела примешься. Все, господа, ступайте работать.

Вот такой подход мне нравится больше, нежели торг — есть люди, нет ли.

Я встал, легким поклоном поблагодарил помощника начальника Сыскной полиции, повернулся к Казначееву:

— Александр Алексеевич, куда бы нам пристроиться, чтобы поболтать малость? И без свидетелей.

— Тогда в кабинет пойдемте, — предложил Казначеев.

У Виноградова своего кабинета нет, а у него есть? Если применить аналогию с моей реальностью — у начальника отделения уголовного розыска имеется свой кабинет, а у заместителя начальника управления нет?

Кабинет Виноградова больше напоминал чулан. Стол, да два стула.

— И что за дела, ваше высокоблагородие? — мрачно поинтересовался Александр Алексеевич, когда мы уселись.

— Для начала, предлагаю без благородий, — предложил я. — Вы меня возрастом старше, я чином, лучше будем называть друг друга по имени-отчеству. Звать меня Иваном Александровичем, фамилия та же, что у товарища министра — Чернавский, вас я уже знаю. Не знаю, как вам, но для меня такое дело в новинку.

Я кратенько ввел Казначеева в курс дела, рассказал о своем визите в дом Онциферовых. Особо не стал упирать, что родители не проявляют интереса к поиску дочери, а заявление о пропаже дали формально — а иначе, что люди подумают?

— Я тоже таким делом не занимался, — заметил Казначеев. — Стало быть, стану пробовать. Что от меня требуется?

— Для начала — еще разочек навестить дом Онциферовых, — принялся наставлять я. — Встретиться с их горничной Машей, уточнить — во что была одета Полина, еще разок уточнить - во что складывали вещи? Сундук там, чемодан. Девушка уже говорила, но пусть повторит. Приметы.

— Это я понял, — кивнул губернский секретарь. — Что еще?

— Еще скажите Марии, что хорошие рекомендации ей будут, адрес, куда идти, она знает, — сказал я. Про то, что моя супруга готова ее взять на службу, говорить не стал — это Лена и сама скажет. Продолжил:

— Потом вам придется съездить на квартиру, что снимают родители горничной. Вроде бы, сама Мария не знает, куда поехала барышня, но лучше проверить — не у них ли она прячется? Не исключено, что горничная вам еще что-нибудь интересное скажет. А нет — есть у меня еще адресок старой гувернантки. Проверите.

— А если барышня из города уехала? — предположил Казначеев. — Барышня, если умненькая, как вы говорите, могла и на поезд сесть, да и укатить.

Я сам о том думал, но пришел к выводу, что Полина где-то в столице.

— Надеюсь, что барышня все-таки в Петербурге. Девчонка умная, наобум она не поедет, а друзей или родственников у нее нет.

— И что еще сделать? — спросил Казначеев. — Из того, что вы мне сказали, всех дел-то часа на три, если извозчика брать.

— Кстати, расходы на извозчика я вам компенсирую, — пообещал я, — мне прогонные на такие дела дают. А дел на сегодня других не будет.

— Мне тоже прогонные выдают, так что, ничего компенсировать не надо. Я к тому — когда все закончу, то могу своими делами заниматься? И когда встретимся?

Слегка удивился добросовестности Казначеева, порадовался.

— Как с опросом и проверкой управитесь, то и свои дела делайте. А встретимся завтра, часиков в десять утра, — решил я. — Я сегодня и сам пару визитов нанесу, посмотрим — что из них выйдет. Может, подсказка какая. Завтра встретимся, и обсудим. Да, вопросик такой — вы, часом, не на флоте службу проходили?

— А как же! — приосанился Казначеев. — На «Петре Великом» семь лет отходил. Старшим сигнальщиком был, до боцманмата дослужился. Если бы на сверхсрочную остался — не раз предлагали, в боцманах бы ходил.

Боцманмат? А я про такое звание и не слышал. Верно, что-то из унтер-офицерских чинов, только флотских. Нет, надо развивать эрудицию.

— Да, а как вы про флот-то поняли? — спросил Казначеев, потом сам же перевел взгляд на татуировку в виде якоря на своем запястье. — А, вот оно что. Сделал по первому году, потом жалел.

А я татуировку и не заметил, только обратил внимание, что Александр Алексеевич похож на отставного моряка.

— И остался бы, и нравилось мне служить, только вот…— вздохнул Александр Алексеевич, — жениться меня угораздило, жена условие поставила — только на суше. Мол, у нее мать замужем за моряком, полгода или год мужа из рейса ждать, волноваться — как мать, она не желает. Как списался — в полицию и пошел. Жалеть, конечно, уже не жалею, но море частенько снится.

[1] Еще бы не знать. На этой улице издательство «Крылов», в котором вышло шесть сольных книг автора, две в соавторстве, и два сборника с его участием.

Глава 5. Директор Азиатского департамента

Встречу господин директор Азиатского департамента назначил в ресторане. На мой взгляд, беседовать о таких вещах, как пропажа дочери в подобном заведении не слишком прилично, но что делать? Вполне возможно, что у директора департамента иной возможности просто нет. А мясо здесь жесткое, как подошва.

— Откровенно говоря, я изрядно удивлен тем, что пропажу Полины поручили не Сыскной полиции, а следователю, да еще и самому Чернавскому, — покачал головой действительный статский советник Онцифиров, осторожно отделяя ножом кусочек прожаренного мяса. Поднеся вилку ко рту, вначале внимательно осмотрел «добычу», а уж потом отправил в рот.

Проигнорировав некую лесть, прозвучавшую в словах дипломата (мы сами умеем располагать собеседника к себе), ответил:

— Я и сам был весьма удивлен, когда получил приказ отыскать вашу дочь. Как правило, занимаюсь чем-то иным. Но мы люди служивые, выбора у нас нет.

Говорить, что первоначально пропажу ребенка посчитали происками злых сил не стал. Директор департамента и сам догадается.

А он, расправившись уже со вторым бифштексом, спросил:

— Вы уже что-нибудь предприняли по поиску Полины? Имеются результаты?

Ишь, результаты ему за три дня подавай, когда ни он сам, ни супруга не пожелали помочь. Не вижу смысла рассказывать, что губернский секретарь Казначеев, по моей просьбе, посетил его дом, сумел вызвать на разговор горничную, уточнил, что Полина взяла с собой пальто зеленого цвета, а вещи сложила в два кожаных чемодана. Увы, чемоданы новые, каких-то примет у них нет. Но два чемодана — уже неплохо.

Кроме того, Александр Алексеевич побывал и в доме родителей Маши, подарил ее сыну, считающемуся братом, леденец на палочке и выяснил, что в квартире никаких посторонних барышень нет. Да и помещать их некуда — всего одна комната. На всякий случай сыщик проверил еще и всех остальных жильцов дома, но и они ни угловых жильцов, ни гостей в последние две недели не принимали.

У меня успехи еще скромнее. Побывал в гостях у Людмилы — дочери господина Онцифирова от первого брака, но дома ее вообще не застал. Со слов соседей, она, вместе с мужем и маленьким сыном, отбыли куда-то на дачу, а от квартиры пока отказались. Где дача — они не знают.

— Похвастаться пока нечем — задание я получил только три дня назад, но мы работаем. Ищем адреса, друзей и знакомых вашей дочери. Как установим весь круг лиц, с которыми общалась барышня, станет полегче. Раствориться она не могла, исчезнуть тоже. Думаю, если бы мы получили информацию пораньше, то были бы уже на пути к завершению.

— А что-нибудь более конкретное? — не унимался директор. — Можете мне сказать — по чьим адресам, что за подруги у Полины?

Что-то поздно папаша о подругах дочери озаботился. Надо было раньше спохватываться. Но, я опять-таки лезу судить со своей меркой. Эпоха не та. Отцы семейств, особенно такие важные и суровые, в воспитании детей участия не принимали. Вопрос, как я полагаю, абсолютно лишний. И, на самом-то деле, Его Превосходительству не слишком-то интересно — что за подруги. Поэтому и ответ будет обтекаемым.

— Пока называть какие-то конкретные имена и адреса не вижу смысла. Все слишком неопределенно и хлипко. Подругами я их считаю условно, требуется проверка. Но твердо вам обещаю — как только нам станет что-нибудь известно, вы получите информацию первым.

Господин Онцифиров покачал головой:

— Года два, а может и три назад, наш министр интересовался — нет ли у нас вакансии для сына его хорошего знакомого? Мол — у вице-губернатора Новгородской губернии сынок без дела болтается, надо бы на хорошее место пристроить. Три курса университета закончил, значит, не совсем шалопай. Я тогда занимал должность столоначальника, отвечавшего за подбор младших дипломатов. Батюшку вашего, Александра Ивановича давно знаю — мы с ним вместе в киргизской экспедиции Федора Карловича Гирса были, а Федор Карлович, как вы догадываетесь, брат нашего министра. Доложил — мол, в данный момент должности, на которую без опыта можно взять, у нас нет. Если только в Японию куда, или в Китай, но это далековато. А вот через годик вакансия образуется — младший секретарь посольства в Константинополе. Должность, не бог весть какая, но первая ступенька для карьеры.

— Интересно, а я про это и не знал, — хмыкнул я.

Вру. Батюшка мне о своих планах не говорил, я сам однажды подслушал его разговор с маменькой. Типа — отсидится Ванька в Череповце, а потом его на дипломатическую службу пристрою. Правда, конкретное место не указывалось. Ишь ты, младшим секретарем в Константинополь. А зачем он мне нужен? Нет бы в Британию. Там Стоунхендж, и в Эдинбург мечтал съездить. Или в Рим — там и Колизей, и в Помпею можно смотаться. А что интересного в Турции? Следы Византии отыскивать? Хотя… Там же недалеко Троя!

Тьфу ты, какая Троя? Шлиман еще только-только раскопки начал, там холмы, и никакой туристической инфраструктуры. Куда бы я там Леночку-то повел? И да, если бы меня отец укатал в Стамбул, какая тут Леночка? Нет уж, на фиг мне дипломатия. И к чему директор разговор затеял? Типа — я ему что-то должен? Если должен — долги возвращаю.

Онциферов продолжил:

— Договоренность такая была — сынок Александра Ивановича первый чин получит, годик где-то пересидит, а потом уж в должность заступит. А тут, знаете ли — читаем, что сын Чернавского уже и крест получил, да не какой-то там, а святого Владимира. И чин у него — титулярный советник. Кажется — обещано Чернавскому-старшему, а как же быть? Титулярный, да еще с крестом, ниже советника и предлагать стыдно, а в советники-то как? Без опыта, без образования? Подыскали, конечно бы, но тут уж бы от него все зависело — как он в посольстве сработается.

— Все что ни делается, все к лучшему, — философски заметил я. — Тем более — какой из меня дипломат? Тут вы правы.

— Нет, это я как раз к тому, что дипломат бы из вас со временем получился. Я задаю вам вопросы, а вы уходите от ответа, да так, что придраться абсолютно не к чему, — хмыкнул Онцифиров.

Ну, это я знаю. Настоящий дипломат скажет много, но ничего при этом не скажет.

— Я редко отвечаю на вопросы. Как правило, сам их задаю.

— Как я полагаю, у вас ко мне множество вопросов? — деловито поинтересовался Онцифиров. — Вы их пытались задать моей супруге, но она не пожелала отвечать. Кстати, я приношу вам за нее свои извинения. Она была очень удивлена, что сын товарища министра служит каким-то полицейским следователем. А когда я ей объяснил, что господин Чернавский — кавалер орденов и уже в таком юном возрасте стал коллежским асессором, удивилась еще больше.

Я лишь кивнул, принимая извинения мужа за свою жену.

— Так что, я готов отвечать.

Вопросов у меня было много, но после первого же визита в дом к Онцифировым все вопросы исчезли. Точнее — я понял, что нет смысла их задавать. Спрашивать можно в том случае, если ответы помогут нам что-то сделать. А здесь я и так вижу — нет, не помогут.

Из той, из своей прошлой жизни знаю, пусть и чисто теоретически, что девочки-подростки сбегают из дома редко. У сослуживца отца дочь как-то сбежала, но ей было 19 лет.

Но чаще всего бегут мальчики. А почему бегут? Разные причины. Бегут из-за чрезмерной опеки, пытаясь доказать, что они уже взрослые; бегут из-за того, если решат, что родители их не любят — дескать, сбегу и узнаю, станут меня искать или нет? Еще возможен вариант, что подросток попросту манипулирует родителями — мол, дайте мне то или это, не то сбегу. Или подросток исчезает, если почует, что в семье какой-то разлад — допустим, папа с мамой собираются развестись, а он сбежит ненадолго. Родители начнут искать, совместная беда сближает, и все пойдет по-прежнему.

Разумеется, бывают и другие причины, но они реже.

Причину бегства Полины Онцифировой я уже знаю — полнейшее равнодушие со стороны родителей, а поводом к бегству послужили стихи. Но вишь, какая девчонка скрытная. Готовилась, с кем-то договорилась. Пожалуй, один вопрос я все-таки задам. Но так, для проформы.

— Ваше превосходительство, раньше бывали случаи, чтобы Полина сбегала?

— Нет, никогда, — твердо ответил директор департамента. Подумав, добавил: — Мне, по крайней мере, о том неизвестно.

Значит, тяги к странствиям или стремления к бродяжничеству у нее нет, а иначе бы проявилось не в шестнадцать лет, а еще раньше. Есть какой-то специальный термин, означающий тягу с странствиям, но не вспомню.

— Тогда у меня вопросов больше нет, — хмыкнул я, отодвигая тарелку. — Еще, ваше превосходительство, счет за обед у нас пополам.

— И вы не желаете попенять мне, моей супруге за равнодушие? — удивился Онцифиров. — Или вы этого не заметили?

— Ну, ваше превосходительство, это бросается в глаза сразу. Вернее — не в глаза, а в уши.

— В каком смысле? — не понял действительный статский советник.

— В том смысле, что если мать и отец, ни разу не сказали в разговоре — моя дочь, наша дочь, а лишь по имени — Полина, либо — эта барышня, — пояснил я, не упомянув, что мамаша называла дочку еще и неблагодарной особой. — А уж когда я установил, что барышня пропала две недели назад — вернее, две с половиной, а вы обнаружили ее пропажу совсем недавно, что уж там говорить? Но мое дело не морализаторствовать, а вашу дочь разыскивать. Если бы морализаторство помогло мне в поиске — я бы сейчас только этим и занимался. А так, это лишняя трата времени. Когда я ее разыщу — а я уверен, что разыщу, пусть она сама вам все претензии предъявляет. Если, конечно, захочет вернуться в ваш дом.

— Что значит, если захочет? — удивился господин Онцифиров. — Разве вы, или полиция, не должны вернуть барышню в мой дом?

— Ваше превосходительство, — проникновенно сообщил я. — А мне не ставили такую задачу. Мое начальство отдало такой приказ: во-первых, отыскать Полину Андреевну Онцифирову, желательно живой и здоровой, а во-вторых, убедиться, что барышня не похищена злоумышленниками, чтобы стать средством для шантажа ее отца. Со второй частью задачи я уже справился. Барышню не похитили, не выманили каким-нибудь хитроумным способом, вроде объяснения в любви, она убежала добровольно. Над первой частью еще придется поработать.

Есть здесь один нюанс, о котором я умолчал. По делу о пропаже Полины, кроме меня и моего помощника из Сыскной полиции, работает еще и вся остальная полиция Санкт-Петербурга. Пусть она ищет девочку ни шатко, ни валко, но что-то делает. Так вот, ежели полиция отыщет девочку раньше меня, она обязательно вернет ее в дом отца. А куда ее еще деть?

Разумеется, перед господином директором Азиатского департамента изображаю полное равнодушие, но барышню мне очень жаль. А еще — я ей немножечко восхищаюсь. Все спланировала, отыскала себе союзника в лице прислуги, четко определила — куда бежать, где прятаться. Чем-то она мою Аньку напоминает.

— Интересный вы человек, Иван Александрович, — хмыкнул директор департамента. — Я оценил вашу самоуверенность, верю, что вы отыщите барышню, но тогда дозвольте спросить — а что вы станете делать, когда найдете Полину?

— Прежде всего, я должен убедиться, что она жива и здорова. Далее — уточню ее планы на будущую жизнь. А там — пусть начальство решает. Прикажет вернуть ее в отчий дом — так и сделаю. Нет — не обессудьте. Хочется ей от родителей бегать — так пусть бегает.

Снова вру. Если удастся отыскать барышню, вначале озадачу полицию, чтобы она взяла под надзор помещение, где скрывается Полина, чтобы она дальше не убежала, а уже потом доложу начальству.

— Да, вы абсолютно правы, — вздохнул Онцифиров. — Для меня в жизни главное служба. Касательно же супруги, так она никогда не любила свою дочь, с момента ее рождения.

Сказать — это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается — как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?

А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.

— Ну, что тут поделать? — хмыкнул я. — Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.

А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.

— Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, — заметил Онцифиров.

— А я вас стыжу? — с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. — Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно — любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю — если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.

Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:

— Еще графинчик, — приказал он. — А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.

— Мне можно и сразу, — велел я официанту. — А вместе со счетом еще и чашечку кофе.

Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:

— Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?

— Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю — придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.

— Впрочем, как хотите, — махнул рукой Онцифиров. — В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот — Полина, не моя дочь. Моя супруга — ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии — мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе — директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили - это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку — причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват — вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом ... Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших — и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?

Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.

— А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.

Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил — ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.

— Полина знает, что вы не ее отец? — спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.

— Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила — мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви — ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу - куда там! Внешне - все хорошо, благопристойно.

Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?

— Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? — поинтересовался я. — Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?

— Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.

Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый...? Охренеть.

— Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? — решил уточнить я.

— А как вы догадались? — вытаращился Онцифиров.

— Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.

Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану — какой спрос с покойника? И погиб достойно.

Ешкин же кот. Не зря я симпатизировал Полине Онцифировой. Получается, сестренка моей Аньки, да еще и ровесница. А если девчонка хотя бы вполовину так же умна, как Анна Игнатьевна, отыскать ее будет очень и очень сложно.